Космонавт. Том 3

Глава 1

Двигатель умолк. В наступившей тишине звенело в ушах. Но внутри у меня бушевал настоящий шквал эмоций. Я неподвижно сидел в кабине несколько секунд, крепко сжимая ручку управления. Чувство было… эйфорическим. Глубокое, всепоглощающее удовлетворение. Я справился! Да, я не сомневался в успехе, знал, что смогу. Но в авиации всегда есть место непредвиденному — порыв ветра, микропросадка двигателя, любая мелочь. Но всё получилось идеально. Не «примерно», не «рядом», а четко в цель. Лейтенант Орлов со своей фуражкой получил ответ сполна.

— Громов? — Голос Павла Ивановича в шлемофоне был необычно теплым, даже веселым. — Доволен?

— Так точно, товарищ подполковник! — отозвался я с улыбкой, снимая шлем.

— Ну, что ж… — Он сделал небольшую паузу, и я отчетливо расслышал в его голосе нескрываемое одобрение и гордость. — Поздравляю. Посадка отменная. Высочайший класс. Действительно, подвиг. — Он выделил последнее слово, напоминая о словах лейтенанта, которые он передал нам с курсантом.

Я распахнул фонарь кабины. Весенний воздух, пахнущий авиационным керосином, прогретым металлом и степью, ворвался внутрь. Солнце слепило. Гул толпы, ждавшей на краю летного поля, донесся сразу — это был не просто шум, а нарастающая волна аплодисментов, выкриков, смеха. Народ был в восторге.

Спускаясь на землю, я буквально ощущал, как напряжение последних дней куда-то испарялось, сменяясь приливом сил.

Обменявшись рукопожатием с техниками, я направился к зрителям. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, я стал различать лица людей. Первыми бросились в глаза Зотов и Максимыч. Степан сиял, как медный таз на солнце, буквально подпрыгивал на месте, махал руками и что-то выкрикивал.

Рядом с ним стоял капитан. Он стоял расслабленно, руки были засунуты в карманы брюк, а лицо выражало безучастность к происходящему. Но! Глаза его лучились удовлетворением. Да, старый «зубр» был доволен. Очень доволен.

Я мазнул взглядом по лицам и увидел Наташу, которая стояла чуть позади Максимыча. Она не прыгала и не кричала, как Зотов. Она просто… сияла. Широко, открыто, ослепительно улыбалась и хлопала в ладоши. И смотрела. Смотрела только на меня. На этот раз в ее взгляде не было ни вины, ни растерянности. Я хмыкнул про себя, удивляясь таким переменам.

— Молодец, Громов! Браво!

— Вот это да!

— Видал, щегол? Вот тебе и выскочка!

— Здорово, Сергей! Обалденно!

Меня окружили. Курсанты хлопали по плечам, трясли руку. Инструкторы пожимали руку крепче, смотрели с новым, уважительным интересом. Даже те, кто раньше скептически косился. Поздравления сыпались со всех сторон. Я улыбался, благодарил, пытался отшутиться, но внутренне сканировал толпу. Искал одну конкретную фигуру. Но лейтенанта Орлова нигде не было. Ни его, ни его компании молодых инструкторов. Исчез, будто испарился.

«Ну и черт с тобой, — подумал я без злости и мысленно махнул рукой. — Сбежал. Не вынесла душа литёхи позора мелочных обид. Ну и ладно.»

Максимыч подошел ближе, его трость постукивала по бетонке.

— Доволен? — Поинтересовался он и, не дожидаясь ответа кивнул головой в сторону метки: — Фуражку помял. Теперь лейтенанту в кепке ходить, — он хохотнул и крикнул громче: — По машинам, пора возвращаться. День ещё не закончился.

Общий смех постепенно затих. Последовала еще пара похлопываний по спине и толпа начала расходиться к грузовикам. Я бросил последний взгляд на стоянку, на серебристые силуэты самолётов, на бетонку, где темнело очертание метки, и улыбнулся — отличное начало дня.

К машине я шёл вместе со всеми, но теперь изменилось всё. Не просто настроение людей. Изменилось их отношение. И это ощущалось в каждом взгляде, в каждом жесте окружающих. Я стал своим.

Шепотки за спиной о том, что я «проскочил» в училище по блату, что я «выскочка», что мне просто «везет» — всё это кануло в Лету. Посадить самолет на «блин» с такой точностью — это не везение, а демонстрация навыков. Для курсанта почти невероятное мастерство. А для первокурсника и вовсе феномен. Это был ответ всем сомневающимся. Яркий, неоспоримый, не на словах, а делом.

Я забрался в кузов грузовика, пристроился у борта. Двигатель заурчал, машина тронулась. Ветер бил в лицо, сметая остатки напряжения. Впереди ещё много дел, много испытаний, но сейчас я позволил себе расслабиться и насладиться моментом. Нужно уметь не только сражаться за место под солнцем, но и пожинать плоды этих сражений. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

* * *

Одиннадцатое марта 1965 года.

Ж/Д вокзал «Волгоград-I».

Привокзальная площадь.

Полдень. Огромное пространство перед вокзалом залито по-весеннему теплыми солнечными лучами. Вообще погода сегодня выдалась чудесной. Я стоял, греясь на солнце, и рассматривал монументальное, слегка помпезное здание вокзала с колоннами и высокими окнами.

Гул голосов, переклички носильщиков, пронзительные гудки где-то за перронами, скрежет тормозов подходивших поездов — всё это сливалось в особенный фон, который встречается только на железнодорожных вокзалах.

По асфальту, еще влажному от утренней помывки дворниками, сновали автомобили и автобусы. Куда бы я не посмотрел, везде натыкался на спешащих людей: военные, женщины в аккуратных пальто и платочках, мужчины в костюмах и студенты.

Стоял я чуть в стороне от основного потока, у края тротуара, ведущего к главному входу, сжимая в руке букет цветов. Поезд из Москвы должен был прибыть с минуты на минуту.

Я вглядывался в поток людей, выходящих из здания вокзала. Вот группа моряков с чемоданами, вот пожилая пара, вот девушка в модном плаще с поясом и шляпке-таблетке… Не Катя. Я сверил часы — время точное. Поезд, должно быть, уже подан.

Вдруг моих глаз коснулись мягкие, немного прохладные ладони. Я инстинктивно напрягся на долю секунды — рефлекс. Но тут же расслабился, вдохнув знакомый запах.

— Приехала… — проговорил я с улыбкой, не пытаясь снять ее руки.

Сзади рассмеялись. Веселый, звонкий смех, по которому я, неожиданно, успел соскучиться. Я аккуратно взял ее запястья и опустил руки, разворачиваясь.

Катя стояла, чуть запрокинув голову, и улыбалась. Глаза её сияли. Я шагнул вперёд и обнял её, прижимая к себе. Она мгновенно откликнулась — руки обвили мою шею, прижалась вплотную, уткнулась лицом в шею, чуть ниже уха. Её нос, холодный от уличного воздуха, коснулся кожи. Я почувствовал, как она глубоко вдохнула.

— Я так скучала, Серёжа… — её шёпот был тихим, сдавленным от нахлынувших чувств. — Так сильно…

Я слегка отстранился, чтобы видеть ее лицо. Улыбка не сходила с ее губ, но глаза поблёскивали от слёз радости. Я смотрел в эти бездонные зеленые глаза, в которых отражалось и небо, и я сам. Наклонился и поцеловал её. На несколько долгих мгновений мир вокруг — гул вокзала, крики носильщиков, свистки поездов — исчез.

Когда мы отстранились друг от друга, глаза её сияли как два изумруда, а щеки горели румянцем. Не от стыда, как когда-то давно в самом начале нашего знакомства, а от нахлынувших чувств, от долгожданной близости.

— Я тоже соскучился, — мой голос прозвучал хрипло, поэтому я слегка кашлянул, прочищая горло. Наклонившись, я поднял с асфальта ее дорожную сумку и добавил: — Пойдем.

Взяв Катю за руку, я повёл её к выходу с площади, туда, где дежурили такси. Суета вокзала отступила на второй план, растворилась в нашем общем пространстве. Я чувствовал ее шаг рядом, слышал легкий стук ее каблучков по асфальту, ощущал тепло ее руки.

Заметив неподалёку кафе, я остановился и спросил:

— Ты, кстати, как? Дорога вымотала? Голодная? Здесь рядом есть приличное место.

Катя мотнула головой.

— Спать совершенно не хочется — выспалась в поезде от души. А вот есть хочется ужасно! — призналась Катя, легонько сжимая мою руку. — Готова съесть слона. Или, на худой конец, пару пирожков с капустой.

Я улыбнулся и свернул в сторону знакомого кафе, притулившегося в арке одного из зданий рядом с вокзалом.

Дверь с мелкой сеткой от мух открылась с легким звоном колокольчика. Мы нашли свободный столик у окна, выходящего на боковую улочку. Официантка, в белом переднике и кружевном чепчике, тут же подошла к нам, чтобы принять заказ.

— Добрый день! Что изволите?

Катя, разглядывая меловую доску с меню, оживилась:

— О, беляши! И компот вишневый! Дайте, пожалуйста, два беляша и компот. И… ватрушку, — решительно добавила она.

— Два беляша, компот, ватрушка, — подтвердила официантка, записывая в блокнотик. — Вам, товарищ военный?

— Пожалуй, тоже беляш и чай, — кивнул я. — Черный, крепкий.

— Будет сделано.

Пока ждали заказ, я смотрел на Катю. Солнечный свет из окна играл в ее каштановых волосах, выбившихся из-под аккуратной шляпки. Она сняла перчатки и принялась постукивать по столу, поглядывая в сторону кухни.

— Ну, рассказывай, — она положила подбородок на сцепленные руки и посмотрела на меня с ожиданием. — На сколько дней курсант Громов поступает в моё распоряжение?

Я хмыкнул.

— Каждый день после занятий я твой. Но утром у меня полеты или теория. Иногда до обеда, иногда дольше. Но вечером я буду выходить в город.

Катя понимающе кивнула и слегка задумалась.

— Поняла, — проговорила она и, лукаво стрельнув глазками, добавила: — А чем займемся в эти драгоценные часы? Волгоград я почти не знаю. Музей? На Мамаев курган сходим? Или просто гулять?

Я откинулся на спинку стула.

— Например, на завтра вечером, — проговорил я с деланной небрежностью в голосе — я уже кое-что приготовил. Я купил билеты в театр. «Трёхгрошовая опера».

Эффект от сказанного превзошел все мои ожидания. Катя ахнула, всплеснула руками, чуть не опрокинув стакан с водой.

— Не может быть! Брехта⁈ Серёжа! — Она схватила меня за руку поверх стола, ее глаза сияли невероятным восторгом. — Ты даже не представляешь, как я хотела ее увидеть! Как ты умудрился? Говорят, билеты практически не достать было! — Она негромко захлопала в ладоши, затем, оглянувшись, смущенно опустила их, но счастье с лица не исчезло. — Я так рада. Спасибо! — Она поднесла ладонь к губам и послала мне через стол легкий, почти незаметный воздушный поцелуй. — Это чудесная новость!

Подача беляшей и напитков ненадолго прервала наш разговор. Ароматные, с хрустящей корочкой, они выглядели очень аппетитно. Катя с упоением принялась за еду, подтверждая свои слова о голоде.

— А еще, — сказал я, отламывая кусочек своего беляша, — меня ждет одно спортивное мероприятие на днях. Бег. Кросс. Я узнаю пускают ли на стадион родных и близких. Если да — приглашаю.

Катя проглотила кусок, вытерла губы салфеткой и посмотрела на меня как-то по-особенному серьёзно.

— Обязательно приду! — сказала она. — Конечно, приду! С удовольствием поболею за моего чемпиона. — Она подмигнула.

Я фыркнул, отхлебывая горячий чай.

— Как там наши? — перевел я разговор, указывая головой в сторону, откуда она приехала.

Катя оживилась и принялась рассказывать:

— О, все как всегда! Володя вовсю готовится к этим своим соревнованиям по радиоделу — сидит, паяет что-то день и ночь, весь в канифоли. Я тебе писала, что он этим увлёкся.

Я кивнул — писала.

Катя продолжила перечислять у кого как дела обстоят. А потом сказала, что они сами всё лучше неё расскажут. Видя моё удивлённое лицо, она пояснила, что каждый из ребят написал письмо. Немного помолчав, она со смешком добавила, что каждый из них ждёт ответ на своё письмо, поэтому меня ждут занимательные часы писательства. Я кивнул, улыбаясь. Напишу, не проблема.

Закончив трапезничать, мы вернулись на вокзальную площадь и продолжили прерванный путь.

У выезда с площади стоял темно-синий автомобиль с шашечками такси. Шофер, мужчина лет пятидесяти в кепке и кожаном пиджаке, лениво курил, прислонившись к бамперу. Увидев нас, он бросил окурок и выпрямился.

Я подвел Катю прямо к машине. Она удивленно подняла брови, вопросительно глядя на меня, но не проронила не слова.

Я тоже не стал ничего говорить, просто открыл заднюю дверь такси и жестом пригласил ее внутрь: «Прошу».

Она улыбнулась и ловко скользнула на сиденье. Я постучал костяшками пальцев по крыше:

— Шеф, багажник открой, пожалуйста.

Шофер кивнул, щелкнул ключом. Я уложил Катину сумку в просторный багажник, захлопнул крышку и сел рядом с ней. Пространство салона сразу наполнилось ее запахом, смешавшимся с ароматом кожаных сидений и дымом папирос.

Катя сразу же придвинулась, взяла мою руку в обе свои и положила голову мне на плечо. Я обнял ее за плечи, притянул ближе.

— Улица Рабоче-Крестьянская, дом восемнадцать, — сказал я шоферу, назвав адрес.

Машина плавно тронулась, вливаясь в поток транспорта на привокзальной площади. Мы проехали мимо памятника, мимо высоких сталинок с лепниной, свернули на широкий проспект. Волгоград медленно проплывал за окном — еще не совсем отошедший от военных шрамов, но уже живой, строящийся, с новыми кварталами.

Катя оторвала голову от моего плеча и спросила:

— Серёж, а куда мы едем? Ты сказал… по улице Мира? Но тетя Нина, мамина подруга, живёт не там. У нее свободная комната и мама договорилась… — Она замолчала и недоумённо посмотрела на меня.

Я встретил ее взгляд и кивнул.

— Договорилась. Я помню. И это замечательно. Тетя Нина — добрейшей души человек. Вот и сходишь к ней в гости обязательно, навестишь, чаю попьешь. — Я сделал небольшую паузу, держа ее руку в своей. — Но о своей девушке я позабочусь самостоятельно.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня. Легкая улыбка тронула ее губы — улыбка, в которой было и удивление, и радость, и капелька той самой Катиной строптивости, которая так меня всегда заводила.

— Самостоятельно? — переспросила она, чуть кокетливо наклонив голову. — И что это значит, товарищ курсант?

— Это значит, — ответил я, глядя прямо в ее глаза, — что я снял номер в гостинице «Южная» на время твоего пребывания в городе. Чисто, уютно. И полная автономия от маминых подруг, троюродных тетушек и прочего доброжелательного надзора. Разве это плохо?

Она не ответила, но лицо её озарилось такой теплой, безоговорочно счастливой улыбкой, что стало ясно — я всё сделал правильно. Она снова прижалась головой к моему плечу и зажмурилась, как котенок на солнышке.

— Се-ерё-ёжа-а… — протянула она, и в её голосе прозвучала вся нежность мира. — Какой ты у меня…

Я улыбнулся, глядя на её макушку и чувствуя, как ее дыхание согревает мне шею.

— Какой? — полюбопытствовал я.

Катя улыбнулась, не открывая глаз и проговорила:

— Замечательный. И самый-самый лучший. Вот какой.

Я не стал ничего говорить. Притянул ее еще ближе, крепче обнял, чувствуя, как бьется ее сердце где-то рядом с моим. Машина мчалась по улицам весеннего Волгограда. Шофер тактично молчал, лишь изредка переключая передачи.

За окном мелькал проспект Ленина, восстановленный после войны, с новыми домами в стиле сталинского ампира, с магазинами, афишами кинотеатров. Люди гуляли, наслаждаясь первым по-настоящему теплым днем. Девчонки в ярких платьях, ребята в модных узких брюках и куртках-дудочках. Жизнь кипела. И мы были ее частью.

Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь, как дурак, глядя в лобовое стекло. И я не стал эту улыбку прятать. Пусть видит весь Волгоград. Курсант Громов счастлив. У него все получилось. И в небе. И на земле. И вот она, его главная награда, дышит тихо у него на плече, сжимая его руку своими теплыми ладонями.

Глава 2

Плавный ход машины стал замедляться. Мы свернули с широкого проспекта, и вскоре перед нами выросло массивное здание гостиницы «Южная». Первое, что бросалось в глаза — это внушительная высота здания. Она возвышалась над окружающими домами, словно маяк в деловом центре города. Фасад выполнен в светлых тонах, и это придавало «Южной» особую торжественность и нарядность.

— Приехали, — прогудел шофер, оборачиваясь.

Пока я отсчитывал деньги, успел заметить, как из дверей гостиницы выпорхнула парочка модно одетых дам. Одна что-то увлечённо рассказывала другой, при этом так энергично жестикулируя, что её сумочка чуть не слетела с локтя.

Я вышел из машины, открыл Кате дверь и достал её сумку из багажника.

— Сдачи не надо, — сказал я водителю в открытое окно.

— Благодарствуем, — хмыкнул таксист, трогаясь с места. — Хорошего отдыха.

Кивнув ему на прощанье, я подошёл к Кате и поставил ей локоть, за который она тут же цепко ухватилась.

— Внушительно, — заметила она, окидывая гостиницу оценивающим взглядом.

— Согласен. Пойдём, заселимся.

Вокруг гостиницы раскинулся небольшой сквер. Кусты аккуратно подстрижены, клумбы пока ещё пустые, но несложно вообразить, как здесь всё преобразится, когда цветы зацветут.

Фонари у входа ещё не горели, потому что день был в самом разгаре, но я уже представил, как вечером здесь будет совсем другая атмосфера: мягкий свет фонарей, светящиеся окна, приглушённые голоса постояльцев на входе.

— Ну что, посмотрим, что там внутри? — проговорил я, открывая перед Катей массивную дверь. Она согласно кивнула, улыбнувшись и скользнула внутрь, чиркнув подолом платья по двери.

Войдя в вестибюль, я оценил уют этого ме6ста: полы блестели, а высокие потолки создавали ощущение простора.

За стойкой из тёмного полированного дерева сидела администраторша: женщина лет сорока, одетая в строгий костюм, с безупречной причёской. Она приветливо улыбнулась нам, когда мы подошли поближе.

— Здравствуйте. Помочь вам?

— Добрый день, — начал я, отпуская Катину руку и кладя локти на стойку. — У меня забронирован номер на фамилию Громов. Сергей Громов. На Екатерину Дмитриеву.

Она кивнула и принялась деловито листать толстую книгу регистрации, проводя пальцем по строчкам.

— Нашла, — администраторша остановила палец. — Номер четыреста двенадцать. Двухместный, с удобствами. На четыре дня и три ночи. Паспорт и документ, подтверждающий бронь, пожалуйста.

Я достал из внутреннего кармана сложенный листок — квитанцию об оплате из кассы гостиницы, которую получил днём ранее, и свой военный билет. Катя подала свой паспорт. Администраторша тщательно сверила данные, переписала их в регистрационную книгу крупным, размашистым почерком.

— Распишитесь здесь, — она протянула Кате книгу и указала на строчку. — И здесь, — добавила она, обращаясь ко мне.

Мы расписались. Администраторша вынула из ящика тяжёлый ключ с крупной бляхой и номером «412».

— Лифт справа. Четвёртый этаж. Номер в конце коридора. Срок размещения — до полудня пятнадцатого марта.

— Благодарим, — кивнул я, забирая увесистый ключ.

Подъём на лифте занял считаные секунды. Коридор четвёртого этажа был длинным, застеленным немарким ковролином, слабо освещённым настенными светильниками. Вдоль стен расположились одинаковые двери с номерами. Наш номер действительно обнаружился в самом конце.

Я вставил ключ в замок, повернул с характерным щелчком и толкнул дверь. Номер оказался просторнее, чем я ожидал. Две односпальные кровати с белоснежным бельём, прикроватные тумбочки, платяной шкаф, стол с телефоном и кресло у окна. На стене висела репродукция какого-то пейзажа в скромной рамке. Дверь в углу вела, видимо, в ванную. Чисто, аккуратно, функционально, но без изысков. Солнечный свет лился из большого окна, выходящего на тихую сторону улицы.

— Прошу, — сказал я, пропуская Катю вперёд и ставя её сумку у шкафа. — Ну как?

Она медленно обвела взглядом комнату, потом повернулась ко мне, сверкая широкой улыбкой.

— Прекрасно, Серёжа. Это и правда в разы лучше, чем у маминой подруги. Уютно и тихо.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась щекой к груди. Я обнял её в ответ и погладил по спине.

— Располагайся, — проговорил я негромко. — Отдохни после дороги ну или прогуляйся по городу. А мне уже в училище пора.

Катя немного отстранилась, положила руки мне на грудь и посмотрела снизу вверх своими изумрудными глазами.

— Спасибо, — прошептала она, улыбаясь. — И не опаздывай завтра, — добавила она и шутливо погрозила пальчиком.

Я деланно возмутился, округлив глаза:

— К тебе? Никогда! — Я наклонился и поцеловал её. — Ровно в шестнадцать тридцать я буду здесь. После театра погуляем по вечернему городу?

Катя кивнула.

— С удовольствием. Буду ждать тебя, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и доверия, что на душе стало светло.

Я положил ключи от номера на столик, ещё раз окинул взглядом номер — всё в порядке, — и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

По дороге к лифту я мысленно переключался на училищные дела. Предстоял вечер работы.

* * *

Обратно в училище я поехал на трамвае. Весенний ветерок гулял по салону, солнце клонилось к закату, окрашивая сталинские высотки в золотистые тона. В голове, поверх шума колёс и разговоров пассажиров, уже прокручивались пункты плана для будущего кружка.

По прибытии в училище, всё свободное время после лекций и перед отбоем я посвятил именно этому вопросу. Сидел в ленинской комнате, окружённый конспектами, уставами и методичками.

План рождался не на пустом месте. Я уже знал слабые места многих: у кого проблемы с аэродинамикой, кто путается в радиоделе, кто формулы штурманские не может запомнить. Задача была не просто «провести дополнительные занятия», а организовать систему взаимопомощи. Нужно было разбить отстающих ребят по проблемным темам и назначить более сильных ребят кураторами, а также составить график консультаций. И главное — найти стимул, кроме страха перед нарядом вне очереди.

Я писал чётко, по пунктам, без воды. Каждую идею подкреплял практическим обоснованием. К полуночи черновик был готов. Оставалось переписать начисто утром, перед занятиями.

* * *

Следующий день пролетел в привычном ритме. После обеда — физподготовка. Именно перед кроссом, переодеваясь в спортивную форму в раздевалке стадиона, я вдруг отчётливо вспомнил: восемнадцатое марта.

В памяти, как яркая вспышка, возник образ: человек в белом скафандре, парящий на фоне бескрайней черноты космоса и сине-белого шара Земли. Алексей Леонов. Первый выход в открытый космос. Событие, которое потрясёт весь мир. А пока, здесь, в марте 65-го, об этом не знает никто. Строжайшая секретность. Даже дата запуска корабля «Восход-2» была тайной. Никто, кроме меня.

Я застыл на секунду, завязывая шнурок кроссовка. По коже пробежали мурашки, но не от холода. Меня снова посетило это странное чувство: знать будущее, которое для всех здесь ещё неведомое чудо.

Интересно, как это будет выглядеть со стороны? Не на страницах учебников истории или документальных фильмов из моей прошлой жизни, а здесь и сейчас? Как воспримет это страна? Как отреагируют мои товарищи? Армейская среда, да ещё в авиационном училище, наверняка будет одним из первых рупоров восторга и гордости.

Я мысленно отметил дату. Надо будет обязательно послушать радио, почитать газеты, увидеть эту реакцию своими глазами. Увидеть историю в момент её свершения.

Эта мысль окрыляла, поэтому кросс по пересеченной местности за казармами я пробежал в числе первых, ощущая прилив адреналина не только от физической нагрузки, но и от предвкушения грядущих событий.

* * *

Перед увольнительной я отправился к подполковнику Карякину. План получился компактным, но насыщенным. Он пробежал глазами по нему, хмыкнул, поставил резолюцию «Утверждаю» и свою размашистую подпись.

— В понедельник начнёте внедрять, Громов. Организуйте первую сходку кураторов. Молодец. Иди.

— Есть организовать, товарищ подполковник! — отчеканил я, чувствуя удовлетворение от выполненной задачи. Да и дело, как ни крути, полезное.

Теперь можно было переключиться с учебных дел и подумать о вечере с Катей.

Я тщательно подготовился к походу в театр: парадный китель и брюки были безупречно выглажены, ботинки начищены до зеркального блеска, фуражка сидела как влитая. В зеркале казармы отражался подтянутый, уверенный в себе курсант.

Проверив по списку, дежурный по роте отдал мне увольнительную записку — пропуск в город. Я вышел за КПП, вдохнул вечерний воздух и быстрым, решительным шагом направился к остановке трамвая.

Трамвай, позвякивая, покатил по рельсам, унося меня в центр, навстречу вечеру, который обещал быть незабываемым. Я ловил себя на том, что снова улыбаюсь. Даже предстоящий поход в театр не нагонял сонливость, как это случалось в моей прошлой жизни.

Трамвайный звонок слился с гудком какого-то грузовика, когда я сошёл на остановке у гостиницы «Южная». Вечерний воздух был прохладен и свеж, пахнул асфальтом после недавнего дождя и едва уловимым запахом мокрой древесины. Я поправил фуражку, убедился, что купленный по дороге букет цветов не помят, и уверенным шагом направился к гостинице. Энергия после насыщенного дня и предвкушение вечера гнали вперёд.

Лифт плавно поднял меня на четвёртый этаж. У номера я был ровно в оговорённое вчера время. Я постучал в дверь и следом услышал приглушённое: «Входи».

— Катя? — Позвал я, входя в номер.

Она стояла у окна, повернувшись ко мне лицом. На мгновение я потерял дар речи. Девушка преобразилась. На ней было элегантное платье глубокого синего, почти чернильного, цвета. Покрой наряда был скромный, но тем не менее он выгодно подчёркивал все достоинства фигуры: рукав три четверти, аккуратный воротничок-стойка, белоснежные манжеты. Талию обвивал тонкий поясок в тон платью. Юбка, чуть расклёшенная книзу, доходила до середины икр. На ногах надеты туфли-лодочки на небольшом каблучке. Волосы Катя убрала в гладкую, невысокую причёску, открывающую шею с тонкой ниткой жемчуга, в ушах аккуратные серьги.

Катя волновалась. Это было видно по её сцепленным рукам, по тому, как она время ото времени переминалась с ноги на ногу.

— Здравствуй, — сказала она, и в её зелёных глазах заплясали искорки лёгкого смущения от моего оценивающего взгляда. — Ты вовремя.

— Прекрасно выглядишь, — проговорил я, шагнув к ней и протягивая цветы. — Здравствуй.

Катя взяла букет, наклонила голову, вдыхая аромат.

— Спасибо, Серёжа. Очень красивые. — Её улыбка стала хитрой, игривой. — А у меня кое-что тоже есть для тебя. Подожди секунду.

Она отложила цветы на столик и подошла к своей дорожной сумке, стоявшей на стуле у окна. Порылась в ней и достала небольшую картонную коробочку, аккуратно перевязанную тонкой шелковой ленточкой. Вернулась ко мне, протягивая её.

— С днём рождения тебя, Серёжа, — сказала она тихо, но очень тепло. Встала на цыпочки и нежно поцеловала меня в губы.

Я стоял и смотрел то на коробочку в своей руке, то на её сияющее лицо. И… растерялся. Совершенно искренне.

— День… рождения? — переспросил я глупо.

В памяти всплыл бесконечно далёкий день, когда я впервые в новой жизни попал в свою квартиру в Москве и отыскал документы Сергея Громова. И да, он, то есть я, родился двенадцатого марта. А я за бесконечным ворохом дел и событий об этом совершенно забыл. О чём честно признался Кате:

— Совсем забыл. Учёба, дела, подготовка… — Я развёл руки, изображая полную беспомощность перед потоком жизни. — Вот так сюрприз.

Катя рассмеялась. Легко, будто серебристый колокольчик прозвенел.

— Ну ты даёшь, — она покачала головой и шутливо добавила: — И что бы ты без меня делал? Так бы и ходил, не заметив, что стал на год старше и мудрее? — поддразнила она.

— И правда, — проговорил я с улыбкой.

Чувство нежности, смешанное с благодарностью, нахлынуло волной. Я притянул её к себе, крепко обнял за талию. Наши губы встретились снова. Но на этот раз поцелуй был другим. Глубже, медленнее, откровеннее. Мы забыли о времени, о театре, обо всём на свете. Когда, наконец, оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, часто. В глазах Кати горел огонь, щёки пылали румянцем.

Я прочистил горло и спросил:

— Идём? — Голос мой прозвучал хрипло. — А то ведь опоздаем. Или… ну его? — добавил я с нарочитой небрежностью, но в шутке сквозило искреннее желание остаться.

Катя энергично замотала головой, отстраняясь, но не отпуская моих рук.

— Не-не-не, пойдём! Ты же билеты достал! Брехта! — Она быстро сбегала в ванную, наполнила вазу водой и поставила в неё букет. После этого покрутилась у зеркала, поправила платье и, подхватив сумочку, выпалила: — Я готова!

Мы вышли. До Волгоградского драматического театра имени Горького, где и должна была идти «Трёхгрошовая опера», было рукой подать, поэтому было решено прогуляться. Вечерний город преображался на глазах: зажигались фонари, витрины магазинов начинали светиться приглушённым светом. Мы шли не спеша, плечом к плечу, и я чувствовал, как Катя время от времени сжимает мою руку. Она выглядела взволнованной и счастливой.

Подходя к театру, мы увидели, что народу собралось уже много. Здание, с колоннами и высокими окнами, светилось изнутри. У парадного входа кипела жизнь.

Дамы щеголяли в нарядах словно по подиуму. В основном преобладали элегантные платья, как у Кати, но встречались и костюмы: жакет с юбкой-колокол, часто из шерсти или плотного шёлка. Цвета женщины выбирали глубокие, благородные: бордо, изумруд, тёмно-синий, чёрный. Видимо, они нынче в моде, в которой я был не особо силён.

Встречались и меха на плечах: горжетки или небольшие палантины. А вот с причёсками дамы были смелее. Можно было увидеть всё разнообразие моделей: от классических пучков и каре до более смелых объёмных укладок.

Мужчины же были в основном в костюмах — тёмные, чаще всего серые или синие, с галстуками в мелкую полоску или неброский узор. Молодёжь могла позволить себе свитера под пиджаками или даже просто хорошие брюки и рубашку с воротником под горло. Фуражки, шляпы-котелки или просто аккуратно уложенные волосы.

Отовсюду слышались разговоры, смех, приглушённый гул голосов. Люди узнавали знакомых, обменивались новостями, рассматривали афиши. Чувствовалась атмосфера предвкушения культурного события, выходного вечера в хорошем обществе.

— Ой, Серёж, смотри! — Катя сжала мою руку, её глаза широко распахнулись от восторга, когда мы вошли в вестибюль. — Какая красота! — Она замерла, озираясь по сторонам. Высокие потолки с лепниной, огромные хрустальные люстры, мерцающие сотнями огней, бордовый бархат драпировок на стенах и дверях, зеркала в золочёных рамах, мраморные колонны.

Я видел это всё, когда покупал билеты, но её искренний, детский восторг заставил и меня взглянуть на внутреннее убранство по-новому. Театр действительно впечатлял своей торжественностью, слегка помпезной, но по-советски монументальной.

— Прямо как в кино! — прошептала она.

Мы немного постояли, пока Катя осматривалась, затем двинулись с потоком людей в сторону зрительного зала. Фойе постепенно редело. Пора было занимать места.

Зрительный зал театра был огромным, подковообразным, с ярусами балконов. Партер, бенуар, бельэтаж — всё заполнялось нарядной публикой. Гул голосов становился гуще, слышался скрип кресел, шелест программок.

— Наши места вон там, — я кивнул в сторону центра партера, примерно в восьмом ряду. — Ряд восьмой, места… — я сверился с билетами, — … 12 и 13. Идём?

— Подожди секундочку, — Катя слегка смутилась. — Мне нужно… припудрить носик. Вернусь быстро-быстро! — Она виновато улыбнулась и метнулась в сторону, где виднелась вывеска с силуэтом дамы: туалетная комната.

— Тебя проводить? — спросил я.

— Не стоит, — мотнула головой Катя. — Я не заблужусь, — проговорила она отходя. — Займи пока места, я тебя найду!

Я кивнул и направился вглубь партера, протискиваясь между рядами уже сидящих зрителей и извиняясь. Восьмой ряд… Вот он. Я начал считать места слева направо. И… сбился с шага, едва не наступив на ногу сидящей даме.

На месте, которое должно было быть соседним с моим, сидела Наташа.

Она восседала, как королева. На ней было платье не то чтобы очень откровенное, но невероятно эффектное. Ярко-алый, плотный шёлк, облегающий фигуру до бёдер, а затем расклёшенный книзу, с достаточно смелым для театра вырезом декольте, которое выгодно подчёркивало белизну кожи. Плечи были открыты.

Её светлые, почти платиновые волосы были уложены в высокую, сложную причёску, открывающую длинную, изящную шею. Макияж Наташа тоже выбрала броский с акцентом на глаза и с алой, словно кровь, помадой. Мне она своим образом напомнила Мэрилин Монро. Только… Только куда уж Монро до Наташи? Выглядела девушка весьма и весьма недурственно.

Она сидела прямо, с горделивой осанкой, одна нога изящно закинута на другую. Её голубые глаза, холодные и оценивающие, были устремлены прямо на меня. И когда наши взгляды встретились, на её губах медленно расцвела обольстительная улыбка. Уверенная, чарующая, полная скрытого вызова.

Мой взгляд скользнул дальше. На моём месте сидел Зотов! Он поймал мой взгляд и виновато, но дружелюбно помахал рукой. Да, я отдал ему лишний билет, который хотел вручить Кольцову. Но не срослось, Андрею всё ещё нельзя было покидать санчасть.

Тем временем Наташа неторопливо поднялась со своего места. Её движения были плавными, по-кошачьи грациозными. Она сделала шаг ко мне, перекрывая путь к креслам. Запах её духов — тяжёлых, восточных, с нотками пряностей — ударил в нос.

— Сергей, — произнесла она томно, растягивая имя.

И прежде чем я успел среагировать, она обвила мою шею руками. Её лицо приблизилось.

— Как я рада вас видеть… — И она поцеловала меня. В щеку, правда, но не просто чмокнула и отстранилась. Нет, она намеренно задержалась, продлевая нашу близость. Я почувствовал лёгкое движение, почти потирание щекой о мою. Это был поцелуй-демонстрация, поцелуй-метка.

Я взглянул на Степана, который вдруг оживился. Его глаза расширились, и он стал почти незаметно, но очень выразительно сигналить мне взглядом, резко переводя его куда-то за мою спину и обратно на меня. Его лицо кривила гримаса крайнего предупреждения: «Опасайся! Сзади!».

Я не стал ждать окончания этого театрального жеста. Твёрдо, но без грубости, взял Наташу за запястья и снял её руки с моей шеи, отстранив на шаг. Лицо её на миг отразило недовольство, быстро сменившееся всё тем же холодным вызовом.

Но я уже не смотрел на неё. Я знал, что увижу сзади. Точнее, кого…

Зотов больше не сигналил. Он просто смотрел куда-то позади меня с выражением человека, наблюдающего неминуемую катастрофу.

Я обернулся.

Катя стояла в проходе между рядами, в нескольких шагах от нас. По всей видимости, она только что вернулась. Но этого «только что» было достаточно, чтобы увидеть проделку Наташи. Рука Кати, поправлявшая прядь волос у виска, замерла в воздухе. Широко распахнутые изумрудные глаза были устремлены только на меня. Весь её сияющий вид, вся радость вечера, словно испарились в одно мгновение.

На её лице застыло странное выражение, которому я затруднялся дать точное описание. Но длилось это недолго. Спустя несколько мгновений от этого выражения не осталось и следа. Глаза Кати сузились, а губы растянулись в обворожительной улыбке.

«Вот чёрт! — Подумал я и мысленно вздохнул. — Влип.»

Глава 3

Катя стояла неподвижно. Я понимал, что она видела Наташу, обвившую мою шею, видела этот демонстративный поцелуй в щеку, поэтому я ожидал и вспышку гнева, и слёзы, и обиды. Эта сцена выглядела откровенной провокацией со стороны Наташи, а Катя — молодая девушка без опыта прошлой жизни, как у меня, например. В общем, я был готов к любому развитию событий.

Но произошло неожиданное. То странное, застывшее выражение на её лице растаяло, как дым. Глаза неожиданно сузились, уголки губ медленно поползли вверх, сложившись в обворожительную, почти игривую улыбку. В ней не было ни капли тепла, только ледяная, отточенная вежливость и… вызов. Она преобразилась мгновенно, как актриса, сменившая маску.

— Вот ты где, — произнесла она звонко, словно ничего не произошло, и легко зашагала ко мне по проходу, минуя случайных зрителей, которые с нескрываемым любопытством поглядывали в нашу сторону.

Катя остановилась прямо передо мной и оценивающе окинула Наташу, всё ещё стоявшей в шаге от меня, холодным взглядом, затем снова посмотрела на меня. Взгляд её при этом потеплел. Я внутренне восхитился таким быстрым метаморфозам Кати и стал наблюдать за развитием событий с долей любопытства, но оставался начеку.

Тем временем, не говоря ни слова, Катя открыла свою сумочку и достала белый, аккуратно сложенный носовой платочек. Движения её при этом были плавными, мягкими, без единого намёка на нервозность и волнение.

— Ты испачкался, Серёжа, — сказала она негромко, но так, чтобы слова её хорошо расслышали все участники этой сцены.

Катя протянула руку с платочком к моей щеке, туда, где ярким пятном алела помада Наташи. Она тщательно, с преувеличенной аккуратностью вытерла след, не сводя с меня глаз, в которых, помимо всего прочего, плескался ещё и страх, который она старательно маскировала. Это был не просто жест гигиены. Это была метка. Стирание чужой метки и утверждение своей территории.

Я не сдержал улыбки, и, когда Катя закончила, я удержал её руку и легонько поцеловал.

— Спасибо, — проговорил я, наблюдая, как тот самый страх, который я заметил ранее, полностью исчезает из её глаз, а на его место приходят облегчение, а затем и уверенность.

Катя убрала платок, повернула голову к Наташе и Зотову, который подошёл поближе к нам. Наверное, почувствовал необходимость как-то присутствовать во время этой взрывоопасной сцены, и сейчас он стоял и красноречиво покашливал.

— Серёжа, — голос Кати звучал сладко как мёд, — а это твои друзья? Познакомишь? — Она смотрела на Наташу обворожительным, ледяным любопытством.

Я уловил мгновенную реакцию Наташи. Её алые губы чуть дрогнули, в голубых глазах мелькнуло что-то вроде ярости, мгновенно спрятанной под маской вежливости. Воздух вокруг нас наэлектризовался до предела, и казалось, что вот-вот полетят искры во все стороны. Но обрубать ситуацию я не стал, позволив Кате отвести душу. Да и что мне было говорить? Дорогая, ты всё не так поняла? Жалкое оправдание и лепет мальчишки.

Я оценил выдержку и тонкую игру Кати. Своим поступком Наташа подтолкнула Катю раскрыть очередную грань своего характера, и это меня лишь сильней заинтриговало. Поступи она иначе, как обычная молодая девчонка, и, возможно, я бы отреагировал иначе. Но она поступила так, как поступила, и поэтому мне ещё больше захотелось узнавать и изучать всю глубину личности Кати и дальше.

Я приобнял её за плечи, чувствуя, как она чуть прижалась ко мне, принимая поддержку.

— Конечно, — проговорил я и продолжил: — Знакомься, Катя. Это Степан Зотов, мой товарищ. Учимся вместе. — Я кивнул на Стёпу. Тот, явно обрадовавшись возможности разрядить обстановку, широко улыбнулся и протянул Кате руку.

— Очень рад познакомиться, Екатерина! Серёга о вас много хорошего рассказывал!

Его искреннее переживание тронули Катю, и она ответила ему тёплой улыбкой, без притворства, ответив на рукопожатие:

— Здравствуйте, Степан. Рада познакомиться.

Затем мой взгляд переместился на Наташу. Она стояла, чуть в стороне, склонив голову набок. Поза её была всё такой же безупречной, но напряжение в плечах выдавало истинные эмоции девушки — недовольство.

— А это Наталья Михайловна, — представил я её. — Она медсестра в нашей санчасти. Наталья, Степан — это Катя, моя девушка. — Я сделал лёгкий акцент на последних словах, глядя на Наташу.

Она в ответ елейно улыбнулась. Губы её растянулись в безупречной дуге, но глаза… Глаза остались холодными, бездонно-голубыми озёрами, в которых бушевала непогода. Наташа протянула Кате руку с отточенным, светским изяществом.

— Наталья. Очень рада знакомству, — проговорила она певучим голосом. — Катя, да? Красивое имя.

Катя приняла рукопожатие. Её улыбка зеркально отразила Наташину — такая же безупречная, такая же лишённая тепла.

— Спасибо. Наталья. И я рада. Вы… очень эффектно выглядите. — Комплимент прозвучал хлёстко: вежливый, но с двойным дном.

Я ощутил, как пальцы Кати чуть сжали мою руку под локтем. Наташа лишь чуть приподняла бровь и с улыбкой ответила:

— О, спасибо. Вы тоже прекрасны.

Пауза повисла в воздухе, густая и неловкая. Зотов нервно переминался с ноги на ногу.

— Ну что ж, — я решительно вмешался, ломая этот ледяной поединок взглядов. Пора было заканчивать это представление. — Пьеса, кажется, скоро начнётся. Давайте займём места, а то стоим на проходе, людям мешаем. — Я кивнул на зрителей, которые с возрастающим любопытством поглядывали в нашу сторону.

Наташа на мгновение задержала на мне взгляд. В нём я прочёл разочарование и досаду. Понимаю… Обидно, наверное, когда провокация заканчивается ничем. Но говорить что-либо на этот счёт она не стала. Лишь грациозно кивнула на мои слова:

— Конечно. Не будем мешать искусству. — Сказала она и первой развернулась, направляясь к своему месту.

Зотов метнул на меня взгляд, полный облегчения, и рванул следом. Я жестом пригласил Катю пройти вперёд.

По задумке Наташи, я должен был сидеть между ней и Катей, а Зотов — рядом с Наташей с другой стороны. Но Степан, поняв всю пикантность ситуации, резво юркнул вперёд, обогнал Наташу и сел на своё место, которое ранее занимала девушка. В общем, он создал буферную зону между мной и Наташей, которой ничего не оставалось, кроме как занять своё место.

Я едва сдержал улыбку. Молодец, Стёпа! Наташа, подойдя и увидев эту расстановку, недовольно скуксилась, её алые губы надулись в прелестную, но обиженную гримаску. Она бросила на Зотова убийственный взгляд, но тот сделал вид, что увлечённо рассматривает орнамент на спинке кресла впереди. Подойдя к своему месту, она опустилась в кресло с видом оскорблённой королевы, демонстративно отодвинувшись на полсиденья.

Катя же, устроившись в кресле поудобнее, казалось, уже полностью отрешилась от происходящего. Она смотрела на занавес с живым интересом и нетерпением.

Свет постепенно гас. Наконец, последние огни люстр и бра погасли, погрузив зал в бархатную темноту, нарушаемую лишь слабыми огоньками аварийных выходов и редкими вспышками зажигалок у курильщиков на балконе. Наступила тишина, полная ожидания.

И вдруг резкий, пронзительный звук оркестровой тарелки разрезал тишину. Одновременно с этим на сцене вспыхнул яркий, почти слепящий луч прожектора. В его круге стоял человек в потрёпанном костюме и шляпе-котелке, с контрабасом в руках.

Он запел. Голос был хрипловатым, нарочито грубым, но невероятно цепляющим. Пел он о трудностях честного заработка и лёгкости жизни бандита. Пел с циничной усмешкой, обращаясь прямо к залу. Музыка оказалась резкой, с акцентами ударных, с диссонансами духовых. Она не была похожа на привычную оперную. Эта музыка била по нервам, заставляла вздрагивать.

Катя сидела, затаив дыхание. Я видел её профиль в слабом отсвете со сцены: глаза широко открыты и блестят от возбуждения. Она неотрывно смотрела на сцену, где теперь появились и другие персонажи. В моменты особенно циничных или острых реплик Катя слегка покусывала нижнюю губу — явный признак полного погружения. Она ловила каждое слово, каждый жест. Брехт, с его социальной сатирой и чёрным юмором, полностью захватил её внимание.

Сам я, к своему удивлению, тоже втянулся. В прошлой жизни театр нагонял на меня сонливость, но сейчас… Сейчас это было нечто другое. Энергия актёров, дерзкий текст, необычная музыка — всё это работало. Я ловил себя на мысли, что слежу за развитием сюжета, улыбаюсь в такт саркастичным куплетам.

Мой взгляд скользнул вправо. Зотов… Бедный Степан. Его голова уже клонилась к груди. Он явно боролся со сном, резко вскидывая голову, широко открывая глаза и часто моргая, но через минуту веки снова предательски слипались. Он клевал носом, как студент на скучной лекции. У меня едва не вырвался сдавленный смешок. Уж очень знакомо было это состояние. Сам я в прошлом не раз так «наслаждался» высоким искусством.

Затем я посмотрел на Наташу. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, но взгляд её был устремлён куда-то в пространство перед собой, а не на сцену. Наташа не следила за действием. Её лицо было бесстрастным, лишь лёгкая складка между бровями выдавала напряжённую работу мысли.

О чём она думала? О неудавшейся провокации? О Кате? Обо мне? Её пальцы нервно перебирали кружевную отделку сумочки, лежавшей у неё на коленях. Наташа присутствовала физически, но мыслями была далеко. Контраст с увлечённой Катей был разительным.

Я вернулся к спектаклю. На сцене разворачивалась история женитьбы Макхита на Полли Пичем (это мне позже Катя пояснила), его конфликта с тестем, предательства сообщников, махинаций и циничных сделок. Актёры играли энергично, почти гротескно, не боясь быть излишне экспрессивными. Музыка то накатывала волной, то сменялась резкими, почти какофоническими пассажами. Зал то замирал, то взрывался смехом в неожиданных местах. Там, где сарказм Брехта бил точно в цель.

Я снова посмотрел на Катю. Она сияла. Казалось, она впитывает каждую секунду этого действа. Её рука иногда непроизвольно сжимала мою, когда на сцене происходило что-то особенно драматичное или остроумное. Она была здесь и сейчас, полностью отдаваясь искусству, несмотря на бурю, которая бушевала совсем недавно.

Так и шло время: под аккомпанемент хриплого пения Макхита, циничных куплетов Пичема, под смех зала и посапывание Зотова, под ледяную отстранённость Наташи и горячее восхищение Кати. Я ловил себя на мысли, что наслаждаюсь не только спектаклем, но и этим странным контрастом вокруг.

И вот, после особенно мощной сцены столкновения Макхита с полицией и его гимну человеческой подлости, свет на сцене погас. Занавес медленно пополз вниз. В зале вспыхнули огни. Раздались первые, ещё неуверенные аплодисменты, быстро набирающие в громкости.

Объявили антракт.

Несмотря на то что мне в целом понравилось начало «Трёхгрошовой оперы», я вздохнул с облегчением — первый акт был позади. Теперь предстояло пережить паузу в этой напряжённой мизансцене.

Я ощутил, как Катя ослабила хватку на моей руке. Зотов вздрогнул и проснулся от аплодисментов, смущённо озираясь. Наташа медленно поднялась, выпрямляя спину, её лицо снова стало маской светской неприступности. Игра вышла на новый виток.

* * *

Драматический театр имени Максима Горького.

Во время антракта.

Аплодисменты ещё не стихли, когда Катя встала, поправляя складки платья. Шум фойе нарастал за тяжёлыми дверями зала: гул голосов, звон бокалов из буфета, смех. Она наклонилась к Сергею, её губы почти коснулись его уха, тёплый шёпот пробился сквозь остатки оваций:

— Отлучусь ненадолго. В уборную.

Он кивнул, его глаза, тёплые и понимающие, встретились с её взглядом.

— Мы будем в буфете', — негромко ответил он, слегка сжимая её руку в знак поддержки. Этот мимолётный жест снова словно сбросил с её души часть тяжести недавней сцены. Она ответила лёгкой улыбкой и, развернувшись, пошла по проходу к выходу из партера, держа спину прямо, а голову — высоко.

В фойе царила оживлённая суета антракта. Люди группами стояли у стен, курили в отведённых местах, толпились у буфетной стойки, где бойкие продавщицы в белых передниках наливали минералку, сок в гранёные стаканы и прочие напитки, отпускали пирожные и шоколадные конфеты в коробочках. Запах духов, табачного дыма и сладкой выпечки пропитал, казалось, каждый сантиметр стен театра. Но Катя не задерживала взгляд на роскошных люстрах или нарядах. Её путь лежал прямо к двери с силуэтом дамы.

Переступив порог женского туалета, она словно оказалась в другом мире: прохладном, выложенном светлым кафелем, с рядами умывальников и большими зеркалами в золочёных рамах. Тут было тише, лишь приглушённые голоса, шум воды и щелчки открывающихся пудрениц нарушали покой этого места.

Оставшись наедине с собственным отражением в одном из зеркал, Катя оперлась руками о холодный край раковины. Маска спокойствия и уверенности, которую она носила с таким трудом последние часы, дрогнула.

«Кто бы знал… — пронеслась мысль, острая и горькая в её голове. — Кто бы знал, сколько сил ушло, чтобы не вцепиться в эти блондинистые лохмы… Этой… Этой…»

Катя резко вдохнула, стараясь заглушить вспышку ярости, заставившую сжаться кулаки. Гнев, оттеснённый железной волей в зале, вернулся с удвоенной силой, волной горячей дрожи прокатившись по телу.

«Эта Наташа… — думала Катя. — С какой наглостью! Прямо при всех!»

Она открыла кран. Холодная вода хлынула тугой струёй. Катя сунула руки под ледяные брызги, потом плеснула воды на лицо. Прохлада немного остудила пылавшие щёки. Она сделала глубокий, медленный вдох, затем — такой же медленный выдох, глядя на своё отражение. Глаза ещё горели огнём возмущения, но руки уже не подрагивали.

«Справилась. Не сорвалась. Не устроила постыдную возню, » — мысленно хвалила себя Катя.

Но под гневом, как холодная змея, скользнул страх. Страх, который она так яростно гнала в зале, но который теперь вылез наружу в этой тишине. Расстояние… Москва — Волгоград. Письма раз в неделю, редкие встречи. Сергей — молодой, красивый, талантливый курсант… И эта Наташа — не просто эффектная женщина, она… опасная. Уверенная в себе, красивая и здесь, рядом с ним.

«А я — далеко. И соблазны… — Катя сжала мокрые пальцы. — Соблазны могут быть слишком велики. А мы так мало видимся…»

Она резко выпрямилась, глядя себе прямо в глаза в зеркале. Нет. Она не позволит страху взять верх. Сергей — её выбор. И сегодня он показал ей главное: он — с ней. Не оттолкнул, не оправдывался жалко, а поддержал. Принял её игру, её территориальное заявление. Он стоял рядом, когда она стирала след чужой помады. Он представил её как свою девушку, глядя Наташе прямо в глаза.

«А значит… — На сердце у Кати потеплело, гнев и страх начали отступать перед этим теплом. — А значит, он здесь. Со мной. И это — главное».

Она улыбнулась своему отражению уже не вымученной, а облегчённой, почти счастливой улыбкой. Расправила плечи, высоко подняла подбородок. Она решила, что больше не опустит взгляд. Ни перед кем. Взяла бумажное полотенце, аккуратно промокнула лицо, затем достала из сумочки пудреницу и лёгкими движениями припудрила нос, лоб, сглаживая следы волнения. Поправила причёску у висков, убедилась, что жемчуг на шее лежит ровно.

Именно в этот момент дверь в уборную открылась, впуская внутрь знакомый стук каблуков по кафельному полу. В зеркале Катя увидела, как в комнату входит Наташа. Та же безупречная осанка, тот же холодный блеск в голубых глазах. Она прошла мимо Кати, не глядя, и встала у соседней раковины, положив на мраморную столешницу свою изящную сумочку.

Катя продолжила приводить себя в порядок, делая вид, что не замечает соседки. Наташа достала из сумочки свою ярко-алую помаду. Спокойно, с привычной ловкостью, она начала подкрашивать и без того безупречные губы, глядя только на своё отражение. Воздух между ними снова наэлектризовался, тишина стала гулкой, насыщенной невысказанными словами.

Катя закрыла пудреницу, положила её в сумочку, щёлкнула замком. Она собралась уходить. Повернулась к двери, сделала шаг…

— Постой. — Голос Наташи прозвучал ровно, без повышения тона, но властно, словно команда.

Катя замедлила шаг, но не остановилась. Не оборачиваясь, она дала понять: разговора не хочет. У неё нет ни времени, ни желания выслушивать оправдания или угрозы от этой дамочки.

— Ты утянешь его вниз, — торопливые слова Наташи прозвучали в последний момент, когда Катя была уже у самой двери. Катя замерла, рука застыла на бронзовой ручке. — А со мной… — Наташа сделала паузу, придавая своим словам дополнительный вес, — он взлетит. К звёздам.

Катя по-прежнему не двигалась. Спина её была напряжена, как струна, а сердце билось испуганным воробьём- часто-часто. Маски были сброшены. Игра в светскую вежливость закончилась.

Наташа продолжала, её голос звучал убеждённо, с оттенком превосходства:

— У меня для этого есть все: связи, опыт, возможности… желание. — Она подчеркнула последнее слово. — И я рядом. А ты… — лёгкий, пренебрежительный хмык, — ты далеко.

Услышав из уст соперницы слова, которые совсем недавно всплывали в её собственной голове, Катя медленно обернулась. Лицо её было спокойным, взгляд — прямым и твёрдым. Она встретилась глазами с Наташей, которая смотрела на неё с плохо скрываемым торжеством, ожидая замешательства, сомнений, может быть, даже слёз.

— У тебя нет главного, Наташа, — проговорила Катя чётко, без тени сомнения. Голос был тихим, но каждое слово придавливало, как камень.

Торжество в глазах Наташи сменилось недоумением, затем настороженностью. Она нахмурилась, её аккуратные брови сдвинулись к переносице.

— Это… чего же? — спросила она, стараясь сохранить прежний тон, но в голосе уже прозвучала нотка раздражения.

Катя позволила себе едва заметную, едва уловимую ухмылку. Не злая, а… снисходительная.

— Веры, — уточнила она. — Даже не так. Я уверена, — Катя сделала лёгкий акцент на последнем слове, — что он самостоятельно проложит себе путь к звёздам. Как ты выразилась. — Она выдержала паузу, всё ещё глядя в чуть растерянные голубые глаза соперницы. — Не прибегая к сомнительным связям… — Катя на мгновение окинула Наташу насмешливым взглядом, от дорогого платья до безупречного маникюра, — и чужому опыту.

Теперь Катя ухмыльнулась открыто. Удовлетворённо. Она видела, как по щекам Наташи разливается густой румянец, как её глаза вспыхивают гневом.

«Того и гляди засвистит, как чайник, и пар пойдёт,» — подумала Катя с холодным торжеством.

Не дожидаясь ответа, который, вероятно, был бы уже не столь изыскан, Катя отвернулась, уверенно нажала на бронзовую ручку и вышла из уборной, оставив за спиной негодующую, пунцовую от ярости Наташу. Дверь мягко закрылась, как бы подводя черту в этом противостоянии.

Шагая к буфету по шумному, ярко освещённому фойе, где её ждали Сергей и Зотов, Катя испытывала противоречивую бурю чувств. Удовлетворение от только что состоявшегося поединка было острым, почти сладким. Она не дала себя унизить, не опустилась до крика, не уступила, но дала понять этой самоуверенной медсестричке, кто здесь лишний. И слова о вере в Сергея — это была чистая правда. Катя верила в него безоговорочно. В его талант, его характер, его будущее.

Но под этой победной эйфорией, как подводное течение, клокотала тревога. Наташа, хоть и была посрамлена, задела самое уязвимое место.

«Ты далеко».

Эти слова, как шипы, впились в душу. Сергей был здесь, в Волгограде, погруженный в свою сложную, насыщенную жизнь курсанта-лётчика. А она — в Москве.

Письма и редкие встречи… Этого было мало. Слишком мало. А Наташа рядом. Каждый день. И таких, как Наташа, может быть много. Связи, возможности, соблазны…

«Нужно будет найти возможность быть ближе», — решительно подумала Катя, прикусывая нижнюю губу. — Нельзя допустить, чтобы расстояние стало пропастью'.

Она увидела Сергея у буфетной стойки. Он разговаривал с Зотовым и ещё каким-то незнакомым парнем постарше с лейтенантскими погонами, но его взгляд тут же нашёл её. Он поднял руку и махнул Кате. Зотов, с полным ртом пирожного, тоже заулыбался. Катя ускорила шаг, отвечая Сергею тёплой улыбкой. Антракт ещё не закончился, и впереди их ждал второй акт.

Глава 4

Ресторан «Маяк».

Вечер двенадцатого марта, примерно 21 час.

Волжский воздух, ещё хранящий дневную теплоту, вливался в открытые окна ресторана «Маяк». Шёл девятый час, поэтому сейчас зал был наполнен ровным, сытым гулом. Над столиками с накрахмаленными скатертями висело ощущение вечернего отдыха. Звенели ножи и вилки, перемежаясь сдержанным смехом и негромкими разговорами.

Посетители разных мастей — от подтянутых военных до семейных пар — наслаждались ужином после рабочего дня. Высокие потолки и большие окна, за которыми темнела ширь Волги, создавали ощущение простора, несмотря на заполненность зала. Откуда-то из глубины доносились негромкие переливы музыки, растворяясь в общем гуле ресторана.

Михаил Валерьянович Грачёв, солидный мужчина в добротном костюме цвета морской волны, с удовольствием разрезал сочный антрекот. Он так ловко управлялся с ножом и вилкой, что стороннему наблюдателю стало бы понятно: этот человек привык к хорошей жизни и высокому положению.

Грачёв мысленно подводил итоги дня: удачные переговоры, перспективная поставка дефицитных материалов через знакомых в министерстве. Всё шло по плану. Покровители довольны, его карман — тоже. Он позволил себе бокал армянского коньяка, смакуя его терпкость.

Именно в этот момент, когда Грачёв подносил кусок мяса ко рту, к его столику бесшумно скользнула тень. Незнакомец сел напротив, не спрашивая разрешения, как будто это было самым естественным делом на свете.

Михаил Валерьянович замер, рука с вилкой застыла на полпути. Он посмотрел на подошедшего и удивлённо заморгал. Если бы незнакомец вдруг исчез, то Грачёв не смог бы описать его. Совсем. Ни одной запоминающейся черты лица: нос обыкновенный, губы тонкие, брови невыразительные. Глаза… серые, почти бесцветные, как мутное стекло. Но взгляд! Взгляд был особенным, пронизывающим, тяжёлым, как пудовая гиря.

Незнакомец посмотрел на Михаила Валерьяновича, и у того по спине пробежал ледяной озноб, а волосы на загривке зашевелились. Ему показалось, что на него не просто смотрят, а безмолвно препарируют, заглядывая в самые укромные уголки его естества.

Одет человек был тоже в нечто совершенно неопределённое: серый, чуть поношенный костюм из дешёвого креп-жоржета, такая же рубашка без галстука. Шляпа лежала рядом на свободном стуле — тоже серая, помятая. Весь он сливался с полумраком угла ресторана, будто размытое пятно на фотографии. Вроде ничего опасного на вид, но инстинктивная тревога сжала горло Грачёва. Аппетит мгновенно испарился.

Незнакомец молча, не торопясь, докурил папиросу, аккуратно притушил окурок в пепельнице с ресторанным логотипом. Потом поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок и положил на них подбородок. Его серые глаза, не мигая, продолжили буравить Грачёва.

Михаил Валерьянович попытался проглотить кусок мяса. Комок застрял в горле. Он подавился, закашлялся, лицо покраснело. Незнакомец, не меняя позы, медленно потянулся к графину с водой, стоявшему на столе. Налил в чистый бокал.

— Водички? — спросил он. Голос у него оказался тихим, лишённым интонаций, словно диктор, зачитывающий сводку погоды.

Грачёв, откашлявшись, махнул рукой, ещё не в силах говорить. Потом с трудом выдавил:

— Благодарю… не нужно. — Голос прозвучал неестественно хрипло. Он отодвинул тарелку. Аппетит исчез бесследно, осталась только липкая тошнота от этого пристального взгляда. Тишина за столом стала физически ощутимой, давящей. Шум ресторана отдалился, превратившись в глухой фон.

Минуты две, которые показались Грачёву вечностью, они молчали. Михаил Валерьянович пытался собраться с мыслями. Кто этот тип? Из милиции? Или… хуже? Намного хуже? Его покровители всегда уверяли: «Миша, не переживай. Если что не так пойдёт — тебя предупредят заранее. Главное, за рамки дозволенного не выходи». Он и не выходил.

Но это… это не было похоже на предупреждение от «своих». Тогда что?

— Вы ешьте, Михаил Валерьянович, ешьте, — нарушил тишину ровный голос незнакомца. — Не стесняйтесь.

Грачёв снова покачал головой, пытаясь придать лицу подобие спокойствия, но чувствуя, как холодный пот выступил на лбу.

— Спасибо, — прошипел он. — Я… сыт. — И с паузой добавил: — Уже.

Незнакомец едва заметно кивнул.

— Понял. Тогда немного пообщаемся. Вы же не против?

«Против? Я чертовски против!» — закричал про себя Михаил Валерьянович. Ему очень хотелось возмутиться и спросить у незнакомца по какому праву он нарушил его уединения и вообще, кто он такой. Хотелось позвать официанта, чтобы тот вышвырнул незваного гостя вон. Но интуиция, та самая, что вытащила его из послевоенной разрухи на вершину относительного благополучия, забила тревожную дробь: «Сиди. Молчи. Слушай. Не дёргайся.»

Грачёв видел в этих бесцветных глазах напротив не просто угрозу, а приговор, если вдруг ошибётся и сделает что-то не так. Впервые за долгие годы Михаил Валерьянович ощутил полную беззащитность перед непонятной силой. Поэтому он лишь коротко кивнул, сглотнув комок страха.

Незнакомец начал говорить. Тихо, монотонно, как будто читал доклад о бобовых культурах. Он принялся хвалить Грачёва. За дело, которое «процветает». За «эффективное использование ресурсов». За «налаженные каналы поставок». Он упомянул названия некоторых материалов, которые проходили через руки Грачёва. Те самые материалы, которые никак не должны были проходить через его руки. Он назвал имена партнёров — полулегальных дельцов, о которых Грачёв был уверен, что знают только он да его покровители. Он упомянул суммы — не точные, но достаточно близкие, чтобы кровь отхлынула от лица Михаила Валерьяновича.

Чем больше говорил «серый человек», тем бледнее становился Грачёв. Крупные капли пота выступили на висках, пропитали воротничок рубашки. Он знал! Этот ничтожный на вид человек знал такое, за что можно было схлопотать не просто срок, а нечто гораздо более страшное и бесповоротное.

Прямых обвинений не было: только намёки, полутона, скользящие касания опасных тем. Но этого было более чем достаточно. Грачёв уже не сомневался, кто перед ним. Догадки превратились в ледяную уверенность. Это были они. Те самые. Не милиция, не прокуратура — высшая, невидимая инстанция, чьё внимание означало конец всему. Его покровители либо не предупредили, либо… не смогли. Мысль о втором варианте заставила похолодеть ещё сильнее.

— … и, конечно, — продолжал незнакомец, словно не замечая состояния собеседника, — ваша деятельность, Михаил Валерьянович, несомненно, вносит… вклад. Но страна, как вы понимаете, большая. И ей нужны не только ресурсы сегодня, но и кадры завтра. Молодые, талантливые, перспективные. Будущие инженеры, конструкторы, учёные, лётчики. Их нужно беречь, как зеницу ока. Расточительно терять такие дарования, согласны?

Грачёв тупо смотрел на него. Где логика? Откуда прыжок от его «эффективного использования ресурсов» к каким-то кадрам? Его мозг, затуманенный страхом, лихорадочно пытался найти связь. Он кивнул, чисто механически, лишь бы не молчать:

— Согласен… Конечно. Стране нужны молодые и талантливые.

— Вот, — незнакомец поднял указательный палец вверх, жест был внезапным и резким.

Он достал ещё одну папиросу, закурил, выпустил струйку дыма в сторону.

— Вот именно. Позвольте рассказать вам одну… поучительную историю. Совсем недавняя. Был один молодой человек. Студент. Технический вуз. Говорят, очень способный. Лучший в группе. Уже было решено, что после защиты его возьмут в одно перспективное ОКБ. Очень нужное оборонке, между прочим. Ждала его там интересная работа. А был у этого студента… ну, скажем так, недруг. Неуравновешенный тип, которому всё время казалось, что студент глаз на его жену положил. Как-то раз он сильно выпил, и ревность его разобрала окончательно. Он устроил этому студенту… воспитательную беседу. С применением кулаков. И не только кулаков. Парню голову изрядно потрепали. Очень изрядно.

Незнакомец сделал паузу, давая словам впитаться. Грачёв сидел, как парализованный и слушал.

— В итоге, — продолжал незнакомец, — ревнивец, понятное дело, отправился в места не столь отдалённые. Надолго. А студент… — незнакомец покачал головой с искренним, казалось, сожалением. — Медики говорят, последствия тяжёлые. Инвалидность. О работе в ОКБ, о конструкторских прорывах речи больше нет. Страна потеряла перспективного специалиста. Возможно, именно он придумал бы нечто важное. Прорывное. Для обороноспособности страны. Для прогресса. Понимаете меня, Михаил Валерьянович?

Михаил Валерьянович был неглупым человеком, и, конечно же, он понял, куда дует ветер. Кажется, он всё-таки вышел за те самые «рамки», о которых говорили покровители. Вот только…

Ему стало душно. Он потянул за узел галстука, ослабив его, чувствуя, как воротник впивается в шею. Воздуха не хватало.

— Понимаю, — прохрипел он, голос чужим эхом отдавался в ушах. — Величайшая трагедия… и потеря для страны. Непоправимая.

Незнакомец задумчиво покивал. Казалось, он ждал именно этих слов.

— Да… — протянул он. Потом посмотрел на дешёвые часы с помутневшим стеклом на худом запястье. — Что ж, мне пора. Дела.

Он встал так же бесшумно, как и сел. Надел свою серую, помятую шляпу. Взгляд его глаз в последний раз скользнул по лицу Грачёва, вымотанному, покрытому испариной.

— Здоровья вам крепкого, Михаил Валерьянович, выглядите неважно, — произнёс он серьёзно, без тени иронии. И, развернувшись, растворился в полумраке ресторана так же быстро и незаметно, как появился.

Грачёв сидел неподвижно секунду, две, три. Потом он швырнул на стол салфетку, которую всё это время бессознательно комкал в потной руке. Вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Не обращая внимания на удивлённые взгляды с соседних столиков, он быстрым, почти бегущим шагом направился вглубь зала, к дверям, ведущим в служебные помещения. К администрации. К телефону.

«Чёртов юный лётчик! Талантливая молодёжь! — Яростно билась мысль в его голове, отгоняя остатки страха, замещая его злостью и паникой. Хоть бы успеть!»

Он по инерции улыбался направо и налево, кивая знакомым лицам — директору завода, чиновнику из администрации города, — но его глаза были пусты, а улыбка казалась теперь оскалом.

Он пронёсся мимо, не слыша приветствий персонала. Его мир, только что такой прочный и сытый, готов был треснуть по швам. Телефон. Нужен был телефон немедленно.

Каждая секунда промедления могла стоить слишком дорого. Он уже видел перед собой не уютный ресторан, а серые стены кабинета с тем же бесцветным взглядом напротив.

* * *

Драматический театр имени Максима Горького.

Оставшиеся второй акт «Трёхгрошовой оперы» прошёл для меня словно в тумане. Всё отступило на второй план перед лицом тревожного предупреждения. Виной всему был Пётр Игоревич — тот самый молодой лейтенант, бросивший мне вызов на аэродроме и проигравший.

Я встретился с ним в буфете во время антракта. Только на этот раз от его прежней нагловатой самоуверенности не осталось и следа. Напротив, он был весьма дружелюбен и охотно шёл на диалог.

Он первым подошёл ко мне, представившись. Пока мы беседовали, он рассказал, что перевёлся в Качинское недавно, из другого города. Рядом с ним была миловидная женщина с добрыми глазами — его супруга Ольга.

Мы поговорили несколько минут о театре, о Брехте, о всяких незначительных мелочах, которые обсуждают во время светской беседы. Лейтенант держался вежливо, но я чувствовал его настороженность, как будто он что-то хотел сказать, но не решался.

Под конец антракта в буфет пришла Катя. Её щёки горели лёгким румянцем, да и сама она показалась мне слегка взвинченной. Я сделал зарубку в памяти, что нужно бы расспросить её, что произошло, пока она ходила в уборную.

Когда звонки возвестили об окончании антракта, мы двинулись обратно в зал. У самых дверей, в последний момент, Орлов наклонился ко мне:

— Нужно поговорить, Громов, — шепнул он. — Это очень важно. Я бы сказал, от этого, возможно, зависят жизни и здоровье людей.

Он не стал ждать моего ответа. Быстро отстранился, будто и не подходил, и поспешил догнать Ольгу, уже входившую в темнеющий зал. Фраза застучала набатом в моей голове, рождая массу вопросов. Жизни и здоровье? Чьи? Мои? Кати? Его? И почему он, этот самый лейтенант, который ещё недавно пытался меня «утопить», теперь вдруг предупреждает? В том, что он не врал, я не сомневался ни секунды. Слишком серьёзно, слишком он это сказал. Подвоха я не ощутил.

Поэтому остаток пьесы я просидел, отстранённо следя за действием на сцене, но весь мой внутренний диалог крутился вокруг одной мысли: Что он имел в виду? Прокручивал возможные угрозы. Неужели история с посадкой не окончена? Или это что-то другое? Что-то, о чём я даже не подозреваю? Мысли метались в бешеном хороводе.

Я ловил себя на том, что бессмысленно вглядываюсь в полумрак зала, будто могу там разглядеть ответ. Контраст с увлечённой Катей, с посапывающим Зотовым и отстранённой Наташей был разительным. Я был один на один со своей тревогой, пока на сцене Макхит пел о подлости человеческой.

Когда занавес окончательно опустился под гром оваций, я вздохнул с облегчением не столько от конца спектакля, сколько от возможности, наконец, разобраться в этой загадке. Мы вышли из театра. Прохладный вечерний воздух Волгограда ударил в лицо после духоты зала. Остановились недалеко от входа, под высокими фонарями.

До возвращения в училище время ещё было. Поэтому мы принялись обсуждать наши дальнейшие планы. Катя рассказала о моём дне рождения и, получив порцию поздравлений от Зотова и Наташи, я решил пригласить их куда-нибудь отпраздновать. Вот только осталось определиться с местом.

— Знаю отличное место, на набережной, — начал Зотов, постукивая указательным пальцем по подбородку. — Пельменная. Еда там — пальчики оближешь! — Но он тут же спохватился и посмотрел на часы. — Тьфу ты… Уже закрыто. Время позднее.

Наташа, стоявшая чуть в стороне, будто только и ждала этого момента. Она сделала шаг вперёд и внесла неожиданное предложение:

— Сергей, — обратилась она ко мне без прежних елейных ноток в голосе. — У меня заказан столик в ресторане «Волгоград». Я… хотела бы подарить его вам. В честь дня рождения. И… — она сделала едва заметную паузу, — в качестве извинения. За ту… неприятную сцену до спектакля. Надеюсь, вы примете этот презент от меня.

Сказав это, она быстрым, острым взглядом зыркнула на Катю, которая стояла рядом со мной, обхватив своими руками мой локоть. Я почувствовал, как её пальцы на мгновение сжались. Скосив на неё взгляд, я увидел, что она поджала губы, но выражение лица сохранила нейтральное, вежливое. Девушки усиленно делали вид, что ничего такого сегодня не произошло между ними. Хотя мне уже было понятно, что это не так.

Именно в этот момент к нам подошли Пётр Игоревич с Ольгой. Они тоже выходили из театра. Я посмотрел на Орлова и подумал, что поход в ресторан — это отличная возможность поговорить с ним вне стен училища.

— Благодарю, Наталья Михайловна, за предложение, — проговорил я, обдумав все «за» и «против». Возможно, дело не такое серьёзное, но игнорировать предупреждение лейтенанта было глупо. По крайней мере, нужно было выслушать его, чтобы понимать, с чем я могу столкнуться. — Принимаю. И приглашаю вас всех отметить со мной. — Я обвёл взглядом компанию: Катя, Зотов, Наташа. — И вас, Пётр Игоревич, с супругой, прошу присоединиться. Будем рады.

Я специально посмотрел Орлову прямо в глаза, чуть дольше, чем того требовала вежливость. Уголки губ лейтенанта дрогнули в едва заметной, короткой улыбке. Он верно истолковал мои истинные мотивы.

— Благодарю, Громов. Мы с Олей будем рады присоединиться к вам, — ответил он.

В ресторан мы шли пешком, неспешно, разбившись на пары. Я с Катей шёл чуть позади, Зотов что-то оживлённо рассказывал Наташе, а Орловы шли впереди и тихо переговариваясь. Катя льнула ко мне, крепко держа меня за руку. Выглядела она задумчивой. Видимо, её смущало присутствие Наташи. Да ещё и внезапно появившийся лейтенант с супругой не добавлял ей спокойствия.

— О чём вы говорили с лейтенантом у зала? — тихо спросила она, когда мы немного отстали. — Пётр Игоревич выглядел обеспокоенным.

— Да так… О службе, — уклончиво ответил я. — Он извинился за одну неприятную историю.

Катя кивнула, но я видел, что это её не успокоило.

Ресторан оказался уютным: приглушённый свет, негромкая музыка, пахло очень аппетитно. Нас провели к нашему столику, приняли заказ, и импровизированное празднование началось.

Удивительно, но вечер прошёл душевно. Даже слишком. Напряжение первых минут постепенно рассеялось. Зотов оказался душой компании. Он рассказывал забавные истории из училищной жизни. Ольга расспрашивала Катю о Москве, о её учёбе. Катя оттаяла и отвечала охотно.

Даже Наташа вела себя образцово — показательно: никаких колкостей, только вежливое участие в общем разговоре. Она подняла бокал за моё здоровье, пожелала успехов. Катя ответила тем же. Они даже вполне дружелюбно обменялись парой фраз о спектакле. Казалось, топор войны если и не зарыт, то надёжно припрятан под толстым слоем светского льда.

Я поддерживал разговор, смеялся шуткам Зотова, рассказывал свои. Но часть меня ждала момента, когда можно будет поговорить с Орловым, который сидел напротив, изредка вставлял реплики в разговор, но в основном молчал и наблюдал.

Засиживаться было нельзя. Уже около девяти, а нам всем, кроме Кати, нужно было возвращаться в училище до отбоя. Подали счёт. Я оплатил его, и наша разномастная компания потянулась к выходу.

У входа в ресторан, пока девушки и Зотов надевали пальто и обсуждали постановку, я поймал взгляд Орлова.

— Пётр Игоревич, на пару слов? — кивнул я в сторону от входа, в чуть более тёмный уголок под выступом здания.

— Конечно, — тут же отозвался он.

Мы отошли шагов на десять. Вечер выдался тихим, только далёкие звуки города и голоса нашей группы позади нарушали его покой. Свет от ресторана падал сюда косо, оставляя наши лица в полутени.

— Что вы имели в виду тогда в театре? — начал я без предисловий. — О каких жизнях и здоровье речь? Что и кому угрожает?

Орлов глянул через моё плечо — туда, где стояли Катя, Наташа, Зотов и Ольга. Быстро, будто спохватившись, отвёл взгляд. Но я заметил. Значит, угроза связана с кем-то из нас.

Лейтенант начал говорить неспеша, тщательно подбирая слова, как человек, боящийся ошибиться или сказать лишнее:

— Громов… Прежде всего, приношу извинения за тот… инцидент с посадкой. — Он поморщился, будто от неприятного воспоминания. — Поступок недостойный и не красит меня ни как человека, ни как офицера, ни как инструктора. Я… был не прав. Глупо и подло.

Я кивнул. Извинение принято. Но я знал, что это было не главное. Поэтому ждал продолжения.

— Дело в том… — Пётр Игоревич понизил голос почти до шёпота, оглядываясь, — что тогда… я действовал не сам по себе. Меня… попросили. Проверить тебя. На прочность. На адекватность. Создать стрессовую ситуацию.

Я снова кивнул. Что-то такое я и подразумевал с самого начала.

— Я не могу раскрыть всех нюансов, — продолжал он. — Не имею права. Но я обязан был предупредить. Своей победой… своей безупречной посадкой тогда… вы, сами того не желая, нажил себе врага. Серьёзного. Точнее… — он поправился, — враг уже был. Но теперь он перешёл от слов к делу. Твоё мастерство его… огорчило. А человек этот опасен. Очень.

Орлов замолчал, и мы оба посторонились, давая пройти даме с собачкой.

— Я не знаю, чем ты мог насолить такому человеку, — продолжил лейтенант, когда женщина скрылась из вида и явно с трудом подбирал определение, — до Качи. Возможно, я преувеличиваю и это просто его характер. Натура, если угодно.

Но факт остаётся фактом: он зол, он влиятелен, и он будет действовать. Поэтому… будь осторожен, Громов. Очень осторожен. Следи за спиной. Доверяй только проверенным людям. — В его глазах читалась неподдельная тревога.

— Спасибо за предупреждение, Пётр Игоревич, — проговорил я. — Вы назовёте имя этого человека?

Орлов напрягся. Он снова мельком глянул за мою спину, потом посмотрел мне прямо в глаза. Наконец, он кивнул, открыл рот, чтобы произнести имя, но его перебили:

— Серёжа!

Голос Кати прозвучал совсем рядом. Я обернулся и увидел её, подходящую к нам.

— Зотов собирается пойти договариваться о такси! — сказала она, уже почти поравнявшись с нами. — Машина подъедет через пару минут. Он предлагает вам вместе поехать в училище, а меня по пути подбросите до гостиницы. Что думаешь? — Она остановилась рядом, вопросительно глядя на меня, потом перевела взгляд на Орлова, словно извиняясь за вторжение.

— Отличная идея, — сказал я, приобнимая девушку. — Спасибо Стёпе передай. Мы с Петром Игоревичем буквально пару слов договариваем, и сразу к вам.

Катя виновато улыбнулась:

— Извините, что прервала.

— Ничего страшного, — вежливо ответил ей Орлов и улыбнулся, хотя глаза внимательно сканировали округу.

Катя развернулась и пошла к остальным, чтобы передать Степану мой ответ. Я повернулся к Орлову и приготовился услышать имя.

— Итак, Пётр Игоревич, вы говорили… — начал я.

Но договорить я не успел.

Резкий, пронзительный визг тормозов разорвал вечернюю тишину улицы. Он прозвучал так близко, так внезапно, что я на несколько ударов сердца подвис. Из этого состояния меня вывел оглушительный, продолжительный гудок, раздавшийся следом.

Я инстинктивно обернулся на звук, разворачиваясь на пятках. Взгляд метнулся к дороге. Прямо в нашу сторону, виляя, мчалась «Победа». И неслась она прямо на Катю, которая шла, ничего не подозревая.

Адреналин хлынул в кровь, когда я понял, что Катя не успевает среагировать. Я рванул к ней, забыв обо всём на свете. Каждый мускул, каждая клетка рвалась вперёд. «Успеть! Успеть!» — кричало что-то внутри.

Я сгрёб её в охапку, почти сбив с ног, и рванул вперёд, пытаясь выдернуть её с траектории этого стального чудовища. Времени не хватало. Совсем.

Я мысленно приготовился к столкновению с автомобилем, но вместо этого ощутил сильнейший толчок в спину. Меня и Катю швырнуло вперёд. Я успел лишь инстинктивно перекрутиться в воздухе, подставив под удар своё плечо и бедро, чтобы принять основную тяжесть падения и уберечь Катю. Мы рухнули на асфальт. Боль, острая и жгучая, пронзила колено, ударившееся о землю. Но Катя была у меня на руках, прижата к груди.

Одновременно с нашим падением послышался глухой удар. Как будто мешок с песком упал с большой высоты. И после этого раздался пронзительный, леденящий душу женский визг. Ольгин.

Я, не разжимая рук, державших Катю, вскинул голову, чтобы рассмотреть, что произошло.

Машина всё же остановилась, резко дёрнувшись. А на тротуаре, метрах в трёх от нас, лежало тело. Неподвижное. В тёмном офицерском пальто. Пётр Игоревич Орлов.

«От этого зависят жизни…» — его слова эхом пронеслись в моей голове.

Лейтенант не соврал. Он предупредил. И он… заплатил.

Глава 5

Я ослабил объятия, отстранив Катю на расстоянии вытянутых рук. В свете фонаря её лицо казалось фарфорово-бледным, а глаза — огромными от испуга.

— Цела? — спросил я, окидывая её внимательным взглядом.

— Да, Серёж, цела, — голос её дрожал, но говорила она чётко, осознанно. — Локоть об асфальт… ушибла. Пустяки.

Катя потёрла руку в месте ушиба и непроизвольно поморщилась. Но мне показалось, что она этого даже не заметила, потому что её внимание было приковано к тому месту, где лежал Орлов.

— Погоди, — бросил я и, оттолкнувшись руками от холодного асфальта, вскочил на ноги.

Я помог Кате подняться, убедился, что она стоит уверенно, и поспешил к Орлову, возле которого, зажав рот ладонью, сидела Ольга. Звук, который вырывался из её сдавленного горла, был не плачем, а тихим, непрерывным воем ужаса.

Я опустился на корточки с другой стороны от лейтенанта. Следом подбежала и Наташа. Действовала она молниеносно, разом сбросив свою маску светской дивы. В её движениях не было ни тени прежней заносчивости, она работала сосредоточенно, с профессиональной сноровкой медика. Пальцы уверенно нащупали сонную артерию на шее Орлова, затем она наклонилась, почти прильнув ухом к его губам, после проверила реакцию зрачков на свет.

— Жив, — с облегчением проговорил я, глядя на Ольгу и вкладывая в голос всю уверенность, на которую был способен. — Ольга, слышишь? Пётр жив. Дышит. Пульс есть. Всё будет хорошо.

Она только сейчас вышла из ступора, её взгляд сфокусировался сначала на мне, затем на муже, и лишь после этого раздались тихие всхлипывания. Ольга схватила его руку и прижала к своей щеке.

— Наташа? — я перевёл взгляд на девушку.

Она в это время осторожно ощупывала голову Орлова, шею, ключицы, грудную клетку. Её движения хоть и были быстрыми, точными, без лишней суеты, но я заметил едва уловимое подрагивание её пальцев, когда она проверяла рёбра. А в глазах, обычно холодных и надменных, плескалось волнение.

— Прогнозы? — спросил я тише.

Наташа дёрнула плечиком, не отрывая рук от осмотра.

— Пока сложно сказать. Сотрясение — точно. Зрачки разные, реакция вялая. — Она осторожно провела рукой по его левой руке, лежащей под неестественным углом. — Рука… перелом, скорее всего. Рёбра… — Она слегка надавила на грудную клетку, и даже в бессознательном состоянии Орлов болезненно застонал. — Тут похоже на переломы. Минимум пара. Воздуха под кожей пока не чувствую, но… — Она снова посмотрела на его лицо, бледное, с проступающей синевой под глазами. — Шок сильный. Точнее скажут в больнице. Повезло, что машина уже тормозила, скорость была невысокая. И… — Она на секунду замолчала, глядя на позу Орлова. — Он успел сгруппироваться. Я видела, как он подался вперёд, голову вжал в плечи, руки… В общем, пытался прикрыться. Это спасло его от самого страшного.

Я кивнул, принимая информацию к сведению.

— Зотов! — позвал я. Степан уже был рядом, бледный, но собранный и готовый действовать. — Беги в ресторан и вызывай скорую. Быстро! — Он кивнул, не тратя времени на слова, и рванул к освещённому входу ресторана. Вспомнив ещё одну важную деталь, я крикнул ему вдогонку: — И в милицию позвони!

Всё, что мы могли сделать в данной ситуации, мы сделали. Теперь оставалось ждать. Я встал на ноги и посмотрел на машину. Она стояла криво, с вывернутыми колёсами, в паре метров от места происшествия. Но водитель так и не вышел, хотя дверь была немного приоткрыта. Странно.

Я подошёл, заглянул в окно. Мужчина в кепке, лет пятидесяти, сидел, откинувшись на спинку сиденья, рот полуоткрыт, глаза стеклянные, устремлённые в никуда. Одна рука бессильно свисала.

— Наташа, — позвал я. — Глянешь?

Она, закончив фиксировать голову Орлова свёрнутой в валик шалью, подошла к машине и осторожно наклонилась, прислушалась, попыталась нащупать пульс на шее. Потом попробовала приподнять веко. Она покачала головой, отступив на шаг. Лицо было печальным.

— Что с ним? — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.

Лицо Наташи стало серьёзным.

— Не могу сказать наверняка, но… — Она указала на его посиневшие губы, неестественную позу. — Похоже на сердечный приступ. Вид у него… нехороший. Очень нехороший.

Мы отошли от машины, а вскоре послышался приближающийся вой сирен.

Сначала подкатила «скорая».

Машина не успела толком остановиться, а из неё уже выскакивали врач и фельдшер с сумками в руках. Наташа выступила вперёд и чётко доложила им о состоянии Орлова:

— Мужчина, примерно тридцати лет. Сбит автомобилем. Находится без сознания около десяти минут. Пульс слабый, аритмичный, около пятидесяти. Дыхание поверхностное. Зрачки разные, реакция на свет слабая. Подозрение на закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение мозга. Перелом левой лучевой кости предположительно. Множественные переломы рёбер слева, возможен ушиб лёгкого. Шок II–III степени. Оказывалась только первая помощь — иммобилизация головы и шеи подручными средствами, — Наташа кивнула на свою свёрнутую в валик шаль, — контроль состояния.

Врач кивнул, бросив на неё оценивающий взгляд — явно узнал в ней коллегу. Медики быстро, но аккуратно уложили Орлова на жёсткие носилки, зафиксировали голову и шею специальным воротником, наложили шину на руку.

Всё это время Ольга крутилась неподалёку, пока врач не спросил, кем она приходится пострадавшему. Узнав, что она жена, у неё стали спрашивать данные мужа — ФИО, год рождения, адрес.

К водителю «Победы» медики подошли позже. Осмотрели на месте. Констатировали смерть и вызвали отдельную машину для транспортировки тела.

Когда они закончили, я поинтересовался у врача, куда именно отвезут Орлова.

— Поедем в Областную клиническую больницу № 1, на Ангарскую, — ответил он мне. — Жена поедет с нами. Остальные смогут навестить его позже, но не сегодня.

Я поблагодарил врача, наблюдая, как Ольгу, почти в полуобморочном состоянии, буквально внесли в салон «скорой» и усадили рядом с носилками. Двери захлопнулись, и машина, включив мигалку и сирену, рванула в ночь.

Скорая ещё не успела скрыться из виду, а к нам уже подъехала милицейская машина. Из салона вышли двое: старший лейтенант — суровый мужчина с уставшим лицом и глубокими морщинами, и молоденький сержант с блокнотом. Мужчина постарше представился:

— Старший лейтенант милиции Сомов. Расскажите, что произошло? — Он окинул взглядом место происшествия: машину, следы торможения, нас.

Я взял инициативу на себя. Коротко по делу, изложил суть случившегося. Старший лейтенант слушал внимательно, задавая уточняющие вопросы: Скорость автомобиля? Примерно? Запах алкоголя из машины чувствовали? А был ли здесь кто-нибудь ещё?

Потом опросили Катю. Она, всё ещё бледная, подтвердила мою версию. Рассказала, как шла к Зотову, услышала визг тормозов, обернулась, увидела машину, а потом и меня. Рассказала, как мы упали. Как увидела Орлова.

Наташа, как медик, описала состояние Орлова и водителя на момент их прибытия.

Зотов рассказал, как вызывал помощь и что видел с другого ракурса. Его опрос был самым коротким, потому что он был дальше всех от эпицентра. Сержант тем временем скрупулёзно записывал показания каждого из нас в блокнот.

После опроса милиционеры принялись осматривать место происшествия. Сержант с рулеткой замерил тормозной путь, сфотографировали общий план и машину стареньким фотоаппаратом. Забрали водительские права и техпаспорт машины у погибшего водителя. Составили схему ДТП.

— Понятно, — проговорил старший лейтенант, когда все мероприятия были окончены. — Показания записаны. Протоколы подпишете в отделении завтра. Сейчас можете быть свободны. Дадим знать, если что потребуется. Знаете, куда пострадавшего повезли?

— Да, — ответил я. — В Областную на Ангарской.

Сомов кивнул.

— Ясно. Будем на связи. Водителя… тоже туда же, но в морг. — Он махнул рукой водителю УАЗа, который уже грузил тело на носилки.

Нам с Зотовым выписали справку о ДТП для училища. Это на тот случай, если появятся вопросы по поводу порванной формы и опоздания.

— Всем спасибо, — сказал на прощание Сомов. — Будьте осторожнее на дорогах.

Милиция уехала, а мы остались стоять в резко наступившей тишине. Фонарь выхватывал из темноты пятно разлитого бензина, осколки разбитой фары «Победы» и тёмное пятно на асфальте там, где лежал Орлов.

— Такси? — спросил я, прерывая тягостное молчание. — Наташа, ты куда? Подбросить?

Она мотнула головой, отводя взгляд.

— Нет. В училище поеду. У меня утреннее дежурство, — голос её прозвучал устало, но уже слышались привычные ледяные нотки, а на лицо возвращалось привычное надменное выражение.

Пока ждали такси, Наташа вдруг нахмурилась, пристально глядя на мою ногу.

— Громов, у тебя кровь, — проговорила она и указала на моё колено.

Я посмотрел вниз. На правом колене брюк была дырка, а на тёмной ткани вокруг неё расплылось влажное, липкое тёмное пятно. Кровь. Я согнул колено: больно, но не критично. На адреналине я почти не чувствовал боли, но теперь, когда всё закончилось, она напомнила о себе ноющей тяжестью.

— Да, — согласился я. — При падении приложился. По приезде в училище зайду в санчасть.

Наташа согласно кивнула. Сейчас в её взгляде не было прежней игривости или ехидства. Только профессиональная забота.

Такси подъехало довольно быстро. Зотов и Наташа сели на заднее сиденье, я помог устроиться там же и Кате, а сам сел на переднее сидение. Ехали молча. Город вальяжно проплывал за окном: тёмные улицы, редкие огни, силуэты сталинских домов. Говорить не хотелось никому из нас.

Машина остановилась у гостиницы. Я вышел вместе с Катей, попросив таксиста подождать немного.

— Ты точно в порядке? — ещё раз спросил я, уже на пороге её номера, держа её за руки. — Ничего не болит? Как голова? Тошноты нет?

— Серёжа, честно, всё в порядке, — она попыталась улыбнуться, но получилось так себе. — Только локоть царапнула. И… испугалась. Очень. — Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я прочёл вопрос прежде, чем она задала его. — Как думаешь… с ним… с лейтенантом… всё будет хорошо? Он же… он же нас спас…

Я обнял её крепче, стараясь вложить в голос всю возможную уверенность, которую сейчас сам не до конца ощущал, но виду не показал.

— С ним всё будет хорошо, Катюш. Поверь. Пётр Игоревич — боец. Настоящий офицер. Такие не сдаются. Он выкарабкается. Обязательно. Что бы там ни случилось.

Я предложил ей помочь обработать локоть, но Катя отказалась, ответив, что в детстве она коленки расшибала посильней.

Обняв её на прощание, я поцеловал в макушку, шепнув напоследок:

— Не думай о плохом. Ложись спать. Завтра увидимся.

— Хорошо, — Катя кивнула и снова попыталась улыбнуться. — Я так и сделаю. Спокойной ночи.

Она закрыла дверь. Я дождался щелчка замка и только после этого развернулся и зашагал к такси.

Вернувшись в машину, я устроился на переднем сиденье. Колено теперь ныло по-настоящему, особенно после ходьбы по лестнице. Мы тронулись. Зотов и Наташа молчали на заднем сиденье. Городские огни снова замелькали за окном.

Я смотрел в тёмное стекло, но видел не пробегающие улицы, а лицо Орлова в момент, когда он открывал рот, чтобы назвать имя. И мчащуюся «Победу». И неподвижное тело водителя за рулём. Сердечный приступ. Удобно. Слишком удобно.

«Совпадение? — Подумал я, скептически хмыкнув про себя. — Не верю ни на грош».

Такси продолжало неспешно катить по ночному Волгограду. Ритмичный шум двигателя и покачивание убаюкивали, но внутри меня всё кипело от холодной ярости. Я посмотрел в прямоугольное зеркальце заднего вида. Наташа сидела, сцепив руки на коленях так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела в чёрное заоконное пространство, но взгляд её был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Между её аккуратно выщипанными бровями залегла глубокая хмурая складка. Что крутилось у неё в голове? Вина? Шок? Или что-то ещё?

Я отвернулся к своему окну. Мысли мои метались, как пойманные в клетку звери. Если моя догадка верна — а я всё больше склонялся к тому, что это не просто догадка, — то сидеть сложа руки больше нельзя. Чёрта пройдена. Сегодня была попытка убийства. Замаскированная под несчастный случай, но попытка. И целью был я. А Орлов… он просто оказался на пути. Жертва обстоятельств и собственной порядочности. Просто отмахнуться, отшутиться, как я иногда делал раньше, теперь не выйдет. Это уже не игра в кошки-мышки. Это война.

Раньше я грешил на Наташу. Думал, это она, из ревности или амбиций, подбила Орлова тогда на аэродроме, на ту дурацкую провокацию с посадкой «на блин». Но сегодня… Сегодня я видел их вместе. Видел, как лейтенант смотрел на свою Ольгу с такой нежностью и обожанием, что сомневаться в его чувствах было глупо.

А на Наташу? Взгляды их пересекались, да. Быстро, украдкой. Но в этих взглядах не было и тени вожделения или романтического интереса. Это было что-то другое. Настороженность? Уважение? Словно между ними существовала какая-то негласная договорённость, общее знание, недоступное другим. Но не любовная связь. Однозначно. Так не смотрят на женщину, ради которой готовы на безумства.

Тогда что? О каком «влиятельном враге» говорил Орлов? Кому я мог перейти дорогу ещё до училища?

Мысль вспыхнула ярко и неожиданно, как сигнальная ракета: Седьмое ноября. Попытка ограбления. События в Москве, в которых мелькали тени людей, о которых позже мне рассказал Ершов. Если верить ему, то и там, и там торчали уши одних и тех же влиятельных людей. Их прошлые действия вполне наглядно демонстрируют, что они не гнушаются грязных методов. Неужели их щупальца дотянулись и сюда?

Больше вариантов у меня не было. Казалось, пазл складывался. Но тут же в голове зазвучал холодный, скептический голос:

«А Ершов? С чего ты взял, что ему можно доверять?»

Да, сейчас Советский Союз, времена расцвета науки и культуры. Но гниль была всегда и везде. Она просто глубже зарылась. Где гарантии, что Ершов не ведёт свою игру? Что он не просто пешка в руках своего начальства? Или, что ещё страшнее, он может искренне верить, что служит делу, выполняя приказы, которые на самом деле кому-то очень выгодны. Он может и не знать всей подоплёки. Слепое орудие в чужих руках.

Я раздражённо потёр переносицу, чувствуя, как накатывает волна усталости. Голова гудела от пережитого, колено ныло тупой болью.

«Так, Громов, завязывай, — строго приказал я себе мысленно. — Ты сейчас дойдёшь до клинической паранойи. Санчасть. Осмотр колена. Сон. А завтра, на свежую голову, будешь думать снова.»

Мне необходимо было переключиться. Хотя бы ненадолго.

Машина свернула на знакомую дорогу к училищу, а вскоре показались и ворота. Покинув такси и пройдя полагающуюся процедуру на КПП, мы зашли на территорию училища.

Зотов тяжело вздохнул:

— Ну и вечер, Серёг… С днём рождения, блин. — Он хлопнул меня по плечу и поплёлся в казарму.

Наташа стояла неподвижно, словно не решаясь идти. Я повернулся к ней и спросил:

— Идём?

Она молча кивнула и двинулась в сторону невысокого корпуса санчасти, расположенного в стороне от основных зданий. Я пошёл следом, стараясь не хромать, но боль в колене с каждым шагом напоминала о себе всё сильнее.

Шли молча. Наши шаги гулко звучали в тишине плаца. Наташа не смотрела на меня, не пыталась заговорить. Её взгляд был устремлён в тёмный асфальт перед ногами. Она шла, ссутулившись, какая-то… потухшая. Весь её боевой, вызывающий задор испарился, оставив только усталость и какую-то внутреннюю опустошённость. Это было непривычно и даже тревожно.

Санчасть встретила нас ярким, почти слепящим светом и резким запахом лекарств. Дежурная медсестра, пожилая женщина с добрым лицом и в безукоризненно накрахмаленном халате, подняла глаза от журнала. Увидев Наташу, она оживилась:

— Наташенька? Что случилось?

Но тут её взгляд скользнул по мне, по моим окровавленным брюкам, прошёл по моему лицу. Она нахмурилась.

— Здравствуйте, Марья Петровна, — заговорила, наконец, Наташа. — Курсант Громов Сергей. Травма колена в следствии ДТП в городе. Нужен осмотр.

Она коротко кивнула мне на прощание и, не говоря больше ни слова, направилась вглубь санчасти, к комнате медперсонала. Марья Петровна проводила её взглядом, полным беспокойства, потом вздохнула и повернулась ко мне.

— Пойдём, — проговорила она со вздохом.

Мы дошли до процедурной комнаты, где Марья Петровна снова скомандовала:

— Раздевайся, курсант. Снимай брюки. Сейчас доктор посмотрит.

Через пару минут меня осматривал дежурный врач: немолодой мужчина в очках с толстыми стёклами и с аккуратной седой бородкой клинышком. Представился он майором медслужбы Козловым.

— Рассказывайте, что произошло, — проговорил он, пока я сидел на кушетке, стянув порванные брюки.

Колено распухло, покраснело, из ссадины сочилась сукровица. Наливаясь багрово-синим цветом, по центру уже красовался изрядных размеров синяк. Я коротко описал падение: как рванул, схватил Катю, как нас толкнули, как приземлился на колено. Опустил детали с машиной и Орловым — это было не к месту.

Врач кивнул, внимательно осматривая травму. Его пальцы, прохладные и уверенные, аккуратно ощупали сустав, надавили вокруг ссадины, проверили подвижность: сгибание, разгибание, вращение. Я стиснул зубы, когда он нажал на особенно болезненное место сбоку от коленной чашечки.

— Гематома значительная, — констатировал Козлов. — Ссадина глубокая, загрязнена. Сам сустав… — Он ещё раз повращал мою ногу, заставив меня втянуть воздух. — Целостность связок, судя по подвижности, не нарушена. Кости целы. Но ушиб мягких тканей и надкостницы серьёзный. Возможно, микротрещина, но без рентгена не скажу точно.

Он поднял на меня взгляд.

— Не критично. Но крайне неприятно. Напрягать ногу нельзя. Необходим полный покой. Никаких нагрузок минимум… неделю.

Я покачал головой:

— Нет, товарищ майор. Полный покой никак нельзя. Четырнадцатого марта у меня соревнования в училище. Я должен участвовать. Не могу я на неделю выйти из строя.

Козлов устало вздохнул, снял очки и протёр перемычку носа. Он смотрел на меня не сердито, а скорее с сочувствием и пониманием. Как на смышлёного, но упрямого ребёнка.

— Курсант Громов, — проговорил он неторопливо, подбирая слова. — Вы можете, конечно, проигнорировать мои слова. Можете побежать на эти соревнования. Вы же боец, выносливый, вам море по колено. — В его голосе прозвучала не то насмешка, не то горькая констатация факта. Или и то и другое. — Но есть риск, причём очень высокий, что эта, как вы считаете, «пустяковая» травма… — он указал на моё распухшее колено, — перерастёт во что-то гораздо более серьёзное. Воспаление надкостницы, например. Или разрыв микроволокон связок, которые и так повреждены. Синовит. А там и до хронической проблемы недалеко. И тогда… — Он не стал договаривать, просто снова надел очки.

Его взгляд был красноречивее любых слов. Тогда — прощай лётная карьера. Или как минимум длительный перерыв в ней с непредсказуемыми последствиями.

Он встал, подошёл к шкафу с медикаментами.

— Марья Петровна, обработайте ссадину, наложите асептическую повязку. И дайте ему холодный компресс минут на пятнадцать, — скомандовал доктор, а затем снова повернулся ко мне: — Рентген сделаем завтра утром. А пока можете идти в казарму. И ради вашего же блага держите ногу в покое. Это не просьба, курсант. Это рекомендация врача, которую я настоятельно советую выполнить. Решение за вами, но и ответственность тоже.

Марья Петровна принялась за дело: ловко и без лишней болтовни промыла ссадину перекисью водорода, вызвав шипение и пощипывание, затем смазала йодом по краям, наложила стерильную салфетку и закрепила её бинтом. Потом принесла пузырь со льдом, обёрнутый полотенцем. Я приложил холод к колену, почувствовав мгновенное, но недолгое облегчение.

Сидя на кушетке с ледяным компрессом на колене, я смотрел на забинтованную ногу.

«Приплыли, блин, — подумал я. — И правда, с днём рождения тебя, Громов! Лучшего подарка и не придумаешь».

Орлов в больнице с переломами и сотрясением. Я сижу в санчасти с перспективой провалить важнейшие соревнования в училище или угробить колено. А где-то там во тьме притаился неведомый враг, который едва не угробил нас и теперь наверняка готовится к следующему шагу.

Я перевёл взгляд на темнеющий прямоугольник окна. Злость и негодование отступили, в голове появилась привычная ясность мысли, стоило только мне принять окончательное решение.

Глава 6

Воздух казался хрустальным и колючим — утро четырнадцатого марта выдалось не по-весеннему холодным. Каждый шаг по подмёрзшей земле отдавался набатом в колене, несмотря на плотно затянутый эластичный бинт и жгучую прохладу анестетика, втёртого в кожу перед выходом.

Едва заметно хромая, я шёл к месту старта. Боль превратилась в фон. Назойливый, но терпимый. Как шум в ушах после громкого хлопка. Главное — она не мешала мне двигаться.

Однако мысли мои сейчас были далеки от предстоящего забега. Они вязли, как в болоте, в воспоминаниях о вчерашнем визите на Ангарскую. Я исполнил обещание самому себе и навестил Орлова в больнице.

Его лицо, бледное, но живое, всплыло перед глазами. И тут же следом в голове зазвучал его голос. Тихий, хриплый шёпот, едва пробивающийся сквозь хрипы боли и лекарственную муть: «Грачёв… Михаил Валерьянович…» Это было первое, что он выдохнул, как только медсестра закрыла за собой дверь палаты.

Дальше он принялся рассказывать, и с каждым его словом я сжимал челюсть всё сильней. Говорил лейтенант коротко, отрывисто, сбиваясь, но каждое слово врезалось в моё сознание как нож.

Давление. Шантаж. Угрозы. Не ему, а Ольге и их маленькой дочке.

— Убеди Громова уйти… или дискредитируй его… Иначе… — Орлов не договорил, но страх в его глазах был красноречивее любых слов.

Он пытался тянуть время, пытался сопротивляться… и поплатился. Та машина, считал он, была направлена на меня. Но могла достаться и ему. Мы оба стали мишенями.

Я сидел у его койки, слушая этот сдавленный шёпот, и чувствовал, как во мне зреет взрывоопасная смесь. Холодная, густая ярость, поднимающаяся из самого моего нутра. Мои пальцы сами собой сжались в кулак, пока костяшки не побелели.

Угрожать женщине? Ребёнку? Использовать семью как рычаг давления? Это… Это выходило за все мыслимые и немыслимые рамки подлости. Я не находил слов. Во рту стоял горький привкус гнева.

«Тварь…» — пронеслось в голове, но даже это слово было слишком мягким для того, чтобы охарактеризовать Грачёва.

Теперь имя врага перестало быть абстрактной тенью, туманной загадкой. Оно стало фактом. Обрело плоть и облик. Михаил Валерьянович Грачёв. Уважаемая в городе личность. Человек с положением. И отец Натальи.

Эта мысль добавила в клокочущую во мне ярость новую, горькую ноту. Линия была перейдена. Грачёв перестал быть просто противником. Он стал для меня мишенью.

Я прошёл мимо группы курсантов, бодро переминавшихся с ноги на ногу у края беговых дорожек. Среди них мелькнуло знакомое лицо. Наталья. Она стояла чуть в стороне, в своём безупречно белом медицинском халате поверх формы, руки засунуты в карманы. Неприступная и красивая, как и всегда.

Её взгляд скользнул по мне, по моей ноге. В её обычно холодных глазах мелькнула тревога. Или вина? Или просто профессиональная оценка травмы? Плевать.

Сейчас меня интересовало другое. Глубоко ли она погрязла в грязных делах отца? Знала ли о покушении? И если ответ на вопросы «да», тогда, что с ней делать? Какие действия предпринять?

Я снова устремил свой взгляд вперёд. Сейчас не время искать ответы на все эти вопросы. Позже. Впереди соревнования, и только они были важны в данный момент.

Подойдя к стартовой линии, я ощутил на себе перекрестье множества взглядов. Курсанты, преподаватели, гости училища — все смотрели на упёртого курсанта, рискнувшего бежать с травмой. За вчерашний день новость об аварии и её последствиях разлетелась по училищу со скоростью лесного пожара.

Я мысленно махнул на них рукой — плевать. Пусть судачат. Это тоже сейчас не имеет значения. Я посмотрел на Зотова, который о чём-то беседовал с судьёй. Завидев меня, он оторвался от разговора с ним и быстро подошёл ко мне. Его обычно жизнерадостное лицо, сейчас было предельно серьёзным.

— Серёг, — тихо, чтобы не слышали другие, спросил он, — как нога? Только честно.

Его взгляд обеспокоенно скользнул по моему колену.

— Может, ну его? Не геройствуй. Снять заявку — это ведь не позор. Здоровье дороже, чёрт возьми.

Я коротко мотнул головой, смотря прямо перед собой, на беговую дорожку, ещё пустую, ждущую своих победителей.

— Справлюсь, Стёп. Не впервой. Не волнуйся.

Голос мой прозвучал уверенно, без тени сомнения. Зотов глянул на меня со скепсисом, хотел что-то добавить, но, в конце концов, сжал губы поплотнее, а затем похлопал меня по плечу.

— Ну, смотри… — Сказал он. — Удачи, Серёга.

Поблагодарив его, я косил взгляд и увидел майора медслужбы Козлова. Он стоял в стороне, возле носилок, приготовленных на всякий случай. Вчера он проверил моё колено. Микротрещины не подтвердились, но ушиб надкостницы был налицо.

Поэтому сейчас док смотрел на меня с выражением глубокого профессионального неодобрения. Его взгляд за толстыми стёклами очков буквально кричал: «Глупец. Сам себя калечишь».

Я едва заметно кивнул ему в знак приветствия. Да, возможно, он прав. Но своего решения я не изменю. Майор отвернулся, демонстративно поправляя сумку с медикаментами.

Мой взгляд скользнул по лицам зрителей. Я искал Катю и, наконец, нашёл. Она стояла чуть поодаль от основной толпы зрителей, рядом с Ольгой, которая приехала с дочкой, чтобы поддержать меня на соревнованиях.

По лицу Кати было заметно, что она волнуется обо мне. Она ловила каждый мой шаг, каждую мою гримасу сдержанной боли. Закусывала губу так, словно она чувствовала всё, что ощущал я.

Но стоило ей поймать мой взгляд, как на её лице расцвела улыбка. Неуверенная, тревожная, но искренняя. Она подняла руку, сжала кулак и резко дёрнула его вниз — старый добрый жест: «Борись! Держись! Я с тобой!» Я улыбнулся ей в ответ, широко и обнадёживающе, и подмигнул.

Вероятно, это выглядело немного дурашливо, потому что она фыркнула и улыбнулась шире, махнув рукой. Ольга, заметив наш обмен улыбками, тоже улыбнулась и помахала мне рукой, а потом шепнула что-то дочке на ухо и показала в мою сторону. Девочка посмотрела в мою сторону, а затем серьёзно кивнула мне. Теперь пришла моя очередь фыркнуть. Уж очень забавно это выглядело со стороны.

— Участники, на старт! — Прозвучал громкий голос главного судьи. Адреналин резко ударил в кровь, приглушая боль и обостряя чувства.

Я подошёл к своей дорожке, третьей слева. Соперники — крепкие парни с других курсов, одни из лучших бегунов училища — уже заняли свои места. Некоторые бросали на меня оценивающие, слегка удивлённые взгляды. Но я проигнорировал их, сконцентрировавшись на дорожке передо мной.

Я занял позицию. Правую ногу я поставил чуть вперёд, левую, с травмированным коленом, отставил чуть назад, для устойчивости. Центр тяжести сместил вперёд, на переднюю ногу, готовясь к первому шагу. Руки согнул в локтях, расслабив плечи. Колено тут же напомнило о себе глухим, назойливым нытьём. Я сжал зубы, мысленно скомандовав себе: «Терпи, Громов. Терпи и делай».

Устремил свой взгляд вперёд, вдоль беговой дорожки, к первому повороту метров через двести. Весь мир сузился до этой линии асфальта, до ожидания резкого свистка судьи, до собственного дыхания. Я сознательно замедлял его, гася учащённый стук сердца. В ушах зазвенело. Гул трибун, перешёптывания курсантов, даже свист мартовского ветра — всё отступило, стало далёким, неважным. Остались только моё тело, натянутое как струна и готовое к старту; боль в колене — назойливый спутник, напоминающий о цене; и холодная, стальная решимость заплатить эту цену.

— Внимание! — резкий, как щелчок хлыста, голос судьи прорезал тишину.

Мышцы напряглись до предела, превратившись в сжатые пружины. Я вобрал в себя воздух, заполнив лёгкие до отказа. Мысленно представил не беговую дорожку, а Грачёва. Его уверенное, наглое лицо. Орлова в больничной палате. Ольгины слёзы.

Сегодняшний забег перестал быть хоть и важным, но просто соревнованием. Это стало началом моей охоты, первый шаг на пути к реализации моего плана.

Медленно выдохнул. Струйка пара вырвалась изо рта и тут же растворилась в прохладном воздухе.

— Марш!

Я сорвался с места. Колено пронзила острая боль, будто в него всадили раскалённый гвоздь. Я чуть не споткнулся, но инерция первого шага вынесла меня вперёд. Я сделал глубокий вдох, сжал зубы, выдохнул.

«Работаем,» — сказал я себе и продолжил бежать.

Я решил использовать знакомую по прошлой жизни технику бега. Здесь, в 1965-м, она ещё не стала нормой даже для спортивной элиты, но у меня она была отработана до автоматизма.

Вместо того чтобы рваться вперёд в азарте старта, как это сделали большинство парней вокруг, я сознательно сдержал первый порыв. Длинная дистанция — это не спринт. Здесь главное — экономия сил и расчёт.

Я сфокусировался не на скорости, а на темпе. Нашёл свой, глубокий и устойчивый ритм дыхания: вдох на два шага, выдох на два. Ровные, размашистые шаги без излишнего выноса голени вперёд. В противном случае я тратил бы силы впустую. Лёгкий наклон корпуса вперёд от лодыжек, а не от пояса. В таком положении сама гравитация помогала бежать. Руки работали расслабленно, двигаясь вперёд-назад вдоль корпуса, без лишнего размаха или скованности. Я просто поддерживал ритм, задаваемый ногами. Экономно и эффективно.

Первые сотни метров я позволил более горячим головам уйти вперёд. Я держался в плотной группе, но не в самой гуще бегущих, выбирая относительно чистую траекторию.

Сейчас для меня важна была не позиция в забеге, а ощущения. Я внимательно прислушивался к телу: к работе лёгких, к биению сердца, к тому самому ритму, который должен был стать моим союзником на многие километры. Я прекрасно знал, что настоящая битва за лидерство начнётся позже.

Наконец, первый километр остался позади. Соперники начали сдавать. Кто-то замедлился, запыхался, сбился с ритма. Я же, упрямо держа свой заданный темп, начал плавно, без суеты, настигать и обходить отстающих. Сначала одного, потом другого.

Я ловил их удивлённые, а местами и растерянные взгляды: как так, этот «хромой» идёт ровно и обгоняет нас? Но мне было не до них. Мои глаза видели только дорожку впереди, уши слышали лишь собственное дыхание и стук сердца, а тело послушно выполняло команды мозга.

Потом начался подъём. Настоящий тест на прочность. Именно здесь многие фавориты спотыкались, их резерв силы иссякал. Видел, как спина впереди идущего курсанта вдруг напряглась, шаг стал короче и тяжелее. Кто-то рядом резко сбавил ход, переходя почти на шаг, хватая ртом воздух.

Здесь я снова применил ещё одно знание из прошлой жизни. Я не попытался рвануть в гору, изматывая и без того уставшие ноги. Вместо этого я ещё больше укоротил шаг, сделав его почти семенящим, но резко увеличил частоту. Корпус наклонил чуть сильнее вперёд, руки начали работать как метрономы, задавая бешеный темп маленьким шажкам.

Это выжимало последние силы из бёдер и пресса, зато позволяло не «закисляться», не сжигать драгоценный гликоген впустую. Я преодолевал подъём не резким рывком, а упорством, сохраняя скорость, близкую к той, что была на ровном участке.

Я продолжил обходить соперников одного за другим. Слышал их хрип, видел, как запрокидывают головы, борясь с кислородным долгом. Я же дышал ровно, глубоко, выжимая максимум из каждого вдоха. Выбранная мной техника приносила свои плоды.

Колено пылало адским огнём, но боль была теперь лишь частью общего напряжения. Фоном, который сейчас легко игнорировался. Адреналин и абсолютная концентрация заглушали все, кроме цели.

И наконец, вот он — последний поворот. Впереди уже виднелась финишная прямая. Метров триста на вскидку. И только одна спина передо мной — рослый, мощный курсант с четвёртого курса. Безусловный фаворит в нашем забеге.

Он тоже выложился на подъёме, это было видно по его движению. Завидев финиш, он попытался сделать то, что делают все — рвануть. Его спина напряглась, шаг стал шире, размашистее, но… тяжелее. Он пытался выжать из уставших мышц последнее, но его форма рывка была неидеальной, а резерв сил — на исходе.

Настал мой момент. Вся энергия, сэкономленная за счёт техники и дисциплины на дистанции, весь холодный расчёт, вся ярость на боль и на Грачёва, пошли в топку для этого последнего рывка.

Я не стал резко удлинять шаг. Вместо этого я ещё больше увеличил частоту своих коротких, быстрых шагов. Руки задвигались с бешеной скоростью, буквально вытягивая тело вперёд. Это был не спринтерский взрыв, а финишное ускорение стайера — за счёт каденса и выносливости, заложенной в мышцах кора и плечевого пояса.

Ноги налились свинцом, мышцы горели, но техника работала. Я начал неумолимо сокращать разрыв. Метр за метром. Четверокурсник, услышав приближающиеся шаги, бросил взгляд через плечо. В его глазах мелькнуло недоверие, почти шок. Он попытался ответить, но его широкий шаг уже не мог стать чаще. Его резерв скорости был исчерпан.

Я прошёл мимо него не «пролетая», а обходя: плавно, неотвратимо, сохраняя свою бешеную частоту шагов. Наверное, со стороны это казалось даже издевательством, но… Это соревнование. А победитель может быть только один. Ничего личного, как говорится.

Впереди маячила финишная ленточка. Вокруг слышался нарастающий гул толпы, сливающийся в единый рёв, но слов я не различал, сосредоточенный на прямой линии асфальта и яркой ленты впереди.

Последний шаг и я коснулся её грудью. Первым.

По инерции пробежал ещё метров десять, постепенно сбрасывая скорость. Потом остановился, упёршись руками в колени. Грудная клетка работала, как кузнечные меха. Воздух обжигал лёгкие. Пот струился по вискам. Боль напомнила о себе мгновенно, заглушив даже эйфорию от победы.

Но сквозь боль пробилось другое чувство. Не гордость, не бахвальство, а глубокое, жгучее удовлетворение. Я справился. Преодолел. Не сломался и выполнил задачу. Эта победа была нужна не толпе, не начальству. Она была нужна мне.

Я выпрямился, откинув голову назад, глотнул морозного воздуха. И широко, по-мальчишески улыбнулся самому себе. Просто потому, что смог.

Потом обернулся. Зрители взорвались аплодисментами. На лицах отобразилось море эмоций. Восторг у младшекурсников. Недоумение и уважение у тех, кто ещё минуту назад сомневался во мне. Радость на лицах преподавателей.

Генерал Новиков хлопал, стоя рядом с трибуной, его лицо светилось одобрением. А потом меня накрыла волна своих. Курсанты с моего курса, Зотов впереди всех, с криком «Серёга-а-а!», ворвались на дорожку. Хлопали по плечам, по спине, трясли руки. Кто-то пытался поднять на руки, но я резко одёрнул: «Колено, чёрт возьми!» Смеялись, кричали поздравления. Я улыбался, отмахивался, благодарил: «Да ладно, парни, повезло!» Чувствовал себя центром маленького, шумного, ликующего шторма.

Сквозь толпу парней протиснулась Катя с сияющими глазами и с горящими румянцем щеками.

— Серёжа! — выдохнула она и, не обращая внимания на окружающих, повисла у меня на шее, звонко чмокнув в щеку. Я обнял её, прижал к себе и зарылся носом в её волосы, вдыхая их аромат.

Продолжая обнимать Катю, я поднял голову и увидел Наташу. Она стояла в стороне от всеобщего ликования, у края дорожек, всё в том же белом халате. Не приближалась. Просто смотрела. На меня, на Катю, на ликующую толпу.

Её лицо было непроницаемым, но глаза… Глаза странно блестели. Влажно. Во взгляде читалась целая буря эмоций. Восхищение. Да, оно было, искреннее и сильное. Досада. Глубокая, гнетущая. И горечь. Такая горечь, будто наступил последний день на Земле.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Она дёрнулась, что-то мелькнуло в её глазах — может, желание подойти? Сказать что-то? Но она резко отвела взгляд, сжала губы, развернулась и быстро зашагала прочь, растворяясь в расходящейся толпе, уходя от общего триумфа, от меня. Я проводил её взглядом, на мгновение задумавшись. Но вскоре я снова переключился на товарищей и Катю.

Поздравляли ещё долго. Даже сам генерал-майор Новиков подошёл. Пожал руку крепко, по-мужски и проговорил:

— Молодец, Громов! — голос его гремел, перекрывая шум. — Настоящий боец! Выход в город на заслуженный отдых — твой! Отмечай победу как следует! — Он хлопнул меня по плечу, его глаза искрились одобрением человека, ценящего упорство.

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал-майор! — отрапортовал я, вытягиваясь по стойке «смирно», игнорируя протест колена.

— Так держать! — кивнул он и отошёл, давая возможность другим поздравить меня.

План на вечер сложился сам собой.

— В город! — кричали ребята.

Зотов уже договаривался с Кольцовым (его обещали подвезти), звал Катю и Ольгу. Предвкушение нормального, человеческого отдыха после напряжённых недель, травм и опасностей грело сильнее любой награды.

Но сначала мне нужно было посетить санчасть. Боль в колене, приглушённая адреналином, теперь разгоралась с новой силой, напоминая мне о цене победы.

В санчасти майор Козлов ждал меня, стоя у процедурного стола. Увидев моё перекошенное от боли лицо, он лишь тяжело вздохнул и многозначительно покачал головой. И без слов было ясно, что он хотел сказать что-то типа: «Я же предупреждал, балда».

— Ну-ка, показывай колено, победитель, — проговорил он без особого восторга, указывая на кушетку.

Я не без труда залез на неё, снял кеды и спортивные брюки. Бинт сняли. Картина была впечатляющей: колено распухло, ссадина под бинтом воспалилась, синяк окрасился всеми оттенками синего и багрового. Козлов молча осмотрел, аккуратно прощупал сустав. Я стиснул зубы, когда его пальцы нажали на особенно болезненное место над коленной чашечкой.

— Горячее, — констатировал он мрачно. — Воспаление пошло. Молодец, Громов. — В его голосе не было злобы. Так, раздражённое ворчание врача на нерадивого пациента. Но потом, закончив осмотр и глядя мне прямо в глаза, он добавил: — Но забег… это сильно. Поздравляю. Сила воли — железная.

— Спасибо, товарищ майор, — кивнул я.

Он промыл ссадину, наложил новую повязку с противовоспалительной мазью, велел держать ногу на возвышении и выписал больничный… на сутки.

— Больше не дам. Знаю, сегодня поедете гулять. Но завтра, — он погрозил пальцем, — полный покой! И холодное приложи на колено вечером после прогулки! — приказал он. Я послушно кивал.

Пока Козлов записывал что-то в журнал, в дверях замаячил Кольцов, опираясь на костыли. Его нога в гипсе выглядела громоздко.

— Серёга! — Прокряхтел он, когда я вышел в коридор. — Ну как соревнование прошло? Кто победил? Неужели Семёнов с четвёртого?

Я помог ему устроиться на лавку.

— Свои победили, Андрюха — ответил я, поправляя штанину поверх свежего бинта. — Я первым пришёл. Семёнов — вторым.

Кольцов свистнул.

— Вот это да! С больным коленом? Серёга, ты жёсткий! Моё почтение! — Он сделал движение рукой, будто снимает шляпу, а затем искренне заулыбался и протянул руку для рукопожатия. Я пожал его ладонь. — Ну, рассказывай! Как оно было? Мне нужны все детали!

Я описал забег: как держался сзади, как работал на подъёме, как рванул на финише. Кольцов слушал, кивая и комментируя: «Ух ты!», «Нашёл же силу!», «Молодца!».

Но по мере рассказа я заметил, что его улыбка стала как-то натянутой, а взгляд — рассеянным. Он продолжал кивать, но мысли его явно были где-то далеко. Даже шутки его стали звучать как-то вяло.

— Андрей, — спросил я, закончив рассказ, — что-то случилось? Вид у тебя… озабоченный.

Он вздрогнул, словно очнувшись, махнул рукой, стараясь вернуть прежнюю бодрость.

— Да нет, Серёг, чего там! Просто… — Он крутанул кистью в воздухе, изображая нечто неопределённое. — Голова болит немного. Или нога. Да хрен его знает. Всё нормально.

— Точно? — пристально посмотрел я на него. — Может, что с гипсом?

— Да нет же, блин! — он слегка раздражённо качнул головой. — Просто… Наташка. Она… Странная какая-то последние дни.

Я насторожился.

— Наташа? Что с ней? Вроде в санчасти работает, как и раньше.

— Работает, работает, — Кольцов хмыкнул. — Но… Не знаю. Не в себе она. Ходит, как тень. На вопросы отвечает односложно. Глаза… пустые. Или, наоборот, слишком напряжённые. Сегодня утром зашла, спросил про тебя — как колено, выйдешь ли на старт. Она так посмотрела… Будто не про колено твоё спросил, а про размер… — он изобразил два полушария на груди. — Ну ты понял. А потом она просто ушла, ничего не сказав. Странно. Очень странно. — Он развёл руками. — Вот и всё. Не пойму, что с ней.

Я кивнул, вспомнив её уход с плаца и полный противоречий взгляд. «Странно» — это было слишком мягко сказано. Но копаться в истинных причинах её состояния сейчас не было ни времени, ни желания.

— Понятно, — сказал я вставая. — Ладно, не бери в голову. У женщин такое бывает, — я сделал паузу. — Может, само пройдёт. А нам пора. Город ждёт. Тебя же подвезут?

— Да, меня уже ждут у ворот на газике, — Кольцов оживился. — Ты как, скоро?

— Переоденусь — и к вам. Ждите у КПП.

— Договорились! Не задерживайся, победитель! — крикнул он мне вслед.

Я обернулся через плечо и добавил:

— По жизни.

Выйдя из санчасти, я глубоко вдохнул свежий воздух. Предвкушение вечера в городе, встречи с Катей, возможности, наконец, расслабиться и отметить маленькую, но важную победу над собой и обстоятельствами — всё это грело изнутри. Наташа и её странности тоже отошли на второй план. Сейчас был момент для своих, для радости.

А завтра… Завтра начнётся охота на Грачёва. Я уже знал, как выманить его. Первый шаг к этому был сделан сегодня, на финишной прямой. Теперь нужно было сделать следующий. Но это — завтра.

Глава 7

В городе было суетно, отовсюду слышалось гулкое эхо голосов прохожих и вспышки смеха молодёжи. Оно и понятно, выходной же. Мы тоже не отставали, бодро шагали по набережной, шутили и смеялись.

На этот раз наш выбор пал не на шикарный ресторан, а на Пельменную, что расположилась неподалёку от набережной. Зотов её особенно расхваливал, говорил, что лучшая в городе.

Мы вышли на улицу Краснопитерская и вошли в небольшое заведение, наполненное аппетитными запахами горячего бульона, уксуса, свежего теста и чего-то поджаристого. Деревянные столы, покрытые клеёнкой в мелкий цветочек, с простыми стульями, стояли возле стен. Стены, украшенные репродукциями картин о Волге, были выкрашены в светлые тона.

Я окинул взглядом внутреннее убранство пельменной, оценил уют и чистоту и, выбрав дальний стол, махнул остальным рукой, показывая направление.

Наш шумный отряд из восьми человек (я, Катя, Ольга с Аней, Зотов, Кольцов и ещё двое наших — Лобачев и Сухарев) с трудом втиснулся бы за стол, поэтому мы придвинули ещё один, расставили стулья. Я сел у окна, откуда открывался красивый вид на тёмную гладь Волги, а ещё прекрасно был виден вход в помещение.

— Серёга, — позвал меня Зотов, изучая меню, — ты что будешь?

— Пельмени, естественно, — отозвался я, кидая взгляд на меню, приколотом к стене. — Две порции и сметаны побольше. Окрошку на кефире. Компот ещё. Для начала хватит.

— Для начала? — Засмеялся Лобачев, коренастый парень с курносым, озорно вздёрнутым носом. И шутливо добавил: — Не мало ли?

— После забега? В самый раз, — парировал я, чувствуя подступающий волчий голод.

Кольцов, устроившийся с краю, чтобы вытянуть загипсованную ногу в проход, усмехнулся и постучал костылём о пол:

— Верно! Мне тоже двойную порцию и сметаны гору! И квасу, если есть. Жажда замучила.

Катя сидела рядом, то и дело прижималась ко мне и улыбалась, наблюдая за разворачивающейся суетой. Ольга сидела напротив. Она заметно оживилась в нашей тёплой компании и сейчас помогала Ане развернуть бумажную салфетку. Девочка же сидела с важным видом, разглядывая больших дядей в форме.

Наконец, к нам подошла официантка, девушка лет двадцати, в простеньком синем платье и белом фартучке, с косой, туго заплетённой вокруг головы. В руках она держала блокнотик и карандаш.

— Здравствуйте, меня зовут Зина, — представилась девушка и улыбнулась нам очаровательной улыбкой. — Что закажете? — звонким голосом спросила она, стараясь перекрыть шум, царящий в заведении.

— Девушка-красавица, спасай усталых воинов!

Зотов, разогретый победой, дорогой и предвкушением вкусного ужина, лукаво подмигнул ей. — Десять порций пельменей, милая, — начал перечислять он. — И побольше сметаны, как товарищ герой сказал! — Он указал на меня. Девушка недоумённо проследила взглядом за его рукой, но не стала ничего уточнять. — Компота литра два. И квасу для нашего инвалида! — Он кивнул на Кольцова.

— Я не инвалид, я временно ограничен в передвижении! — возмутился Андрей, но официантка, едва сдерживая улыбку, уже шустро записывала заказ в блокнотике.

— Поняла. Десять порций пельменей, сметана, компот, квас.

— И ещё ваших чудесных пирожков с капустой, Зинаида! — добавил Зотов, заглядывая девушке в глаза. — Тоже штук десять. Для поддержания боевого духа коллектива.

— Пятнадцать, — тут же поправил Лобачев. — Я за Сухарева поручиться не могу, он один съест три. Лучше брать с запасом, не пропадут.

— Клевета! — возмутился Сухарев, но Зина уже внесла в заказ и пирожки. Её щёки слегка порозовели от внимания парней и нашего общего веселья.

— Хорошо. Скоро принесу, — пискнула она и быстро скрылась за дверью, ведущей на кухню.

Пока ждали еду, разговор закипел сам собой. Вспоминали смешные случаи на занятиях, подтрунивали над Кольцовым и его костылями, восхищались видом на Волгу. Ольга тихо рассказывала Кате о Петре, о том, как он себя чувствует. Аня, освоившись, засыпала Сухарева вопросами про самолёты. Кольцов сиял. Было видно, как он рад выбраться из больничных стен, оказаться среди своих, дышать свободой, пусть и с костылями подмышкой. Частенько он шутил невпопад, но зато от души, искренне. Он ловил каждое слово, каждую улыбку, словно навёрстывая упущенное.

— Так, а теперь тост! — провозгласил Зотов, когда на столе, наконец, появились дымящиеся тарелки с аппетитными пельменями, мисочки со сметаной, пирожки и напитки. Он поднял стакан с компотом. — За нашего стального человека! За Сергея! Который, невзирая на боль и прочие препятствия, пришёл первым! Доказал всем, что настоящий лётчик не сдаётся! За Громова!

— За Громова! — подхватили хором ребята, звонко стуча стаканами. Даже Аня подняла свой стаканчик с компотом и встала на носочки, пытаясь дотянуться до наших стаканов. Катя сжала мою руку под столом, её глаза заблестели от гордости. Я отпил компота, чувствуя лёгкую неловкость от всеобщего внимания, но тепло их поддержки грело душу.

— Спасибо, парни, — сказал я, добавив с полупоклоном, глядя на Аню: — И дамы. Без вас бы не справился. Это общая победа. За наш курс!

Ели с аппетитом, достойным голодных курсантов. Пельмени были отменными: сочные, с тонким тестом, которое словно таяло на языке. Разговоры не умолкали. Зотов периодически ловил взгляд Зины, когда она подносила очередной чайник с чаем или уносила пустые тарелки, и отпускал какую-нибудь безобидную шутку. Девушка краснела, отшучивалась, но улыбка не сходила с её лица. Лобачев и Сухарев затеяли спор о достоинствах новых МиГов. Ольга и Катя о чём-то тихо беседовали. Аня доедала свой пирожок с капустой, счастливая и сонная.

И вот когда первый голод был утолён, а чайник уже доливали второй раз, Лобачев, отпив кваса, поставил стакан на стол и посмотрел на меня.

— Серёг, а ты так и не рассказал толком. Ну про тот вечер. Про аварию. Что там милиция? Нашли что? Водитель-то… помер ведь?

Разговор стих, а все взгляды обратились ко мне. Ольга побледнела, её пальцы сжали край стола. Катя прикусила губу и потянулась за своим стаканом. И только Аня, как ни в чём не бывало, продолжала ковырять вилкой в тарелке.

— Милиция работает. — Говорил я спокойно, даже слегка небрежно, будто этот вопрос меня нисколько не волновал. — Водитель… да, не выжил. По предварительным данным, сердечный приступ. Личность установили. Мужик с завода, вроде бы ничем не примечательный. Но… — Я сделал паузу, медленно обвёл всех взглядом: Зотов смотрел внимательно, Кольцов нахмурился, Лобачев ждал продолжения. — Но дело не такое простое, как кажется на первый взгляд. Похоже, не просто несчастный случай. Есть кое-какие зацепки у следствия. Не буду вдаваться в подробности… — Я кивнул в сторону Ольги и Ани. — Не хочу нервы трепать и бередить неприятные воспоминания. Но поверьте, со всем разберутся. На тормозах это дело не спустят.

Я не стал упоминать Грачёва, не стал говорить о шантаже. Но мои слова, сказанные с уверенностью, видимо, подействовали и Лобачев кивнул, удовлетворённый хоть моим ответом.

— Понял. Главное, что ты и остальные целы и живы, — проговорил он. — А ещё радует то, что дело пахнет керосином для тех, кто это провернул.

— Точно, — поддержал Зотов. — Ну а мы, товарищи, не будем о грустном! Победили сегодня — и ладно! За победу! И за то, чтобы все гады получили по заслугам!

— За победу! — снова подхватили все, и разговор плавно перетёк на другие темы. Ольга выдохнула, её плечи расслабились. Я поймал её благодарный взгляд.

Празднование длилось ещё пару часов. Съели все пельмени и пирожки, выпили чаю и компота. Кольцов, наевшись, развалился на стуле, довольный, периодически подкалывая Зотова за его неудачные попытки выведать у Зины, когда у неё выходной. Наконец, расплатившись, мы вывалились на прохладный вечерний воздух набережной. Газик с водителем, подвозившим Кольцова, уже ждал. Ольга с Аней поехали с ними. Остальные ребята, бодро попрощавшись и ещё раз поздравив меня, отправились ловить автобус в сторону училища.

— Пройдёмся немного? — спросил я Катю, когда мы остались вдвоём под неярким светом фонаря. На Волге тихо шумел ветер, где-то вдалеке горели огни буксира. — День завтра у тебя тяжёлый. Поезд…

— Пройдёмся, — кивнула она, беря меня под руку. Я старался не хромать, но колено после долгого сидения заныло с новой силой.

Мы шли молча вдоль парапета, слушая плеск воды внизу. Фонари отражались длинными дрожащими столбами в тёмной воде. Было тихо, спокойно. После шумной пельменной эта тишина была благодатной.

— Говорила с отцом? — спросил я наконец, глядя на её профиль.

— Говорила, — ответила Катя, прижимаясь к моему плечу чуть сильнее. — Вчера вечером, по телефону с почты. Подробно всё объяснила. Про Петра Игоревича, про Ольгу, про Аню… про угрозы.

— И?

— Он слушал долго. В основном молчал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Потом папа спросил: «Катюша, ты уверена? Уверена в этом парне? В его словах? В том, что хочешь в это ввязываться?» — Она спародировала своего отца, а затем остановилась и повернулась ко мне. Её глаза в сумерках были серьёзными и глубокими.

— И что ты ответила? — Спросил я, не в силах оторвать взгляд от её глаз.

— Я ответила… — проговорила Катя, слегка понизив голос и приблизившись ко мне ещё ближе. — Да, папа. Уверена. Я Сергею верю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. И он знает, что делает. — Она помолчала. — Папа на это вздохнул и сказал, чтобы девочки приезжали. Место найдём. Только он посоветовал вам не лезть в это дело самим.

Я кивнул. Тёплая волна благодарности накатила на меня. Это был ключевой ход в плане против Грачёва. Нужно было спрятать Ольгу и Аню подальше от его загребущих лап. Такова была просьба лейтенанта. В противном случае было слишком опасно затевать игру против Михаила Валерьяновича. Самого же Петра к этому времени уже должны были перевести в госпиталь.

— Спасибо, Катюш, — искренне поблагодарил я. — Большое спасибо. Ты очень помогла. Ты не представляешь, как это важно. Для них. И для меня. Это… это развяжет нам руки.

Я притянул Катю к себе, крепко обнял, чувствуя, как она прижимается в ответ, доверчиво положив голову мне на грудь. Она обняла меня в ответ, её руки сомкнулись у меня на спине.

— Я знаю, Серёж. Я знаю. Всё будет хорошо. Ты победишь. Я верю. — Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Только… будь осторожен. Пожалуйста.

— Обещаю, — сказал я, искренне, глядя на неё. — Я не геройствую понапрасну. Я просто хочу жить спокойно. И чтобы мои близкие были в безопасности. У нас с лейтенантом есть план…

Катя кивнула, не требуя больше объяснений, и снова прильнула ко мне. Мы простояли так несколько минут, слушая плеск волн где-то внизу и биение наших сердец.

— Пойдём на поиски такси, — проговорил я, разрывая объятия. — Пора возвращаться.

Шли молча, наслаждаясь близостью и редкими минутами покоя. Колено ныло нестерпимо, но я игнорировал эту боль. Эта прогулка того стоила.

Такси отыскалось быстро. В салоне пахло дешёвым одеколоном и папиросами. Катя прикорнула у меня на плече, уставшая от насыщенного дня. Я смотрел в окно на проплывающие огни города, на тёмные очертания знакомых зданий. Мысли снова вертелись вокруг Грачёва. Ольга и Аня скоро будут в Москве, под крылом отца Кати, человека со связями. Это снимало главную угрозу, которой пользовался Грачёв. Теперь мы могли действовать без оглядки. План, рождённый вчера в больничной палате, обрёл чёткие контуры.

Машина подкатила к гостинице. Я разбудил Катю проговорив:

— Приехали, спящая красавица.

Она потянулась, как котёнок, и сонно улыбнулась.

— Так быстро… — протянула она и зевнула.

Мы вышли. Я проводил её до двери номера. Обнял на прощание, долго держал в объятиях, вдыхая запах её волос, чувствуя её тепло. Расставаться не хотелось.

— Спокойной ночи, — сказал я отстраняясь. — Сладких снов. Завтра провожу тебя на поезд.

— Спасибо за прогулку, Серёж. За сегодня. За всё, — она ласково провела ладонью по моей груди. — И тебе спокойной ночи. — Затем она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. — До завтра.

Я дождался, пока дверь за ней закроется, услышал щелчок замка. Потом повернулся и зашагал к ожидавшему такси.

Дорога обратно в училище казалась длиннее. КПП, проверка документов, знакомые корпуса в ночной тишине. В казарме уже горел «ночник» — тусклая лампочка в конце коридора. Внутри было безлюдно, но были слышны скрипы коек за дверями спален и негромкие разговоры курсантов. Я шёл к нашей комнате, шаги гулко отдавались в пустом коридоре. И почти у самой двери, из глубокой тени у стены, возникла фигура. Зотов. Он оттолкнулся от шинельника, где хранилось обмундирование, и шагнул ко мне.

— Серёг, — позвал он тихо. Его лицо в полумраке коридора было напряжённым. — То, что ты говорил в пельменной… Это ты серьёзно? Про аварию? Про зацепки?

Я остановился. Дневная суета давала о себе знать, и теперь мне хотелось лечь и уснуть. Но отмахиваться от вопросов было нельзя.

— Серьёзно, Стёпа, — ответил я вполголоса. Повёл рукой в воздухе, словно отгоняя назойливую муху. — Орлов… он прояснил некоторые детали. Не всё, но… направление есть. Завтра, если силы будут, он обещал рассказать больше. Милиция в курсе…

В этот момент из дальнего угла коридора, где обычно стояли вёдра и швабры, донёсся громкий лязг металла о бетонный пол, а следом послышалось приглушённое, но отчётливое русское матерное слово. Мы оба резко повернули головы на звук.

Возле стены со шваброй в руках возился уборщик — вечно недовольный и незаметный мужик, которого все звали просто и без затей: дядя Витя. Он нагнулся и принялся поднимать опрокинутое ведро, ворча себе под нос и вытирая тряпкой разлившуюся по полу воду. Его движения показались мне нервными, поспешными.

— Тьфу ты… — пробормотал Зотов, отводя взгляд от уборщика обратно ко мне. — Напугал.

Зотов продолжил что-то говорить, но я слушал вполуха и не отводил глаз от уборщика. Дядя Витя никогда не задерживался так поздно, насколько я помню. Всегда был незаметным, как тень, старался держать подальше и от курсантов, и от инструкторов. Что изменилось? Почему опрокинул ведро именно сейчас? Слишком… вовремя. Слишком громко. В мозгу щёлкнуло: «Наблюдение?» Но подтверждений догадки у меня пока не было. Только ощущение.

— Ладно, — Зотов понизил голос почти до шёпота и наклонился ближе. — Держи меня в курсе, а? Хорошо? Это ведь… — он запнулся, — меня тоже касается. Я там был.

Я кивнул, наконец оторвав взгляд от уборщика, который теперь усердно тёр пол, не глядя в нашу сторону.

— Буду держать в курсе, — пообещал я твёрдо. Потом моргнул, будто прогоняя усталость и навязчивые мысли. — А сейчас нужно отдохнуть. И тебе тоже пора, комсорг.

Зотов хмыкнул, но кивнул.

— Это да. Нога-то как? — спросил он, двигаясь в направлении комнаты.

— Нормально, — сказал я, открывая дверь в комнату.

— Так я тебе и поверил, — фыркнул он. Я ответ лишь пожал плечами.

Мы вошли в комнату, и я тихо прикрыл дверь за собой. Тусклый свет ночника едва разгонял тьму. Ребята спали, слышалось тяжёлое дыхание и посапывание. Боль в колене наконец-то вышла на первый план, требуя внимания. Я аккуратно снял одежду, стараясь не шуметь, и опустился на койку. Обработав колено, я лёг.

Но сон не шёл. Образ подозрительно задержавшегося уборщика, его нервные движения, грохот ведра именно в тот момент, когда Зотов заговорил о деле — всё это вертелось в голове, как назойливая муха. Мысль о наблюдении снова щёлкнула сознание. Грачёв не стал бы полагаться на одни лишь угрозы. Он бы подстраховался. И дядя Витя, этот вечный серый призрак казармы, выглядел единственным логичным кандидатом на «уши и глаза» Михаила Валерьяновича здесь, в училище.

Я встал и подошёл к своей тумбочке. Открыл её, отодвинул учебники и тетради в сторону. В глубине, под стопкой писем от Кати, лежала обычная, потрёпанная записная книжка в синем переплёте. Её мне Орлов тайком передал в больнице, когда медсестры не было рядом. По его словам, он давно хотел соскочить с крючка Грачёва, поэтому он собирал материал — компромат, который стал бы страховкой для Петра. Но информации было собрано мало.

Этого было недостаточно для полного разгрома Михаила Валерьяновича, но эта книжечка сгодится для другого.

— Это приманка, Сергей, — шёпотом говорил тогда Орлов, его глаза горели лихорадочным блеском даже сквозь боль. — Грачёв должен узнать о её существовании. Он должен узнать, что она у меня была. Он обязательно начнёт её искать. Отчаянно. И если он узнает, что она теперь у тебя… Он клюнет. Это наш шанс загнать его в угол, заставить ошибиться.

Я взял книжку в руки. Она показалась мне невероятно тяжёлой, хотя это было не так. План был рискованным, сродни намерению дёрнуть тигра за усы. Нужно было дать Грачёву понять, что ключ к его разоблачению — у меня, но так, чтобы это выглядело случайной утечкой, моей неосторожностью. Мне необходимо будет сыграть свою роль. Сыграть так, чтобы поверили.

Я положил книжку обратно, но не на дно, а чуть ближе к краю, прикрыв её только одним письмом. Этого было достаточно, чтобы при беглом обыске её могли не заметить, но при целенаправленном поиске — нашли бы.

«Пусть ищут, — подумал я, надеясь, что моя догадка с наблюдателем или наблюдателями верна. Иначе придётся придумывать что-то другое. — Пусть знают, что она здесь».

Я улёгся, глядя в потолок, погруженный во тьму. За окном казармы стояла тишина, нарушаемая только воем ветра. Словно вторя ему, внутри меня бушевал шторм. Завтра нужно будет встретиться с Орловым после того, как я посажу на поезд Катю, Ольгу и Аню. Завтра начнётся этот опасный спектакль, почву для которого я сегодня подготовил. И завтра… завтра дядя Витя, если он действительно его человек, должен будет заметить кое-что важное. Кое-что, что заставит его шепнуть своему хозяину: «Книжка у Громова».

Безопасность Ольги и Ани была обеспечена, и теперь в игру вступала настоящая ловушка, и приманкой в ней должен был стать я сам. Удастся ли заманить в неё такого хитрого и осторожного хищника, как Грачёв? И чем он ответит, когда всё поймёт? Время покажет. А пока… Я перевернулся набок.

«А теперь пора спать…» — Подумал я и закрыл глаза.

Глава 8

Поздняя ночь.

Лунный свет пробивался сквозь щель в тяжёлых занавесках, узким серебристым клинком рассекая темноту коридора. Он ложился на пол, высвечивая пылинки, кружащие в почти неподвижном воздухе. Вязкая тишина нарушалась лишь частым дыханием мужчины, который крался в этой тишине как тать, прижимаясь к стенам и стараясь не наступать на те участки пола, где скрип досок был ему доподлинно известен. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в ушах. Мужчина смахнул пот со лба и в очередной раз обернулся — не идёт ли кто.

Наконец, он добрался до нужного кабинета, аккуратно открыл дверь и юркнул внутрь. Прокравшись вдоль стены, миновал знакомый шкаф с документами. Его тень скользнула по нему длинной, изломанной кляксой.

До телефона на столе оставалось всего несколько шагов. Мужчина подумал, что надо бы, не забыть потом уничтожить все следы своего пребывания здесь.

Мысль его оборвалась резко и болезненно. Нога, зацепившись за ножку табуретки, стоявшей чуть в стороне от привычного маршрута, предательски стукнулась о массивный стол. Мужчина едва удержал равновесие, схватившись за край стола, но тихий, сдавленный стон вырвался сам собой:

— Тьфу ты, чёрт подери!.. — почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, прошипел он. Затем он боязливо замер, прислушался — тишина. — Фух. Пронесло.

Ещё два осторожных шага — и его потная ладонь коснулась прохладной поверхности телефонной трубки. Дрожащие пальцы нащупали отверстия в диске. Номер он знал наизусть, боялся даже записывать. Цифра за цифрой, тихие щелчки вращающегося диска казались в ночной тишине оглушительно громкими.

Он прижал трубку к уху, вглядываясь в тёмный прямоугольник двери, нервно облизывая пересохшие губы. Гудки. Монотонные, бесконечно долгие. Каждый ощущался как удар молотка по натянутым нервам: «Поднимет? Не поднимет? А вдруг спит? А вдруг…» Мысли путались, страх крепко ухватил мужчину за глотку, мешая дышать.

Наконец, гудки оборвались. На том конце провода кто-то резко снял трубку.

— Алло⁈ — Послышался низкий, хриплый, недовольный рык.

Мужчина вздрогнул, едва не выронив трубку. Он инстинктивно пригнулся, словно обладатель голоса мог его увидеть сквозь стены и расстояние.

— Пр-прошу прощения за поздний звонок, товарищ… — залепетал он шёпотом, губы почти касались телефона, — но информация срочная, а вы сами просили тут же докладывать вам, ежели чего…

— Ну? — рявкнуло в трубку, ещё громче и раздражённее. Мужчина поморщился и чуть отодвинул трубку от уха. Голос был знакомый, властный. Каждый раз, заслышав его, мужчине хотелось стать меньше размером, быть ещё более незаметным. — Полагаю, ежели чего случилось. Говори давай!

Мужчина вжал голову в плечи, будто защищаясь от удара, и снова прижал трубку к уху, прикрыв её сверху ладонью, словно это могло заглушить его голос для всего спящего здания.

— Сегодня он весь вечер говорил о том, что у него есть какая-то информация… по… ну, по тому делу… Вы понимаете? — выдохнул мужчина, стараясь вложить в слова как можно больше значимости.

— Ну? — снова послышался недовольный, нетерпеливый окрик.

Волнение сдавило горло. Забыв об осторожности, мужчина подхватил телефон со стола и отвернулся к окну, как будто ища в нём поддержки.

— Так вот, он говорит, что у следствия имеются зацепки! И скоро виновники будут наказаны! — слова прозвучали чуть громче, чем он планировал, и на последнем слоге голос его предательски дал петуха.

Сердце ушло в пятки.

«Ох, дурак!» — пронеслось в голове.

Мужчина замер, в ужасе уставившись на дверь, ожидая, что вот-вот она распахнётся и в кабинет кто-нибудь ворвётся. Прошло несколько секунд, которые показались ему вечностью. Тишина. Только трубка недовольно сопела, да сердце стучало, как бешеное.

— Чушь, — раздражённо выдал голос в трубке, но в интонации промелькнуло что-то ещё — настороженность? — Нет у него ничего и быть не может. Пацан блефует. Напугать хочет.

Мужчина, всё ещё держа телефон в дрожащей руке, медленно присел на корточки, прячась за массивным дубовым столом. Азарт внезапно подменил страх. Он знал что-то важное! Он это чуял!

— А вот и нет! — зашептал он страстно, почти шипя в трубку. — Он сказал, что кое-кто… — он специально сделал многозначительную паузу, растягивая момент, — … ему поведал новые детали по делу.

Тишина на том конце провода затянулась. Мужчина живо представил себе нахмуренный лоб своего собеседника, сжатые губы.

— Чушь, — повторил голос, но уже без прежней уверенности, скорее с сомнением. — Нет у него ничего. Этот слизняк и пикнуть не смел в мою сторону. Он у меня был вот где! — сидящий на корточках мужчина снова представил, как сейчас его наниматель сжал кулак и потряс им в воздухе, сурово сдвинув брови.

— Я сначала тоже так подумал! — заискивающе согласился мужчина, тряхнув головой, словно отгоняя непрошеную картинку и страх. — Но потом… потом я проследил за ним в казарме, когда он вернулся… — он снова замолчал, нагнетая ситуацию и предвкушая награду.

— И⁈ — Поторопил его голос собеседника. — Не тяни ты кота за яйца! Что ты меня окучиваешь, как девку на сеновале? Говори!

— У него книжка есть! — выпалил мужчина, не в силах больше сдерживаться.

— Что? — Недоумённо с явным раздражением в голосе переспросил собеседник. — Какая книжка? Что за бред?

— Синяя! Записная! Старая и потрёпанная! — Зачастил мужчина, чувствуя, что наконец-то завладел вниманием собеседника. — Он как пришёл в казарму, так туда сразу полез, к своей тумбочке! А книжка эта была спрятана, под письмами! Он достал её, полистал… вот так, лист за листом… — мужчина жестами изобразил это в темноте, забыв о том, что собеседник его не видит, — … и снова спрятал! Но я видел куда! — Он закончил свой рассказ почти свистящим, торжествующим шёпотом.

— И что в этой книжке? — голос на другом конце звучал уже по-другому. Тяжело, сдавленно. Настороженно. В нём не было прежнего раздражения, только холодный интерес.

Мужчина растерянно моргнул и пожал плечами, хотя собеседник этого видеть не мог.

— Не знаю… Не видел. Темно было…

— Тьфу ты! — раздалось в ответ, и мужчина снова представил презрительно сморщенное лицо. — Ну так узнай! Может, у него там конспекты по аэродинамике или он стихи перед сном перечитывает! Не морочь мне голову! — Обладатель голоса снова начал закипать. — И не звони мне больше по таким пустякам, а не то я тебя…

Угрозу собеседник не озвучил, но от этого мужчине стало ещё страшнее.

— Всё, отбой!

В трубке раздались короткие, прерывистые гудки — собеседник бросил трубку. Мужчина, продолжая сидеть на корточках, посмотрел на трубку в своих руках, как на ядовитую змею. Лицо его искривилось в гримасе глубокой неприязни и обиды.

«Сволочь… — подумал он. — Хам… Сам же велел докладывать…»

Он медленно, стараясь не шуметь, положил телефон на стол. Затем встал, ощущая, как затекли ноги. Надо было всё вернуть как было. Он проверил положение стула, положение табуретки, о которую не так давно споткнулся. Поправил телефонный аппарат, обошёл стол.

«Кажется, так… — подумал он, удовлетворившись проделанной работой».

Его взгляд ещё раз скользнул по столу, по тёмному силуэту телефона. Страх отступил, сменившись обидой и злостью.

«Ничего, ничего… — думал он, направляясь к двери. — Вот узнаю, что там в книжонке, и стребую с него двойную… Нет! Тройную оплату! Будет знать, как честных людей посылать!»

Он приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Выскользнул наружу, плотно, но беззвучно прикрыл дверь за собой. Лунный свет из окна в конце коридора слабо освещал пустое пространство. Он двинулся вдоль стены в обратную сторону.

Мужчина уже практически вернулся к себе, как вдруг услышал шаги: чёткие, уверенные. Кто-то шёл по коридору. Он замер на полушаге. Кровь прилила к лицу. Дежурный? Кто ещё? Он лихорадочно огляделся, заметался. Укрыться? Где? Шкафы? Слишком далеко. Дверь в класс? Закрыта. Его взгляд упал на тяжёлые, тёмные шторы, висевшие у большого окна в конце коридора, как раз по пути. Не раздумывая ни секунды, он метнулся к ним, юркнул за плотную ткань и прижался к холодному стеклу, затаив дыхание. Занавес пах пылью и сыростью, и мужчина еле сдержал громкий чих.

Шаги приближались. Мерные, неторопливые. Неизвестный прошёл мимо его укрытия, даже не замедлив шага. Свет фонаря мелькнул по стене напротив и пропал. Шаги удалялись, пока вовсе не стихли вдалеке, растворились в ночной тишине казармы. Мужчина выждал ещё минуту, две. Сердце бешено колотилось.

«Пронесло… Снова пронесло, » — подумал мужчина.

Только когда в коридоре снова воцарилась сонная тишина, нарушаемая лишь привычными ночными звуками, он выбрался из своего укрытия, отряхнулся от невидимой пыли и поплёлся дальше. Обида на высокомерного нанимателя всё ещё клокотала внутри.

Когда он уже подходил к двери своей комнаты, его рука потянулась к ручке… И вдруг резко остановилась, будто упёрся в невидимую стену. Его озарило идеей: ясной, простой и поэтому — гениальной.

«А что если…» — шевельнулось в мозгу, — «…я сыграю на два фронта?»

Он переступил с ноги на ногу, давая мысли развернуться. А что? Поговаривали ведь в городе, что контора, представителя которой он видел несколько дней назад возле штаба, тоже неплохо платит за интересную информацию. Особенно если она касается определённых лиц. Лиц вроде его нынешнего нанимателя.

Картина представилась яркая: он приходит к тому самому человеку и рассказывает про синюю книжку. Про то, что она у Громова. Про то, что его наниматель очень ею заинтересовался… А он… он наверняка оценит. И заплатит. Щедро. Возможно, даже щедрее, чем тот, кто только что так грубо оборвал разговор.

Лицо его в темноте расплылось в широкой, жадной улыбке. Он даже потёр руки, представляя, как этот напыщенный жирдяй будет корчиться от злости, когда к нему придут те люди. А он будет при этом где-то далеко, с деньгами в кармане.

«Но сначала… — мысли вернулись к реальности. — Сначала нужно стрясти денежки с этого старого борова. За сегодняшний доклад. За испуг. И за информацию о книжке. А уж потом… потом, можно подумать, и о других покупателях».

Он выпрямился, приосанился. Обида и страх уступили место азарту и жадной уверенности. Путь к богатству, казалось, лежал прямо перед ним, через эту самую синюю книжку. Он уже не таился. Уверенно дёрнул ручку двери и вошёл в комнату. Теперь нужно было хорошенько всё обдумать. Завтра будет великий день. Нужно будет узнать, что же всё-таки в той книжке. И как её заполучить. Или хотя бы заглянуть. План потихоньку формировался в его голове, простой и, как ему казалось, беспроигрышный.

* * *

Лекции в тот день тянулись невыносимо долго. Солнечные зайчики плясали по стенам аудитории, за окном вовсю грело весеннее солнце, а я чувствовал себя актёром, репетирующим сложную роль. Роль, которая шла вразрез с моим характером: открытого, но неболтливого человека, осторожного в деликатных вопросах. Но план требовал именно этого: создать впечатление человека, обладающего важной информацией и, что было ключевым, не умеющего или не желающего её особо скрывать.

«Таков путь», — напоминал я себе, глуша внутренний дискомфорт. Цель оправдывала средства.

Обеденный перерыв в училищной столовой я использовал по полной. Мы с Зотовым стояли в очереди на раздачу, молча двигая свои подносы. Рядом, чуть впереди, толпилась группа курсанта из другого взвода. Их разговор, громкий и бесхитростный, сам собой зашёл о недавних событиях в городе. Говорили они об аварии, в которой пострадали курсант и инструктор училища. Один из них, румяный паренёк с едва пробивающимися усами, обернулся и громко крикнул, узнав меня:

— О, Сергей! — обратился он ко мне. — А правда, что по тому делу с машиной новые данные всплыли? Или опять дело в долгий ящик положат?

Несколько голов обернулись в нашу сторону. Я почувствовал, как Зотов слегка напрягся рядом. Он слегка повернул голову и хотел что-то сказать, но передумал. Я сделал вид, что раздумываю, перекладывая ложку на подносе.

— Новые данные появились, — ответил я достаточно громко, чтобы слышали рядом, но без особой напористости. — Не всё так просто, как сначала казалось. Выяснились кое-какие интересные детали насчёт того водителя. — Я позволил себе короткую, многозначительную паузу, глядя на паренька. — Оказывается, незадолго до… события, у него на руках оказалась довольно крупная сумма. А потом деньги как корова языком слизнула. Следствие очень этим заинтересовалось.

— Откуда деньги-то? — тут же заинтересованно спросил другой курсант.

— Тут версии разные, — уклонился я от прямого ответа, делая шаг вперёд по мере движения очереди. — Может, выигрыш, может, ещё что… Неважно. Важно, что деньги бесследно исчезли. А это уже пахнет не просто несчастным случаем. Особенно если там замешаны… — Я намеренно оборвал фразу, будто спохватившись, и кивнул в сторону кастрюль на раздаче: — щи, пожалуйста, товарищ повар. Две порции.

Я взял свою порцию щей, ощущая на себе взгляды. Курсанты перешёптывались, явно заинтригованные. Краем глаза я видел Зотова. Он стоял рядом, молча перекладывая на поднос свою порцию, но на его лице застыло выражение крайней степени замешательства и удивления.

Он знал меня как парня сдержанного, не склонного делиться полусплетнями и полуфактами в шумной столовой, особенно по такому щекотливому делу. И моя готовность, с которой я поделился этой информацией с почти незнакомыми ребятами, явно выбивалась из моего обычного поведения. Он это заметил, но промолчал. Ни слова не сказал, ни вопроса не задал. Просто взял свой обед и пошёл к нашему столу вслед за мной. За что я ему был благодарен. Врать другу не хотелось.

После лекций, устроившись в коридоре возле окна, я продолжил спектакль. К нашей разношёрстной компании подтянулись Лобачев и Сухарев. Я снова пустился в рассуждения о «странных совпадениях», о том, что «дело пахнет керосином», и что «есть у меня кое-какие мыслишки», которые я скоро «изложу куда следует».

Говорил я увлечённо, с горящими глазами, временами похлопывая себя по карману гимнастёрки, где ничего, кроме тетради с конспектами, не лежало. Сухарев слушал, раскрыв рот, Лобачев скептически хмыкал, но тоже ловил каждое слово.

Я заметил, как мимо, якобы вытирая пыль с подоконника, не спеша прошёл дядя Витя. Проводив его взглядом, я продолжил играть свою роль, пока мой взгляд машинально не скользнул по циферблату часов на стене.

«Чёрт!» — мысленно выругался я. Увлёкшись спектаклем для незримых ушей, я напрочь забыл о времени. До отправления поезда оставалось совсем мало времени, а ещё до гостиницы нужно было ехать, чтобы девчонок забрать.

Я рванул к выходу, на ходу бросая в ответ на вопросы ребят что-то дежурное про «очень спешу». Выскочив на улицу, я поспешил вдоль корпусов к КПП.

У самых ворот, мой взгляд зацепился за знакомый автомобиль. У обочины, рядом со стоянкой для служебного транспорта, стоял неказистый, выцветший от времени грузовичок — тот самый, на котором меня подбросили до училища в мой самый первый день, ещё в январе. За рулём, покуривая и что-то разглядывая в газете, сидел тот же водитель — Степаныч.

Я резко свернул и, прихрамывая, подошёл к кабине. Хлопнул ладонью по холодной металлической двери со стороны водителя.

— Эй, Степаныч!

Окно со скрипом опустилось, выпуская клубы едкого папиросного дыма. Из-за него показалось обветренное, добродушное лицо водителя в старой кепке.

— О! — удивился он, узнав меня. — Курсант! Здорово!

— Здравствуй, Степаныч! — я широко, с облегчением улыбнулся. — Опаздываю жутко! Не подбросишь до города? Очень надо!

— А чего не подбросить? — Степаныч махнул рукой, откладывая газету. — Запрыгивай!

Я вскочил в кабину, захлопнул дверь, а следом, рыкнув мотором, грузовик тронулся с места, выруливая на дорогу.

Пока мы тряслись по неровной дороге, Степаныч покосился на меня:

— Ну, как тебе наше гнездо лётное? Осиливаешь науку?

— Всё хорошо, Степаныч, спасибо, — ответил я. — Учиться интересно. Тяжело порой, но нравится. Летать хочется.

— Это главное! — одобрительно хмыкнул шофер. — Терпение да труд, курсант. Терпение да труд…

Больше он не расспрашивал меня, сосредоточившись на дороге. Я молча смотрел в окно, мысленно торопя старенький мотор. Дорога до городской черты показалась вечностью, но Степаныч высадил меня на нужной развилке гораздо быстрее, чем я добирался бы пешком или ждал автобуса.

— Спасибо огромное, Степаныч! Очень выручил! — крикнул я, спрыгивая на асфальт.

— Не за что! Удачи! — прокричал он в ответ, разворачиваясь.

Помахав на прощание Степанычу, я огляделся. Улица кипела жизнью — машины, люди, трамваи. Поймать такси оказалось делом пары минут. Уже через мгновение я рванул к подъехавшей машине, распахнул дверь и нырнул в салон. Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и город за окном поплыл мимо, сменяя картинки улиц, домов, вывесок.

Подъезжая к гостинице, я издалека увидел ожидающих меня девушек. Рядом с ними стояли две объёмные дорожные сумки и картонная коробка, перевязанная бечёвкой. Ольга выглядела напряжённой, её глаза беспокойно скользили по проезжающим машинам. Аня, напротив, сияла от предвкушения поездки на поезде, подпрыгивая на месте. Катя увидела меня и улыбнулась, приветственно махнув рукой.

— Готовы? — спросил я, выпрыгивая из такси. — Простите, что задержался.

— Готовы, — ответила Катя. — Волнуемся немного.

— Ничего, всё будет хорошо, — уверенно сказал я и добавил, больше для Ольги: — Москва — город большой и шумный, но отец Кати вас встретит, всё устроит. — Я открыл багажник такси. — Давайте грузиться.

Подхватив сумки и коробку, я уложил их в багажник. Помог Ольге и Ане устроиться на заднем сиденье. Катя села рядом с ними. Сам я пристроился на переднем пассажирском сиденьи рядом с водителем.

Дорога до вокзала прошла в напряжённом молчании. Ольга гладила Аню по голове, девочка прилипла к окну, разглядывая мелькающие улицы. Катя смотрела в своё окно, изредка бросая на меня быстрые, полные беспокойства взгляды. Водитель включил радио, чтобы оживить обстановку, и из него полилась какая-то бодрая песенка о стройках и комсомольцах. Стало только хуже. Песня звучала сейчас неуместно громко и фальшиво, поэтому, крякнув, водитель выключил радио и прибавил газу.

Вскоре показался вокзал с его привычной суетой и гомоном. Я помог девушка выбраться из салона, выгрузил багаж и расплатился с таксистом. Нам предстояло пройти к платформе. Я взял обе сумки, Катя подхватила коробку, а Ольга взяла Аню за руку.

Мы протискивались сквозь толпу, мимо киосков с газетами, лотков с пирожками в мятой бумаге. Аня то и дело норовила задержаться, разглядывая витрины или яркие плакаты.

Наконец, впереди показался нужный поезд. Двери в вагоны уже были открыты, пассажиры поднимались по ступенькам, проводницы проверяли билеты у входа. Я помог Ольге и Ане подняться в тамбур их вагона.

— Вот ваши билеты, — сказал я Ольге, передавая конверт. — Купе № 5, нижние полки. — Ольга кивнула, её глаза были полны слёз. Она судорожно сжала мою руку.

— Спасибо вам, Сергей… Большое спасибо… — прошептала она. — Позаботьтесь о Петре…

— Само собой. И не за что, — ответил я искренне. — Держитесь. Скоро всё наладится. — Я наклонился к Ане и улыбнулся: — Счастливого пути, принцесса! В Москве увидишь Кремль!

— Увижу! — радостно крикнула Аня и вдруг обняла меня за шею. — Спасибо, дядя Серёжа!

Этот детский порыв тронул до глубины души. Я прижал её на мгновение, потом отпустил. Ольга, взяв дочь за руку, кивнула мне на прощание и повела её внутрь вагона искать купе. Они растворились в полумраке коридора.

Я спустился на перрон. Катя стояла рядом с коробкой, лицо её было грустным и взволнованным. Шум вокзала на мгновение отступил, остались только мы двое среди спешащих людей. Мы обнялись, забыв на секунду обо всём. Потом наши губы встретились — поцелуй был долгим, с горьковатым оттенком из-за предстоящей разлуки.

— Ты приедешь? — спросила Катя, отстраняясь и глядя мне в глаза. Голос её дрожал. — На день рождения? Мама пирог испечёт… большой-пребольшой.

Я улыбнулся, погладил её по щеке.

— Постараюсь, Катюш. Каникулы ведь скоро. Тем более, — я сделал серьёзное лицо, — я просто обязан спасти тебя от тоски, когда твой отец начнёт спорить с дядей Серёжей, про которого ты рассказывала, о рыбалке.

Катя фыркнула, шмыгнув носом:

— Вот именно! Только ты и спасёшь! Поэтому приезжай обязательно!

— Буду стараться, — пообещал я.

Потом я кое-что вспомнил. Огляделся. Люди спешили мимо, никто не обращал на нас особого внимания. Я наклонился к её уху, прикрыв рот ладонью, как будто просто шепчу нежность. — Восемнадцатого марта обеспечь себе доступ к радио или телевизору. Включи в первой половине дня, часов в одиннадцать, но лучше пораньше. Это очень важно.

Катя отстранилась, свела брови к переносице, вопросительно глядя на меня.

— Что? Зачем? Серёж, о чём ты?

Я подмигнул ей и приложил указательный палец к губам.

— Тс-с. Не спрашивай. Просто сделай, как я прошу. Увидишь всё сама. И поверь, — я позволил себе лёгкую, заговорщицкую улыбку, — тебе понравится. Обещаю.

Она смотрела на меня, всё ещё не понимая, но всё равно кивнула.

— Хорошо. Восемнадцатое марта. Радио. Запомнила.

Сигнал к отправке прозвучал резко и громко. Катя вздрогнула. Пора было прощаться. Ещё одно крепкое объятие, быстрый поцелуй в губы. Я подхватил коробку, помог ей подняться в тамбур их вагона. Проводница уже нетерпеливо поглядывала в нашу сторону. Катя взяла коробку, обернулась ко мне. Её глаза снова блестели от сдерживаемых слёз.

— Будь осторожен, — шевельнула губами.

— Обещаю, — ответил я, тоже беззвучно.

Она скрылась в вагоне. Я отошёл подальше на перрон. Поезд тронулся с тихим стуком колёс, набирая скорость. Я долго смотрел вслед отъезжающему составу, пока он не скрылся за поворотом.

Возвращаться в училище я решил на автобусе. После суеты последних дней, размеренный гул двигателя и покачивание автобуса казались почти успокаивающими. Я сидел у окна и бездумно пялился в окно.

На одной из остановок дверь, шипя, открылась, и внутрь вошёл… капитан Ершов. Он мельком окинул взглядом пассажиров, его взгляд задержался на мне. Не говоря ни слова, он прошёл по проходу и опустился на соседнее сиденье, хотя автобус был полупустым и свободных мест было много.

Автобус тронулся с места. Несколько минут мы ехали молча. Потом Ершов, глядя прямо перед собой на спинку впереди стоящего кресла, негромко проговорил:

— Я же говорил тебе, Громов, не ввязываться ни во что. Помнишь?

Я пожал плечами, продолжая смотреть в своё окно:

— Я и не ввязываюсь, товарищ капитан.

Ершов скептически хмыкнул. Наконец, он повернулся ко мне, его взгляд был острым, изучающим.

— А что это за спектакль тогда ты разыгрываешь? С чего это ты таким болтуном стал?

Я широко раскрыл глаза, изобразив самое искреннее непонимание.

— Спектакль? Болтун? — мои брови поползли вверх. — Не понимаю, о чём вы, товарищ капитан. Ребята спрашивали о деле — я поделился тем, что знал. И то, не все подробности поведал. Разве это запрещено? Это же просто разговор.

Ершов недоверчиво прищурился, его губы плотно сжались в узкую линию.

— Ну-ну, — протянул он медленно, с явным неверием. — Громов… Парень, ты не понимаешь, во что лезешь. Это не детские игры.

Я перестал притворяться. Мой взгляд стал жёстким, я посмотрел ему прямо в глаза, в упор:

— Я никуда не лезу, товарищ капитан. Как вы выразились. Всё, что я делаю — это ответ. Ответ на действия других людей. — Я сделал небольшую паузу, подчёркивая каждое слово. — Покорно подставлять вторую щеку — не в моих правилах. Никогда не было.

Наши взгляды скрестились в безмолвном поединке. В салоне автобуса будто сгустился воздух. Эта немая дуэль длилась несколько секунд. Потом Ершов отвёл взгляд. Он тяжело вздохнул, глядя впереди себя и о чём-то размышляя. Мы как раз подъезжали к остановке. Двери открылись. Ершов, не оглядываясь и не прощаясь, резко встал и покинул салон автобуса.

Я проводил его взглядом, пока автобус не тронулся с места. И когда улица поплыла мимо окна, уголок моих губ едва заметно дрогнул в улыбке: всё идёт по плану.

Ершов был слишком осведомлен. Его интерес, его предупреждение — всё это было подтверждением того, что ловушка сработала. Информация дошла до нужных ушей, и реакция уже началась. Оставалось только добраться до казармы и проверить ещё одну вещь.

Глава 9

Вернувшись в училище, я первым делом направился в казарму. Нужно было проверить, заглядывал ли кто-нибудь в мою тумбочку и на месте ли записная книжка Орлова.

Осмотрев содержимое тумбочки, я разочарованно выдохнул. Внешне всё выглядело безупречно: тетради и письма, которыми я прикрыл записную книжку, лежали в том же порядке и положении, в котором я их оставил.

Но я решил проверить ещё кое-что. Достал записную книжку и едва слышно проговорил себе под нос:

— Посмотрим-ка…

Я принялся переворачивать страницы и вскоре нашёл то, что искал: небольшой кусочек нитки, которая непременно сползла бы, если бы кто-нибудь листал страницы, не зная, что она там.

Я знал, поэтому, когда перевернул нужную страницу, нитка осталась на месте и лежала ровно, как я её и положил. Никто не трогал записную книгу, а значит, и с содержимым не ознакомились.

Нахмурившись, я закрыл тумбочку и встал. Значит, у человека Грачёва нет доступа к личным вещам курсантов. Оно и не удивительно. Пробраться сюда сложно, да. Казарма — не ночной клуб. Любого сюда не пустят, а лезть в тумбочку курсанта под носом у дежурного и соседей — риск запредельный.

Мои провокации в столовой и мой «болтливый» спектакль — всё это, видимо, не дало должного результата. Грачёв либо не поверил, либо этого было недостаточно для того, чтобы он начал действовать без оглядки. Значит, наживка была слишком мелкой. Нужен удар посильнее.

Что ж, досадно, но ладно. У меня уже зрела идея, как ускорить процесс и как заставить Грачёва запаниковать по-настоящему. Но для этого требовалось участие Орлова и подходящий момент. А пока — сон. Завтра настанет день, который войдёт в историю планеты.

* * *

Утро восемнадцатого марта 1965 года началось в Качинском училище, как и всегда. Подъём, короткая, бодрящая зарядка на ещё прохладном утреннем воздухе, затем построение на плацу. После был завтрак: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Всё шло как обычно.

Разговоры вокруг были тоже самые обыденные: о вчерашней лекции по аэродинамике, о предстоящей тренировке на тренажёре, о том, кто кому должен за проигранную в домино партию. Ничто не предвещало грандиозности этого дня.

Только я один, сидя за столом и помешивая остывший чай, чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения. Знать, что случится через несколько часов, и молчать — задача не из простых. Я то и дело поглядывал на часы, отсчитывая минуты до выхода человека в безвоздушное пространство. До подвига, о котором пока не знал никто, кроме узкого круга посвящённых и… меня.

Первой парой у нас была тактика. Преподаватель методично разбирал схемы воздушного боя. Курсанты, склонившись над конспектами, сосредоточенно водили ручками по листам. Кто-то украдкой зевал.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории, ложился тёплыми прямоугольниками на парты. С улицы доносились редкие выкрики инструкторов.

Я сидел, стараясь выглядеть сосредоточенным на предмете, но мысли мои блуждали далеко отсюда. Я украдкой взглянул на циферблат часов: без двадцати одиннадцать. До выхода Леонова в открытый космос оставались считаные минуты.

Окинув взглядом аудиторию, я снова ощутил то самое странное чувство нереальности. Люди сидели, как ни в чём не бывало, погруженные в рутину учебного дня. И только я один знал, что прямо сейчас готовится к шагу в неизведанное Алексей Архипович Леонов.

Я снова посмотрел на часы. Скоро. Очень скоро.

И это «скоро» буквально взорвало упорядоченный распорядок дня в училище.

Ближе к концу пары в коридоре послышался нарастающий гул. Сначала это были отдельные возбуждённые голоса, потом они слились в единый поток. Дверь аудитории резко распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся курсант-дежурный. Его глаза лихорадочно блестели.

— Товарищ майор! Разрешите? — Выпалил он, не дожидаясь команды. — Леонов! Он вышел в открытый космос! Прямо сейчас! По радио передают!

Эффект от новости был мгновенным и ошеломляющим. Майор Зарубко, только что объяснявший нюансы перехвата, замер с мелом в руке, его рот приоткрылся от потрясения. По рядам будто электрический разряд пробежал: кто-то вскочил с места, кто-то ахнул. Сдержанности и дисциплинированности как не бывало.

— Что⁈ — переспросил майор, будто не веря ушам.

— Наш человек в космосе, товарищ майор! В открытом космосе! — Повторил дежурный дрожащим от восторга голосом. — Трансляция идёт! Вечером в Ленинской комнате будут показывать сам выход в открытый космос! А сейчас в актовом зале включили трансляцию по радио. Все там.

Больше ему говорить не пришлось. Курсанты, забыв про устав, субординацию и дальнейшие наказания, ринулись к выходу. Майор Зарубко бросил мел на стол, стёр с доски недописанную схему одним взмахом тряпки и шагнул вслед за нами. На его обычно строгом и сосредоточенном лице, появилось выражение неподдельного изумления и недоверие.

— Если это чья-то глупая шутка… — пробурчал он сердито, когда прошёл мимо меня.

Что будет, если новость окажется шуткой, я не услышал, потому что окончание фразы заглушил взволнованный гомон курсантов.

Буквально за считаные минуты атмосфера в училище изменилась в корне. Весть о выходе человека в открытый космос разнеслась по всем корпусам с быстротой степного пожара. Волна человеческого восторга нарастала с каждой секундой. Коридоры наполнились гомоном, смехом и возбуждёнными криками.

Курсанты, сбившись в кучки, взахлёб обсуждали новость, жестикулируя, хлопая друг друга по плечам. Даже самые суровые инструктора и преподаватели не остались в стороне. Они улыбались и останавливали знакомых курсантов, чтобы переспросить, убедиться или поделиться охватившим их чувством.

— Слышал? Леонов! В открытом космосе! — эти слова звучали повсюду.

В воздухе витало ощущение праздника и всеобщего ликования. Люди радовались так искренне, так сильно, будто каждый из них лично побывал на месте Леонова, ощутил невесомость и бездну под ногами.

В глазах у каждого — от первокурсника до полковника — читалась неподдельная, глубочайшая гордость. Гордость за страну, за науку, за Человека, способного на такое.

Я шёл в людском потоке к актовому залу и впитывал эту энергию. Знание будущего не притупило остроту ощущений. Наоборот. Видеть эту стихийную, искреннюю радость, эту гордость за общее достижение — было потрясающе, в энтузиазм был заразителен. Я улыбался, отвечал на ликующие взгляды, чувствуя, как и мою грудь распирает чувство триумфа.

В какой-то момент я представил, как сейчас, точно так же как и мы все, Катя слушает радио. Хотел бы я увидеть её реакцию. Она всегда очаровательно выглядит, когда даёт волю эмоциям.

После актового зала и, когда первая волна эмоций от сенсационной новости схлынула, мы вернулись к лекциям. Часы будто нарочно тянулись невыносимо медленно, как обычно, это бывает, когда сильно ждёшь какое-то событие.

И вот, наконец-то, наступил вечер. По расписанию у нас был вечерний просмотр новостей в Ленинской комнате. Туда мы и с Зотовым и отправились.

Сегодня комната была битком набита людьми. Они стояли в проходах, сидели на подоконниках, теснились у стен. Пространство гудело от возбуждённых голосов.

Перед большим белым полотном для проектора стоял столик, на котором уже лежала стопка свежих, ещё пахнущих типографской краской, выпусков газеты «Известия».

На первой полосе издалека был заметён огромный, на всю ширину, заголовок: МИР ВОСХИЩЕН, МИР РУКОПЛЕЩЕТ! Под ним был напечатан ещё земной, постановочный снимок Леонова в скафандре, а дальше шло краткое сообщение ТАСС.

Газета начала переходить из рук в руки. Её жадно хватали, зачитывали заголовки вслух соседям, показывали пальцем на текст. Когда очередь дошла до меня, я взял газеты в руки и мой взгляд заскользил по знакомым строчкам официального сообщения:

'Сегодня, 18 марта 1965 года, в 11 часов 30 минут по московскому времени при полёте космического корабля «Восход-2» впервые осуществлён выход человека из корабля в космическое пространство.

На втором витке полёта второй пилот лётчик-космонавт подполковник Леонов Алексей Архипович в специальном скафандре с автономной системой жизнеобеспечения совершил выход в космическое пространство, удалился от корабля на расстояние до пяти метров, успешно провёл комплекс намеченных исследований и наблюдений и благополучно возвратился в корабль.

С помощью бортовой телевизионной системы процесс выхода товарища Леонова в космическое пространство, его работа вне корабля и возвращение в корабль передавались на Землю и наблюдались сетью наземных пунктов.'

Хоть я и знал практически наизусть каждое слово этой статьи, хоть и видел архивные записи этого подвига не раз и даже не раз сам бывал в космосе в другой жизни, но здесь и сейчас я ощущал то же радостное волнение, что и все, кто сидел и стоял рядом. Эмоции были настоящими, глубокими, идущие из самого сердца.

Я передал газету следующему, поймав взгляд Зотова. Он сиял, как начищенный пятак, и улыбался во все тридцать два зуба. Это он ещё видео не видел…

После того как с газетой ознакомились все, свет в комнате погас и включили проектор. Гул в комнате стих, наступила тишина. На экране замелькали кадры, снятые кинокамерой, установленной на обрезе шлюзовой камеры «Волга».

На двенадцать минут все присутствующие затаили дыхание и впились взглядами в мерцающий экран. Вот он, Леонов, в белоснежном скафандре, осторожно выплывает из шлюза в чёрную бездну космоса. Вот он отталкивается, медленно удаляясь от корабля. Вот он машет рукой в необъятную пустоту.

В комнате раздались сдавленные возгласы восхищения, кто-то от избытка чувств шлёпнул ладонью по колену, и на него тут же зашикали.

Но где-то на седьмой минуте записи, там, где, как я знал из будущих интервью самого Леонова, начались реальные проблемы, настроение в Ленинской комнате резко изменилось.

Картинка на экране говорила сама за себя, даже без комментариев. Леонов совершал странные, резкие движения, пытаясь развернуться. Было видно, что ему невероятно сложно, что он борется с непослушной, раздувшейся оболочкой скафандра и не втиснуться обратно в шлюз.

Комната наполнилась тревожным шёпотом. Курсанты невольно подались вперёд, к экрану, переглядывались, обменивались короткими репликами с соседями: «Что случилось?», «Застрял?». На лицах читался немой вопрос и нарастающая тревога.

Затем кадр сменился. На этот раз Леонова и вовсе не было в кадре, и на плёнке зафиксировались потрясающие виды Земли из космоса — белоснежные вихри облаков, синева океанов, коричневые пятна материков. Красиво, но… где космонавт? Шёпот стал громче.

Я знал, что в этот момент на Земле, в ЦУПе, царила настоящая паника. Я знал о проблемах с избыточным давлением в скафандре, о том, как Леонов, рискуя, сбросил давление внутри скафандра до критического минимума, чтобы согнуться и втиснуться в шлюз.

Знал я и то, что после отстрела шлюза «Волги» корабль закрутило из-за нерасчётного импульса, и Беляеву пришлось вручную стабилизировать «Восход-2», тратя драгоценное топливо.

Я знал, что позже, из-за негерметичности люка, в кабине поднялось парциальное давление кислорода до предельно допустимых значений, и в этот момент достаточно было малейшей искры, чтобы экипаж сгорел, как это случилось с «Аполлоном-1» в моей прошлой жизни.

И таких нештатных ситуаций в том полёте, насколько я помнил, было немало. Ошибки, которые можно было избежать, решения, которые могли поставить миссию под угрозу.

Но всё это оставалось за кадром официальной хроники. Об этом люди узнают спустя годы, десятилетия, из мемуаров и рассекреченных документов. А сейчас… Сейчас вся страна видела лишь триумф. Видела героя, шагнувшего в космос и вернувшегося.

Когда на экране, наконец, показали Леонова внутри кабины, снимающего шлем, в Ленинской комнате разразилась буря аплодисментов, послышались вздохи облегчения.

Все кричали «Ура!», обнимались, подбрасывали фуражки. Даже суровый майор Зарубко вытер платком уголок глаза. Я аплодировал вместе со всеми, искренне, от всей души, глядя на улыбающееся, усталое лицо Алексея Архиповича на экране.

Вернувшись в казарму позже обычного, ещё находясь под впечатлением от увиденного и общей эйфории, я подошёл к своей кровати и сел на неё, задумавшись. Общее ликование не отменяло моей личной задачи. Шум в коридоре стихал, курсанты расходились, но до отбоя ещё было время.

Я лёг на кровать и уставился в потолок. Что мы имеем? Грачёв не клюнул. Мои театральные потуги если и не прошли впустую, то точно не дали должного эффекта. Грачёв слишком осторожен.

Как я и думал, нужны были более прямые, более рискованные действия. Идея, зревшая в моей голове, требовала воплощения. Если он не идёт к «книжке», значит, «книжка» должна пойти к нему. Вернее, информация о ней. И это должна быть бомба, чтобы Грачёв не смог отмахнуться от неё.

Мне нужно создать ситуацию, когда паника заставит его или его людей действовать необдуманно, совершить ошибку. И всеобщая эйфория от полёта Леонова, это состояние приподнятости настроения и некоторой расслабленности, могла стать идеальным прикрытием для того, что я задумал.

* * *

Наконец, наступили выходные, растворив напряжённую учебную неделю в двух днях относительной свободы. Пора было приступить к выполнению моего плана.

В субботу, переговорив со знакомыми парнями на КПП, я отправился в госпиталь, где сейчас находился Орлов.

Дорога не заняла много времени, благо идти было недалеко. Добравшись до места, я подошёл к сестринскому посту, назвал фамилию лейтенанта.

— Орлов? — Девушка слегка нахмурила аккуратные брови и принялась листать журнал. Наконец, она отыскала нужную фамилию и ткнула пальчиком в строчку. — Да, он сейчас в палате. Уже ходит сам. Прогресс налицо, — с улыбкой проговорила девушка. Она указала рукой в сторону длинного коридора. — Вам туда, палата в конце справа.

Поблагодарив медсестру, я прошёл мимо приоткрытых дверей палат и, постучав, вошёл к Орлову.

В палате было светло и уютно. Солнечные лучи падали на вымытый до блеска пол, а на тумбочке возле кроватей стояли небольшие вазы с цветами. Сам Орлов сидел на краю кровати, аккуратно застеленной серым госпитальным одеялом, и что-то писал в блокноте. Услышав шаги, лейтенант вскинул голову.

— Громов! — В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся интересом.

Он улыбнулся, закрыл блокнот и отложил его на тумбочку. Лицо лейтенанта было всё ещё слегка бледным, а под глазами виднелись тени, но взгляд был ясным, без болезненного тумана.

— Рад вас видеть, — он подхватил костыль и, оперевшись, привстал, протягивая руку для приветствия. — Как дела в училище? Курсанты небось, без меня скучают?

— Скучают, Пётр Игоревич, не без этого, — ответил я с улыбкой и подошёл к лейтенанту, чтобы пожать ему руку. Осмотревшись, я заметил, что в палате, кроме кровати лейтенанта, стояли ещё две, но сейчас они пустовали. — Выглядите значительно бодрее. Говорят, уже на своих двоих передвигаетесь?

— Да, — с усмешкой ответил Орлов и похлопал себя по бедру. — Вернее, на троих, — пошутил он, постучав по полу костылём. — Нога окрепла. Ходить могу, даже по лестнице спускаюсь, хоть и медленно. Чувствую себя неплохо. Врачи говорят, ещё недельку понаблюдаюсь, и можно будет выписываться.

Он говорил, но я видел, что его интересует сейчас не столько собственное здоровье, сколько жена и дочь. Я понимал его беспокойство. Лейтенант любил свою семью и беспокоился о них, поэтому я не стал мучить его неизвестностью и, не дожидаясь вопросов, проговорил:

— Ольга и Аня в порядке. Они уехали с Катей в Москву. Там их встретят и помогут. Уехали без приключений. Так что всё будет хорошо.

Орлов выдохнул с облегчением и бледно улыбнулся.

— Благодарю за помощь, Сергей. Присядем?

На его лице мелькнула извиняющаяся улыбка. Кивнув, я придвинул стул, присел возле кровати Орлова, и мы некоторое время обсуждали последние новости.

— Сергей, как дела с нашим делом? — спросил Орлов, когда пауза в разговоре затянулась. — Есть прогресс?

Я отрицательно мотнул головой.

— На записную книгу не клюнули. Либо не смогли добраться, — проговорил я и сделал паузу. Затем я серьёзно посмотрел Орлову в глаза и продолжил: — Нужны более решительные действия, Пётр Игоревич. У меня есть план, но вам придётся рискнуть.

Несколько секунд лейтенант молчал, а затем он выпрямился, поджали губы и решительно кивнул:

— Излагай.

* * *

Мы вышли из палаты, прошли по коридору и, миновав пост медсестры, вышли на улицу. Вокруг было тихо, лишь изредка слышалось пение птиц и из открытых окон доносились негромкие голоса. Медленно шагая по асфальтовой дорожке, огибающей госпитальный корпус, мы обсуждали дальнейшие действия.

— Итак, — проговорил я негромко, когда убедился, что рядом никого нет. — Ситуация… замерла. Мои попытки расшевелить их в училище не дали результата, как я уже говорил. Именно поэтому я думаю, что настало время для прямого контакта.

Орлов слушал внимательно, лицо его было сосредоточенным. Я продолжил:

— Как я и говорил, риск есть. И большой. Когда он узнает обо всём, то непременно запаникует и неизвестно к чему это приведёт. Отступать будет поздно.

Орлов шёл молча, глядя прямо перед собой. Потом он посмотрел на меня.

— Мне и так уже поздно отступать, Сергей. С того самого дня, как я отказался плясать под его дудку. Сидеть сложа руки — тоже риск. Если мы не заставим его ошибиться, он рано или поздно прижмёт нас так, что и пошевелиться не сможем. — Орлов резко выдохнул. — Пора переходить в наступление. Я готов.

Мы дошли до конца дорожки и повернули к воротам. Вдалеке виднелись городские постройки. Мне нужна была телефонная будка. Мы вышли за ворота госпиталя и направились в сторону жилых кварталов. Через несколько минут я указал на знакомую стеклянную кабинку на углу улицы.

— Нам туда, — указал я рукой на неё.

Мы остановились перед будкой и завертели головами по сторонам. На улице было тихо, лишь изредка мимо проезжала машина или проходил прохожий. Я открыл дверь будки и положил руку на трубку. Обернувшись к Орлову, спросил:

— Уверен?

Орлов поджал губы и уверенно кивнул.

— Уверен. Давай.

Я снял тяжёлую чёрную трубку с рычага и протянул её ему. Орлов взял её и, зажав её между ухом и плечом, достал из кармана сложенный листок бумаги с записанным номером телефона. Развернув его, Орлов положил листок на маленький выступ под аппаратом. Пальцем он начал вращать диск с характерным щёлканьем после каждой цифры: щелк-щелк-щелк… Звук казался невероятно громким в тишине будки.

Я стоял рядом, гудки в трубке отчётливо были слышны и мне. Один… два… три… Десять. Ответа не было. Орлов перевёл взгляд на меня, в его глазах мелькнуло разочарование и вопрос: «Звонить снова?» Я кивнул. Он повесил трубку, дождался коротких гудков «занято», снова снял её и набрал номер ещё раз.

На этот раз после пятого гудка в трубке что-то щёлкнуло. Орлов напрягся, прижал трубку к уху. Я видел, как его пальцы ещё крепче сжали чёрный пластик. Послышался голос: нечёткий, смазанный из-за расстояния и качества связи, но слышно было, что говоривший запыхался, будто человек спешил к телефону:

— Алло? Я вас слушаю.

Мы с Орловым переглянулись. Лейтенант переступил с ноги на ногу, облизнул губы и сухо проговорил:

— Михаил Валерьянович, приветствую вас. Говорит лейтенант Орлов. Нам нужно с вами обсудить один важный вопрос.

Глава 10

Я придвинулся поближе к Орлову, чтобы лучше слышать ответы Грачёва. Но на другом конце провода возникла долгая пауза. Слишком долгая. Казалось, даже сквозь пластик трубки я расслышал, как завертелись шестерёнки в голове Грачёва. Вероятно, он обдумывал возможные темы для беседы и что может последовать после этого.

Наконец, послышалось короткое покашливание, и после трубка разразилась ворчливым голосом Грачёва:

— Орлов? Чего тебе? И что это за… важный вопрос такой, что ты решил побеспокоить меня?

Голос Грачёва из ворчливого постепенно становился холодным и сухим. От прежнего замешательства не осталось ни следа. Наверное, Михаил Валерьянович ждал другого звонка, но, услышав в трубке голос Орлова, потерял к беседе всякий интерес.

Орлов тоже уловил перемены в голосе Грачёва. И это его разозлило. Я видел, как его пальцы чуть сильнее сжали трубку, а на скулах заходили желваки. После короткой паузы он произнёс ровным, лишённым всяких эмоций голосом:

— Я хотел поговорить о компромате, Михаил Валерьянович. О компромате, который я собирал всё время, пока работал… — Орлов на мгновение сбился, но тут же продолжил: — Под вашим началом. И у меня получились довольно подробные записи.

Тишина на другом конце провода стала почти осязаемой. Казалось, даже помехи на линии замерли. Я тоже задержал дыхание, наблюдая за Орловым. Его взгляд сейчас был устремлён куда-то вдаль, поверх крыш домов, видимых через стекло будки. Только лёгкое подрагивание скулы выдавало внутреннее напряжение.

Одновременно с этим я представил Грачёва, со злостью сжимающего трубку в своём кабинете или в прихожей. Наверняка с его лица слетела вся самоуверенность, а мозг принялся лихорадочно перебирать варианты выхода из сложившейся ситуации.

— Что ты мелешь⁈ — Прозвучал резкий и полный ярости голос Грачёва. А ещё в нём я услышал то, что и планировал услышать — первые проблески настоящего страха. — Какой компромат? О чём ты говоришь, Орлов⁈

Пётр Игоревич проигнорировал тон собеседника, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он ответил спокойно, слегка флегматично:

— Михаил Валерьянович, я говорю о компромате, который я собирал, пока работал с вами. У меня имеется записная книжка, которая полна интересных деталей: суммы, даты, фамилии… те, что вы предпочитали не афишировать. Если эти записи попадут куда надо, то, думаю, там найдётся много любопытного. Достаточно, чтобы вопросы возникли не только у парткома. И я намерен передать их Громову, а он…

Он сделал небольшую паузу, словно давая словам осесть в мозгу Грачёва. Я мысленно аплодировал самообладанию лейтенанта. Он здорово отыгрывал свою роль.

— Но, — продолжил Орлов, — как я погляжу, вам это не интересно. Прошу прощения за беспокойство. Прощайте.

Резким движением руки Орлов убрал трубку от уха и направил её к рычагу. Я заметил в глазах лейтенанта промелькнувшую тревогу. Этот момент был решающим и скользким: клюнет Грачёв или нет. Поэтому Орлов не торопился, давая собеседнику лишние секунды на осознание. И не ошибся.

— Постой! — Послышался взволнованный голос из трубки. — Петя! Постой!

Орлов замер. Его взгляд метнулся ко мне. Впервые за весь разговор на его лице появилась лёгкая улыбка. Он медленно поднёс трубку обратно к уху, но отвечать не спешил.

Голос Грачёва, когда он заговорил снова, претерпел разительную перемену. Из него исчезла ярость, испарилось пренебрежение. Теперь в нём слышалась вымученная сердечность. Он явно пытался вернуть разговор в русло «своих» отношений:

— Зачем так спешить? — Заискивающе проговорил Грачёв. — Не чужие же друг другу люди. Алло? Петя? Ты слышишь?

— Я вас слушаю, Михаил Валерьянович, — сухо ответил Орлов.

— Ну вот… — Грачёв снова затянул паузу, видимо, собираясь с мыслями и подбирая слова. — Объясни толком. Что за записи? О чём речь? И с чего это ты вдруг решил их… Громову отдать? — Он произнёс мою фамилию с заметным отвращением.

Вопросы сыпались на Орлова как из рога изобилия. Грачёв усиленно пытался понять мотивы лейтенанта. А ещё он хотел выведать, что было известно Орлову. И, конечно же, он не упустил шанс напомнить, что это именно он некогда оказал семейству Орловых услугу. Но этим он сделал только хуже.

Пётр Игоревич вздохнул так, чтобы этот вздох хорошо был слышен в трубку.

— Выбора у меня не было, Михаил Валерьянович, — с показной обречённостью в голосе проговорил Орлов. — Ситуация вынудила. Вы меня в эту кашу втянули, а потом бросили, как отработанный материал. Когда грянет гром, я окажусь крайним. А Громов… он человек с принципами. И связями. Он знает, куда с этим идти.

Орлов говорил уверенно, искусно смешивая ложь и истину.

— Я предпочёл подстраховаться. Отдам и… исчезну с глаз долой.

— Подстраховаться… — Грачёв протянул это слово с непонятной интонацией. В его голосе зазвучала язвительная усмешка. — То есть решил сдать меня, Петя?

Дождавшись, когда собеседник умолкнет, Орлов нехотя проговорил, словно колеблясь:

— Но… я могу рассказать вам, когда и где будет проходить эта передача. Точные время, место и дату. За вознаграждение.

Грачёв молчал. Потом послышался короткий, похожий на смешок, звук.

— Не ожидал я такого от тебя, лейтенант, — прозвучало из трубки. Голос Грачёва снова изменился, в нём появились нотки циничного восхищения и… облегчения. — Всё-таки образумился и решил продать пацана? Интересный поворот.

Орлов поджал губы. Между его бровей пролегла хмурая складка, но голос его остался таким же ровным, без тени оправдания или стыда:

— Времена нынче такие, Михаил Валерьянович. Жене нужны наряды, а дочке… — он помолчал и посмотрел на меня, — … а дочке лечение. Дорогое лечение. На одну лейтенантскую зарплату не вытянешь. Приходится искать варианты.

Из трубки донеслось негромкое, понимающее хмыканье.

— Да… Лечение… Семья… — пробурчал Грачёв. В его голосе внезапно появилась капля снисходительности, почти сочувствия. Циничного, но всё же. — Это весомый аргумент, Петя. Семья — это святое. Ладно. Согласен на твои условия.

Грачёв снова замолчал. В трубке что-то зашуршало. Когда он заговорил, тон его в очередной раз претерпел изменения. Теперь он звучал деловито и расчётливо.

— И сколько же ты хочешь за… информацию? Сколько тебе нужно, чтобы покрыть твои… нужды?

Я довольно улыбнулся и слегка хлопнул Петра Игоревича по плечу. Торг начался. Как мы и договаривались, Орлов назвал сначала заоблачную сумму. Грачёв в ответ фыркнул и ожидаемо назвал смехотворно низкую.

Я наблюдал, как в процессе торга менялось лицо Орлова. На нём появилось брезгливое выражение. Видно было, что ему противен и Грачёв, и этот торг. Но при этом голос его приобрёл стальные нотки, и он ничем не выдал себя.

Он уверенно парировал доводы Грачёва, ссылаясь на уникальность информации и степень риска. Грачёв же ворчал о наглости юнцов, но ставку всё же поднимал.

— … это уже грабёж средь бела дня, Орлов! — доносился из трубки раздражённый голос Грачёва с примесью досады. Ему отчаянно не хотелось платить, а надо было.

— Риск, Михаил Валерьянович, — отвечал Орлов. — Риск огромный. Я подставляюсь первым. А информация… она стоит того. Гарантия вашей свободы. Или длительного отпуска за государственный счёт. Выбирайте.

Грачёв пытался давить, напоминая о «старой дружбе», говорил о том, что «мы же свои люди», но Орлов был непреклонен. Он не просил, а требовал плату за услугу.

В какой-то момент я заметил на углу незнакомца. Человек стоял в отдалении и пристально наблюдал за нами. Из-за расстояния и надвинутой на лицо кепки, я не мог рассмотреть лица.

Поэтому, дав знак Орлову, что скоро вернусь, я вышел из телефонной будки. Но стоило мне сделать несколько шагов, как незнакомец шустро юркнул за угол дома. Я перешёл на бег. Но, когда я добежал до угла, там уже никого не было. Наблюдатель словно в воздухе испарился.

Вернувшись к Орлову, я махнул ему рукой, обозначая своё присутствие, но внутрь заходить не стал. Мне хотелось побыть на свежем воздухе и прикинуть, кем мог быть этот человек и зачем он следил за нами. Встав в шаге от будки, я прислонился к тёплой от солнца кирпичной стене соседнего дома и уставился на дорогу.

Шум редких проезжающих машин отвлекал меня от мыслей о неизвестном наблюдателе. Если это был тот, о ком я думаю, тогда он опоздал и его слежка лишена смысла. А если нет, тогда кто? Один он или у него есть напарники?

Я внимательно вглядывался в лица прохожих. Но ничего необычного не замечал. Все они были погружены в свои заботы и мысли. Никто из них не обращал на нас внимания.

Наконец, Орлов махнул мне рукой, и я, оттолкнувшись от стены, вернулся в телефонную будку. По всей видимости, цифры у них сошлись и они о чём-то договорились.

Сумма оказалась значительной, насколько я понял из дальнейшего разговора. У меня сложилось впечатление, что Грачёв боялся того, что Орлов мог просто положит трубку, и поэтому не стал артачиться.

— Ладно, — сдавленно проговорил Грачёв. И хоть в его голосе и слышалось недовольство, но было в нём и удовлетворение от достигнутой договорённости. — Договорились. Только смотри, Орлов, если это мура… Ты меня знаешь.

— Знаю, Михаил Валерьянович, — сухо ответил Орлов. — Прекрасно знаю. — Он выдержал драматическую паузу, не в силах удержаться от того, чтобы в очередной раз не потрепать нервы собеседника. — Ладно, записывайте адрес и место встречи…

Орлов начал диктовать.

— До связи, Михаил Валерьянович, — попрощался в конце Орлов и положил трубку.

Несколько секунд он неподвижно стоял, глядя на телефонный аппарат, потом медленно повернулся ко мне и устало провёл ладонью по лицу. Разговор дался ему нелегко.

— Ну что, Сергей? — спросил он тихо, выходя из будки и вдыхая свежий воздух. — Похоже, поверил.

Я кивнул, оглядывая пустынную улицу. Лейтенант блестяще отработал свою часть плана. Рыба заглотила наживку. И теперь где-то там, в городе, Михаил Грачёв сейчас лихорадочно обдумывал только что услышанное, строил свои планы, отдавал приказы.

В то, что он будет играть честно, я не верил ни на мгновение.

Мы медленно пошли обратно к госпиталю. Орлов шёл, опираясь на костыль, и о чём-то усиленно размышлял.

— А если он почует неладное? — Проговорил он спустя несколько минут раздумий. — Или не придёт?

— Придёт, — уверенно сказал я. — Злость и страх — плохие советчики. Он слишком хочет эти записи. И слишком боится, что они попадут не в те руки. Он придёт.

Впереди показались ворота госпиталя. Орлов остановился и повернулся ко мне:

— Ладно. Я буду в назначенном месте в нужный час. С пустым конвертом, для вида. Дальше… Как карта ляжет, — проговорил он и протянул руку.

Пожав его руку в ответ, я сказал на прощание:

— До встречи, Пётр Игоревич. Всё пройдёт по плану. Даже не сомневайтесь.

Он кивнул и, развернувшись, заковылял по асфальтовой дорожке к корпусу. Я смотрел ему вслед и думал о том, что теперь всё зависит от того, как поведёт себя Грачёв в назначенный час и хорошо ли я подготовил ловушку.

* * *

Дом Грачёва.

Волгоград.

Тяжёлая трубка телефона с глухим стуком легла на рычаги аппарата. Звук гудков окончательно смолк, оставив в просторном кабинете Михаила Валерьяновича Грачёва гнетущую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов да собственным тяжёлым дыханием.

Он не отходил от стола, так и стоял, вцепившись пальцами в его кромку и тупо уставившись невидящим взглядом в стену, где висела карта области.

Орлов… Петька… Маленький лейтенантишка… Как он посмел⁈

Слова, только что услышанные из трубки, эхом отдавались в его черепе, смешиваясь с яростью и холодным, липким страхом.

Компромат? Записи? Вознаграждение?..

Михаил Валерьянович мысленно перебирал возможные моменты, когда мог допустить оплошность.

Мысль о том, что этот тихий лейтенант годами вёл записи, фиксировал каждую операцию, каждую передачу, каждый неофициальный разговор вызывала не просто гнев, а животный ужас, смешанный с неверием. Неужели он просчитался? Дал слабину? Допустил, чтобы под носом у него велась такая работа?

Да, Орлов был у него на крючке… Да, он использовал его, как и других. Но чтобы этот тихий червяк оказался таким проходимцем? Чтобы он осмелился ещё и угрожать? Да ещё и кем? Громовым? Этим выскочкой-курсантом⁈

Внезапно оцепенение сменилось взрывом бешенства. Грачёв резко размахнулся и со всей дури ударил кулаком по массивной деревянной столешнице.

БАМ!

Удар вышел неудачным. Костяшки врезались в острый угол массивной пепельницы из тёмного стекла. Острая, жгучая боль пронзила руку.

Грачёв взвыл, инстинктивно втянув воздух сквозь зубы и прижав повреждённую руку к груди. Он поднёс кулак к глазам. На костяшках пальцев виднелись рваные ссадины, из которых сочилась кровь.

Боль была жгучей, но она лишь подлила масла в огонь его ярости. С диким, звериным выражением лица он приложил окровавленную руку ко рту и грубо, с отвращением слизнул тёплую, солоноватую кровь.

— А-а-аррргх! — прошипел он сквозь зубы, вытирая губы тыльной стороной запястья.

Он вскочил с кресла, задев его ногой так, что оно отъехало с пронзительным скрипом по паркету, и начал метаться по кабинету. Он ходил от окна, зашторенного плотной тканью, к двери и обратно, как загнанный зверь в клетке. Он не замечал ни дорогих ковров под ногами, ни книжных шкафов. Видел только наглое лицо Громова с его самодовольной ухмылкой, и слышал спокойный голос Орлова.

— Да как он посмел⁈ — Грачёв хрипло бубнил себе под нос. — Червь! Ничтожество! Шантажировать меня…

Он остановился посреди комнаты, зло и с каким-то неверием усмехнулся, оскалив зубы:

— Меня⁈ Михаила Валерьяновича Грачёва⁈ Ха! Дерзко, Петя. Очень дерзко. Но глупо. Глупо смертельно.

Ярость кипела в нём, как вода в котле. Но где-то глубоко внутри уже зрело осознание угрозы. Инстинкты хищника, отточенные годами теневых дел, давали о себе знать.

Что если у Орлова действительно есть что-то серьёзное… Что если Громов просто посредник…

Мысли о возможных последствиях заставили Михаила Валерьяновича внутренне сжаться. Он представил допросы, унизительные проверки, потерю всего, что он имел сейчас: власть, влияние, деньги, свобода. Страх был сильнее ярости, но он лишь подстёгивал его к действию.

Платить? Платить вымогателю? Эта мысль вызвала у него новый приступ злости. Не бывать этому!

Это не только унизительно, но и смертельно опасно. Дать деньги — значит признать вину. Или что ещё хуже, создать прецедент, после которого любая шавка решит, что может тявкать на него — Грачёва Михаила Валерьяновича! Урон репутации, которую он нарабатывал десятилетиями!

Нет, это исключено.

Но и записи, если они существуют, должны быть изъяты. И немедленно. А лучше, чтобы они были уничтожены. Значит, нужно их забрать. Силой. Раз и навсегда покончив с проблемой под названием «Орлов» и заодно с этим назойливым «Громовым».

Он остановился у стола, снова уставившись на телефон, как на ядовитую гадюку, которая только что его укусила.

Мысль о силовом решении принесла некое подобие успокоения. Это был его язык, его методы. Надёжные. Проверенные. У него же есть люди. Верные дуболомы, готовые за хорошую плату и за страх перед ним самим сделать всю чёрную работу за него.

В конце концов, у него есть Гриша. Надёжный Гриша. Туповат, конечно, но исполнителен и не задаёт лишних вопросов.

Сделав два широких, решительных шага, он обогнул стол и схватил трубку. Он принялся быстро набирать номер телефона: щёлк-щёлк-щёлк…

Трубку взяли практически сразу же — прозвучало всего два гудка.

— Алло? — раздался на другом конце низкий, прокуренный голос, лишённый интонаций.

— Гриша! — властно, без предисловий, рявкнул Грачёв в трубку. — Завтра нужно смотаться в одно место. Пустырь на самой окраине города. Точный адрес сообщу завтра перед выездом. И захвати с собой парочку надёжных ребят.

На свою беду, Гриша именно сегодня решил стать любопытным и въедливым, что ранее за ним не водилось. Поэтому он озадаченно спросил:

— Э-э-э… — неспешно протянул Гриша. — А зачем туда, Михаил Валерьянович?

В ответ на это Михаил Валерьянович взвыл и рявкнул:

— Зачем⁈ — Но он тут же взял себя в руки, вспомнив, что и правда не озвучил вторую часть задания. Понизив голос до опасного шипения, он процедил: — Потому что я так сказал! Вот тебе и весь зачем! Будешь вопросы задавать? Или мне кого другого найти, чтобы тебя заменить?

Угроза подействовала мгновенно. Голос Гриши потерял последние нотки сомнения, стал ровным и деловым.

— Всё ясно, Михаил Валерьянович. Не нужно искать другого. Во сколько ехать? И что делать надо?

— Вечером. Точное время скажу завтра, вместе с адресом. Там увидишь двух пацанов. Один — тот самый лейтенант, которого ты вёз в Волгоград. Помнишь?

Трубка согласно промычала.

— Другой — курсант, Громов, — продолжил Михаил Валерьянович. — Ты его тоже должен помнить.

Согласное мычание повторилось.

— Так вот, нужно будет забрать у них кое-что. Записную книжку или бумаги какие-то… Короче, всё, что у них будет с собой. А их самих… — Михаил Валерьянович сделал едва заметную паузу. — … убрать. Чтоб и духу не осталось. Понял? На корм червям, Гриша. И чтоб никто не видел, не слышал. Всё ясно?

— Ясно, Михаил Валерьянович. Чего не ясного-то… — последовал незамедлительный ответ. — Разберёмся. Двое пацанов — не проблема. Записи заберём. Ни следов, ни свидетелей.

— Вот, другое дело, — Грачёв немного размяк, слыша в голосе подчинённого послушание и покорность. — Всё, до завтра.

Он положил трубку, на этот раз аккуратно. На лице его появилось выражение мрачного удовлетворения. План был прост, понятен и надёжен. Гриша с ребятами справятся. Орлов и Громов исчезнут, компромат сгорит. Проблема будет решена раз и навсегда. Конец истории.

Он снова принялся расхаживать по кабинету, пытаясь успокоить нервную дрожь в руках. Но странное, неприятное чувство не покидало его. Как будто мелкий камушек застрял в ботинке: не больно, но раздражает и мешает идти.

Что-то не так… Навязчивая мысль вертелась в голове и никак не хотела исчезать.

Вообще всё, что касалось этого Громова, шло наперекосяк. Слишком уж удачлив был этот курсант, слишком много знал, слишком ловко уходил от ловушек. А теперь ещё и Орлов, которого он считал сломленным, внезапно выкидывает такой фортель с шантажом и передачей компромата именно Громову? Слишком много совпадений. Слишком гладко всё складывается для них? Или… для него?

Грачёв резко остановился посреди комнаты. Его интуиция, та самая, что не раз спасала его в опасных ситуациях, вопила об опасности.

Ловушка?

Догадка поразила его, словно током ударила. Что, если Орлов не предатель, а приманка? Что, если эта встреча — спектакль, разыгранный для него?

Отправить Гришу с парнями вслепую… Это рисковать своими людьми, а главное — не контролировать ситуацию лично. И тогда риски вообще запредельные.

Если что-то пойдёт не так, если там засада или просто что-то сорвётся, он останется в дураках, а компромат (если он есть) может всплыть где угодно.

Холодный пот выступил у него на лбу. Нет. Так нельзя. Риск слишком велик. Он не мог позволить себе ошибку. Не сейчас.

Он резко развернулся и почти побежал обратно к столу. Схватил трубку и снова быстро набрал номер.

Гудок. Ещё гудок. Михаил Валерьянович нетерпеливо притопывал ногой.

— Алло? — снова хрипло ответил Гриша.

— Гриша! — Крикнул Грачёв в трубку, не давая собеседнику вставить слово. — Планы меняются! Слушай внимательно!

— Слушаю, Михаил Валерьянович, — спокойно отозвался Гриша.

— Завтра заедете за мной в двенадцатом часу! — приказал Грачёв. — А после вместе поедем к этому пустырю. Как раз и дорогу покажу.

— Понял, — без лишних вопросов ответил Гриша.

— И это, — поразмыслив, добавил Михаил Валерьянович: — Всех бери. Устроим там засаду. Я сам посмотрю, что там к чему. Понял? Никаких действий без моего сигнала. Я хочу видеть всё своими глазами.

— Понял, — снова флегматично отозвался Гриша.

— Вот и молодец, — Грачёв с облегчением выдохнул. — До завтра.

Он положил трубку на место, на этот раз очень осторожно, глядя на свои окровавленные костяшки. Боль снова напомнила о себе.

Он подошёл к дивану у стены и тяжело опустился на него. Вытащил из кармана платок и попытался обернуть им раненую руку. Получилось криво, но хоть так.

Напряжённость понемногу отступала, оставляя после себя пустоту и тяжёлую усталость. Но решение было принято. Окончательное. Он больше не доверял никому. Ни Орлову, ни Грише, ни судьбе. Он сам должен был убедиться. Сам проконтролировать каждый шаг. Сам должен решить судьбу этих двух наглецов и этих проклятых записей.

Ошибки были недопустимы. Он не мог себе их позволить. Никакие.

— Да… Если хочешь сделать хорошо… Сделай сам… — пробормотал он себе под нос, глядя на забинтованную платком руку.

Глава 11

Пронизывающий мартовский ветер пробирал до костей. Я поёжился, поднял воротник куртки и осмотрелся. Вокруг раскинулся типичный пустырь рядом со стройкой: острые гребни битого кирпича и шлака, сваленные в беспорядке, заросли высокой, пожухлой за зиму травы, колючие, голые кусты терновника, лишь кое-где на ветках набухали первые липкие почки.

Вдалеке маячил остов недостроя: серые коробки будущих домов с черными провалами окон, подъемный кран, замерший на фоне серого неба. Стройплощадка была сегодня пуста. Я специально выбрал воскресенье — выходной день.

Я нашел взглядом поваленное, подгнившее бревно притоптанное вокруг, и присел. Время тянулось медленно. Я снова и снова прокручивал в голове детали плана.

Мы с Орловым договорились подъехать по отдельности. Решение было принято на тот случай, если Грачёв здесь припрятал своих наблюдателей. До поры до времени он не должен ничего заподозрить, всё должно выглядеть естественно и правдоподобно.

Хотя с Орловым была заковырка. Вырваться из госпиталя — непростая задача, но он заверил, что справится. Ну что ж, значит, справится.

Вскоре тишину пустыря нарушил звук подъезжающей машины. Я вынырнул из своих размышлений и обернулся.

Машина, пыля, подкатила к краю пустыря. Дверь открылась, и первыми из салона высунулись костыли. Потом появилась нога в гипсе, осторожно опустившаяся на грунт. И наконец, показался сам лейтенант Орлов. Он что-то сказал водителю, махнул рукой, и машина, развернувшись, укатила обратно в сторону города.

Орлов, опираясь на костыль, начал медленно ковылять в мою сторону по пыльной земле. Я встал с бревна, отряхнул штаны от древесной трухи и улыбнулся ему. Молодец, все-таки улизнул.

— Привет, Сергей, — поздоровался он, подходя. Орлов был бледен, а под глазами залегли круги, но во взгляде я не заметил ни паники, ни страха. — Не опоздал?

— Как раз вовремя, — ответил я, кивая. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — ответил он и нервно огляделся, сканируя взглядом окрестности.

Я так и не понял, то ли он продолжает играть роль нервничающего предателя, то ли волнение было настоящим. Наверное, и то, и другое. Впрочем, сейчас это было не так важно.

— Ну, что, начнем? — Спросил Орлов после того, как осмотрелся.

Мы ещё вчера отрепетированный диалог. Наши голоса в тишине пустыря разносились далеко, подхватываемые гуляющим ветром.

Орлов изображая подавленность и страх, сказал что боится мести. Но готов передать мне важную информацию, потому что больше податься некуда. Я играл роль принципиального мстителя. И без устали принялся заверять его, что переживать ему совершенно не о чём.

— Вот, — сказал Орлов, делая вид, что достает что-то из внутреннего кармана куртки. На самом деле в потрепаном коричневом конверте лежал сложенный вчетверо пустой лист бумаги. — Держи. Все, как и договаривались. Записная книжка. Здесь все его махинации. Суммы, даты, фамилии. Хватит, чтобы упрятать его за решётку надолго.

Я сделал серьезное лицо, взял конверт и сунул его в свой карман.

— Спасибо, Петр Игоревич. Вы сделали правильный выбор. Тот, кто устроил аварию, кто угрожал вашей семье… — я слегка повысил голос, — … он очень скоро пожалеет. Очень. И получит по заслугам. Справедливость восторжествует.

Орлов кивнул, очень искусно изображая на лице смесь надежды и тревоги. Он открыл рот, чтобы сказать очередную заготовленную фразу, но в этот момент тишину пустыря разорвал натужный рев моторов и визг тормозов.

Я вскинул голову и нахмурился. С дороги, поднимая тучи пыли, на пустырь въезжали две машины: черная «Волга» и видавший виды зелёный «Козлик». Они резко затормозили, рассекая колесами сухую землю.

Двери распахнулись, и наружу высыпало человек семь. Крепкие, плотно сбитые парни в телогрейках и кепках, с угрюмыми, недобрыми лицами. Они молча, без суеты, начали расходиться, образуя полукруг и отрезая нам путь к отступлению.

— Эй! — Орлов резко повернулся к ним, опираясь на костыль, его голос дрогнул от гнева. — Вы кто такие? Чего надо⁈

Я молча наблюдал за этой картиной. Началось.

Как я и думал, Грачёв не стал играть честно. Было ожидаемо, что он не осмелится приехать в одиночку. Я изначально предполагал, что он позовёт с собой группу поддержки. Поэтому подстраховался. Но я не думал, что Грачёв соберёт такую толпу на нас двоих. Лестно.

Тем временем мужики окружили нас и замерли, переглядываясь и ухмыляясь. Я обратил внимание на их взгляды. Некоторые были скучающими, как у рабочих, которые выполнят неприятную, но необходимую задачу. А у некоторых во взглядах горел азарт и нетерпение, как у гончих, учуявших дичь.

Последним из «Волги» выбрался грузный мужчина в светло-синем костюме. Он выпрямился, поправил на голове шляпу с узкими полями и окинул нас с Орловым тяжелым взглядом.

Михаил Валерьянович Грачев собственной персоной. Никем иным этот мужчина не мог быть.

Я с любопытством разглядывал его. Лицо крупное, мясистое, с обвисшими щеками и вторым подбородком. Дыхание тяжёлое, с одышкой. Но несмотря на грузность, в нем чувствовалась сила и властность. Он шел с абсолютной уверенностью в том, что здесь, на этом пустыре, он — хозяин положения.

Грачёв неторопливо подошел и остановился в паре шагов от Орлова, совершенно игнорируя меня. На его широком лице расплылась обманчиво мягкая, почти отеческая улыбка.

— Ну здравствуй, Петечка, — проговорил он елейным голосом, но в нем я отчётливо слышалась угроза. — Давно не виделись. Как дочь? — Он нарочито участливо наклонил голову. — Как жена? Птичка начирикала, что они в Москву укатили. Ну ничего…

Он не стал договаривать, но угроза повисла в воздухе плотнее пыли. Потом он повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как будто ее и не было. Его маленькие глазки впились в меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе. Я внутренне удивился. Да, я мешал его планам, но эта ярость казалась иррациональной, слишком личной. Будто я был не просто помехой, а его кровным врагом номер один.

— А ты, стало быть, тот самый Громов, — констатировал он, не ожидая ответа. Медленно и оценивающе он рассматривал меня. Его взгляд скользил по мне с ног до головы. Он цокнул языком, и с задумчивостью добавил, обращаясь к самому себе: — И что она в тебе нашла?

Она? Кто, Наташа? Но размышлять об этом сейчас было некогда. У нас здесь разворачивались события поважнее.

Грачев, словно потеряв ко мне всякий интерес, снова повернулся к Орлову. Он резко вытянул вперёд пухлую руку с короткими пальцами и негромко, но жёстко скомандовал:

— Давай сюда.

Орлов выпрямился, насколько позволял костыль. На его бледном лице появилась странная, чуть шальная улыбка. Он посмотрел Грачеву прямо в глаза и абсолютно спокойно проговорил:

— А у меня нет ничего, Михаил Валерьянович.

Тишина на пустыре стала вязкой, даже ветер поутих. Грачев замер. Его лицо начало медленно наливаться темно-багровой краской, начиная со лба и сползая к двойному подбородку. На лбу вздулась небольшая венка. Он наклонил голову вперед, смотря на Орлова исподлобья, как разьярённый бык перед атакой.

— Не шути со мной, Петечка, — прорычал он. Его голос растерял всю бархатистость. Ну наконец-то, Грачёв скинул маски и явил миру свой истинный лик. — Давай сюда свои писульки. Последний раз по-хорошему прошу.

Орлов отрицательно мотнул головой. Улыбка не сходила с его губ. Он смотрел на Грачёва с вызовом. Лейтенант явно наслаждался этой ситуацией, хоть и понимал, что последует после такого поведения.

— Я не шучу, Михаил Валерьянович. У меня нет с собой никаких записей. Вообще.

Грачев медленно, очень медленно перевел взгляд с Орлова на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с бешенством. Он кивнул своим мыслям и, не повышая голоса, бросил через плечо своим людям:

— Ну-ка, парни… Объясните им, что шутки со мной плохо заканчиваются. И выясните… где записи. Быстро.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Мужики пришли в движение, ухмыляясь и переглядываясь.

Я быстро оценил ситуацию. Я умел драться. Орлов, даже с переломом, тоже не был хлюпиком. Но их было семеро против нас двоих, и один из нас — на костылях. А они все здоровые, привыкшие к мордобою крепыши. Шансы у нас были мизерные. Но сдаваться мы не собирались

Первый удар пришелся по Орлову. Двое здоровяков ринулись на него, пытаясь выбить костыль. Он отчаянно отбивался свободной рукой, нанося резкие, короткие удары в корпус, но силы были неравны.

Кто-то из мужиков сделал подсечку, и Орлов с тихим вскриком грохнулся на спину. Тут же на него обрушились удары со всех сторон. Шестёрки Грачёва пинали Орлова по корпусу, по бедрам, метили в голову. Он корчился на земле, прикрывая голову, и шипел от боли.

Я рванул к нему, походя отбиваясь от одного из нападавших. Слева метнулась тень. Я успел блокировать удар в голову предплечьем. Боль пронзила руку, но я, сжав зубы, продолжил своё движение, не останавливаясь.

Прорвавшись к Орлову, я увидел здоровяка, нацелившего тяжёлый ботинок на его гипс.

Ну уж нет. Допускать повторной травмы лейтенанта я не собирался. Я зашарил взглядом по земле в поисках того, что сгодилось бы в качестве оружия. Рядом валялся брошенный Орловым костыль. То, что нужно!

Подхватив его, я от души замахнулся. Здоровяк, который занес ногу для удара, даже не заметил меня. Костыль со свистом рассек воздух и обрушился мужику на затылок.

Раздался глухой, влажный хряск. Мужик по-бабьи ойкнул, вздрогнул всем телом и рухнул на землю рядом с Орловым, прикрыв его собой с одной стороны.

В этот момент я уловил движение справа. Я начал уклоняться, инстинктивно поднимая руку для блока, но не успел. Что-то твердое и тяжелое обрушилось мне на голову, чуть выше правого уха.

БАМ!

Мир взорвался белой, ослепительной вспышкой боли. Пронзительный, оглушающий звон заполнил собой окружающее пространство, заглушая все остальные звуки. В глазах запульсировали черные и белые круги, земля под ногами качнулась, мир поплыл.

Я зашатался, едва удержавшись на ногах, чувствуя, как по щеке потекло что-то теплое и липкое. Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на неё, с усилием фокусируя свой взгляд. Кровь.

Всё перед глазами расплывалось, контуры людей двоились. Мотнув головой, я попытался стряхнуть туман. Но это было плохой идеей — голова разболелась ещё сильней. Сквозь пелену перед глазами я увидел, как один из громил, тот самый, что ударил меня, замахивается снова. Инстинктивно я рванул в сторону, махнув в его направлении костылём.

Что-то просвистело мимо виска, но сила инерции и моего неверного движения вывели меня из равновесия. Еще один удар кулаком или чем-то другим, я не разобрал, пришелся по плечу. Меня закружило.

Следом я пропустил удар в корпус. Воздух с хрипом вырвался из моих легких. Потом последовала подсечка, и я полетел на землю.

Упал я неудачно — сильно приложился затылком о твердую, как камень, землю. Искры брызнули из глаз. Боль в затылке слилась с гулом в ушах и болью от первого удара в одну оглушительную какофонию.

В глазах потемнело ещё больше, во рту чувствовался соленый привкус крови и пыли. Я сплюнул вязкую слюну и попытался встать, но мне не дали это сделать.

Удары посыпались со всех сторон — тяжелые, тупые, методичные. По ребрам, по спине, по ногам. Я прикрывал голову, группировался, но сил уже практически не было. Каждый удар отзывался глухой волной боли по всему телу.

Сквозь щель между руками я увидел лицо одного из шестёрок Грачёва. Скуластое, потное, с тупым выражением злобы.

И вдруг… сквозь гул в ушах, сквозь хрипы Орлова, сквозь ругательства громил, я услышал другой звук. Резкий, пронзительный визг тормозов. Не одного автомобиля, а нескольких.

Наконец-то!

Я повернул голову, превозмогая боль, и увидел сквозь лес ног, как к месту действия подъехали две машины. Они резко затормозили, захлопали двери и из них начали выскакивать люди в форме.

Я улыбнулся, растягивая разбитые губы и прохрипел, больше для себя, чем для нападавших:

— А вот… и кавалерия…

И в этот момент мир окончательно погрузился во тьму. Последнее, что я ощутил — это еще один сильный удар по голове. На этот раз, кажется, просто тяжелым сапогом. Боли уже не было. Только резкий щелчок где-то внутри черепа, и я отключился.

* * *

Сознание возвращалось медленно, мучительно, как сквозь толстый слой ваты. Сначала я слышал только назойливый гул. Потом к нему добавилась тупая боль, пульсирующая в висках и затылке. Я лежал на чем-то жестком, ощущая холод сквозь ткань одежды. Дышалось тяжело, к горлу подкатывала тошнота.

— Гро… ов… — голос доносился издалека, словно из колодца. — Громов!

Я попробовал пошевелиться, но тело не слушалось, отзываясь волной боли в ребрах и спине. С трудом, превозмогая тяжесть век, я открыл глаза. Свет, резанул по глазам, заставив снова зажмуриться. Картинка перед глазами расплывалась, цвета смешивались. Я поморгал, заставляя зрение сфокусироваться.

Надо мной склонилось лицо. Знакомое, с резкими чертами, жесткими морщинами у рта и с нахмуренными сейчас бровями. Капитан Ершов.

— Ну, жив? — спросил он, не скрывая раздражения. Его голос звучал четче, гул в ушах отступал.

— Здравствуйте, Александр Арнольдович, — просипел я и улыбнулся.

— Ты чего скалишься? — Ершов своё лицо ко мне, его глаза сверкнули злостью и… беспокойством? Чего это с ним? — Я же просил тебя, черт возьми, не лезть никуда! Сидел бы в училище, занимался делом! А ты? Весь в кровище, чуть башку не проломили! Решили в героев поиграть?

Я поморщился от громких звуков. Ответить я не мог, да и не стал бы оправдываться. Что сделано, то сделано. Вместо этого я повернул голову, оглядывая пустырь.

Пыль еще стояла в воздухе, но картина изменилась. Машин прибавилось, как и людей. Неподалёку стояла «скорая» с красным крестом. Рядом с ней был припаркован серый автозак с решетками на окнах. Милиционеры о чем-то переговаривались, один из них что-то записывал в блокнот. Медики в белых халатах склонились над одним из громил Грачева. Я присмотрелся и узнал того, которого я оглушил костылем.

Орлова нигде не было видно.

— Петр Игоревич… — негромко проговорил я, пытаясь приподняться на локте. — Орлов где?

Ершов, собиравшийся продолжить свою гневную тираду, замолчал. Он набрал воздух в грудь, но потом он медленно выдохнул. Провел ладонью по коротко стриженным волосам, смахнул невидимую пылинку со шляпы. И уже гораздо спокойнее проговорил:

— Орлова уже увезли в госпиталь. Врач осмотрел его. Гипс цел, сотрясение есть, синяков и ссадин предостаточно, но в целом… в порядке. Отлежится.

Я кивнул, чувствуя облегчение. Хоть что-то. Я продолжил осматриваться. Шестерок Грачева, помятых, с разбитыми носами или с перевязанными головами, грузили в автозак. Сейчас они не выглядели грозными вояками, да и злоба куда-то испарилась. Смельчаки до первой встречи с законом.

Мимо повели Грачёва. Два милиционера крепко держали его под руки. Его светло-синий костюм был в пыли, на колене виднелась прореха. Шляпа исчезла, взлохмаченные волосы торчали в разные стороны. Лицо, ранее надменное и уверенное, было серым, осунувшимся, на щеке краснела ссадина. Та властная аура, что окружала его час назад, испарилась без следа. Он шел, тяжело дыша и уперев взгляд в землю. Но когда они проходил мимо того места, где я сидел, Грачёв словно почувствовал что-то и поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его потухших глазах снова вспыхнул огонь лютой ненависти. Его лицо исказила злобная гримаса, губы беззвучно шевельнулись, будто он собирался что-то сказать.

Вот его корёжит. Видать, не понравилось, что его, такого важного и влиятельного, переиграл в открытую какой-то курсант-юнец. Снова. Представляю, как его бесит, что его замысел разбился вдребезги, да и сам он теперь арестант. А слабость и бессилие наверняка только подлили масла в огонь его злобы.

Я растянул рот в широкой, дерзкой улыбке, какая только нашлась в моём арсенале, и помахал ему рукой. Легонько, по-дружески. Как старому доброму приятелю.

Эффект был мгновенным. Грачев дернулся вперед, словно хотел броситься на меня, забыв про конвоиров. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Но милиционеры были начеку. Они резко одернули его, заломили руки сильнее, заставив Грачёва вскрикнуть от боли. Он зашипел что-то, брызгая слюной, но его уже грубо развернули и поволокли к автозаку.

— Что за ребячество, Сергей? — сверху раздался сухой голос Ершова. Он стоял рядом, наблюдая сцену и всем своим видом выражая неодобрение.

Я пожал плечами, тут же пожалев об этом жесте — боль прострелила плечо.

— Вы не спешили, — сказал я, глядя на него снизу вверх.

Ершов хмыкнул. Он достал пачку папирос, выбил одну и прикурил. Дым струйкой поплыл по воздуху.

— Откуда ты вообще знал, что мы приедем? — спросил он после затяжки, изучая меня прищуренным взглядом. — Рисковал ты знатно. И проиграл бы, не подоспей мы.

Я дотронулся до повязки над правым ухом, врачи уже успели обработать рану. Я поморщился от боли.

— Врач сказал, тебе повезло, — заметил Ершов, отслеживая моё движение. — Удар пришелся вскользь. Кость цела. Иначе… могло быть гораздо хуже.

Видимо, я всё же успел чуть увернуться. Но вслух я сказал другое:

— Что касается вашего приезда… Я сам вас к этому подтолкнул. Помните, в автобусе? А потом… я срисовал вашего человека.

Лицо Ершова вытянулось. Он резко выдохнул дым.

— Какого человека? — спросил он слишком спокойно.

— Да-да, — кивнул я, — ваш уборщик. Или кто он там. В училище. Правда, сначала я подумал, что это человек Грачёва. Но потом, возле той телефонной будки у госпиталя, он прокололся. Я не сразу его признал, но когда снова увидел в училище, сопоставил фигуру, движения… Он слегка подволакивает левую ногу. Так себе агент, если честно. Слишком заметный.

Ершов кисло поморщился. Он швырнул окурок на землю и раздавил его каблуком ботинка.

— Какой нашёлся, — проговорил он мрачно. — Но по поводу человека Грачёва ты был не так уж далёк от истины. У него в училище был человек. Но не уборщик.

Я вопросительно поднял бровь. Ершов отрицательно покачал головой, отрезая дальнейшие расспросы.

— Не скажу. Это закрытая информация.

Я пожал плечами. Не так уж и важно. Главное, шпиона схватили. Я полез за пазуху и вытащил записную книжку Орлова.

— Вот, держите, — я протянул её Ершову. — Здесь много интересного. Счета, схемы, имена. В том числе мелькает информация о чиновниках повыше, которые давали ему задания. Косвенно, но след прослеживается. — Я посмотрел Ершову прямо в глаза. — Там и про ограбление моего отца есть информация.

Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на каменном лице капитана отчетливую вспышку волнения. Что-то мелькнуло в его глазах. Азарт охотника, который получил долгожданный след? Тревога? Эмоция мелькнула и мгновенно исчезла. Но я успел это увидеть.

— Благодарю, — сказал он коротко, забирая книгу из моих рук. Он быстро пролистал несколько страниц, его взгляд скользил по строчкам. Потом он так же быстро сунул её во внутренний карман своего серого плаща. — Это… пригодится.

— Что с ним будет? — я мотнул головой в сторону автозака, где уже захлопнулись тяжелые двери. Мотор заурчал, готовый к отъезду.

Ершов проследил за машиной и задумчиво проговорил:

— Допросим по всем правилам. А потом… — он развел руками, — … будет видно. Суд. Следствие. У него связи, это факт. Но с такими уликами… — Он похлопал по карману с книжкой. — … будет сложно вывернуться. Главное, тебя и твою семью он точно не побеспокоит больше. Этого не допустим.

Я невесело хмыкнул. Его слова «будет видно» и «сложно вывернуться» звучали не слишком обнадеживающе. Я посмотрел куда-то вдаль, за пустырь, где горели редкие огни города.

— Надеюсь, — проговорил я задумчиво, — что «ситуация» не сложится таким образом, что Михаил Валерьянович выйдет из воды сухим, как ни в чём не бывало. В нашей жизни преступление и наказание часто существуют порознь. Особенно когда на доске появляются фигуры побольше.

Ершов не ответил. Он снова посмотрел на автозак, который начинал медленно двигаться по пыльной дороге, увозя Грачева и его шайку. Потом я услышал его тяжелый вздох. Глубокий, усталый.

Капитан ничего не ответил, но этот вздох говорил сам за себя. Не всё было так просто. Не всё зависело только от буквы закона.

Я задрал голову и посмотрел вверх. Над Волгоградом повисло низкое, серое, сплошь затянутое тяжелыми тучами небо. Как бы там ни было, но эта грязная и опасная история закончилась.

Теперь можно выдохнуть и сосредоточиться на том, для чего я сюда и попал — на учебе, на небе, на космосе. Без этих изматывающих шпионских игр. Просто учиться и летать.

Глава 12

Я шагал по длинному коридору училища, стараясь попасть в ритм общего шага. Впереди, негромко расговаривая,

шла группа моих однокурсников: Зотов, Кольцов и ещё пара ребят. Их разговор о предстоящих зачётах доносился до меня обрывками, но я почти не вслушивался, погруженный в собственные мысли.

Прошло уже больше месяца с того дня на пустыре. Месяц, который вместил в себя выписку из госпиталя, долгие, нудные процедуры и упорное возвращение к нормальной форме. Тело, к счастью, заживало ударными темпами. Рёбра больше не ныли при каждом глубоком вдохе, а на месте раны над ухом остался лишь розовый, слегка продолговатый рубец.

Но последствия той драки давали о себе знать иначе — быстрой утомляемостью, иногда лёгким головокружением, если резко вставал. Врач в госпитале предупредил, что мне необходимо беречь себя, если я хочу продолжить летать. А я мысленно добавил к его предупреждению о полётах ещё и своё: иначе о космосе могу забыть — медкомиссию с такими историями не проходят.

Теперь его слова я повторял про себя как мантру, особенно когда тело просило поблажек, а график тренировок и учёбы их не допускал.

Мысли сами собой вернулись к недавнему разговору с Ершовым. Он ждал меня как раз после одного из осмотров в лазарете, у выхода. Стоял, прислонившись к стене, и курил, словно оказался там абсолютно случайно.

— Ну что, как здоровье? — Бросил он вместо приветствия.

— Помаленьку, товарищ капитан. Встаю в строй.

— И это хорошо, — кивнул Ершов. — А то командование чуть ли не истерику закатило: знаменитый курсант едва не отдал концы в какой-то уличной потасовке.

Он произнёс это с привычной едкой усмешкой, но в его глазах читалось что-то другое, чему я не смог дать тогда точное определение.

— С Грачёвым вопрос закрыт, — перевёл он тему. — Окончательно. Так что можешь выбросить его из головы.

Я промолчал, ожидая продолжения. Ершов докурил папиросу, раздавил о ботинок и подошёл ближе.

— Он никуда не денется. Улик хватает, плюс кое-какие… деликатные моменты из его прошлого всплыли. Теперь это не твоя забота. Понимаешь меня?

Я хмыкнул и кивнул. А что тут скажешь? Повторять, что это всё и раньше было не моей заботой, а все мои действия — это меры, чтобы обезопасить себя и своих близких — не вижу смысла. Тем временем Ершов продолжил:

— Что касается твоих проблем в училище… Я поговорил с нужными людьми. Твоё… самоуправство… сочли извинительными обстоятельствами. Будь ты другим курсантом, могли бы и более суровые меры принять, а так… Твои прежние заслуги и моя рекомендация сыграли свою роль. Так что считай, что тебе повезло. Второго такого шанса не будет.

Он не стал уточнять, что это были за «разговоры» и кто эти «нужные люди». В системе, частью которой был Ершов, такие вещи решались тихо, за закрытыми дверями. Но я понял главное: мне больше не надо оглядываться на возможные неприятности со стороны руководства училища.

Сказав это, Ершов развернулся и ушёл, оставив меня наедине со своими мыслями. Что ж, на одну проблему стало меньше, и это не может не радовать. Что касается подробностей дела Грачёва… Возможно, это и правда лишняя информация для меня. Мне хватает и других проблем, о которых нужно переживать. Например, предстоящие экзамены.

— Эй, Серёга, ты вообще с нами? — Окликнул меня Кольцов, оборачиваясь. Его нога уже полностью зажила, но он продолжал по привычке едва заметно прихрамывать при ходьбе. — О чём задумался? Выглядишь так, будто на плаху идёшь.

Я вздрогнул, вынырнув из воспоминаний, и слегка улыбнулся.

— Да так, Андрей. Думаю, как бы эти зачёты благополучно сдать и наконец-то в отпуск отправиться. А то, говорят, кто не сдаст, всё лето здесь будет красить заборы и полоть клумбы.

Зотов, шедший впереди, мрачно хмыкнул, не оборачиваясь:

— Да уж, сачковать не получится. Зуб даю, у Михалыча по конструкции двигателей будет дополнительная контрольная. Он же видел, как я вчера на практическом занятии с карбюратором мучился.

— А я слышал, — подхватил другой парень, — что после экзаменов наш курс на субботник определили. Кое-где в казармах штукатурка сыпется, надо ремонтировать. Командование сказало, что мы должны своими силами сдюжить, по-комсомольски.

Общее разочарование вылилось в коллективный стон. Мысли о летнем отпуске, о Москве, о Кате, о речке и лесе вдруг упёрлось в суровую реальность: сессия, а потом ещё и общественно полезный труд. Таков был ритм жизни у курсантов: учёба, дисциплина, работа. Личное было строго по расписанию, если оставались силы.

— Ничего, — бодро сказал Кольцов, — быстренько всё сдадим и так же быстренько за штукатурку. Главное, чтобы к седьмому числу всё закончилось. А там, на поезд и…

Я мысленно с ним согласился. Перспектива провести тридцать суток вне стен училища, дома, грела душу. Но сначала предстояло преодолеть этот непростой отрезок пути.

Мы дошли до широкой двустворчатой двери, над которой красовалась скромная табличка: «Ленинская комната». Отсюда доносился негромкий гул голосов. Мы вошли и увидели, что помещение уже было наполнено курсантами, рассаживающимися по стульям, расставленными рядами перед небольшим импровизированным помостом.

Взгляд автоматически скользнул по собравшимся и наткнулся на знакомый силуэт у стены. Орлов. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и о чём-то тихо разговаривал с одним из инструкторов. Заметив мой взгляд, он коротко, почти незаметно кивнул. Я ответил тем же. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Таков был наш стиль общения в стенах училища. Общее пережитое пекло накрепко связало нас, но выставлять это напоказ ни он, ни я не собирались. Орлов вернулся к разговору, ну а я с ребятами нашёл свободные места у окна и направился к ним.

Мы расселись и стали ждать начала лекции. Глядя в окно, я снова вернулся мыслями к разговору с Ершовым. «Он никуда не денется» — из уст капитана звучало уверенно. Но в глубине души шевелился червячок сомнения.

Ещё в прошлой жизни я видел, как устроена жизнь. Преступление и наказание… Да, они должны идти рука об руку. В книгах, в кино, в лозунгах, на плакатах оно так и есть. Но в реальной жизни между ними часто лежала пропасть, заполненная блатом, связями, деньгами, умелыми адвокатами и закрытыми договорённостями.

Грачёв не был простым уголовником; за ним стояли интересы людей, которые крутились в верхах системы. А сам он был лишь одним из винтиков, пусть и запачканным. Может, его и вправду упрячут надолго. А может, через полгода он выйдет «по состоянию здоровья» или благодаря «образцовому поведению» и «раскаянию».

Но я гнал эти мысли прочь. Ершов, при всей его двойственности, не стал бы врать в таком деле. Слишком уж много сил он вложил в эту операцию. Для него дело Грачёва стало вопросом профессиональной чести. Да и улики были серьёзные. Не думаю, что дело просто «замнут», и влиятельные покровители смогут вырвать его из цепких рук конторы.

Я мысленно пожелал капитану удачи в этом подковёрном сражении. Пусть хоть в этом случае неминуемое наказание настигнет того, кто его действительно заслужил.

— Ну что, страдальцы, — раздался рядом голос Зотова, прерывая мой внутренний монолог. — Готовы внимать про важность политучёбы в свете решений последнего пленума.

— А ты что, против? — поддел его Кольцов.

— Да я хоть… — начал было возмущаться Зотов, но, увидев, как Кольцов давится смехом, махнул рукой и отвернулся. Мы тихо засмеялись, прикрывая рты кулаками.

Дверь открылась, и в комнату вошёл начальник политотдела училища, подполковник с умным, серьёзным лицом и аккуратно подстриженными седыми усами. Разговоры стихли. Лекция началась.

Я откинулся на спинку стула, приготовившись слушать, но часть сознания всё ещё оставалась там, в прошлом. Там, где боль и риски тесно сплелись с надеждой на то, что справедливость не просто слово из учебника по обществоведению.

Лекция текла плавно и размеренно, как и полагалось партийно-политическим занятиям. Подполковник, методично и без особых проявлений эмоций, зачитывал тезисы из свежих номеров газет, касающиеся решений очередного пленума ЦК КПСС.

Воздух в комнате становился всё более спёртым и густым, несмотря на приоткрытые форточки. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стёкла окон, медленно ползли по полу, освещая то один, то другой ряд задумчивых или скучающих курсантов. Я и сам уже начал поддаваться общей дремоте, мысленно составляя список тем для предстоящих экзаменов, как вдруг тон лектора изменился.

— Товарищи курсанты, — голос подполковника стал громче, в нём появились ноты настоящей, неподдельной гордости. — Я снова хочу остановиться на величайшем достижении нашей советской науки и техники. Я говорю о выходе гражданина Советского Союза, лётчика-космонавта товарища Алексея Архиповича Леонова в открытое космическое пространство! Это событие мировой важности, которое вновь доказало всему миру превосходство социалистического строя!

В комнате сразу повеселело. Спины курсантов выпрямились, скучающие взгляды оживились. Леонов был для всех настоящим героем, своим парнем, и его подвиг волновал умы парней куда больше, чем сухие партийные постановления. Подполковник, видя реакцию, оживился и стал с воодушевлением рассказывать детали полёта корабля «Восход-2», о том, как Леонов в специальном скафандре «Беркут» провёл в безвоздушном пространстве двенадцать минут, как чуть не случилась беда при возвращении на корабль, и как мужество и выдержка космонавта спасли положение.

— И это только начало, товарищи! — Горячо воскликнул один из курсантов с первого ряда, русоволосый парень по фамилии, кажется, Новиков. — Скоро наши спутники долетят до Луны, а там, глядишь, и мы, советские люди, первыми ступим на её поверхность! Верите?

Вокруг раздались одобрительные возгласы. Энтузиазм был искренним и заразительным. Я видел блестящие глаза ребят, их уверенные, гордые улыбки. И в этот момент меня что-то кольнуло внутри. Знание будущего, которое я носил в себе, стало тяжким грузом. Я видел их веру, их надежду, и знал, какой долгий, трагический и тернистый путь ждал советскую лунную программу.

Я не сдержался. Не поднимая руки, я просто сказал в наступившей тишине чуть громче обычного:

— Я не сомневаюсь, что советский человек будет на Луне. И будет первым. Но путь туда… он гораздо сложнее, чем кажется.

Все взгляды, включая внимательный взгляд подполковника, устремились на меня.

— О чём это ты, Громов? — Спросил кто-то с задних рядов.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение. Нужно быть очень осторожным. Не выдать лишнего.

— Ну, во-первых, мощность двигателей, — начал я, стараясь говорить максимально гипотетически, как о технических головоломках, а не о свершившихся фактах. — Чтобы оторваться от Земли и отправить к Луне не просто спутник, а корабль с экипажем, нужны совсем другие ракеты. Мощнее, надёжнее. Во-вторых, само путешествие. Несколько дней в пустоте, радиация, метеоритная опасность. Системы жизнеобеспечения должны работать безупречно. В-третьих, посадка. Луна не Земля, атмосферы там нет, тормозить нечем. Значит, нужен специальный посадочный модуль с собственным двигателем. И главное — возвращение. Как взлететь с Луны? Как состыковаться на лунной орбите с основным кораблём? Как вернуться на Землю и точно войти в атмосферу? Проблем масса.

Я замолчал, осознав, что сказал, возможно, слишком много. В комнате повисла тишина. Курсанты смотрели на меня с любопытством и некоторым недоумением.

— Откуда ты всё это знаешь, Громов? — Раздался чей-то голос сбоку. — Ты что, в конструкторском бюро подрабатываешь?

Я внутренне поморщился, но внешне оставался абсолютно спокойным.

— С детства интересуюсь космонавтикой, — пожал я плечами, стараясь говорить как можно проще. — Читаю «Технику — молодёжи», «Науку и жизнь». Слежу за всеми запусками. Многое просто логически вытекает из тех задач, которые нужно решить. Это же чистая физика и инженерия.

Пока я говорил, я поймал на себе пристальный и изучающий взгляд подполковника. Он не сводил с меня глаз. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читался живейший интерес. Он молчал, давая мне высказаться, но это молчание оказалось красноречивее любых слов.

— Ну, раз вы такой специалист, — наконец произнёс он с едва уловимой иронией в голосе, — расскажите нам, товарищ Громов, как же гипотетически, по-вашему мнению, можно решить эти… загвоздки? Что нужно предпринять?

Я мысленно одёрнул себя. Сейчас главное — не сорваться и не пойти на поводу у своих знаний. Нужно мыслить категориями нынешнего времени. Строить предположения, а не давать готовые ответы.

Я медленно поднялся с места, ощущая на себе десятки взглядов.

— Товарищ подполковник, я не учёный и не главный конструктор, — начал я, выбирая слова с предельной осторожностью. — Это просто мои… рассуждения. Но, гипотетически… Думаю, нужно создавать совершенно новые ракеты-носители. Многоступенчатые, с колоссальной мощностью. Возможно, нужно использовать схему с несколькими десятками двигателей в первой ступени.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, и сделал вид, что немного задумался.

— Для полёта к Луне, наверное, логично посылать не один корабль, а два, — продолжил я задумчиво. — Один — основной, для экипажа и возвращения, другой — тот самый посадочный модуль. Стыковка на орбите Луны… это, наверное, ключевая задача. Нужно разработать абсолютно надёжную систему сближения и стыковки. Автоматическую и ручную.

Я знал, что стыковку в космическом пространстве пока что ещё не проводили. Поэтому интонацией выделил места, где я говорил о том, что это всё ещё только предстоит. Также я вспомнил и про собак Ветерка и Уголька, которых отправят только в 1966-м году, чтобы проверить влияние радиации на живые организмы. Поэтому я добавил:

— Что касается радиации… тут я тоже не специалист, но, предполагаю, что необходимо будет рассчитывать траекторию полёта так, чтобы минимизировать время пребывания в самых опасных поясах. А ещё нужно будет усилить защиту корабля. Ну и тренировки, тренировки и ещё раз тренировки экипажей. Отработать каждую операцию до автоматизма, на земных тренажёрах. Это колоссальный труд тысяч людей. Но, повторюсь, это всего-лишь мои размышления. У меня мало информации и знаний. Могу и ошибаться.

Я закончил и выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Я сказал слишком много, выдал целую концепцию, которая в общих чертах была верной, но в 1965 году звучала как смелая научная фантастика.

Подполковник несколько секунд молча смотрел на меня, а затем его седые усы шевельнулись и на губах появилась лёгкая улыбка, но глаза по-прежнему оставались серьёзными.

— Очень… интересные рассуждения, курсант Громов, — проговорил он и слегка постучал пальцами по столу. — Благодарю. Видно, что темой интересуетесь. Садитесь.

Я кивнул, опустился на стул и только сейчас ощутил, насколько сильно были напряжены мои плечи. Со стороны кто-то негромко, но внятно процедил:

— Ну и фантазёр…

Я мысленно усмехнулся, глядя в спину впереди сидящего товарища. Ну да, фантазёр, как же. Если бы ты только знал, что это не фантазии, а суровая реальность, которая уже была, а для вас она ещё только будет.

Но вместе с усмешкой пришла и тревога. Не перешёл ли я тонкую грань? Мои слова могли вызвать не только любопытство, но и ненужные вопросы. В стране, где любая техническая информация, связанная с космосом, была под строжайшим грифом «секретно», такие «просвещённые» курсанты могли попасть в поле зрения не только преподавателей, но и совсем других людей.

Я мысленно пообещал себе в будущем быть осмотрительнее. Моя цель — летать и пробиться в космос, а не прослыть местным пророком или, что хуже, вызвать подозрения у компетентных органов.

Подполковник тем временем вернулся к основной теме лекции, но я его уже не слушал. В мыслях я снова унёсся к звёздам. К тем проблемам, которые только что озвучил. Я знал, как можно решить их или хотя бы попробовать решить их. Знал я и цену, которую заплатили за эти решения Королёв, его коллеги и первые космонавты.

Знание будущего было одновременно и благословением, и проклятием. Оно давало колоссальное преимущество, но и накладывало огромную ответственность. И как бы я ни старался, порой было невыносимо трудно молчать, видя энтузиазм окружающих и зная о подводных камнях, которые ждали впереди.

Я закрыл глаза, ненадолго погрузившись в свои мысли, в тот мир, который остался там, в будущем, но который я так отчаянно хотел изменить к лучшему здесь и сейчас.

Наконец, лекция подошла к концу. Подполковник закрыл папку, кивнул аудитории и вышел, а мы потянулись к выходу, растянувшись в нестройную, разговаривающую толпу. Воздух в коридоре, после спёртой атмосферы Ленинской комнаты, показался удивительно свежим и бодрящим.

— Ну что, в столовую? — Спросил Кольцов, поправляя ремень. — А то сейчас все ломанутся туда, и нам достанется только остывшая каша с чаем.

Мы единогласно согласились и, подхваченные общим потоком, двинулись по длинным коридорам в сторону столовой. Запах щей и чего-то жареного, пусть и не изысканного, но сытного, становился всё ощутимее.

Поужинав и отодвинув в сторону уже пустые тарелки, мы продолжили разговор. Андрей, отхлебнув компота, посмотрел на меня новым, немного оценивающим взглядом.

— Слушай, Сергей, я и не знал, что ты так глубоко в теме космоса, — сказал он, откровенно восхищаясь. — Я-то думал, ты просто романтик, звёздами бредишь. А ты, оказывается, и по техническим деталям можешь такое рассказать, что даже подполковник заслушался. Откуда такие познания?

Я покрутил в руках стакан с чаем, подбирая слова. Прятаться и отмалчиваться было уже бессмысленно, я и так выдал слишком много.

— Мечта у меня такая, Андрей, — сказал я наконец, глядя на мутный напиток в стакане. — Не просто помечтать и забыть. А реально полететь в космос. Поэтому и интересуюсь. Читаю всё, что попадается, пытаюсь понять, как всё устроено, что мешает, что нужно сделать. Это… цель.

За столом воцарилась короткая, но красноречивая пауза. Ребята переглянулись. Мой тон не оставлял сомнений, и ребята сразу поняли, что слова, сказанные мной, — это не хвастовство или пустая бравада, а нечто серьёзное и обдуманное. После полёта Гагарина мечтать о космосе было нормой, но заявлять о таком, как о конкретной цели — это уже нечто иное.

Первым нарушил молчание Зотов. Он хмыкнул и заговорил, но в его голосе не было насмешки:

— Ну, Громов, если ты и вправду туда замахнулся… — он покачал головой, но потом улыбнулся своей открытой улыбкой. — Тогда я буду гордиться, что сидел с тобой за одним столом и ел одну и ту же кашу. Честное слово.

Эти простые, искренние слова тронули меня гораздо сильнее, чем могло бы показаться. В них была та самая настоящая, мужская, немного грубоватая поддержка, которая ценилась мной дороже любых похвал. Я благодарно кивнул:

— Спасибо, Женя. Ценю.

Разговор плавно перетёк на другие темы: на предстоящие экзамены, на летние планы, на парня из соседнего взвода, который умудрился на спор съесть банку сгущёнки и теперь мучился животом. Смех за столом стал громче, настроение в нашей компании поднялось, и тема космоса постепенно отошла в сторону.

После ужина, распрощавшись с ребятами, я свернул в сторону канцелярии почтовой связи, чтобы проверить, не пришло ли письмо от Кати, которое я ждал.

Я вошёл внутрь и вдохнул знакомый запах клея, дешёвой бумаги и типографской краски. За окошком сидела бессменная тётя Поля и что-то старательно записывала в толстую книгу.

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Курсант Громов. Есть что-нибудь для меня?

— А, Громов, — она подняла на меня глаза поверх очков и полезла в ящик. — Есть, есть. Как же. Вот письмецо из Москвы. И открыточка. Держи.

Я взял конверт с узнаваемым почерком Кати и яркую открытку с видом Ленинграда. От Вани, судя по всему. Сунул их во внутренний карман гимнастёрки, купил пару марок и конвертов, чтобы потом написать ответы, и вышел.

Вечер был на редкость тёплым и тихим. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая кирпичные стены казарм и плац в мягкие золотистые тона. Я медленно пошёл к казарме, наслаждаясь моментом покоя, и уже строил в голове планы на то, как устроюсь поудобнее на койке, вскрою письмо и прочитаю новости из дома…

Но все мои планы рухнули, едва я приблизился к зданию. У входа, в полосе вечерней тени, металась чья-то женская фигура. Невысокая, тонкая, одетая в лёгкое гражданское платье в мелкий цветочек, с небольшим саквояжем в руках. Она нервно прохаживалась взад-вперёд по короткому маршруту, изредка пиная носком туфельки какой-то неприметный камушек.

Я приостановился, всматриваясь. Да, это была она — Наталья Грачёва. Что ей здесь нужно? И почему она в гражданском, да ещё и с сумкой? С момента происшествия на пустыре мы с ней виделись пару раз и то мельком. В голове мгновенно пронеслись самые тревожные догадки: проблемы с отцом, новые угрозы, какая-то беда.

Она заметила моё приближение, резко остановилась и выпрямилась. Заправила непослушный локон за ухо, потом нервно прикусила нижнюю губу. В её голубых глазах застыла ядрёная смесь из решимости, страха и крайней усталости. Она сделала глубокий вдох, словно готовилась нырнуть в холодную воду, тряхнула головой и шагнула мне навстречу.

Я остановился в паре шагов, принял по стойке «смирно» — больше по привычке, чем из-за желания соблюдать формальности, и нейтрально проговорил:

— Приветствую вас, Наталья Михайловна.

— Здравствуйте, Сергей, — выдохнула она чуть хрипловато и сдавленно. — Мне… мне очень нужно поговорить с вами.

Глава 13

Ну вот, приплыли. Весь этот месяц мы с Натальей не разговаривали. Она старательно избегала даже мимолётных взглядов, сразу отворачивалась, делая вид, что не замечает меня в коридорах училища, когда мы с ней случайно сталкивались. Я же, в свою очередь, не стремился к общению. Понимал, что она пока не готова к разговору со мной.

И вот теперь она сама пришла ко мне. И не просто так, а с сумкой, в гражданском платье и с таким потерянным и одновременно с этим решительным видом, что мне сразу стало понятно: к этому разговору она готовилась весь долгий месяц.

— О чём вы хотели поговорить, Наталья Михайловна? — Спросил я без намёка на раздражение или любопытство, чтобы не сбивать девушку с мысли.

Она нервно переступила с ноги на ногу, её взгляд скользнул по стенам казармы, по окнам, за которыми мелькали тени курсантов, и, наконец, вернулся ко мне.

— Не здесь, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Может… пройдёмся?

Я молча кивнул. Время свободное у меня было и я не видел ничего плохого в том, чтобы уделить десять минут этому разговору.

— Давайте, — сказал я и жестом показал вдоль аллеи, что вела вокруг плаца.

Мы зашагали неспешно, и какое-то время между нами повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь шуршанием её платья и мерным постукиванием моих сапог по асфальту. Я ждал, не торопил.

Наконец, Наталья собралась с духом, крепко сжала ручку своего саквояжа и выдохнула на одном дыхании:

— Сергей, я уезжаю.

Я искоса посмотрел на её профиль, резко очерченный в вечерних сумерках, и кивнул.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Такое её решение было ожидаемо. Ершов, когда мы с ним в последний раз беседовали, обмолвился, что Наталья, скорее всего, не в курсе всех дел отца.

Точнее, кое-что она знала. Например, она знала, что Орлов работал на Грачёва. Знала она и о том, что он должен был «подмочить» мою репутацию. За это Наталья его невзлюбила, и сама пыталась ему помешать. Именно поэтому она появилась на аэродроме в тот день, когда случилась та самая провокация со скандалом. Но помешать Орлову Наталья не смогла.

И хотя в училище официально не распространялись об истории с её отцом, слухи, как это всегда бывает, просочились. Теперь на неё косились, а за её спиной перешёптывались. Но открыто никто ничего не говорил. Всё-таки она была не виновата во всей этой истории. Но, полагаю, атмосфера в училище стала невыносимой для девушки.

— Это всё? — Обиженный голос Натальи вывел меня из раздумий. — Вся твоя реакция? Просто кивок?

Я остановился и повернулся к ней.

— Слова здесь излишни, Наталья Михайловна, — произнёс я спокойно. — Я понимаю причины вашего отъезда. И я уважаю ваш выбор и ваше решение. Вы смелая девушка.

Она тоже остановилась, посмотрела на меня сначала с недоумением, потом с какой-то горькой усмешкой. Затем провела ладонью по лбу и устало покачала головой.

Наталья продолжила шагать по аллее. Когда я последовал за ней, она вновь заговорила:

— Ладно, это сейчас не главное. Я искала тебя… — она сбилась и сама себя попровила, — вас не для этого. Я хотела попросить прощения… За своё поведение. За то, что пыталась навязать своё общество. За то, что пробовала поссорить вас с Екатериной. А ещё… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — я хочу попросить прощения за действия моего отца. Я не знала, что он творит. Совсем.

Я промолчал, снова лишь кивнул. Это всё я знал и понимал.

Наталья снова резко остановилась и на этот раз порывисто схватила меня за рукав гимнастёрки, заставляя остановиться и посмотреть на неё. Она с мольбой во взгляде заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что-то прочесть.

— Ты ведь веришь мне? — Спросила она тихо. — Веришь, что я непричастна ко всем этим ужасным событиям?

Я смотрел на её лицо, на голубые глаза, в которых уже скопились слёзы, и не видел в них и намёка на прежнюю Снежную королеву, смотревшую на всех свысока.

Сейчас передо мной стояла просто перепуганная девчонка, чей мир рухнул в одночасье. Ей предстояло теперь самой, без помощи семьи и связей, прокладывать себе дорогу в жизни.

— Верю, — ответил я, не покривив душой. — Не думаю, что вы участвовали в делах отца. И… я не держу на вас зла, Наталья Михайловна. Я искренне желаю, чтобы у вас всё сложилось наилучшим образом и вы были счастливы.

Она облегчённо выдохнула, и из её груди вырвалось нечто среднее между смешком и всхлипом.

— Спасибо, Сергей. Это… это было очень важно для меня. Мне необходимо было услышать это именно от тебя.

Я улыбнулся ей уже без прежней натянутости.

— Пожалуйста. Надо было раньше подойти. А не избегать меня и прятаться.

Она тихонько, по-девичьи фыркнула, смахнула с ресниц непрошеную слезинку, а потом посмотрела на меня с внезапной робостью.

— Можно я тебя обниму? — Тихо попросила она. — Просто… на прощание.

Я не стал ничего говорить. Вместо ответа я сделал шаг вперёд и обнял её. Наталья прижалась ко мне всем телом, коротко и сдавленно всхлипнула, а потом отстранилась. Когда она подняла на меня взгляд, слёз в её глазах уже не было.

Она снова стала собранной, почти прежней Снежной королевой, и снова перешла на «вы».

— Спасибо за беседу, Сергей. И… удачи вам в учёбе. — Она немного помолчала. А потом, склонив немного голову набок, добавила: — И во всём остальном тоже.

Наталья светло улыбнулась, кивнула мне на прощание, развернулась и уверенно зашагала прочь, к главным воротам училища.

Я постоял немного, глядя вслед её удаляющейся фигурке, растворяющейся в вечерних сумерках. В голове вертелась мысль, что, возможно, вся эта тяжёлая история с отцом в конечном счёте пойдёт ей на пользу.

Да, сейчас ей больно и страшно. Да, будет непросто. Но у неё обязательно всё получится. Характер-то у Натальи никто не отбирал. А характер у неё — ой-ой-ой. Прорвётся девчонка. Обязательно прорвётся.

Я развернулся и пошёл к казарме. Впереди меня ждало нераспечатанное письмо от Кати, долгие вечерние часы подготовки к экзаменам и долгожданная, маячившая на горизонте поездка домой.

* * *

Мы с ребятами занимались побелкой потолка в казарме и негромко переговаривались. Я стоял на стремянке и старался аккуратно пройтись кистью по углу, где особенно любили селиться пауки.

Рядом, на корточках сидел Зотов и возился с покраской батареи, измазавшись до этого белилами так, что стал похож на печального мима. Кольцов же в это время рассказывал нам о том, как он собирается сдавать первую сессию.

— Так, значит, по матчасти я уже почти готов, — говорил он, оттирая тряпкой пятно краски на полу. — Осталось только повторить конструкцию двигателя. А вот с историей КПСС беда. Столько дат, что голова идёт кругом.

— Главное — не перепутай съезды с пленумами, — посоветовал Зотов, откладывая кисть. — А то наш политрук за подобное уши надерёт так, что мало не покажется.

Я уже собрался сказать Андрею что-нибудь ободряющее, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся курсант из соседнего взвода.

— Ребята, старшина идёт! — выпалил он и тут же скрылся, словно его и не было.

В казарме на секунду стало тихо-тихо, аж слышно было жужжание мух, а затем со всех сторон послышались сдавленные ругательства. Парни принялись проверять свой внешний вид: кто-то спешно застёгивал гимнастёрки, кто-то пытался пригладить волосы. Двое, стоявшие у окна, в панике попытались вылезти наружу, но их тут же затащили обратно.

— Куда прёте, дураки? — прошипел Зотов. — Он уже на лестнице! Увидит и тогда всем будет хана!

Я не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой традиционной реакцией на приближение старшины Глухова. Реакция на его появление была традиционной и предсказуемой.

За время обучения в училище, я успел узнать старшину и проникнуться к нему уважением. Этот человек был феноменом — до мозга костей преданный службе, знающий уставы наизусть и помнивший всех курсантов в лицо и по фамилиям, хотя нас были сотни. Но не было случая, чтобы старшина, повстречав курсанта, не сделал ему замечание. Даже самому дисциплинированному.

В этот момент в казарму вошёл сам Глухов. Он остановился на пороге и окинул всех тяжёлым, изучающим взглядом. Его глаза с ходу выцепили Пономаренко, который в панике пытался проглотить припасённую с обеда булку. Старшина неспешно подошёл к нему.

— Товарищ курсант! — вкрадчиво произнёс он, а затем показал комбинацию из двух пальцев в виде знака V. — Сколько?

Пономаренко с трудом проглотил кусок и сдавленным голосом ответил:

— Два наряда, товарищ старшина…

Глухов покачал головой, при этом его лицо осталось абсолютно невозмутимым.

— Не два, товарищ курсант! А пять римское!

Пономаренко скуксился, но промолчал. Старшина повернулся ко мне.

— Громов! За мной!

— Есть, товарищ старшина! — Ответил я и стал спускаться со стремянки. Отложив кисть в сторону, я последовал за Глуховым.

Когда я проходил мимо ребят, то услышал за спиной вздохи облегчения и один горестный от Пономаренко. Но расслабляться парням было рано. Всем известно, что Глухов любил такие «контрольные» выходы: уйдёт, выждет пять минут и вернётся, чтобы проверить, не расслабились ли мы, сохраняется ли та самая «бравость и молодцеватость», которую он требовал от курсантов всегда. Так могло повториться два, а то и три раза.

За эту привычку его боялись как огня. Встреча с ним почти всегда означала либо «пять римскую», либо копание траншеи «от отбоя и до меня». Поэтому стоило старшине появиться на пороге, всех, кто был в помещении, буквально ветром сдувало. Парни разбегались кто куда. Бывали случаи, когда курсанты спускались по деревьям со второго этажа. А выпрыгнуть из окна на первом этаже и вовсе считалось делом обычным.

Но как ни странно, Глухова не только боялись, но и любили. А ещё его уважали. Он был справедлив, пусть и строг, и никогда не унижал подчинённых. Как и не наказывал курсантов без причины. Его требовательность многим из нас даже помогала. Дисциплина, которую он прививал, потом была полезна и в полётах, и в быту.

Мы со старшиной дошли до кабинета капитана Ермакова. Глухов остановился у двери, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл её.

— Заходи, командир тебя ждёт, — сказал он мне и отошёл в сторону.

Я вошёл в кабинет и увидел за столом капитана Ермакова. Командир у нас тоже был примечательной личностью. Высокий, подтянутый и с умными, проницательными глазами. И он тоже любил устраивать нам сюрпризы.

Например, он мог появиться в аудитории к любому установленному только им перерыву и скомандовать нам: «Взвод! Построение перед учебным корпусом на улице!»

После этого мы должны были незамедлительно спуститься и построиться. Затем он нам, как правило, командовал: «С места бегом марш!» При этом сам бежал впереди нас, а мы за ним.

Метров через пятьсот-шестьсот звучала очередная команда: «Противник слева!» Теперь мы должны были прыгнуть в снег и «строчить» кто из чего по штатному расписанию взвода. Кто-то изображал ручной пулемёт: «Тра-та-та-та-та!», кто-то грохает из гранатомёта' «Бух, бух, бух!»

Затем слышалась команда: «Противник уничтожен, за мной!» И мы продолжали нестись по территории училища за командиром, а над нами уже нависает авиация противника и по команде: «Воздух» — мы рассыпались по снегу, ложились на спину и стреляли по самолётам.

После такой зарядки уснуть на занятиях было абсолютно невозможно. В общем, с командиром и старшиной нам повезло. Скучать нам не приходилось.

Я вытянулся в струнку и чётко отрапортовал:

— Товарищ капитан! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл!

Ермаков поднял на меня взгляд, отложил бумагу, которую читал, и кивнул.

— Здравствуй, Громов. Вольно. Садись.

Я сел на стул, сохраняя прямую спину. Капитан немного помолчал, собираясь с мыслями, затем сказал:

— Так вот, Громов, вызвал я тебя по вот какому вопросу. Пришло, наконец, распоряжение сверху относительно тебя. Обстоятельства твоего поступления в училище были… необычными. Ты поступил зимой, пропустив общую присягу. Таких случаев до тебя не было, и командование не сразу определилось, как быть. Поэтому ты до сих пор формально остаёшься не приведённым к военной присяге.

Капитан взял со стола другой документ, пробежал его глазами и отложил.

— Сейчас принято решение, — продолжил Ермаков. — Ты примешь присягу осенью, в октябре, вместе с новым пополнением. На церемонию ты имеешь право пригласить своих родителей. Всё понятно? — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я кивнул в ответ.

Я и правда об этом задумывался, но в итоге пришёл к выводу, что меня приведут к присяге либо в конце года перед отпуском. Либо осенью. Собственно, мои выводы были правильными.

— Понятно, товарищ капитан, — сказал я чётко. — Благодарю за информацию.

Ермаков кивнул, его взгляд стал немного мягче.

— На этом всё. Можешь быть свободен.

Я встал, снова вытянулся в струнку, повернулся и направился к выходу. Уже у двери меня окликнули:

— Громов!

Я обернулся. Капитан смотрел на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Я доволен твоими результатами. Стараешься, не халтуришь. Так держать.

Я почувствовал, как на душе становится теплее. Похвала от такого человека многого стоила.

— Но не зазнавайся, — тут же добавил он, уже строже и погрозил пальцем. — И не расслабляйся. Впереди экзамены. А после отпуска вернёшься и начнётся новый этап. Будет сложнее.

Я улыбнулся, не сдерживаясь.

— Есть не зазнаваться и не расслабляться, товарищ капитан! Благодарю!

Он кивнул, и я вышел из кабинета. В коридоре было пусто, видимо, Глухов не удержался и всё-таки пошёл навестить ребят ещё раз. Я направился обратно в казарму, где меня ждали ребята и побелка.

Так и прошёл остаток учебного года — в непрерывном движении. Я ощущал себя, словно деталь от огромного механизма на большом и шумном конвейере. Каждый наш день был чётко расписан по минутам.

Помимо лекций и подготовки к экзаменам, у нас были бесконечные хозяйственные работы: то красить, то белить, то чинить. А ещё никуда не делись культурно-массовые мероприятия по плану замполита: лекции о международном положении, собрания, концерты самодеятельности.

Времени свободного практически не оставалось. Зато в период сессии нам разрешили задерживаться после отбоя до полуночи для дополнительных занятий. В эти часы казарма гудела, как потревоженный улей. Курсанты сидели с конспектами везде, даже в коридорах, тихо переговариваясь, зазубривая формулы, даты, конструкции двигателей.

Мой «кружок зубрил», как его называли ребята между собой, дал свои плоды. С момента его основания мы регулярно собирались в выделенном классе в свободное время и разбирали сложные темы, решали задачи, зубрили даты и формулы. Я старался не давать готовых ответов, а подталкивать парней к самостоятельным выводам. Так материал усваивался лучше.

И результат не заставил себя ждать: в нашем взводе было минимальное количество тех, кто сошёл с дистанции после экзаменов.

Наше обучение было невероятно насыщенным. Нагрузка была бешеная, и не все её выдерживали. Сложность усугублялась ещё и тем, что раз в неделю каждый из нас заступал в наряд. А это означало, что полтора суток вычёркивались из учебного процесса, а пропущенные лекции нужно было навёрстывать самостоятельно.

Если кто-то что-то упускал или не понимал, догнать становилось почти невозможно. Особенно тяжело приходилось тем, кто из-за собственной недисциплинированности получал наряды вне очереди. Они тонули в задолженностях, как в болоте.

Справиться с нарастающим валом нагрузки могли только хорошо подготовленные и организованные ребята. И вот благодаря взаимопомощи и моему «кружку зубрил», в нашем взводе таких было большинство. Мы занимались вместе, объясняли друг другу сложные темы, делились конспектами.

Остальные же… Начиная с первой сессии начался естественный отсев. Слабых курсантов ждала срочная служба солдатами, и только через два года они уволятся домой. Сильные же останутся в училище и продолжат борьбу.

К отпуску примерно четверть нашего взвода не осилила этот путь. В других подразделениях потери были ещё больше. Но особого сочувствия к этим парням я не испытывал. Они сами знали, куда шли. Понимали, что легко не будет. Это был их выбор. Нельзя было разменивать мечту на мимолётные удовольствия. Нужно было помнить о главном, ради чего они стремились поступить в учебное авиационное заведение. И тогда всё у них было бы хорошо.

— Ну что, парни, бывайте! Увидимся через месяц! — звонкий голос Зубова вырвал меня из размышлений.

Это был тот самый курсант, который в самом начале сессий предупредил нас о приходе старшины. Теперь он, улыбаясь во весь рот, тряс руки товарищам, собравшимся на перроне, проводить отъезжающих. Подошла и моя очередь прощаться.

— Счастливо, Серёга! — хлопнул меня по плечу Кольцов. — Передавай привет Москве!

— И Кате от нас поклон, — с ухмылкой добавил Зотов. — Только не ленись там без нас!

Я улыбнулся, пожал протянутые руки.

— Не буду, — пообещал я. — Отдохните как следует. Наберитесь сил перед новым учебным годом.

Вместе с Зубовым мы направились к перрону, пробираясь через толпу таких же, как мы, курсантов и офицеров, провожающих семьи. Воздух на вокзале был густым от запахов махорки, пота и сладковатого аромата свежеиспечённого хлеба из вокзального буфета. Где-то вдали плакали дети, смеялись девушки, перекликались взрослые. Вся эта суета вызывала у меня ощущение настоящего праздника и долгожданной свободы.

Зубов, как выяснилось, тоже жил в Москве, но ехали мы в разных вагонах. Постояв немного у его вагона и пообещав встретиться в столице, я продолжил поиски своего вагона.

А вот и мой вагон. Я поднялся по ступенькам, прошёлся по коридору, отыскал своё место. Оно было нижним, у окна. Сунув сумку в багажное отделение, я с облегчением сел и облокотился о стол.

Только сейчас, в тишине полупустого вагона, я начал осознавать, как сильно соскучился по дому. По матери, по её стряпне, по отцу, по Кате, по друзьям. Да даже дядю Борю я буду рад увидеть, как родного.

Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом, тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи. Я смотрел на них и думал о том, что впереди меня ждёт целый месяц дома. Месяц покоя, тепла и простых человеческих радостей. Месяц, чтобы набраться сил для новых свершений.

Поезд набирал скорость, увозя меня от суровых будней училища. И это ощущение было таким сладким, таким долгожданным, что я лёг, закинул руки за голову и закрыл глаза. Некоторое время я просто слушал стук колёс. Но потом усталость, накопившаяся за последние месяцы, дала о себе знать, и я провалился в сон, не переставая счастливо улыбаться.

Глава 14

Я всегда любил поезда. В них есть своя, особая романтика и прелесть. Может быть, дело в мерном стуке колёс, убаюкивающем и настраивающем на философский лад.

Может, в том, что за окном проплывают бескрайние поля, леса, маленькие и крупные станции, каждая со своей жизнью и историей.

А может, дело в той особой атмосфере, которая царит в вагонах. Отчего-то в поездах разговоры с незнакомыми попутчиками всегда получаются задушевными, словно сама обстановка располагает к откровенности.

Люди в поездах встречаются абсолютно разные: семьи с детьми, солдаты, студенты, простые рабочие. И мне всегда было интересно услышать истории их жизней.

Я сидел у окна, погружённый в свои мысли, и вертел в руках стакан в подстаканнике. Вот тот же чай. Он в поезде тоже будто бы вкуснее и пахнет по-особенному. Да и спится мне в поезде под укачивающий перестук колёс как-то по-детски сладко.

Неподалёку кто-то засмеялся. Я перевёл взгляд на свою соседку. На вид бабушка-одуванчик, как таких называли в моей прошлой жизни. Но с очень тяжёлой и трагичной судьбой. Собственно, кто в эти годы без таковой? Сейчас она мирно дремала, обняв свой узелок.

Отложив в сторону стакан, я снова погрузился в изучение отцовского блокнота. Я не доставал его всё время, пока был в Каче. Там было не до этих записей. Но сейчас, в пути, самое время было вернуться к ним.

Пожелтевшие страницы, испещрённые чётким, немного угловатым почерком отца, были полны формул, схем, расчётов и коротких, отрывистых заметок. Я водил пальцем по строчкам, вчитывался, делал на полях свои пометки, добавлял записи со своими размышлениями.

Постепенно в голове складывался новый план. У меня появились мысли, как использовать этот блокнот в будущем. Если мои догадки о нынешней работе отца верны, тогда эти записи могут стать хорошим подспорьем.

За своими размышлениями я не заметил, как ко мне подошла проводница и бодро проговорила:

— Молодой человек, как вы и просили, сообщаю: через полчаса будем на Павелецком.

— Спасибо вам, — поблагодарил я и убирал блокнот в сумку. Пришло время собираться.

Я аккуратно сложил свои вещи, проверил, всё ли на месте и, поднявшись, пошёл к выходу, где занял место у окна. Привалившись к стене тамбура, я наблюдал, как проносятся мимо знакомые очертания Москвы.

Поезд плавно затормозил и остановился у перрона. Я вышел из вагона, поправил сумку на плече и огляделся. Павелецкий вокзал был пропитан деловой суетой: голоса, шаги, объявления дикторов, доносящиеся из динамиков.

Постояв немного, я направился к выходу.

У площади я сел на автобус и поехал домой. Вскоре я уже был в своём районе. Возле остановки я зашёл в цветочный киоск за букетом для матери. Мне хотелось её порадовать не только своим приездом. Только после этого я зашагал по знакомым улочкам к дому.

Путь мой лежал мимо школьного стадиона, где я бегал по утрам, мимо пивного ларька, где впервые встретил Ваню, мимо детских площадок с их визгом и смехом. Я словил себя на странных ощущениях. Вроде бы времени прошло совсем немного, полгода, а чувство было такое, будто это было в другой жизни.

Я усмехнулся про себя этой мысли. Уж я-то знаю о прошлых жизнях не понаслышке. Но здесь, в этой реальности, всё воспринималось иначе. Проще, что ли, понятнее, душевнее.

Наконец, я дошёл до своего подъезда. Поднялся на наш этаж, постоял секунду перед дверью, по привычке проверил внешний вид, и только после этого нажал на звонок.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги, а затем и голос матери:

— Иду-иду, минуточку!

Раздался звук отпираемого замка, щелчок, и дверь открылась.

На пороге стояла мать. В домашнем халатике, в переднике и с косынкой на голове, из-под которой выбилось несколько прядей волос. На скуле виднелся мучной след. Она вытирала руки полотенцем, но, увидев меня, замерла на несколько секунд. Полотенце выпало из её рук. Мать ахнула, прикрыла рот ладонью, и в её глазах отразились удивление, радость и бесконечная нежность.

Я же стоял с букетом цветов и улыбался во все тридцать два. Из квартиры доносился аппетитный запах выпечки. Внутри меня разливалось то самое тёплое, счастливое чувство, которое бывает только дома, и только с родными после долгой разлуки.

— Здравствуй, мама, — сказал я и протянул ей цветы.

— Серёжа! — выдохнула она в ответ и порывисто обняла меня, прижимая к себе так, словно боялась, что я исчезну. — Сынок! Ты почему не написал? Мы бы встретили тебя, подготовились! Я бы вкусненького наготовила…

Я рассмеялся, обнимая её в ответ.

— Полно тебе, мам. У тебя всегда всё вкусное. Да и я не маленький. Уж от вокзала до дома смогу самостоятельно добраться. Удивить вас хотел, вот и не сообщил.

Мать отстранилась, взяла букет, её лицо просияло от радости.

— Удивил, Серёжа, — закивала она, — удивил. А за цветы спасибо, красивые очень. — Она понюхала букет и снова улыбнулась. — Ну что мы на пороге стоим? Проходи давай! Раздевайся и иди на кухню. Голодный, поди?

Я зашёл в коридор, окинул его взглядом. Всё здесь было так, как и прежде. Та же вешалка, то же зеркало, те же обои. Только новая ваза с цветами стояла на полке возле телефона. А так, будто и не уезжал. Словно всё это время я просто вышел ненадолго.

Раздевшись и занеся вещи в комнату, я захватил домашнюю одежду и направился в ванную. По пути заглянул на кухню. Мать порхала там, как пчела, накрывая на стол.

— Схожу, ополоснусь с дороги, — предупредил я.

— Давай-давай, — кивнула она, не отрываясь от приготовлений.

Освежившись, я переоделся и пошёл на кухню. Стоило мне сесть за стол, как тут же передо мной появилась тарелка с борщом. Я посмотрел на него, вдохнул запах, и в душе моей запели ангелы и заиграли арфы.

Густой, наваристый, тёмно-рубинового цвета, он дымился, распространяя божественный аромат свёклы, мяса, лука и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в мамином борще. Сверху борщ был щедро посыпан мелко нарубленной зеленью.

Я наклонился поближе и вдохнул полной грудью.

— М-м-м, — не удержался я. Да, в столовой училища кормили неплохо, сытно, но это… это было другое.

Следом на столе появилась тарелка с чёрным хлебом, нарезанным ровными ломтями, и плошка с густой сметаной. Рядом примостилась тарелка с тонко нарезанным белоснежным сальцем с розовой прослойкой, посыпанное крупной солью. На краю тарелки лежали перья зелёного лучка. Довершали картину солёные огурчики, упругие и даже на вид хрустящие. Ну что за красота⁈

Я потёр руки, схватил ложку, добавил в борщ сметаны, взял кусок хлеба, положил на него ломтик сала с луком и принялся за еду.

— Мам, как всегда, волшебно, — промычал я с набитым ртом.

Мать польщённо улыбнулась, наблюдая за мной.

— Кушай, сынок, кушай. Картошечку с грибами будешь? Грибы сама закручивала, белые.

Я покачал головой, прожевал и проглотил.

— Нет, спасибо, картошка потом. А вот твои пирожки я съем обязательно.

Мать дождалась, когда я доем борщ, налила нам обоим чаю и тоже присела за стол.

Пока мы пили чай и ели пирожки, мать расспрашивала об учёбе, об экзаменах, надолго ли приехал. Я отвечал охотно. Рассказывал довольно подробно, опуская, конечно, самые опасные и тревожные моменты.

Вместо них я делился забавными случаями из учебных будней: о том, как мы с ребятами готовились к экзаменам, о наших проделках, о строгом, но справедливом старшине Глухове.

Мать слушала очень внимательно, иногда ахала, иногда качала головой, иногда всплёскивала руками и восклицала: «Да ты что⁈» В общем, проявляла живой и неподдельный интерес.

Когда в разговоре наступила пауза, я спросил об отце. Она вздохнула и пожала плечами:

— Со дня на день должен приехать. Возможно, сегодня. Вообще, он думал, что ты позже приедешь, но вот — не угадал.

Следом настала моя очередь задавать вопросы, и теперь уже мать охотно делилась информацией о соседях, о новостях в городе, о том, как они с отцом провели весну.

Когда мы вдоволь наговорились, я поблагодарил мать за вкусный обед, поднялся из-за стола, помыл за собой посуду и отправился в комнату переодеваться. Впереди меня ждали дела. Нужно было съездить за подарком Кате на день рождения, который наступит уже завтра.

В комнате я надел свежую рубашку, брюки, привёл себя в порядок перед зеркалом и, вернувшись на кухню, сказал:

— Я ненадолго, мам, скоро вернусь.

— Только не задерживайся, Серёжа, — отозвалась она с кухни. — Отец может скоро приехать.

Я кивнул, хотя она этого не могла видеть, и вышел из дома. На улице было по-летнему тепло, но без одуряющего зноя. Чудесная погода для прогулок. Я зашагал к остановке, погружённый в мысли о подарке для Кати.

Что подарить ей на день рождения, я решил ещё в Волгограде, во время её визита. Поразмыслив тогда немного, я решил написать Ивану Семёновичу. Тому самому, которого мы с дядей Борей когда-то спасли на остановке.

Если кто-то и мог помочь мне достать необходимое, то только он. Тогда мы обменялись с ним парой писем, и вопрос с подарком был решён. Теперь я ехал за ним.

До склада, где хозяйничал Иван Семёнович, я добрался без проволочек. Направляясь к административному зданию, я услышал знакомый голос:

— Ба! Серёга⁈

Я обернулся. Из-за угла склада, подслеповато сощурившись, шёл дядя Боря. Выглядел он при этом донельзя довольным. Он хлопнул себя по ноге и широко улыбнулся.

— Привет, дядя Боря, — улыбнулся я в ответ.

Он, посмеиваясь, приблизился и оценивающе оглядел меня с ног до головы, цокнул языком, покачал головой и, похлопывая меня по плечу, сказал:

— Возмужал, возмужал. Не птенец, а орёл настоящий. Давно приехал? Как дела?

— Дела отлично, — ответил я. — Приехал только сегодня. С учёбой тоже всё хорошо. А у тебя как? Что нового?

Дядя Боря приосанился, подбоченился и, задрав подбородок, с гордостью сообщил:

— А я теперь, Серёга, не простой грузчик, а кладовщик! Стало быть, повышение у меня. Вот, осваиваюсь в новой должности.

Я искренне обрадовался за него.

— Поздравляю, дядя Боря! Очень рад за тебя.

Мысленно я отметил, что его слова прошлой осенью оказались не пустым бахвальством. Он всерьёз взялся за свою жизнь, и это не могло не радовать.

— Спасибо, Серёж, спасибо, — смущённо пробормотал он, но было видно, что он доволен. — А ты какими судьбами к нам на склад заглянул?

— К Ивану Семёновичу по делам, — ответил я.

Дядя Боря кивнул с пониманием.

— А, понял. Он у себя в кабинете, в главном здании. Иди прямо по этой дорожке, потом налево, дверь с табличкой «Начальник склада».

Поблагодарив его, я двинулся указанным маршрутом. Вскоре я уже стоял перед дверью кабинета Ивана Семёновича. Постучал и вошёл.

Иван Семёнович, увидев меня, улыбнулся, как родному, и поднялся мне навстречу.

— Сергей! Здравствуй! Давно не виделись. Как ты? Как учёба?

— Всё хорошо, Иван Семёнович, спасибо, — пожал я его протянутую руку. — А у вас как дела?

— Да потихоньку, потихоньку, — он махнул рукой. — Работаем. Проходи, проходи.

Он повёл меня вглубь кабинета, в небольшое отдельное помещение, служившее ему одновременно и кабинетом, и чем-то вроде приёмной. Закрыв дверь, он обернулся ко мне:

— Так, насчёт твоего поручения… Как ты и просил, я кое-что припас для твоей невесты.

С этими словами он подошёл к старому, массивному шкафу у стены, открыл его ключом и с явной гордостью извлёк оттуда картонную коробку размером сантиметров тридцать на глаз. Он водрузил её на стол с таким видом, будто это была не коробка, а государственная награда.

— Вот, — произнёс он с гордостью.

Я посмотрел на коробку и искренне поблагодарил его:

— Спасибо вам огромное, Иван Семёнович. Это то, что нужно! Вы мне очень помогли.

Внутри коробки была… кукла. Да, именно куклу я решил подарить Кате. В Волгограде она с упоением рассказывала мне о своей коллекции кукол. А потом с лёгкой обидой в голосе поведала историю о том, как не смогла достать куклу из ГДР. И добавила, что увели её прямо у неё из-под носа.

Эта история засела в моей памяти. И вот теперь передо мной стояла та самая кукла из ГДР, которую так хотела Катя.

Я аккуратно открыл коробку.

Иван Семёнович, тем временем разошёлся не на шутку, расхваливая куклу:

— Вот, посмотри, Сергей, — он аккуратно помог мне извлечь куклу из упаковки. — Ручки-ножки на резиночках, гнётся, как живая. А волосы? Видишь? Чистый шёлк, можно расчёсывать. И расчёсочка с зеркальцем в комплекте. А ещё смотри…

Он перевернул куклу, и та тоненьким, механическим голоском произнесла: «Ма-ма!»

— Слышал? — Торжествующе воскликнул Иван Семёнович. — Голос есть! Прелесть, а не кукла. Находка!

Я внимательно разглядывал куклу. Она и правда была прекрасна. Даже по меркам моей прошлой жизни, в которой можно было отыскать и более совершенные игрушки, эта кукла выгодно отличалась качеством. Лицо у неё было румяное, с тщательно прорисованными глазками в обрамлении пушистых ресничек и с алыми губками. Платьице нарядное, кружевное. Волосы и правда оказались мягкими и шелковистыми на ощупь.

— Согласен, Иван Семёнович, — сказал я с улыбкой. — Кукла замечательная. Сколько я вам должен?

Иван Семёнович слегка смутился, потоптался на месте.

— Ну, она, конечно, дороговата… Двадцать рублей. Но ты же понимаешь, Сергей, вещь-то импортная, дефицит…

Я кивнул. Цена была высокой, но я был готов к этому.

— Понимаю. — Я достал из кармана заранее приготовленные деньги и отсчитал двадцать рублей.

Иван Семёнович взял купюры, сунул их в карман и встал в сторонку, наблюдая, как я аккуратно упаковываю куклу обратно в коробку. Я уже собрался попрощаться и уйти, как он неожиданно остановил меня:

— Подожди, Сергей…

Я вопросительно посмотрел на него.

Он помялся на месте, пожевал губу, словно что-то обдумывая, а потом, будто приняв решение, снова направился к шкафу.

— У меня для тебя есть ещё кое-что, — бросил он через плечо. — Вернее, не для тебя, а для твоей невесты. Подарок от меня лично.

Я удивился. О таком мы с ним не договаривались.

Он достал из шкафа ещё одну коробку, побольше первой, старую, деревянную, с потёртой бархатной обивкой. Поставив её на стол рядом с первой, Иван Семёнович бережно, почти с нежностью погладил крышку коробки, глядя куда-то в пустоту. Его лицо стало серьёзным, задумчивым.

— В сорок пятом я тоже был в Берлине… — его голос стал глуше. — Там и нашёл я эту куклу. Подобрал её для младшей сестрёнки. Мы с ней на тот момент уже давно не виделись, и мне очень хотелось её порадовать. Но когда я вернулся домой… — Он замолчал и часто-часто заморгал. А затем перевёл свой затуманенный взгляд на меня. — В общем, кукла тогда не пригодилась. А сейчас, думаю, очень даже порадует твою невесту. Что ей пылиться здесь, верно?

Он открыл крышку коробки и жестом пригласил меня заглянуть внутрь. Я посмотрел и негромко присвистнул.

Кукла была бесподобна. Даже я профан в этом деле, понял, что вещь редкая и качественная. Я рассматривал фарфоровое личико с румяными щёчками и большими стеклянными глазами, которые казались живыми. Изысканное платье из тончайшего батиста, надетое на ней и отделанное кружевами ручной работы, с крошечными бусинками и атласными ленточками. Каждая деталь была проработана с ювелирной тщательностью: от изящных туфелек до миниатюрного кружевного зонтика. Мастерская работа!

Рядом в коробке лежало миниатюрное трюмо с настоящим зеркальцем и набором крохотных аксессуаров: расчёсочка, ридикюль, украшения. В общем, всё то, что могло быть у юной леди того времени. И всё тоже старинное, выполненное в том же стиле, что и кукла. Это была не просто игрушка, а настоящее произведение искусства.

— Кукла эта примерно 1910 года, — тихо произнёс Иван Семёнович, подтверждая мои предположения — Германия, фабрика «Хойбах Кёпельсдорф». Всё родное, в оригинальной одежде.

Он пододвинул коробку ко мне.

— Держи. Пусть порадует твою невесту.

Я смотрел на него, поражённый таким щедрым и неожиданным жестом.

— Иван Семёнович… Я не знаю, что сказать… Это слишком щедро. Я не могу…

— Можешь, Сергей, — мягко перебил он меня, и в его голосе прозвучала лёгкая грусть. — Я это делаю не для тебя. Эта вещь была предназначена для того, чтобы подарить радость. К тому же — он помолчал, — Верочке сегодня исполнилось бы двадцать пять лет. Возьми, пожалуйста, порадуй старика. У меня своих детей нет, сестры тоже нет, а продавать я не хочу. Душа не лежит, понимаешь? Пусть хоть твоя невеста насладится этой прелестной вещицей.

Я посмотрел на Ивана Семёновича и увидел в его глазах не только грусть, но и искреннее желание сделать доброе дело. Спорить было бы неуместно.

— Спасибо вам, — сказал я негромко, но очень искренне. — Огромное спасибо. Катя будет в восторге.

Он лишь грустно улыбнулся в ответ:

— На здоровье, Сергей. Передавай привет невесте.

Я аккуратно упаковал обе коробки, бережно поместив их в большую сумку, которую захватил с собой. Попрощавшись с Иваном Семёновичем, я вышел со склада.

Обратная дорога домой прошла в приятных размышлениях. Теперь мне оставалось только красиво упаковать подарки и позвонить Кате, чтобы уточнить время встречи. А потом можно будет спать лечь. Необходимо хорошенько выспаться перед завтрашним днём.

С этими мыслями я и доехал до дома, предвкушая завтрашний день.

* * *

Утро началось, как обычно. Я проснулся от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах, потянулся, сладко зевнул и поднялся с кровати. Первым делом я умылся прохладной водой, которая окончательно смыла остатки сна.

Потом последовала короткая, но интенсивная зарядка у открытого окна: несколько подходов отжиманий, приседаний, упражнений на пресс. Тело, привыкшее к режиму училища, с благодарностью откликалось на знакомую нагрузку.

Закончив, я выглянул в окно. На улице была отличная погода. Я решил не терять времени зря. Быстро переоделся в спортивный костюм и вышел на пробежку. Маршрут я решил не менять, поэтому сразу взял курс на школьный стадион.

Воздух был свежим, лёгкие работали во всю мощь, а мышцы приятно напрягались в такт бегу. За эти полгода в училище я ещё больше привык к физическим нагрузкам, и теперь пробежка давалась легко, почти медитативно.

Я завершил пробежку и вернулся домой. Позавтракав и прибрав за собой, я принялся готовиться. Тщательно погладил свой костюм, приготовил свежую рубашку и подобрал галстук. Закончил с упаковкой подарков и уложил их в сумку.

Время до выхода я заполнил мелкими хлопотами: перечитал пару глав из учебника, прибрался в комнате, вздремнул. Наконец, посмотрев на часы, я понял, что пора. Встав с кровати, я подошёл к шкафу и принялся одеваться. Посмотрев на себя в зеркало, я остался доволен. На меня смотрел строгий, подтянутый, настоящий советский курсант, а не мальчишка.

Причесавшись перед зеркалом в коридоре, я вышел из квартиры.

Катя жила недалеко от ВДНХ, в одном из тех тихих зелёных районов, что казались островком спокойствия в шумной Москве. По пути я зашёл в цветочный магазин и купил два букета: один пышный и яркий для Кати, другой, более сдержанный, но не менее красивый, для её мамы. Знакомство с ней было важным шагом, и я хотел произвести хорошее впечатление.

Подходя к нужному адресу, я ещё издалека заметил Катю. Она выглядела потрясающе в своём лёгком летнем платье в мелкий горошек и с распущенными волосами. На несколько мгновений я откровенно залюбовался ею.

Увидев меня, она радостно всплеснула руками и побежала навстречу, её лицо озарилось такой яркой, счастливой улыбкой, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Серёжа! — крикнула она, ещё не добежав, и бросилась мне в объятия.

Я поймал её, прижал к себе, ощущая тонкий запах её духов. Она подняла на меня сияющие глаза, и я, не сдерживаясь, поцеловал её: быстро, нежно, но с таким чувством, что у меня самого закружилась голова.

— С днём рождения, Катюша, — прошептал я, отстраняясь и протягивая ей букет.

Катя взяла цветы, прижала их к груди, понюхала, а потом снова обняла меня, чмокнув в щеку.

— Спасибо! Я так рада тебя видеть!

Я видел, как её глаза с любопытством скользнули по сумке с подарками, которую я держал в другой руке. Я усмехнулся:

— Что? Уже хочешь посмотреть, что там?

Она кивнула, сияя.

— Конечно, хочу!

— Ну тогда пошли к той лавочке, — предложил я, указывая на скамейку в тени старой раскидистой липы.

По пути Катя то и дело прижимала букет к лицу, вдыхала аромат цветов и блаженно щурилась.

Когда мы сели на лавочку, Катя, с видом ребёнка, получившего долгожданный подарок, осторожно, стараясь не порвать бумагу, начала распаковывать первую коробку. Когда она открыла крышку и увидела куклу, её глаза стали огромными, как два блюдца. Она ахнула, прижала куклу к себе, а потом посмотрела на меня с нескрываемым изумлением и восторгом. Чертовски приятно.

— Сеерёёжаа… — протянула она, глядя то на меня, то на куклу. — Это же та самая… из ГДР… Ты как⁈

Она аккуратно положила куклу на колени и снова крепко обняла меня, уткнув лицо мне в шею.

— Спасибо, — пробормотала она приглушённо, и я почувствовал, как она прижалась ещё ближе. — Огромное спасибо.

— Ещё один достойный экземпляр в твою коллекцию, — сказал я, обнимая её в ответ. — Я рад, что тебе понравилось.

Когда она отстранилась, её взгляд упал на вторую коробку.

— А это что? — Спросила она с новым интересом.

— Это тоже кукла, — заговорщицки подмигнул я. — Подарок тебе от моего знакомого. Я как-нибудь обязательно вас познакомлю.

Катя кивнула и с не меньшим энтузиазмом принялась распаковывать второй подарок. Увидев антикварную куклу, она замерла, рассматривая её с благоговейным трепетом.

— Боже… Какая красота… — прошептала она, проводя пальцем по кружевному платьицу. — Это же старинная… Сергей, это слишком ценный подарок…

— Он очень хотел, чтобы ты её получила, — мягко сказал я и поведал историю куклы.

Катя выслушала очень внимательно, а в конце покачала головой и грустно вздохнула.

— Передай ему мою благодарность, когда вы встретитесь, — прошептала Катя, разглядывая куклу. — Она замечательная, и я буду хранить её и память о сестре Ивана Семёновича. Но эта Гретточка… — Она взяла мой подарок и нежно провела рукой по длинным тёмным волосам, а потом с лукавой улыбкой приложила лицо куклы к своему и спросила, хитро прищурившись: — Похожи?

Я рассмеялся и кивнул.

— Одно лицо, Катя. Но ты красивее.

Катя довольно хихикнула и принялась аккуратно укладывать кукол в коробки. Закончив с этим, она предложила подняться домой.

— Все уже собрались, — сказала она, взяв меня под руку. — Несколько моих подружек, Ольга с Анечкой, папа, мама и ещё пара папиных друзей.

Я кивнул, слушая её рассказ о гостях. Мы вошли в подъезд, поднялись на третий этаж, и Катя, взявшись за ручку, открыла дверь.

В коридоре нас встретила женщина. Высокая, стройная, с удивительно живым и молодым лицом, несмотря на лёгкую седину в тёмных волосах, убранных в аккуратную причёску. Теперь я понял, в кого Катя такая красивая — передо мной была её точная копия, только в более зрелом возрасте.

— Мам, а вот и Сергей! — Весело объявила Катя.

Женщина повернулась ко мне, и её лицо озарилось приветственной улыбкой. Глаза, такие же яркие и умные, как у Кати, с интересом принялись изучать меня.

— Сергей, это моя мама, Нина Павловна. Мама, это Сергей, о котором я тебе рассказывала.

— Очень приятно познакомиться, Нина Павловна, — сказал я, слегка кивая и протягивая ей букет. — С днём рождения вашей дочери. Это вам.

— Ой, спасибо, какая любезность! — Она взяла цветы, и её улыбка на несколько градусов потеплела. — Катюша только и говорит, что о тебе, — тут же «сдала» она дочь. — Наконец-то я лично могу увидеть того, кто смог завоевать сердце моей дочки. Проходите, проходите, не стойте в коридоре.

Мы разулись, я прошёл в квартиру. Воздух был наполнен дразнящими запахами жареного мяса, выпечки и незнакомых мне пряностей. Катя повела меня в гостиную, откуда доносились голоса гостей.

— Пап, смотри, кто пришёл! — крикнула она, переступая порог гостиной.

Я вошёл следом за ней и на мгновение застыл на месте как вкопанный, чувствуя, как мои брови ползут на лоб от удивления. Мой мозг отказывался верить в то, что я вижу.

За столом, рядом с её отцом, находился… мой отец. Василий Громов. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и о чём-то оживлённо беседовал с соседом. Услышав голос Кати, он обернулся, и его взгляд встретился с моим. На его лице не было ни капли удивления, лишь лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ.

— Привет, сын, — услышал я спокойный голос отца. — С приездом. Рад тебя видеть.

Я машинально кивнул в ответ.

— Привет, пап, — произнёс я и не узнал собственный голос. Он прозвучал сейчас слегка хрипло. Я прокашлялся и добавил, возвращая себе привычное самообладание: — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Но отец не единственный, чьё присутствие меня удивило. Всё моё внимание было приковано к другому человеку, сидевшему рядом с отцом. К человеку, которого я никак не ожидал здесь увидеть. К человеку, встреча с которым в этой квартире показалась бы мне невозможной. И тем не менее он здесь.

В голове промелькнула мысль о том, что узор судеб и правда сплетается весьма причудливым образом.

Предстоящий вечер обещал быть крайне интересным.

От автора: Я безмерно благодарен всем, кто продолжает читать эту историю, невзирая на мои косяки с выкладкой. Ваша поддержка бесценна! Буду откровенен, жанр мне даётся непросто, но я стараюсь сделать так, чтобы вам было интересно вместе со мной, чтобы вы ощутили атмосферу тех лет. Что-то получается, что-то нет. Это не оправдания. Это констатация факта, которой я решил откровенно поделиться с вами.

Но в одном я уверен наверняка: вы самая потрясающая публика на АТ! Без преувеличений. Низкий поклон вам всем за ваше ожидание глав.

На этой главе включается подписка. По правилам сайта тянуть больше нельзя. Но вот вам моё извините: я включаю 50% скидку на третий том на сутки (хотел включить прямо сейчас, но сайт даёт только с 30-го). За это время основная масса тех, кому интересно будет продолжение истории, успеет приобрести книгу.

Ещё раз спасибо вам. Люблю, обнимаю, мужчинам жму руки.

Глава 15

Когда Катя небрежно и между делом упоминала «друзей отца», я и представить себе не мог, что один из них — это мой отец, а второй — сам Сергей Павлович Королёв. Главный конструктор СССР. Отец всей советской космонавтики.

Каков был шанс встретиться с ним вот так, запросто, в обычной московской квартире, на дне рождения девушки? Отвечу. Этот шанс стремился к значению ноль.

Катя обернулась ко мне и подмигнула.

— Сюрприз удался? — Она улыбнулась. — С папой моим ты знаком. Со своим тоже. Остались дядя Серёжа и мои подруги. Пойдём.

Да уж, сюрприз и правда удался. Я незаметно для окружающих выдохнул, собрался с мыслями и пошёл вслед за Катей, которая уже тащила меня к столу.

— Дядя Серёжа, — звонко обратилась она к Королёву. — Знакомьтесь, это Сергей. Он сейчас в Качинском учится. — Она сделала театральную паузу и с гордостью в голосе закончила: — Перед вами будущий блестящий лётчик и будущий космонавт!

Мне в этот момент очень захотелось смеяться от абсурдности ситуации и от её невероятности. Но я сдержался, лишь слегка смущённо улыбнулся, делая вид, что мне немного неловко от таких громких представлений.

Королёв вскинул брови с искренним, как мне показалось, удивлением.

— Вот как? — Произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, доброжелательная ирония. — Что ж, буду внимательно читать газеты и ждать в них появления вашего имени, Сергей.

Он привстал со стула и протянул мне руку.

— Королёв, Сергей Павлович. Очень приятно.

Я крепко пожал его руку, всем своим видом демонстрируя уверенность. А о бушующей внутри меня бури эмоций никому знать не следует. Незачем. Рукопожатие Сергея Павловича тоже было твёрдым, а ладонь оказалась шероховатой.

— Рад знакомству, — ответил без тени смущения или робости, глядя ему прямо в глаза. — Обязательно увидите моё имя в рядах космонавтов.

Я сказал это с улыбкой, но смотрел при этом на Королёва абсолютно серьёзно, вкладывая в интонацию всю уверенность в своих знаниях и навыках, какие только у меня имелись. Раз уж судьба предоставила такой шанс, нужно было выжимать из ситуации максимум. Хотя бы просто поговорить и заявить о себе.

Разжимая руку, Королёв обернулся к моему отцу:

— Вася, а ты не рассказывал, что у тебя такой серьёзный парень.

Отец, сидевший рядом, лишь пожал плечами, и на его лице мелькнула та самая, едва заметная улыбка, которую я сегодня уже видел.

— Сам порой забываю, что он такой… взрослый.

Следом я протянул руку отцу Кати, Георгию Петровичу, которого видел однажды, когда сдавал экзамены в аэроклубе.

— Здравствуйте, Георгий Петрович. Рад вас снова видеть.

Он улыбнулся, пожал мою руку, чуть более сдержано, чем Королёв.

— И я рад, Сергей. Очень рад.

Но затем он буквально развёл нас с Катей по разные стороны стола, жестом пригласив её сесть рядом с собой. Я едва сдержал усмешку.

Отцы и дочки. Для каждого отца сложно осознать, что их маленькая принцесса выросла. Я знал это не понаслышке. В моей прошлой жизни у меня тоже была дочь, и я каждого её ухажёра изначально воспринимал в штыки. Ну ничего. Я знаю, как с этим работать. На собственном опыте испытал.

Все расселись за столом. Зазвучали тосты в честь именинницы, посыпались тёплые пожелания. Стол ломился от угощений, тарелки постепенно пустели. Беседа текла неспешно и мирно.

Через некоторое время Георгий Петрович и мой отец с упоением углубились в обсуждение рыбалки: где лучшие места, какая наживка предпочтительнее и прочее.

Королёв же, большую часть времени молчал. Он сидел, слегка откинувшись на спинку стула, а его внимательный, проницательный взгляд скользил по лицам собравшихся. Иногда он что-то тихо говорил моему отцу или хозяину дома, но в общую беседу почти не вмешивалось.

В этом для меня не было ничего удивительного. Из того, что я знал о нём, у него было одно главное увлечение — космос. Да, в юности он увлекался авиацией и авиамоделированием, но сейчас все его мысли, вся его энергия были отданы ракетной технике и космосу.

Пока все беседовали, я сидел и незаметно наблюдал за ним. Он был невысокого роста, плотного телосложения, с крупными, выразительными чертами лица. Всё, как на снимках, которые я видел в прошлой жизни.

Лицо умное, немного уставшее, с глубокими морщинами у глаз и у рта. Лицо человека, который, не жалея себя, много работает и много думает. Но в этих глазах, внимательных и острых, жил какой-то особый, неугасимый огонь. Огонь одержимости своей идеей.

Если он и говорил, то непременно тихо, спокойно, но весомо. Поэтому, когда он начинал что-то рассказывать, его все внимательно слушали. В его манерах не было и тени заносчивости, лишь необъятная внутренняя сила. Он выглядел как человек, который точно знает чего хочет, и твёрдо идёт к своей цели.

Я подумал о странности этой ситуации. Вот люди сидят за столом, едят, пьют, обсуждают бытовые вопросы, рыбалку, погоду, и почти никто из них не подозревает, что рядом с ними сидит практически легенда. Главный конструктор, о котором пишут в газетах, не называя имени.

Ну, разве что мой отец и Георгий Петрович знают. Я посмотрел на них. Да, однозначно знают. Их отношение к нему, несмотря на всю внешнюю непринуждённость, было пронизано глубоким уважением.

В этот момент отец перехватил мой взгляд. В глубине его глаз мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое. Подозрение? Лёгкая растерянность? Он словно пытался понять, почему я так внимательно смотрю на его друга.

И тут внезапно ко мне обратился сам Королёв.

— А вы, Сергей, — произнёс он, и его тихий, немного хриплый голос заставил меня встрепенуться, — раз уж метите в космонавты, наверное, интересуетесь и американской программой? Я вот иногда в газетах просматриваю, что они там затевают. Но, признаться, мало что понимаю в этих ихних «Меркуриях» и «Джеминаях». Мне, как человеку далёкому от техники, многое непонятно. А вы как думаете? Слышали что-нибудь интересное про их космические дела?

Внутренне я усмехнулся. Ну да, конечно. Мало что он понимает. Но внешне я лишь с готовностью кивнул, откладывая вилку в сторону. Это был шанс, и я должен был им воспользоваться, оставаясь в рамках возможного для обычного курсанта.

— Ну, как же, Сергей Павлович, — начал я, стараясь говорить как можно более естественно, как рассуждал бы любой интересующийся темой человек. — В газетах пишут, конечно. Не так много, как хотелось бы, но кое-что просачивается. Их программа «Джемини», насколько я понимаю, — это отработка тех вещей, которые нужны для полёта к Луне. Выходы в открытый космос, стыковки на орбите…

Я сделал небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями.

— Вот недавно, в июне, их астронавт Уайт вышел в открытый космос. У нас, напомню, Леонов был в марте. Так что они догоняют, но мы впереди. — Я пожал плечами. — Хотя их скафандр, я слышал, устроен по-другому, не как наш «Беркут». У них там своя система… какая-то другая.

Королёв заинтересованно покивал и даже головой покачал, как бы безмолвно говоря: «Во дела!».

Я специально сделал вид, что не совсем помню детали.

— А насчёт Луны… — я продолжил, — нужна громадная и очень мощная ракета. А у них такой нет, хотя где-то, уж не помню где, слышал, что работы ведутся. Врут, наверное. Но… — я многозначительно понизил голос и подался вперёд, — если хотите знать моё мнение, то у меня есть большие сомнения, что у них всё получится в ближайшее время.

Королёв слушал меня внимательно, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым, лишь в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок. То ли от улыбки, то ли от напряжения.

— Сомнения? — переспросил он с лёгким интересом. — А на чём они основаны? У них же вроде технологии неплохие. Денег не жалеют.

— Технологии технологиями, — я напустил на себя важный вид, какой только бывает у молодых людей с юношеским максимализмом. — Но Луна — это вам не околоземная орбита. Там всё гораздо сложнее. Надо и траекторию рассчитать правильно, и системы навигации создать сверхточные, и с посадкой на Луну разобраться, а потом ещё и взлететь с неё. Это же колоссальные технические задачи… Настоящий вызов.

Я со значением и гордостью добавил:

— Наши, кстати, тоже не стоят на месте. И даже опережают. Думаю, вполне понятно, кто будет первым.

Я понимал, что рискую, но не мог удержаться. Мне хотелось посмотреть на реакцию Сергея Павловича.

Королёв внимательно посмотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Оптимистичные прогнозы, — произнёс он нейтрально. — Вы, я смотрю, глубоко в тему погружаетесь. Это похвально для будущего лётчика. А что вы насчёт ихних аварий слышали? Говорят, у них не всё гладко идёт.

— Слухи ходят разные, — осторожно ответил я, небрежно пожав плечами так, будто тема меня не интересует. — Где-то что-то взрывается, где-то что-то не срабатывает. Но что правда, а что вымысел — сложно сказать.

Я развёл руками.

— Это же мои предположения, скорей всего ошибочные. Я просто логически рассуждаю, исходя из того, что известно. Физику никто не отменял. Чтобы к Луне лететь, нужны совсем другие технологии, чем для полёта вокруг Земли.

Королёв кивнул, и на его губах появилась едва заметная улыбка.

— Логика — дело хорошее. И физика — тоже. — Он отхлебнул из своего стакана и снова посмотрел на меня. — Ну что ж, поживём — увидим. Может, и вправду наши первыми будут.

Он произнёс это так просто, так буднично, что никто, кроме меня, пожалуй, не мог оценить весь скрытый смысл этих слов. Для всех остальных это была просто беседа двух людей, интересующихся космосом. Но для меня это был разговор с человеком, который уже знал для себя ответ на этот вопрос и вкладывал в него всю свою жизнь.

Беседа постепенно перетекла на другие темы, но я ещё долго сидел, переваривая произошедшее. Это одна из самых сюрреалистичных встреч в моей жизни: и в этой, и в прошлой. Сидеть за одним столом с Сергеем Павловичем Королёвым и обсуждать с ним американскую лунную программу, делая вид, что не знаешь, кто он… Это было что-то невероятное.

Я поймал на себе взгляд отца. Он смотрел на меня задумчиво и, как мне показалось, с лёгким беспокойством. Но я лишь невинно улыбнулся ему и взялся за свой стакан.

Остаток вечера прошёл в лёгкой, непринуждённой атмосфере. Значимых разговоров о космосе больше не было, да я и не стремился их инициировать — переигрывать было бы глупо. Пару раз у нас с Королёвым всё же вспыхивали разговоры о самолётах. Я рассказывал о своих полётах в училище, о характеристиках самолётов и о тонкостях пилотирования.

Сергей Павлович вежливо слушал, кивал, задавал простые, будто бы дилетантские вопросы, делая вид, что мало что понимает в авиации. Он мастерски изображал человека, далёкого от техники, и только лёгкая искорка в его глазах выдавала истинное положение вещей.

Мама Кати, Нина Павловна, пару раз пошутила, обращаясь к мужу и моему отцу:

— Гриша, Вася, кажется, у вашей любимой рыбалки появился достойный соперник в лице авиации и космоса. Смотрите, как Серёж затянуло!

Все дружно рассмеялись, споры о рыбалке вспыхнули с новой силой. Атмосфера была по-настоящему домашней и тёплой.

Постепенно наша компания начала редеть. Первыми ушли подруги Кати, оживлённо обсуждая что-то своё, девичье. Вскоре поднялся и Сергей Павлович.

— Мне пора, — сказал он, глядя на часы. — Рано вставать. Спасибо за гостеприимство, Нина Павловна, Георгий Петрович. Катюша, с днём рождения ещё раз.

Он стал прощаться со всеми. Когда подошла моя очередь, он снова крепко пожал мне руку, задержал её на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость, и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я буду следить за вашими успехами, Сергей, — сказал он с намёком.

Все вокруг снова рассмеялись.

— Вот как нужно человека приобщать к чтению газет! — Поддразнил его мой отец.

Но я уловил в словах Сергея Павловича совсем другой посыл и внутренне довольно сощурился, как кот, объевшийся сметаны. Я достиг сегодня того, к чему стремился весь вечер — привлёк внимание этого человека.

Пусть пока лишь в качестве любопытного, многообещающего курсанта. Далее нужно будет постепенно, но неуклонно усиливать этот интерес, мелькать на его горизонте почаще, демонстрировать и знания, и целеустремлённость.

Я прекрасно понимал, что попасть в отряд космонавтов — дело невероятно сложное. Для человека моего возраста и опыта так вообще на грани фантастики. Но если не рисковать и не использовать любую, даже самую призрачную возможность, то все мои планы точно пойдут прахом. А отступать я не собирался.

Мы с отцом вышли одними из последних. Ночь была тёплой, московский воздух за день пропитался запахами лета. Мы шли молча к автобусной остановке. Я размышлял о прошедшем вечере, о невероятной встрече, и в голове уже строились новые планы.

— Хорошо посидели, — наконец нарушил я тишину, как бы невзначай. — Интересные знакомства.

Отец хмыкнул, достал пачку папирос и прикурил.

— Да, — выдохнул он кольца дыма. — Рад был повидать старых друзей. С некоторыми из них очень давно не виделся.

Я засунул руки в карманы брюк и продолжил идти, глядя под ноги. Вдалеке проехала машина скорой помощи. Я поднял голову, посмотрел на её удаляющийся красный крест, а затем перевёл взгляд на отца.

— А Сергей… он чем-то болеет? — спросил я с преувеличенной небрежностью в голосе. Я хотел прощупать почву, узнать, в курсе ли отец, что Королёв болен.

Отец резко повернулся ко мне, черты его лица окаменели, а взгляд стал настороженным. Ага, значит, я попал в точку. Что-то он знает, и его это беспокоит.

— С чего ты это взял? — спросил он, и в его голосе лязгнул металл.

Я пожал плечами, изображая лёгкое смущение.

— Да так… Мне показалось. Вид у него какой-то… болезненный. Почти ничего не ел. Ему бы провериться у хороших специалистов.

Мне показалось, отец слегка расслабился, даже как будто облегчённо выдохнул. Плечи его опустились.

— Много ты понимаешь в медицине, — бросил он уже более спокойно, почти снисходительно.

Я тут же, с нарочито утрированным юношеским жаром, возразил:

— Вообще-то, понимаю! Я в книгах читал! Про симптомы разные!

Отец расхохотался, закашлялся от дыма и смеха, потом потрепал меня по плечу.

— Книги он читал! — Сквозь смех произнёс он. — Ты у нас и правда много читаешь. Я и не заметил, как ты вырос.

Я, поддерживая образ молодого и немного обидчивого максималиста, буркнул:

— Да куда тебе заметить такое. Ты вечно на работе.

Отец посмотрел на меня, и его смех тут же стих. В глазах мелькнула вина.

— Работа такая, сын, — затушив папиросу, сказал он и повторил: — Работа такая.

Дальше мы шли молча. Я внутренне анализировал этот короткий диалог. Вроде бы получилось слегка разрядить атмосферу и отвести от себя возможные подозрения. Интуиция у отца, конечно, острейшая. Он нутром чует, что что-то не так, что я знаю больше, чем должен. Но, кажется, моя игра в наивного, но начитанного юношу сработала. По крайней мере, сейчас.

Вскоре подошёл наш автобус. Мы зашли, сели на соседние сиденья. Отец почти сразу же откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза, быстро погрузившись в лёгкую дремоту. Я не стал его будить. Он тоже выглядел уставшим. Лишь когда мы подъехали к нашей остановке, я тихо тронул его за плечо.

— Приехали, пап.

Он вздрогнул, открыл глаза, мгновение смотрел непонимающе, а потом спохватился.

— Ага… Спасибо.

Мы вышли из автобуса и пошли по знакомой улице к дому. Я решил задать вопрос, который крутился на уме весь вечер:

— А почему ты домой не заехал? Мать ждала.

Отец вздохнул, поправил сумку, которую нёс в руке.

— Да я с корабля на бал, сын. Времени не было заскочить. Вот, — он показал на сумку, — с вещами таскаюсь.

Больше мы не разговаривали, пока не дошли до самого подъезда. Тут отец неожиданно остановился, снова достал пачку папирос, прикурил и, запрокинув голову, посмотрел на звёздное небо.

Я остановился рядом и последовал его примеру — посмотрел на небо. Оно было ясным, усыпанным бесчисленными искорками звёзд. Где-то там, высоко-высоко, был космос. Моя цель.

— Знаешь что, сын? — Вдруг произнёс отец, не отрывая взгляда от неба.

— М? — Откликнулся я.

— А давай махнём на выходные за город. Всей семьёй. На речку. Можешь друзей своих позвать. Катерину. Что скажешь?

Я посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Это было совершенно непохоже на него. Я вздёрнул бровь.

— Серьёзно?

Он, наконец, оторвался от созерцания звёзд и посмотрел на меня.

— Абсолютно, — ответил он. — Что, не нравится идея?

— Нравится, — заверил его я. — Просто… неожиданно. Не помню, когда ты такое предлагал.

Отец снова отвернулся, сделал последнюю затяжку и бросил окурок, раздавив его каблуком.

— Устал я, — просто сказал он. — На речку хочу. Лето же. Отдохнуть надо.

Я пожал плечами, соглашаясь и с этими его словами.

— Идея здравая, — отозвался я. — Шашлыки, рыбалка, костёр, уха, песни под гитару… Это ли не счастье?

Отец хрипло рассмеялся, и в этом смехе впервые за вечер я не услышал и капли напряжения.

— Именно оно, сынок. Именно оно. Пойдём, а то мать уже, наверное, заждалась.

Он развернулся и зашагал к подъезду. Я на секунду задержался на пороге, бросив последний взгляд на звёздное небо.

Сегодняшний день подарил мне невероятную встречу с мечтой всей моей прошлой жизни и… странный, но такой важный разговор с отцом.

Впервые с момента моего «перерождения» здесь, в этом времени, у нас состоялся по-настоящему нормальный, почти отечественно-сыновний диалог. Появились даже совместные планы. И эти изменения, это наметившееся потепление между нами, мне определённо нравились.

Что ж, посмотрим, куда это всё приведёт.

А ещё я окончательно осознал, то, что до сих пор принимал, но не до конца в это верил. В этой новой жизни я обрёл не только цель, но и нечто большее. Нечто очень простое и очень важное. То, чего у меня не было в прошлой жизни — безусловную любовь родителей.

Глава 16

Проснулся я по привычке, как говорится, с первыми петухами. Тело само потребовало движения, и я, пока родители спали, выполнил свой обычный комплекс упражнений. После отправился на пробежку. Возвращался я в приподнятом настроении, чувствуя приятную усталость в мышцах и ясность в голове.

К моему удивлению, дома меня ждал поистине королевский завтрак. Мать, невзирая на все мои протесты, устроила на кухне настоящий пир. На столе красовалась пышная яичница-глазунья с колбасными кружочками, горка бутербродов с маслом и сыром, творог со сметаной и даже сырники с вареньем.

Мать вознамерилась кормить меня так обильно, словно я все эти полгода в училище голодал, и теперь нужно было срочно наверстать упущенное.

— Мам, — сделал я ещё одну попытку избежать пиршества и с тоской посмотрел на это изобилие, — можно было чего-нибудь попроще приготовить. Куда столько?

— Ничего не знаю, — отрезала мать, суетливо расставляя тарелки. — Исхудал вон весь. Куда это годится?

Про исхудал — это было сильное преувеличение. Напротив, в училище я раздался в плечах, набрал массу, вследствие чего мне теперь нужно было обновить весь гардероб. Но, видимо, у матери было своё видение по этому вопросу.

Я решил прибегнуть к «помощи зала». Мой умоляющий взгляд переметнулся на отца, который сидел за столом с газетой и, веселясь от всей души, наблюдал за нашим с матерью препирательством.

Он поймал мой взгляд, понимающе усмехнулся, и… просто развёл руками, как бы говоря: «Сын, против материнской заботы не попрёшь. Смирись». После чего он снова уткнулся в газету. Но я отчётливо видел, что он едва сдерживает улыбку. Вот так, значит? Запомним. Пришлось покориться судьбе и дать решительный бой этому гастрономическому великолепию.

Покончив с завтраком и помыв за собой посуду под недовольное ворчание матери: «я сама» и ' ты не должен этого делать', я направился в коридор, чтобы позвонить.

Глянув на часы, я прикинул, что ещё успеваю застать друга дома перед тем, как он свинтит на работу. Я снял трубку, подставил плечо, чтобы придержать её, и пальцем начал вращать массивный диск, набирая номер Вани.

Слушая гудки в телефонной трубке, я ожидал услышать его грубый бас. Поэтому, когда трубку сняли, и на другом конце провода прозвучал нежный женский голос, я на секунду опешил.

— Алло? — Ответил голос.

Насколько я помнил, Ваня жил один. Его мать давно умерла, а отец загремел в тюрьму. Да и голос показался мне смутно знакомым, поэтому я предположил:

— Наташа?

— Да! — Бодро отозвалась девушка. — А кто это?

Это меня ещё больше удивило. Ничего себе, у ребят свободные взгляды. Я был уверен, что семья Наташи придерживается строгих правил. Впрочем, их дело.

— Это Сергей Громов, — представился я.

— Ой, Серёжа! Привет! — В её голосе послышалась улыбка. — А Ванечка ждал твоего приезда. Очень хорошо, что ты позвонил. Сейчас!

«Ванечка». Ничего себе нежности. Сегодняшнее утро полнится сюрпризами и неожиданными поворотами.

Видимо, Наташа прикрыла трубку рукой, потому что звук её голоса стал едва слышен, но я всё равно разобрал приглушённый возглас: «Ва-а-а-аня-я-я, Серёжа звонит!» Последовала короткая пауза, а затем её ответ: «Да, Гром.» И уже снова мне: — Он сейчас подойдёт, Серёжа. Ты извини, но я пойду. На работу спешу. Позже увидимся, хорошо?

Пожелав ей хорошего дня, я остался ждать Ваню. Вскоре в трубке послышались тяжёлые шаги, шарканье, треск и, наконец, я услышал знакомый хриплый бас.

— Гром, здорова! — Пробубнил что-то жующий Ваня. — Ну наконец-то приехал! Рад слышать. Мы тут уже все заждались тебя. Родители твои сказали мне, что ты вот-вот объявишься. Я как раз сегодня-завтра собирался к тебе заскочить.

— Да я только недавно приехал. Мать передавала, что ты интересовался и хотел встретиться, — ответил я. — Я чего звоню-то, давай пересечёмся сегодня? Вечерком посидим где-нибудь за кружкой кваса, пообщаемся нормально.

— Да я только за! — Тут же оживился Ваня. — Я ж не просто так тебя ждал. У меня для тебя новость есть. И предложение одно… такое, от которого ты не сможешь отказаться. Серьёзное.

Это меня заинтриговало. В прошлом Ванины «серьёзные предложения» обычно пахли либо грандиозной авантюрой, либо чем-то сомнительным, но сулящим выгоду. Но он с той жизнью покончил. Неужели вернулся?

— Какое ещё предложение? — уточнил я.

— Не — не. Всё узнаёшь вечером, — со смешком ответил он, и я живо представил себе его самодовольную ухмылку. — Там всё и обсудим.

— Ладно, — согласился я. — Вечером так вечером. Интриган, блин.

Ваня хрипло рассмеялся, и на этом моменте мы с ним попрощались. Я положил трубку, всё ещё ломая голову над тем, что бы такого мог предложить мне Ваня.

Это могло быть что угодно. От совместного бизнеса по сборке радиоприёмников до какого-нибудь безумного, но прибыльного «гешефта». Мой мозг генерировал самые невероятные варианты. Потому что, чёрт его знает, что у этого сорванца на уме.

Повесив трубку, я взглянул на часы. Времени было в обрез, а я хотел успеть в аэроклуб до обеда. Вчера Катя обмолвилась, что Павел Алексеевич как раз в эти дни должен быть на месте. А мне хочется повидаться с ним. Всё-таки этот человек сыграл в моей новой жизни немалую роль.

Он не раз становился на мою сторону в передрягах, верил в меня, даже когда все вокруг сомневались. Да и в своих письмах Катя частенько упоминала, что он постоянно интересуется моими успехами в училище. Честно говоря, и мне самому было искренне приятно думать о встрече с ним. За время обучения я по-настоящему прикипел к этому суровому, но справедливому человеку.

Быстро собравшись, я вышел на улицу и направился к автобусной остановке. Дорога до аэроклуба, по моим ощущениям, заняла меньше времени, чем раньше. Хотя, вероятнее всего, дело было в предвкушении скорой встречи с местом и людьми, которые оставили после себя приятные воспоминания.

Когда я оказался на территории аэроклуба, меня накрыла волна ностальгии. Я и не думал, что мне настолько приятно будет вновь пройтись по знакомой территории, увидеть старые ангары, повидать мелькающих между корпусами знакомых инструкторов.

Я зашёл в главное здание и зашагал по пока ещё пустующим коридорам. По пути мне вспомнились парни из моей группы. Нужно будет обязательно собрать всех наших, чтобы пообщаться и узнать, кто как живёт, у кого какие планы и успехи.

Размышляя об этом, я и не заметил, как дошёл до кабинета Крутова. Постучал, но ответом мне была тишина. Дверь была приоткрыта. Я заглянул и увидел, что внутри никого нет.

Услышав звук шагов, я обернулся. На пороге стояла неизменная Шапокляк. Настроение у меня было прекрасное, поэтому меня нисколько не расстроило её выражение лица: всё та же кислая мина, всё те же поджатые губы. Хоть что-то неизменно в этой жизни. Я поздоровался.

— Здравствуйте, Громов, — буркнула она, направляясь к своему столу. — Павла Алексеевича нет на месте.

— Это я заметил, — проговорил я и шагнул на выход. — А подскажите, пожалуйста, где он.

— В столовой обедает, — нехотя проговорила она с таким видом, будто я её донимал беседой уже третий час к ряду.

Я покачал головой, удивляясь терпению Крутова, и, поблагодарив Шапокляк, развернулся и вышел из приёмной. Мысленно я отметил забавное стечение обстоятельств: наше первое знакомство с Крутовым тоже произошло в столовой. Надеюсь, на этот раз обойдётся без пчёл и мне не придётся снова спасать ему жизнь.

Спустившись вниз по лестнице, я зашёл в просторное помещение столовой. Окинул взглядом зал и сразу отыскал Павла Алексеевича. Он привычно сидел за своим любимым столом у окна, сосредоточенно работая ложкой. Я подошёл прямо к нему.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? — Чётко, по-военному, обратился я к нему.

Он поднял голову. Секунда лёгкого недоумения, а затем его лицо озарилось искренней улыбкой.

— Громов! Да чтоб тебя! — Он тут же отложил ложку и поднялся из-за стола, протягивая руку. — Какими судьбами?

Мы обменялись крепким рукопожатием, после чего он по-отечески обнял меня за плечо, слегка потрепав.

— Садись, садись, — он жестом пригласил меня к столу. — Рассказывай, как ты? Как Кача? Я про твои успехи слышал! Молодец!

Я сел напротив него и принялся рассказывать об учёбе, о полётах, о трудностях и победах. Крутов слушал внимательно, кивал, задавал вопросы. Затем и он вспомнил несколько забавных случаев из своей лётной практики, и мы оба с удовольствием посмеялись над его рассказами о курьёзных происшествиях во время учёбы.

В какой-то момент я поднял свой стакан с компотом и отсалютовал им Крутову.

— Позвольте поздравить вас, товарищ подполковник, с повышением в звании. Искренне рад за вас.

Он глянул на свои новые погоны и довольно улыбнулся.

— Спасибо, Сергей. Да, недавно присвоили.

Мы проболтали ещё около получаса, пока Крутов не взглянул на часы и не ахнул.

— Опа, что-то я совсем заболтался! Пора бежать, дела ждут. — Он поднялся, и я последовал его примеру.

Мы вышли из столовой в коридор.

— Спасибо, что заглянул, — сказал он мне, уже более сдержанно. — И я рад, что у тебя всё получается. Так держать и не сбавляй оборотов.

— Спасибо вам, Павел Алексеевич. Я тоже был рад вас увидеть. И ещё раз, с повышением вас.

Мы уже собирались разойтись, как вдруг я услышал хлопок, а затем Крутов меня окликнул. Когда я обернулся, он жестом поманил меня к себе.

— Чуть не забыл сообщить тебе нечто важное.

Я приблизился к нему и приготовился слушать. Павел Алексеевич понизил голос, а лицо его приняло крайне серьёзное выражение.

— С утра ко мне люди приходили. С верхов. — Он многозначительно посмотрел на потолок, и я машинально повторил за ним. — Активно интересовались тобой. Успехами, поведением, как учился… В общем, копали глубоко.

Я нахмурился и собрался было уточнить, кто это был, но он тут же остановил меня жестом, выставив ладонь вперёд:

— Не спрашивай. Не скажу. Но знай, тобой интересуются. Будь осторожен.

Я кивнул.

— Понял. Принял к сведению. Спасибо за предупреждение, Павел Алексеевич.

Он похлопал меня по плечу.

— Бывай. И удачи.

Крутов развернулся и зашагал по коридору быстрым, уверенным шагом. Я же вышел на улицу под палящее летнее солнце. Но теперь в голове прокручивались уже не ностальгические воспоминания, а всякого рода предположения. Кто эти люди? Зачем я им понадобился? Королёв? Ершов? Ещё кто-то? Ответов у меня пока не было.

Так, прикидывая варианты и размышляя о причинах такого визита, я и добрался до Государственной центральной научной медицинской библиотеки. Мне нужно было узнать кое-что очень важное. Что-то, что в теории может изменить очень многое в будущем.

* * *

Прохладная тишина читального зала библиотеки обволакивала, как кокон после летнего зноя. Получив разрешение и указав необходимые темы, я устроился за одним из массивных деревянных столов, погружаясь в пучину медицинских терминов и сухих клинических отчётов.

С каждым прочитанным журналом, с каждой главой в учебнике по хирургии я понимал, что эта задача не просто со звёздочкой, а с огромной такой звездой, как на кремлёвской башне.

Саркома — дело серьёзное даже по меркам моей прошлой жизни, а уж в нынешнее время и подавно. Метастазы, кровотечения… Без операции больного ждёт медленный и мучительный конец. С операцией не легче. Она сродни русской рулетки, где шансы на выигрыш не в пользу пациента. Особенно с таким букетом сопутствующих болезней, как у Сергея Павловича.

Я принялся выписывать ключевые моменты, размышляя о прочитанном параллельно тексту.

Если опухоль не удалить, тогда это равносильно подписанию смертного приговора. Но как сделать так, чтобы попытка лечения не стала тем самым роковым исходом?

Я углубился в статьи по анестезиологии. Закись азота широко применяется, но… Есть риск гипоксии, особенно для ослабленного сердца. Такое, как у Королёва. А ведь у него ещё и атеросклеротический кардиосклероз. Сердце изношенное, слабое. Любая нагрузка сверх меры и катастрофа неминуема.

В будущем врачи провели бы полное обследование пациента. ЭКГ, нагрузочные тесты, подлечили бы сначала сердце, насколько это возможно. Я не медик, но из прочитанных мною статей, я пришёл к выводу, что должного обследования у Сергея Павловича не было. Увидели прямую угрозу в виде кровотечения и бросились её устранять, не подумав о рисках. И если всё так, тогда у меня вопрос: Почему? Как такое допустили?

Следующий пункт — это интубация. Проблемы с челюстью и шеей. Из-за этого врачи не смогли ввести трубку, чтобы обеспечить нормальное дыхание во время многочасовой операции. Организм буквально задохнулся, сердце не выдержало двойной нагрузки: и наркоз, и гипоксия.

Нужен другой подход. Другой анестезиолог. Кто-то, кто знает о проблемах заранее и готов к сложной интубации. Или сразу идти на трахеостому? Но это дополнительная травма…

Я искал хоть какие-то сведения о современных на сегодняшний день методах. Более современный ингаляционный анестетик уже придумали. Но мне не известно, применяется ли он широко. Достанут ли его для одного, даже очень важного, пациента? И если да, то остаётся ещё одна сложность: как это всё донести до нужных людей, не раскрывая себя?

Неприятность заключалась ещё и в том, что технически средства были. Не те, что в будущем, но достаточные, чтобы значительно повысить шансы на успешный финал. Тот же «Кетамин», который уже использовали в это время. Но… синтезировали его в США.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. В голове выстраивался план, хрупкий и невероятно рискованный.

Первый вариант: Отговорить Сергея Павловича от операции. Полагаю, нереально. Никто не поверит курсанту с улицы. Да и это всё равно гарантированная смерть. Просто чуть позже.

Второй вариант: Попытаться обеспечить правильное предоперационное обследование. Но как? Через отца? Он близок к Королёву, но… Он технарь, не медик. И его слово вряд ли будет весить хоть сколько-то против мнений светил медицины. И потом, отцу тоже нужно будет как-то объяснить, с чего это вдруг я решил трубить тревогу.

Третий вариант: Повлиять на сам ход операции. Самый безумный вариант. Мне нужно будет каким-то образом «подсунуть» грамотного анестезиолога, обеспечить наличие нужных препаратов, предупредить о проблемах с интубацией… Это работа целой команды, а не одиночки.

У меня оставался последний луч надежды — реанимация. Я принялся искать работы В. А. Неговского. Его нынешние исследования по реанимации — это передовой край науки. Но внедрены ли его методы повсеместно? А в той самой больнице, где будут оперировать Королёва, их используют? Большой вопрос.

Я облокотился о стол, потирая виски пальцами. Информация была, но она была бесполезна без рычагов влияния. Я знаю, что нужно сделать, но пока абсолютно не понимаю, как это провернуть. Молодой курсант с невероятными знаниями о будущем, и о которых он не может никому рассказать прямым текстом. Насмешка судьбы, не иначе.

Как мне кажется, самый простой и одновременно самый сложный путь — это поговорить с отцом. Не врать, а осторожно, под видом «рассуждений», поделиться информацией о прочитанном и своими мыслями на этот счёт. А после аккуратно и точечно быть в эту точку намёками, случайными фразами.

Не факт, конечно, что отец сможет донести это всё до Королёва. А если и сможет, то не факт, что Сергей Павлович поверит ему. Он легко может отмахнуться от предостережений, как от назойливой помехи, решив, что врачи знают лучше.

Я собрал свои записи, сложил аккуратными стопками книги и журналы, которые изучал до сих пор, и устало вздохнул. Теперь я знал слишком много, чтобы бездействовать, и слишком мало, чтобы действовать наверняка.

Спасение жизни Главного Конструктора — это титаническая задача, где мои знания лишь крупица в огромной мозаике, которую мне предстоит собрать вслепую, вопреки всем сложностям. Ладно, времени пока достаточно, чтобы всё это хорошо обмозговать. А пока пора ехать на встречу с Ваней.

* * *

Тёплый летний вечер медленно опускался на город, окрашивая всё в золотистые тона. Я сидел на старой деревянной лавке неподалёку от своего дома, наблюдая, как на детской площадке резвится детвора. Их радостные крики и беззаботный смех были тем самым фоном, который идеально подходил для неторопливой дружеской беседы.

Мы с Ваней уже успели обсудить всё на свете: от моих учебных будней в Каче до его работы на заводе, от новостей об общих знакомых до планов на будущее. Лёгкая усталость от долгого дня приятно разливалась по телу, и я с наслаждением вытянул ноги, откидываясь на спинку лавки.

Разговор на время иссяк, и Ваня, хлопнув себя по коленям, поднялся.

— Квасу хочу. Жара ещё та. Я мигом.

Я кивнул и попросил захватить и мне кружечку. Ваня припустил к ближайшему ларьку, откуда доносилась знакомая многим песня: лязг опустошаемых стеклянных бутылок и глухой стук новой тары.

Вскоре и Ваня вернулся с двумя полными кружками пенистого кваса. Он протянул мне одну из кружек, я взял её, ощутив приятную прохладу гладкого стекла, стёр каплю с выпуклого бока.

— За твоё возвращение! — Провозгласил Ваня и с видом знатока чуток пригубил напиток, чтобы не расплескать пену.

— За встречу, — откликнулся я, и мы с ним одновременно сделали по хорошему глотку. Квас оказался отменным: холодным, в меру сладким и терпким. То, что нужно после долгого жаркого дня.

Мы посидели в молчании несколько минут, наслаждаясь напитком и видом играющих детей. И вот когда кружки опустели почти наполовину, я решил, что пора задать главные вопросы.

— Ну так что, — повернулся я к Ване, — рассказывай. Что за новость и что за предложение, от которого я не смогу отказаться? Интригуешь с самого утра.

Ваня сделал ещё один большой глоток, поставил кружку на колено, зажмурился, словно солнце било ему прямо в глаза, хотя оно уже почти скрылось за домами, и блаженно причмокнул. Потом он перевёл взгляд на резвящихся ребятишек, и на его лице появилась блуждающая улыбка.

— Гром, — произнёс он просто, без всяких предисловий. — Я женюсь.

Я выгнул бровь, рассматривая его профиль. Неожиданно. В голове мгновенно сложился пазл. Вспомнился утренний звонок, голос Наташи и её нежное: «Ванечка». Так вот, в чём дело. Всё встало на свои места: Ваня и Наташа решили узаконить отношения.

Раньше я бы, наверное, удивился, но сейчас, глядя на его счастливое, умиротворённое лицо, это казалось единственно возможным и совершенно правильным развитием событий.

— Вот как? — Проговорил я, скрывая за кружкой лёгкую ухмылку. — Поздравляю. Теперь понятно, почему Наташа с утра у телефона дежурила.

— Ага, — он смущённо хмыкнул. — Помогает мне квартиру обустраивать. Бегает, суетится… Я ей говорю: да полегче, успеем. А она: нет, всё должно быть идеально.

— И когда это торжественное событие? — Поинтересовался я.

— Двадцать второго июля, — ответил Ваня, и в его глазах вспыхнули весёлые огоньки. — Скоро.

— Скоро, — согласился я, и, хлопнув его по плечу, радостно добавил: — Так это ж здорово! Искренне поздравляю! Наташа прекрасная девушка. Умница, красавица, хваткая и с характером. Настоящая! Желаю вам самого большого семейного счастья. От всей души.

Ваня заулыбался ещё шире, его лицо расплылось в совершенно мальчишеской, беззаботной улыбке. Было странно видеть на его грубом лице такое выражение. Но мне нравилось видеть его таким счастливым.

— Спасибо, Гром. Я… честно, сам до сих пор не верю, что всё это происходит именно со мной. — Он покачал головой, и в его голосе вдруг прозвучали нотки лёгкого недоумения. — Если бы мне кто год назад сказал… Особенно если вспомнить, кем я был и что вытворял.

Я внимательно посмотрел на него. Да, его прошлое было далеко не ангельским. Мелкие хулиганства, потасовки, сомнительные компании… Но всё это осталось позади. Он вытащил себя из этого болота, нашёл работу, встал на ноги. И теперь он строит новую жизнь. Достойно уважения, я считаю.

— А ты и не вспоминай, — уверенно произнёс я. — Прошлое — оно и есть прошлое. Не надо на него оглядываться. Живи настоящим. И строй своё светлое будущее, а не тащи за собой старый груз. Ты уже не тот человек. Ты жених. А скоро станешь мужем. А там, глядишь, и отцом семейства. — Я улыбнулся ему.

Ваня внимательно выслушал, кивнул, его взгляд стал более осознанным и серьёзным.

— Дело говоришь. Спасибо, друг.

Он помолчал, допил остатки кваса из своей кружки, поставил её на землю и повернулся ко мне. На его лице снова появилась озорная улыбка.

— Ну а что касается предложения… — он улыбнулся ещё шире и уставился на меня с прищуром. Я почувствовал неладное. Ваня продолжил, после театральной паузы: — Оно простое. Ты будешь моим свидетелем. Отказ, — он поднял указательный палец вверх, — не принимается.

Я замер с поднесённой ко рту кружкой. Пару раз моргнул. В голове пронёсся стремительный, почти карикатурный хоровод картинок: шумный выкуп невесты с кричащими подружками и всяческими шуточными испытаниями для жениха; застолье с бесконечными тостами, песнями под баян и плясками до упаду; моя непосредственная обязанность свидетеля — быть на подхвате, организовывать, развлекать гостей, подсказывать молодым, что и как делать…

Мне, как свидетелю, скучать точно не придётся. Это будет целое испытание на прочность, выносливость и дипломатические способности.

Я осушил свою кружку залпом, почувствовав, как прохлада разливается по всему телу. Громко и с чувством крякнул от удовольствия и, глядя на сияющего Ваню, произнёс:

— Почту за честь, друг. — Я протянул ему пустую кружку. — С тебя ещё одна раз пошла такая пляска.

Ваня рассмеялся, схватил обе кружки и рванул к ларьку, оставив меня на скамейке с лёгкой ухмылкой на лице и целой кучей новых мыслей в голове.

Свадьба… Ну надо же. Кажется, этот отпуск обещает быть по-настоящему жарким.

Глава 17

Я подбросил очередную охапку веток в костёр, наблюдая, как искры весело взмывают в нагретый летним солнцем воздух, смешиваясь с ароматом дыма и хвои. День выдался ясным и безветренным. Поэтому вода в Истринском водохранилище была сегодня абсолютно неподвижна, отражая, как зеркало, безоблачное синее небо. В котелке на треноге уже вовсю булькала уха.

Я улыбнулся, осознавая забавное стечение обстоятельств. Раньше я терпеть не мог такие вот «дикие» вылазки на природу. Палатки, спальники, комары, необходимость мыться в ледяной воде — всё это казалось мне адской мукой.

Жена и дочь, напротив, обожали походы. Они исходили вдоль и поперёк всё Приэльбрусье. Я же предпочитал отдыхать в комфорте, лишь изредка выбирался на природу.

В прошлой жизни я бы в это время уже пялился в экран смартфона, листая ленту соцсетей или отвечая на рабочие сообщения, даже отдыхая на курорте. Ирония судьбы была в том, что потребовалось оказаться в эпохе, где о цифровом буме и не слышали, чтобы в полной мере ощутить истинный комфорт: простоту человеческого общения, вкус еды, приготовленной на костре, и тишину, нарушаемую только щебетом птиц и смехом друзей.

Вместо модных трекинговых палаток у нас были тяжёлые брезентовые полотнища и деревянные колышки, которые вечно уходили в песок. Продукты хранились не в пластиковых контейнерах в переносном холодильнике, а в простых авоськах, подвешенных на сук дерева подальше от муравьёв. И напитки мы охлаждали в воде. А вместо удобного мешка углей для мангала мы с Ваней и Володей вчера несколько часов собирали хворост.

Да, я потерял технологический прогресс, но приобрёл нечто большее. Умение быть здесь и сейчас и наслаждаться этим.

— Серёга, ты идёшь? — раздался окрик, прервавший мои размышления.

Я обернулся и увидел маячившего неподалёку Володю. Кстати, о нём. За полгода он здорово изменился. Сбросил лишний вес, подтянулся, стал более уверенным и ответственным. Видимо, должность старосты группы придала ему необходимый пинок для изменений.

— Иду! — крикнул я в ответ, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони от коры.

Надо отметить, что наша поездка из тихой семейной как-то сама собой превратилась в шумный и весёлый выезд большой компанией. Сначала мать предложила позвать с собой Катю и её родителей. Отец поддержал, сказав, что у него будет отличная компания для рыбалки в лице Георгия Павловича. Затем мы посовещались и было принято решение позвать с собой и Ваню с Наташей.

Я же подумал и предложил пригласить ещё и дядю Борю с Иваном Семёновичем. Оба одинокие и оба довольно близкие нашей семье люди. К тому же я обещал, что познакомлю Ивана Семёновича с Катей.

Вечером того же дня мне позвонил Володя, как чувствовал. Он пригласил меня к нему на дачу, где как раз гостили парни из аэроклуба — Миша Зайцев и Саша Рыков. Я, недолго думая, предложил им присоединиться к нам. В итоге на берегу Истринского водохранилища теперь расположился небольшой палаточный городок.

Приехали мы вчера. Пока поставили палатки, пока натянули тент от возможного дождя, пока собрали хворост для костра, пока оборудовали импровизированную «кухню» и место для отдыха, вот и вечер наступил.

За день все изрядно вымотались, но настроение у нас было прекрасное. Мы пожарили на костре шашлык и овощи, пообщались и даже сыграли в «Крокодила». Правда, мне пришлось долго объяснять суть игры, потому что никто о ней слыхом не слыхивал. В общем, вечер прошёл весело и спать улеглись поздно. Не знаю кому как, но мне засыпалось очень сладко под убаюкивающий шёпот волн и треск потухающих углей. Я практически сразу провалился в сон и отлично выспался.

С утра было решено, что сегодня мы будем варить уху. Иван Семёнович ответственно заявил, что поездка на природу к водоёму без ухи не считается. Ну а мы не стали спорить. Уху любили все. Особенно если её будет готовить кто-то другой.

Главными добытчиками рыбы были назначены мой отец и Георгий Петрович, как самые заядлые и опытные рыбаки в нашей компании. Впрочем, это не их не расстроило ни на грош. Заря только начала заниматься, а они уже сидели на берегу с удочками, в полном молчании «медитируя» на водную гладь.

Мама и Нина Павловна, настругав салаты, с чистой совестью устроились на расстеленных покрывалах недалеко от воды и загорали. Краем уха я слышал отголоски их разговора. Обсуждали они какую-то свежую статью в «Работнице».

Ну а Катя и Наташа под руководством Ивана Семёновича, были нашими походными поварами. Как раз сейчас они сидели у костра и внимательно слушали наставления Ивана Семёновича о премудростях приготовления настоящей ухи и как правильно рыбу коптить нужно.

А у нас с парнями намечалось состязание. Я, Ваня, Володя, Миша, Саша и дядя Боря условились сыграть в футбол. Три на три по упрощённым правилам. Володя, как главный инициатор, с гордостью предоставил нам свой потрёпанный кожаный мяч, который он, наверное, хранил с детства.

Наконец, я добрался до нашего импровизированного футбольного поля и окинул взглядом собравшихся. Ворота мы обозначили двумя кучами брошенных свитеров и курток примерно в трёх-четырёх метрах друг от друга. Поле было неровным, с кочками, но для нас это не имело никакого значения. Важен был процесс.

— Кто на кого? — спросил Саша, подбрасывая мяч и ловя его.

Решили кинуть жребий. В итоге в моей команде оказались Ваня и Миша Зайцев. Против нас играли Володя, Саша и дядя Боря, который, несмотря на свой возраст, горел азартом не меньше нашего.

— Ну, пацаны, давайте покажем им, как надо в футбол играть! — крикнул Ваня, потирая руки и горячась.

— Это вы-то нам покажете? — возмутился дядя Боря, вступая в игру. — Да я в футбол играл уже тогда, когда ты у папки в штанах был!

Ваня в ответ оскалился в довольной улыбке: провокация удалась. Игра закипела мгновенно. Кто-то кричал, требуя пас, кто-то ругался на себя за промах, кто-то хрипло смеялся, падая в попытке отобрать мяч.

Дядя Боря и в самом деле оказался умелым игроком. Несмотря на свои годы, действовал он с умом, с хитринкой, отдавал неожиданные пасы и здорово читал игру.

Счёт стал меняться. То они забивали гол, то мы. Я забил один, сделав хороший проход по краю и ударив с неудобной левой. Ваня, прорвавшись сквозь двух защитников, мощно вкатил второй.

Я поймал мяч на грудь, обвёл одного соперника, потом второго, и уже занёс ногу для удара, как в последний момент меня кто-то толкнул в бок. Я полетел на землю, смешавшись с клубком таких же задыхающихся от смеха и усилий тел.

— Фол! — завопил Ваня.

— Какой на фиг фол! — возразил Рыков. — Чистая игра!

— Да вы что, с дуба рухнули? Он же его чуть не прибил!

Спор продлился минуты три, пока все не выдохлись и не сели на траву, давясь от смеха. Никакого гола так и не засчитали, но нам было уже и на гол плевать.

— Ох, ребята… Я, кажется, лет десять с футболом не пересекался… — Прохрипел дядя Боря.

— Дядя Боря, а вы молодец! — Похвалил его Ваня. — Таран просто!

Мы полежали так с минуту, глядя в высокое синее небо. Потом поднялись, отряхнулись и решили сыграть до трёх голов. Выиграли мы, забив красивый гол в совместной атаке: я отдал пас на Ваню, он сделал скидку на Мишу, и тот аккуратно прокатил мяч в угол.

Покончив с футболом, мы побрели обратно к лагерю, весёлые, уставшие и невероятно довольные. От костра уже вовсю тянуло невероятно аппетитным запахом готовой ухи. Иван Семёнович, как заправский полевой повар, уже разливал её по алюминиевым мискам.

— А ну, футболисты, мыться! — Крикнула нам мать, когда увидела, что мы собираемся приступить к еде. Они с Ниной Павловной как раз в этот момент подошли к костру. — Потом есть будете!

Вернувшись после купания, я взял из рук Кати свою миску. Бульон был прозрачным, золотистым, с ароматом дыма и зелени. Я отломил кусок хлеба, поднёс ложку ко рту и хлебнул.

— Ну как? — спросил Иван Семёнович, присаживаясь рядом на корточки.

— Божественно, — честно ответил я. — Пальчики оближешь.

Ели мы молча. Солнце постепенно клонилось к закату, подкрашивая воду в багровые тона. Миша достал гитару, и вскоре послышались первые, негромкие переборы струн.

Я отнёс пустую миску к «мойке» — ведру с водой — и вернулся к костру.

Со временем гитара начала переходить из рук в руки. Пели мы разное: кто-то исполнял лиричные, задушевные песни, кто-то заводил бодрые туристские. Но подпевали все без исключения. Даже те, кто не знал слов.

Я решил не отставать от коллектива. Взял гитару и, настроив её под себя, заиграл всем знакомый мотивчик, а затем запел:

Ты сегодня мне принёс

Не букет из алых роз,

А бутылочку «Столичную».

Заберёмся в камыши,

Надерёмся от души.

И зачем нам эти ландыши?

Пока пел, я смотрел на отца, который заулыбался, как только я начал петь этот куплет. Я не знал наверняка, в курсе ли в 65-м обычные люди, откуда появился дополнительный куплет в этой песни. Поэтому не стал ничего говорить ни до, ни после.

Но, если судить по реакции отца, он прекрасно знает, что автором куплета является Попович Павел Романович — один из первого набора космонавтов. Ему даже из-за этого остальные космонавты прозвище «Ландыш» дали.

Сам Павел позднее вспоминал, как двенадцатого апреля 1961 года при запуске корабля «Восток-1» с Юрием Гагариным на борту возникла непредвиденная задержка — обнаружилась негерметичность люка.

Пока технические специалисты устраняли неполадку, Гагарин, находившийся уже в кабине, попросил включить ему музыку. Со слов Поповича, который поддерживал с ним связь из ЦУПа, он уточнил тогда по поводу песни: «Юр, может, „Ландыши“?»

Это вызвало взрыв смеха у всех присутствовавших, отлично знавших неофициальный вариант этой песни, который Павел Романович тут же и продекламировал в микрофон.

Закончив петь, я передал гитару Мише, который потянулся к инструменту с явным желанием продолжить музыкальную часть вечера. Катя легонько тронула меня за локоть и кивком пригласила пройтись. Мы отошли от костра, оставив компанию горланить очередную походную песню.

Мы шли молча воль берега несколько минут, наслаждаясь прохладой и тишиной, нарушаемой лишь плеском воды и доносящимися обрывками песен.

— Наташа предложила мне быть свидетельницей на их свадьбе, — наконец проговорила Катя, ловя мою руку своей.

— Вот как? — я улыбнулся в темноте. — Значит, нам с тобой предстоит ответственная миссия. Теперь мы официально в одной «свадебной команде».

Она тихонько рассмеялась, будто колокольчики прозвенели.

— Представляешь, какие нас ждут хлопоты? Выкуп невесты, конкурсы, тосты…

— О, не волнуйся насчёт конкурсов, — я слегка сжал её пальцы. — У меня есть… ну, скажем так, большой опыт наблюдения за подобными мероприятиями. Придумаем что-нибудь оригинальное.

— Я подарю им куклу на машину из своей коллекции, — добавила Катя. — Это должна быть особенная кукла для особенного дня.

Мы ещё немного побродили по берегу, обсуждая возможные сценарии для свадьбы. Было приятно говорить с Катей о чём-то простом и земном после стольких месяцев напряжённой учёбы. Хотя с ней и молчать было приятно.

Когда мы вернулись к костру, разговор там принял неожиданный оборот. Ребята из аэроклуба горячо обсуждали возможность полётов на Луну. Володя с Сашей строили предположения о сроках первой высадки, Миша рисовал палкой на песке схему ракеты.

— Думаю, до семидесятого года точно слетаем! — уверенно заявлял Володя.

— Да куда там, раньше семидесятого не получится, — возразил Саша. — Технологии ещё те…

Мой отец и Георгий Петрович тоже участвовали в беседе, хотя и высказывались более осторожно, общими фразами. Я присел на бревно рядом с Катей и присоединился к разговору.

— Знаете, а ведь мы пока многого не знаем о Луне, — начал я, аккуратно подбирая слова. — Вопрос не только в том, как до неё долететь, но и в том, что мы там будем делать. Какая там почва? Выдержит ли она посадку модуля? А если там есть вещества, с которыми наши скафандры не справятся? Например, песок… или пыль. И если они там есть, то вряд ли они обтёсываются ветром и водой так же, как на Земле, потому что атмосферы разные. Если я прав, значит, края острые, а это наверняка навредит механизмам и будет намертво въедаться в ткань. По аналогии с шахтёрами, только во много раз хуже.

Володя в ответ на это беззаботно махнул рукой:

— Наши учёные что-нибудь да придумают! Я в этом даже не сомневаюсь.

Но я заметил, как мой отец и Георгий Петрович задумались. Их взгляды стали серьёзными, профессиональными. Отец что-то тихо сказал Георгию Петровичу, и тот кивнул.

Разговор постепенно иссяк. Мы доели остатки мяса, попили чаю и начали расходиться по палаткам. Я ещё немного посидел у догорающего костра, глядя на угли и думая о том, как бы начать завтра разговор с отцом на тему его работы, а потом и сам отправился на боковую.

Проснулся я на рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись верхушек деревьев. Выполнил свой обычный комплекс упражнений и отправился на пробежку вдоль берега. Воздух был свежий, прохладный, а виды открывались шикарные. Благодать и благолепие — иначе и не скажешь.

Возвращаясь к лагерю, я заметил в отдалении от нашего лагеря одиноко стоящую фигуру отца. Он неподвижно стоял у воды и задумчиво смотрел на водную гладь, уже начинающую розоветь в лучах восходящего солнца.

— Доброе утро, — сказал я подходя.

Отец слегка вздрогнул от неожиданности и повернулся ко мне, выныривая из своих мыслей

— А, Сергей… Доброе. Раненько ты сегодня.

— Привычка, — пожал я плечами. — А ты что так рано? Не спалось?

Он вздохнул, снова глядя на воду.

— Да так, мысли разные… Не спится в общем.

Помолчали. Я поднял с земли плоский камень и запустил его «лягушкой» по воде. Камень подпрыгнул три раза и утонул.

Отец, неожиданно, заговорил, не поворачивая головы в мою сторону:

— Неплохие мысли ты вчера высказывал… насчёт Луны.

Я лишь пожал плечами, поднимая очередной камень. Запустил его. На этот раз получилось четыре прыжка. Это хорошо, что отец сам начал говорить на нужную мне тему.

— Ты это всерьёз о космонавтике? О Луне? — спросил отец, поворачиваясь ко мне.

Я спокойно встретил его взгляд и кивнул, совершенно серьёзно.

— Да. Всерьёз. Я такими вещами не шучу.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, как будто видел впервые. Потом медленно кивнул.

— Теперь вижу… — отец сделал паузу, будто подбирая нужные слова. — Когда ты в детстве и в подростковом возрасте говорил о космосе, я думал, это временное увлечение. Мальчишеская мечта. Но на дне рождения Кати я слушал, о чём и как ты говорил с… с дядей Серёжей. И вчера вечером я убедился, что это у тебя всерьёз и надолго.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль, где солнце уже поднималось над деревьями.

— Ту информацию, которой ты оперируешь… её не всегда в газетах и журналах найдёшь. Нужно постараться, чтобы найти. — Он снова испытующе посмотрел на меня, и в его взгляде я прочёл немой вопрос.

Я сохранил невозмутимое выражение лица, делая вид, что не уловил скрытый смысл его слов. Поднял ещё один камень, тщательно прицелился и запустил его по воде. Камень подпрыгнул пять раз, оставляя за собой расходящиеся круги.

— Просто интересуюсь, — сказал я наконец, глядя на воду, а не на него. — Когда тебе что-то по-настоящему интересно, всегда найдёшь способ узнать больше.

Отец ничего не ответил. Мы продолжили стоять в тишине, наблюдая за восходящим солнцем. Молчание затянулось, и я уже подумывал оставить отца наедине с его мыслями и вернуться в наш лагерь, как он неожиданно заговорил:

— Ты понимаешь, насколько это сложно? — Сказал он это тихо, на грани шёпота. — Попасть в команду… Особенно сейчас, когда основной состав уже набран. — Он подался мне навстречу. — И это я ещё не говорю о твоём возрасте. Тебе нужно будет совершить нечто выдающееся, чтобы тебя заметили.

Я согласно кивнул, поднимая с земли ещё один плоский камень.

— Понимаю. У меня есть план. И я намерен чётко следовать ему.

Взгляд отца изменился, в нём проявилась не просто отцовская забота, а профессиональная оценка. В уголках его глаз наметились небольшие морщинки-лучики — первый признак отцовской улыбки.

— План… — произнёс он задумчиво. — План — это замечательно. — Он сделал паузу, как бы взвешивая свои следующие слова. — Как отец… я постараюсь тебе помочь. У меня есть пара знакомых ещё со времён учёбы, которые…

Я понял, что отец снова собирался уйти в дежурные отговорки, поэтому я решил рискнуть и перебил его, глядя прямо в глаза:

— Ты ведь ракеты проектируешь, так? Или не проектируешь, но точно связан с КБ. Я всё верно понял?

Отец замялся. Я видел, как в нём борются желание сказать правду и годами выработанная привычка к секретности. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

Я решил дожать. Нужно было ковать железо, пока горячо.

— Да брось, отец. Мы здесь одни, — я обвёл рукой пустынный берег. — Или ты думаешь, твой сын пойдёт на своего же отца донос строчить? Разве ты таким меня воспитал?

Отец резко мотнул головой, и в его глазах мелькнула обида. Не на меня, а на саму возможность такого предположения.

— Нет. Я так не думаю, — буркнул он.

— Тогда в чём проблема? — Я смягчил тон. — Я не прошу разглашать информацию о секретных разработках. Я понимаю, как это серьёзно. — Я выставил вперёд ладонь с плоским камешком. — И понимаю, что даже у этого камня могут оказаться уши. Но хотя бы в общих чертах можешь рассказать?

Отец тяжело выдохнул и провёл рукой по волосам. Я понял, что оборона пала и отец готов слегка приоткрыть завесу тайны.

— Да, — наконец сказал он тихо. — Работаю. Деталей не скажу, но… — он посмотрел на меня оценивающе, — те предположения, которые ты вчера высказал… они могут кое-кого заинтересовать. Это может помочь тебе обратить на себя внимание. Сейчас нужны космонавты не просто лётчики-испытатели, но и инженеры.

Это было то, что нужно. Поэтому я не смог сдержать хитрой улыбки. Напустив на себя важный и загадочный вид, я сказал:

— По возвращении домой я кое-что верну тебе. Там ты найдёшь много любопытного. Если тебе понравились мои вчерашние рассуждения, то и эти мысли должны понравиться.

Отец удивлённо посмотрел на меня, потом с улыбкой покачал головой, раскусив мой замысел.

— Ну ты и жук, сын. Хорошо, заинтриговал. Буду ждать.

Он снова отвернулся к воде. Его плечи, на мгновение распрямившиеся, снова поникли, будто на них легла невидимая тяжесть. Я знал, что его гложет и не даёт нормально спать по ночам. Сперва я хотел промолчать, но, подумав, решил, что ему это нужно услышать. Не факт, что отцу об этом вообще кто-то говорил.

Я сделал шаг к нему и, наклонившись, проговорил полушёпотом:

— Ты не виноват, отец.

Он повернулся ко мне резко и с недоумением воззрился на меня.

— Блокнот, — пояснил я спокойно. — Я же читал его. Думаешь, я не понимаю причины твоей бессонницы? Та авария — не твоя вина. Насколько я понял, не ты был главным и не ты отдавал приказы. Наоборот, ты старался всё отменить, но тебя не послушали.

На лице отца появилась гримаса боли.

— Погибли люди, Сергей, — с тоской проговорил он. — Хорошие люди. Многие из них до сих пор приходят ко мне во снах. — Он устало потёр лицо ладонями. — Я понимаю разумом, что не виноват. Но не могу избавиться от ощущения, что должен был сделать больше, чтобы предотвратить трагедию.

Я слушал его и думал, что в каком-то смысле понимаю его чувства. Сложно терять людей — это я знал не понаслышке. Но брать на себя вину других… это было расточительно. Так никакой энергии не хватит, чтобы развиваться, совершенствоваться и не допустить в будущем подобных катастроф.

Я положил руку ему на плечо и слегка сжал.

— Пап, если постоянно жить с чувством вины, не останется сил на то, чтобы двигаться вперёд и сделать так, чтобы подобное больше не повторилось. — Я отпустил его плечо и тоже посмотрел на воду. — Нужно отпускать то, что нельзя изменить. Куда важнее сосредоточиться на том, что можно сделать сейчас. Хоть это и сложно.

Отец долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом медленно кивнул.

— Ты прав. Да и я сам понимаю, что пора отпустить всё. Я уже достаточно себя наказал. — Он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул. — Пришло время двигаться дальше.

Отец замолчал. Я понял, что на этом наша беседа окончена. Поэтому я развернулся и пошёл к лагерю, оставив отца наедине со своими думами. Будет хорошо, если он победит своих внутренних демонов, которые ежедневно грызут его изнутри, лишая спокойствия и нормального отдыха. А если сам не справится, то я всегда рядом.

Глава 18

Наш палаточный городок простоял до самого вечера. Собирались мы неспешно, с чувством лёгкой грусти от завершения небольшого отпуска. Мы свернули палатки, аккуратно уложили подкопчённые костром котлы и миски в багажники машин, тщательно залили кострище водой и засыпали землёй.

Казалось, даже сама природа не хотела нас отпускать: солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в ярко-алые тона, обещая на завтра жаркую погоду. Воздух казался ещё более тёплым и напоённым ароматами близкого леса. Даже комары казались роднее и мелодичнее.

Прежде чем разъехаться в разные концы Москвы, мы обменялись крепкими рукопожатиями друг с другом и обещаниями обязательно повторить подобную поездку когда-нибудь в будущем.

Утром следующего дня я вернул отцу его блокнот. Дождавшись, когда он усядется с утренней газетой и чашкой кофе на кухне, я положил его перед ним на стол.

Отец взял блокнот в руки, внимательно пробежался по содержимому некоторых страниц, на которых моим почерком были добавлены комментарии и уточнения, потом посмотрел на меня. На его лице мелькнуло удивлённое выражение.

— Спасибо, — проговорил он и потрепал корешок блокнота. — Обязательно изучу его повнимательнее. Как раз вечером можно будет обсудить твои идеи.

Но обсуждения моих идей не случилось. Ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю. Дело в том, что отца срочно вызвали в командировку по работе. Звонок раздался ранним утром, и я, сидя за столом на кухне, сквозь шипение чайника и музыку, которая лилась из радио, расслышал обрывки фраз из разговора отца с кем-то по телефону: «Так точно», «Понял», «Буду готов».

Когда отец вернулся на кухню, настроение у него было уже совсем другим. Лицо его выглядело озабоченным, а взгляд отсутствующим, будто все его мысли были где-то далеко, за пределами нашей квартиры.

За завтраком он тоже был рассеян, не сразу откликался, когда мать или я обращались к нему, и дважды переспрашивал, если мы что-то рассказывали. Озабоченность и внутреннее напряжение сквозили в каждом его движении, в каждом взгляде и нервном постукивании пальцами по столу.

Я попытался было осторожно вызнать, всё ли в порядке, но он лишь отмахнулся, пробормотав что-то невнятное про «штатные рабочие моменты» и «внеплановую проверку на одном из смежных предприятий».

Но по тому, как он суетливо собирал вещи в свой старенький кожаный саквояж, я понял, что дело было не совсем уж штатное. Да что там говорить, он даже свой пропуск забыл на столе! А ведь это серьёзное нарушение секретности. Благо к тому моменту в квартире остался только я. Поэтому, когда отец вернулся за пропуском, я сделал вид, что и вовсе ничего не видел.

Когда мы прощались с отцом воле машины, которая приехала за ним, он лишь кивнул мне на прощание и крепко сжал моё плечо, прежде чем сесть в машину. Я постоял немного, глядя вслед удаляющемуся авто, а на душе зрело неприятное предчувствие. Интуиция подсказывала мне, что эта командировка отца ещё принесёт хлопот нам в будущем.

Впрочем, вскоре мне самому стало не до странностей в отцовском поведении. Подготовка к свадьбе Вани и Наташи поглотила меня с головой. К роли свидетеля я подошёл со всей ответственностью.

Мы с Ваней, как настоящие комсомольцы на субботнике, со всем имеющимся у нас усердием, взялись за обустройство его квартиры, где и должно было пройти торжество.

Вынесли на балкон всё лишнее, вытряхнули и выбили старые ковры, отдраили до блеска полы, переставили мебель, освобождая место для будущих гостей.

Когда дело дошло до продуктов, к нам охотно присоединился Иван Семёнович со своими советами. Он подсказал нам, в каком гастрономе и когда на полках появится что-то действительно качественное и интересное. Это сэкономило нам много времени.

А ещё он вызвался быть шофёром на свадьбе. Сказал, что лично сядет за руль своей «Волги». Это предложение мы встретили с энтузиазмом, потому что своего автомобиля у Вани не было, а «Волга» выглядела солидно.

В это время прекрасная половина нашей команды в лице Кати, Наташи, моей матери и соседки Вани, которая отчасти заменила ему мать, занималась более тонкими материями: шили занавески, мастерили гирлянды из бумаги, готовили всевозможные закуски и салаты, которые можно было заготовить заранее.

Мы с Ваней мудро сторонились этих хлопот.

— Там, Гром, сейчас сам чёрт ногу сломит, — как-то философски изрёк Ваня, наблюдая, как женщины ожесточённо спорят о том, как правильнее нарезать колбасу для «оливье»: соломкой или кубиками.

Вечерами после дневных хлопот мы с Катей садились за стол и превращались в режиссёров-постановщиков будущего торжества. Я выступил с инициативой: расписать всё по минутам, чтобы не было ни затянувшихся пауз, ни скуки. А там, как пойдёт. Катя поддержала.

Обговорив это, мы начали придумывать конкурсы для свадьбы. Каюсь, я жульничал. Я вспоминал, какие конкурсы видел в прошлой жизни, и старался подобрать весёлые, но без пошлости, которые сгодились бы и для 1965 года. Потом настала пора шуточных тостов и подбора музыки.

Когда дело коснулось музыки, Катя удивила. Она пообещала принести новенький магнитофон «Романтик». Диковинка по нынешним временам, ведь его только в начале этого года начали продавать.

Ну а миссия по добыче бобин для магнитофона легла на меня, соответственно. К счастью, у ребят из аэроклуба оказалась приличная коллекция записей, и этот вопрос решился в краткие сроки. Также мы захотели подстраховаться и на всякий случай раздобыли гитару. Мало ли, вдруг гости захотят «живой» музыки или что-то случится с магнитофоном.

В процессе поиска гитары выяснилась замечательная деталь. Как-то раз я встретил во дворе дядю Борю. Мы с ним разговорились, и я рассказал, о своей задумке с гитарой. Тогда он и обмолвился, что в молодости неплохо управлялся с гармонью.

Я не стал упускать шанс разнообразить свадебный репертуар и тут же попросил его подготовить что-нибудь залихватское, для настроения. Дядя Боря крякнул, смутился, но в итоге буркнул, что подумает и что-то эдакое подберёт. С тех пор, проходя мимо его квартиры, я иногда слышал, как оттуда доносятся пробные переборы песен.

Кстати, о дяде Боре. С ним самим в те дни случилась забавная метаморфоза, свидетелем которой я стал совершенно случайно.

Забежал я как-то в гастроном за хлебом. Проходя мимо рыбного отдела, я увидел знакомую фигуру. Дядя Боря, красный как рак, о чём-то разговаривал с новой продавщицей.

Я притормозил, сделал вид, что рассматриваю витрину с консервами, и краем уха услышал обрывки фраз: «Зоя Ильинична, я бы… может, в кино… или…».

Но привлекло моё внимание не это, а то, как именно он говорил. Обычно дядя Боря разговаривал громко, уверенно, нередко в шутливой манере. А сейчас он стоял, комкал свою неизменную кепку в руках и то бледнел, то краснел. И голос у него был такой тихий, даже немного робкий.

Я не стал тогда вклиниваться в их беседу. Но на следующий день дядя Боря сам завёл разговор о новой продавщице из гастронома. Оказалось, зовут её Зоей Ильиничной и что она «женщина, понимаешь, Серёга, правильная, не то что нынешние». Что с нынешними женщинами не так, я так и не понял, но уточнять у дяди Бори не стал.

Ещё он рассказал, что Зоя Ильинична переехала в Москву относительно недавно, чтобы помочь дочери с ребёнком. А муж у неё на войне голову сложил ещё когда они молодыми были. Они тогда только поженились и тут… В общем, с тех пор она и осталась одна на хозяйстве с маленькой дочкой на руках.

После этого дня в речах дяди Бори то и дело проскальзывало: «Зоечка Ильинична говорила, что борщ надо обязательно со свёклой варить», или «Зоечка Ильинична советовала от радикулита перцовый пластырь». И вид при этом имел такой, что сразу всё понятно становилось.

При самой же Зое Ильиничне наш суровый дядя Боря терял весь свой боевой пыл, краснел, как мальчишка, и не мог порой и двух слов связать. Сама же Зоя Ильинична отвечала нашему соседу благосклонным расположением.

Мы с Ваней тихо посмеивались, глядя на этот зарождающийся роман. Но сам сосед всё активно отрицал и говорил, что у него нет времени на всякие амуры. Мол, стар он для этого. Вон пусть молодые милуются.

Мы с Ваней кивали в такт его словам, а сами мысленно желали им удачи. Наблюдать за развитием их отношений было одновременно и смешно, и трогательно. Кто знает, может, у них получится обрести своё настоящее счастье друг в друге. Время покажет.

Но в эти дни главной моей головной болью было вовсе не это. Сложнее всего оказалось достать подарок для молодых. После недолгих семейных обсуждений было решено дарить молодожёнам сервиз. И не абы какой, а элитный.

Выбор наш пал на сервизы Ленинградского фарфорового завода. Задача оказалась архисложной. Пришлось напрягать все имеющиеся у нашей семьи связи. Мать обзванивала всех знакомых, я подключил своих немногочисленных, но проверенных товарищей. Даже отцу, находящемуся в командировке, пришлось передать нам несколько телефонов людей, которые, по его словам, были ему должны и должны помочь.

В конце концов, чудо свершилось. Один из знакомых отца был женат на племяннице директора одного из столичных универмагов. После нескольких дней ожиданий мы стали счастливыми обладателями коробки с изумительно красивым фарфоровым сервизом, который был расписан яркими, будто живыми цветами.

Мать, когда увидела его, ахнула:

— Это же из серии «Цветы на поляне». Мне Галочка с работы рассказывала о нём. И рисунок… алые пионы. Настоящая находка. Нам невероятно повезло, Серёжа.

Я в сервизах не разбирался совсем, но был рад, что подарок действительно получился достойным. Таким, который будет служить молодым верой и правдой долгие годы, напоминая о начале семейного пути.

В череде подготовительных хлопот я и не заметил, как подкралось двадцать второе июля. Мы с матерью ужинали, когда в дверь позвонили. Сказав матери, что открою, я встал из-за стола и вышел в коридор.

Когда я открыл дверь и сразу понял, что что-то не так. На пороге стоял отец.

— Привет, сын, — поздоровался он, заходя в квартиру, и выдал усталую улыбку.

Вид у него при этом был скверный: лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги. Он положил на пол в коридоре свою сумку, разулся и прошёл на кухню, где его радостно встретила мать.

При ней он старался держаться бодрячком, но и от неё не укрылось его измождённое состояние. Мать поступила мудро. Она не стала его ни о чём расспрашивать, охать или ахать. Вместо этого она начала болтать о всяких мелочах, накрывая ему на стол.

И это дало свои плоды. Её беззаботное щебетание расслабляли отца. С каждой минутой он будто бы оживал на глазах, а между бровей разгладилась хмурая складка. К концу ужина он с живейшим интересом слушал о том, что мы с Катей приготовили на завтра для гостей.

На мои вопросительные взгляды отец, выкуривая папиросу в подъезде, сказал:

— После свадьбы, сын. Кстати, — встрепенулся он, — я изучил твои записи и у меня есть пара вопросов. Но их тоже лучше после свадьбы обсудить. Время позднее, а этот разговор, чую, может затянуться надолго, — он усмехнулся, затушив окурок, и мы вернулись в квартиру.

Время и правда было позднее. Поэтому, завершив последние приготовления, отправились спать. Завтра предстоял насыщенный и непростой день, хоть и радостный.

* * *

— Что-то я волнуюсь, Гром, — выдохнул Ваня, отчаянно глядя на меня. — Кажется, галстук меня душит.

Я не выдержал, рассмеялся и по-дружески хлопнул его по плечу, а потом приобнял.

— Да брось, всё нормально. Своё ты уже отбоялся, теперь только вперёд.

— А если… — начал было Ваня, но я его перебил.

— Никаких если, Ваня. — Я развернул его к зеркалу в прихожей и, поправляя бутоньерку у него на груди, сказал: — Видишь? Всё отлично.

Он неуверенно улыбнулся своему отражению, и я, не дав Ване снова поддаться волнению, развернул его к двери и легонько подтолкнул в спину.

— Поехали, жених. Невеста ждёт.

На улице нас уже поджидала красавица «Волга», украшенный лентами и парой надувных шаров. Позже к лентам и шарикам должна была присоединиться и кукла. Сам хозяин машины, в модном костюме и при галстуке, важно восседал за рулём. Мы поздоровались, обменялись шутками и уселись на заднее сиденье. Кортеж из трёх машин тронулся в сторону адреса, где жила Наташа.

Ехали мы не спеша. Судя по реакции прохожих, свадебный кортеж был настоящим событием для улиц Москвы в эти годы. Люди оборачивались, махали руками, дети бежали следом, пытаясь дотронуться до наряженных машин. Как пояснил мне Иван Семёнович, это считалось, это к удаче.

Ваня молча смотрел в окно, сжимая в руках букет. Я понимал его волнение. Всё это было для него впервые и всерьёз. Для меня же всё это было пройденным этапом. Хотя за друга я был безусловно рад.

Я ловил себя на том, что сравниваю пышные, растянутые на целый день свадьбы из будущего и эту. Здесь не было того пафоса и лоска, зато была трогательная душевность.

Подъехав к дому Наташи, мы с Ваней и ещё парой его друзей вышли из машин. Подбадривая друг друга, наша шумная компания двинулась к подъезду. Уже на подходе стало ясно, что щадить Ваню никто не собирался.

Из распахнутой двери подъезда доносился весёлый гомон, а на пороге нас уже поджидала шеренга подружек невесты в нарядных платьях и с хитрющими улыбками. Возглавляла это прекрасное воинство тётка Наташи, Мария Ивановна. Выглядела она сурово: руки в боки, взгляд пробирает до нутра.

Среди подружек невесты я увидел и Катю, которая, завидев меня, улыбнулась и слегка махнула мне рукой.

Сегодня я увидел Катю впервые, и от её вида у меня буквально перехватило дыхание. Катя в лучах солнечного света, которые, казалось, выделяли именно её.

На ней было короткое платье тёмно-изумрудного оттенка из какой-то блестящей, переливающейся ткани, которое идеально ложилось по фигуре, подчёркивая каждый изгиб тела. Волосы, убранные в высокую, изящную причёску, открывали шею, что придавало ей невероятно хрупкий вид, как у её кукол. Несколько выпущенных завитков мягко обрамляли лицо, а на шее тускло поблёскивало аккуратное жемчужное ожерелье.

Я, кажется, слишком откровенно разглядывал её, потому что Катя вдруг смущённо опустила глаза, поправила алую ленту свидетельницы и очаровательно покраснела.

С усилием оторвав от неё взгляд, я повернулся к гостям, но образ Кати в этом сверкающем зелёном наряде ещё долго стоял у меня перед глазами.

— Стойте, жених со свитой! — возвысила голос над толпой тётка Наташи, и шум мгновенно стих. — Невесту просто так не отдадим! Сначала докажи, что достоин нашей Наташеньки!

Ваня, сглотнув ком, лишь кивнул, сжимая в потной ладони смятый бумажный рубль.

Началось, как водится, с расспросов.

— Ну-ка, милый, — прищурилась одна из подруг, — скажи, какого цвета глаза у твоей суженой?

Ваня уверенно брякнул: «Карие!» Наградой ему был одобрительный гул.

— А когда у неё день рождения?

Тут я заметил, как он на мгновение задумался, но потом выдал верную дату. Я вздохнул с облегчением — подсказывать не пришлось. Каюсь, сам забыл.

Дальше пошло веселее. Ване пришлось с завязанными глазами угадывать подружек Наташи по рукам. Он, конечно, напутал, и за каждую ошибку я вручал «строгой судье» по шоколадной конфете из заранее припасённого пакета. Потом был конкурс с ложкой и картофелиной. Нужно было пробежать от двери подъезда до машины и обратно, не уронив её. Ваня бежал, сосредоточенно прикусив губу, а я шёл рядом, готовый подхватить его ношу, если что.

Апофеозом стало «творческое задание». Мария Ивановна вынесла старенький баян и потребовала спеть песню, «которая тронет сердца присутствующих».

Ваня, никогда не отличавшийся вокальными данными, растерянно посмотрел на меня. Я не выдержал и подхватил первые аккорды «Подмосковных вечеров».

Благодарно посмотрев на меня, Ваня присоединился, и мы запели дуэтом. Сначала тихо, потом громче, подхваченные общим хором гостей и соседей, выглянувших из окон. У нас получилось спеть так хорошо, что даже Мария Ивановна смахнула скупую слезу.

Испытания следовали одно за другим. То Ваня искал среди десятка ключей тот, что подходил к замку квартиры; то выбирал из трёх коробок ту, где лежала туфелька невесты; наконец, с моей помощью, он сочинял на ходу четверостишие в честь Наташи. За каждую оплошность летели в «общак» монеты и конфеты, но настроение у всех от этого только поднималось.

И вот когда запасы откупа были почти исчерпаны, а Ваня уже изрядно вспотел, двери в квартиру, наконец, распахнулись. В дверном проёме, залитая светом из окна напротив, стояла Наташа. В простом белом платье, с белым веночком на голове и с фатой, которая струилась по спине. В руках она держала небольшой букетик полевых цветов.

Все замолчали. Даже самые бойкие подружки притихли. Ваня остановился на пороге как вкопанный. Всё его волнение, вся суета мгновенно ушли, растворились в одно мгновение, стоило ему увидеть свою будущую жену.

Он смотрел на неё с такой любовью и обожанием, что у меня самого подкатил к горлу ком. Что уж говорить о родителях Наташи, которые уже вовсю украдкой вытирали глаза и носы.

Ваня сделал шаг вперёд, потом ещё один.

— Наташ… — проговорил он севшим голосом. В ответ она улыбнулась ему, принимая из его рук букет цветов.

В этот момент Зиновий Гаврилович, отец Наташи, отвернулся к окну, делая вид, что поправляет занавеску. Но я успел заметить, как он смахнул ладонью что-то с щеки.

После этой трогательной сцены мы засобирались в ЗАГС или, как было принято их называть с 1964 года, во Дворец счастья. Находился он на улице Грибоедова в величественном здании бывшего особняка, которое выглядело очень внушительно.

Внутри нас встретила торжественная атмосфера. Высокие потолки, лепнина, зеркала в золочёных рамах, парадная лестница. Всё дышало историей и значимостью момента. Нас проводили в небольшой, но очень уютный зал с дубовыми панелями и огромным окном. За столом под алым покрывалом с гербом СССР нас ждала регистратор в элегантном синем костюме. Она приветливо нам улыбнулась, когда мы вошли.

Церемония сама по себе была недолгой. Прозвучали торжественные слова о создании новой ячейки социалистического общества, о долге, любви и верности. Ваня и Наташа, немного бледные, но с сияющими глазами, обменялись кольцами. И, наконец, прозвучало долгожданное: «Объявляю вас мужем и женой!» После этих слов зал взорвался аплодисментами и криками «Горько!»

После церемонии мы всей весёлой гурьбой высыпали на улицу, где нас ожидали машины. Молодых осыпали лепестками роз, рисом и мелко нарезанной бумагой. Кто-то кинул монеты и конфеты. Ещё несколько раз прокричали «Горько!» Ваня с Наташей улыбались и снова и снова целовались, пока фотограф усердно запечатлевал каждый момент.

Потом все уселись в машины, и наш небольшой кортеж отправился на прогулку по Москве, во время которой прошла фотосессия в парке. Фотограф щёлкал нас на свой фотоаппарат у фонтанов, на лавочках и рядом с машиной, на капоте которой на этот раз сидела кукла, одетая в белое свадебное платье. Я знал по опыту, эти чёрно-белые кадры будут бережно храниться в семейном альбоме долгие десятилетия.

Когда мы вдоволь нагулялись, а все положенные торжественному случаю снимки были сделаны, мы двинулись в обратный путь. Теперь уже к дому Вани, где нас ждал настоящий пир и весёлые танцы. А меня ждал ещё и разговор с отцом, который весь день, хоть и старался веселиться со всеми, но не всегда это у него получалось. Особенно когда он оставался наедине и думал, что его никто не видит.

Глава 19

Торжество удалось на славу. Мы пели песни, танцевали, произносили тосты и звенели бокалами. Магнитофон Кати прошёл своё первое боевое крещение. Он работал без устали, без единой осечки. А когда веселье достигло пика и всем захотелось, чтобы душа развернулась, а потом обратно завернулась, в дело пошла гитара и, ко всеобщему восторгу, гармонь дяди Бори.

Конкурсы, которые мы с Катей придумали, тоже не прошли без внимания. Их встретили на ура. Особенно всем понравился тот, где Ваня с Наташей с завязанными глазами кормили друг друга вареньем с ложки. Решено было увеличить количество участников. Поэтому к концу конкурса многие гости были перемазаны вареньем.

Я веселился со всеми, но краем глаза следил за отцом. Он сидел за столом, беседовал с гостями, поднимал тосты за молодых, но в его движениях сквозила некоторая скованность. Такое бывает у людей, когда они сильно погружены в какую-то проблему.

Расходиться начали под утро. Мы с отцом помогли Ване вернуть часть мебели на свои места и договорились, что зайдём ещё завтра, чтобы помочь с остальным. Наконец, пожелав молодым всех благ, мы отправились домой.

Мать, едва переступив порог квартиры, облегчённо выдохнула и скинула туфли. Потирая ноги, она устало проговорила:

— Всё, сил больше нет. Я спать пойду. Спокойной ночи, мужчины. — Сказав это, она отправилась готовиться ко сну. Ну а нас с отцом ждал разговор.

— Чайку? — негромко предложил отец, снимая пиджак и вешая его на крючок вешалки в прихожей.

— Давай, — кивнул я, проделывая то же самое.

Отец прошёл на кухню, включил свет и зашумел краном, наполняя эмалированный чайник. Я сел за стол, наблюдая за его движениями.Тикали ходики на стене, за окном медленно просыпалась Москва. Вскоре засвистел чайник, выбрасывая струйку пара.

Отец заварил чай в большом фаянсовом заварнике, достал из хлебницы половинку «кирпичика» чёрного хлеба, потянулся за баночкой варенья. Всё это он проделал молча, на автомате, продолжая обдумывать что-то своё.

Когда отец взял чайную ложечку и опустил в банку с вареньем, он вдруг застыл, задумчиво глядя на дело рук своих. Взгляд его, наконец, стал осмысленным, он посмотрел на меня и проговорил с лёгкой улыбкой:

— Это, наверное, лишнее после свадебного стола…

Я кивнул, соглашаясь. Еда сейчас была совершенно точно лишняя. Отец постучал ложечкой по горлышку банки, стряхивая остатки варенья, и принялся разливать чай по чашкам. Покончив с этим, он сел напротив меня и обхватил горячую чашку ладонями.

— Ну что ж, — начал он, сдвинув брови к переносице, — насчёт твоих записей в блокноте.

Я сделал обжигающий нёбо глоток и приготовился случать рассуждения отца.

— Ты там написал… много интересного, — отец сделал паузу, явно осторожничая, чтобы не сказать лишнего. — Правда, абстрактно, местами даже слишком фантастично, как мне показалось на первый взгляд. Но… — он поднял указательный палец вверх и посмотрел мне в глаза. — Но направление мыслей… очень любопытное. Я даже кое-что проверил, пока был в командировке. Набросал расчёты. Правда, они сырые пока. Нужно ещё телеметрию собрать, проанализировать…

Отец потянулся за сахарницей, снял крышку и добавил в чай ещё одну ложку. Размешал.

— И знаешь что? — Азартно продолжил он. — Если покрутить твои идеи, приложить их к существующим наработкам… кое-что начинает складываться в очень занятную картину.

Отец отхлебнул чаю и продолжил так, будто разговаривал сам с собой, проверяя ход своих же мыслей. С каждым новым словом в его глазах разгорался жгучий, профессиональный интерес. Я часто видел подобный огонь в глазах у людей, которые по-настоящему увлечены своим делом.

— Вот, к примеру, насчёт форсунок и вибраций. Ты написал всего пару фраз. Как там было? — Отец посмотрел на потолок и задумчиво постучал пальцем по подбородку. — А, вспомнил! Ты писал что-то вроде «проблема в резонансе» и «нужна другая геометрия смешения». Так вот, я потратил три дня, чтобы перелопатить горы литературы и понять, откуда ты это мог взять. И знаешь, что я обнаружил? Ты, в общем-то, прав. Есть такие теоретические наработки в институтах. Но их никто серьёзно не рассматривал. Понимаешь, о чём я?

Я понимал. Я прекрасно понимал, о каких вибрациях он говорит. О тех, что в будущем погубят Н-1. Но я с наигранной неуверенностью кивнул, делая вид, что просто следую за его мыслью.

Отец замолчал и уставился в свою чашку, будто видя в чайной гуще некие схемы и графики.

— И ещё… Твои мысли о системе обеспечения надёжности… — он посмотрел на меня с лёгким недоумением. — Я их обдумал. Выводы не радуют. Если продолжим работать так, как сейчас принято, то тяжёлые ракеты совершенно точно не скоро полетят из-за своей сложности.

Отец встал, сделал несколько шагов по кухне, массируя переносицу, затем снова сел за стол и продолжил:

— Это невероятно, но сам я об этом не задумывался. Возможно, не туда смотрел. Сейчас это не имеет значения. Важно то, что, когда я начал прикидывать это всё… Все эти противопожарные продувки отсеков инертным газом, обязательный прожиг каждого двигателя и обеспечение возможности «холодных» прогонов разных ситуаций на уже собранной системе управления… Это же, по сути, не просто борьба с аварийностью, а довольно-таки чёткая методика, позволяющая этой самой аварийностью ещё на этапе проектирования управлять! Чтобы точно знать, какие строить стенды и сколько испытаний планировать.

Отец посмотрел на меня и покачал головой, будто не мог поверить в то, о чём только что сказал.

— Это… — он развёл руки в стороны. — Это просто новая эпоха в проектировании ракетной, да и не только ракетной техники… Сын, ты не думал о научной карьере? Всё же лётчиков, и даже космонавтов, в стране куда больше, чем людей, способных такое — он постучал пальцем по столу, будто там лежал его блокнот с моими записями, — написать. Хотя это всё, конечно, ещё внедрить надо суметь.

Я улыбнулся и молча покачал головой, отвечая на вопрос отца о научной карьере:

— Нет, отец. Я для себя решил всё. Только космонавтика, только звёзды. — Услышав мой ответ, отец махнул рукой с таким видом, будто говорил: «Эх, молодёжь!»

Да, я действительно писал в блокноте отца обрывками, намёками, стараясь не выдать знания, которых попросту не могло быть у курсанта лётного училища. Я не предлагал готовых решений, а лишь указывал направление, в котором, как мне было известно из будущего, следовало рыть. И это сработало. Отец сам пришёл к нужным мне выводам и результатам.

— Но также я вижу и ряд проблем, сын, — тем временем продолжил отец, и голос его стал серьёзнее. — И вот одна из них. Ты там вскользь упомянул о необходимости… как бы это сказать… единой системы. Чтобы все службы, все КБ, работающие над одной задачей, были жёстко скоординированы. Я ведь прав? Именно это ты имел в виду, когда писал: басня «Лебедь, Щука и Рак»?

Он произнёс это почти с вызовом, глядя на меня так, будто проверял мою реакцию. Я выдержал паузу, давая ему возможность выговориться. Отрицать было бесполезно. Именно на это я и намекал. Отец всё правильно понял.

— Ты предлагаешь… как у них? — отец мотнул головой куда-то в сторону окна и нахмурился, его пальцы снова забарабанили по столу.

Я уверенно встретил его взгляд и медленно кивнул. Я понимал, что это был как раз один из тех моментов, когда я балансировал на грани. Но это необходимо было донести до нужных людей, чтобы мой план начал потихоньку реализовываться. Одного моего желания и знаний недостаточно, чтобы провернуть тяжёлый маховик истории.

— НАСА — неплохой пример, — осторожно начал я. — Но можно сделать лучше. Взять лучшее у них и адаптировать под наши реалии. Создать не просто административный аппарат, а единый мозговой центр, который будет координировать все исследования, все разработки. Где специалисты разного профиля будут работать вместе, без секретов. Где главным будет реальный, измеримый результат.

— Единый центр… — задумчиво проговорил отец. — С общим доступом к данным, с чёткими протоколами испытаний, с системой быстрого реагирования на проблемы… — Затем он грустно покачал головой. — Это очень смело, Сергей. Очень. Такие предложения… их могут и не так понять. Могут посчитать за… за пораженческие настроения. За неверие в силы наших отдельных коллективов.

— Я верю в наших инженеров, — твёрдо сказал я. — Верю больше, чем кто бы то ни было. Но они разобщены. Каждый варится в своём соку. А противник действует сообща. Мы проигрываем не в гениальности конструкторов, а в организации их труда.

Отец надолго замолчал, глядя в окно, где вовсю разгорался рассвет. Потом он тяжело вздохнул.

— Ты прав. Конечно, ты прав. — Он отпил уже остывший чай и поморщился. — Но это колоссальный труд. И колоссальное сопротивление. Многим… очень многим это будет невыгодно.

— Я предлагаю выиграть гонку, отец. Это всем выгодно, — спокойно парировал я, пожимая плечами. — И я знаю, как сделать так, чтобы информация дошла до нужных людей. Но мне нужна твоя помощь.

Отец посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты стал другим, Сергей, — задумчиво произнёс он. — Совсем другим. Не знаю, что на тебя повлияло — училище, эта история с Грачёвым… или ты просто повзрослел. Но мыслишь ты… масштабно. — Он покачал головой. — И от этих мыслей мне становится не по себе, потому что проблемы есть, глупо их отрицать. И они здорово нас тормозят.

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и распахнул его. В кухню ворвался свежий утренний воздух. Чиркнув спичкой, отец закурил.

— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь ко мне. Его лицо утратило даже намёк на сомнения, а решимость сменила усталость. — Я поговорю с Главным Конструктором на эту тему. Осторожно, конечно. Не все твои идеи озвучу, сразу говорю. Только некоторые. О системе обеспечения надёжности и о координации. Посмотрю, как он отреагирует. — Отец слабо улыбнулся. — Думаю, ему будет… интересно. Особенно если преподнести это как развитие его собственных идей.

— Спасибо, отец, — с улыбкой поблагодарил я его. В ответ он лишь неопределённо повертел рукой в воздухе, мол, не за что ещё благодарить.

— Надеюсь, ты осознаёшь, во что ты ввязываешься, — проговорил он. — Это уже недетские игры. Это большая политика. Большие риски.

— Я понимаю. Но иначе нельзя. Иначе мы так и будем наступать на одни и те же грабли.

— Тоже верно, — согласился он, вероятно, предполагая не те грабли, о которых сказал я. — И вообще, это мне нужно сказать тебе спасибо. Ты здорово встряхнул меня. Заставил снова почувствовать вкус к работе. К настоящей работе. Эти записи в блокноте здорово отвлекали меня от навалившихся на работе проблем.

— О каких проблемах ты говоришь? — Задал я вопрос, который меня беспокоил с того самого утреннего звонка несколько недель назад.

Отец раздражённо цокнул языком, достал из пачки ещё одну папиросу, чиркнул спичкой. Пламя осветило его осунувшееся лицо с резкими тенями под глазами. Он затянулся так глубоко, что бумага затрещала, и выпустил густую, едкую струю дыма.

— На работе замучили, — прорычал он зло. Я даже удивлённо брови вскинул на мгновение, не думал, что он так умеет. — Проверки одна за другой. Словно кто-то специально насылает. Не работа, а сплошная писанина. Только и делай, что отчёты строчи да объяснительные пиши. Каждый чих — протокол, каждое решение — на утверждение в трёх инстанциях. Все тесты отложены, сроки горят, а мы сидим и практикуемся в правописании.

Отец замолчал, а я смотрел на него и думал, что это мне что-то напоминает. Не конкретные детали, а сама суть. Методичный, удушающий, бюрократический саботаж. Такой, что практически невозможно доказать, но который на деле оказывается эффективнее любой диверсии.

Будто услышав мои мысли, отец продолжил:

— У меня появилось стойкое ощущение, что кто-то мешает нам выполнять свою работу. Намеренно. Целенаправленно. Не просто какой-нибудь дурак на руководящем посту, а… Слишком системно всё. Будто всё направлено на то, чтобы замедлить, а то и вовсе похоронить некоторые направления. Особенно те, что связаны с… с большим космосом.

Отец нервно стряхнул пепел в пустую банку.

— Будто кому-то очень важно, чтобы мы в этой гонке проиграли. — Он горько усмехнулся и тут же неверяще покачал головой, словно не веря в свои же слова. — Бред, конечно. Кому в здравом уме понадобилось пилить сук, на котором сидишь? Если наше развитие в космической отрасли застопорится, то от этого проиграют абсолютно всё.

А вот я не был бы так в этом уверен. Особенно если вспомнить о покровителях Грачёва, которые желали выкрасть документы отца. Вспомнилась мне и та самая поломка самолёта седьмого ноября шестьдесят четвёртого. Если бы тогда замысел тех, кто стоял за тем инцидентом, реализовался… В стране мог бы начаться настоящий хаос.

А в условиях хаоса и смены власти проиграть космическую гонку — дело пяти минут, как говорится. Кто знает, чьи интересы на самом деле стояли за тем провалившимся заговором и продолжают ли они действовать теперь, другими, более изощрёнными методами.

Пока я об этом размышлял, отец докурил папиросу и затушил окурок с каким-то ожесточением.

— Ладно, хватит на сегодня разговоров, — он потянулся к ручке окна и захлопнул створку. — Пора спать. Голова уже не варит. А мне ещё собираться в дорогу. Вечером снова в командировку укачу.

— Спокойной ночи, отец, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Постарайся отдохнуть как следует.

— Ага, — он безнадёжно махнул рукой и вышел из кухни, оставив меня в одиночестве.

Я принялся убирать со стола и мыть чашки, мне нужно было обдумать всё сказанное. Разговор с отцом получился именно таким, на какой я и рассчитывал.

Да, я не могу раскрыть ему всё, что знаю. Но в моих силах подтолкнуть его в нужном направлении, заставить задуматься, увидеть иной путь. Механизм запущен, и теперь нужно ждать, чтобы шестерёнки начали проворачиваться. И я прослежу, чтобы они постепенно набирали обороты.

Помимо этого, у меня была и другая важная проблема. Я подошёл к окну и приоткрыл форточку, чтобы кухню проветрить. Если я не смогу решить эту важную проблему, всё остальное может потерять смысл. Или в лучшем случае невероятно осложниться.

До января шестьдесят шестого оставалось всё меньше и меньше времени. Если я справлюсь с этим, тогда это изменит один из ключевых узлов истории. И я понятия не имею, к чему это может привести. Возможно, уже сейчас та история, которую я знал и помнил, давным-давно изменилась, не без моего участия.

Рассвело. Крыши домов окрасились в бледно-розовые тона. Где-то там, за этими крышами, в своих квартирах, спали или уже просыпались люди, от которых зависело будущее.

Я развернулся на пятках и пошёл в свою комнату. На сегодня и правда хватит о судьбах мира. День был невероятно долгим и насыщенным. Мои тело и мозг требовали покоя и отдыха.

* * *

Волгоград.

Наталья Грачёва сидела у столика в небольшом кафе на одной из волгоградских улочек, сжимая в ладонях чашку с дымящимся какао. День выдался промозглым, с колючим ветром и низкими серыми облаками, предвещавшими скорый дождь. Да и вообще октябрь в этом году явно не собирался баловать теплом.

Она взглянула в запотевшее окно, за которым сновали прохожие, кутаясь в пальто и плащи, и лёгкая улыбка тронула её губы. Всё-таки она чертовски соскучилась по родному городу. Москва, конечно, была столицей, городом возможностей, но Волгоград… Волгоград был её сердцем. Здесь каждый кирпич, каждый переулок был наполнен воспоминаниями.

Её мысли невольно унеслись в прошлое, в март, который стал переломным в её жизни. Та ужасная история с отцом, косые взгляды в училище, шепотки соседей за спиной — всё это здорово подкосило её.

Да и она сама вела себя тогда, как последняя дура. Влюбилась, как сопливая девчонка, и совершенно потеряла голову. Действовала напролом, грубо, безрассудно. Совершенно не в своём стиле. Слишком много ошибок она совершила, слишком многое проявила напоказ.

Нужно было действовать иначе. Мягче, тоньше, вдумчивее… Но что теперь об этом думать? Если бы да кабы…

— Да во рту росли грибы, — с досадой проворчала она себе под нос, отворачиваясь от окна.

Наташа сделала ещё один глоток горячего какао и попыталась прогнать нахлынувшие тяжёлые мысли. Но они снова увлекли её в пучину воспоминаний.

Её отъезд в Москву тогда был настоящим бегством. Бегством от прошлого, от сплетен, от собственного стыда и чувства вины. Бегством от самой себя, в конце концов.

И как же хорошо, что не все друзья отца отвернулись от неё после его ареста. Один из них, влиятельный и, видимо, всё ещё благодарный за старые услуги, предложил ей работу: место медсестры в центральной клинической больнице. Той самой, где лечилась партийная элита и где работали светила советской медицины.

Наташа и не рассчитывала тогда на такую удачу! Она даже не раздумывала — схватилась за этот шанс, как утопающий за соломинку. В тот же день она собрала свои вещи и купила билет на поезд до Москвы.

Первые месяцы в столице дались ей невероятно тяжело. Незнакомый, чужой, слишком большой и безразличный город. Ей не хватало привычных улочек, знакомых магазинчиков, уютной булочной, где всегда был свежий хлеб, и, конечно, подруг.

Но Наташа была не из тех, кто быстро сдаётся. Со временем она влилась в новый ритм, освоилась, обросла полезными знакомствами. Даже карьерные перспективы наметились.

Она светло улыбнулась, вспомнив Зиночку — самую весёлую и добрую медсестру из хирургического отделения. Она первой протянула ей руку помощи, ввела в коллектив, помогла освоиться. И стала ей близкой подругой. За это Наташа была ей бесконечно благодарна.

Да, она научилась быть благодарной. Не из формальной вежливости, а по-настоящему. Раньше она воспринимала всё, что у неё было, как должное. Считала, что все ей должны по праву рождения. Но за это лето ей пришлось пересмотреть очень многое в своей жизни.

Мимо окна прошла молодая женщина с маленьким сыном за руку. Мальчуган лет четырёх с восторгом водил в воздухе деревянной игрушечной моделью самолётика, старательно изображая звук мотора: «Вж-ж-ж-ж!».

Наташа улыбнулась и невольно проследила за ним взглядом. Она подумала, что малыш очень милый, но почти сразу же улыбка сошла с её лица, сменившись лёгкой грустью. Самолёты…

Как же ей не хватало гула моторов, вида стройных рядов курсантов, бегущих на занятия, этой особой, пропитанной машинным маслом и жаждой полёта атмосферы училища… И… её сердце болезненно сжалось.

Нет. Она резко оборвала себя, с силой поставив кружку на блюдце. Лучше не думать. Не вспоминать. Эта рана ещё слишком свежа и кровоточит при одном неосторожном прикосновении к памяти. Нужно заниматься настоящим, а не копаться в прошлом.

Она взглянула на часы. А что, если… Её мысли тут же побежали в другом направлении. Да, она обещала себе не беспокоить его, не напоминать о себе. Но ведь просто посмотреть со стороны можно? Один лишь разок? Издалека, украдкой, чтобы он даже не знал, не догадывался. Просто убедиться, что с ним всё в порядке? Разве это кому-то повредит? Вот и правильно — никому. А ей станет спокойнее на душе.

Тем более она точно знала, где он будет находиться сегодня в это время. Да и кафе это она выбрала не случайно, если уж на то пошло.

Наташа хмыкнула своим мыслям, сдула со лба непослушную прядь белокурых волос и решительно сделала последний глоток подостывшего какао. Пора.

Подхватив сумочку, она надела перчатки и вышла на улицу, где её сразу же атаковал пронизывающий осенний ветер. Поправив воротник пальто, она, звонко цокая каблучками по асфальту, уверенной походкой направилась в сторону остановки.

Через двадцать минут она доехала до нужного адреса. Сегодня здесь было немноголюдно не только из-за погоды. Наташа встала в сторонке достала из сумки газету — на всякий случай, чтобы выглядеть естественно, — и приготовилась ждать.

Сердце её при этом бешено колотилось. Словно она готовилась не к мимолётной встрече, а к чему-то гораздо более важному. Судьбоносному.

Глава 20

Остаток лета и весь сентябрь пролетели как один миг, наполненный жарким солнцем, встречами с товарищами по аэроклубу и подготовкой к возвращению в училище.

Москва, отец, свадьба Вани, поездки на природу — всё это осталось за горизонтом, как яркий, но короткий сон. А реальностью снова стал Волгоград, училище, полёты и жёсткий, выверенный до секунды распорядок дня.

Вернувшись в Качу, я с головой окунулся в привычную для курсанта круговерть. Подъём по команде, утренний туалет, зарядка, строевая подготовка, на которой мы, уже не первогодки, чувствовали себя увереннее и помогали новичкам. Потом следовали лекции и тренировки.

Параллельно с учёбой шла усиленная подготовка к главному событию начала учебного года — принятию Военной присяги. Нас гоняли на плацу до седьмого пота, мы оттачивали каждый шаг, каждое движение. Сдавали зачёты по уставам, часами отрабатывали строевой шаг на плацу, вылизывали форму и сапоги до зеркального блеска. Всё должно было пройти идеально.

Первокурсники ходили с выражением вселенской муки на лице. За эти дни им здорово досталось и по ним отчётливо было видно, что они устали от нагрузок, свалившихся на них. Всё-таки событие важное, не рядовое и готовили к нему соответствующе. Это у меня присяга уже второй раз, и я знал, что меня ждёт и к чему готовиться, а у них всё впервые.

Но если первокурсников волновало, как дожить до присяги, то меня куда больше заботило другое: до января шестьдесят шестого оставалось всё меньше времени. План спасения Королёва требовал действий, а я был заперт в стенах училища.

Все мои нынешние варианты решения проблемы сводились к тому, что мне необходимо было свести знакомство с кем-то из хирургов или хотя бы среднего медперсонала в клинике, где Королёву предстояло лечь на операционный стол.

Но как это сделать из Волгограда? Письма? Анонимные звонки? Бред. Такие вещи решаются только личным присутствием, доверительной беседой, возможностью посмотреть человеку в глаза. А в Москву я смогу уехать только во время зимнего отпуска, который будет ещё нескоро. Да и нет никаких гарантий, что его дадут вовремя.

Поэтому мысль о том, чтобы вовлечь отца в мои планы, казалась мне всё более логичной. Его связи и его авторитет могли открыть двери, которые для меня, курсанта, были наглухо закрыты. Но как подступиться к нему с этим разговором? Как убедить его в необходимости срочно искать контакты в медицинской среде, не раскрывая истинных причин? Это был сложный ребус, и я пока не видел решения. Слишком многое могло пойти не так.

— Рота, становись! Равняйсь! Смирно! — разнеслась по плацу команда командира роты, и мы замерли, вытянувшись в струнку.

Затем он вышел из строя, строевым шагом прошёл по плацу к начальнику училища и доложил:

— Товарищ генерал-майор, рота курсантов-лётчиков третьего батальона в составе сорока восьми человек для принятия воинской присяги построена. Командир второй роты третьего батальона капитан Ермаков.

— Встать в строй, — негромко скомандовал генерал нашему ротному.

Командир роты чётким строевым шагом вернулся в строй, заняв своё место слева от нашего строя.

Генерал обошёл строй, его суровый взгляд прошёлся по нашим лицам, по безукоризненно отглаженной форме, по начищенным до ослепительного блеска сапогам.

— Товарищи курсанты! — начал он, сделав шаг вперёд. — Сегодня один из самых важных дней в вашей жизни. Сегодня вы дадите торжественную клятву на верность Родине, народу и советскому правительству. Это высокая честь и величайшая ответственность. Помните: звание воина Вооружённых Сил СССР ко многому обязывает!

Пока Виктор Иванович говорил о долге, о чести мундира и традициях училища, на меня нахлынули другие воспоминания. Я уже стоял так когда-то, в своей прошлой жизни, в иной форме, под иным небом. Тогда это тоже было серьёзно и торжественно, но как-то по-другому. Более обыденно, что ли. Я был молод, и некоторые слова оставались только словами, даже несмотря на моё серьёзное отношение к ним. Только спустя время пришло понимание, что тогда мы вверяли свои жизни в руки государства.

А сейчас… Сейчас каждое слово генерала отзывалось внутри глухим, мощным стуком сердца. Я чувствовал не просто ответственность. Я чувствовал сопричастность. Сопричастность к чему-то огромному, великому, что было гораздо больше меня самого. К истории, которая творилась на моих глазах, и в которой я, благодаря своим знаниям, могу сыграть очень ключевую роль.

Наконец, началась самая важная часть. На короткий миг мне показалось, что мир вокруг замер.

— К принятию Военной присяги приступить! — скомандовал Ермаков.

Начался вызов к присяге. По одному курсанты выходили из строя. Раздавалась команда, звучала фамилия, и названный парень, чётко печатая шаг, направлялся к небольшому столу, на котором лежала папка с текстом клятвы, чтобы присягнуть государству. Голоса у всех были разные: звонкие и юные, срывающиеся от волнения или низкие, чтобы казаться взрослее. Но у каждого из них глаза горели неукротимым огнём.

Они пока не до конца осознали, что сегодня они обрели вторую семью. Братьев. Ведь узы воинского братства ничуть не слабее, чем родственные. Именно эти люди в тёмный час подставят плечо, а, возможно, и жизнь спасут. Но ничего, поймут.

Вскоре прозвучала и моя фамилия:

— Курсант Громов! Для принятия присяги, ко мне!

Я сделал резкий, отработанный шаг вперёд, отбил строевой шаг до трибуны, остановился перед ротным и, отдав честь, чётко отрапортовал:

— Товарищ капитан! Курсант Громов Сергей для принятия Военной присяги прибыл!

Ермаков ответил на приветствие и протянул мне красную папку. Я взял её, развернулся лицом к строю и открыл папку, но в текст даже не стал заглядывать. Эти слова я знал наизусть. Сделав глубокий вдох, я начал говорить чётко, уверенно, громко:

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином…

С каждым произнесённым словом внутри меня усиливалось осознание того, что на этот раз присяга стала для меня не просто формальностью. Теперь это была именно клятва. Клятва, которую я давал осознанно, понимая её цену и вес. Я клялся защищать, и я знал, что сейчас моя главная задача — уберечь тех, кто ведёт нас к звёздам.

— … до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей советской Родине и советскому правительству…

Теперь я часть этого времени, часть истории, на которую я могу повлиять. Прошлое осталось в прошлом, а мне нужно приложить максимум своих знаний и умений здесь и сейчас, чтобы помочь моей стране вырваться за пределы своей колыбели. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы эта попытка увенчалась успехом.

— … я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей жизни для достижения полной победы над врагом.

Произнося последние слова, я посмотрел поверх папки на выстроившиеся шеренги курсантов, на суровые лица офицеров, на гостей. Я клялся. Осознанно. С багажом знаний, длиною в целую жизнь. И я не собираюсь отступать.

Я закончил говорить, захлопнул папку и вернул её ротному. Тот, глядя мне прямо в глаза, с лёгкой, едва заметной улыбкой кивнул и отдал честь. Я чётко ответил на приветствие:

— Служу Советскому Союзу!

Затем мы пожали друг другу руки и я, развернувшись, строевым шагом вернулся в строй. Церемония продолжилась.

Пока остальные принимали присягу, я позволил себе расслабиться и осмотреть гостей, столпившихся на почтительном расстоянии. Родственники, девушки, жёны и обычные жители Волгограда… Людей было очень много, всем хотелось посмотреть на торжественное мероприятие, которое проводили на Мамаевом кургане.

Отыскать родные лица было делом непростым. Но я справился. Отец стоял немного в стороне в первом ряду. Выпрямившись, он смотрел прямо на меня, и на его обычно строгом и усталом лице я увидел нескрываемую гордость. Он не улыбался, но его подбородок был гордо поднят, а взгляд сиял.

Рядом с ним стояла мать и украдкой вытирала платочком уголки глаз. Я улыбнулся про себя. Матери… они всегда такие. Готовы быть сильными и стойкими каждый день, но в такие моменты, как сейчас, они зачастую не могут скрыть слёзы любви, гордости и, конечно, того материнского страха, который никогда до конца не отпустит их.

Кати среди гостей не было, но я об этом знал заранее. Она писала, что её не отпустили с учёбы.

Мой взгляд заскользил дальше по рядам гостей, пока не задержался на знакомом лице. Ну, конечно, куда же без тебя? Я ухмыльнулся про себя. Недалеко от моих родителей стоял Ершов и зорко следил за ходом действий. Как и всегда, по его лицу было сложно прочитать, о чём он думает в настоящий момент.

Я уже было перевёл взгляд, как он снова вернулся к Ершову. А точнее, к молодой миловидной блондинке в элегантном светлом пальто и шляпке, которая стояла позади капитана. Она тоже внимательно смотрела на происходящее, и что-то в её профиле показалось мне до боли знакомым.

Я всмотрелся внимательнее. Строгие, но мягкие черты лица, светлые волосы, убранные под шляпку… Неужели? Да, это была она. Наталья Грачёва. Но не та вызывающе — яркая, дерзкая девушка в алом платье, которую я помнил, а какая-то другая. Повзрослевшая, более спокойная, даже… умиротворённая.

Она смотрела на меня без прежнего вызова во взгляде. Сейчас она выглядела задумчивой и немного печальной. Надо будет найти её после и поговорить, узнать, как дела. Интересно же, как сложилась её жизнь после всего.

Но мысли о Наталье я отложил на потом. Сейчас важно было разделить этот момент с товарищами. Церемония подходила к концу. Вскоре прозвучала команда: «К торжественному маршу! Равняйсь! Смирно!» Оркестр грянул марш, и наша рота, как единый механизм, тронулась с места, проходя торжественным маршем.

* * *

Для общения с родными отвели просторный клуб училища. Уже через полчаса после нашего прибытия в училище, здесь было шумно и многолюдно. Курсанты в новенькой, парадной форме, сияющие, как начищенные пятаки, представляли своим семьям товарищей и делились впечатлениями. Сегодня в честь праздника нам сделали послабление, чтобы мы могли насладиться короткими часами праздника перед неизбежным возвращением к суровым учебным будням.

Вскоре я увидел в дверях своих. Отец и мать стояли, немного растерянно оглядывая шумное помещение. Я помахал им рукой, пробираясь сквозь толпу.

— Серёженька, сынок! — мать первая бросилась ко мне и принялась обнимать, невзирая на форму и окружающих. — Такой красивый, такой взрослый! Поздравляю тебя, родной.

— Спасибо, мама, — ответил я, слегка смущённо оглядываясь. Но вокруг царила такая же эмоциональная атмосфера, так что моё объятие с матерью никого не смущало.

Отец подошёл следом, положил руку мне на плечо. Его глаза внимательно всматривались в моё лицо.

— Теперь всё по-взрослому, — сказал он серьёзно. — Держись с достоинством. Мы тобой гордимся.

— Благодарю, отец, — я пожал его руку. — Буду.

Мы отошли в сторонку, устроились на стульях, придвинутых к стене. Мать тут же принялась расспрашивать о быте, о еде, доставая из сумки завёрнутые в салфетку домашние пирожки. Отец слушал, кивал, изредка задавая более конкретные вопросы о полётах и учёбе. Я отвечал, но часть внимания всё равно была рассеяна — я всё ещё находился под впечатлением от только что произошедшего.

Именно поэтому я не сразу заметил, когда в дверях клуба появился Ершов. Он вошёл не один, а с Натальей Грачёвой. Они о чём-то негромко переговаривались, и по выражению лица капитана было ясно, что разговор у них был деловой, без лишних эмоций. Хотя с Ершовым любой разговор был таким.

Я не мог разобрать, о чём они говорили из-за расстояния и шума, но видел, как Ершов остановился на входе и медленно, цепким взглядом опытного оперативника окинул зал. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду и двинулся дальше. Потом он снова посмотрел на меня, тронул Наталью за локоть, и они направились в нашу сторону.

Отец, заметив их приближение по моему изменившемуся выражению лица, обернулся.

— Александр Арнольдович, — кивнул он Ершову, когда тот подошёл. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Василий… — Ершов слегка запнулся, — … Иванович. Поздравляю вашего курсанта с важным этапом в его жизни.

Его взгляд скользнул по отцу, потом по матери. Отец мгновенно оценил ситуацию. Уловив моё желание поговорить с ними, он аккуратно взял мать под руку.

— Лена, пойдём, посмотрим на фотографии, — он кивнул в сторону стенда. Всегда интересно было. Кто знает, когда ещё такая возможность представится? Сын, мы рядом, — обернувшись, сказал он мне.

Мать немного удивилась, но позволила себя увести, бросив на Ершова и Наталью короткий, оценивающий взгляд.

— Поздравляю, Громов, — Ершов повернулся ко мне. — Помните о долге, но не забывайте и о голове. Она вам ещё пригодится.

В его словах просквозила лёгкая, почти неуловимая доля иронии. Он сделал небольшую паузу, собираясь что-то добавить, но вдруг замолчал. Его взгляд метнулся куда-то за мою спину, глаза сузились, а губы сложились в тонкую, раздражённую ниточку. Он тихо, но отчётливо выругался себе под нос: «Чёрт…»

Я удивился. Видеть Ершова, теряющего самообладание, было так же странно, как наблюдать внезапный дождь в ясный день. Мне стало жгуче любопытно, что могло вызвать такую реакцию у всегда холодного и контролирующего себя капитана. Я обернулся, пытаясь проследить за его взглядом. Но позади меня была лишь пёстрая толпа гостей и курсантов: смеющиеся лица, мелькающие формы, гражданские платья. Ничего необычного. Никого, кто явно выделялся бы из этой праздничной массы.

Наталья тоже с любопытством вглядывалась в толпу, явно пытаясь понять, что привлекло внимание её спутника.

— Извините, — отрывисто бросил Ершов и, не глядя на нас, обошёл меня и направился вглубь зала.

Я проследил за ним. Он уверенно шёл, словно точно зная цель, и вскоре остановился возле невысокого, худощавого мужчины с залысинами, на вид лет сорока пяти. Мужчина был одет в скромный, но добротный костюм серого цвета и стоял в одиночестве, с безразличным видом наблюдая за людьми.

По его осанке и манере держаться — руки за спиной, чуть отстранённый, оценивающий взгляд — было ясно: это не чей-то родственник, а госслужащий, причём довольно высокого ранга.

И его лицо… оно мне ужасно кого-то напоминало. Я напрягал память, но не мог вспомнить, где видел этого человека. Я усиленно пытался вспомнить, где я его мог видеть. В газетах? По телевизору? Нет, не то. Мысль вертелась на самом кончике языка, но никак не хотела обрести форму.

Ершов заговорил с ним, и даже на расстоянии было видно, насколько сложно ему даётся формальная вежливость. Он почти не жестикулировал, но по резким наклонам головы и напряжённым плечам я понял, что разговор был неприятным. Капитан тщательно пытался скрыть своё истинное отношение к этому человеку, но получалось у него плохо. В отличие от его собеседника. У него выражение лица ничуть не изменилось.

Пока я пытался разгадать эту загадку, Наталья мягко коснулась моей руки.

— Сергей, я ещё раз хочу вас поздравить, — сказала она, слегка подавшись мне навстречу. — Это очень важный день.

Я обернулся к ней, оторвавшись от наблюдения за странной парой.

— Спасибо, Наталья Михайловна, — я искренне улыбнулся. — Рад вас видеть. Как вы? Как устроились на новом месте?

— Да, спасибо. Всё налаживается. Живу теперь в Москве, устроилась на работу.

— В Москве? — переспросил я, вздёрнув бровь. — Здорово! Куда именно, если не секрет?

Она начала рассказывать, и моё удивление усиливалось с каждым её словом. Невероятно! Таких совпадений просто не бывает. Такое ощущение, будто сама судьба, в лице этой девушки, протягивала мне руку помощи в самый критический момент.

— Работаю в Центральной клинической больнице, — тем временем буднично рассказывала Наталья. — Медсестрой в отделении кардиологии, но часто бываю и в других лечебных корпусах.

Я посмотрел куда-то поверх её головы, мысленно благодаря вселенную, судьбу или просто невероятное стечение обстоятельств. Такого подарка я никак не мог ожидать. Это было даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Вот это да, — произнёс я, обдумывая дальнейший диалог. — Серьёзное место. Уверен, вы добьётесь высот в развитии карьеры.

Она смущённо улыбнулась.

— Стараюсь.

Я сделал паузу, как бы раздумывая, а затем осторожно, будто между делом, начал подводить разговор к нужной теме.

— Знаете, Наталья Михайловна, это удивительное совпадение, — начал я. У моего отца есть друг, коллега. Очень уважаемый человек. В январе ему предстоит плановая операция как раз, наверное, в вашей больнице. Мы всё очень за него переживаем, операция вроде бы пустяковая, но всё же… Возраст, нагрузки. Хотелось бы быть уверенным, что всё пройдёт на самом высоком уровне.

Наталья слушала внимательно, её лицо стало сосредоточенным, профессиональным.

— Конечно, понимаю. Как его фамилия? Если он будет у нас, я смогу узнать, посмотреть его карту, поговорить с хирургами. У меня есть подруга в хирургическом отделении, она много кого знает.

Я сделал паузу, будто вспоминая. Даже подбородок потёр для пущего эффекта.

— Королёв. Сергей Павлович Королёв, — наконец выдал я.

— Королёв… — протянула Наталья, запоминая. — Хорошо.

Потом она полезла в свою небольшую сумочку, достала аккуратную записную книжку в чёрном переплёте и карандашик.

— Лучше запишу, а то забуду в этой суматохе.

Пока она выводила аккуратные буквы, я изобразил лёгкую задумчивость, будто пытался ещё что-то вспомнить.

— Кажется, у него ещё… с челюстью какие-то старые проблемы, — сказал я, намеренно внося в голос нотку неуверенности. — Что-то такое отец рассказывал давно, может, я путаю. То ли перелом был, то ли вывих. Точнее не скажу сейчас, давно дело было. Не уверен, что это важно, но на всякий случай…

Врать, конечно, нехорошо, но иного пути у меня не было. Нужно было дать намёк на особенность Королёва, которая заставит медиков проявить повышенное внимание.

Наталья без лишних вопросов записала и это. Она убрала книжку в сумочку и посмотрела на меня.

— Не волнуйтесь, Сергей. Я обязательно проконтролирую, чтобы всё прошло как положено, — мягко улыбнулась она и дотронулась до моего плеча, как бы успокаивая и ободряя одновременно. — Сергею Павловичу очень повезло с такими друзьями, которые так о нём заботятся. Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы операция прошла успешно.

— Спасибо вам, Наталья Михайловна, — я улыбнулся ей самой тёплой улыбкой, на какую был способен. В этот момент моя благодарность не знала границ.

Она взглянула куда-то за мою спину, и по её лицу пробежала мимолётная тень сожаления.

— Мне пора, Сергей, — сказала она и кивнула мне за спину. — А вас ждут родители. Не буду отнимать у вас драгоценное время. Очень рада была вас увидеть.

Наталья улыбнулась, а потом, после недолгой паузы, снова полезла в сумочку. Достав записную книжку, она торопливо исписала уголок листа, аккуратно оторвала его и протянула мне:

— Вот мой адрес и телефон в Москве. Если будете в столице или просто захочется написать… буду рада.

Я взял листок, пробежался по строкам.

— Спасибо. Обязательно напишу и навещу при первой же возможности.

Она ещё раз коротко улыбнулась, кивнула и, развернувшись, быстро затерялась в толпе, направляясь к выходу. Я проводил её взглядом, а спустя несколько секунд ко мне подошли родители.

Мать приблизилась первой. Она посмотрела на дверь, за которой скрылась Наталья, а затем перевела на меня строгий, вопросительный взгляд.

— Серёжа, а кто это? — в её голосе звучала лёгкая, материнская ревность и беспокойство. Она всей душой уже прикипела к Кате и явно видела в любой другой девушке потенциальную угрозу нашему будущему семейному благополучию.

Я с трудом сдержал улыбку. Взяв её тёплые руки в свои, я сказал мягко, но убедительно:

— Мама, это Наталья Михайловна. Она раньше здесь, в санчасти училища, работала. Очень выручила, когда моего товарища лечили. Сейчас перевелась в Москву, в большую больницу. Приехала в Волгоград по делам и зашла на праздник, коллег повидать, нас поздравить.

Мать выслушала, немного смягчившись, но в её глазах всё ещё читалось недоверие. Она ещё раз бросила взгляд на дверь.

— Ну, раз так… Наверное, хороший она работник, раз так о бывших подопечных заботится, — заключила она, наконец, смилостивившись.

Отец, стоявший чуть поодаль, услышав это, многозначительно хмыкнул и отвернулся, чтобы скрыть дрогнувшие уголки губ. Он-то понимал всё гораздо лучше.

Вечер в клубе постепенно подходил к концу. Шум голосов стихал, семьи прощались с курсантами, матери на прощанье обнимали своих сыновей, отцы пожимали руки, напутствуя наставлениями, которые те и так слышали уже не раз.

Мы с родителями тоже медленно двинулись к выходу. Мать снова принялась украдкой смахивать слёзы, а отец шёл молча, положив руку мне на плечо. Этот молчаливый жест говорил больше любых слов.

У самого выхода они окончательно остановились.

— Ну, всё, сынок, — мать снова обняла меня крепко-крепко, словно боялась отпускать. — Береги себя. И пиши чаще.

— Обязательно, мама, — пообещал я, размыкая объятия.

Отец пожал мне руку.

— Мы верим в тебя. И гордимся тобой.

Сказав это, он приобнял мать, и они пошли к выходу. Я проводил их взглядом, пока они не скрылись в вечерних сумерках, и затем вместе с другими курсантами построился для возвращения в расположение. Вечерняя поверка прошла чётко и без заминок. Настроение у всех было приподнятое, торжественное, но уже чувствовалась усталость после долгого насыщенного дня.

В казарме царило необычное для этого времени оживление. Ребята не сразу разбрелись по койкам, а небольшими группами делились впечатлениями, пересказывали особенно запомнившиеся моменты праздника.

Я механически совершил все вечерние ритуалы: умылся, привёл в порядок обмундирование на завтра, аккуратно сложил его на табуретке.

Действа привычные, почти медитативные, позволявшие упорядочить мысли. Перед глазами снова и снова всплывало лицо загадочного незнакомца, чьё появление так явно вывело из равновесия всегда невозмутимого Ершова.

Лёжа в койке, я ещё раз мысленно прокрутил его образ: невысокий, худощавый, с залысинами, в добротном, но неброском костюме. Лицо… Нет, я всё ещё не мог вспомнить, где видел его. Это ощущение свербящей забывчивости сводило с ума. Я ворочался, пытаясь поймать ускользающее воспоминание, как вдруг оно само собой возникло ослепительной, яркой вспышкой.

Кабинет Ершова. Наш очередной серьёзный разговор. Полутьма, пахнущая табаком и старой бумагой. Я сижу напротив него, а его холодный, аналитический взгляд изучает меня. А на стене висит фотография. Молодой Ершов, ещё без привычной маски безразличия на лице, и рядом с ним другой мужчина.

Они стоят плечом к плечу, оба в форме, оба улыбаются открыто, по-дружески. Тогда я лишь мельком взглянул на неё, не придав значения. Но теперь, в тишине казармы, черты того второго человека с фотографии с пугающей точностью наложились на внешность незнакомца, с которым беседовал Ершов.

Да, годы были к нему не милосердны, он сильно изменился, постарел, осунулся, но это был он. Тот самый человек, с которым молодой Ершов когда-то был, без сомнения, близок.

И тут же, будто эхо из прошлого, всплыли слова капитана, сказанные тогда с горькой интонацией: «Бывают люди, Сергей. Сначала плечом к плечу стоят, а потом… потом оказывается, что принципы у них разные. Или совесть. Или её отсутствие. Предательство… оно редко приходит от явного врага. Его обычно преподносят те, от кого не ждёшь. Самые близкие».

Вот оно. Вот откуда мне знакомо лицо этого человека. Видимо, Ершов когда-то считал его другом, но потом, судя по всему, что-то произошло и их пути разошлись. И это что-то было настолько сильным, что даже спустя годы одна только встреча с ним заставила железного капитана выйти из себя.

— Любопытно, — тихо пробормотал я себе под нос, уставившись в тёмный потолок казармы.

Мои мысли продолжили свой бег. Почему он здесь? Сейчас? В Каче? В день принятия нами присяги? Неужели это просто случайное совпадение? В это верилось с трудом. Мир КГБ, частью которого был Ершов, не терпел случайностей. Всё в нём было просчитано, выверено и имело свою цель.

Я ещё раз проанализировал реакцию Ершова. Это было не просто раздражение от встречи с неприятным человеком из прошлого. Нет. В его глазах я прочитал настороженность и тревогу. Как будто появление этого человека сулило какие-то конкретные проблемы. Личные обиды, даже самые старые, не в характере Ершова.

Значит, дело не только в прошлом. Значит, этот визит связан с текущими интересами Ершова. А его интересы сейчас… Его интересы сейчас — это в том числе и я. Моё дело, мои успехи, моё странное «везение» и мои знания, которые я так старательно скрываю. Неужели этот человек как-то связан с тем, что происходит вокруг меня? С Грачёвым? С историей моего отца? Или с чем-то ещё более масштабным?

Мысли вихрем проносились в голове, выстраиваясь в самые разные комбинации. Я понимал, что строю догадки на зыбком песке, но внутреннее чутьё, обострённое опытом двух жизней, подсказывало: появление этого человека — не случайность. Это звено какой-то цепи, контуры которой я пока не видел.

Ершов явно не хотел его здесь видеть. А значит, этот визит был для него нежелательным сюрпризом. Значит, у этого человека есть свои причины быть здесь, и эти причины явно противоречат планам капитана.

— Очень любопытно, — снова прошептал я.

Сон медленно, но верно захватывал моё сознание. Последняя мысль, промелькнувшая перед тем, как я провалился в тёмную, бездонную пучину сна, была о том, что теперь мне нужно быть вдвойне внимательным. Любая мелочь, любая случайная деталь может оказаться важной. Нужно попытаться выяснить, кем является незнакомец, чего хочет и почему его появление так взволновало Ершова.

Глава 21

Атмосфера в аудитории, где мы обычно собирались для занятий в нашем «кружке зубрил», сегодня была особенно тёплой и по-домашнему уютной. За окном медленно сгущались ранние зимние сумерки, а в комнате царил самый настоящий хаос подготовки к предстоящим новогодним праздникам.

Мы все — и наш второй курс, и некоторые примкнувшие к нам первогодки, с которыми мы крепко сдружились после присяги, — занимались общим делом — готовились к Новому году. В аудитории пахло бумажным клеем, красками и едва уловимым ароматом хвои от принесённых кем-то еловых веточек. Всё это лишь подстёгивало предпраздничное настроение.

Я сидел за столом, вырезал снежинки и наблюдал за товарищами. Толя Казаков из наших и Азиз Алимов из первокурсников оказались самыми талантливыми художниками, им и поручили рисовать шутливые плакаты к Новому году. Они сейчас сосредоточенно выводили что-то на больших листах, изображая будни курсантов. Несколько парней, у кого рука была потвёрже, помогали им с фоном и контурами. Толя, закусивший кончик карандаша, поднял на меня вопросительный взгляд и спросил:

— Серёга, а что написать-то? «С Новым годом» как-то просто… Хочется чего-то этакого, — он пощёлкал пальцами, подыскивая нужные слова.

Я глянул на почти готовый рисунок: весёлый Дед Мороз в лётном шлеме, мчащийся на истребителе вместо оленей, и усмехнулся.

— Напиши «Приказано выжить». По классике.

Толя кивнул с полным пониманием и принялся старательно выводить знакомые каждому военному слова. Азиз хмыкнул, не отрываясь от раскрашивания самолёта.

— Для первого курса эта надпись ещё более актуальна, — с притворной грустью в голосе заметил он.

Раздался звонкий хохот Андрея Кольцова, который как раз вырезал из фольги сложную звёздочку.

— Да вы, первогодки, вообще вооружённый детский сад! — поддел он их.

Алимов молниеносно развернулся и метнул в Андрея комок мятой бумаги, скатанный в тугой снежок. Кольцов со счастливым воплем увернулся, и «снаряд» влетел в стену. В аудитории на секунду воцарилась весёлая неразбериха, кто-то начал подбирать бумагу для ответного залпа, но все быстро успокоились, возвращаясь к работе.

Я тоже не отставал и старательно вырезал очередную снежинку из бумаги. Короткую паузу нарушил Зотов. Он закончил склеивать гирлянду из цветной бумаги, с блаженным вздохом откинулся на спинку стула и мечтательно закатил глаза.

— Эх, вот бы танцы с девчонками устроить… Настоящие, с живой музыкой и бокальчиком игристого, — произнёс он это с такой тоской в голосе, что все сразу же заулыбались. Об этом мечтал не только Зотов, поэтому его слова нашли отклик в душе каждого из присутствующих.

Я шутливо толкнул его плечом.

— А как же твоя официанточка из пельменной? Ты же про неё целую неделю после знакомства рассказывал, как о любви всей жизни.

Зотов патетически вздохнул, изображая глубокую драму.

— Не сложилось. Не судьба. Наши дорожки разошлись. Она — к пельменям, а я — к звёздам. — Он махнул рукой в сторону плаката, где было нарисовано звёздное небо.

Я смотрел на смеющихся ребят, на кипящую вокруг работу, на лёгкую, братскую атмосферу и ловил себя на мысли, что мне это безумно нравится. Эта курсантская жизнь, эти люди, ставшие за короткое время по-настоящему близкими. Я уже не представлял себя без этого шумного братства, без этой спайки, рождённой общим делом, трудностями и совместным досугом.

Кольцов, подобравший брошенный Алимовым «снежок», развернул его и вернул разговор в практическое русло.

— Мечты о танцах — это, конечно, сильно, — сказал он, — но надо же и номера готовить для выступления. Стихи, песни… Ребята, есть идеи?

Я призадумался. В голове само собой всплыло несколько мелодий из прошлой жизни. Одна из них показалась особенно уместной: весёлая, задорная и к тому же ставшая негласным гимном лётчиков в определённых кругах. Она была проста, запоминалась хорошо и идеально ложилась на гитарные аккорды.

Без лишних слов я встал, подошёл к углу, где были сложены музыкальные инструменты, и взял в руки гитару. Инструмент был старенький, с потёртым грифом, но я слышал её в деле, и звучала она прекрасно. Вернувшись на своё место, я уселся поудобнее, пробежался пальцами по струнам, прислушиваясь к звучанию. Подкрутил колки, добиваясь чистоты строя.

Когда инструмент был настроен, я поднял голову и окинул взглядом ребят, которые с любопытством смотрели на меня.

— У меня в загашнике есть одна песенка, — сказал я. — Думаю, подойдёт.

Кольцов, чьи глаза тут же загорелись любопытством, с энтузиазмом выпалил, подсаживаясь поближе ко мне:

— Давай, Серёга, играй! Интересно же.

Отвечать я не стал, вместо этого взял уверенный аккорд и начал играть бодрый, ритмичный проигрыш. После нескольких тактов я запел простые, но цепляющие слова, которые были невероятно популярны среди некоторых лётчиков, да и не только у них:

Кто мечтает быть пилотом,

Очень смелый видно тот,

Потому что только смелый

Сам полезет в самолёт!

Потому что только смелых

Уважает высота,

Потому что в самолёте

Всё зависит от винта!

Пока я пел и перебирал струны, я видел, как лица парней начали расплываться в улыбках. Они принялись покачивать головами в такт музыке. А когда я запел припев, несколько голосов сначала неуверенно, а потом бодрей, подхватили его. Зотов и Алимов даже начали постукивать кончиками пальцев по столу, отбивая ритм, словно играя на воображаемых барабанах.

На втором куплете Кольцов не выдержал. Он подскочил со стула, подбежал к углу с инструментами и схватил барабан с палочками. Осторожно, но метко он принялся подбирать ритм, встраиваясь в мелодию.

Схватывал он, как всегда, на лету. Я улыбнулся ему и одобрительно кивнул, продолжая играть. Андрей в ответ широко улыбнулся и увереннее забил в барабан. Веселье в комнате нарастало с каждым аккордом.

К концу песни припев уже пели хором:

От-от-от винта! От-от-от винта!

Когда затих последний аккорд и отзвучал финальный удар барабана, в аудитории на секунду воцарилась тишина, а затем её взорвал восторженный возглас Зотова. Он вскочил на ноги и зааплодировал:

— Вот это да! Песня — просто класс и про нас! Серёга, Андрей, вы обязательно должны это сыграть на концерте! Обязательно!

И тут тихоня Абакиров, обычно предпочитавший отмалчиваться, неожиданно поднял руку, привлекая наше внимание.

— Я… я могу попробовать поддержать вас на трубе. Или на тромбоне, — сказал он тихо.

Это предложение вызвало новый виток оживления. Парни наперебой начали обсуждать, как можно аранжировать песню, в каком месте вступить медным духовым, как выстроить выступление. Я с улыбкой наблюдал за этой бурной реакцией. Мне нравилась эта искренняя, мгновенная отзывчивость, с которой ребята подхватывали инициативу и начинали предлагать свои варианты. В такие моменты особенно остро чувствуешь себя частью одного целого.

Было решено немедленно приступить к репетиции с участием Абакирова. Я снова взял гитару, Кольцов занял позицию за барабаном, а Абакиров, подобрав тромбон, начал осторожно подбирать нужные ноты. Мы только начали входить в ритм, как дверь в аудиторию резко открылась.

На пороге показался дежурный по училищу. Он удивлённо посмотрел на нашу шумную компанию, скользнул взглядом по гитаре в моих руках, по барабану и тромбону, и сдержанно хмыкнул, оценивая картину. Затем его взгляд вернулся ко мне.

— Громов, — произнёс он, поправляя ремень. — Тебя Орлов вызывает. Срочно.

В аудитории моментально стихло. Все взгляды устремились на меня. Я медленно поднялся на ноги и отложил гитару в сторону. Интересно, что понадобилось Орлову в такое время, да ещё и срочно? Обычно все вызовы происходили в дневное время. Вечерний срочный вызов к офицеру попахивал чем-то неординарным.

Успокаивающе подмигнув ребятам, которые смотрели на меня с немым вопросом во взглядах, я направился к выходу, вслед за дежурным. Весёлое настроение куда-то испарилось, уступив место лёгкому напряжению.

* * *

Центральная клиническая больница Четвёртого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

Стук каблучков Натальи Грачёвой разносился эхом по больничному коридору. Она шла по своим делам, погружённая в мысли о предстоящих дежурствах в праздничные дни. В руках она несла папку с новыми историями болезней, которые нужно было разнести по кабинетам. Завернув за угол, ведущий в хирургическое крыло, она замедлила шаг.

Впереди, у одной из палат, о чём-то разговаривали двое мужчин. По их позам и напряжённым спинам можно было догадаться, что беседа далека от спокойной. Один, более высокий и широкоплечий, жестикулировал, его голос, хоть и приглушённый, звучал взволнованно. Второй, пониже ростом, стоял, скрестив руки на груди. Весь его вид буквально кричал о непреклонном упрямстве.

Любопытство, естественное для любой женщины, на мгновение вспыхнуло в Наталье, но она собралась пройти мимо, решив, что дел у неё и без этого много, а беседа незнакомцев её не касается. Так она думала ровно до того момента, пока не рассмотрела профиль одного из мужчин.

В высоком мужчине она узнала отца Сергея, которого видела в училище после присяги. А потом её слуха достигли обрывки фраз, и кровь отхлынула от лица девушки. Решение созрело мгновенно.

Сменив траекторию движения, она направилась прямо к той самой палате, у которой стояли мужчины. Подойдя, она вежливо кивнула.

— Здравствуйте, — произнесла она нейтральным голосом. — Разрешите?

Мужчины поздоровались в ответ и посторонились. Не глядя на них, Наталья толкнула дверь в палату и вошла.

Оставив дверь приоткрытой примерно на сантиметр, она остановилась и осмотрелась. Внутри было пусто и прибрано — палату тщательно подготовили к приёму нового пациента. Прислонившись к стене у двери, Наталья затаила дыхание, превратившись вслух.

— Сергей, — заговорил один из мужчин. — К чему эта спешка, ещё раз спрашиваю? По плану операция должна пройти в январе. А сейчас декабрь. У тебя ещё есть время пройти все необходимые обследования, подобрать врачей более тщательно…

— Василий, я уже всё сказал тебе, — перебил его второй голос. — Некогда ждать. Ты же сам знаешь, что от меня требуют результатов. Программа не терпит пауз. К тому же сейчас усилили давление. Не мне тебе об этом рассказывать.

— Да плевать на них! — с горячностью воскликнул первый голос, и Наталья инстинктивно переступила с ноги на ногу, подавшись ближе к двери.

Теперь она не сомневалась, что первым говорил отец Сергея, а второй мужчина — тот самый друг семьи, о котором с беспокойством рассказывал ей Сергей.

Её охватило странное волнение, смешанное с тревогой. Они с Сергеем всё планировали на январь! Все её действия, все её тихие приготовления, подбор врачей — всё это рушилось из-за этой внезапной спешки.

— Серёга, пусть давят, — тем временем продолжил Василий Громов, уже более сдержанно. — Ты важная фигура в нашем деле. Ну выразят они своё недовольство. В первый раз, что ли? Они всегда чем-то недовольны. Работа у них такая. Тебя заменить некому, а если что-то пойдёт не так во время операции, то…

Он не закончил, но тягостная пауза сказала сама за себя. Наталья догадалась, что дело не только в обычном беспокойстве за здоровье друга. Ставки гораздо выше.

Послышался тяжёлый, усталый вздох.

— Вася, ты же знаешь, что я не могу с такой же лёгкостью отмахиваться от указаний сверху, как ты. В моём прошлом… — голос собеседника Василия Громова на мгновение прервался. Когда он заговорил снова, тон его изменился, стал более деловым, отстранённым. — И оперировать меня будут лучшие из лучших. Профессор Борис Васильевич Петровский, а ассистировать ему будет заведующий хирургическим отделением Дмитрий Фёдорович Благовидов. Между прочим, доцент, кандидат медицинских наук. Да и операция пустяковая. Я им доверяю, всё будет хорошо.

— Серёга, — с безнадёжной тоской в голосе протянул Василий Громов. — Я ни в коем случае не умаляю знаний и умений Петровского и Благовидова, но… когда люди становятся «самыми главными», они порой перестают быть просто врачами и превращаются в чиновников. Может, имеет смысл выбрать практикующего врача менее именитого, но того, кто каждый день по восемь часов стоит у операционного стола?

— Нет, — отрезал Королёв. Голос его прозвучал твёрдо и бескомпромиссно. — Я всё решил. Ты мой друг, Василий, так будь добр — уважай мой выбор.

— Да твою ж… — рыкнул Василий Громов, и Наталья услышала глухой удар кулаком о деревянную раму двери. Она вздрогнула и инстинктивно отпрянула в сторону. Дверь подалась и распахнулась.

Больше задерживаться в палате было нельзя. Притворившись испуганной и возмущённой, Наталья сделала шаг вперёд.

— Прошу прощения, — смущённо пробормотал Василий Громов, опуская руку. Он выглядел растерянным и раздражённым одновременно.

— Будьте, пожалуйста, аккуратнее, — нахмурившись для солидности, сказала Наталья, делая ударение на последнем слове. — Вы всё-таки в больнице находитесь. Больным нужен покой и…

— Мы поняли, милочка, — вежливо, но холодно перебил её второй мужчина. Он посторонился, жестом приглашая её пройти. — Шуметь больше не будем. Приносим свои извинения.

Наталья кивнула и, не задерживаясь, прошмыгнула мимо них, ускоряя шаг по направлению к ординаторской. Краем уха она успела услышать обрывок фразы, который заставил её нахмуриться по-настоящему.

— … а Нелюбов?

Ответ прозвучал ещё тише, но она разобрала его:

— Все беседы с Гришей будут только после операции. Не раньше.

Наталья почти бежала по коридору, её мозг лихорадочно работал. Что вообще здесь происходит? Кто этот человек, разговора с которым ждут такие люди, как Нелюбов? Если это, конечно, тот самый Нелюбов, о ком она подумала.

Наталья всем нутром ощущала, что случайно оказалась в эпицентре чего-то очень серьёзного, чего-то гораздо большего, чем всё, что случалось в её жизни до этого момента.

Она раздражённо цокнула языком. Не о том сейчас думает. Ситуация складывается критическая. План, который они с Сергеем так тщательно выстраивали, рушился на глазах. Операцию перенесли, причём на более ранний срок, что всегда увеличивало риски, особенно при таком отношении к подготовке.

Она начала продумывать свои дальнейшие действия. Первое — нужно немедленно связаться с Сергеем. Они договаривались в письмах, что в экстренном случае она свяжется с лейтенантом Орловым в училище, а тот уже найдёт способ вызвать Громова к телефону. Второе — необходимо срочно найти тех врачей, которых она загодя присмотрела. Молодого, но талантливого хирурга Анатолия Баранова и опытного анестезиолога Светлану Орлову. Но Новый год на носу… Где их теперь искать?

В ординаторской было, как всегда, многолюдно и шумно. Медсёстры и санитарки готовились к ночному дежурству, делились планами на праздники. Наталья, едва переступив порог, пробежалась взглядом по лицам, но нужных людей, у которых она могла бы взять ключ от телефонной кабинки, здесь не было. Сделав вид, будто что-то вспомнила, она шагнула назад.

— Ой, я, кажется, в приёмной сумочку забыла! — бросила она на ходу и, не задерживаясь, ретировалась обратно в коридор. Ей нужен был телефон. Сейчас же.

Она почти бегом поспешила к ближайшему сестринскому посту. За столом дежурной медсестры сидела её знакомая, Милочка — полная, добродушная девушка лет двадцати пяти. Увидев запыхавшуюся Наталью, она подняла брови.

— Наташ, ты чего мчишь как угорелая?

Наталья, подойдя к столу, сложила руки в умоляющем жесте и состроила самое просительное выражение лица, какое только смогла.

— Милочка, родная, будь добра, дай ключ. Очень-очень нужно позвонить.

Мила, как всегда, пробурчала что-то недовольное себе под нос, но ключ всё же протянула. Вообще, она редко отказывала Наталье в просьбах, но всегда ворчала «для порядку», как она говорила.

— Спасибо тебе огромное! — выпалила Наталья, разворачиваясь.

Сжимая в руках ключ, она поспешила к лифтам, где и стояли телефонные кабинки. По пути она вытащила листок с номером телефона, который всегда носила с собой в кармане и принялась раз за разом повторять его. Это нехитрое действие частенько помогало ей навести порядок и сосредоточиться на главном.

Добравшись до места, она открыла дверцу, шмыгнула внутрь и принялась набирать номер, который успела выучить наизусть. Гудок, второй, третий и, наконец, она услышала голос Орлова.

— Здравствуйте, Пётр Игоревич, — поздоровалась она срывающимся от спешки голосом. — Это Наташа. Наталья Грачёва, я в училище медсестрой работала. Да, Михайловна, — согласно кивнула она, словно собеседник мог её видеть. — Сергей говорил, что вы можете позвать его к телефону в час острой нужды. Так вот, такой час настал. Мне срочно нужно с ним поговорить.

Услышав заверения Орлова, что он как можно быстрее пошлёт за Сергеем, и договорившись с ним, что она перезвонит минут через десять, Наталья положила трубку, облегчённо выдохнула и прислонилась затылком к стене кабинки. Теперь осталось подождать ещё десять минут.

* * *

Качинское высшее военное авиационное ордена Ленина Краснознамённое училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова.

Мы с дежурным шли по коридорам учебного корпуса. Он, не говоря ни слова, остановился у одной из дверей, постучал, выдержал паузу и, услышав «Войдите!», распахнул дверь.

— Товарищ лейтенант! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл! — отрапортовал он, замирая по стойке «смирно».

Я, войдя в кабинет и встав рядом, тоже отдал честь. Орлов, сидевший за столом, кивнул.

— Вольно. Спасибо, свободен.

Дежурный развернулся и вышел, притворив за собой дверь.

Как только мы остались одни, атмосфера в кабинете мгновенно сменилась. Орлов откинулся на спинку стула, его лицо потеряло официальную непроницаемость.

— Присаживайся, Сергей, — кивнул он на стул напротив.

Я сел, с комфортом расположился и озвучил свои вопросы:

— В чём дело, Пётр Игоревич? Что стряслось?

Орлов пожал плечами. При этом его лицо выражало лёгкое недоумение.

— Звонила твоя знакомая. Та самая, Наталья, что раньше в нашей санчасти работала. Просила срочно тебя к телефону позвать. Голос у неё, скажу я тебе, был взволнованный. Очень. Я уж не стал расспрашивать, пообещал, что вызову.

Он кивнул на телефонный аппарат, стоявший на краю стола.

— Должна перезвонить с минуты на минуту. Ждём.

Я вопросительно посмотрел на телефон, словно он мог ответить на все мои вопросы. Наталья? Значит, дело в Королёве. Больше ей звонить мне было не за чем. Сердце забилось чаще.

Не прошло и тридцати секунд, как резкий звонок разрезал тишину. Орлов жестом показал на трубку.

— Чего сидишь? Бери, я же для этого тебя и вызвал.

Я поднялся со стула, в два шага дошёл до телефона и снял трубку.

— У аппарата Громов.

— Сергей! — Голос Натальи на другом конце провода звучал сдавленно и торопливо, будто она пыталась говорить и шёпотом, и быстро одновременно. — Слушай, тут такое! Твой отец сейчас в больнице, они с ним спорили! Операцию переносят! Не январь, а сейчас. В декабре! Я всё слышала!

Она обрушила на меня поток информации, сбивчиво пересказывая услышанный разговор между отцом и Королёвым. Спешка, давление сверху, упоминание каких-то бесед с Нелюбовым после операции, отказ Королёва рассматривать других хирургов, кроме самых именитых.

Я слушал, вжимая трубку в ухо, стараясь не упустить ни одной детали. Мозг работал с бешеной скоростью, анализируя и сортируя полученные сведения. Наталья сыпала вопросами: что делать? как быть? стоит ли ей пытаться выйти на тех врачей, которых она присмотрела?

Мне приходилось её то и дело останавливать, давая короткие, обезличенные ответы, стараясь не называть имён и фамилий. «Да, я понял». «Нет, пока не надо». «Действуй по обстановке».

В какой-то момент я услышал, как за моей спиной приоткрылась и закрылась дверь. Я подумал, что это вышел Орлов, решивший дать мне поговорить наедине, поэтому не стал оборачиваться. И зря.

Закончив разговор, я положил трубку и обернулся, чтобы поблагодарить Орлова за предоставленную возможность. Но слова застряли у меня в горле.

Лейтенант стоял у стены, и лицо его было белым, как свежевыпавший снег. Он смотрел куда-то мимо меня, вытянувшись, как на параде. Рядом с ним, в полумраке дальней части кабинета, стоял тот самый незнакомец с фотографии из кабинета Ершова.

— И с кем это вы беседовали на такие… интересные темы? — раздался его голос. Он был скрипучим, неприятным, похожим на скрежет несмазанных шестерёнок.

Я встретил его холодный, изучающий взгляд.

— Это был личный разговор, — сухо ответил я, не отводя глаз.

— Личный, — протянул мужчина, словно пробуя это слово на вкус.

Он медленно, не спеша, прошёл к столу, его взгляд скользнул по бледному, как полотно, лицу Орлова. Тот, в свою очередь, за его спиной медленно прикрыл глаза, а затем провёл рукой по лицу. Жест был более чем красноречив: мы влипли.

Незнакомец дошёл до кресла Орлова, развернул его и уселся, положив ладони на стол. Почему-то мне особенно бросились в глаза его пальцы. Они были длинными и костлявыми, напоминали паучьи лапы.

— А вы в курсе, курсант, что использование служебного телефона для личных звонков является нарушением устава и карается в соответствии с дисциплинарным уставом Вооружённых Сил СССР?

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю тяжесть обвинения. Я промолчал. Страха не было, как и волнения. Я понимал, что это блеф. Если бы он хотел меня наказать, не было бы нужды в этих театральных жестах и риторических вопросах. Всё это было прелюдией. Прелюдией к предложению, которое сейчас последует. И я не ошибся.

— Оставьте нас, лейтенант, — сухо, без шанса на возражения, бросил он Орлову.

Тот, почти не глядя на меня, кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Когда мы остались одни, незнакомец перевёл на меня свой тяжёлый взгляд.

— Вижу, вы и сами всё поняли. Умный парень. Данные в досье не преувеличены. Это хорошо. — Он откинулся в кресле, сложив руки на груди. — А теперь я озвучу своё предложение, а вы, молодой человек, выслушайте его внимательно и вдумчиво. От этого будет зависеть не только ваше дальнейшее обучение в этом училище, но, возможно, и гораздо, гораздо большее.

От автора: Прикладываю пару плакатов. Это не совсем те, что рисовали наши ребята, но похоже очень.

И да, товарищи, мы сделали это! Вы дождались завершения третьего тома, а я его таки дописал. Было сложно всем, но мы молодцы!:)

Благодарю вас всех и приглашаю на четвёртый том, где Сергей уже будет ближе к космосу. И да, у нас альтернативная история, некоторые события случались, случаются и будут случаться чуть раньше, а некоторые чуть позже. Ну просто иначе ни на какую Луну мы не полетим. Но в целом я стараюсь не отходить от известной нам всем исторической линии.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Космонавт. Том 3

Content

Космонавт. Том 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene