Хасэгава Мамору

Японцы

Дети богини

Истинная сила травы познается при сильном ветре.

Японская пословица

© Хасэгава Мамору, 2025

© Издательство АСТ, 2025

Десять самых известных японцев

1 ДЗИММУ (711–585 до н. э.) – легендарный основатель и первый император Японии; считается праправнуком богини Солнца Аматэрасу-о-миками, возглавляющей пантеон синтоистских божеств-ками.

2 ЁСИДА САОРИ (1982) – выдающаяся спорт-сменка, борец вольного стиля, трехкратная олимпийская чемпионка (2004, 2008 и 2012) и тринадцатикратная чемпионка мира, лауреат престижной государственной премии Народного Почета (2012).

3 КУРОСАВА АКИРА (1910–1998) – известный кинорежиссер и сценарист, выдающийся деятель мирового кинематографа, прославившийся самурайскими фильмами («Расёмон», «Семь самураев», «Трон в крови», «Тень воина» и др.).

4 МИСОРА ХИБАРИ (настоящее имя – Като Кадзуэ; 1937–1989) – знаменитая певица и киноактриса, считающаяся одной из величайших певиц в истории Японии, лауреат премии Народного Почета «за искреннюю преданность песне, приносящей людям мечты и надежды» (1989).

5 МУРАКАМИ ХАРУКИ (1949) – известный писатель, автор бестселлеров «Охота на овец» (1982), «Норвежский лес» (1987), «Хроники заводной птицы» (1994–1995), «Кафка на пляже» (2002) и «1Q84» (2009–2010), переведенных более чем на 50 языков мира.

6 ОДА НОБУНАГА (1534–1582) – военно-политический лидер периода Сэнгоку («Эпохи воюющих провинций»), посвятивший свою жизнь объединению страны; считается одним из наиболее выдающихся самураев в японской истории.

7 ОНО ЙОКО (1933) – известная художница и певица, представитель авангарда, вдова и творческий партнер Джона Леннона (в частности – соавтор известной песни Imagine из одноименного альбома 1971 года).

8 САЙГО ТАКАМОРИ (1828–1877) – военно-политический лидер, один из «Трех великих героев» эпохи Реставрации Мэйдзи, известный как Последний самурай.

9 ТОКУГАВА ИЭЯСУ (1543–1616) – основатель третьего и последнего сёгуната Токугава, ближайший сподвижник и последователь Оды Нобунаги, завершивший начатое им объединение Японии.

10 ЮКАВА ХИДЭКИ (1907–1981) – выдающийся физик-теоретик, предсказавший существование мезонов и внесший большой вклад в изучение природы ядерных сил; первый японец, ставший лауреатом Нобелевской премии (1949).

Десять самых известных достижений (национальных качеств) японцев

1 Создание Японской империи.

2 Умение приспосабливать все заимствованное у других народов к японским условиям и традициям.

3 Выработка понятия «гири» («чувства долга»), в рамках которого моральная необходимость заставляет человека действовать вопреки собственным желаниям или интересам.

4 Принятие в качестве основополагающего национального принципа стремления к достижению совершенства во всех начинаниях.

5 Склонность к опоре на собственные силы и ресурсы, без надежд на помощь извне.

6 Возвеличивание приоритета достоинства над выгодами.

7 Готовность жертвовать малым во имя чего-то большого.

8 Создание концепции «японской вежливости», смысл которой заключается в том, чтобы создавать максимально комфортные условия для окружающих.

9 Выработка приоритета коллективного над индивидуальным; японцы – командная нация, и в этом их сила.

10 Возвышение скромности над иными достоинствами, поскольку это качество побуждает к самосовершенствованию лучше прочих.

Десять самых известных японских блюд

1 МИСОСИРУ – название блюда переводится как «суп с мисо», а «мисо» – это продукт брожения соевых бобов, зерен риса или пшеницы. Наибольшей популярностью пользуется рисовый мисо. Мисосиру – вкусный суп, но его нужно «раскушать», ведь изысканное не открывается сразу.

2 МОТИ – лепешки из клейкой рисовой пасты, которая носит такое же название. В моти можно добавлять любую начинку, вплоть до мороженого, а поджаренный моти будет хорош не только сам по себе, но и в супе. Кинако моти – рисовые лепешки, покрытые обжаренной соевой мукой кинако и подслащенные сахаром, японцы едят при встрече Нового года, поскольку это блюдо приносит удачу.

3 ОНИГИРИ – возьмите то, что вы любите, начиная от маринованных овощей до икры минтая, оберните это рисом, заверните в лист сушеных водорослей нори, и у вас получится онигири, вкусная и сытная еда, которую можно брать в дорогу или на работу. Название «онигири» происходит от глагола «нигиру» – «сжимать», «прессовать», но слишком усердствовать со сжиманием не следует, чтобы не затруднять доступ к начинке.

4 РАМЭН – сварите пшеничную лапшу в наваристом бульоне (мясном, курином, рыбном или с добавлением мисо), добавьте в котел все, чего не жаль, и вы получите сытное и вкусное блюдо, которое знатоки предпочитают всем прочим, ведь рамэн можно считать олицетворением японского национального характера, в котором многогранность сочетается с простотой и практичностью.

5 САСИМИ – это старинное блюдо считается в Японии одним из самых изысканных, несмотря на свою простоту. Сырую рыбу или сырое мясо нарезают тонкими ломтиками и едят с соевым соусом и разными приправами.

6 СУСИ – в стародавние времена для того чтобы доставить скоропортящуюся рыбу с побережья в глубинные районы, ее посыпали солью, смешивали с рисом и на некоторое время помещали под пресс. В результате получались примитивные «консервы». Принцип упаковки рыбы в рис был перенят кулинарами, которые наряду с рыбой использовали различные морепродукты и прочие ингредиенты, вплоть до маринованных овощей и омлета.

7 СЯБУ-СЯБУ – название этого горячего блюда образовано от японского звукоподражательного слова, аналогичного русскому «буль-буль». Люди садятся за стол и готовят в кипящем бульоне кусочки мяса, овощей или грибов. Ценность сябу-сябу заключается как в поливариантности вкусов, так и в общении, сплачивающем людей.

8 ТАКОЯКИ – шарики из яичного теста с начинкой из отварного осьминога с овощами крайне любимы практичными японцами, ведь это недорого, сытно и очень по-японски – за внешней простотой могут скрываться изысканные смыслы, то есть вкусы.

9 ТЭМПУРА – название этого блюда происходит от слова «темпора» («времена»), которым португальские миссионеры-иезуиты обозначали время поста, когда можно было есть рыбу и прочие морепродукты, овощи и фрукты, но не мясо. «Постные» ингредиенты, обжаренные в кляре, стали одним из главных блюд японской кухни. Лучшим гарниром к нему считается тонко нарезанный дайкон с соевым соусом и васаби.

10 ТЭРИЯКИ – традиционный японский способ обжарки. Это слово обозначает «жареный до блеска», что полностью соответствует внешнему виду блюда, которому глазурь из соевого соуса, рисового вина мирин и сахара придает не только блеск, но и уникальный, неповторимый вкус.

Вместо предисловия

Эта книга написана японцем для иностранцев. Японцам нет нужды читать ее, поскольку они и так все знают, ведь они – японцы, и этим все сказано. Нужно ли объяснять цветку, что он – цветок, а пчеле, что она – пчела? Навряд ли, ведь каждый знает о себе больше, чем известно другим. Но ведь порой так хочется узнать и о других побольше, ознакомиться с их внутренним миром, проникнуть в их сокровенные тайны, взглянуть на их жизнь изнутри…

Мифы очень часто расходятся с реальностью. Возьмем самый простой пример. Люди из других стран[1] любят порассуждать о могуществе японских гангстеров-якудза[2], сопровождая свои рассуждения различными домыслами и вымыслами. Секрет могущества якудза весьма прост – японские гангстеры никогда не позволяют себе обижать простых людей, не связанных с криминалом. Более того – кодекс якудза предписывает бороться за справедливость, защищая права и интересы слабых. В якудза японцы видят благородных защитников и справедливых вершителей, а не преступников, презираемых честными людьми.

Или другой пример – весьма распространенное на Западе[3] мнение о том, что японцы превыше всего ценят простоту. Но все не так, и это может подтвердить хотя бы старое изречение, гласящее, что «соленый рис вкуснее несоленого». Японцы ценят не простоту, а то изысканное и утонченное, что может (может, но не должно!) скрываться под покровами простоты. «Прозревайте суть, – как сказал мудрый Куя[4], – и вам откроется истина».

Прозревайте суть. Не сосредотачивайте внимание на внешнем, а стремитесь вникнуть в природу вещей и потаенные законы, которые управляют миром… Миром и Японией. В книге, которую вы начали читать, будут раскрыты не только тайны японского народа, но и дано истинное представление о нем. «В пути нужен попутчик, в жизни – друг», – говорят японцы. Хочется верить, что эта книга станет для вас и попутчиком, и другом.

Там, где это возможно, автор старался отходить от тематической разбивки, чтобы книга, которую вы начали читать, не напоминала учебник или научное руководство. Никто не собирается никого учить и уж тем более поучать, мы просто беседуем, как беседуют друзья, собравшиеся вечером за столом, чтобы выпить саке и поесть сябу-сябу. Беседа течет сама собой, одна тема сменяет другую, иногда в разговоре случаются неожиданные повороты, но все происходит крайне непринужденно… Непринужденностью и ценно общение между друзьями. А если все вдруг замолкнут, то кто-то посмотрит в окно и вспомнит подходящее к моменту стихотворение. Например, такое:

«Туман весенний, для чего ты скрыл

Цветы вишневые, что ныне облетают

На склонах гор?

Не только блеск нам мил,

И увяданья миг достоин восхищенья!»[5]

Другой ответит:

«Лишь там, где опадает вишни цвет,

Хоть и весна, но в воздухе летают

Снежинки белые…

Но только этот снег

Не так легко, как настоящий, тает!»[6]

И беседа снова зажурчит неспешным ручейком под аккомпанемент кипящей воды…

Ямабэ Акахито

Ода горе Фудзи

(первая половина VIII века)

«И вот, когда я поднял взор

К далеким небесам,

Она, сверкая белизной,

Предстала в вышине.

И солнца полуденный луч

Вдруг потерял свой блеск,

И ночью яркий свет луны

Сиять нам перестал.

И только плыли облака

В великой тишине,

И, забывая счет времен,

Снег падал с вышины.

Из уст в уста пойдет рассказ

О красоте твоей,

Из уст в уста, из века в век,

Высокая вершина Фудзи!»

Глава первая

Начало

В начале не было ничего, только пустота и тишина… Потом появился свет, звуки и появилась Такамагахара – Равнина Высокого Неба, где жили три первых божества. Главным был Амэноминакануси-но ками – Бог-правитель священного центра небес, а за ним явились Такамимусуби-но ками – Бог высокого священного творения и Камимусуби-но ками – Бог божественного творения. За ними следовали Умасиасикаби-хикодзи-но ками – Юный бог прекрасных побегов тростника, и Амэнотокотати-но ками – Бог, навечно утвердившийся в небесах. То были Котоамацуками – Особые небесные боги, которые не дали себя увидеть. Явившись, они сразу скрылись, словно растворились между небом и землей…

Законы драматургии требуют непрерывного развития действия. Поэтому мы пропустим десятерых ками, которые ничего интересного не сделали, и перейдем к последней божественной паре, которую составляли Идзанаги – Первый мужчина и Идзанами – Первая женщина. Котоамацуками поручили им создать землю и моря, для чего вручили драгоценную яшмовую нагинату Амананухоко[7]. Стоя на парящем небесном мосту, ками опустили нагинату к первозданному океану. Из капель соленой воды, упавших с наконечника нагинаты, образовался первый остров Онногоро-дзима – Сам собой сгустившийся (застывший) остров.

Идзанаги и Идзанами спустились на остров, установили там столб и построили вокруг него храм, в котором был совершен первый обряд бракосочетания. Идзанами пошла вокруг столба в одну сторону, а Идзанаги – в другую. Когда они встретились, Идзанами заговорила первой. «Как чудесно, – сказала она. – Я встретила очаровательного юношу». Идзанаги не понравилось такое поведение, он считал, что мужчина должен говорить первым.

Первый ребенок Идзанаги и Идзанами, которого назвали Хирако-головастик, родился без костей и совсем не рос. Второй сын – Авашима – получился невероятно уродливым. Супруги обратились за помощью к Котоамацуками, и те сказали им, что причина уродства детей кроется в неверно проведенном свадебном обряде. Обряд пришлось повторить, и на сей раз Идзанаги первым сказал: «Как чудесно. Я встретил очаровательную девушку».

Отныне все пошло хорошо, и у супругов стали рождаться здоровые и красивые дети. Была создана Осияма, восьмерка древних островов – Авадзи, Ие (Сикоку), Оки, Цукуси (Кюсю), Ики, Цусима, Садо и Ямато (Хонсю). Настала пора родиться Кагуцути, ками огня. Он был настолько силен, что погубил свою мать, опалив ее пламенем. Идзанами умерла, из мира живых ей пришлось спуститься в царство мертвых. Идзанаги решил вернуть жену и отправился за ней.

«Тут [бог Идзанаги], желая увидеться со своей женой, богиней Идзанами-но микото, отправился за нею в Ёми-но куни – Страну Желтых Вод, – говорится в «Записях о деяниях древности». И вот, когда [она] вышла ему навстречу из дверей, преграждавших вход, бог Идзанаги-но

микото молвил-сказал: "Моя возлюбленная женушка-богиня! Страна, что я и ты создавали, еще не до конца создана. Потому должно тебе вернуться", – так сказал. Тогда богиня Идзанами-но микото сказала в ответ: "Прискорбно [мне], что раньше не пришел. Я отведала пищи с очага Страны Желтых Вод. И все же, мой возлюбленный муженек-бог, смущена я тем, что ты явился сюда. Потому посоветуюсь-ка я с богами Страны Желтых Вод о том, что намерена вернуться. Не изволь на меня смотреть", – так сказала. Так сказав, вошла обратно в свои покои, и очень много времени прошло, так что заждался [ее бог Идзанаги]. И вот [он] выдернул толстый зубец из священного сияющего гребня, что держал пучок волос у него над левым ухом, зажег огонь и взглянул, войдя, а [у нее в теле] несметное количество червей копошилось-шуршало, в голове Громадина-гром сидел, в груди Огонь-гром сидел, в животе Тьма-гром сидел, в тайных местах Разрыв-гром сидел, в правой руке [в Землю] Ударяющий гром сидел, в левой ноге Грохот-гром сидел, в правой ноге [Травы] Пригибающий гром сидел, всего – восемь богов грома явилось-было.

Тут бог Идзанаги-но микото при виде этого испугался и обратился в бегство, а богиня Идзанами-но микото, жена: "[Ты] мне стыд причинил!" – сказала и пустила в погоню [за ним] фурий Страны Желтых Вод. Тогда бог Идзанаги-но микото снял [с головы] черную сетку кадзура[8] и бросил ее, и тут же родились [из нее]

плоды дикого винограда. Пока [фурии] их подбирали и пожирали, дальше побежал, а они снова пустились в погоню, и тогда, на этот раз, вытащил сияющий гребень, что держал пучок волос над правым ухом, и бросил его, и тут же родились [из него] побеги бамбука. Пока [фурии] их выдергивали и пожирали, дальше побежал. Теперь тех восьмерых богов грома пустила в погоню, а с ними и воинство Страны Желтых Вод, в тысячу пятьсот числом. Тогда [бог Идзанаги] обнажил меч в десять пястей, что его опоясывал, и, за спиной им размахивая, дальше побежал, а [они] снова за ним, и когда достиг прохода Емоцухира, сорвал три персика [с дерева], что у того прохода находилось, дождался [воинства] и атаковал [его], и все [они] обратно побежали. Тогда бог Идзанаги-но микото сказал тем персикам: "Вы! Как меня спасли, так же должны [вы] спасать земную поросль людскую, что обитает в Тростниковой Равнине-Серединной Стране, когда попадет она в пучину бед и горевать и жаловаться станет!" – так сказал и пожаловал им имя Оо-каму-дзуми-но микото – Великие Божественные Боги-Духи, так [их] нарек»[9].

Поняв, что Идзанаги вот-вот ускользнет, Идзанами бросилась в погоню сама.

«Тогда [бог Идзанаги] скалу, что лишь тысяче человек была бы под силу, к тому проходу Емоцухира придвинул-загородил, и когда [они] по обе стороны той скалы, друг против друга стоя, [свой] брак расторгали, богиня Идзанами-но микото сказала: "Мой возлюбленный муженек-бог! Если так поступишь, я поросль людскую в твоей стране по тысяче в день душить стану", – так сказала. Тогда бог Идзанаги-но микото изволил сказать: "Моя возлюбленная женушка-богиня! Если ты так поступишь, я по тысяче пятьсот домиков для рожениц в день возводить стану", – так изволил сказать.

Потому-то на тысячу человек, что непременно в день умирает, непременно по тысяче пятьсот человек в день нарождается».

На том супруги и расстались.

Когда Идзанаги совершал омовение, из воды, омывшей его левый глаз, появилась богиня солнца Аматерасу, из воды, омывшей левый глаз, родился бог луны Цукиёми, а из воды, омывшей нос, которым Идзанаги вдыхал скверный воздух страны Ёми, родился неистовый бог ветра Сусаноо. Между ними Идзанаги разделил мир. Аматэрасу получила во владение Равнину Высокого Неба, а Сусаноо – море. Цукиёми сначала жил в небесном дворце вместе с Аматэрасу, но однажды Цукиёми совершил проступок, и был изгнан прочь. С тех пор солнце и луна живут врозь, солнце светит днем, а луна – ночью…

Отличительной чертой мифа о появлении японцев является их божественное происхождение. Не только императоры были потомками Аматэрасу-о-миками, а вообще все японцы произошли от различных ками. Произошли как потомки, а не были сотворены.

В любой мифологии непременно должен быть свой трикстер, и у японцев им является бог Сусаноо. Сусаноо не поддерживал порядка на море, полученном им во владение. Напротив, он вызывал штормы и наслаждался, глядя на то, как вода обрушивается на сушу. Когда Идзанаги попытался вразумить Сусаноо, тот заявил, что его поступки вызваны скорбью по умершей матери. Услышав такие слова, Идзанаги разгневался и отобрал у Сусаноо море. Сусаноо бежал на небо, к Аматэрасу, женился на ней, и она родила от него восемь детей – троих девочек, которые считались наследницами Сусаноо, и пятерых мальчиков, которые принадлежали Аматэрасу.

Все было хорошо, но Сусаноо и на небе начал проявлять свой дурной характер. Вот что сказано об этом в «Записях о деяниях древности»: «Тогда бог Хая-Сусаноо-но микото Великой Священной Богине Аматэрасу о-ми-ками сказал:

«Мои намерения чисты и светлы. Потому рожденных мною детей – нежных женщин я получил. Так что, само собой, я победил», – так сказав, в буйстве от [своей] победы, межи на возделанных полях Священной Богини Аматэрасу о-ми-ками снес, [оросительные] каналы засыпал. А еще – в покоях, где отведывают первую пищу, испражнился и разбросал испражнения. И вот, хотя [он] так сделал, Великая Священная Богиня Аматэрасу о-ми-ками, [его] не упрекнув, сказала: "На испражнения похоже, но это братец мой – бог, наверное, наблевав спьяну, так сделал. А то, что межи снес, каналы засыпал, – это, наверное, братец мой – бог, землю пожалев, так сделал", – так оправдала [его], но все же его дурные деяния не прекращались, а стали еще безобразнее. В то время, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу о-ми-ками, находясь в священном ткацком покое, ткала одежду, что положена богам, [бог Сусаноо] крышу тех ткацких покоев проломил и небесного пегого жеребчика, с хвоста ободрав, внутрь бросил. Тут небесные ткачихи, увидев это, испугались, укололи себя челноками в тайные места и умерли.

И вот тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу о-ми-ками, увидев [это], испугалась и, отворив дверь Амэ-но-ивая – Небесного Скалистого Грота —, укрылась [в нем]. Тут вся Равнина Высокого Неба погрузилась во тьму, в Тростниковой Равнине-Серединной Страны) повсюду темень стала. Из-за этого вечная ночь наступила.

Аматэрасу пришлось выманивать из ее убежища хитростью. Собравшиеся боги, которых, согласно «Записям», было «восемьсот мириад», поставили перед входом в грот пустой котел, на котором начала танцевать богиня Амэноудзумэ-но микото. Когда она "в священную одержимость пришла и, груди вывалив, шнурки юбки до тайного места распустила", боги захохотали так, что Равнина Высокого Неба ходуном заходила. Тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу о-ми-ками, странным это сочтя, дверь Небесного Скалистого Грота чуть приоткрыла и молвила изнутри: "Я сокрыться изволила, из-за этого Равнина Высокого Неба вся погрузилась во тьму, да, я думаю, и Тростниковая Равнина-Серединная Страна тоже вся во тьме. С какой же стати Амэноудзумэ потешает [вас], да и все восемьсот мириад богов хохочут?" – так молвила.

Тогда Амэноудзумэ сказала: "Есть высокое божество, превосходит тебя – богиню. Вот [мы] и веселимся-потешаемся", – так сказала. А пока так говорила, боги Амэ-но коянэ-но микото и Футодама-но микото, то зеркало принеся, Великой Священной Богине Аматэрасу о-ми-ками [его] показали, и тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу о-ми-ками еще больше в удивление пришла, постепенно из двери вышла-выглянула, и тут тот бог Амэ-но тадзикара-о-но микото, что у двери [грота] притаился, взял ее за священные руки и вытащил [наружу], а бог Футодама-но микото тут-то веревку-заграждение позади нее и протянул и сказал: "Отныне возвращаться туда не изволь", – так сказал».

С Сусаноо боги обошлись сурово – заставили заполнить тысячу столов дарами, обрезали бороду, заставили сорвать ногти на руках и на ногах, а затем изгнали с Равнины Высокого Неба на землю.

На земле Сусаноо встретил двух стариков-ками – Асинадзути и Тэнадзути, а также их дочь Кусинаду-химэ[10]. Супруги рассказали, что когда-то у них было восемь дочерей, но восьмиглавый и восьмихвостый змей Ямата-но-ороти повадился каждый год пожирать по одной девушке, и вот настал черед последней из сестер Кусинады-химэ. Сусаноо понравилась девушка, и он попросил ее в жены, а взамен научил стариков хитрости, которая помогла справиться со змеем. Они изготовили восемь бочонков крепчайшего саке, которое перегнали восемь раз, и поставили их внутри ограды с восемью воротами. Выпив саке, змей заснул крепким сном, и Сусаноо смог разрубить его на куски. В среднем хвосте змея он нашел легендарный меч Кусанаги-но-Цуруги[11], который подарил Аматэрасу. Со своей женой Сусаноо поселился в местности Суга, что в стране Идзумо. У них родилось множество детей, у которых тоже рождались дети. И у других божеств тоже были потомки, заселявшие Японские острова…

Ну а теперь отвлечемся от мифов и обратимся к реальности.

В палеолите, или древнекаменном веке, который начался примерно два с половиной миллиона лет назад и закончился на десятом тысячелетии до нашей эры, Японские острова соединялись с материком сухопутными перешейками, по которым сюда пришли первые люди.

Когда пришли?

Сорок с лишним тысяч лет назад, так, во всяком случае, считают современные ученые.

Зачем пришли?

У наших древних предков не было тяги к путешествиям, а о туризме в те далекие-предалекие времена и понятия не имели. Человек расселялся по планете вынужденно – сильные общины вытесняли слабые, и слабым приходилось искать новое место обитания.

Откуда пришли?

Неизвестно, но, скорее всего, с юго-востока.

То были первые японцы?

Утагава Куниёси. Самурай готовится к бою. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Нет, то скорее были первые айны, именно им было суждено стать коренным населением Японских островов.

Глубокая древность – время плохо изведанное и потому малоинтересное. Отсутствие ярких деталей, подобных восьми бочкам саке восьмерной перегонки, а также бесконечные «вероятно», «предположительно», «скорее всего» и тому подобные оговорки напрочь убивают любопытство. Не стоит расставлять ненужные ширмы[12], проще будет сказать, что одни предки современных японцев появились на островах в период Дзёмон («Период веревочного орнамента»), длившийся с начала XIV века до н. э. по начало IV века до н. э., а другие – в период Яёй, следовавший за Дзёмоном. Название периода Дзёмон произошло от плетеных шнуров, которыми украшали керамику древние люди, а период Яёй, начавшийся в 300 году до н. э. и закончившийся в 300 году н. э., назван в честь поселения близ Токио, где в 1884 году во время раскопок были найдены керамические изделия, более совершенные, чем дзёмонские.

В начале периода Дзёмон на Японские острова, уже не соединенные перешейками с материком (ледники таяли, и уровень воды поднимался), приплыли жители Юго-Восточной Азии, умевшие строить довольно надежные лодки. Они были охотниками и собирателями. А в период Яёй с востока пришла вторая волна миграции, но на сей раз на острова прибыли земледельцы, которые начали выращивать рис в северной части острова Кюсю. Генетические исследования показали, что на острове Окинава проживает больше всего потомков иммигрантов-земледельцев. Смешиваясь с местным населением и между собой, иммигранты заложили основу японской нации. Вторую миграцию принято объяснять конфликтом империи Хань[13] с корейским государством Кочосон[14]. Китайцы наступали, и те корейцы, которые не желали покоряться ханьскому императору, уплывали на острова. Чересчур усердные корейские историки на основании этого факта выводят, что корейцы были одними из предков японцев, но это неверно. Правильно будет сказать, что у современных японцев и современных корейцев есть общие предки (и это невозможно оспорить).

Первые письменные упоминания о древних японцах содержатся в ханьских исторических хрониках, датируемых I веком н. э. Китайцы называли древних японцев во-жэнь (倭人), что в переводе означает «низкорослый человек». Смысл заключался не в росте, поскольку китайцы и сами не очень-то высокие, а носил уничижительный характер, ведь иероглиф «倭» можно прочесть не только, как «низкий», но и как «сгибающийся [в поклоне]», «подчиняющийся». Какое-то время японцы мирились с таким названием, но в середине VIII века иероглиф «倭» был официально заменен на иероглиф «和», означающий гармонию[15].

Согласно ханьским хроникам, вадзин проживали на островах в Восточном (Японском) море и имели сто малых стран (самостоятельных областей), часть которых контактировала с китайцами и платила дань ханьским императорам. В летописи «Хоу Ханьшу» («История империи Поздняя Хань») сообщается о посольстве японского вана[16] из страны На, который в 57 году получил от ханьского императора Гуанъу-ди[17], в качестве инвеституры золотую печать.

От периода Дзёмон остались «на память» неглазурованные обожженные глиняные сосуды, украшенные рубчатым веревочным орнаментом. Глиняная посуда периода Яёй превосходит посуду периода Дзёмон по качеству – она изготовлена на гончарном круге, имеет более тонкие стенки и разнообразные формы, соответствующие назначению, но вот украшена она более сдержанно. Орнаменты на посуде Яёй встречаются не всегда, вдобавок они весьма скромны, но зато стенки яёйских изделий часто отполированы до зеркального блеска. Уже в те стародавние времена японцы предпочитали изысканность вычурности и стремились доводить свои изделия до совершенства. Перфекционизм – национальная черта японцев.

Кацусика Хокусай. Самурай спешит по делу в сопровождении личной охраны и фонарщика

В периоде Яёй население японских островов выросло настолько, что общины начали систематически конфликтовать между собой. Найденные археологами поселения того периода были окружены защитным рвом, имели крепкие ограды и наблюдательные вышки. Если была возможность, люди предпочитали селиться на вершинах холмов. На стоянках и в захоронениях найдено много наконечников для стрел и литых бронзовых клинков.

Глава вторая

Сыны и дочери Яямато

Во второй половине III века японцы создали свое первое государство, центр которого находился в районе современного города Нара[18]. К середине IV века под властью японцев оказался почти весь остров Хонсю, а также остров Сикоку и север острова Кюсю. На севере Хонсю японцы воевали с автохтонным племенем эмиси, а на юге Кюсю – с племенами кумасо и хаято. В конечном итоге все эти племена были ассимилированы.

Название «Ямато» («大和») принято переводить как «Великая гармония», но нужно учитывать, что до того как в IV веке от китайцев были переняты иероглифы, японцы никакой письменности не имели, и потому мы не можем знать, какой смысл изначально вкладывался в название государства. «Великая гармония» появилась лишь на рубеже V и VI веков, а в 670 году название государства и правящей династии было изменено на «Ниппон» («日本») – «Источник солнца», или «Страна у солнца»). Но после переименования старое название не исчезло – оно сохранилось в качестве одного из названий японского императорского дома[19] и стало неофициальным, возвышенно-поэтическим названием страны. Слова «японец» или «японка» могут произноситься с разными чувствами, но слова «сын Ямато» или «дочь Ямато» всегда звучат с гордостью и одобрением. Можно предположить, что некий человек может быть недостоин называться «сыном Ямато», но словосочетание «недостойный сын Ямато» режет слух, поскольку оно – сочетание несочетаемых смыслов.

Первым правителем японцев и основателем династии Ямато стал прапраправнук богини Аматэрасу, широко известный под именем Дзимму («Божественный Воин»), которое дал ему пятидесятый император Камму, правивший с 781 по 806 год. В летописях «Записи о деяниях древности» («Кодзики») и «Анналы Японии» («Нихон-секи») Дзимму появляется под именами Вакамикэну-но-Микото («Достойный, Утративший Молодость»), Тоёмикэну-но-Микото («Достойный, Утративший Богатство»), Каму-Ямато-Иварэ-бико-но-Микото и Каму-Ямато-Иварэ-бико-Хоходэми-но-Сумэра-Микото (где «Иварэ» – название местности, откуда происходит «божественный юноша»). Молодость и богатство Дзимму утратил, пока завоевывал территории для своего государства.

Скептики сомневаются в божественном происхождении Дзимму, но они вообще сомневаются в существовании первых двадцати восьми японских императоров, считая их мифическими персонажами. Так или иначе, божественное происхождение обеспечило японскому императорскому дому небывалую в истории человечества продолжительность правления длительностью в восемнадцать столетий (правление продолжается). Правда, не каждый император обладал реальной властью, но вот престол у потомков богини Аматэрасу никто отобрать не мог, поскольку божественное происхождение не может быть отозвано, в отличие от Небесного Мандата, служившего условным подтверждением легитимности китайских императоров и корейских ванов. Небесный Мандат дается свыше достойным людям и может быть отозван у их недостойных потомков. Если правитель не в состоянии удержать власть, он считается лишенным Мандата, а тот, кто придет к власти, станет его новым обладателем. При таком подходе династии могут сменяться бесконечно. Сравните восемнадцать веков продолжающегося правления японского императорского дома с четырьмя веками существования империи Хань. И учтите, что восемнадцать веков – это научный счет, а, согласно легендам, Дзимму основал Ямато 11 февраля 660 года до н. э., так что к восемнадцати можно добавить еще десять! Скептикам же рекомендуется почтительно припасть к «Анналам Японии», где сказано: «Весной года Каното-но тори, в начальном месяце, в день новолуния Каноэ-но тацу, государь во дворце Касипара вступил на престол. Тот год считают первым годом правления государей…»[20].

Для того чтобы понять особенности японского менталитета, можно вспомнить похвалу стране, которую высказал Дзимму, поднявшись на холм Попома-но вока в Вакигами: «"Ах, какую прекрасную страну я получил! Хоть эта страна бумажной шелковицы узкая, но похожа она на выгнувшуюся стрекозу". Какое поэтичное сравнение и насколько оно здесь к месту! Подумав о красоте выгнувшейся стрекозы, уже не станешь сетовать на то, что твоя страна узкая».

Кацусика Хокусай. На городской улице

Согласно «Записям о деяниях древности» Дзимму покинул наш мир в возрасте ста тридцати одного года, а «Анналы» утверждают, что уход произошел, когда императору было сто двадцать семь лет. Дзимму не умер, его божественный дух покинул тело и вознесся на Равнину Высоких Неба к Аматэрасу-прародительнице. Дзимму стал ее помощником и занял второе место в иерархии синтоистских богов.

Отправляя на землю для покорения Японских островов своего внука Ниниги, которому Дзимму приходился правнуком, Аматэрасу вручила ему три священные регалии – бронзовое зеркало Ята-но кагами, яшмовые подвески Ясакани-но магатама и священный меч Кусанаги-но-цуруги, тот самый, который Сусаноо нашел в хвосте змея Ямата-но-ороти. В отличие от многих западных стран, где принято выставлять регалии правления на всеобщее обозрение во время официальных церемоний или же в музеях, священные регалии японского императорского дома могут видеть только жрецы-хранители, которые показывают зеркало, подвески и меч новому императору в день его восшествия на престол. Вот еще одно правило японцев – сокровенное никогда не выставляется напоказ. Исключение делается только для поэзии – в стихах можно самовыражаться, как угодно, можно душу наизнанку выворачивать, и за это никто не осудит. Напротив – похвалят, если стихи получатся красивыми.

Принято считать, что первое в истории стихотворение, приведенное в «Записях о деяниях древности», сочинил Сусаноо после примирения с Аматэрасу, когда та простила ему вольности на рисовых полях и осквернение ее покоев.

«В Идзумо, где в восемь гряд облака встают,

Покои в восемь оград,

Чтобы укрыть жену,

Покои в восемь оград воздвиг [я],

Да, те покои в восемь оград!»

Здесь можно увидеть похвальбу, но на самом деле это тонкое, завуалированное признание в любви, суть которого кроется в словах «чтобы укрыть жену». Японская поэзия лаконична, но «многослойна» – только вдумчивый читатель может проникнуть в авторский замысел. В качестве примера возьмем одно из стихотворений восемьдесят второго императора Го-Тобы[21], бывшего на престоле с 1183 по 1198 год.

«К вершинам горным

Проложен путь извилистый

Не розами, а шипами!

Будь осторожен, странник,

Мечтая о высотах!» [22]

На первый взгляд, император советует читателю не заходить в своих мечтах очень далеко, чтобы не пришлось идти по шипам. Но если прочесть стихотворение несколько раз и дать себе труд подумать над ним, то понимаешь, что перед тобой предостережение иного рода – мечтай о горных вершинах, но будь осторожен и понимай, что идти придется по шипам. Император Го-Тоба относился к числу сильных людей, не боявшихся плыть против течения. В 1221 году при поддержке некоторых феодалов он попытался вернуть императорскому дому реальную власть, которую узурпировалиаристократы из клана Ходзё, но потерпел не-удачу (в историю эта попытка вошла под названием Смуты годов Дзёкю)[23].

Вместе с письменностью в Японию из Китая пришли буддизм, конфуцианство и даосизм, который не получил на островах широкого распространения, но наложил отпечаток на японскую культуру, обогатив ее магическими практиками предсказания будущего, исцеления болезней, призвания и изгнания демонов, а также алхимией (поиски «эликсира бессмертия», которые некоторые японцы ведут и в наши дни).

Кацусика Хокусай. Женщины в саду собирают лепестки сакуры

Буддизм, в отличие от синтоизма, прижился на японской земле и пустил здесь глубокие корни, что, на первый взгляд, может вызывать большое удивление, поскольку восприятие чужой религии идет вразрез с такими основополагающими качествами японского национального характера, как верность долгу и бережное отношение к традициям. Как могли сыны микадо[24], ведущего свое происхождение от верховной богини синтоисткого пантеона, начать поклоняться Будде? Это ли не предательство? Это ли не измена?

Нет, не предательство, но для того чтобы проникнуть в суть, нужно знать историю. Государство Ямато, выросшее из крупного племенного союза, сохранило одну особенность, присущую подобным общностям, – в своем правлении японские императоры опирались не на централизованный управленческий аппарат, а на поддержку влиятельных семейств. Подобная политика часто приводила к тому, что глава «опорного» семейства забирал в свои руки всю верховную власть, а в конечном итоге появились сёгуны. Божественного микадо нельзя было свергнуть, но его можно было «почтительно освободить от рутинных дел», дабы он целиком посвятил себя служению богам, своей главной миссии. Стоит верховному жрецу-микадо начать совершать священные ритуалы небрежно или не в положенный срок, как на Японию сразу же обрушатся кары. Никто не может заменить императора при совершении ритуалов, а вот с земными делами вполне могут справиться обычные люди…

В середине VI века, когда Японией правил двадцать девятый по счету император Киммэй, реальность существования которого не вызывает сомнений ни у кого из историков, опорами престола выступали три знатных семейства – Мононобэ, Накатоми и Сога. Главы этих семейств были высшими сановниками при императоре, в частности, Сога-но[25] Инамэ занимал должность о-оми («великого оми»), аналогичную должности премьер-министра. У Мононобэ и Накатоми было одно важное преимущество перед Сога – божественное происхождение. Мононобэ вели свой род от Ниги-хаяхи-но микото, которого они (и не только они) считали внуком богини Аматэрасу и старшим братом Ниниги, предка Дзимму, а божественным предком Накатоми был ками Амэ-но коянэ-но микото. Основатель рода Сога, легендарный военачальник Такеноучи-но Сукунэ, был «всего лишь» потомком восьмого императора Когэна. Правда, после смерти Сукунэ, подобно многим выдающимся личностям, стал почитаться как ками, но тем не менее, по сравнению с Мононобэ и Накатоми, Сога считались худородными.

В 552 году правитель дружественного Ямато корейского государства Пэкче по имени Сонмён прислал императору Киммэю статую Будды Шакьямуни, сделанную из сплава золота с медью, а также несколько буддийских молитвенных флагов, благих зонтов и сутр[26]. К дарам прилагалось послание, прославляющее Будду и его учение. Когда император устроил совет со своими сановниками, Сога-но Инамэ сказал, что буддизм не следует отвергать, раз все соседние страны на западе почитают его, а Мононобэ и Накатоми заявили, что почитание чужих богов может вызвать гнев у своих богов. Мотивы Соги легко было понять, ведь в свете буддийских представлений его корни выглядели не хуже корней его конкурентов, да и для укрепления государственных устоев монотеистический буддизм был полезнее политеистического синтоизма.

Представители семейства Сога стали первыми японскими буддистами. Мононобэ и Накатоми пытались обратить это обстоятельство против Сога, объясняя все беды, начиная с наводнений и заканчивая эпидемиями, присутствием чужих богов на японской земле, но к девяностым годам VI века клан Сога усилился и стал играть ведущую роль в политической жизни страны. В 592 году Сога-но Умако, сын Инамэ, убил ставшего ему неугодным тридцать третьего императора Сусюна и, вопреки традициям, возвел на престол женщину – дочь своей родной сестры Сога-но Китаси-химэ и императора Киммэя, известную как императрица Суйкэ. Двумя годами позже буддизм получил официальное признание – Суйкэ издала указ, предписывавший подданным содействовать процветанию Трех Священных Сокровищ буддизма, к которым относятся Будда, Его учение и община Его последователей.

История человечества знает немало случаев ожесточенных конфликтов на религиозной почве, но японцам в этом отношении повезло – буддизм весьма гармонично встроился в сложившуюся систему синтоистских верований и стал служить дополнением к синтоизму. Исповедование буддийских ценностей не мешало японцам поклоняться синтоистским богам, ведь в конце концов буддизм – это не столько религия, сколько этико-философское учение, подобное конфуцианству, которое тоже прижилось в умах и сердцах японцев.

В 604 году, при императрице Суйко, японцы получили первый в своей истории свод законов, известный под названием «Уложение семнадцати статей». Автором «Уложения» был племянник императрицы, Сётоку, назначенный ее регентом (фактическими правителями государства при Суйко были Сога-но Умако и Сётоку). Разумеется, у японцев и до «Уложения» были правила, определявшие жизнь общества, но они не имели силы официального закона, единого для всех подданных императорского дома. Впрочем, «Уложения» представляли собой не столько кодекс, сколько сборник наставлений вроде «если вышестоящие не соблюдают ритуал, то среди нижестоящих нет порядка, если нижестоящие не соблюдают ритуал, то непременно появятся преступления». Ритуал – конфуцианское понятие, сущность которого заключается в том, что любое регулярно повторяющееся социальное действие должно совершаться по установленному порядку, иначе оно теряет значение и смысл. Любые отклонения от регламента исключаются, ведь они могут нарушить весь порядок мироздания. То же самое можно сказать и о правилах поведения, принятых в японском обществе, соблюдение которых является чем-то самим собой разумеющимся, а несоблюдение считается худшим из зол. Вплоть до наших просвещенных дней японцы в повседневной жизни руководствуются не столько законами, которые они почитают, поскольку относиться иначе к законам нельзя, сколько традиционными правилами, идущими с незапамятных времен, из глубины веков.

В 701 году японцы обрели «Кодекс Тайхо», который подвел итог реформам годов Тайхо, получившим название по девизу правления сорок второго императора Момму[27]. Дополненный вариант этого кодекса, изданный в 718 году, известен под названием «Кодекса Ёро»[28], по девизу правления сорок четвертой императрицы Гэнсё.

У японцев весьма своеобразное отношение к смерти. Если в западной (европейской) традиции смерть воспринимается как нечто страшное, то для японцев смерть является закономерным завершением жизни, конечным этапом жизненного цикла, не более того. В самурайском кодексе «Бусидо» («Путь воина») значительное внимание уделяется достойной (именно – достойной) смерти воина-самурая. Важно не «когда», важно «как» – достойная смерть предпочтительнее недостойному сохранению жизни, ради которого приходится поступаться основополагающими принципами. Но в то же время, согласно японским традициям, решение об уходе из жизни следует принимать самостоятельно, поэтому в древнем японском законодательстве в качестве наиболее сурового наказания обычно выступало пожизненное заключение, а не смертная казнь. Такой «мягкосердечности» способствовала и вера в то, что дух казненного станет онрё – духом мщения – и начнет жестоко сводить счеты со своими обидчиками.

Кацусика Хокусай. Религиозная церемония

Каноническим примером подобного мщения служит история принца[29] Нагая (684–729), приходившегося по мужской линии внуком сороковому императору Тэмму, а по женской принц был внуком тридцать восьмого императора Тэндзи. Старшей женой принца Нагая была принцесса Киби, дочь сорок третьей императрицы Гэммэй. Достойный Нагая стал жертвой интриг четырех братьев из семейства Фудзивара – Мутимаро, Фусасаки, Маро и Умакая, сестра которых Нагако была одной из жен принца. Братья Фудзивара обвинили принца Нагая в колдовстве, результатом которого стала смерть наследника престола принца Мотои, сына сорок пятого императора Сёму и его старшей жены императрицы Комё, урожденной Фудзивара-но Асукабэ-химэ – якобы Нагая расчищал дорогу к престолу одному из своих сыновей. Когда в марте 729 года воины Фудзивара-но Умакая окружили дворец принца Нагая, его старшая жена Киби и трое их сыновей покончили с собой. Проблема, казалось бы, была решена, но…

Через восемь лет все четверо братьев Фудзивара умерли во время очередной эпидемии оспы, и их смерть приписали мести онрё принца Нагая. Месть могла пасть и на императора Сёму, с попустительства которого был доведен до само-убийства Нагая. Дабы умилостивить онрё, принцаНагая дважды повысили – сначала из простого принца его перевели в наследники престола, а затем пожаловали ему должность дайдзё-дайдзина (премьер-министра). Не ограничиваясь этим, император Сёму приказал построить в столичном Хэйдзё-кё огромный буддийский храм Тодай-дзи, который и в наше время считается самым большим деревянным строением в мире. В храме установили пятнадцатиметровую бронзовую статую сидящего будды Вайрочаны, олицетворяющую всепроникающий свет. Меры сработали, во всяком случае, императору Сёму дух принца Нагая никакого зла не причинил.

В представлении японцев справедливая месть, совершенная надлежащим образом, является достойным делом и не может подвергаться осуждению. Более того, отказ от мести будет считаться постыдным, ведь он выглядит как неисполнение долга-гири, важнее которого для японца ничего нет. Японское слово «гири» обычно переводят как «долг» или «чувство долга», но его значение гораздо глубже, поскольку понятие «гири» контролирует все отношения между людьми. Пусть небо упадет на землю, но гири должен быть исполнен! Невозможность исполнить гири не может служить оправданием. Выбор прост – или исполняешь гири, или смываешь позор посредством сэппуку, третьего не дано. От долга чести гири следует отличать «он» – долг признательности (перед императором, родителями, господином, благодетелем).

Содействие в исполнении гири является благородным делом. Простой пример – представители якудзы, подчас выбивающие долги весьма жестокими методами, не порицаются японским обществом, поскольку они восстанавливают справедливость, возвращают благодетелям то, что принадлежит им по праву, а должника заставляют исполнить свой гири в полном объеме. Неполное исполнение не засчитывается, затягивать с исполнением тоже не стоит, но в этом случае все зависит от обстоятельств. Правда, по части содействия есть один нюанс – помогая другому, нельзя пренебрегать своим долгом. Допустим, по приказу даймё[30] был несправедливо убит некий самурай, сыновья которого хотят совершить месть. Те самураи, которые служат даймё, могут разделять чувства мстителей, но они не могут им помогать, поскольку им долг предписывает защищать своего господина. Долг в любой ситуации должен стоять над чувствами-ниндзё. Если не можешь подчинить чувства долгу, то совершай сэппуку, иначе покроешь позором не только себя, но и весь свой род.

В западной культуре прощение считается добродетелью. «Прощайте, и прощены будете»[31], сказано в Евангелии. Для японца простить обиду означает пренебречь своим гири. Правда, в отдельных случаях можно и простить, не теряя лица. Например, самурай после долгих поисков нашел убийцу своего старшего брата и увидел, что того разбил паралич и он стал совершенно беспомощным. В таком случае можно сказать нечто вроде: «Я не собираюсь оказывать тебе благодеяние, освобождая твой дух из темницы неподвижного тела!» – и уйти с гордо поднятой головой. Важно учитывать то, что самурай доказал готовность исполнить свой долг – нашел убийцу брата, чтобы отомстить, но исключительные обстоятельства превратили бы месть в благодеяние, которого убийца совершенно не заслуживал.

Мстить могут не только живые, но и мертвые. Согласно японским верованиям, души людей, погибших насильственной смертью или не успевших отомстить при жизни, не могут обрести покоя в царстве мертвых до тех пор, пока не исполнят свой долг (как это случилось с духом принца Нагая). Такие неупокоенные души называются юрэй, а те юрэй, которые мстят живым, становятся онрё. Если не хочешь стать юрэй (а это незавидная доля), то успей исполнить свой долг при жизни.

Неисполненный долг переходит по наследству к потомкам. К месту можно вспомнить хотя бы месть братьев Исии из клана Камэяма. В 1673 году Исии Уэмон, на правах старшего по возрасту и более опытного, во время упражнений с копьем сделал выговор Акахори Гэнгоэмону за нерадивость. Гэнгоэмон оскорбился, убил Уэмона и скрылся. Двое старших сыновей Уэмона отправились на поиски убийцы, но погибли, так и не совершив месть. Долг перешел к младшим сыновьям Уэмона Гэндзо и Хандзо, одному из которых на момент гибели отца было пять лет, а другому – два года. В 1701 году, спустя двадцать восемь лет после убийства Уэмона, Гэнгоэмона настигла заслуженная кара.

Ну а самой известной историей о благородной мести является история сорока семи ронинов из Ако, увековеченная и в пьесах для театров бунраку и кабуки, и в добром десятке фильмов (о японском театре мы поговорим в одной из следующих глав). Знаете ли вы, чем ронин отличается от самурая и кого вообще можно называть самураем? «Взять в руки меч не означает стать самураем», – гласит старинная пословица. Самурай – это представитель привилегированного военного сословия, элитой которого были даймё. Большинство самураев были вассалами даймё или других влиятельных лиц. Ронинами (то есть – странниками) назывались самураи, лишившиеся своего сюзерена, изгнанные им или добровольно покинувшие его. Участь ронинов считалась незавидной и, в общем-то, позорной.

В начале XVIII века, при Цунаёси, пятом сёгуне из рода Токугава, большим влиянием пользовался сёгунский кокэ (главный церемониймейстер) Кира Ёсинака. Ёсинака следил за тем, чтобы все церемонии при сёгунском дворе совершались надлежащим образом. Сложность церемоний нередко требовала индивидуальной подготовки. В частности, в 1701 году Ёсинаке было поручено подготовить к приему императорского посла даймё Асано Наканори из города Ако[32], занимавшего при дворе сёгуна должность такумо-но-ками, чиновника, ведавшего строительством. Ёсинака ожидал от Наканори богатых даров в качестве благодарности за обучение, но не получил их. Будучи старше и по возрасту, и по положению, Ёсинака решил отыграться и начал систематически унижать Наканори на глазах у других людей. Какое-то время Наканори покорно сносил оскорбления, но однажды не вытерпел, вытащил из ножен меч и хотел зарубить Ёсинаку. Дело было во дворце сёгуна, где категорически запрещалось обнажать оружие. Ёсинака это помнил и потому пытался увернуться от ударов, но пару легких ран все же получил, а затем меч Наканори застрял в деревянной колонне, которая поддерживала потолок, и набежавшие люди помешали завершить начатое дело.

Виноватым по умолчанию считался тот, кто дерзнул выхватить из ножен меч во дворце, прочее не имело значения. По повелению сёгуна вечером того же дня, 14 марта 1701 года, Наканори совершил сэппуку. Его предсмертное стихотворение-дзисей стало жемчужиной в сокровищнице японской классической поэзии, несмотря на допущенное отступление от принятых канонов:

«Цветы опадают

Под дуновением весеннего ветра.

С жизнью я

Прощаюсь еще легче.

Но почему?»

Кацусика Хокусай. Слуги тянут вдоль берега лодку с помощью системы канатов и блоков

Законы поэтического жанра вака, согласно которым в первой и четвертой строке должно быть по пять слогов, а во второй, третьей и пятой – по семь, Наканори соблюл в точности, и по части изящества к его дзисей не может быть претензий. Но, согласно традициям, в дзисей нельзя было упоминать о предстоящей смерти, дозволялись лишь намеки на бренность всего сущего и скоротечность бытия. Тем не менее дзисей Асано Наканори помнят и часто цитируют. Особенно пронзительны последние слова: «Но почему?»

Но почему?

С одной стороны, Наканори был наказан справедливо, ведь он обнажил меч в сёгунском дворце, да вдобавок набросился на человека, который трижды был выше его – и по должности, и по возрасту, и по статусу наставника. Но высокое положение Ёсинаки не могло оправдать его поведения – разве можно во всеуслышание называть благородного даймё «тупой деревенщиной» и другими подобными словами? В глазах самураев дома Асано Ёсинака был виновником гибели Наканори и потому заслуживал мести. Сорок семь самураев, ставших ронинами после гибели своего даймё, поклялись отомстить за него.

Принести клятву легко, а исполнить трудно. Дом Киры Ёсинаки находился в центре столичного Эдо[33], недалеко от сёгунского дворца. Мало того, что дом Ёсинаки хорошо охранялся, так к нему еще и нельзя было подобраться незаметно, поскольку окрестности дворца патрулировались бдительными стражниками-досин. Что в доме, что во дворце Ёсинака мог чувствовать себя в безопасности, да и на улице к нему нельзя было подойти, поскольку его сопровождал отряд телохранителей.

Месть была подготовлена тщательнейшим образом. Прежде всего следовало усыпить бдительность Ёсинаки, следовало внушить ему ощущение ложной безопасности. Ронины покинули столицу, где остался только их предводитель Ооиши Ёсио, который ради исполнения своего вассального долга был готов пожертвовать честью. Он ходил пьяным по городу, и люди стыдили его. Поведение Ёсио окончательно убедило всех в том, что слуги Асано Наканори забыли о долге и не собираются мстить за смерть своего господина. Еще один из ронинов-мстителей женился на дочери подрядчика, построившего дом Ёсинаки, – так он смог раздобыть план дома со всеми потайными помещениями.

Месть свершилась 30 января 1703 года. Тщательная подготовка и внезапность нападения (сорок семь ронинов словно бы спустились с неба) обеспечили делу успех. Ёсинака был схвачен. Ему благородно предложили совершить сэппуку тем же мечом, которым покончил с собой несчастный Наканори, но у старого негодяя не хватило для этого мужества, и Ёсио пришлось отсечь ему голову. Доставив голову Ёсинаки к могиле Наканори, ронины сообщили своему господину, что он отомщен, а затем сдались властям, несмотря на то что имели возможность скрыться. Но бегут лишь трусы, да и какой смысл жить, если исполнил свой главный долг? Из уважения к мстителям сёгун разрешил им совершить сэппуку, а самого младшего, которому было пятнадцать лет, помиловал. Верных вассалов похоронили рядом с их господином, и их могилы по сей день служат местом поклонения. Известная японская мудрость, согласно которой «долг чести важнее сыновнего долга», представляет собой констатацию факта, а не просто красивую фразу. У некоторых из сорока семи мстителей из Ако были живы родители, о которых сыновьям следовало заботиться, но сыновья оставили родителей ради исполнения своего гири.

Раз уж речь зашла о сэппуку, то надо познакомиться с этим традиционно японским способом прощания с жизнью поближе. Иностранцы очень часто путают понятия «сэппуку» и «харакири», а ведь это не одно и то же. Если самурай вспарывает себе живот и на том дело заканчивается, то это – харакири. Харакири нельзя назвать ритуалом, в отличие от сэппуку, это «всего лишь» форма самоубийства, в то время как сэппуку представляет собой целый ритуал. Этот ритуал предусматривает написание предсмертного стихотворения, возможное присутствие зрителей и содействие помощника-кайсяку, отрубавшего голову самоубийцы сразу же после того, как был вспорот живот. Обезглавливание прекращало страдания, вызванные весьма болезненным ранением брюшной полости. Кайсяку должен был виртуозно владеть мечом, особенно в старину, когда падение головы на пол считалось недостойным и удар наносился с таким расчетом, чтобы отсеченная голова повисла на кожно-мышечном «лоскуте». Присущий японской нации перфекционизм побуждал оттачивать все навыки, в том числе и владение мечом, до совершенства, тем не менее неполное срубание головы было очень сложным делом, и со временем от него отказались – уж лучше пусть голова падает с плеч, чем срубать ее в два, а то и в три приема (вот уж где позор!).

На кайсяку лежала ответственность за достойное проведение всего ритуала сэппуку. Приговоренный к смерти мог потерять самообладание, что случалось нередко, и тогда все могло пойти наперекосяк, а этого, по японским правилам, нельзя допускать ни в коем случае, ведь позор ложился не только на того, кто не способен достойным образом уйти из жизни, но и на его помощника. При любом отклонении от ритуала кайсяку должен был завершить его как можно скорее и действовать решительно. Роль кайсяку была весьма сложной и очень ответственной, но при этом совершенно непочетной. Исполнишь все хорошо – славы за это не получишь, а если что-то пойдет не так – опозоришься на всю жизнь. Поэтому у самураев просьба стать кайсяку считалась дурным предзнаменованием, и общество не осуждало тех, кто отказывал приговоренному в помощи под благовидным предлогом. Но если предлога не было или же не было других кандидатов, то приходилось соглашаться.

Сэппуку и харакири были обычаем и привилегией самураев, а не всех японцев. Представителям низших сословий – торговцам, ремесленникам и крестьянам – с конца XVI века вообще воспрещалось брать в руки оружие, за это самураи рубили головы без раздумий, и все искусства рукопашного боя происходят от этого запрета – крестьянам и ремесленникам волей-неволей приходилось учиться воевать голыми руками или, в крайнем случае, с помощью палок, которые оружием не считались. Кстати говоря, если во многих странах торговля считается почетным занятием, то у народов, воспитанных на конфуцианских традициях, торговцы стоят ниже крестьян и ремесленников, потому что они ничего полезного не производят, а только продают.

Очень часто, в том числе и у японских авторов, можно прочесть о том, что для сэппуку использовался короткий меч вакидзаси. Это неверно, вакидзаси служил для использования в бою наряду с длинным мечом катаной, и для вакидзаси была разработана своя фехтовальная техника. Для вскрытия живота предназначался особый нож кусунгобу, длина клинка которого не превышала пятнадцати сантиметров. Тонкий и остро заточенный с одной стороны кусунгобу представлял собой идеальное оружие для вспарывания плоти – он легко входил в нее и легко проворачивался. Традиция предписывала взрезать живот поперек, от левого бока до правого, а затем сделать вертикальный разрез, от диафрагмы до пупка. Но чаще кайсяку срубал голову еще до вертикального разреза – зачем причинять человеку лишние страдания?

Принуждение к сэппуку было милостью, почетным способом ухода из жизни, но не всегда самоубийца заслуживал доверия настолько, чтобы давать ему в руки остро заточенное оружие – вдруг он обратит его против присутствующих при казни и попытается сбежать? А иной раз сэппуку предстояло совершить юношам, еще не достигшим совершеннолетия и не обретшим твердости духа, свойственной взрослым мужчинам. Как надлежало поступить в подобной ситуации? Пренебречь традициями нельзя, это несообразно и недостойно, следовало найти приемлемый выход.

Кацусика Хокусай. Работа на рисовом поле

Выходом стал веер, даваемый осужденному в руки вместо кусунгобу. С одной стороны, веер символизировал меч и намерение – как только осужденный касался своего живота кончиком веера, кайсяку ударял его мечом по шее. С другой стороны, веером нельзя было нанести никакого вреда окружающим.

У людей, не знакомых с японскими представлениями, нередко возникает вопрос – почему бы вместо мучительного и довольно тяжелого в исполнении вспарывания живота не полоснуть себя острым кинжалом по горлу. Результат тот же, а мучений гораздо меньше и не требуется содействие кайсяку. Дело в том, что, согласно поверьям японцев, душа человека находится в хара, его утробе. Вспарывая хара, самурай демонстрирует искренность и чистоту своих намерений, показывает твердость в желании уйти из жизни. Но если на вспарывание живота нет времени, а обстоятельства требуют немедленно покончить с собой (например – при угрозе пленения, которое считается крайне позорным), самурай может перерезать себе горло без всякого ущерба для репутации. Японцы верны своим традициям, но в то же время они понимают, что иногда традициями можно и нужно пренебречь. Также перерезание горла или удар ножом в область сердца практиковали дамы из самурайских семейств.

Пожалуй, на этом можно закончить и печальную тему, и текущую главу, чтобы в следующей поговорить о веселом – о традиционных развлечениях японцев. Осталось прояснить только один момент – так почему же иностранцам так нравится слово «харакири»? Виноваты в этом японцы, которые в обиходе предпочитают говорить «харакири», даже если речь идет о сэппуку. «Сэппуку» – официальный термин, «харакири» – бытовой, и его иностранцам приходилось слышать гораздо чаще[34].

Глава третья

Тя-до как воплощение омотэнаси

К хворостяной лачуге

Вихрь горстку листьев подбросил —

Воды вскипячу для чая[35].

Великий Басё[36], как и многие японцы, любил чай. Общеизвестно, что японцы любят чай настолько, что создали особую традицию его употребления, которая у многих иностранцев вызывает недоумение – ну зачем же все настолько усложнять? Британцы, к примеру, пьют чай в пять часов дня, с молоком и сладостями, без каких-то там выкрутасов. А японцы навыдумывали такого, что десять раз подумаешь – затевать чаепитие или просто воды выпить? Но это же японцы, они любят все усложнять!

На самом деле японцы склонны все упрощать. Взять нечто и отбросить все лишнее и ненужное, оставив самую суть, – это очень по-японски. Знаете, на чем основано «японское чудо», весь этот научно-технический прогресс? На высокой культуре коллективного труда, усердии в достижении цели и продуманном стремлении к простоте (вам только что открыли Главный Секрет Японской Нации, можете гордиться оказанным вам доверием).

Несведущие люди, склонные к скорым выводам, пытаются объяснить чайную церемонию тя-до[37] свойственной японцам приверженностью к традициям. Мол, традиция сохранилась с незапамятных времен, чуть ли не сама Аматэрасу-о-миками ее основала, а вот ритуальный смысл ее давно утерян…

Но на самом деле чай появился в Японии только во второй половине XII века благодаря буддийскому монаху Эйсаю, который дважды посещал китайскую империю Сун[38] с целью постижения учения дзен, а заодно распробовал и полюбил чай. Эйсай привез на родину семена чая, начал его выращивать и написал свои известные «Записки о здоровье, происходящем от пития чая», в которых рекомендовал лечить чаем многие болезни, начиная с несварения желудка и заканчивая параличами. К середине XIV века чай стали пить по всей стране, правда, стоил он недешево, считался изысканным напитком и потому был доступен далеко не всем. Но по мере роста чайных плантаций цены на чай снижались и все больше японцев приобщалось к этому божественному напитку. Именно – божественному, ведь, согласно преданию, первые чайные кусты выросли из ресниц основателя учения дзен Бодхидхармы. Однажды, борясь со сном во время медитации, Бодхидхарма вырвал свои ресницы и бросил их на склон горы Ча. На этом месте вырос сорт чая, называемый байхао, что на китайском означает «белые ресницы», а от него произошли другие разновидности.

Чай набирал популярность, но ритуала, связанного с его употреблением, пока не было. У дзен-буддистов имелся свой чайный ритуал, но он был достоянием посвященных, знавших, что «ча и чань имеют один вкус» («ча» – название чая в Северном Китае[39], а «чань» – китайское произношение иероглифа «禪», который японцы читают как «дзен»). Но в кругах любителя чая получило распространение состязание то-тя[40], в процессе которого каждому участнику подавалось от десяти и больше чашек чая и нужно было по вкусу определить сорт или же, в более простом варианте, узнать элитный сорт среди прочих. Японцы – азартная нация, они любят испытывать удачу, так что то-тя быстро прижилось. Человек с тонким вкусом мог вы-играть на чае целое состояние, поскольку ставки в этой игре состоятельных людей были весьма высокими.

Невозможно представить встречи богатых и утонченных особ без поэзии. Общение без поэзии – все равно что чай без заварки. Участники то-тя старались превзойти друг друга не только в тонкости вкуса, но и в умении «нанизывать бусины слов на нить смысла». Гостеприимному хозяину положено заботиться о том, чтобы гости не скучали, поэтому устроители состязаний предлагали вниманию участников известные стихотворения или изречения, которые служили отправной точкой для игры ума. «Дэба ботё – для рыбы, йоки – для дерева»[41], – говорят японцы, подразумевая, что для каждого занятия нужны свои инструменты. Точно так же для каждого мероприятия хорошо иметь особое помещение, в котором все устроено наилучшим образом. Для то-тя начали строить отдельные павильоны…

Самурайские чайные состязания были пышными и этим они разительно отличались от скромного чайного ритуала буддийских монахов. В XV веке монах Мурата Дзюко, ученик знаменитого Иккю Содзюна, настоятеля монастыря Дайтоку-дзи в Хэйан-кё[42], создал светский ритуал чайной церемонии и обучил ему Ёсимасу, восьмого сёгуна из династии Асикага. Сёгуну стали подражать самураи из его окружения, от которых новшество переняли их вассалы, и вот так, словно круги по воде от брошенного камня, церемония тя-до распространилась по всей стране.

Суть тя-до превосходно выразил живший в XVI веке монах Сэн Рикю, который всю свою жизнь посвятил изучению чайных традиций. О мастерстве Рикю можно судить хотя бы по тому, что служил мастером чайной церемонии у Оды Нобунаги и его преемника Тоётоми Хидэёси[43]. Однажды Рикю спросили, в чем заключаются секреты тя-до.

«Есть семь секретов, – ответил Рикю. – Завари чай так, чтобы твой гость получил от него удовольствие. Раздуй угли, чтобы вода закипела. Расставь цветы как следует. В помещении должно быть прохладно летом и тепло зимой. Предугадывай желания. Держи всегда зонт под рукой, даже если не идет дождь. И пусть твое сердце чувствует сердце твоего гостя».

Пьет свой утренний чай

Настоятель в спокойствии важном.

Хризантемы в саду.

(Басё)

Предугадывание желаний гостей, приглашенных на чайную церемонию, начинается с того, что первым делом их ведут к туалету, ведь наслаждаться утонченным чаем можно только после того, как очистишься от всего лишнего. Человеку, никогда не бывавшему в японских туалетах, можно посоветовать прочесть гимн в прозе, написанный известным писателем Танидзаки Дзюнъитиро, эстетом и ценителем японских традиций.

«Каждый раз, когда я бываю в храмах Киото или Нары и меня проводят в полутемные, но идеально чистые уборные, построенные в старинном японском вкусе, я до глубины души восхищаюсь достоинствами японской архитектуры. Комнаты для чайной церемонии тоже имеют свои хорошие стороны, но японские уборные поистине устроены так, чтобы в них можно было отдыхать душой. Они непременно находятся в отдалении от главной части дома, соединяясь с ней только коридором, где-нибудь в тени древонасаждений, среди ароматов листвы и мха. Трудно передать словами это настроение, когда находишься здесь в полумраке, слабо озаренном отраженным от бумажных рам светом, и предаешься мечтаниям либо любуешься через окно видом сада. Писатель Сосэки[44] одним из наслаждений признавал времяпрепровождение в уборной утром и называл это разновидностью физиологического удовольствия. Для достижения этого удовольствия нет более идеального места, чем японская уборная, – здесь человек, окруженный тихими стенами с благородно простыми деревянными панелями, может любоваться через окно голубым небом и зеленой листвой. Но для этого, повторяю, непременными условиями являются некоторый полумрак, предельная чистота и такая тишина, чтобы ухо различало даже комариное пение. Находясь в такой уборной, я люблю слушать шелест дождевых капель. В провинции Канто, где принято устраивать в уборных на уровне пола узкие и длинные раздвижные форточки для удаления через них выметаемого сора, мягкий звук капель, падающих с карниза и листвы к подножию каменных японских фонарей, слышится как-то особенно близко от уха: вам кажется даже, что вы различаете, как эти капли увлажняют мох на каменных плитах, разбросанных на дорожке, и проникают в землю. Поистине уборная хороша и для того, чтобы слушать в ней стрекотанье насекомых и голоса птиц, и вместе с тем самое подходящее место для того, чтобы любоваться луной и наслаждаться разнообразными явлениями четырех времен года. Я думаю, что поэты старого и нового времени именно здесь почерпнули бесчисленное множество своих тем. Это позволяет мне утверждать, что из всех построек японского типа уборная наиболее удовлетворяет поэтическому вкусу. Наши предки, которые не в состоянии были оставить что-нибудь неопоэтизированным, из места, долженствующего быть самым нечистым во всем доме, создали храм эстетики, связанный с цветами, птицами, луной, красотами природы и трогательными ассоциациями. Я нахожу, что, сравнительно с европейцами, безо всяких обиняков находящими уборную нечистым местом и избегающими даже упоминать это слово в обществе, наше отношение к этому учреждению гораздо разумнее и несравненно эстетичнее. И если уж говорить о недостатках японской уборной, то можно лишь указать на удаленность ее от главной части дома, делающую неудобным сообщение с нею среди ночи и создающую возможность простудных заболеваний в зимнее время. Но еще писатель Рёкуу Сайто[45] говорил, что "поэтический вкус – вещь холодная". Я считаю, что приятнее, когда в подобных местах стоит температура не выше температуры внешнего воздуха. Как неприятны европейские уборные в отелях с их паровым отоплением и постоянно нагретым воздухом»[46].

Для японца нет ничего кощунственного в сравнении туалетов с чайными комнатами, а также и того, что Путь чая начинается с отхожего места. Помимо возможности облегчиться перед церемонией, посещение туалета служит намеком на неразрывную связь высокого и низкого, духовного и телесного.

В японских домах можно увидеть любые туалеты, кроме грязных, ведь японцы буквально зациклены на чистоте. Но когда-то давно привычку к чистоте приходилось прививать. Очень интересно наблюдать за тем, как менялись привычки и представления японцев. В XIII веке великому Догэну[47] пришлось отвлечься от мудрых дум ради того, чтобы составить наставление для монахов, касавшееся правил посещения отхожих мест. Это наставление можно считать образцовым, поскольку его составитель предусмотрел все, что только можно, начиная с переобувания на входе и заканчивая семикратным омовением рук – трижды с золой, трижды с землей, один раз со стручками гледичии, которые в старину заменяли мыло, и напоследок ополоснуть водой. Особенно умиляют запреты гадить на пол, плеваться, писать на стенах (оказывается, эта привычка появилась в незапамятные времена), смеяться и петь песни.

Чайный павильон располагается в глубине небольшого сада, именуемого тя-нива[48]. Сосны и кипарисы создают тень, бамбук словно желает гостям процветания и напоминает о верности[49], цветущие кустарники радуют взор, а поросшие мхом камни служат олицетворением вечности. Дорожка к павильону извилиста, она выложена камнями, словно горная тропа, и называется ро-дзи («земля, покрытая росой»). Это название идет от первых чайных церемоний, проводившихся во дворце сёгуна Асикаги, где приходилось выстилать дорожку к павильону бумагой, чтобы роса не намочила одежды идущих.

Перед входом в чайный павильон тя-сицу[50] стоит каменный умывальник с проточной водой для омовения рук перед церемонией. Павильон похож на обычную крестьянскую хижину, крытую соломой. Суть чайной церемонии заключается в умиротворении и отрешенности от всего суетного, так что роскошь здесь ни к чему. Да и вообще истинная красота постигается умом, а не глазами. Низкая дверь, через которую приходится проходить чуть ли не ползком, несет в себе три символических смысла. Во-первых, она олицетворяет равенство всех собравшихся, ведь любому, вне зависимости от его статуса, приходится низко кланяться при входе. Во-вторых, через такую низкую дверь невозможно пройти с катаной за поясом, так что самураям приходилось оставлять мечи снаружи, а вместе с мечами снаружи оставались и все заботы. В-третьих, выход из павильона олицетворял рождение, ведь из материнского чрева человеку тоже приходится выходить через тесный проход. Побывав на церемонии, человек словно бы рождался заново, выходил в мир с чистыми помыслами и без груза забот на сердце…

Вам еще продолжает казаться, что японцы «все усложняют» и что чайная церемония «не имеет смысла»?

Вышеупомянутый монах Эйсай предложил растирать чайные листья в порошок, как это делали в сунском Китае. Так появился японский чай мат-тя[51]. Китайцы со временем отошли от растирания листьев, а японцы сохранили эту технику до наших дней и усовершенствовали ее. Мастер чайной церемонии, ожидающий гостей в павильоне (в его роли может выступать хозяин), разводит растертый чай горячей водой, взбивает смесь бамбуковым венчиком и с поклоном подает чашку гостю. Совершив ответный поклон, гость принимает чашку и отпивает три глотка терпкого, густого напитка. Как вариант, гостям может подаваться общая чаша с чаем, которую они передают по кругу. Одни усматривают в этом объединяющий ритуал, а другие видят отголоски масштабных чайных состязаний, когда из-за нехватки чашек их приходилось передавать друг другу.

Для того чтобы скрасить ожидание чая, гостям подаются легкие закуски тя-кайсэки, которые служат не для насыщения, а для того, чтобы «заморить червячка», заглушить чувство голода – приготовленный на пару рис, сезонные овощи, ломтики сырой рыбы или другие морепродукты. Угощение на чайных церемониях подается скромное, ведь главную роль здесь играет чай, а не еда. Название «кайсэки» переводится как «камень за пазухой» – такие камни, нагретые на огне, клали за пазуху буддийские монахи во время своих медитаций, дабы тепло расслабляло желудок и уменьшало чувство голода. После кайсэки могут быть предложены сладкие десерты-вагаси, тоже в небольшом количестве.

После закусок или после дегустации мат-тя гости выходят в сад, чтобы полюбоваться природой и размять ноги, ведь сидеть приходится по-японски, на коленях. В чайной комнате тем временем происходят перемены – вертикальный свиток какэмоно[52] с каллиграфией или картинами, висящий в нише под названием токонома[53], мастер-хозяин заменяет на тя-бана – композицию из цветов или веток. Какэмоно выполнил свое предназначение – задал тон встрече, побудил гостей к размышлениям, и теперь настал черед цветочных композиций, которыми гости могут любоваться. К концу церемонии цветы должны раскрыться, давая понять собравшимся, что настало время прощания… Подобно какэмоно, тя-бана заключает в себе определенный смысл, выражаемый посредством ханакотоба – языка цветов. Так, например, пион, олицетворение чести и отваги, выражает уважение хозяина к своим гостям и восхищение их достоинствами, желтые камелии намекают на то, что все в этой жизни преходяще, а красные камелии говорят о любви…

Кацусика Хокусай. Знатный вельможа сидит на веранде своего дома, созерцая пейзаж

Следом за терпким мат-тя наступает черед легкого листового чая, который всегда подается каждому из гостей в отдельной чашке. Теперь можно начинать беседу о чем-то возвышенном или отвлеченном, но ни в коем случае не о повседневных делах. Попутно можно любоваться чайной посудой, тя-бана или видом из окна. Узнав о том, что некоторые чайные церемонии могут готовиться месяцами, иностранцы недоуменно пожимают плечами – ну что там готовить? Знали бы они, сколько времени может уйти на поиски редких чашек, которым предстоит стать «гвоздем программы»… Правила гостеприимства требуют представить вниманию гостей нечто диковинное, нечто такое, что сделает этот день запоминающимся…

В конце церемонии хозяин выходит в сад, чтобы дать возможность гостям полюбоваться посудой и тя-бана, а также обменяться мнениями о проведенном времени. Уходящих гостей положено провожать почтительным поклоном… Заключительным «аккордом» становится уборка, которую производит в павильоне хозяин. Смысл ее заключается в том, что церемония должна оставлять след только в сердцах ее участников.

Вникните в смысл тя-до, и вы поймете, что в ней нет ничего лишнего, ничего надуманного, ничего нарочито усложненного. Нужно понимать, что чайная церемония – это просто не совместное распитие чая, а нечто большее… Тот, кто читал внимательно, должен был все понять.

Впрочем, нет – тя-до нельзя понять до конца, не будучи знакомым с японской концепцией омотэнаси и связанным с ней принципом ити-го ити-э[54], согласно которому каждое событие в жизни человека неповторимо, и потому человек должен дорожить каждым событием. Принято считать, что первым этот принцип сформулировал великий знаток чая и всего, что с ним связано, монах Сэн Рикю, но и до него умные люди умели ценить каждое мгновение жизни и не откладывали на будущее ничего из того, что можно было сделать сейчас. Иностранцы часто называют итиго итиэ «японским искусством быть счастливым», но правильнее было бы назвать его «японским искусством правильной жизни», а счастье уже служит приложением к правильности бытия.

Создание омотэнаси, проистекающего из принципа итиго итиэ, тоже приписывают Сэну Рикю. Омотэнаси – это японская философия гостеприимства… Нет, правильнее будет сказать, что омотэнаси – это искусство создания комфортных ощущений у окружающих. Японская вежливость, которая так восхищает иностранцев, это не столько вежливость, сколько стремление сделать гостям (и вообще всем окружающим) как можно больше приятного, чтобы люди чувствовали себя наилучшим образом. Вы можете представить, чтобы английские футбольные болельщики по окончании матча собирали на трибунах оставленный ими мусор? Сложно поверить, что такое вообще возможно. А вот японские болельщики поступают так постоянно, несмотря на наличие штатных уборщиков на стадионах. Этого требуют правила омотэнаси, впитываемые японцами с молоком матери. Формально по отношению к уборщику стадиона болельщик выступает в роли гостя, и это уборщику положено создать максимальный комфорт для болельщика (что он, собственно, и делает, поскольку чистота и благоустроенность японских стадионов заслуживают всяческого восхищения). Но омотэнаси – это двусторонний процесс. Хозяева заботятся о гостях, гости заботятся о хозяевах, все заботятся о всех, и в результате жизнь каждого становится лучше и приятнее.

Разумеется, японское общество не следует идеализировать, ведь люди бывают разными – у одних достоинства преобладают над недостатками, а у других наоборот. Но, как сказал Сюнь-цзы[55]: «там, где воздух свеж, болезней меньше».

Все листья сорвали сборщицы…

Откуда им знать, что для чайных кустов

Они – словно ветер осени!

(Басё)

Глава четвертая

Ваби-саби

В последнее время на Западе стала модной японская философская концепция ваби-саби, которую называют и «стилем жизни японцев», и «мировоззрением японской нации», и «главным секретом японцев» (если послушать иностранцев, то у японцев этих главных секретов больше, чем воды в океане). Если хотите поставить японца в затруднительное положение, чего, по правилам омотэнаси, делать, конечно же, не следует, то спросите у него, что такое ваби-саби – стиль, мировоззрение или что-то другое? Очень сложно объяснять то, что усвоено с младых лет на уровне бессознательного и ни в каких объяснениях не нуждается. Но если уж задаться такой целью, то лучше всего, пожалуй, подойдет слово «атмосфера». Ваби-саби – это атмосфера японской жизни, а также и стиль, и мировоззрение, и путь…

Ничто не вечно, ничто не совершенно, но подлинная красота скрыта в простоте. Вследствие того что один иероглиф может иметь несколько значений, смыслы сочетания иероглифов бывают весьма многогранными, весьма сложными. «侘寂»(«ваби-саби») можно перевести как «скромная умиротворяющая простота…» и добавить к этому «…в которой заключена истинная красота». Чайная церемония тя-до – образцовый ритуал ваби-саби, который дополняется садом, устроенным по правилам ваби-саби, и чайной посудой в стиле раку, появившемся по просьбе великого знатока чая и искреннего ценителя простоты Сэна Рикю.

В бытность свою мастером чайной церемонии у Тоётоми Хидэёси Рикю попросил керамиста Танака Тёдзиро, изготовлявшего черепицу для строящегося дворца Хидэёси в Хэйан-кё, сделать чайные чашки, которые стали бы воплощением строгой простоты – только такая посуда, по мнению Рикю, годилась для идеальной чайной церемонии.

Тёдзиро отказался от гончарного круга и вылепил чашки руками, отчего они получились немного неровными и ни одна не была полностью похожа на другую (а уникальность ценится не меньше простоты, ведь каждое мгновение жизни неповторимо). Обжиг был недолгим и проводился при относительно низких температурах, ввиду чего изделия получились пористыми, шероховатыми на ощупь. Для покрытия Тёдзиро использовал черную и красную глазурь, которую накладывал с нарочитой небрежностью – неровно и с потеками. Новый стиль требовал названия. Дворец, в строительстве которого принимал участие Тёдзиро, носил название Дзюракудай («聚楽第»)[56]. Тёдзиро позаимствовал из названия дворца средний иероглиф «раку» («楽»), означавший не только «наслаждение», но и «простоту». Тоётоми Хидэёси был крестьянским сыном, которого судьба вознесла к сияющим вершинам власти, но, несмотря на свое низкое происхождение, он умел ценить красоту. Изделия Тёдзиро настолько впечатлили Хидэёси, что в 1584 году тот издал указ, согласно которому Тёдзиро получил новую фамилию «Раку». По японским понятиям, то была великая честь – достижение мастера было увековечено наилучшим и наипочетнейшим образом. Вот так одна «простота» тянула за собой другую.

Понимая, что все в жизни преходяще, мы учимся наслаждаться каждым моментом. Понимая, что в мире нет ничего совершенного, мы учимся видеть красоту в несовершенном и незавершенном. Искренность предписывает нам быть самими собой и не пытаться казаться лучше, чем мы есть. Согласно традиционным японским представлениям, все попытки скрыть свой истинный возраст при помощи косметики, накладных волос или (храни нас Будда Амида!)[57] пластической хирургии являются недостойными и смешными. Зачем стесняться своих лет, если они прожиты достойно? А если – нет, то стесняться следует не лет, а поступков… Техника кинцуги[58] или кинцукурой[59], использующая для реставрации керамических изделий смесь древесного лака с золотым или серебряным порошком, проникнута духом ваби-саби и полностью соответствует его канонам. Если разбитую чашку можно восстановить, то это нужно сделать из уважения к ней и тому, кто ее создал. Места склейки осколков незачем скрывать, напротив – их следует выделить золотом или серебром так, чтобы они сразу же бросались в глаза. Это будет напоминать о бренности всего сущего, о переменах, подстерегающих нас на каждом шагу, и о том, что далеко не каждое потрясение означает конец всего – чашку же склеили, и она продолжает свою жизнь, свое служение людям. Но ни в коем случае нельзя сводить кинцуги к банальной рачительности – японцы ценят вещи, в которые мастера вкладывают не только труд, но и частицу души, японцы любуются вещами, которые кажутся им красивыми, но при всем том японцы к вещам не привязываются и не дорожат ими чрезмерно, поскольку понимают, что рано или поздно случится расставание – или вещь уйдет от человека, или человек уйдет от вещи.

Кинцуги настолько укоренилось в жизни японцев, что некоторые мастера намеренно разбивали посуду для того, чтобы красиво склеить осколки. С точки зрения японской морали разбить для того, чтобы восстановить, – не очень-то и хорошо, потому что в этом присутствует фальшь.

Ваби-саби, без постижения которого нельзя понять ни отдельного японца, ни японскую нацию в целом, настолько глубоко проникло в жизнь японцев, что впору думать, будто оно существует с благословенных времен императора Дзимму. Но это не так, и история появления ваби-саби служит еще одним ключом к хранилищу секретов японского народа.

XIV век, о котором мы еще поговорим, был богат драматическими событиями. Представители знати боролись за власть, а простым людям приходилось затягивать пояса все туже, поскольку междоусобицы никогда и нигде не способствовали процветанию. Бедность выработала у японцев умение ценить то немногое, что они имели, искать красоту в простоте, а не в роскоши. Можно сказать, что японцы идеально приспособились к тяжелым временам, изменив мировоззрение настолько, чтобы обратить страдание в наслаждение. Разве может роскошь сравниться с буйством весны или элегантным увяданием осени? Если ты беден и всем недоволен, то дух твой неспокоен, а мысли суетны. Человеку, пребывающему в подобном состоянии, невозможно достичь успехов, и вообще жизнь его безрадостна. Если же человек принимает свою бедность как должное и способен наслаждаться тем, что имеет, то дух его спокоен и разум ясен. Такой человек и живет хорошо, и способен многого достичь. Это очень примитивное объяснение, но суть оно проясняет. Сила японцев заключается в умении довольствоваться тем, что есть, и умении использовать имеющееся наилучшим образом.

Традиционное японское искусство составления композиций из срезанных цветов и побегов, не очень верно называемое икебаной[60], ведь цветы-то уже неживые, тоже можно считать частью или выражением ваби-саби. Возникло это искусство из традиции преподносить буддийским божествам цветы в знак почтения. Цветы преподносились с незапамятных времен, но только в XV веке религиозный ритуал развился в искусство, проникшее во все сферы жизни японцев. Миниатюрные композиции можно увидеть даже в автомобилях – так японцы наслаждаются красотой во время стояния в пробках.

Искусство икебаны японцам подарил буддийский монах Икэнобо Сэнкэй из храма Роккаку-до в городе Киото. В своем трактате «Истинная утонченность» Сэнкэй пишет: «Икебану обычно представляют в виде копирования природы, подражания естественному сочетанию растений, которые произрастают на полях и в горах. На самом деле икебана не является ни подражанием, ни миниатюрной копией. Составляя композицию икебаны, мы изменяем природный порядок, располагая одну маленькую веточку и один цветок в безграничном космическом пространстве и бесконечном времени, и эта деятельность является выражением человеческой души. В этот момент [cоставления композиции] единственный цветок олицетворяет в нашем сознании вечную жизнь».

Примечательно, что в наше время и икебана, и чайная церемония считаются женскими занятиями, а изначально составлением композиций и проведением церемоний занимались только мужчины.

Цветы – традиционные герои японской поэзии. К месту можно вспомнить знаменитое хайку Басё:

Азалии в грубом горшке,

А рядом крошит сухую треску

Женщина в их тени.

Прочтешь – и сразу представишь всю картину. Скромная хижина, готовится скромная еда, но азалии наполняют обстановку красотой, и нам кажется, что женщина, крошащая треску, тоже красива, таково магическое свойство тени, отбрасываемой азалиями. «Там, где растут азалии, живет счастье», – говорят японцы, и это неспроста, ведь азалии олицетворяют любовь, дружбу, верность и искренность. А вот цветы сливы служат немым благопожеланием.

«О, кому же еще

я мог бы отправить сегодня

ветку сливы в цвету?!

Ведь и цветом, и ароматом

насладится лишь посвященный!..»[61] —

пишет Ки-но Томонори[62] в хайку «Отломив ветку цветущей сливы, послал ее другу».

Хайку – яркий пример эстетики ваби-саби. Предельная простота, строго регламентированное количество слогов в трех строках (пять, семь и пять, всего – семнадцать)[63] – это так по-японски. Да и вообще вся японская поэзия вместе с прозой отличаются простотой стиля в сочетании с глубиной смыслов. Обратимся к известному роману Харуки Мураками «1Q84»:

«В какой-то момент мир, который я знала, исчез или унесся куда-то, а вместо него появился другой. Словно переключили стрелки на железнодорожных путях. Мое сознание продолжает жить внутри того мира, которым порождено, а внешний мир уже начал меняться на что-то иное. Просто сами изменения еще не настолько значительны, чтобы я тут же это заметила. На сегодняшний день по большому счету почти все в новом мире остается так же, как в старом. И поэтому в ежедневной, практической жизни я не парюсь. По крайне мере, пока. Однако чем дальше, тем больше эти изменения будут расти – и тем стремительнее станет трансформироваться окружающая меня реальность. Погрешности разрастаются. И вовсе не исключено, что очень скоро моя житейская логика в новом мире утратит всякий смысл и приведет меня к сумасшествию. А может, и буквально будет стоить мне жизни»[64].

В западной прозе сложные чувства героини могли бы быть расписаны на несколько страниц, а японцу Мураками хватило одного абзаца.

Обратимся к другому классику японской литературы – Оэ Кэндзабуро, который в своем творчестве пытался воплотить изменения, произошедшие с японцами по окончании Второй мировой войны (и надо признать, что ему это удалось).

«Я иду, всхлипывая, по утопающей в солнце спортивной площадке. Я ощущаю себя одиноким, по-настоящему одиноким. И это ощущение возникает не потому, что я один на залитой солнцем спортивной площадке, – мне представляется, что я в полном одиночестве глубокой ночью бреду по огромной, бескрайней пустыне: эту страшную картину я часто вижу во сне, и это все – сон»[65].

Слов не так уж и много[66], но каждое из них на своем месте и участвует в создании нужного впечатления, которое определено названием романа – «Опоздавшая молодежь». Впрочем, на этом лучше закончить литературный экскурс, иначе разговор о японцах и японской нации рискует превратиться в беседу о тонкостях и особенностях японской литературы.

Пора бы упомянуть и о живописи. В японской средневековой живописи сложились два стиля – «ямато-э» («живопись Ямато») и «суми-э» («живопись тушью»), которую также называли суйбоку-га («живопись тушью и водой»). Ключевой особенностью суми-э является монохромность – тушь ложится на бумагу, и никаких других красок не предполагается. Но тушь не так-то и проста, разведенная водой в разной степени, она позволяет создавать множество оттенков серого цвета, благодаря чему изображаемый на картине мир начинает выглядеть многокрасочным… Имея в распоряжении всего лишь тушь, художник разворачивает перед нами практически цветную картину – это ли не чудо? Нет, это не чудо, а вариант ваби-саби…

Элементы ваби-саби можно найти во многих западных культурах, поскольку подлинные ценности доступны и дороги всем народам. Когда английский или русский писатель начинает рассуждать о том, что для него простая, знакомая с детства пища дороже каких-то изысканных деликатесов, то это – путь ваби-саби. Стремление разглядеть за роскошной мишурой истинные чувства – тоже путь ваби-саби. И вообще каждый раз, когда вы предпочитаете простое и дорогое вашему сердцу сложному и чуждому, вы следуете по пути ваби-саби (а этот путь всегда приводит к хорошему, поскольку правильный путь ни к чему другому привести не может).

До сих пор, разговаривая о японцах и японском, мы не уделяли внимания музыке, этой важной составляющей человеческой жизни. Пора исправить это упущение и вспомнить о классических пьесах хонкёку, написанных для флейты-сякухати[67]. Изначально сякухати и хонкёку были созданы не для услаждения слуха, а для духовной практики медитации, звуки флейты помогали отрешиться от земных проблем и сосредоточиться на вечных ценностях. Но со временем искусство хонкёку перешагнуло порог религии и стало достоянием общества, сохранив при этом свою первозданную простоту… В рамках старой традиции ныне существует несколько школ – кинко-рю, тодзан-рю, мёан-рю и другие, – но все они следуют древнему принципу, согласно которому звуки музыки должны проникать прямо в сердца. Ни один японец, если, конечно, он воспитан в национальных традициях, не может безучастно слушать игру сякухати… Есть звуки, которые значат больше, чем звуки, и есть вещи, которые значат больше, чем вещи…

Кацусика Хокусай. Сцена повседневной жизни в сельской местности в эпоху Эдо

Ваби-саби – зеркало, в котором отражается вся Япония. Смотрите внимательно, и все откроется вам…

Глава пятая

Буси-до – путь воина

Кодекс самурайской этики буси-до[68] оказал огромное влияние на формирование японского менталитета, несмотря на то, что численность самураев никогда не превышала восьми процентов населения Японии (при просмотре многих фильмов может создаться впечатление, будто в Японии жили одни самураи, но это не так). Дело в том, что самураи были элитой, а элите всегда пытаются подражать и берут с нее пример. Разумеется, среди самураев попадались разные люди – от благороднейших мужей до отъявленных негодяев, но большинство самураев обладали «тремя природными добродетелями» – верностью, справедливостью и мужеством – и ставили честь выше жизни, а таких людей невозможно не уважать. Уважение же рождает подражание. Буси-до – это Путь воина, Путь мужчины, но этику общественной жизни нельзя строго разделить на мужскую и женскую. Многое в поведении японок заставляет вспомнить о буси-до. Иначе и быть не может, ведь женщины живут рядом с мужчинами, а кроме того, буси-до не упал с неба – этот кодекс был создан на основе синтоистских, буддийских и конфуцианских правил, которые распространялись и на мужчин, и на женщин. Верность родине и императору были почерпнуты из синтоизма. Особое, если не сказать – исключительное, внимание к смерти в сочетании с равнодушием к жизни характерны для буддизма с его пунарбхавой[69], дающей веру в перерождение душ. «Пять постоянств»: человеколюбие, долг, ритуал, знание и искренность – пришли из конфуцианства, а такие принципы, как содействие достойным и выдвижение умелых, и умеренность в расходах, в том числе и при совершении ритуалов, – из основательно подзабытого в наше время моизма[70].

Кажется, самураи были всегда, но это сословие начало оформляться на рубеже VIII–IX веков, когда пятидесятый император Камму вел активную борьбу с эмиси, опираясь при этом на силы региональных правителей. Даймё и им подобные постоянно враждовали между собой, так что каждому приходилось содержать свою армию. В паузах между сражениями воины исполняли гражданские обязанности при своем господине. Со временем слуги-воины начали выделяться в отдельную касту, которая противопоставляла себя придворной знати. В этом противопоставлении кроется ключевое отличие самураев от европейских рыцарей, многие из которых принадлежали к аристократическим кругам. Образование в конце XII века первого сёгуната Камакура (сёгунатам и вообще особенностям управления японским государством будет посвящена следующая глава) стало началом правления самурайского сословия, которое сохраняло свои доминирующие позиции до второй половины XIX века, пока не было упразднено в ходе Реставрации Мэйдзи[71]. И вот что интересно – после того, как самурайское сословие было официально упразднено и принадлежность к нему уже никак не отслеживалась и не подтверждалась, у многих японцев появились вымышленные предки-самураи, настолько высоким был и остается престиж самурайства.

У самураев есть две «священные книги», без знакомства с которыми невозможно понять ни сути самурайства, ни происходящих из него особенностей японского менталитета.

Первая книга – это «Будосёсинсю» («Напутствие вступающему на путь воина»), написанное в начале XVIII века самураем Дайдодзи Юдзаном, который одинаково хорошо владел и катаной, и кистью[72]. «Будосёсинсю» представляет собой развернутый кодекс. Дайдодзи-сан[73] не только наставляет, но и поучает. Самое важное, самое ценное обычно принято оставлять под конец, но Дайдодзи-сан с него начинает:

«Самурай должен прежде всего постоянно помнить – помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги, – что он должен умереть. Вот его главное дело. Если он всегда помнит об этом, он сможет прожить жизнь в соответствии с верностью и сыновней почтительностью, избегнуть мириада зол и несчастий, уберечь себя от болезней и бед и насладиться долгой жизнью. Он будет исключительной личностью, наделенной прекрасными качествами. Ибо жизнь мимолетна, подобно капле вечерней росы и утреннему инею, и тем более такова жизнь воина. И если он будет думать, что можно утешать себя мыслью о вечной службе своему господину или о бесконечной преданности родственникам, случится то, что заставит его пренебречь своим долгом перед господином и позабыть о верности семье. Но если он живет лишь сегодняшним днем и не думает о дне завтрашнем, так, что, стоя перед господином и ожидая его приказаний, он думает об этом как о своем последнем мгновении, а глядя в лица родственников, он чувствует, что никогда не увидит их вновь, тогда его чувства долга и преклонения будут искренними, а его сердце будет исполнено верности и сыновней почтительности»[74].

Пожалуй, нет японца, разумеется – образованного, который не читал бы «Будосёсинсю». Обрести буси-до означает уметь отличать правильное от неправильного, добро от зла. «Тот, кто различает их и при этом поступает неправильно, является не самураем, а грубым и не-отесанным существом», – пишет Дайдодзи-сан. К правильным поступкам самурая подталкивает боязнь оказаться в постыдном положении. Стыд для японца страшнее смерти, и это не красивые слова, а правда жизни. Правильное поведение – одно из трех первостепенных качеств буси-до наряду с верностью и храбростью.

Японскую культуру стыда нельзя напрямую отождествлять с культурой вины, которая на Западе является основным регулятором социального поведения личности. Да и вообще «стыд» и «вина» – это разные понятия. Чувство вины возникает в том случае, когда человек сознает, что совершил какой-то неблаговидный поступок, и испытывает моральные страдания по этому поводу. Общество в этом процессе не участвует, поскольку истинное чувство вины не зависит от стороннего мнения. У стыда другие корни. Чувство стыда возникает на почве боязни осуждения других людей. Если вектор чувства вины направлен внутрь человека, то вектор чувства стыда имеет обратное направление – к обществу. Для стыда непременно нужны другие люди или сознание их наличия. На необитаемом острове японец никакого стыда испытывать не может, ведь здесь он находится в полном и безусловном одиночестве, вдали от чужих глаз. Однако достойный человек и на необитаемом острове не станет совершать недостойных поступков, посколькуему еще в детстве привили чувство стыда, о важности которого в японской культуре можно судить хотя бы по известной пословице: «кто знает стыд, тот знает долг».

У японцев существует наказание стыдом. Вот отрывок из романа Оэ Кэндзабуро «Опоздавшая молодежь», в котором рассказывается о двух мальчиках, японце и корейце, которые ехали на поезде без билета и были пойманы. Действие происходит в 1945 году, в наше время за безбилетный проезд наказывают только штрафом.

«Сначала нас привели в комнату помощника начальника станции. Потом подвергли наказанию стыдом – нас раздели догола на глазах у толпы, смотревшей с платформы через окно с выбитыми стеклами. Мне было стыдно перед чужими людьми выставлять напоказ свое голое тело. И стыдно было, что перед чужими людьми выставлено напоказ голое тело Кана. Стыдно, до боли, до тошноты было стыдно и того, что наши с Каном худые грязные тела мы выставляем напоказ друг другу. Это был тройной стыд. Тетерь уж никогда в жизни я не смогу забыть этот стыд. Это несмываемое пятно. Пятно, впитанное кожей и проникшее внутрь. Пятно, заклеймившее душу. Я не забуду слов, которые весело выкрикивали люди за окном, не забуду грязных, обидных слов, которые они бросали, глядя на наши голые тела»[75].

Самурай остается самураем и за закрытыми дверями своего дома.

«Если самурай недоволен какими-то поступками своей жены, он должен разумными доводами убедить ее согласиться с ним. При этом в пустяках лучше быть терпимым и снисходительным к ней. Но если она ведет себя плохо, и он считает, что от нее не будет никакой пользы, он, в исключительных случаях, может развестись с ней и отослать ее домой к родителям. Но если самурай не делает этого и продолжает держать ее в своем доме, так что люди обращаются к ней по уважительным именам окусама и камисама[76], но при этом кричит на нее и поносит ее оскорбительными выражениями, он ведет себя так, как наемники и чернь, живущие на задворках торговых кварталов, что не подобает самураю-рыцарю. Еще менее подобает ему хвататься за меч или грозить жене кулаком – храбрость, на которую осмелится только трусливый самурай… Храбрый самурай никогда не угрожает тому, кто слабее его. Тот же, кто любит и делает то, что презирает отважный человек, справедливо называется трусом».

Советуя самураю быть бережливым, Дайдодзи-сан предостерегает от скупости.

«Самураи, находящиеся на службе, знатные и низкие, всегда должны быть бережливы, но при этом не экономить на расходах на содержание дома… – сказано в «Будосёсинсю». – Говорить о бережливости, не желая тратить ничего, экономя и срывая отовсюду, радоваться, если скупостью удается добавить одну монетку к другой, – значит, дать охватить себя страсти получения грязных барышей и постепенно утратить все приличия. Это означает делать то, что не следует, и оставлять несделанным то, что должно быть сделано. Такие люди теряют все инстинкты, за исключением накопительства, и то, чему они следуют, – это скупость, а не бережливость. Это позволительно крестьянам и торговцам, но самурай должен питать к скаредности такое же отвращение, как и к отбрасыванию Трех Священных Сокровищ. Ибо если он складывает все деньги и не желает тратить их, насколько же крепче он будет цепляться за свою куда более драгоценную жизнь. Поэтому древние говорили, что в Китае скупость считается равной трусости».

А проявление трусости считалось величайшим позором для самурая. Даже если трус со стыда вспарывал себе живот, пятно оставалось на его посмертной репутации. Великая храбрость, которой отличались и продолжают отличаться японские воины, не «записана в генах», а воспитывается с рождения.

Пунктуальность японцев, у которых опоздания считаются верхом неприличия, сравнимым по постыдности с прилюдным отправлением естественных потребностей (и это не преувеличение), тоже является одним из важных самурайских качеств. «Будосёсинсю» предписывает самураю жить сегодняшним днем, то есть исполнять свой долг настолько усердно, чтобы не оставлять никаких дел на завтрашний день. И когда настает пора отправляться на службу, самурай должен рассчитать время таким образом, чтобы явиться чуть раньше назначенного часа. «Прийти вовремя» у японцев означает «прийти немного раньше», минимум – на десять минут. Японцы в прямом смысле слова являются нацией, опережающей время.

Японцы исполняют свой долг, не ожидая наград и не ради наград. Судя по тому, что Дайдодзи-сан буквально «разжевывает» это правило в своем «Напутствии», для многих самураев награды имели недостойно важное значение.

«Самурай, оказавший своему господину особую услугу и считающий, что совершил что-то необычайное, даже если остальные тоже считают так и хвалят его, должен понимать, что сам господин может считать иначе. Поэтому, если вассал не получает никакой награды и думает, что его заслуги не оценили, он может быть разочарован и проявить свои чувства, жалуясь на несправедливость господина. Вряд ли нужно говорить, что так поступает только тот, кто не знает, что такое служба. Самураи во время внутренних войн бесчисленное количество раз участвовали в сражениях, рисковали жизнями ради своих хозяев и командиров, но никогда не рассуждали о своих заслугах или подвигах. Гражданская же служба – не более, чем ерзанье на циновке, потирание ладонями и сражение языком. Она не имеет ничего общего со смертельным риском на войне. Но на войне или в мирное время – самурай всегда должен служить, будучи преисполнен духа верности. Совершает ли он что-то выдающееся и достойное похвалы или нет, об этом судить господину. Достаточно того, что он достойно исполняет свой долг. Ничто не должно вынуждать его выражать недовольство».

«Будосёсинсю» идеально отточен, словно катана, изготовленная самим Масамунэ[77]. Здесь нет ни одного лишнего слова, ни одной лишней фразы. На прощание Дайдодзи-сан говорит читателям:

«Хотя для бусидо в первую очередь требуется сила и мощь, обладать только ими – значит быть всего лишь грубым самураем. Поэтому самурай должен знать грамоту и, если у него есть время, учиться стихосложению и чайной церемонии. Если он не учится, он не сможет постичь причины вещей, как прошлых, так и настоящих. И каким бы опытным и мудрым он ни был, он обязательно когда-нибудь окажется в большом затруднении, если у него недостаточно знаний. Ибо, понимая дела своей страны и чужих земель, учитывая принципы времени, места и ранга и следуя наилучшему, не совершишь больших ошибок в расчетах. Поэтому я говорю, что самурай должен быть прилежным в учении».

Чайной церемонии Дайдодзи-сан придавал большое значение, считая, что ее умиротворяющая простота способствует постижению Пути воина. Но при этом он предостерегает от увлечения роскошью при организации тя-до. «Если видишь у кого-то чайник Асия, то становится стыдно за свой глиняный, и вскоре начинаешь хотеть, чтобы вся утварь была дорогой. Затем присматриваешься, где что подешевле, и становишься знатоком, так что можешь купить хорошую вещь за малую цену. Затем, когда видишь в чьем-либо доме красивую вещь, начинаешь выпрашивать ее у хозяина или предлагать обменять, конечно, чтобы выгода осталась за тобой. Такое поведение не лучше поведения простого лавочника или торговца и бесчестит Путь воина. Это большая ошибка, и чем практиковать такую чайную церемонию, лучше вообще ничего не знать о ней и оставаться в неведении даже насчет того, как пить чай. Ибо предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо».

«Предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо», – этими поистине драгоценными словами заканчивается «Будосёсинсю».

Руководство «Хагакурэ»[78], также известное под названием «Хагакурэ кикигаки»[79], представляет собой сборник рассуждений и поучительных историй, составленный в начале XVIII века самураем Цурамото Тасиро по итогам бесед с его другом Ямамото Цунэтомо.

Стабильное правление сёгунов из дома Токугава, при которых не было ни междоусобных войн, ни войн с внешними врагами, грозило вырождением самурайских традиций, поскольку на гражданской службе благородные воины утрачивали и боевые навыки, и сам самурайский дух. Зачем самураю, который занимается учетом хранящегося в амбарах риса, оттачивать владение катаной и вакидзаси? И управляющему имениями своего даймё меч тоже ни к чему, ему гораздо нужнее палка, которой вразумляют нерадивых. Вдобавок ко всему в 1663 году сёгун Токугава Иэцуна официально запретил самураям совершать дзюнси[80] в категоричной форме:

«В том случае, когда господин предвидит, что один из его вассалов склонен принести себя в жертву, господину надлежит при жизни строго запретить ему поступать таким образом. Если же господин пренебрежет этим, то последствия будут поставлены ему в вину и его наследник не избежит положенного наказания».

Изначально дзюнси совершалось только в случае гибели господина в бою с соперниками и в нем был определенный смысл, ведь вассал, допустивший такое, недостоин жить дальше. Но со временем самураи начали совершать дзюнси и в случае естественной смерти господина, выражая таким образом свою искреннюю верность. Можно представить, какие проблемы возникали в хане[81] в случае смерти даймё, ведь за хозяином следовали все, кто управлял делами. К тому же численность самураев начала сокращаться быстрыми темпами, а именно самураи были опорой сёгунской власти.

Тот, кто подумал, что гуманный и разумный запрет на дзюнси вызвал у самураев одобрение, плохо знает японцев. Самураи встретили запрет с неодобрением, поскольку он лишал их возможности проявить свою верность в наивысшей степени. Дзюнси продолжались совершаться. В 1683 году сёгуну Токугава Цунаёси, младшему брату и преемнику Иэцуны, пришлось издать повторный запрет, и к началу XVIII века с массовыми самоубийствами верных вассалов было покончено, правда, отдельные случаи имели место и впредь.

После смерти своего господина Набэсима Мицусигэ, правителя хана Сага, Ямамото Цунэтомо не смог совершить дзюнси, поскольку Мицусигэ запретил своим самураям следовать за ним. Будучи не в силах вести прежний образ жизни, Ямамото стал монахом и несколько лет провел в отшельничестве, размышляя о жизни и о самурайских традициях. Эти размышления, подкрепленные случаями из жизни, легли в основу «Хагакурэ». Вскоре после своего создания сборник был забыт и обрел известность только в тридцатых годах ХХ века. Как известно, всему приходит свое время, сакура цветет в апреле, а азалия распускается уже в ноябре[82].

Вот, пожалуй, одна из наиболее ценных мыслей Ямамото-сана:

Утагава Куниёси. Самурай в бою. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

«Бороться с несправедливостью и отстаивать правоту нелегко. Более того, если ты будешь стараться всегда быть праведным и будешь прилагать для этого усилия, ты совершишь много ошибок. Путь – это нечто более возвышенное, чем праведность. Убедиться в этом очень трудно, но это есть высшая мудрость. Если смотреть на все с этой точки зрения, вещи наподобие праведности покажутся довольно мелкими. Если человек не понимает этого сам, понять это нельзя вообще. Однако есть возможность стать на Путь, даже если ты не понимаешь этого. Это можно сделать, советуясь с другими. Даже тот, кто не постиг Пути, видит других со стороны. Это напоминает поговорку игроков в го: “Тот, кто видит со стороны, смотрит восемью глазами”. Изречение: “Мысль за мыслью мы осознаем наши собственные ошибки” – также сводится к тому, что высочайший Путь обретают, прислушиваясь к мнению других людей. Книги и предания старины учат нас отказу от рациональных измышлений и пониманию мудрости древних»[83].

Действительно, японцы обожают спрашивать советы у тех, кого они считают мудрее себя, и, что самое интересное, они следуют полученным советам. Нет ничего зазорного в том, чтобы последовать по пути, указанном умным человеком, гораздо страшнее идти по неверному пути. То же самое можно сказать и иначе:

«Поскольку мы часто полагаемся на собственную проницательность, мы легко становимся корыстолюбивыми, не прислушиваемся к голосу разума, и тогда события принимают далеко не лучший оборот. Люди видят, насколько ограничены и недостойны наши устремления. Поэтому, если в рассуждениях тебе трудно быть беспристрастным, следует обратиться за советом к более опытному человеку».

Если на Западе считается почетным и правильным «жить своим умом», не прислушиваясь к чужим советам, то у японцев все обстоит на-оборот. Но советчикам нужно соблюдать определенные правила:

«Высказывать людям свои мнения и исправлять их ошибки очень важно. В этом проявляется сострадание, которое больше всего помогает в вопросах служения. Однако делать это очень трудно… Прежде чем выразить человеку свое мнение, подумай о том, в состоянии ли он его принять. Для этого вначале нужно поближе сойтись с ним и убедиться, что он доверяет тебе. Говоря о предметах, которые дороги для него, подыскивай надлежащие высказывания и делай все, чтобы тебя правильно поняли… Позаботься о том, чтобы он получил твой совет, как получает воду тот, кто изнывает от жажды, и тогда твое наставление поможет ему исправить ошибки. Это очень трудно».

Весьма интересны рассуждения Ямамото-сана о мести, они подводят итог тому, о чем мы с вами беседовали выше.

«Одного человека пристыдили за то, что он не отомстил. Зачастую месть заключается в том, чтобы просто ворваться к врагу и быть зарубленным. Это не постыдно. Если же ты думаешь, что должен вначале завершить свои дела, а потом мстить, время для мести никогда не настанет. Размышляя о том, сколько людей есть у твоего врага, ты только теряешь время, и в конце концов обстоятельства вынудят тебя отказаться от мести. Пусть даже у твоего врага тысяча человек, успех будет сопутствовать тебе, если выступишь против них, исполнившись решимости сокрушить их всех до одного. Действуя таким образом, ты многого добьешься… Когда приходит время, размышлять некогда… Победа и поражение часто зависят от мимолетных обстоятельств. Но в любом случае избежать позора нетрудно – для этого достаточно умереть. Добиваться цели нужно даже в том случае, если ты знаешь, что обречен на поражение. Для этого не нужна ни мудрость, ни техника. Подлинный самурай не думает о победе и поражении. Он бесстрашно бросается навстречу неизбежной смерти. Если ты поступишь так же, ты проснешься ото сна».

Самопожертвование японцев подчас граничит с безумием, это так. Принято восхищаться подвигом сорока семи ронинов из Ако, которые сумели отомстить за гибель своего господина благодаря хитрости и тщательной подготовке, но Ямамото-сан ставит им в вину то, что они отомстили спустя «слишком много» времени после убийства их господина – если бы за это время Кира Ёсинака умер своей смертью, то Асано Наканори остался бы неотомщенным. Вот что должны были делать ронины – пытаться отомстить Ёсинаке сразу же после гибели их господина или отложить месть ради тщательной подготовки, рискуя тем, что мстить будет некому? Что важнее – слепое следование букве традиций или результат? Этот вопрос время от времени встает перед каждым японцем, и выбор бывает очень трудным… Если поведение японца кажется вам нелогичным, то не спешите с выводами, а задумайтесь о том, не следует ли оно принятым традициям. Что же касается сорока семи ронинов, то они, конечно же, рисковали, откладывая возмездие надолго, но в той ситуации они не смогли бы достичь успеха, если бы действовали наобум. Но честью своей они рисковали изрядно, ведь несовершенная месть ложится позором на тех, кто должен был ее совершить.

«Если ты принял решение убить человека, не нужно изобретать окольный путь, даже если действовать без промедления очень трудно, – советует Ямамото-сан. – Ведь ты можешь утратить решимость, упустить удобный случай и поэтому не достичь успеха. На Пути самурая главное – непосредственность, и поэтому лучше всего броситься на врага сразу же».

У японцев не в чести долгие раздумья перед принятием решений. «Древние учат, что человек должен принимать решение в течение семи вдохов и выдохов, – говорит Ямамото-сан. – Господин Таканобу сказал: “Если размышления длятся долго, результат будет плачевным”. Господин Наосигэ сказал: “Если делать все спустя рукава, семь из десяти дел будут сделаны плохо. Воин все делает быстро”. Когда у тебя в уме нет постоянства, рассуждения никогда не увенчаются правильным выводом. Обладая сильным, ясным и не мешкающим духом, ты сможешь принять любое решение в течение семи вдохов и выдохов. Но для этого нужно быть настойчивым и готовым сокрушить все на своем пути». Быстро принимать решения помогает знание традиций и истории. Если в данном случае традиции не могут помочь, то можно найти подсказку в «копилке историй».

В жизни каждого человека есть возрастной рубеж, по достижении которого подводятся предварительные итоги. У японцев, как и у прочих народов, приобщившихся к конфуцианскому учению, таким рубежом служит сорокалетие (Конфуций говорил, что в сорок лет человек становится свободным от сомнений). «По достижении этого возраста [сорока лет] и глупые, и мудрые уже повидали достаточно, чтобы ничто не могло изменить их нрав, – говорит Ямамото-сан. – Пока тебе не исполнится сорок лет, лучше не увлекаться рассуждениями, а преуспеть в активной деятельности. Если человеку исполнилось сорок, но в активной деятельности он не достиг того, к чему его обязывают возраст и должность, его не будут уважать люди».

«Хагакурэ» заканчивается четырьмя самурайскими заповедями, которые можно назвать не «самурайскими», а «японскими»: не позволяй другим превзойти себя на Пути самурая; всегда будь полезен своему хозяину; помни сыновний долг перед родителями; проявляй великое сострадание и помогай людям.

Кацусика Хокусай. Дома – сцена повседневной жизни в эпоху Эдо

В одну главу невозможно уместить все смыслы «Будосёсинсю» и «Хагакурэ», подобно тому, как нельзя перелить все содержимое кувшина в небольшую чашку. Всем, кого заинтересовал рассказ о «священных книгах» самураев, автор рекомендует ознакомиться с ними полностью. Вы получите не только удовольствие, но и богатый материал для размышлений.

Наверное, нет необходимости представлять читателям писателя Юкио Мисиму, пятикратно выдвигавшегося на соискание Нобелевской премии по литературе и считающегося самым читаемым в мире японским автором. Разумеется, ультранационалистические взгляды не украшали Мисиму, как и попытка совершения государственного переворота, на которой закончилась его жизнь, но Мисима умел подбирать нужные слова для выражения своих мыслей и был искренним патриотом Японии. Вот что он писал о «Хагакурэ»:

«Я начал читать “Хагакурэ” во время войны и время от времени обращаюсь к этой книге даже сейчас. Ее моральные заповеди не имеют себе равных. Ее ирония никогда не бывает циничной; это ирония, которая рождается естественно, когда человек осознает противоречие между решимостью действовать и пониманием правильного пути. Какая это насущная, вдохновенная, человечная книга! Те, кто читают “Хагакурэ” с точки зрения общественных условностей – для знакомства с феодальной моралью, например, – не замечают в ней оптимизма. В этой книге отразилась великая свобода людей, жизнь которых жестко регламентирована социальной моралью. Эта мораль проникла в саму ткань общества, создала его экономическую систему. Без морали общество невозможно, но эта мораль не только питает общество, но и позволяет людям общества прославлять энергию и страсть. Энергия – это добро; застой – это зло. Это удивительное понимание мира изложено в “Хагакурэ” без малейшего намека на цинизм… Редко встретишь книгу, которая с помощью этики пробуждает к себе уважение в такой мере, в какой это свойственно “Хагакурэ”. Невозможно ценить энергию и в то же время не уважать себя. В честолюбии нельзя зайти слишком далеко. Ведь высокомерие вполне допустимо с этической точки зрения – однако “Хагакурэ” не рассматривает его отдельно от других черт характера. “Молодых самураев следует наставлять в боевых искусствах так, чтобы каждому из них казалось, что он – самый смелый воин в Японии”. “Самурай должен гордиться своей доблестью. Он должен быть исполнен решимости умереть смертью фанатика”. Для человека, который исполнен решимости, не существует таких понятий, как правильность или уместность. Практической этикой “Хагакурэ” в повседневной жизни можно назвать веру человека в целесообразность своих действий. В отношении любых условностей Дзётё[84] бесстрастно заявляет: “Главное – поступать достойно в любое время”. Целесообразность – это не что иное, как этически обоснованный отказ от любой изысканности. Нужно быть упрямым и решительным»[85].

Глава шестая

Сёгунат – японское чудо

Название этой главы навеяно известной компьютерной стратегией «Эпоха империй III», в которой азиатским цивилизациям – японской, китайской и индийской – доступны «чудеса», особые постройки, возведение которых позволяет перейти в следующую эпоху. У других цивилизаций «чудес» в этой игре не бывает.

Как уже было сказано выше, японский императорский дом не обладал надежным управленческим аппаратом, являющимся залогом самостоятельности, а опирался на поддержку влиятельных семейств. В середине IX века на смену уже известного читателям клана Сога пришел клан Фудзивара, с которым японские императоры были связаны по женской линии. В хронике «Окагами»[86], созданной в начале XII века, говорится, что из доме Фудзивара происходило тридцать левых министров, пятьдесят семь правых министров[87], двенадцать министров двора (которых можно сравнить с камергерами) и семь советников-кампаку, исполнявших функции правящего регента при взрослом императоре (эта должность была учреждена в 885 году Фудзивара-но Мотоцунэ для управления государственными делами при пятьдесят девятом императоре Уда).

В первой половине IX века пятьдесят второй император Сага дал своему седьмому сыну Макото фамилию Минамото[88]. Таким образом, седьмой сын, явно лишний претендент на императорский престол, переходил из членов правящего дома в ранг подданных, не обладавших высочайшими привилегиями. Удобное начинание подхватили преемники Саги, и к середине XII века клан Минамото, представители которого также были известны как Гэндзи[89], стал одним из влиятельнейших в Японии. Конкурентом клана Минамото, насчитывающем двадцать одну ветвь, был дом Тайра, ведший свое происхождение от Кацуравара, сына пятидесятого императора Камму. Прежде влиятельный дом Фудзивара не мог соперничать с домами Минамото и Тайра – новые времена диктовали новые правила.

Средневековая «Повесть о доме Тайра» стала одним из классических произведений японской литературы. Для исследователей японского менталитета имеют значение не достоинства этой интереснейшей и ярко написанной хроники, а сам факт ее популярности среди японцев. В «Повести» рассказывается о стремительном возвышении Киёмори, главы дома Тайра, который успешно соперничал с кланом Минамото-Гэндзи. Падение дома Тайра было столь же стремительным, а сам Киёмори умер от лихорадки. «Был Киёмори могуч и властен, по всей стране гремело его грозное имя, и все же, в одночасье в дым обратившись, рассеялся он в небесах над столицей. Лишь кости недолгое время еще оставались, но вскоре прибрежный песок, играя, засыпал их, и кости, смешавшись с землею, рассыпались прахом»[90].

Казалось бы, что популярностью должна была пользоваться «Повесть о доме Минамото», которую никто так и не удосужился написать, ведь дом Минамото вышел победителем из противоборства с домом Тайра. Но история дома Тайра интереснее. Не столь уж и важно, кто победил в сражении, состоявшемся в апреле 1185 года в заливе Данноура[91], важны завораживающий взлет Тайра-но Киёмори и неожиданная недолговечность правления дома Тайра. «В этой истории много драйва», – сказали бы современные сценаристы, а японцы добавили бы: «а еще она очень поучительна». Облагодетельствованный судьбой Киёмори оказался недостойным правителем – высокомерным, заносчивым, жестоким и несправедливым, пренебрегал Путем и был за это наказан. Умирал он в страшных муках. «С того дня, как Правитель-инок [Киёмори] заболел, он даже капли воды не мог проглотить, – говорится в «Повести о доме Тайра». – Тело охватил такой жар, словно Правитель-инок горел в огне. Так нестерпим был жар, что никто не мог подойти к ложу Правителя-инока ближе, чем на четыре-пять кэн[92]. Он ничего не говорил, только стонал: “Жарко мне! Жарко!” Видно было, что болезнь сия необычна. Начерпали воды со Святой горы Хиэй, из колодца Тысячерукой Каннон, налили в каменный водоем, и Киёмори погрузился в него, дабы остудить жар, но вода забурлила, закипела и вскоре вся испарилась. Тогда, чтобы облегчить его муки, стали поливать его из бамбуковых трубок, но вода шипела, как будто падала на раскаленный камень или железо, и вовсе не достигала тела больного. А те струи, которые все же касались тела, превращались в огонь и пылали; черный дым заволок все покои, пламя, крутясь, вздымалось высоко к небу… В синтоистские и буддийские храмы, известные чудодейственной силой, разослали щедрые пожертвования – золото, серебро, всевозможные драгоценности вплоть до копей, седел, панцирей, луков со стрелами и мечей, – чтобы там возносили молитвы во здравие Правителя-инока, но молитвы не помогали. Сыновья и дочери собрались у ложа больного, горюя и плача, но видно было, что моленья их тщетны».

В начале 1181 года Тайра-но Киёмори умер, передав главенство над домом Тайра своему старшему сыну Мунэмори, а четырьмя годами позже дом Тайра пал.

Что самое важное в истории дома Тайра для японца? Первое – любую удачу, начиная с выигрыша в лотерею и заканчивая повышением по службе, следует рассматривать не как дар свыше, а как испытание. Высшие силы, которые принято называть «судьбой», испытывают человека удачей, чтобы посмотреть – достоин ли он их внимания. Тайра-но Киёмори оказался недостойным и был за это наказан вместе со всем своим кланом. Второе – жизнь переменчива, и об этом всегда следует помнить. Сегодня ты удачлив, а завтра – нет. Поэтому баловню судьбы не мешает подстраховаться от грядущих неудач, оказывая благодеяния ближним, чтобы впоследствии, при необходимости, получить ответные благодеяния от них. Традицию благотворительности, пронизывающую все сферы японского общества, принято объяснять влиянием буддизма. Действительно, в буддизме с его принципами человеколюбия и милосердия благотворительность играет очень важную роль, но японцы бескорыстно поддерживали друг друга и до прихода учения Будды на острова. В суровых условиях, а жизнь японцев никогда не была легкой, можно выживать только сообща.

Кстати говоря, первое официально зафиксированное в анналах харакири было совершено в ходе войны между Минамото и Тайра. В 1156 году даймё Минамото-но Тамэтомо из рода Сейва Гэндзи[93], разрезал себе живот, чтобы избежать позорного плена.

Так или иначе, после падения дома Тайра вся власть оказалась в руках Минамото-но Ёритомо из рода Сейва Гэндзи. После гибели императора Антоку, мать которого – Токуко – была второй дочерью Тайра-но Киёмори, престол перешел к трехлетнему младшему брату погибшего, известному как император Го-Тоба. Его усадил на престол Ёритомо.

Можно сказать, что в противоборстве с домом Тайра дом Минамото победил буквально чудом, вопреки обстоятельствам. В шестидесятых годах XII века казалось, что дни дома Минамото сочтены и этот источник скоро высохнет совсем[94]. Но несправедливая политика Тайра-но Киёмори и его умение наживать врагов повсюду, где только возможно, принесли дому Минамото победу. Но оставался еще влиятельный дом Фудзивара, который пока что пребывал в тени, но ждал удобного случая для того, чтобы выдвинуться, были другие кланы, которых следовало опасаться, да и внутри дома Минамото у Ёритомо могли найтись соперники (достаточно вспомнить, что сам Ёритомо в 1183 году вступил в противоборство со своим двоюродным братом Ёсинакой). Короче говоря, Ёритомо было нужно укрепить свои позиции, чтобы никто не смог вырвать власть из его рук.

Претендовать на престол Ёритомо не мог, поскольку род Минамото был выведен из императорского дома с пожалованием титула «асон»[95]. Традиционная тактика женитьбы императора на одной из собственных дочерей властного Ёритомо тоже не устраивала, поскольку она была весьма ненадежной. Требовалось придумать что-то новое, приличествующее статусу дома Минамото и надежное.

Ёритомо нашел (или кто-то ему подсказал) идеальный вариант, не имевший аналогов в Китае, откуда японцы привыкли заимствовать все полезное. Он взял себе титул сэйи-тайсёгуна, который можно перевести как «военачальник, усмиряющий варваров». С конца VIII века по начало X века подобное звание (именно звание, а не титул) присваивалось полководцу, выступавшему в поход против северо-восточных варваров-эмиси, а когда те были усмирены окончательно, звание перестало использоваться за ненадобностью. Теперь же Ёритомо превратил звание в титул, который собирался носить постоянно и передать своему преемнику. Это было очень по-японски – обратить взор назад, чтобы найти там нечто полезное, что можно использовать сейчас.

Став сэйи-тайсёгуном (впредь мы станем использовать более привычное слово «сёгун»), Ёритомо приступил к созданию собственного правительства, которое прозаично называлось бакуфу[96]. Вот вам еще одно проявление японского менталитета – приличия надо соблюдать всегда и во всем. Если ты военачальник, то у тебя должна быть ставка, а не правительство. Местом для ставки Ёритомо избрал участок на восточной части острова Хонсю, у залива Сагами. С трех сторон – горы, а на юге – море, в такой природной крепости можно было чувствовать себя в безопасности. Основанный Ёритомо город получил название Камакура, от которого произошло название первого японского сёгуната.

Приличия соблюдались в полном объеме. Императорский двор со всеми своими атрибутами продолжал существовать. Император царствовал, а его сановники правили государством и пользовались определенным влиянием, но с каждым годом бакуфу забирало в свои руки все больше и больше власти. Верноподданный сёгун почтительно помогал микадо в делах правления, а люди сёгуна бдительно присматривали за тем, что происходило при дворе и в столичном Хэйан-кё.

Кацусика Хокусай. Перевозка грузов – сцена из повседневной жизни в сельской местности

После смерти Ёритомо власть перешла в руки его тестя и сподвижника Ходзё Токимасы. Не найдя общего языка со своим внуком Ёрииэ, преемником Ёритомо, Токимаса убил его и сделал сёгуном другого внука – одиннадцатилетнего Санэтомо, а сам стал при нем регентом-сиккэном[97]. На протяжении ста с лишним лет, до падения сёгуната Камакура в 1333 году, должность сиккэна занимали представители дома Ходзё, которые управляли государством от имени императора через сёгуна. Можно сказать, что это вполне по-японски. Во многих японских компаниях первое лицо выполняет сугубо представительские функции, а все дела вершат заместители и помощники. Но большая политика – особая сфера, цена побед здесь высока, а любое поражение может стать фатальным. По поводу императорского дома все ясно – никто не мог посягнуть на престол, который занимали потомки богини Аматэрасу. Права императорского дома были официально закреплены в «Записях о деяниях древности» (собственно, данная летопись и была создана с этой целью), они признавались всеми японцами, и ни о какой смене династии не могло быть и речи. Но клан Минамото не относился к императорскому дому, хотя и имел с ним кровную связь… Так почему же Токимаса сам не стал сёгуном, ведь так было проще?

Для ответа на этот вопрос надо принять во внимание два таких японских (или конфуцианских) качества, как почтение к старшим и практичность. Дом Минамото стоял выше всех прочих знатных японских домов, в том числе и выше дома Фудзивара, из которого произошло много императриц. А Ходзё были «обычными» даймё из провинции Идзу[98], возвысившимися в XII веке. Смещение Минамото было бы для Ходзё недостойным поступком, выражением непочтительности к господину, который, помимо прочего, имеет более знатное происхождение. Такой поступок существенно ослабил бы позиции рода Ходзё, в то время как «доверие сёгунов» из дома Минамото эти позиции укрепляло. Соображения практичности тоже не следует сбрасывать со счетов – не стоит отказываться от того, что можно использовать, и это касается не только восстановления разбитых чашек. Сёгун Ёритомо создал вполне работоспособную систему и сумел встроить ее в государственный порядок, пусть его потомки «властвуют, но не правят»! К тому же любые нарушения существующего порядка грозили смутами. Любой даймё мог подумать: «Если могут Ходзё, так почему не могу я?» – и поднять мятеж.

После того как третий сёгун Камакурского сёгуната Минамото-но Санэтомо был убит своим племянником монахом Кугё, также известным как Минамото-но Дзэнсай, ветвь наследования пресеклась. Сиккэн Ходзё Ёситоки, сын Токимасы, имел возможность стать сёгуном, но после нескольких лет «безвластия» он сделал сёгуном семилетнего Фудзивара-но Ёрицунэ, который по женской линии состоял в родстве с первым сёгуном Минамото-но Ёритомо. Так для Ёситоки было удобнее, тем более что из ветви дома Фудзивара Кудзё, к которой относился Ёрицунэ, происходило много сэссё и кампаку.

Уделим немного внимания императорскому двору, при котором сложилась уникальная система правления. Но сначала нужно сказать пару слов о регентах, которые «помогали» императорам в правлении, а на самом деле принимали решения от их лица. Регент при несовершеннолетнем императоре или сидевшей на престоле императрице назывался сэссё «принимающий [на себя] управление». Изначально эту должность занимали члены императорского дома, но с IX века она перешла к представителям рода Фудзивара. Кампаку («принявший [полномочия от императора] и говорящий [от имени императора]») был регентом при взрослом дееспособном императоре. Эта должность была учреждена в конце IX века для Фудзивара-но Мотоцунэ, который хотел надежно контролировать пятьдесят девятого императора Уда, не связанного узами родства с домом Фудзивара.

Дом Фудзивара практически узурпировал власть, приставляя своего представителя к каждому императору и поставляя невест для принцев и императоров. Пока не был придуман сёгунат, такая система узурпации была единственно возможной в японских условиях. В 1086 году семьдесят второй император Сиракава, которому шел тридцать пятый год, отрекся от престола в пользу своего восьмилетнего сына Ёсихито, вошедшего в историю как император Хорикава, а сам стал монахом. Отречение Сиракавы было продиктовано желанием избавиться от опеки дома Фудзивара, поселившись в монастыре, а заодно найти поддержку у буддийского духовенства. Так появился институт инсэй, «правления бывших императоров» или «правления из монастыря». Дайдзё тэнно[99], несмотря на свой монашеский статус, предполагавший полный отход от мирских дел, имел свой управленческий аппарат и свои военные отряды. Полностью оттеснить дом Фудзивара от власти дайдзё тэнно не мог, но частично это удавалось.

Итак, в XIII веке система управления Японией выглядела следующим образом. Император формально занимал престол и не пользовался никакой властью. Сёгун формально являлся главнокомандующим, но на деле ничем не командовал. Ту власть, которой обладал императорский двор, делили между собой сёссе или кампаку и дайдзё тэнно, а от имени сёгуна правил сиккэн. Власть сёгуната была сильнее власти императорского двора, так что, сделав сёгуном родича императорских регентов, Ходзё Ёситоки ничем не рисковал. Напротив – дом Ходзё получил дополнительный «рычаг управления» и возможность непосредственного влияния на придворные структуры. Сложно? Да – сложновато. Но как еще даймё из провинции Идзу мог стать во главе правления государством? Политика дома Ходзё – типичный пример японской целеустремленности и свойственного японцам понимания того, что к цели можно идти разными путями.

Классическим воплощением японского менталитета можно считать японские шахматы сёги, усовершенствованные в первой половине XVI века сто пятым императором Го-Нара. До него в сёги действовало то же правило, что и в традиционных шахматах – взятые фигуры противника снимались с доски и дальнейшего участия в игре не принимали. Это правило существенно обедняло игру и шло вразрез с реальностью, отражением которой считаются все разновидности шахмат, ведь в жизни воины и целые отряды могут переходить с одной стороны на другую. Император Го-Нара убрал фигуру, которая называлась «пьяным слоном», поскольку она ограничивала движение летающей колесницы[100], и ввел правило, согласно которому взятые фигуры противника разрешается выставлять на доску в качестве собственных. Это новшество существенно обогатило игру. В отличие от традиционных шахмат дебютная стадия сёги спокойная, в ней не происходит столкновений, поскольку оба игрока занимаются выстраиванием обороны. Ожесточенное сражение начинается в середине игры, «ожесточенное», потому что оно сопровождается массовым разменом фигур, которые имеют шансы на «реинкарнацию»… Если перед вами стоит выбор между сёги и го, то первым лучше освоить игру сёги, которая более соответствует японскому духу, нежели го.

Как уже было сказано выше, в 1221 году император Го-Тоба попытался отобрать власть у клана Ходзё, но потерпел неудачу. В конце шестидесятых годов XIII века над сёгунатом нависла угроза со стороны монгольского государства Юань, основанного в Северном Китае ханом Хубилаем, внуком великого завоевателя Чингисхана. В 1274 году монгольский флот при поддержке покоренных монголами корейцев высадил воинов на острова Цусима и Ики, а затем подошел к острову Кюсю в заливе Хаката, где был уничтожен ураганным штормом, получившим название «ками кадзэ»[101]. Годом позже, а также в 1279 году хан Хубилай присылал послов с требованием покориться его власти, но японцы поступали с послами жестко – отрубали всем головы. В 1281 году к японским островам подошла несметная флотилия, в которой насчитывалось более четырех тысяч кораблей. Это нашествие закончилось столь же плачевно, как и предыдущее, – близ острова Кюсю шторм потопил бóльшую часть юаньских кораблей, после чего монголы отказались от идеи покорения Японии. По сей день человеку, сомневающемуся в божественном покровительстве Аматэрасу-о-миками, говорят: «Извольте вспомнить то, что произошло с монгольскими кораблями, и, возможно, вы перемените свое мнение».

Тем не менее, при всем божественном покровительстве, попытки монгольского нашествия отразились на сёгунате Камакура неблагоприятным образом. Затраты на укрепление прибрежных рубежей и общую оборону страны истощили казну, а доблестные самураи были недовольны тем, что им не удалось сразиться с врагами, ведь любое сражение обещало какую-то военную добычу. Над сёгунатом Камакура начали сгущаться тучи и вот-вот должна была разразиться гроза… К внешним угрозам добавлялись внутренние проблемы. В 1252 году сиккен Ходзё Токиёри, уставший бороться с возрастающим влиянием ветви Кудзё из дома Фудзивара, сместил Фудзивара-но Ёрицугу и сделал сёгуном Мунэтаку-синно[102], старшего сына восемьдесят восьмого императора Го-Саги. Надо сказать, что Мунэтаку-синно не оправдал оказанного ему доверия – он организовал заговор против Токиёри и всего клана Ходзё, за что был выслан из Камакуры в Киото (бóльшего наказания сыну императора не полагалось, во всяком случае, в то время). В память об этом Мунэтаку написал трогательное стихотворение:

«В молитвах

Встречаю рассвет,

В снегах близ храма Китано,

Словно заживо погребенный,

Скрывает снег все следы…»

После Мунэтаку-синно сёгуном стал его трехлетний старший сын Корэясу-синно, который тоже был низложен за попытку выступить против дома Ходзё. Вместо него был поставлен Хисаакира-синно, сын восемьдесят девятого императора Го-Фукакусы и младший брат девяносто второго императора Фусими. Хисаакира-синно, подобно своим родичам-предшественникам, проявлял непокорность, ввиду чего в 1308 году был заменен на своего шестилетнего сына Морикуни-синно, ставшего последним камакурским сёгуном. Ставка на синно была ошибкой сиккенов из дома Ходзё, которые таким образом пытались укрепить связи с императорским домом. Но для синно первоочередное значение имели интересы двора, а не дома Ходзё… В конечном итоге недовольство политикой бакуфу в самурайских кругах и среди буддийского духовенства, а также внутренние противоречия между высшими чиновниками бакуфу и представителями дома Ходзё привели к падению сёгуната Камакура. Последовавшее за этим трехлетнее самостоятельное правление девяносто шестого императора Го-Дайго вошло в историю под названием реставрации Кэмму[103].

Влияние сёгуната Камакура на менталитет и традиции японской нации заключалось в окончательном формировании привилегированного самурайского сословия и закреплении его системы ценностей в качестве некоего идеала, которому старались следовать и торговцы, и ремесленники, и крестьяне. Основание сёгуната не наносило ущерба престижу императорской власти – те, кто обладал достаточным количеством информации, понимали, что к чему, но в глазах народа императоры продолжали оставаться и правителями, и воплощением японского духа, и верховными жрецами синто (уж этой-то привилегии у них никто отнять не мог).

Правление императора Го-Дайго оказалось недолговечным, поскольку он не сумел обрести надежную опору своей власти в самурайском сословии (других опор и не существовало). Император ограничился тем, что назначил сёгуном своего старшего сына принца Мориёси, но этого было мало, вдобавок следовало заручиться поддержкой влиятельных семейств, а еще императору следовало достойно вознаградить всех тех, кто поддержал его в борьбе с домом Ходзё. Но Го-Дайго считал, что высшей наградой для его сторонников должно стать сознание исполненного долга, а наградами удостаивал только сановников из своего ближайшего окружения. Короче говоря, начал Го-Дайго хорошо, но закрепить успех не сумел.

На сёгунский титул рассчитывал Асикага Такаудзи, самурай, оказавший императору весомую поддержку в борьбе против дома Ходзё. Благодаря своему влиянию среди самураев Такаудзи получил должность императорского советника, но этого ему было мало – он поставил своей целью стать сёгуном и стал им в 1338 году. Императорский двор к тому времени раскололся на две части. Такаудзи принудил Го-Дайго отречься и усадил на престол угодного ему принца Ютахито, вошедшего в историю как император Комё. Отрекшийся Го-Дайго бежал в Ёсино[104], где заново провозгласил себя императором. Его двор получил название Южного, а двор императора Комё, находившийся в Киото, называют Северным. Но реальной властью обладали не императорские дворы, а новый сёгунат, основанный Такаудзи. Ставка этого сёгуната находилась в киотском районе Муромати, ввиду чего его чаще называют не сёгунатом Асикага, а сёгунатом Муромати.

За двести тридцать пять лет существования сёгуната Муромати им правили четырнадцать сёгунов из дома Асикага, один из которых Асикага Ёситанэ, пребывал у власти дважды – в первый раз с 1490 по 1493 год, и повторно с 1508 по 1521 год. Регентов-сиккэн в сёгунате Муромати не было, поскольку дома Ходзё, узурпировавший эту должность, в нем никакой роли не играл, да и вообще, после того как последний сиккэн Ходзё Такатоки в 1333 сделал сэппуку, дом Ходзё пришел в упадок. Однако в 1367 году в сёгунате Муромати была учреждена должность советника-канрэй, обладатель которой по влиянию приближался к сиккэну. Должность канрэй по-очередно занималась представителями влиятельных семейств Хосокава, Хатакэяма и Сиба, состоявших в родстве с домом Асикага. Ни одному из упомянутых семейств не удалось сделать эту должность привилегией своего рода. Что же касается корней дома Асикага, то сёгуны выводили свое происхождение от пятьдесят шестого императора Сэйва.

«Незаживающей язвой» сёгуната Муромати стала раздробленность страны, которую никак не удавалось собрать воедино. По сути, представители дома Асикага были не полноценными самовластными правителями, а «старшими среди равных» – наиболее влиятельным самурайским родом, с которым, в той или иной степени, были вынуждены считаться все даймё. Однако же в своих владениях каждый феодал уподоблялся императору и мог творить, что ему вздумается, в том числе и воевать с соседями, чем почти все даймё занимались с большой охотой. Основным предметом спора служили земельные владения, которые сильные отбирали у слабых. Сёгуны ввели удобное для них правило постоянного проживания сюго даймё, наместников провинций, в столице, чтобы те не имели возможности поднимать мятежи. Если дела призывали наместника в его провинцию, то он оставлял в столице в качестве заложников своих сыновей. Подобный порядок должен был обеспечивать лояльность наместников, но те, кто замышлял недоброе, тайком увозили свои семьи из столицы, а кроме того, удаленное руководство провинциями было малоэффективным и способствовало переходу реальной власти в руки крупных местных земле-владельцев, влияние которых со временем стало превышать влияние наместников.

Возвышение помещиков над наместниками получило название «гэкокудзё»[105]. Это явление «вышло за свои рамки», став частью японского менталитета. Последним по времени выражением концепции гэкокудзё стало поведение ряда японских офицеров в годы Второй мировой войны, когда младшие по званию позволяли себе действовать вопреки приказам старших, руководствуясь интересами страны или тем, что они понимали под этим названием. Во времена третьего и последнего сёгуната Токугава с гэкокудзё боролись насаждением конфуцианской системы деления всех членов общества на отдельные группы, каждой из которых было определено ее место в социальной иерархии. Тем не менее брошенные в землю семена давали всходы снова и снова… И в наше время менеджер, дерзнувший выступить против политики руководства компании, черпает силы и уверенность в гэкокудзё, в примере предков, которые осмелились – и смогли.

Классическим примером гэкокудзё может служить судьба Ёсинори, шестого сёгуна из дома Асикага, который правил с 1429 по 1441 год и все это время старательно пытался укрепить свою власть, подавляя и высших сановников (в том числе и советников-канрэй), и провинциальных князьков. С теми, кто не желал подчиняться, Ёсинори поступал весьма сурово, за что и был прозван «крутым сёгуном». В какой-то момент могло показаться, что сёгун Ёсинори достиг желаемого и отныне вся Япония будет подчиняться его приказам, но Ёсинори напоминал дерево, которое растет вверх, забывая о своих корнях. Когда начинает дуть сильный ветер, такое дерево падает.

Не только каждый феодал в своих владениях уподоблялся императору. То же самое можно сказать и о главах семейств, обладавших полной властью в рамках своего клана. А как же иначе, ведь глава семейства был отцом для всех своих родичей, а конфуцианские правила предписывают чтить отцов наряду с правителями. Японцы очень любят Уильяма Шекспира, поскольку большинство его героев являются искренними людьми, а страсти в пьесах кипят нешуточные, но «Короля Лира» они воспринимают как фантастическое произведение, подобное «Звёздным войнам» или «Матрице». Гонерилья и Регана, считающие своего отца-короля старым дураком, воспринимаются японцами как фантастические, выдуманные персонажи. Но этот так, к слову. Важно то, что даже императору или сёгуну не следует встревать в семейные дела, поскольку это не их прерогатива.

Фатальной ошибкой Ёсинори стало вмешательство в дела знатного семейства Хатакэяма, которое вело свое происхождение от Тайра-но Катамоти, основателя дома Тайра. Сёгун заменил властного Мотикуни, главу семейства Хатакэяма, на его безвольного сына Мотинагу, и этот поступок вызвал повальное возмущение среди самурайской знати – каждый патриарх ставил себя на место Мотикуни и понимал, что с «крутым сёгуном» спокойно жить не получится. Роли вершителей судеб взяли на себя Мицусуке, глава знатного семейства Акамацу, и его сын Нориясу. Акамацу вели свой род от шестьдесят второго императора Мураками, иначе говоря, по знатности они не уступали Асикага и пользовались доверием сёгуна, которого не раз принимали в своей столичной резиденции. Застолье, устроенное Акамацу-но Мицусуке 12 июля 1441 года, стало последним в жизни сёгуна Ёсинори, которому отсекли голову прямо за столом. И если кто-то из читателей сейчас горестно вздохнул и подумал о вероломстве представителей семейства Акамацу, то ему нужно учесть одно важное обстоятельство – формально Акамацу мстили за несправедливо смещенного Хатакэяма-но Мотикуни, а месть в представлении японцев не может быть несправедливой, поскольку она призвана восстановить справедливость. Справедливость восторжествовала и в отношении Мицусуке и Нориясу, которым отомстили за гибель своего господина сёгунские вассалы Хосокава Мотицуне и Ямана Содзен, но дело не в том, кто кого убил, а в том, что все старания Ёсинори по укреплению сёгунской власти пошли прахом и никому из его преемников не удалось «захватить Японию в кулак». В конечном итоге раздробленность страны и слабость власти бакуфу привели к падению сёгуната Мураками. Значительный вклад в расшатывание устоев внес восьмой сёгун Ёсимаса, сын Ёсинори. В 1464 году Ёсимаса, у которого не было сыновей, объявил своим преемником младшего брата Ёсими, но годом позже жена сёгуна подарила ему наследника, которого назвали Ёсихисой, и потребовала изменить ранее принятое решение, чтобы девятым сёгуном стал Ёсихиса, а не Ёсими. Конфликт между Ёсимасой и Ёсими, который не желал уступать своего права на власть, дарованного ему старшим братом, привел к гражданской войне, длившейся с 1467 по 1477 год и получившей название смуты годов Онин. Эта десятилетняя смута плавно перетекла в столетнюю, известную как Эпоха воюющих провинций. «Проще удержать искру в очаге, нежели заново отстраивать деревню», – говорят японцы, но это был как раз тот случай, когда искры внутрисемейного конфликта привели к большому пожару.

Весьма интересна история семейства Оути из провинции Суо[106], которое сумело возвыситься настолько, что присвоило себе и многие полномочия бакуфу, и некоторые привилегии императорского дома. Дом Оути вел свое происхождение от принца Ринсё, третьего сына вана Пэкче, который в 611 году приплыл в провинцию Суо, где получил крупное земельное пожалование от принца Сётоку. В свое время дом Оути поддержал дом Минамото, благодаря чему в период Камакура еще больше упрочил свое влияние в провинции Суо.

В 1465 году Оути Норихиро, у которого произошел конфликт с канрэем Хосокава Кацумото (реальным правителем Японии на тот момент), поднял мятеж. Причина конфликта крылась в нежелании Норихиро способствовать укреплению влияния клана Хосокава на острове Сикоку, тем более что это выглядело бы как содействие несправедливости, а благородный муж не может пятнать свою честь. Остров делился на четыре провинции, три из которых находились под контролем дома Хосокава (не бакуфу, а именно дома Хосокава). Следуя правилу «хорошего много не бывает», Кацумото решил прибрать к рукам и четвертую провинцию Иё, заменив ее сюго Коно Митихару на кого-то из своих родичей. Митихару не пожелал расставаться с должностью, которая была наследственной в его семействе, и тогда Кацумото приказал Норихиро привести непокорного сюго к повиновению. Норихиро же решил поддержать Митихару… Сам Норихиро вскоре скончался от болезни, но его сын Масахиро продолжил дело, начатое отцом, настолько успешно, что в 1466 году сёгун Ёсимаса был вынужден с ним мириться, простив участие в мятеже.

Очень скоро значительная часть юго-запада страны оказалась под контролем Масахиро, который начал создавать в своих владениях подобие сёгуната. Он превращал сёгунских гокэнин[107] в собственных вассалов, раздавал от своего имени земельные владения содэхан кудасибуми (жалованные грамоты на земельные владения) и сумел получить от сто третьего императора Го-Цутимикадо дозволение на обожествление своего отца Норихиро, который стал почитаться как Цукияма даймёдзин[108]. Кроме того, император милостиво принял от Масахиро родословную дома Оути, ведущую начало от правителей Пэкче, иначе говоря, Го-Цутимикадо признал Оути потомками ванов, а официальное признание императора значило очень много. Но главным достижением Масахиро, ставящим его на один уровень с сёгунами и императорами, стало издание сборника установлений, известного под условным названием «Оути-си окитэгаки»[109]. Главная особенность этого сборника заключается в его независимости от аналогичных установлений сёгуната Асикага, ссылки на которые встречаются в тексте редко. В роли основного источника законов выступает даймё Оути, но кое-где в своих установлениях Масахиро все же ссылается на сёгуна, поскольку открытое противостояние с бакуфу не входило в интересы могущественного даймё, владения которого, по сути, были независимым царством, со своим правительством – советом-хёдзёсю, своей армией и самостоятельной внешнеполитической деятельностью. Масахиро поддерживал дипломатические и торговые связи с Минской[110] империей и корейскими государствами – Корё и пришедшим ему на смену Чосоном[111]. Также Масахиро торговал с архипелагом Рюкю, где правили ваны из дома Сё…

Оути Ёсиоки, сын Масахиро, в 1508 году помог сёгуну Ёситанэ вернуть власть и после этого стал главной фигурой в политической жизни страны, однако удержаться на вершине не смог и спустя десять лет вернулся из Киото в свои владения, отказавшись от должности канрэя. Причиной возвращения стали происки Амаго Цунэхисы, главы влиятельного самурайского рода из провинции Идзумо, который захватил часть владений дома Оути. Можно сказать, что противоборство с Амаго не позволило дому Оути основать новый сёгунат или хотя бы сделать должность канрэя наследственной в своем роду. Но конец недолгому величию дома Оути положили его вассалы, не желавшие мириться со своим подчиненным положением. В 1557 году семнадцатый и последний глава дома Оути Ёсинага, сын дочери Ёсиоки, сделал сэппуку по требованию даймё провинции Аки Мори Мотонари, который завладел всем «царством» Оути…

Знакомство с историей дома Оути позволяет понять, что происходило в Японии в Эпоху воюющих провинций, которая считается самым тяжелым периодом в истории страны. К середине XVII века бакуфу практически утратило контроль над страной, которая из-за постоянных и повсеместных междоусобных войн стала похожей на кипящий котел. Чуть ли не каждый даймё в своих мечтах видел себя сёгуном или канрэем, да и обычные самураи питали надежды на возвышение с помощью удачи и меча.

«Тяжелые времена рождают великих героев», – сказал в одном из своих интервью Оэ Кэндзабуро. Эпоха воюющих провинций дала двух героев, одного из которых японцы почитают как одного из наиболее выдающихся сынов Ямато, а другому отдают должное за его выдающиеся заслуги. Читайте дальше, и вы поймете, почему сейчас были использованы разные формулировки.

Глава седьмая

Великий самурай Ода Нобунага и объединитель Японии Тоётоми Хидэёси

«Объединителями Японии» часто называют Оду Нобунагу, Тоётоми Хидэёси и Токугаву Иэясу. Но давайте отвлечемся от японской истории и зададимся простым вопросом. Кто испек пирог – тот, кто замесил тесто, тот, кто поместил тесто в форму, поставил форму в печь и контролировал процесс выпечки до его окончания, или тот, кто вытащил готовый пирог из печи и украсил его? Наверное, все же пирог испек второй человек. Если спроецировать пример с пирогом на объединение Японии, то настоящим объединителем станет Тоётоми Хидэёси. Ода Нобунага подготовил почву для объединения страны, Тоётоми Хидэёси сделал основную работу по объединению, а Токугава Иэясу завершил ее и основал в объединенной Японии новый сёгунат.

Можно сказать и иначе – Ода Нобунага не столько думал об объединении Японии как таковом, сколько стремился к максимальному расширению своих личных владений, а вот Тоётоми Хидэёси действительно объединил страну, которая перешла под власть Токугава Иэясу и его родственников-преемников.

Знакомясь с биографией Нобунаги, держите в уме историю дома Оути, который достиг величия, имея под ногами твердую почву. Под ногами Нобунаги никакой почвы не было, иначе говоря, не было никаких предпосылок, способствовавших его возвышению. Нобунага родился в семье не очень-то знатного и не очень-то богатого, но весьма амбициозного самурая, мечтавшего подчинить своей власти родную провинцию Овари[112]. Нобунага стал главой дома Ода в 1551 году, когда ему было шестнадцать лет, и поначалу не мог удержать родичей в повиновении. В едином прежде клане произошел раскол, ликвидировать который Нобунаге удалось лишь к 1559 году, а заодно он установил контроль над всей провинцией Овари.

Восхищаясь отвагой, умом и благородством Нобунаги, японцы признают, что порой их кумир проявлял чрезмерную жестокость по отношению к своим врагам. Излюбленным ходом современных сценаристов, сочиняющих сказки в псевдо-историческом духе, стал управляемый извне Ода Нобунага, который совершал хорошие поступки по велению души, а плохие – по приказу. Но если уж говорить серьезно, то для понимания причин нужно обратиться к событиям 1556 года, в котором Нобунага одержал победу над младшим братом Нобуюкой. Тогда Нобуюку спасло вмешательство матери, которая уговорила старшего сына сохранить жизнь младшему. По японским представлениям, подарив брату жизнь, Нобунага стал его благодетелем-ондзином. Всю оставшуюся жизнь Нобуюке предстояло верно служить старшему брату. Но Нобуюка переступил через долг признательности и в следующем году начал готовить новое восстание против Нобунаги – главы рода, своего старшего брата и своего ондзина. Нобунага узнал об этом, и на сей раз Нобуюке пришлось заплатить за свое коварство жизнью. Нобунага хорошо усвоил урок, который преподала ему жизнь, и впредь неукоснительно предавал смерти не только своих врагов, но и их родственников, которые могли бы стать на путь мщения. Но то была вынужденная жестокость, свойственная жестоким временам. Точно так же вели себя и другие, просто им не принято уделять столько внимания, сколько уделяют Нобунаге.

Главную в своей жизни жестокость Ода Нобунага совершил 30 сентября 1571 года, когда приказал сжечь монастырь Энряку-дзи на горе Хиэй[113]. Воины Нобунаги окружили гору и подожгли лес. Сгорело все, что находилось на горе. Людей, которые пытались спастись от огня бегством, безжалостно убивали. Не желая никого оправдывать, автор просит читателей поставить себя на место Нобунаги. В монастырском комплексе находилось более трех тысяч монахов-воинов, которые могли долго держать осаду, а Нобунага не мог позволить себе «застрять» у горы Хиэй, это означало бы для него поражение.

Необоснованной жестокости Нобунага не проявлял. Так, например, расправившись со своим зятем Адзаи Нагамасой и его десятилетним сыном Мадзумару, Нобунага оставил в живых жену Нагамасы (и свою младшую сестру) Оити, а также ее дочерей, потому что не опасался мести со стороны женщин.

Другим качеством, которое принято приписывать Оде Нобунаге, является талант стратега, но здесь необходимо сделать уточнение. Нобунага был великим политиком, умевшим привлекать людей на свою сторону и заключать выгодные союзы. Политическую ситуацию он просчитывал на несколько ходов вперед и был заранее готов к любым неожиданностям. Но по части стратегии, как таковой, Нобунага, честно говоря, «звезд с неба не хватал». Успеха на поле брани он достигал не игрой ума, а двух- или трехкратным превосходством в силах. Кроме того, Нобунага был восприимчив к новшествам, которые казались ему полезными. Так, например, он первым из японцев начал вооружать своих воинов мушкетами и аркебузами. Большинство противников Нобунаги не были знакомы с тактикой огневого боя и потому не видели от огнестрельного оружия никакой пользы. Кроме того, у самураев оно считалось оружием презренных трусов, поскольку позволяло убивать на расстоянии (стрельба из лука при этом считалась благородным способом ведения войны). Но Нобунага умело сочетал следование традициям, без которого он не смог бы возвыситься в японском обществе, с отступлением от них, если этого требовала обстановка. Старшего родственника японец вряд ли сравнит с Одой Набунагой, поскольку этот комплимент будет крепко приправлен васаби, но руководителю компании или же офицеру такое сравнение явно польстит. И вообще к сравнениям с выдающимися людьми прошлого японцы относятся крайне осторожно. Сравнения – словно остро заточенный меч, любое неосторожное движение грозит ранением.

Благородный герой, решивший объединить истерзанную междоусобицами страну, чтобы дать людям покой, заслуживает уважения. У японцев своеобразное понимание благородства, сильно отличающееся от западных стандартов. В европейской культуре благородству очень часто сопутствует бескорыстие – благородный человек старается во благо окружающих, не думая о благе собственном. Классическим примером можно считать английского разбойника Робин Гуда, который раздавал награбленное беднякам, покровительствовал слабым и вообще не упускал ни одной возможности творить добро. Если поставить рядом с Робин Гудом Оду Нобунагу, то европеец может обратить внимание на мотивы, побудившие Нобунагу к объединению Японии. Почувствовав вкус власти над провинцией Овари, Нобунага возжелал покровительства над всей Японией и с этой целью начал собирать земли под свою руку.

Да – это так. В действиях Нобунаги явственно просматривается то, что юристы называют «корыстным мотивом». Но кто сказал, что благородный муж не должен думать о собственном благе? Согласно конфуцианским представлениям, благородный муж не должен пренебрегать общественным благом ради личного, не должен ставить свои интересы выше интересов общества, но «не должен преследовать» и «не должен ставить выше» – это же разные понятия, не так ли? Если, следуя по избранному Пути, благородный муж делает добро и людям, и себе, то кто может упрекнуть его в этом?

Португальский священник Луиш Фроиш, принадлежавший к Обществу Иисуса[114], описал Нобунагу следующим образом:

«Роста он был среднего и телосложение имел хрупкое, а голос его был высоким и приятным на слух. Будучи человеком амбициозным и надменным, он старался поступать по справедливости, и никому не спускал обид, но при этом был любезным и милосердным. Спал он мало и рано вставал. Алчность не была ему свойственна. Он предпочитал действовать скрытно, был весьма сведущ в военных делах, легко впадал в гнев, но и отходил быстро. Он крайне редко следовал чужим советам и внушал окружающим сильный страх, который мешался с уважением. Он не пил вина, был умеренным в еде, и вообще привычки его были необычайно простыми. Он с презрением отзывался об императорах и князьях, не поклонялся богам или идолам, не верил в предсказания и вообще не был суеверным. Несмотря на принадлежность к буддийской школе Хоккэ[115], он не верил ни в бога, ни в бессмертие души, ни в загробную жизнь».

Осенью 1568 года Нобунага захватил Киото и поставил сёгуном (пятнадцатым по счету) Асикага Ёсиаки, который в благодарность предложил ему должность канрэя. Нобунага отказался от столь лестного предложения, и этот отказ нередко пытаются представить в качестве образцового бескорыстия… На самом деле Нобунага просто не хотел связывать себе руки, становясь сановником сёгуна. Он стремился побыстрее завершить завоевание-объединение Японии, после которого установил бы свое самостоятельное правление, никак не связанное с сёгуном и его бакуфу. Отношения между Нобунагой и сёгуном Ёсиаки быстро испортились, и в августе 1573 года Нобунага изгнал Ёсиаки из Киото, положив тем самым конец сёгунату Муромати (правда, от титула сёгуна Ёсиаки отказался только в 1588 году).

Дела Нобунаги шли хорошо, хотя и не всегда гладко и не так быстро, как ему хотелось. Роковую роль в судьбе этого великого человека сыграло предательство одного из его ближайших сподвижников Акэти Мицухидэ. В начале июня 1582 года, вместо того чтобы выступить во главе десятитысячной армии против очередного противника Нобунаги, Мицухидэ приказал своим воинам окружить столичный храм Хонно-дзи, в котором находился Нобунага с небольшой свитой. Люди Нобунаги пытались сопротивляться, но силы были неравными и дело закончилось ожидаемо – Нобунага и его старший сын Нобутада сделали сэппуку, чтобы избежать пленения.

Вопрос «Почему Мицухидэ предал Нобунагу?» является одной из главных загадок японской истории. Версий существует несколько, но ни одна из них не имеет преимущества перед другими. Согласно первой версии, Мицухидэ действовал в интересах императорского двора и за это получил возможность провозгласить себя сёгуном. Другая версия гласит, что Мицухидэ был подкуплен изгнанным сёгуном Ёсиаки – власти у того не осталось, но средства имелись. А некоторые историки считают организаторами инцидента в храме Хонно Тоётоми Хидэёси или Токугаву Иэясу, или их обоих, поскольку Ода Нобунага со своими немереными амбициями мешал и тому, и другому. Существует еще одно объяснение, которое большинство историков считает выдуманным в более позднее время, при сёгунате Токугава, с целью обеления Мицухидэ. В 1579 году Мицухидэ взял замок Яками, принадлежавший даймё Хатано Хидэхару. В ответ на обещание сохранить Хидэхару жизнь и свободу тот приказал своим воинам сдаться без боя. Но по приказу Нобунаги Хидэхару все же был казнен, а его родичи в отместку убили мать Мицухидэ, которая была заложницей клана Хатано. Таким образом, действия Мицухидэ выставлялись достойными, ведь он мстил своему господину за потерю лица и гибель матери. Впрочем, если уж следовать самурайскому кодексу, то Мицухидэ должен был сделать сэппуку сразу же после смерти Хидэхару, так было бы правильнее всего и мать его осталась бы в живых, если она вообще была убита. Зачем понадобилось выдумывать такую трогательную историю, ведь сериалов в те благословенные времена не снимали? Дело в том, что у представителей дома Токугава Ода Нобунага не пользовался популярностью и очернить его было очень к месту. Также принято считать выдуманными истории о том, будто Нобунага систематически унижал Хидэхару и получал от этого наслаждение.

Самые смелые и наиболее проницательные историки, способные найти перья на хвосте тигра[116], усматривают в гибели Нобунаги происки иезуитов. Якобы изначально Нобунага благоволил им, видя в миссионерах своих союзников, но со временем решил, что из помощников иезуиты превратились в обузу, и охладел к ним. По этому поводу можно сказать лишь то, что фантазия способна парить сколь угодно высоко, в полном отрыве от реальности. С одной стороны, находившиеся в Японии миссионеры не имели возможности влиять на местные дела в такой степени, чтобы оказывать помощь самому влиятельному из японских даймё, а с другой, у них не было средств, достаточных для подкупа Мицухидэ (в отличие от сёгуна Ёсиаки).

Что делает Нобунагу героем в глазах японцев и почему для многих он является кумиром?

В первую очередь, готовность пожертвовать жизнью во имя своих идеалов. Для японцев это качество является величайшим достоинством.

Во-вторых, у Нобунаги была великая цель – создать единую, сильную Японию. Идеалы патриотизма всегда были дороги японцам.

В-третьих, благородный Нобунага, сурово расправлявшийся со своими врагами, безоговорочно доверял тем, кто демонстрировал преданность и был за это наказан судьбой. Другой на его месте позаботился бы приставить соглядатаев к Акэти Мицухидэ и прочим своим военачальникам, что было бы мудрым, но не очень-то достойным поступком, а Нобунага если уж доверял кому, то доверял полностью. Вот весьма показательный фрагмент из письма Нобунаги одному из своих вассалов:

«Тебе надлежит исполнять все мои приказания старательно и в точности, но не старайся льстить мне, если видишь, что я поступаю неразумно, не лги мне и никогда не скрывай от меня своих истинных мыслей».

В-четверых, Нобунага был демократичным, а это качество всегда импонирует людям. Он не только держался просто и не требовал совершать перед ним сайкэйрэй[117], но и давал возможность выдвинуться простым людям. Нобунага нанимал в свое войско не только самураев, но и представителей низших сословий, и повышал их в статусе и должности, если они того заслуживали. Так, например, выдвинулся Тоётоми Хидэёси. Разумеется, причина набора крестьян и ремесленников была обусловлена высокой потребностью в воинах, но это не столь важно, в конце концов другие даймё тоже могли вооружать своих крестьян. Важное значение имеют шансы, которые предоставлял представителям низших сословий Нобунага, напрочь лишенный самурайской спеси и сословных предрассудков.

Прежде чем начинать рассказ о возвышении и деятельности Тоётоми Хидэёси, нужно упомянуть о главном – о том, почему при всех своих достижениях он не пользуется особой любовью у японцев. Его уважают, потому что нельзя не уважать человека, который сделал так много для блага Японии, но не любят, и вряд ли сравнение с Тоётоми Хидэёси может кому-то польстить… Почему? Потому что в нем будет содержаться намек на вероломное коварство.

Тоётоми Хидэёси начинал службу у Ода Нобунаги как хранитель гэта[118] своего господина. Должность эта, скажем прямо, невысока и непочетна, славы на ней не заслужить и богатства тоже, но она свидетельствует о доверии, поскольку слуга, подающий гэта, общается с господином напрямую и находится вблизи от него. Начав с малого, крестьянский сын Тоётоми, которого от рождения звали Киносита Токитиро, достиг небывалого – стал фактическим правителем государства. Такой головокружительный взлет ему удалось совершить благодаря Нобунаге. Да, разумеется, Нобунаге было выгодно возвышать талантливых людей, которые приносили ему много пользы, но Хидэёси-Токитиро был далеко не единственным одаренным человеком в окружении великого человека. Но у другого даймё Хидэёси, с учетом его низкого происхождения, вряд ли поднялся бы выше фуробана[119].

И как же Хидэёси исполнил долг перед своим благодетелем-ондзином?

Оставим в стороне подозрения относительно причастности Тоётоми Хидэёси к гибели Нобунаги – это всего лишь подозрения, предположения, но не более того, а обвинение нужно строить на фактах. Факты же таковы. После того как Ода Нобунага и его старший сын Нобутада сделали сэппуку, встал вопрос о главенстве в доме Ода. Хидэёси устроил так, чтобы преемником Нобунаги стал трёхлетний Хидэнобу, сын Нобутады, а сам занял при нем должность регента. Логичнее было бы сделать преемником отца одного из взрослых сыновей Нобунаги, но между ними не было согласия, и Хидэёси умело использовал это обстоятельство. Заодно он присвоил себе значительную часть земельных владений покойного господина – ни много ни мало, а целых четыре провинции! При поддержке Нобукацу, второго сына Нобунаги, Хидэёси вынудил третьего сына Нобутаку совершить сэппуку. Вскоре после того Хидэёси вынудил Оду Нобукацу стать монахом, а его владения разделил между своими вассалами (спустя несколько лет Хидэёси передумал и восстановил Нобукацу в его правах, но это не могло перечеркнуть того, что было сделано). С Хидэнобу Хидэёси поступил просто – отправил его в родовой замок дома Ода под бдительный надзор своих людей. Хидэнобу был нужен регенту Тоётоми живым, поэтому он содержался в хороших условиях и ни в чем не испытывал нужды. Ни в чем, кроме свободы…

Подобает ли должнику проявлять подобное отношение к сыновьям и внукам своего господина – беззастенчиво грабить, лишать свободы, принуждать к монашеству или самоубийству? Ответьте сами на этот вопрос, а если у вас возникнут затруднения, начинайте читать эту книгу заново.

Добро порождает добро, а зло тянет за собой другое зло – таков порядок вещей, который никто не в силах изменить. Возмездие за неблаговидные поступки Тоётоми Хидэёси пало на его преемника, которого звали Хидэёри. Традиционно принято считать Хидэёри родным сыном Хидэёси, но есть мнение, что он мог быть и приемным сыном. На момент смерти отца Хидэёри было пять лет. Каждый человек судит о других по себе, и Тоётоми Хидэёси не был исключением из этого правила. Оставляя вместо себя пятилетнего ребенка, тяжелобольной Хидэёси попытался подстраховаться, учредив регентский совет из пятерых человек. Уловка не сработала – власть прибрал к рукам Токугава Иэясу. Поначалу он демонстрировал расположение к Хидэёри и даже выдал за него свою внучку Сен-химэ, но в середине 1615 года сокрушил дом Тоётоми, а Хидэёри, оказавшемуся в безвыходном положении, пришлось сделать сэппуку.

О долге сказано достаточно, пора переходить к делам.

Тоётоми Хидэёси, он же – Киносита Токитиро, родился в семье крестьянина по имени Яэмон из деревни Накамура в провинции Овари. Происхождение Хидэёси было общеизвестно, и все попытки его подправить выглядели бы смешными, тем не менее впоследствии Яэмона из простых крестьян произвели в асигару[120], пеших воинов, набираемых из крестьян.

Ода Нобунага стал вторым господином Хидэёси. Первым был самурай по имени Мацусита Наганори, по отношению к которому Хидэёси впоследствии поступил достойно, пожаловав ему богатые земельные владения.

Согласно преданию, Хидэёси удалось обратить на себя внимание Нобунаги быстрой починкой обвалившихся укреплений в его замке – довольно сложная работа была завершена за три дня, но при этом выполнена хорошо, без небрежения. Впечатленный Нобунага начал возвышать Хидэёси… В 1576 году Хидэёси, назначенный в помощники военачальнику Сибате Кацуиэ, совершил крупную оплошность, которая могла бы стоить ему жизни. Поспорив с Сибатой по поводу предстоящих действий, Хидэёси самовольно покинул ставку, по сути – дезертировал. Сибата поступил так, как считал нужным, – атаковал противника в лоб и потерпел сокрушительное поражение. То, что Хидэёси был прав, когда возражал против лобовой атаки, значения не имело. Во-первых, ему следовало настоять на своем, а во-вторых, самурай не вправе самовольничать, особенно на войне. Если бы Ода Нобунага приказал Хидэёси совершить сэппуку, то был бы прав, но Нобунага ограничился словесным внушением. По японским правилам выходило, что милостивый господин подарил своему нерадивому слуге жизнь и этот дар увеличивал долг Хидэёси перед Нобунагой. Это так, к слову.

Хидэёси смог загладить свою вину (но не вернуть долг господину!) успешными действиями против могущественного дома Мори, война с которым длилась до гибели Нобунаги. О том, что Хидэёси удалось стать единовластным преемником Нобунаги, уже было сказано выше. Но у него имелся сильный соперник – Токугава Иэясу, которого Хидэёси смог одолеть в середине 1584 года. Правда, на верность Хидэёси Иэясу присягнул только в 1586 году, после того как Хидэёси выдал за него свою сестру Асахи, и присяга эта была вынужденно-неискренней.

1586 год стал годом торжества Хидэёси, который получил от сто шестого императора Огимати должность дайдзё-дайдзина вместе с аристократической фамилией Тоётоми. За год до этого Хидэёси стал императорским регентом-кампаку, так что теперь он занимал две важнейшие государственные должности. Дело было за малым – основать сёгунат Тоётоми, но тут мчащийся конь удачи споткнулся о камень. Ода Нобунага мог сделать Хидэёси самураем и поставить его командовать войсками. Император мог сделать Хидэёси дайдзё-дайдзином. Но никто не мог заставить настоящих самураев, гордящихся своим самурайским происхождением, подчиняться крестьянину, будь он хоть трижды дайдзё-дайдзином и зятем главы влиятельного самурайского рода Токугава.

«Никакая краска не способна превратить петуха в феникса», – говорят японцы. Никакая должность не может заменить благородного происхождения. Брак с благородной женщиной в этом случае тоже не поможет, таковы уж японские представления. Иначе и быть не может, ведь в стране, где императорский дом ведет свое происхождение от богини, к корням относятся предельно серьезно. Выходом могло стать только усыновление, поскольку, согласно конфуцианской традиции и японским обычаям, между родными и приемными детьми нет никакой разницы. Хидэёси обратился с просьбой к Ёсиаки, последнему сёгуну из дома Асикага, с просьбой об усыновлении, но не получил согласия. И это при том, что Ёсиаки находился во власти Хидэёси и полностью зависел от него! Но усыновление – дело сугубо добровольное, и принуждать к нему нельзя. Пришлось Хидэёси удовольствоваться статусом главного императорского министра в надежде сделать должности дайдзё-дайдзина и кампаку наследственными в своем роду. Однако положение сёгуна было выгоднее, поскольку дайдзё-дайдзин управлял страной через императорское правительство, а у сёгуна было свое правительство – бакуфу.

Объединение Японии было завершено к 1590 году. Решив одну проблему, Хидэёси получил другую – самураев, которым не с кем стало воевать. Кроме того, амбиции толкали его к новым свершениям, и Хидэёси замыслил поистине великое дело – «подергать за бороду» минского императора Ваньли (у которого на деле никакой бороды не было, поскольку к тому времени бороды вышли в Китае из моды). Хидэёси надеялся на помощь корейцев в борьбе с китайцами, но чосонский ван Сонджо отказался участвовать в войне с отцом-императором. Более того – Сонджо не соглашался пропустить через свою территорию японские войска. Подобная несговорчивость требовала наказания, и в мае 1592 года стосорокатысячная японская армия высадилась на Корейском полуострове и очень скоро захватила всю его южную часть вместе со столичным Хансоном[121] и Пхеньяном.

Казалось, что вот-вот, и Чосон станет заморским владением микадо, но японцам не удалось развить успех. Некоторые историки упрекают японских военачальников в нерешительности и рассуждают о том, что самураи, привыкшие к мелким стычкам, не смогли проявить себя в масштабной войне. Но это не так. Решительность и настойчивость в достижении поставленных целей являются неотъемлемыми качествами японской нации. Добавьте к этому долг, который стоит выше жизни, и вы поймете, что с решительностью и боевым духом у японцев все было в порядке. И со стратегическими расчетами тоже, поскольку десятилетия междоусобных войн, пусть и относительно небольшого масштаба, приучили японских военачальников полагаться не только на силу, но и на ум с хитростью (несмотря на то что великий Ода Нобунага делал ставку лишь на численное превосходство). Но на Корейском полуострове стихийно развернулась партизанская война, в помощь корейцам прибыли минские войска, а корейский флотоводец Ли Сунсин смог разгромить японский флот, ввиду чего японская армия осталась без связи с метрополией.

Ли Сунсин – классический пример врага, которым можно и нужно восхищаться и которого следует уважать. Уважение по отношению к достойным людям, пусть даже и к врагам – одна из черт японского национального характера. Личность Ли Сунсина и его подвиги остаются за рамками нашего повестования, но хочется привести один фрагмент из его дневника. Читаешь – и кажется, что это написал японец (например, Сайго Такамори вполне мог написать нечто похожее):

«Нас окружали дважды со всех сторон, и было невозможно предугадать, чем закончится сражение. находившиеся на палубе смотрели друг на друга, побелев [от страха]. Тогда я начал успокаивать и подбадривать их. Я говорил, что, может, вражеских кораблей и тысяча, но они не в состоянии подойти к нам прямым курсом, и что нам ни в коем случае нельзя отчаиваться, мы должны укрепиться духом и продолжать сражаться».

В середине 1593 года было заключено перемирие, за которым последовали длительные переговоры. Японцы тянули время, готовясь к новому удару. Военные действия возобновились в 1597 году, но корейцы с китайцами тоже успели подготовиться, так что шансов на успех у японцев не было. Вдобавок в сентября 1598 года умер Тоётоми Хидэёси, инициатор и вдохновитель этой войны, которая получила название Имдинской[122].

В 1588 году, в бытность свою кампаку и дайдзё-дайдзином, Тоётоми Хидэёси издал два указа, которые оказали сильное влияние на менталитет и традиции японцев.

Согласно указу «Катанагири-но рэй»[123] низшим сословиям под страхом смерти запрещалось иметь любое оружие. Смысл указа заключался в том, что безоружные крестьяне и ремесленники не могли поднимать или поддерживать мятежи. Но нельзя же жить совсем беззащитным… На смену мечам пришли техники рукопашного боя, начало развитию которых положил запрет. Кстати говоря, в боевиках нередко можно увидеть, как какой-нибудь сэнсэй[124] голыми руками отбивается от нескольких человек, вооруженных катанами. Кино – это кино, а в реальности человек, умеющий владеть катаной, не подпустит к себе никого на расстояние вытянутой руки или ноги. Другим своим указом Хидэёси сделал самураев исключительно служивым сословием, лишив их наделов и запретив им обрабатывать землю. Самурай должен служить своему господину и получать от него рис[125] за службу. Отныне самураи, освобожденные от земледельческого труда, стали воплощением служения, служения не только своим господам, но и своим идеалам.

В завершение этой главы хочется вспомнить, что в XVII веке Япония располагалась на островах Хонсю, Кюсю и Сикоку, а также на прилегающих к ним мелких островах. На острове Хоккайдо японцы занимали лишь узкую полосу, пролегавшую вдоль южного побережья, а на остальной территории жили автохтонные айны.

Глава восьмая

Сёгунат Токугава

Сёгунат Токугава оказал выраженное влияние на формирование японского национального самосознания и японской идентичности. В отличие от своих предшественников из домов Муромати и Асикага сёгуны Токугава позиционировали себя не только как правителей, но и как наставников своих «неразумных» подданных. Все сферы жизни японцев строго регламентировались, и за отступления от установленного порядка довольно строго наказывали, вплоть до длительного тюремного заключения. Можно сказать, что сёгуны Токугава окончательно приучили японцев к порядку и превратили японскую нацию в слаженно действующий механизм, работу которого контролировали не только чиновники бакуфу, но и многочисленные тайные агенты. У многих народов соглядатайство считается, мягко говоря, не самым престижным занятием, но японцы не видят в нем ничего постыдного – честному человеку скрывать нечего, а за плохими людьми непременно нужно приглядывать, недаром же говорится, что «когда не хватает собственной совести, приходится полагаться на чужую».

Сакоку[126] – политика самоизоляции, введенная третьим сёгуном Токугава Иэмицу после восстания христиан в Симабаре, повлекла за собой переключение страны в «режим строгой экономии». Любые излишества, начиная с праздничных фейерверков и заканчивая ношением драгоценных украшений, осуждались, а то и запрещались. Даже состоятельным людям предписывалось быть скромными и бережливыми. Если прежде заплаты на косодэ[127] считались позорным свидетельством бедности, то теперь аккуратно (аккуратно!) починенная одежда свидетельствовала о достоинствах ее владельца. Настоящему японцу предписывалось проявлять умеренность во всем, кроме исполнения своего долга.

Как можно выделиться из общей массы или подчеркнуть свое превосходство над окружающими (это же так естественно), если нельзя носить роскошные одежды с драгоценными украшениями, если приходится жить в скромном доме и устраивать скромные празднества? Ответ напрашивается сам собой – совершенствуясь в своем деле. Считается, что присущий японцам перфекционизм закрепился в качестве одной из главных черт национального характера в период сёгуната Токугава.

Примечательно, что при всей своей приверженности к скромному образу жизни сёгуны не мешали даймё соревноваться друг с другом в роскоши. В подобной «снисходительности» крылся тонкий расчет – чем больше средств даймё спускали на дорогие одежды и прочие излишества, тем меньше оставалось у них на содержание войск.

При сёгунах Токугава сформировался идеал образцового самурая, с которого подданным следовало брать пример. Безграничная преданность сёгуну и своему господину вкупе с безоговорочным послушанием и готовностью жертвовать личным благом ради общего не просто приветствовались, а активно насаждались, можно сказать – вбивались в головы на уровне подсознания.

Говоря о хорошем, не следует обходить вниманием плохое. При сёгунах Токугава заметно ухудшилось отношение к женщинам, которые с 1602 по 1868 год не имели никаких юридических и имущественных прав. В конфуцианском обществе, ориентированном на семью и семейные ценности, ведущая роль принадлежит мужчинам, которые возглавляют роды и семьи. Роль женщины сводилась к рождению детей и ведению домашнего хозяйства, но при этом женщины пользовались в Японии определенными правами и уважением. В начале XVII века их положение стало совсем уж незавидным. Чаша весов, на которой находились мужчины, поднялась высоко-высоко, а чаша, на которой находились женщины опустилась ниже некуда.

О произошедших изменениях можно судить хотя бы по диалогу между самураем и его слугой из повести Санъютэя Энтё «Пионовый фонарь», опубликованной в 1886 году. Сама повесть весьма увлекательна, в ней мистика гармонично сплетается с детективом, а фоном для действия служит повседневная жизнь столичного Эдо, но вот о женщинах герои повести отзываются крайне неуважительно.

«Я надеялся, что в доме окажется молодой господин и я, служа ему, смогу наблюдать за его упражнениями, чтобы усвоить хотя бы некоторые приемы, – говорит самураю Иидзиме его новый слуга по имени Коскэ. – К моему огорчению, молодого господина в доме нет, а есть только девица, дочь господина… Как было бы славно, если бы в доме жил молодой господин! Ведь девица в доме самурая – словно навоз!»

И что же делает господин?

«Иидзима рассмеялся и сказал:

– Наглости тебе не занимать, но ты прав. Женщина в доме самурая, и впрямь, что навоз».

К месту можно вспомнить и известное выражение «дансон дзёхи»[128]. Традиционалисты любят порассуждать о том, что смысл его заключается в проявлении максимального уважения к мужчинам, а не в презрении к женщинам, но сказанное воспринимается целиком. К трем низшим сословиям самураи относились с тем же презрением, что и к женщинам. Об этом можно судить хотя бы по пословице «Среди цветов – вишня, среди людей – самурай».

И вот еще одна показательная деталь из «Пионового фонаря». Обыскивая корзинку служанки, заподозренной в воровстве, Иидзима говорит: «О, да ты бережливая женщина, я вижу здесь полотенце, которое тебе дали в позапрошлом году. Молодец! Женщине положено быть бережливой. Каждую тряпку заверни в бумагу, чтобы сохранить…»

«Каждую тряпку заверни в бумагу, чтобы сохранить» – это очень по-японски, и ничего постыдного в этом нет, ведь так тряпка еще послужит человеку. В наше время, когда проблемы экономии энергии и прочих ресурсов выступают на первый план, бережливость начинает сиять, подобно алмазу.

При сёгунах Токугава японское общество было разделено на четыре сословия – самураи – си, крестьяне – но, ремесленники – ко и торговцы – сё. «Послушайте, но где же духовенство?» – могут спросить иностранные читатели. Духовенство, главным образом – буддийское, вечно доставляло центральной власти множество проблем, в том числе и в те времена, когда императоры становились монахами. «Нужное используй, ненужное выбрасывай» – гласит старое японское правило. Исключив духовенство из сословной иерархии, сёгуны дали понять, что не признают за ним каких-то особых прав и роли. В бакуфу существовало управление, ведавшее делами синтоистских и буддийских храмов, которые превратились в подобие государственных учреждений, в частности, в буддийских храмах велась регистрация рождения и смерти. При сёгунах Токугава каждая японская семья была «приписана» к определенному буддийскому храму и имела храмовое удостоверение-тэраукэ, подтверждающее принадлежность к разрешенной властями школе (заодно тэраукэ подтверждало, что его держатели не являются христианами).

Знаменитый фехтовальщик XVII века Миямото Мусаси, прозванный за безукоризненное владение мечом Кэнсэй[129], перечисляет в одном из своих сочинений Пути, которым следуют люди, – Путь достойного человека, Путь крестьянина, Путь ремесленника и Путь торговца. Суть Пути крестьянина заключается в том, чтобы работать на земле. Путь ремесленника – достичь мастерства в своем деле. Путь торговца состоит в извлечении прибыли от покупки и продажи. А Путь достойного человека или Путь воина состоит в том, чтобы овладеть всеми достоинствами оружия, а для этого нужно любить и понимать стратегию. На первый взгляд – все предельно просто, трудности открываются только после того, как сделан первый шаг.

Вы еще не забыли, как Тоётоми Хидэёси просил об усыновлении Асикага Ёсиаки? Согласно действующим законам, нельзя было заключать браки между представителями разных сословий и переходить из одного сословия в другое. Строгие границы можно было обойти лишь с помощью процедуры усыновления или удочерения, которая становилась основным источником средств к существованию в обедневших самурайских семействах. При сёгунах Токугава относительная численность самураев возросла с пяти процентов до восьми не только (и не столько) благодаря естественному приросту, сколько распространению практики усыновления.

Общеизвестно, что в период сёгуната Токугава только самураи имели право носить оружие, но у самураев была еще одна важная привилегия – им дозволялось иметь фамилии, а прочие японцы получили фамилии лишь после 1868 года, в ходе Реставрации Мэйдзи. Большое ли дело – фамилия? Да – большое, ведь фамилия – это не только приставка к имени, но и родовая слава, родовая честь, то нематериальное, но очень важное наследие, которое родители передают своим детям.

Придворная знать, представители которой проживали в императорской столице Киото (Эдо был сёгунской столицей), при сёгунах Токугава тоже относилась к самурайскому сословию, поскольку ей больше некуда было относиться. Аристократы-кугэ, ведущие происхождение от синтоистских богов, считались «сливками» японского общества, если это выражение уместно для страны, жители которой не пьют молока и не едят молочных продуктов. Кугэ обладали достоинством, но не имели земельных владений и целиком зависели от расположения императора и его высших сановников. Настоящими владетельными аристократами были даймё, обладавшие и землей, и реальной властью в своих княжествах-ханах.

В сёгунате Токугава даймё делились на три категории согласно своей лояльности, и надо сказать, что это деление было весьма удобным и полезным для центральной власти. Симпан даймё, имевшие родственные связи с домом Токугава, стояли выше прочих, и было таких семейств двадцать три на всю Японию. Дальше шли фудай даймё[130], предки которых были союзниками дома Токугава в борьбе с соперниками, закончившейся основанием сёгуната. Те, чьи предки выступали против дома Токугава, назывались тодзама даймё[131]. Изначально тодзама даймё не могли занимать государственные должности и всячески ущемлялись в своих правах, но со временем отношение к ним изменилось с настороженно-недоброжелательного на нейтральное. Нечто подобное можно видеть в наши дни в Корейской Народно-Демократической Республике, где существует статусно-иерархическая система под названием сонбун («происхождение»). Три главных слоя сонбун, подразделяемые на пятьдесят с лишним групп, называются основным («лояльным»), «колеблющимся» («нейтральным») и «враждебным». В основе системы сонбун лежат политические взгляды и поведение прямых предков, а также других родственников. Понизить категорию можно, совершив проступок, а вот подняться выше нельзя.

Чрезвычайно высокая регламентация жизни японцев привела к массовому закреплению профессий в качестве наследственных, переходящих от родителей к детям. Смена местожительства не поощрялась. Человек – не вода, чтобы течь куда-то далеко, – вдобавок для переезда из одного места в другое нужно было получать разрешение властей. Территориальное закрепление также способствовало передаче занятий по наследству.

Несмотря на старания Тоётоми Хидэёси и сёгунов дома Токугава, подлинного объединения Японии в монолитное государство так и не произошло. С начала XVIII века и до последней четверти XIX века Япония была конфедерацией ханов, которых насчитывалось более двухсот пятидесяти. Правившие ханами даймё подчинялись сёгуну, но при этом обладали весьма широкими правами, начиная со сбора налогов и заканчивая чеканкой монет, имевших хождение в пределах хана (по всей стране принимались монеты, которые чеканили от имени сёгуна). Кстати говоря, налогов в сёгунскую казну даймё не платили, сёгуны жили и содержали свой аппарат на доходы от собственных владений, составлявших около четверти территории страны, а также на доходы от торговли. Даймё имели в своем распоряжении отряды самураев, но могли вооружать их только холодным оружием – вот вам еще один довод в пользу «благородных» катан и вакидзаси. Но при всех своих свободах даймё не могли иметь более одного укрепленного замка, а строить или ремонтировать укрепления разрешалось только с дозволения бакуфу. Более того – для заключения брачного союза даймё должны были получить правительственное разрешение. Бакуфу бдительно следило за тем, чтобы браки не приводили к созданию могущественных клановых союзов, опасных для центральной власти. В 1634 году третий сёгун Токугава Иэмицу, внук Иэясу-основателя, ввел систему заложничества санкин котай, согласно которой семьи тодзама даймё должны были постоянно проживать в Эдо. Новшество показало себя полезным, и с 1642 года санкин котай распространили также на фудай даймё. От самих даймё ожидалось, что бóльшую часть своего времени они тоже будут проводить в столице. Кроме того, даймё обязывались следить друг за другом, и если один из них проявлял неподчинение, то его ближайшие соседи подлежали наказанию за утрату бдительности.

Собственно, друг за другом следили все японцы, круговая порука существовала во всех слоях общества. С одной стороны, правила приличия предписывают японцам не выставлять свою жизнь напоказ, но с другой стороны – особая скрытность тоже не приветствуется. В кругу сослуживцев вполне уместны разговоры о домашних делах, так японцы демонстрируют собеседникам свое доверие и дают понять, что домашние дела идут должным образом.

Круговая порука и групповая ответственность привили японцам особое отношение к родственникам, соседям, а также сослуживцам или соученикам, проще говоря – к членам своей общины. Иностранцы часто удивляются японской привычке делать окружающим подарки, пусть и символические, на каждом шагу, по поводу и без. На самом деле подарки всегда делаются по поводу, а без повода в Японии вообще ничего не делается. Обмен подарками – неотъемлемая часть японской культуры, которая возведена японцами на уровень искусства. Да – искусства, которое в старину самураи изучали наряду с каллиграфией или фехтованием.

«Важен не подарок, а внимание», – говорят на Западе. Японцы скажут иначе – «Важен не столько сам подарок, сколько выражение почтения». В четвертом сезоне популярного сериала «Фарго» персонаж по имени Доктор Сенатор говорит слова, выражающие суть взаимоотношений японца с окружающими людьми: «Если хочешь иметь уважение, то научись проявлять его». Вручая соседу коробочку с чаем или полотенце, японец словно бы говорит: «Я помню о вас, уважаемый сосед, я благодарен вам за то, что вы есть в моей жизни». Сосед ответит тем же, и обоим будет радостно. Подарок не должен быть дорогим или лично-интимным, это неприлично, безделушки у практичных японцев тоже не в чести (если только одариваемый их не коллекционирует), но что бы японец ни дарил, он непременно позаботится о красивой упаковке, потому что упаковка является дополнительным выражением уважения.

Не менее важное место в жизни японцев занимают послания, обмен которыми тоже возведен в ранг искусства. Правда, эта традиция появилась в Японии задолго до сёгуната Токугава – она была заимствована у китайцев примерно в Х веке. Иностранца может удивить жесткая формализация переписки – для каждого случая существует определенный шаблон, от которого не рекомендуется отклоняться, ибо это может быть расценено как неуважение. Но, написав положенное, можно добавить что-то от себя, придав поздравительному или, скажем, соболезнующему посланию личный характер. Важно соблюсти традицию, поскольку это является проявлением уважения, иначе адресат может решить, что автору послания было жаль времени для написания положенных слов, и обидится. «Внимание поднимает до небес, пренебрежение опускает на дно моря», – говорят японцы.

Императоры при сёгунах из дома Токугава находились на условном «дне моря». Они не обладали никакой реальной властью и содержались в Киото на положении арестантов. Охрану императорского дворца несли верные сёгуну самураи, расходами императорского двора ведало бакуфу, а круг общения императоров ограничивался придворным штатом.

Традиционная узурпация власти ближайшим окружением правителя отмечалась и в сёгунате Токугава. Упомянутый выше третий сёгун Иэмицу был последним из тех, кто правил самостоятельно, хоть и не так эффективно, как его отец, сёгун Хидэтада, и дед, сёгун Иэясу. Иэмицу умер в июне 1651 года в возрасте сорока шести лет, а его преемником стал десятилетний и слабый здоровьем старший сын Иэцуна. При нём страной управлял родзю («совет старейшин»), состоявший из нескольких наиболее влиятельных фудай даймё. Главой совета был тайро[132], полномочия которого сравнимы с полномочиями дайдзё-дайдзина. В 1663 году регентство закончилось, поскольку Иэцуна достиг совершеннолетия, но регенты остались при сёгуне, то есть – при власти, в качестве постоянных «советников». Когда в 1679 году сёгун Иэцуна серьёзно заболел и встал вопрос о его преемнике, тайро Сакаи Тадакиё решил пойти проторенным путем и предложил сделать новым сёгуном сына сто одиннадцатого императора Го-Сай, подобно тому, как было во времена сёгуната Камакура. Расчет был простым – принц станет сёгуном, а должность тайро и реальная власть останутся у семейства Сакаи, одной из ветвей дома Минамото (Тадакиё был третьим тайро из семейства Сакаи). Однако же дом Токугава не собирался передавать власть в чужие руки, а прочим членам родзю не хотелось, чтобы дом Сакаи возвысился подобно дому Ходзё, так что преемником Иэцуны стал его младший брат Цунаёси…

На гостей из западных стран, посещавших Японию с конца XVII века по начало ХХ века, производило сильное впечатление обилие всяческой дикой живности, к которой японцы относились по-доброму или хотя бы снисходительно. Консультант по сельскому хозяйству при правительстве императора Мэйдзи Эдвин Дан описывал свои впечатления от Токио 1873 года следующим образом: «Повсюду множество диких животных, которые совершенно не боятся людей… Из зарослей травы выглядывает фазан, ров с водой у императорского дворца перед британским посольством кажется черным из-за обилия гусей, уток и прочих водоплавающих птиц. В гостиной дома, где я остановился, лисица забралась на обеденный стол и спокойно ела из миски… Собаки ходят и стаями, и поодиночке, но я не видел, чтобы их кто-то кормил, хотя голодными они не выглядят…»

Из подобных впечатлений иностранцев сложился укоренившийся на западе миф о том, будто японцы обожают собак. В то же время слово «собака» считается у японцев оскорблением. Простолюдин, осмелившийся назвать «собакой» самурая, в старые добрые времена мог быть зарублен на месте или, в лучшем случае, избит до полусмерти, если самураю не хотелось пачкать свой благородный клинок «грязной» кровью. Но странно представить в качестве оскорблений слова «дракон», «феникс», «журавль» или, скажем, «карп»[133]…

На самом деле японцы никогда не питали особой любви к собакам. Симпатии японцев принадлежали животным вроде журавля или лягушки[134], а с собаками вышла следующая история. В 1687 году сёгун Цунаёси издал серию указов, запрещавших убийство любых животных и употребление их мяса в пищу. Запрет касался всех живых существ, вплоть до насекомых, и за его нарушение полагалась смертная казнь. Вроде бы за все время правления Цунаёси было казнено только тринадцать человек, но запрет укоренился и надолго превратил японцев в нацию строгих вегетарианцев. Восхищаясь «здоровым японским питанием», нужно учитывать два обстоятельства – скудость продовольственных ресурсов в плотно населенной гористой стране и указы сёгуна Цунаёси.

Особым вниманием Цунаёси пользовались собаки, притом что в своем дворце он ни одной собаки не держал. Можно предположить, что забота о собаках была вызвана какими-то суевериями. Но, вне зависимости от причин, собакам при Цунаёси, прозванном «Собачьим сёгуном», жилось очень вольготно. Мало того, что их запрещалось убивать или прогонять, если они мешали, так вдобавок в Эдо и его окрестностях были созданы приюты для собак.

Справедливости ради нужно отметить, что гуманизм Цунаёси распространялся не только на животных, но и на людей, которые не могли о себе позаботиться, – на детей, стариков и немощных. В частности, для предотвращения подкидывания детей или избавления от них такими варварскими способами, как бросание в реку или оставление в лесу, был налажен учет детей по подворным спискам. Создавались приюты и для немощных, но они не были такими крупными, как собачьи «усадьбы».

Традиционно Цунаёси принято было считать сумасбродом и безумцем, но после детального анализа его правления создается иное, позитивное впечатление. Беда сёгуна Цунаёси заключается в том, что его гуманистические взгляды опережали время, в которое ему довелось жить.

И раз уж зашла речь о собаках, то нужно вспомнить об инуомоно[135] – военном упражнении, превратившемся в популярный среди японской знати вид спорта. Суть этой охоты заключалась в том, что конные лучники стреляли в собак, бегающих в круглом загоне. Во время сёгунатов Камакура и Муромати инуомоно было весьма популярным и как спорт, и как элемент подготовки лучников. Правда, девяносто шестой император Го-Дайго запретил инуомоно из гуманистических соображений, но сёгун Асикага Такаудзи отменил этот запрет по просьбе своего учителя стрельбы из лука Огасавары Садамунэ. При сёгуне Цунаёси лучники, разумеется, перестали тренироваться на собаках, но после его смерти инуомоно возродилось и было окончательно запрещено Иэмоти, четырнадцатым сёгуном из дома Токугава. Иэмоти «открыл» Японию, «закрытую» третьим сёгуном Иэмицу, и не хотел, чтобы хлынувшие в страну иностранцы сочли бы японцев очень жестокими. Впрочем, для инуомоно традиционно использовались затупленные стрелы или же конец стрелы обматывали материей. Собаки, конечно же, страдали, но хотя бы стрелы не пронзали их насквозь, и то хорошо.

Тайро Сакаи Тадакиё был единственным сановником сёгуната Токугава, попытавшимся стать единоличным диктатором. После него члены родзю правили коллегиально, принимая решения сообща, и по тому же принципу работало бакуфу, элитой которого были хатамото – самураи, стоящие «под знаменем [сёгуна]», то есть прямые сёгунские вассалы. Вне зависимости от занимаемой должности хатамото обладали привилегией на личную аудиенцию у сёгуна. Японским вассалам можно было даровать такую привилегию без опасений, что они станут докучать, но при возникновении какой-то серьезной проблемы сёгуны могли получать информацию, что называется, из первых уст. При всех строгостях, принятых в японских компаниях, которые иностранцы любят сравнивать с военными подразделениями, ряд не самых высокопоставленных сотрудников будет иметь право аудиенции у Первого лица – полезные традиции надо бережно сохранять.

Политика ограничительной самоизоляции в сочетании со строгой регламентацией всех сфер жизни и отсталым сельским хозяйством (о производстве вообще говорить нечего, поскольку оно было кустарным) привела к упадку сёгуната Токугава, начавшемуся во второй половине XVIII века. Как ни странно, в наиболее худшем положении оказались самураи, которым нельзя было зарабатывать чем-то иным, кроме службы. Верные понятиям самурайской чести занимали деньги у ростовщиков, но занятое когда-то приходится отдавать, а жизнь с каждым годом становилась все сложнее. Волей-неволей самураям приходилось изыскивать способы заработка, начиная с преподавания боевых искусств и заканчивая ремеслами. Окружающие, с присущей японцам деликатностью, делали вид, что ничего не замечают. Правило «не замечать того, чего замечать не следует» можно проиллюстрировать таким примером. Допустим, самурай, уже третий год не получающий жалованья от своего господина, решил зарабатывать на жизнь резьбой по дереву или кости. Соседи или знакомые, которым довелось увидеть его за этим занятием (например – он работал у окна), сделают вид, что они ничего не видели. Обратить внимание можно в том случае, если этот самурай подарит другу что-то из своих изделий и скажет, что сам сделал эту вещь. После этого друг, получивший подарок, вправе интересоваться тем, хорошо ли расходятся изделия и т. п.

Ну а если жизнь доводила самурая до края бездны и никаких средств к существованию не оставалось (например, господин разорился и сделал сэппуку, а у самурая нет никаких ремесленных навыков), то всегда можно было стать бродячим ронином, искателем приключений на свою голову. Почета в этом не было никакого, но ронинов охотно нанимали для охраны торговцы или ростовщики, которым по статусу не полагалось содержать личную охрану, да и вообще недаром же говорится, что если на плечах есть голова, а за поясом меч, то голодным самурай спать не ляжет.

К слову – о мечах. Знакомство с самурайским этикетом ношения длинного и короткого мечей может помочь лучше понять японцев. С одной стороны, самурай всегда был при мечах и начеку. Выйти из дома без мечей – все равно что без одежды. Многие самураи изучали иайдзюцу[136], искусство быстрого выхватывания меча из ножен. Но при этом на людях, в спокойной обстановке, не следовало держать руки так, чтобы можно было выхватить меч одним движением. Такое поведение считалось угрожающе-оскорбительным и могло спровоцировать поединок, что называется, на пустом месте. Проще говоря, нельзя было класть правую руку на рукоять торчащего за поясом любого меча или браться левой рукой за ножны вблизи устья. При входе в дом следовало отдать хозяину или слуге длинный меч, а короткий оставляли при себе. Сидеть на полу, имея за поясом даже короткий меч, неудобно, поэтому вакидзаси клался рядом, причем справа, а не слева, поскольку так его было сложнее выхватить из ножен – гость демонстрировал хозяину и вообще всей компании свое доверие. Но при этом рукоять вакидзаси непременно должна была быть обращенной назад, а не вперед, к сидящему напротив собеседнику. Почему? Потому что в данном случае приличия требовали проявить недоверие. Если рукоять меча была обращена к сидящему напротив, то он, при наличии соответствующих навыков, мог молниеносно обнажить клинок и поразить самурая его собственным оружием. Обращая рукоять меча вперед, самурай словно бы говорил собеседнику: «Ты не умеешь обращаться с оружием и ни за что не сможешь выхватить из ножен мой меч, даже если я протяну его тебе рукоятью вперед». Это было оскорбительно. А обращенная назад рукоять означала: «В обществе столь искусного фехтовальщика даже друзьям следует соблюдать осторожность». Но если положить меч слева от себя, рукоятью вперед, то это будет означать недоверие, ведь при таком положении его очень легко выхватить из ножен самому. Сложная наука, не так ли?

У кого-то из читателей мог возникнуть вопрос – «а как поступать левшам?». Никак, потому что левшей среди самураев не было. Тех, у кого ведущей рукой была левая, обязательно переучивали в детстве, и все без исключения техники фехтования были рассчитаны только на правшей. Правда, отдельные мастера могли одинаково хорошо управляться с катаной обеими руками, но то были корифеи меча, создававшие собственные техники.

Катана – это не просто оружие для сражения, но воплощение японского духа и японской культуры… «Это всего лишь слова», – могут подумать некоторые читатели, и окажутся неправы, ведь искусство обращения с катаной и вакидзаси требует не только физической силы, но и безу-пречного состояния духа, обеспечивающего самоконтроль и стойкость. Эстетика тоже имеет значение. Блеск идеально отполированного лезвия, рукоять, сама ложащаяся в руку, изысканный орнамент на ножнах… Все великолепие японского холодного оружия невозможно передать словами, его нужно взять в руки (предварительно надев нитяные перчатки) и ощутить сердцем.

Но вернемся к сёгунату Токугава, вступившему в пору упадка. Лояльность сёгунских вассалов не была безграничной и вечной. Случалось и так, что восстания поднимали те, кому было поручено надзирать за порядком. В марте 1837 года в Осаке вспыхнуло восстание под предводительством ёрики Осио Хэйхатиро.

«На нас обрушились бедствия, приносящие народу страдания, а чиновники между тем берут взятки и заботятся только о собственном благе! – говорил Хэйхатиро. – Разоренных налогами крестьян облагают новыми непосильными налогами. Цены на рис выросли, и бедняки страдают от голода, но в это время городское управление отправляет рис в Эдо, а тех, кто осмелится привезти из Киото в Осаку хотя бы немного риса для продажи, сурово наказывают… Так больше продолжаться не может! Нужно наказать этих разбойников, а их деньги и рис раздать неимущим. Мы подымаем восстание не с целью захвата политической власти, а для того, чтобы наказать несправедливых богачей… Мы стремимся к снижению налогового бремени и изменению дурных нравов, к искоренению распутства и роскоши, к тому, чтобы люди не умирали с голоду… Пора разбудить нашу страну! Не следует жить бездеятельно и покорно ожидать смерти. Лишь сам народ может изменить свою бедственную участь. Как только вы услышите о восстании, выбирайте вожаков и спешите присоединиться к нам!»

Голод годов Тэмпо[137], названный так по девизу правления сто двадцатого императора Нинко, был вызван необычайно холодной весной 1833 года. Многие посевы погибли, десятки тысяч людей, главным образом – крестьян, умерли голодной смертью. Два последующих года были относительно неплохими, но полностью собрать то, что было выращено, не удалось из-за нехватки рабочих рук. А весна 1836 года снова выдалась очень холодной… Принято считать, голод Тэмпо унес жизни миллиона японцев, и это по самым сдержанным оценкам.

Поднимая восстание, страж порядка совершает двойное преступление, но Осио Хэйхатиро считал себя правым. Обязанности есть не только у слуг, но и у господ, которые обязаны заботиться о тех, кто им служит. В «Лунь Юй»[138] есть рассказ о том, как ван Цзин-гун[139] спросил Конфуция о наиболее правильном способе управления государством. Конфуций ответил: «Пусть государь будет государем, подданный – подданным, пусть отец будет отцом, а сын – сыном». Князь воскликнул: «Прекрасно! Думаю, если государь не будет государем, то подданный не будет подданным. Если отец не будет отцом, а сын – сыном, то смогу ли я есть хлеб, даже если он у меня будет?» Иэнари, одиннадцатый сёгун из дома Токугава, совершенно не заботился о своих голодающих подданных и не делал ничего для прекращения спекуляции рисом. Более того – по его приказу из голодающей Осаки отправляли рис в Эдо в рамках подготовки к празднествам по случаю провозглашения нового сёгуна – в апреле 1837 года сёгун Иэнари, подражая удалявшимся на покой императорам, добровольно отказался от власти в пользу своего второго сына Иэёси (времена были неспокойные, и Иэёси хотелось устроить передачу власти под своим контролем и помочь сыну освоиться в качестве правителя).

Кацусика Хокусай. Барабаны под дождем

В начале существования сёгуната Токугава невозможно было представить, чтобы слуги вспоминали о долге господина перед ними. Согласно кодексу самурайской чести, самурай должен верно служить господину, не помышляя о наградах и прочих воздаяниях за свою службу. Но к середине XIX века многое изменилось, и главные изменения произошли в сознании японцев, что наглядно подтверждал пример ёрики-мятежника Осио Хэйхатиро. Восстание, поднятое им 25 марта 1837 года, не сумело разгореться как следует, поскольку было подавлено уже на следующий день, но оно имело большой резонанс. Показательно, что после подавления восстания Хэйхатиро скрывался в течение сорока дней, явно готовя новую попытку, но перед угрозой ареста был вынужден покончить с собой.

Восстание Осио Хэйхатиро стало провозвестником падения сёгуната Токугава, до которого оставалось тридцать лет. В 1841–1843 годах, при сёгуне Иэёси, родзю Мидзуно Тадакуни предпринял попытку изменить жизнь к лучшему, которая получила название Реформ годов Тэмпо. По поводу этих реформ можно сказать лишь одно – лучше бы уж Тадакуни-сан упражнялся в каллиграфии или владении мечом, не вмешиваясь в экономику.

Не имея возможности прокормиться от земли, крестьяне бросали свои наделы и устремлялись в города, где можно было рассчитывать хоть на какой-то заработок. Насильственное возвращение крестьян в деревню и запрет менять место жительства не могли исправить создавшегося положения, поскольку в тяжелой жизни крестьян ничего не изменилось. Указ о твердых ценах не мог остановить инфляцию сам по себе, а призывы экономить воспринимались как издевка. Увязшие в долгах самураи требовали от бакуфу долговой амнистии, которая в конце концов была им предоставлена, к большому недовольству ростовщиков. В то же время низшим сословиям долгов не простили, а когда торговцы начали возмущаться такой несправедливостью, бакуфу распустило все торговые гильдии, загнав торговлю в подполье… Дальше, пожалуй, тему реформ Тэмпо можно не развивать – никакой пользы от них не было, только вред.

Иэмоти, четырнадцатый и предпоследний сёгун из дома Токугава, предпринял два важных шага ради сохранения существующего порядка. Впрочем, первый шаг – «открытие» Японии западным странам в 1854 году – был сделан под давлением Соединенных Штатов Америки. Сёгуна Иэмоти поставили перед выбором – «открытие» или интервенция, и он предпочел открыть двери самостоятельно, не дожидаясь, пока их вышибут. Вторым шагом стало сближение с императорским домом. В 1862 году Иэмоти взял в жены Кадзу-но-Мия Тикако, дочь покойного императора Нинко и младшую сестру правившего в то время сто двадцать первого императора Комэй. А в апреле следующего года сёгун Иэмоти посетил Киото по приглашению императора. В предыдущий раз императорскую столицу третий сёгун Иэмицу посещал в 1634 году. Разница заключалась в том, что Иэмицу прибыл в Киото в сопровождении трехсоттысячного войска, а Иэмоти – в сопровождении трехтысячной свиты.

После того, как в 1854 году было покончено с политикой самоизоляции, бакуфу оказалось «между двух огней» – с одной стороны на него давили иностранные правительства и компании, а с другой пытались надавить подданные, воспринимавшие любую уступку «заморским варварам» как предательство национальных интересов. Когда члены сёгунского правительства пытались объяснять, что на самом деле они действуют в интересах японской нации, их обвиняли в слабости. Слабое правительство, попирающее старинные традиции и бросающее великую страну Ямато под ноги варварам, было обречено.

Сторонники политического движения Сонно Дзёи, возникшего на почве всеобщего недовольства бакуфу, требовали возвращения власти императору, чтобы тот восстановил порядок и очистил Японию от «варваров».

Представители великих держав, считавшие, что с «дикарями» церемониться не стоит, и впрямь вели себя не лучшим образом и не желали знакомиться ни с правилами японского этикета, ни с традициями японцев. В сентябре 1862 года в деревне Намамуги, расположенной в хане Сацума, произошел трагический инцидент. Четверо британцев, трое мужчин и одна женщина, не уступили дорогу дяде местного даймё Симадзу Хисамицу, который исполнял обязанности регента при своем племяннике. Хисамицу двигался с большой свитой, занявшей всю дорогу, а британцы ехали навстречу ему верхом. Бритнацам полагалось спешиться, увести лошадей с дороги и ждать, пока процессия не проедет, но они продолжали ехать по обочине, что было воспринято самураями как оскорбительная неуступка дороги.

Действительно, представителям низших сословий (а «заморские варвары» в японской иерархии стояли ниже любого бродяги-японца) полагалось уступать самураям дорогу. Тот, кто не проявлял уважения к одному самураю, оскорблял в его лице все сословие. Оскорбленный самурай имел право зарубить обидчика из низкого сословия на месте, чтобы смыть оскорбление его кровью. Незнание принятых правил не освобождало «варваров» от ответственности. Более того, незнание правил само по себе было проявлением неуважения ко всем японцам, поскольку любому человеку, оказавшемуся вдали от дома, нужно в первую очередь ознакомиться с местными порядками. Британцы же уповали на свое право экстерриториальности и потому проигнорировали жесты, призывавшие их остановиться и спешиться. Им было невдомек, что они рискуют своими жизнями.

Не следует представлять Японию периода Токугава этакой «самурайской вольницей», где благородные рубили неблагородных мечами налево и направо. Самурай мог реализовать право кирисутэ гомэн[140], позволявшее ему убивать на месте оскорбителя из низшего сословия, только с соблюдением установленного порядка.

Дозволялось нанести по оскорбившему всего один удар катаной, причем сделать это следовало сразу же после оскорбления, у которого непременно должны были быть свидетели. Оскорбившему разрешалось использовать для защиты короткий меч вакидзаси. Совершив возмездие, самурай должен был явиться к местным властям и заявить о случившемся, после чего он помещался под домашний арест на время расследования обстоятельств дела. Если свидетели подтверждали факт оскорбления, то действия самурая признавались правомерными и ему возвращали свободу вместе с изъятыми на время ареста мечами. Но если факт оскорбления не подтверждался, то возмездие считалось неправомерным убийством, за которое самурай платил своей жизнью (обычно ему позволяли совершить сэппуку, но могли и казнить прилюдно). Часто самураи, обнажив катану, требовали от оскорбителя извинения и, получив его, убирали катану в ножны. Это к тому, что далеко не каждое оскорбление заканчивалось фатально. Кроме того, врачи освобождались от обязанности уступать самураям дорогу, поскольку они могли торопиться к больному или роженице, а ради спасения человеческой жизни в некоторых случаях можно пренебречь правилами этикета.

Инцидент в Намамуги закончился гибелью одного британского подданного и тяжелыми ранениями двух его спутников, а женщине удалось спастись. Бакуфу принесло британскому правительству официальные извинения и согласилось выплатить компенсацию в размере ста тысяч фунтов, к которой должен был добавить двадцать пять тысяч сацумский даймё. Род Симадзу, который правил Сацумой, принадлежал к тодзама-даймё, иначе говоря – к оппозиционерам. Даймё Симадзу Тадаёси, при поддержке своего окружения, отказался и от выплаты компенсации, и от выдачи убийц, на которой настаивали британцы (кстати говоря, по женской линии Тадаёси приходится прапрадедом нынешнему сто двадцать шестому императору Нарухито). В августе 1863 года семь британских военных кораблей вошли в гавань сацумской столицы Кагосима и потребовали от даймё компенсации за инцидент в Намамуги. Получив отказ, британцы захватили несколько сацумских кораблей вместе с находившимися на них людьми в качестве залога. Разъяренные сацумцы обстреляли британские корабли из орудий, а те ответным огнем причинили большой ущерб Кагосиме и потопили три сацумских корабля. В конечном итоге даймё пришлось выплатить компенсацию, заняв средства у бакуфу, но убийц британского подданного он так и не выдал.

Инцидент в Намамуги стал началом конца сёгуната Токугава, который мог опираться только на родственных симпан даймё. Прочие даймё надеялись на повышение своего статуса при прямом императорском правлении, и на то же надеялась придворная аристократия. Крупные торговцы и владельцы предприятий стремились к максимальной самостоятельности в делах, чему сильно мешало бакуфу, верное привычке контролировать каждый шаг подданных. Представители синтоистского и буддийского духовенства рассчитывали вернуть себе былой престиж… Много надежд связывалось с юным императором Муцухито, который в феврале 1867 года сменил на престоле своего отца, сто двадцать первого императора Комэй. Вряд ли Муцухито предполагал, что его правление, вошедшее в историю как период Мэйдзи[141], станет одним из самых знаменательных в истории Японии.

После того как действующий сёгун стал зятем правящего императора, история Японии могла бы пойти другим путем, но сёгун Иэмоти правил недолго – он умер в конце августа 1866 года в возрасте двадцати лет, не успев оставить наследника, который объединил бы в своем лице сёгунат Токугава с императорским домом.

Преемником Иэмоти стал двадцатидевятилетний Ёсинобу, глава клана Хитоцубаси, ветви дома Токугава (Иэмоти происходил из другой ветви – Кии-Токугава). Ёсинобу пытался укрепить сёгунат, но для этого у него не было ни времени, ни возможностей, да и настрой был совершенно не победительным. «Я думаю, что сёгунату осталось жить год, от силы два, – говорил Ёсинобу. – Сегодня становиться сёгуном – все равно, что заниматься тушением пожара в пороховом погребе». С такими мыслями сообразнее было бы становиться монахом, а не сёгуном. 9 ноября 1867 года Ёсинобу был вынужден вернуть власть императорскому дому. Мы вернемся к этому знаменательному событию в главе, посвященной Реставрации Мэйдзи и тому влиянию, которое она оказала на формирование японского национального самосознания. А пока что пора отдохнуть от японской истории, переключившись на японскую культуру.

Для того чтобы перейти из одного состояния в другое, человеку требуется толчок, нечто, разворачивающее мысли в нужную сторону. Вот вам стихотворение о Срединном пути[142], сочиненное Минамото-но Санэтомо, третьим сёгуном Камакурского сёгуната:

«Этот мир земной —

Отраженное в зеркале

Марево теней.

Есть, но не скажешь, что есть.

Нет, но не скажешь, что нет»[143].

Глава девятая

Кокугаку

Термин «кокугаку»[144] появился на рубеже XVII–XVIII веков, но это культурное движение, обращенное лицом к Японии, возникло еще в начале XVII века, практически одновременно с сёгунатом Токугава как альтернатива движению «кангаку»[145], которое в культурном отношении ориентировало японцев на Китай. Но если позиции кангаку были крепки при императорском дворе, то самураи, ощущавшие себя истинными японцами, проявляли больше внимания к национальной культуре и ставили ее выше чужой.

Выхолощенное морализаторство китайского неоконфуцианства нередко шло вразрез с представлениями и традициями японцев. Кроме того, все люди, вне зависимости от их национальной принадлежности, склонны больше дорожить своим, чем чужим. Выдающийся знаток конфуцианского учения Огю Сорай (1666–1728), более известный под псевдонимом Буцу Сорай, пытался приспособить конфуцианство к японскому миру, черпая идеи у древнейших китайских философов и добавляя к ним свои. Нужно отметить, что Буцу Сораю и его последователям приходилось нелегко, поскольку они мыслили и творили во время господства буддийских убеждений относительно бесполезности слов, которыми якобы нельзя выразить ни смысла, ни истины… Но недаром же говорится, что от медитации рис в чашке не появится. Настоящие философы искали истину в текстах и выражали ее словами. В трактате «Толкование имен» Огю Сорай подверг всестороннему анализу основные понятия конфуцианства. «То, что необходимо благородному человеку, – это слова, а то, что необходимо словам, – это поступки, – говорил Конфуций. – В словах благородного человека нет места небрежности». Переосмысливая конфуцианские понятия, Сорай делал их более понятными для японцев и выправлял то, что считал нужным выправить. По мнению Сорая и его последователей, главным недостатком неоконфуцианства и буддизма было подавление человеческих эмоций, в то время как японская национальная традиция приветствовала свободное выражение чувств.

Довольно скоро кокугаку вышло за рамки филолого-текстологического исследования классических текстов и превратилось в нечто вроде японского ренессанса, сопровождавшегося повсеместным интересом ко всему японскому: к традициям, синтоизму и японской классике. Известный поэт Камо-но Мабути (1697–1769), опираясь на изучение древнего поэтического сборника «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), пришел к выводу, что древние японцы отличались искренностью и в естественности своих чувств были близки к природе, но китайцы испортили их своей «искусственной» моралью. Искренность и естественность, по мнению Мабути, побуждали японцев почитать своего божественного императора, так из естественности рождался патриотизм.

Японцы весьма строго относятся к себе и придерживаются довольно строгих понятий, но при этом им была совершенно чужда суровая непреклонность неоконфуцианства, а буддийский принцип невербального постижения истинной реальности шел вразрез с японскими представлениями о пути и долге. Осознав, что они живут неправильно, японцы обратились за правильными идеями к своему прошлому. Как исправить кривое? Нужно положить на него прямое и отрезать все ненужное. «Японское» и стало таким «прямым».

Сёгунам Токугава, стремившимся к максимальному упрочению своей власти, неоконфуцианство было весьма полезным, поскольку помогало держать подданных в повиновении, а чрезмерное внимание к японским традициям было для сёгунов нежелательным, поскольку их политическим выражением была верность императорскому дому. Однако же даже суровые сёгуны не могли запретить японцам проявлять внимание к своим корням, тем более что и сами сёгуны были японцами и правили без оглядки на Китай.

Самым известным и наиболее ярким из идеологов кокугаку был Мотоори Норинага (1730–1801), философ, филолог и врач. На протяжении тридцати с лишним лет Норинага работал над переложением «Записей о деяниях древности», архаичный язык которых к XVIII веку стал непонятным для большинства японцев. Уже одним только этим подвигом Норинага обеспечил себе почетное место в японской истории, но были у него и другие достижения, главным из которых стало создание учения об особом Пути Японии.

«Путь Японии – это не естественный Путь Неба и Земли… – пишет Норинага в своем трактате "Тама кусигэ" ("Драгоценная шкатулка для гребней"). – Но это и не Путь, который создан человеком. Наш Путь сотворен духом Такамимусуби-но ками и богами-прародителями Идзанаги и Идзанами. Затем он был воспринят и дополнен богиней Аматэрасу, которая передала его своим потомкам… Истинный Путь нашего мира является единым для всех стран, но лишь в Японии, управляемой божественным императором, суть этого Пути должным образом передается из поколения в поколение. Во всех иных государствах забыты традиции, берущие начало из глубокой древности, и потому там провозглашены другие Пути… не основные и неистинные… Если попытаться вкратце изложить смысл единого основного истинного Пути, то сразу же станут видны всеобщие принципы мироздания. Суть этих принципов состоит в том, что небо, земля, все божества, вещи и явления этого мира произошли от всепорождающего духа двух божеств – Такамимусуби-но ками и Камимусуби-но ками… Поскольку в других государствах истинный путь не передается из поколения в поколение, там и не знают о способности Такамимусуби-но ками и Камимусуби-но ками порождать все сущее, а придумывают различные ложные учения… Боги в представлении китайцев – это всего лишь голые принципы, оторванные от реальности. А вот боги нашей драгоценной страны являются предками императора, который правит и поныне, и этим они отличаются от выдуманных богов».

Далеко не все читатели могут согласиться с утверждениями Норинаги-сана, но его слова продолжают находить отклик в душах японцев, людей с особым национальным характером, которые следуют по особому Пути, сотворенному богами. Залогом стабильности и процветания Японии Норинага считал непрерывность божественной императорской династии, а почитание императора – средством от всех потрясений. При этом Норинага ни в коей мере не противопоставлял сёгунов императорам, поскольку видел в сёгунах таких же почтительных подданных императора, как и все остальные японцы. На Западе идеи Мотоори Норинаги часто называют националистическими, но слово «патриотические» здесь более уместно. Как метко сказал однажды Фукудзава Юкити[146]: «Патриотизм – это гордость, происходящая от любви, а национализм – это гордость без любви». Любовь к Японии сквозит буквально в каждой строке, написанной Норинагой, и эта любовь бескорыстна. Выражением этого стало переложение «Записей» – человек корпел над древними текстами тридцать пять лет не ради денег и славы, а ради того, чтобы его современники вместе с их потомками могли бы черпать из неиссякаемого источника древнеяпонской мудрости. Впрочем, в труде «Проникновенные речи о противостоянии [варварам]», опубликованном в 1796 году, Норинаги-сан буквально проходит по границе между патриотизмом и национализмом, когда пишет о том, что статус Японии, как родины богини Аматэрасу-о-миками, много выше статуса Китая и Кореи[147].

Утагава Куниёси. Самурай в традиционном облачении. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Выдающийся мыслитель Хирата Ацутанэ (1776–1843), которого от рождения звали Овада Масаёси, выражаясь языком известной притчи, «сварил рис и угостил им людей». Иначе говоря, Хирата-сан облек идеи Мотоори Норинаги в форму, доступную каждому японцу, вне зависимости от его образованности (при условии знания грамоты). Именно благодаря стараниям Мотоори Норинаги и Хираты Ацутанэ синтоизм из религиозной традиции превратился в нечто большее, в концепцию японского духа, сплачивающую японскую нацию. Высшим достоинством синтоизма, точнее – вторым по счету после его японской сущности, является преобладание духовных практик над доктриной, которой в синтоизме, собственно, и не существует. «Медитация заменит вам все прочее», – говорят буддисты. «Следуйте по пути, указанному Конфуцием и его последователем Чжу Си»[148], советуют китайцы.

Эта глава носит обзорный характер, и ее цель – познакомить читателей с концепцией кокугаку, не углубляясь в детали. Если кому-то захочется расширить свои знания, то к его услугам – разнообразная литература, начиная с трактатов Огю Сорая и заканчивая трудами известного этнографа Кунио Янагиты (1875–1962), уделявшего большое внимание изучению первичных верований японцев, из которых впоследствии сложился государственный синтоизм. Крайне интересно сочетать чтение трудов Мотоори Норинаги и Хирата Ацутанэ, это позволяет лучше понять идеи кокугаку и почувствовать их развитие.

Вот пример, касающийся такого важнейшего вопроса, как загробная жизнь. Мотоори Норинага, как и положено человеку, проведшему много лет над переложением «Записей о веяниях древности», представляет загробный мир таким, каким его увидел Идзанаги. «Когда люди умирают, то и хорошие, и плохие попадают в Страну мрака, иначе не бывает», – пишет Норинага-сан. Таким видели загробный мир древние японцы, но их потомки узнали о Сукхавати – Западной стране счастья, созданной буддой Амитабхой, где в жилищах из золота, серебра, драгоценных камней и кораллов в счастье и радости живут боги и люди, сподобившиеся достичь просветления. Зная о Сукхавати, трудно смириться с мыслью о посмертном пребывании в бесконечном мраке.

Впрочем, во мраке Ёми-но куни не предусмотрены пытки грешников, а в буддийском аду они присутствуют во множестве. Вот фрагмент из повести «Воспоминания» одного из лучших японских писателей ХХ века Дадзай Осаму. Рассказчик вспоминает свое детство:

«Читать меня учила служанка по имени Такэ, вместе с ней я прочитал много разных книг. Казалось, она полностью посвятила себя моему обучению… А еще Такэ объясняла мне моральные принципы. Она часто водила меня в буддийский храм, поучала, показывая свитки с картинками рая и ада. Грешники корчились в страшных муках: на спинах поджигателей красным огнем пылали корзины, сластолюбцев душили синие двуглавые змеи. Озера крови, горы острых игл, бездонная пропасть “огненного ада”, над которой клубится белый дым, и повсюду надрывно воют, разевая рты, бледные, изможденные люди. “Вот будешь лгать, тоже попадешь в ад, и черти вырвут тебе язык”, – сказала она, а я, испугавшись, расплакался. За храмом на невысоком пригорке находилось кладбище. Вдоль живой изгороди из керрий[149] или, может быть, каких-то других растений плотными рядами стояли ступы[150]. К ним были прикреплены черные, размером в полную луну железные обручи-колеса. “Надо раскрутить обруч, – сказала Такэ, – если он сразу же замрет на месте, то крутивший человек попадет в рай, а если, остановившись, обруч вдруг повернет вспять, значит, человека неминуемо ждет ад”. Когда крутила Такэ, обруч, приятно поскрипывая, какое-то время двигался, а потом обязательно замирал на месте. Если же крутил я, не раз случалось, что обруч начинал двигаться в обратную сторону. Помню, как-то осенью я один пошел в храм и стал крутить обручи, но все они, как будто сговорившись, поворачивали обратно. Я все крутил и крутил, с трудом сдерживая нарастающую ярость. Стало смеркаться, и мне пришлось уйти с кладбища. Я был в отчаянии»[151].

Ацутанэ-сан в своем трактате «Истинный священный столп духа» дополняет эсхатологию синто знанием о сокрытом мире какуриё, который управляет явленным миром уцусиё. В какуриё вместе с синтоистскими богами пребывают души умерших японцев, ставших ками. Предки-ками помогают тем, кто проявляет к ним почтение, и наказывают непочтительных. Живи правильно – и после смерти ты станешь ками в какуриё, а неправедная жизнь ввергнет тебя в вечный мрак. Благодаря Хирате Ацутанэ эсхатология синто обрела логическую завершенность, а у японцев появился еще один стимул для того, чтобы жить, не совершая плохих поступков. Священные места ками-но ясиро, куда снисходят ками, выполняют роль своеобразных окон между какуриё и уцусиё.

В труде «Основы древнего пути», опубликованном в 1811 году, Ацутанэ-сан трактует синто как древний путь-кодо. Идти по кодо, установленному богами-предками, означает почитать императора, усердно трудиться и дорожить семейными ценностями. Периодически патриотизм Хираты Ацутанэ скатывается в национализм, когда он начинает обосновывать превосходство Японии как «Страны богов» над другими странами, а японцев, потомков богов, – над прочими народами.

На закате жизни Хирата Ацутанэ начал открыто критиковать систему сёгуната и выступать за восстановление императорской власти. Во-первых, верность императору он ставил выше верности господину, в том числе – и сёгуну, а во-вторых, объяснял все переживаемые Японией проблемы, нарушением порядка, установленного богами. Узурпировав власть, сёгун нарушает свой долг перед императором, а не исполняя должным образом свои обязанности, нарушает долг перед народом. С кем-то другим власти могли бы обойтись более сурово, но Ацутанэ-сан был популярной личностью, почтенным хранителем японских традиций, имевшим тысячи учеников, поэтому ученого выслали на родину, в княжество Кубота, где он был помещен под домашний арест. Образно говоря, Хирата Ацутанэ заложил под сёгунат бочку с порохом, и его последователям оставалось только поджечь фитиль…

Из кокугаку «выросло» политическое движение Сонно Дзёи («Да здравствует император, долой варваров!»), провозглашавшее идею абсолютной лояльности к императору в сочетании с идеей об изгнании варваров, навязывавших Японии невыгодные для страны торговые договоры. Сёгунату в Сонно Дзёи места не отводилось, а идеальным решением создавшихся проблем представлялась война между варварами и бакуфу, в которой оба противника уничтожили бы друг друга… Однако жесткая позиция западных держав в сочетании с демонстрацией их военной мощи оказала отрезвляющее влияние на сторонников Сонно Дзёи и привела к рождению нового лозунга «Фукоку Кёхэй» («Богатая страна, сильная армия»).

К кокугаку можно относиться как угодно, но нужно понимать, что без этой концепции не было бы превращения Японии в богатую страну с сильной армией, которая победила в войне могущественную Российскую империю, и не было бы «японского чуда» второй половины ХХ века. Если вы верите в себя, то ваши возможности поистине безграничны…

Из кокугаку выросла совокупность идей кокутай, составляющая национальную идентичность японцев. Кокутай («тело нации») – идеальное название, выражающее суть и отражающее чаяния. Выдающийся мыслитель Аидзава Сэйсисай (1782–1863), бывший наставником Токугава Нариаки, отца Ёсинобу, последнего сёгуна из дома Токугава, сформулировал основную идею кокутая как неразрывную связь между императором и его подданными. Народ – это тело, а император – голова. Тело не может существовать без головы, а голова – без тела. Кокутай – это верность императору. Кокутай – это готовность на любые жертвы во имя процветания императорского дома. Кокутай – это быть японцем… Но, как говорится, «ножом и рыбу нарезать можно, и палец себе отрезать». После Реставрации Мейдзи концепция кокутай была возведена в ранг официальной национальной идеологии и в этом качестве способствовала превращению полезного патриотизма в крайне вредный шовинизм.

От кокутай берет начало нихондзинрон[152], учение об уникальности японцев, которому будет посвящена следующая глава.

Глава десятая

Нихондзинрон

Нихондзинрон («учение о японцах») одни называют наукой, а другие – комплексом теорий или комплексом исследований, посвященных уникальности японцев. Разумеется, каждый народ уникален и непохож на другие, но вряд ли кто-то, кроме японцев, уделяет столько внимания своей уникальности. К нихондзинрон можно относиться по-разному – иронически, критически или трепетно, но работы по этой теме пользуются в Японии огромной популярностью и без знакомства с нихондзинрон представление о японцах будет неполным.

Ведущим качеством нихондзинрон является этноцентризм – все теории имеют целью доказательство уникальности японской культуры и самой Японии. Не следует подменять слово «уникальность» словом «превосходство». Разумеется, если предоставляется возможность подчеркнуть превосходство японцев и Японии, то это непременно будет сделано, однако в центре внимания исследователей стоит именно уникальность. Японцы – практичная нация, об этом известно и без нихондзинрон, так что большинство исследований сопровождается практическими выводами и рекомендациями.

Одним из основных направлений нихондзинрон стали исследования социальной организации японского общества, для которого характерна строгая вертикальная иерархия, противопоставляемая горизонтальной, или, как ее еще называют, – плоской иерархии, распространенной во многих западных странах. Вертикальная иерархия является отражением традиционных отношений внутри японской семьи, где у каждого есть свое строго определенное место, а все ключевые решения принимает глава дома. Централизация при принятии решений и формализация всех процессов, свойственные вертикальным структурам, с одной стороны, являются благом, а с другой, ограничивают проявление инициативы и накладывают на руководителей огромный груз ответственности, который не каждый способен вынести. Но японцы предпочитают сосредотачивать внимание на хорошем – родители лучше знают, что нужно их детям, каждый должен знать свое место, в любой ситуации следует поступать согласно принятым правилам и т. д. Впрочем, в японской истории есть как минимум один общеизвестный пример эффективной горизонтальной структуры, и о нем уже было сказано выше. Можете вспомнить?

Кацусика Хокусай. Размышления у порога – сцена из повседневной жизни

Конечно же, это сорок семь ронинов из города Ако, отомстивших Киру Ёсинаке за своего даймё Асано Наканори! Готовя месть, ронины разбрелись по разным местам, где каждый из них действовал по своему усмотрению в интересах общего дела, а их предводитель Ооиши Ёсио изображал в столице опустившегося пьяницу.

Также для социальной организации японского общества характерна групповая ориентация, «отточенная» до полной внутренней гармонии. Если представители западных народов в первую очередь ориентированы на личную независимость, то японцы, напротив, ориентированы на зависимость. В первую очередь японец ощущает себя членом семьи, рабочего коллектива, тонаригуми[153], и только после этого – личностью.

Другим направлением нихондзинрон являются работы по исследованию особенностей японской национальной психологии. Весьма интересна концепция «комплекса Адзясэ», противопоставляемая Эдипову комплексу Зигмунда Фрейда. Если Фрейд делает акцент на сексуальности и агрессивности, то составляющими комплекса Адзясэ являются привязанность, взаимная любовь и ощущение единства, к которому родители и дети приходят через чувство вины и прощение. Концепция комплекса Адзясэ была разработана основоположником японской психоаналитической школы Хейсаку Косава и дополнена его коллегой Оконоги Кэйго на основании глубокого и всестороннего анализа особенностей психологии японцев. Название комплекса является отсылкой к известной буддийской легенде, отраженной в «Сутре Созерцания» и «Сутре о Неизмеримой по Продолжительности Жизни». Адзясэ (он же – Аджашатру) был сыном царя Магадхи[154] Бимбисары и его жены царицы Вайдехи. Адзясэ убил отца и мать, но вина лежала на них, поскольку в Адзясэ переродился мудрец-отшельник, по одной из версий, убитый по приказу Бимбисары, а по другой – по приказу Вайдехи, так что убийство родителей было не чем иным, как местью.

Известный философ Тэцуро Вацудзи в первой половине ХХ века предложил свою интерпретацию понятия «климат», которая стала началом экологических исследований в рамках концепции нихондзинрон. Тэцуро рассматривал климат-фудо как связь человека и окружающей среды, а не как совокупность метеорологических условий, характерных для определенной местности. Фудо определяет взгляды и ценности людей. Суровые условия Японских островов, где тайфуны чередуются с землетрясениями и извержениями вулканов, а засухи сменяются наводнениями, выработали у японцев такие качества, как стойкость, упорство, коллективизм, умение отделять главное от второстепенного и неприхотливость. А присущая японцам рачительность выработалась не столько по указке сёгунов из дома Токугава, сколько вследствие бедности страны природными ресурсами. Концепция фудо не только отвечает на вопросы «почему?» и «откуда?», но и побуждает японцев к активному участию в сохранении природы. Для японца не унизительно убрать мусор, оставленный другим человеком, – забота о природе и чистоте поднимает самооценку, дает ощущение правильности собственного бытия.

Кацусика Хокусай. В деревне – сцена из повседневной жизни

На формирование коллективизма у японцев также оказало влияние выращивание риса. Смысл известной китайской пословицы: «Мало рук – сажай пшеницу, много рук – сажай рис» – заключается в том, что рис имеет самую высокую урожайность среди всех сельскохозяйственных культур[155], но выращивание его является весьма трудоемким.

Коллективизм сочетается у японцев с некоторым, если можно так выразиться, партикуляризмом, который историки объясняют длительным периодом феодальной раздробленности страны. Вспомним, что даже во времена сёгуната Токугава Япония продолжала оставаться конфедерацией ханов и только в ходе Реставрации Мейдзи родилась та единая Япония, которую мы знаем сейчас. Японцу комфортно ощущать себя членом своего коллектива (ключевое слово здесь – «своего»). Эта склонность, если не сказать – тяга, к партикуляризму привела к тому, что в Японии все, начиная с буддизма и заканчивая искусствами и ремеслами, делится на различные школы или направления.

Культурологические исследования, основанные на методах лингвистического анализа, стали важным компонентом нихондзинрон. В частности, уникальность японской нации производят от уникальности японского языка, сформировавшегося в условиях островной изоляции от остального мира, а умственное превосходство японцев над «западными варварами» объясняют использованием довольно сложного для восприятия иероглифического письма[156]. Нейрохирург и лингвистЦунода Таданобу, занимавшийся сравнительным изучением мозга японцев и представителей других народов, утверждал, что японцы и не японцы воспринимают те или иные звуки разными полушариями головного мозга, и выводил из этого лестные для японцев утверждения.

У иностранцев какие-то утверждения нихондзинрон могут вызвать улыбку, а какие-то и неприятие, порой доходящее до возмущения, но при этом нужно помнить, что для японцев нихондзинрон, по выражению американского социолога-религиоведа Роберта Белла, является «гражданской религией, общей для всей нации». А для власть имущих нихондзинрон служит удобным политическим инструментом, позволяющим легитимизировать свои идеи и решения.

Кацусика Хокусай. Сцена из повседневной жизни в сельской местности

Распространенный в мире интерес к Японии и всему японскому обусловлен не только загадочностью японской души, но и склонностью японцев к самопознанию в рамках нихондзинрон. «О чем столько рассуждают эти японцы?» – задумываются иностранцы и постепенно втягиваются в процесс…

Глава одиннадцатая

Татэмаэ, хоннэ, хикаэ, амаэ и сэкэнтэй – национальные особенности поведения японцев

С одной национальной поведенческой особенностью японцев – понятием долга – мы уже ознакомились и даже рассмотрели классический пример его исполнения, которым может служить история сорока семи мстителей из Ако. Но не одно лишь сознание долга определяет поведение японцев, существуют и другие поведенческие категории, которые поэтично называются татэмаэ, хоннэ, хикаэ, амаэ и сэкэнтэй. Эти слова, знакомые с детства каждому японцу, не японцу представляются волшебной чарующей музыкой. Их так и хочется произносить нараспев – та-тэ-ма-э, хон-нэ, хи-ка-э, а-ма-э, сэ-кэн-тэй…

Начнем с татэмаэ[157], которое принято противопоставлять хоннэ[158]. Хоннэ – это искренние мысли и чувства, которые далеко не всегда можно выразить вслух или же проявить каким-то иным образом. Допустим, ваш друг или подруга, после долгих поисков обрели спутника жизни, который вам лично категорически не нравится (неважно почему, просто не нравится, и все тут). Вы скажете другу о том, что объект его страсти… мягко говоря… оставляет желать лучшего? Возможно, англичанин или немец поступит подобным образом во имя «искренних дружеских отношений» или «стремления к правдивости». Но давайте поставим себя на место человека, который, по вашему мнению, ищет свое счастье не там, где его следует искать. Ваш друг счастлив? Если – да, то законы дружбы и правила приличий не позволяют вам разрушать это счастье, даже если его избранница далека от идеала так же, как Саппоро от Фукуоки[159]. И здесь в дело вступает такое японское понятие, как татэмаэ, означающее приемлемое в обществе выражение мыслей или намерений. Хоннэ – это то, что хранится внутри, татэмаэ – то, что проявляется снаружи и не может осуждаться обществом. Если татэмаэ копирует хоннэ, то человек не вправе рассчитывать на похвалу по поводу своей искренности. Напротив – окружающие станут осуждать его за нарушение приличий.

«Но как же искренность?» – спросят некоторые читатели. С искренностью дело обстоит просто – ее полагается проявлять не столько в словах, сколько в поступках. Поступки японца – выражение его хоннэ, а в речах следует быть сдержанным, ведь слова – это только слова, и ничего, кроме слов.

Лицемерие? Двуличие? Коварство? Отнюдь – только лишь благоразумное проявление такта. Скрывая истинные мысли и чувства, японец не лицемерит, а старается быть деликатным. Японская житейская мудрость подкрепляется сознанием того, что человека чаще всего исправить невозможно – что выросло, то выросло, а также сознанием того, что мир с уступками предпочтительнее войны до победного конца[160]. При всей своей брутальной воинственности, в глубине души японцы миролюбивы, поскольку ценят мирное спокойствие выше тех благ, которые можно приобрести посредством войны. Короче говоря, «несказанных слов в сотню раз больше, чем сказанных», и это правда.

Придерживаясь правил татэмаэ, японец не притворяется, а просто следует общепринятым правилам и делает окружающим одолжение, которое те вернут ему с процентами, ведь татэмаэ – обоюдный процесс. «Если хочешь иметь уважение, то научись проявлять его», как-то так. В жизни японцев важное значение имеет понятие «сохранения лица», сохранения уважения окружающих. Помоги ближнему своему «сохранить лицо», и ближний отплатит тебе тем же… Заодно татэмаэ позволяет японцам, «услышав малое, узнать все» и «сказав малое, сказать все». Подтексты, скрытые смыслы, недоговоренности и вся эта неоднозначная многозначность сказанного придает отношениям между японцами особую тонкую пикантность, похожую на аромат соуса мэнцую[161]. Сам по себе мэнцую никакого восхищения не вызывает, но в сочетании с лапшой он становится пищей богов.

Утагава Куниёси. Самурай на охоте

Стремление «познать хоннэ» является основополагающим в классической японской литературе. Впрочем, во всем мире главное предназначение «серьезной» литературы заключается в том, чтобы обнажать перед читателем истинные мысли и чувства героев, только у японцев эти мысли являются «истинными» в полном понимании этого слова.

Принцип татэмаэ соблюдается повсеместно, в том числе в дружеских и в семейных отношениях. Степень близости не является поводом для отступления от татэмаэ, отчего иностранные друзья или спутники жизни порой бывают склонны упрекать японцев в неискренности. Но давайте посмотрим на эту проблему глазами японца. Если вы следуете правилам татэмаэ в общении с коллегами по работе или соседями, то как можно не соблюдать их в ближнем, семейном кругу? По поведению японцев нельзя сделать выводов о том, насколько комфортным для них является общество, в котором они пребывают, а также о том, какие чувства испытывают они к собеседнику. Человек, только что оживленно болтавший с коллегами по работе, способен «уйти в себя», то есть – замкнуться, общаясь с любимой девушкой или с лучшим из друзей. Где здесь логика? Логика в том, что японец не станет подвергать близких ему людей тем испытаниям (или – воздействиям), которым не подвергает людей из дальнего круга общения. Логично? Предельно логично! «И в дружбе следует помнить о границах» – гласит старинная японская мудрость.

Особое значение в Японии придается улыбкам, которые служат не только естественным выражением эмоций, но и знаком вежливости, одной из форм японского национального этикета. Японцы улыбаются даже в тех случаях, когда улыбок, казалось бы, нельзя ожидать – при известии об увольнении или на похоронах близких людей. Смысл улыбки в таком случае носит двойственный характер. С одной стороны, японец дает понять окружающим, что не собирается отягощать их своими проблемами, а с другой, демонстрирует приличествующую японской нации стойкость – да, случилось нечто тяжелое и неприятное, но я готов это вынести, ведь я японец. Ну а если скорбь требует выражения, то лучше сделать это в изящной поэтической форме, следуя примеру Исикавы Такубоку[162]:

«О, как печален ты,

Безжизненный песок!

Едва сожму тебя в руке,

Шурша чуть слышно,

Сыплешься меж пальцев».

Или:

«Словно где-то

Тонко плачет

Цикада. .

Так грустно

У меня на душе»[163].

И да – выставлять напоказ свою радость считается у японцев столь же неприличным, как и выставлять напоказ горе. Напрашивается вопрос – как японские супруги узнают о мыслях и настроениях противоположной стороны? По едва уловимым намекам, по легким штрихам, которые придают каллиграфически выписанному иероглифу завершенность. Это называется «судить о весне по лепесткам, принесенным ветром». Поэтично, не так ли?

С понятием татэмаэ неразрывно связано понятие энрё (оно же – хикаэ), суть которого – в самоконтроле, проявляемом в процессе взаимоотношений с другим человеком, а понятию хоннэ в какой-то мере соответствует понятие амаэ, означающее отсутствие такого самоконтроля.

Энрё часто переводят как «стеснительность», но слово «сдержанность» гораздо лучше передает суть этого понятия. Энрё – это умение поставить себя на место другого человека, с тем чтобы не сделать ничего такого, что может поставить его в затруднительное положение. Энрё в той или иной степени присутствует во всех национальных культурах. Так, например, английский джентльменский этикет предписывает не замечать оплошностей, совершенных другими людьми, если эти оплошности не задевают чести и достоинства окружающих. Разница между японцами и представителями других народов заключается в том, что у японцев энрё возведено в абсолют, отшлифовано до уровня искусства. Нет, не искусства – а безусловного рефлекса.

Утагава Куниёси. Самураи в бою

Что означает «проявлять энрё»?

Прежде всего, нужно понимать ситуацию, чувствовать атмосферу, для того чтобы действовать в соответствии с ней. Если ситуация ясна не до конца, то лучше ничего не говорить и не делать, выждать недолгое время, пока она не прояснится. О хороших манерах, пожалуй, можно и не упоминать – они нужны всегда, это «одежда, которую не снимают даже дома». Отдельно от манер стоит проявление внимания к окружающим. Частью этого проявления является правило, предписывающее привлекать к своей персоне как можно меньше внимания. Чужие заслуги положено преувеличивать, но так, чтобы это не превратилось в издевку, а свои – преуменьшать. Ни в коем случае нельзя затрагивать темы, в которых ваш собеседник плохо разбирается, чтобы не поставить его в неловкое положение, а если уж такое ненароком случилось, то тему нужно срочно сменить. «Дожимать» собеседника, допустившего оплошность в разговоре, нельзя ни в коем случае – это будет означать потерю вашего лица. Если вы недостаточно хорошо знаете человека, то лучше не задавать ему никаких личных вопросов, потому что даже нейтральное «чем вы занимаетесь?» может прозвучать невежливо, если статус вашей профессии выше статуса профессии собеседника.

После всего, что было сказано об энрё, может показаться удивительным наличие у японцев противоположного по смыслу понятия амаэ, предполагающее отсутствие самоконтроля в отношении с другим человеком. Возможно ли такое? Да, возможно, если речь идет об отношениях между сильным и слабым, как вариант – между старшим и младшим. Сильному предписывается проявлять определенную снисходительность к младшему, это своеобразная «вежливость силы». Например, японец не станет одергивать громко смеющегося ребенка (если, конечно, дело происходит не в храме или на похоронах), потому что детям положено радоваться жизни и их положено баловать, так что замечание будет нарушением принципа амаэ. Предупредительная снисходительность японских полицейских к людям, совершившим какой-то незначительный проступок, – это проявление амаэ. Страж порядка, наделенный властными полномочиями, сознает свою силу и потому пользуется ею без чрезмерного усердия. На выезде с парковки старший может пропустить младшего вперед, проявляя амаэ… А если подобная вежливость будет проявлена между двумя людьми примерно одного возраста, сидящими в примерно равноценных автомобилях, то это будет уже на амаэ, а омоияри – вежливость между равными, сущность которой можно выразить с помощью золотого правила нравственности: «Поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой». Иногда проявление омоияри превращается в настоящее соревнование по вежливости, которое может растянуться на несколько минут – каждый из водителей будет приглашать другого проехать первым, а те, кто стоит позади, станут терпеливо ждать окончания «соревнования».

Апофеозом внимания, проявляемого к окружающим, можно считать сэкэнтэй[164], внимание японца к чужому мнению, в первую очередь – к их мнению о его персоне. Все свои поступки следует рассматривать через призму стороннего мнения и стараться, чтобы они выглядели безукоризненно. Даже если тебя никто не видит, предполагай, что за тобой могут наблюдать, и тогда ты точно не совершишь никакой оплошности. Принято считать сэкэнтэй порождением сёгуната Токугава, когда японцам предписывалось свыше наблюдать друг за другом, но на самом деле корни этой нравственной категории тянутся из глубокой древности. Как говорится – нельзя жить в обществе и быть свободным от него.

Чрезмерная зависимость от чужого мнения – это скорее недостаток, чем достоинство, а в сочетании с японской культурой стыда сэкэнтэй становится очень опасным, поскольку может привести японца к самоубийству, совершенному от невыносимого стыда, с которым невозможно жить. Но японцы воспринимают культуру стыда и правила сэкэнтэй как полезные особенности японского общества. Сознание стыда помогает японцу установить наиболее оптимальные отношения с окружающими людьми и эффективно их развивать. Кроме того, понятие стыда зависит от конкретной ситуации, и эта ситуационность делает японскую этику гибкой, приспособленной к моменту. Гибкая этика гораздо удобнее абсолютных западных догм, установленных раз и навсегда. Для примера можно вспомнить хотя бы Десять заповедей, данных свыше пророку Моисею. Заповедь «не убий» нарушается с разрешения общества и на войне, и во время казней преступников. Если шпион выкрадывает из вражеской ставки важные документы, то по возвращении его вместо наказания ожидает награда. Ради того, чтобы добыть эти документы, шпиону дозволяется и прелюбодеяние, и принесение ложного свидетельства на другого человека… Иначе говоря, в принятые правила вносятся ситуационные поправки. Но зачем сначала делать негибким, а затем постоянно поправлять? Может, лучше сразу сделать гибким?

Все сказанное можно отнести и к ценностям, места которых в сознании японцев изменяются в зависимости от ситуации. Это позволяет японскому обществу лучше приспосабливаться к требованиям текущего момента.

Утагава Куниёси. Самурай наслаждаются музыкой

В современных мегаполисах, где люди живут более обособленно, нежели в деревнях или маленьких городах, а количество населения исчисляется сотнями тысяч, сэкэнтэй уступает место дзёсики[165], негласному кодексу правил, нарушение которых считается постыдным. Классическим примером следования дзёсики является поведение безработных японцев. Не имеющая работы женщина может преспокойно оставаться в будний день дома, поскольку ей работать необязательно, она может заниматься ведением домашнего хозяйства. А вот мужчине положено в семь или восемь часов утра уходить на работу и возвращаться вечером. Поэтому безработные японцы, даже если у них в этот день нет собеседований или каких-то иных дел вне дома, по утрам надевают костюмы, берут в руки портфели и отправляются куда-нибудь подальше от дома. Зачем? Затем, чтобы не выглядеть неудачником или бездельником в глазах соседей, не терять своего лица перед ними. Главное правило дзёсики – «не выделяться». Подросткам еще можно его нарушать – кто в молодости не совершал ошибок? – но взрослому человеку выделяться из общей массы равных себе не следует.

Стандартизированная культура, стандартизированная жизнь, стандартизированная нация…

Глава двенадцатая

Японский театр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В период Яёй, две с лишним тысячи лет назад, древние японцы под аккомпанемент барабана и флейты исполняли для выражения почтения к божествам-ками ритуальные танцы кагура[166], берущие начало от танца, который богиня Амэноудзумэ-но Микото танцевала перед входом в пещеру, где укрылась Аматэрасу-о-миками. «Если уж сама Аматэрасу заинтересовалась танцем, то и других богов он порадует», – решили японцы и начали танцевать в честь богов. Во время танца его исполнители могли держать в руках ритуальные предметы-торимоно[167], разнившиеся в зависимости от божества, которому адресовался танец, – в качестве торимоно могли выступать и ветка дерева, и веер, и меч, и вообще все что угодно, поскольку любой предмет в сознании японцев отождествлялся с тем или иным божеством. Считалось, что во время танца божество сходит в торимоно, а оттуда проникает в тело танцора, ненадолго сливаясь с ним в единое целое. Также танцоры могли надевать маски, олицетворявшие того или иного ками или животных.

Главной составляющей кагура является танец одержимости – камигакари, служащий для призыва божества и поклонения ему. Во время исполнения камигакари танцоры входили в мистическое состояние одержимости такусэн и становились оракулами, через которых божество передавало свою волю и свои благословения.

Обычно подобные ритуалы рождаются в народе и оттуда уже заимствуются высшими слоями общества, но с кагура вышло иначе. Этот способ поклонения богам родился при императорском дворе, где его исполняли жрицы-мико, считавшиеся потомками Амэноудзумэ-но Микото. Из дворца ритуальные танцы вышли к подданным и со временем распространились по всей стране, дав начало целой танцевальной культуре, которая из ритуальной превратилась в народную, а заодно и дала начало японскому народному театру но[168]. Представления но состоят из развлекательного действия, которое сопровождается танцем ками. Согласно традиции, на заднем сценическом плане всегда изображена сосна, символ вечности и постоянства, другие декорации не предусмотрены. Для того чтобы звуки со сцены были хорошо слышны и в задних рядах, под помостом, на котором развертывалось действие, устанавливали резонаторы – пустые глиняные кувшины. Реплики произносились громко, точнее, не произносились, а пропевались под музыку в классическом стиле гагаку[169], которую исполняли присутствовавшие на сцене музыканты. Также в представлении участвуют хористы-дзиутаиката[170], которые могут вести повествование или комментируют действия героев.

В представлении театра «но» четыре основных участника: главный герой – ситэ[171], его собеседник – ваки[172], комический персонаж – кёгэн[173] и музыканты-хаяси. В роли императора или сёгуна на сцене может появиться только ребенок. Дело в том, что еще в XIV веке актерам было запрещено изображать императоров и сёгунов, а на детей этот запрет не распространялся, поскольку роль, сыгранная ребенком, не могла считаться полноценным изображением микадо – все же видели, что это ребенок. Дети превосходно справляются с ролью правителя, поскольку она крайне проста – выслушать доклад да отдать повеление. Также дети играют детские роли. Детское амплуа называется коката[174]. При необходимости, ситэ или ваки могут сопровождать спутники-цурэ[175], а также друг-томо. Также на сцене могут находиться сценические помощники кокэн[176], которые подают актерам реквизит или оказывают иную помощь.

Сюжет драмы развертывается в пять классических ходов-дан согласно очередности выхода персонажей на сцену. Сначала появляется ваки, который представляется зрителям и произносит какой-то поясняющий монолог. Затем на сцену выходит ситэ, который произносит свой лирический монолог, задающий тон всему представлению. Третий дан – это встреча ваки и ситэ, сопровождаемая беседой. Далее следует изложение истории главного героя – ситэ в монологе, который дополняется репликами хора. В пятом, заключительном дане ситэ выходит в новом обличии и продолжает рассказывать историю героя. Пятиходовый композиционный принцип годан[177] согласуется с ритмическим правилом дзё-ха-кю следующим образом. Первый дан, представляющий собой самую медленную и простую часть представления, имеет спокойный ритм дзё. Второй, третий и четвертый даны, часто включающие в себя танец, обладают динамичным ритмом ха, а пятый дан, для которого танец является непременным компонентом, играется в стремительном ритме кю.

Давайте ознакомимся с сюжетом одной из ёкёку, классических драм в жанре но, написанной великим Дзэами Мотокиё (1363–1443), создателем ста с лишним пьес и двадцати четырех трактатов, посвященных различным аспектам сценического искусства. В наследии Дзэами важное место занимают пьесы о героях из домов Тайра и Минамото, созданные специально для зрителей-самураев. В пьесе «Ацумори», считающейся одним из лучших произведений Дзэами, рассказывается о встрече Кумагаэ (ваки) из дома Минамото с духом убитого им Ацумори (ситэ) из дома Тайра.

Предыстория описывается в «Повести о доме Тайра» следующим образом:

«Когда не осталось сомнений, что Тайра проиграли сражение, Наодзанэ Кумагай рассудил: “Витязи Тайра побегут к берегу, дабы спастись на кораблях. Вот бы сразиться с кем-нибудь из их прославленных полководцев!” С этой мыслью он пустил своего коня к побережью и вдруг увидел: какой-то воин на скаку бросился в воду вместе с конем и уже проплыл несколько танъов, направляясь к судну, плававшему поодаль. На всаднике светло-зеленый панцирь, книзу переходящий в темно-зеленый, на кафтане вышиты журавли, на голове двурогий шлем, у пояса меч с золотой насечкой и серый в яблоках конь под седлом, украшенным позолотой. “Несомненно, это знатный военачальник!” – подумал тут Кумагай.

– Эй, вернись! Стыдно показывать врагу спину! – крикнул он и, развернув веер, стал махать им, призывая беглеца возвратиться.

И тот принял вызов, повернул коня и вернулся. Едва он поднялся на берег, как противники поравняли коней, схватились, и оба рухнули наземь. Кумагай сдавил врага, прижал к земле и уже сдвинул с него шлем, чтобы снять голову, как вдруг видит: перед ним юноша не старше семнадцати лет, лицо слегка набеленное, зубы покрыты чернью, почти ровесник Наоиэ, его собственному родному сыну… Потемнело в глазах у Кумагая, дрогнула рука, ударить он не решился.

– Кто ты, кто таков? Назовись! Я пощажу тебя! – сказал он, но юноша на вопрос ответил вопросом:

– Сам-то ты кто таков?

– Я человек незнатный, зовут меня Наодзанэ Кумагай, я житель земли Мусаси! – назвал себя Кумагай.

– Стало быть, я вправе не объявлять тебе свое имя! А для тебя – великая честь сразиться со мной! Снимай мне голову, хоть и не ведаешь, кто я! После спросишь у людей, они скажут!

“Доблестный витязь! – подумал Кумагай. – Убить одним врагом больше – этим не спасти проигранной битвы, а пощадив одного врага – победы не умалишь! Как я сокрушался, когда ранили Наоиэ, хотя рана была пустячной! Велико же будет горе отца этого юного господина, когда он узнает о смерти сына! О, если бы я мог пощадить его!” С этой мыслью он оглянулся и увидел, что к ним приближаются Кадзихара и Дои во главе полусотни всадников.

– Мне хотелось бы пощадить тебя, – утерев слезу, сказал Кумагай, – но ты видишь – наших воинов много, целые тучи! Раз уж все равно тебе погибать, лучше умри от моей руки, а я буду молиться за твою душу!

– Не медли же, рази поскорей! – отвечал юноша.

От великой жалости сердце Кумагая, казалось, остановилось; не в силах собраться с духом, он не знал, куда направить удар. Но бесконечно медлить было нельзя – и, обливаясь слезами, он снял юноше голову… И узнал тогда Кумагай, что убитый – юный Ацумори, семнадцатилетний сын Цунэмори, главы Ведомства построек».

Действие начинается с выхода ваки – монаха Рэнсея (таково монашеское имя Кумагая), который представляется зрителям и сообщает, что монахом он стал после того, как убил в поединке благородного Ацумори и преисполнился скорби по этому поводу.

Вдруг Кумагай слышит чарующие звуки флейты (на которой, как известно, искусно играл убитый им Ацумори). Появляются косарь (ситэ), в котором воплотился дух несчастного Ацумори, и сопровождающие его косари (цурэ). Кумагай интересуется – кто играл на флейте? Косарь признается, что связан с домом Ацумори, а в следующей сцене он появляется в маске Ацумори – земное воплощение отошло на задний план, теперь перед своим убийцей предстал сам благородный Ацумори. «Очнись, Рэнсэй! – взывает он. – Гляди – пред тобою сам Ацумори!»… После произнесения положенных по этикету и канонам жанра но речей Ацумори говорит Рэнсею-Кумагаю, что не считает его более врагом: «раз за упокой души моей возносишь ты молитвы Будде, мы будем рождены в одном лотосе»[178]. Так давние враги примиряются и обретают покой, следуя пути, который указал им Будда. В самурайской традиции уважение к поверженному врагу, который вел себя достойным образом, занимает важное место, а Ацумори даже самый взыскательный критик не сможет ни в чем упрекнуть – юноша умер как герой, отказавшись от милости, которую к нему готов был проявить соперник.

Главным средством художественной выразительности в театре но являются маски-номэн[179], которых насчитывается более четырехсот. Номэн обязательно носится с париком. В масках выступают только ситэ и цурэ, исполняющие женские роли. Актеры, которым маски не положены, играют свои роли с отрешенно-застывшим выражением лица, похожим на маску. Номэн – это не просто реквизит, а священный для актеров предмет, к которому следует относиться с должным почтением. Маски, созданные до начала XVII века, называются хоммэн[180], а те, что сделаны после, – уцуси[181]. Хоммэн для японского актера все равно что инструмент работы Антонио Страдивари или Джузеппе Гварнери для западного исполнителя. Хоммэн положено надевать только корифеям сцены в особо торжественных случаях.

Исполняемые актерами танцы весьма сдержанны и не отличаются богатой жестикуляцией, поскольку прорези для глаз в номэн малы, что сильно ограничивает видимость, а вес сценического костюма может превышать десять килограммов. Да и площадь сцены невелика – шесть на шесть метров. Однако все это не сказывается на выразительности танца – впору подумать, будто дух-ками вселился в тело актера и управляет им. Но – поистине магический театр.

Расцвет театра но, пришедшийся на первую половину XV века, во многом был обусловлен тем вниманием, которое уделяли этому виду сценического искусства сёгуны из дома Асикага – Ёсимицу, Ёсимоти и Ёсинори. С 1467 года начался период междоусобных войн, и театральный бум пошел на спад, но при дворах даймё продолжали устраиваться представления, а кроме того, в деревнях работали самодеятельные труппы. Выдвинулись четыре школы – Кандзэ, Компару, Конго и Хосё, которые ожесточенно соперничали между собой за первенство. Конкуренция стимулировала развитие театра и способствовала повышению актерского мастерства. Кандзэ и Хосё, сохранявшие столичные театральные традиции, пользовались популярностью среди знати, Компару и Конго, создавшие так называемый «стиль города Нара», в первую очередь ориентировались на менее взыскательного и более консервативного провинциального зрителя.

К театру но проявляли большой интерес Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу, причем Хидэёси и Иэясу выступали в роли актеров в придворных постановках. Вдобавок Хидэёси поощрял создание пьес, в которых он выступал в качестве главного героя. А сёгун Иэясу в 1615 году возвысил театр но до статуса сикигаку – церемониального театра своего двора. С одной стороны, это было хорошо – актеров причислили к гокэнинам, постановки стали финансироваться из сёгунской казны, а от зрителей буквально не было отбоя, потому что благородным самураям разрешалось посещать только спектакли театра но – «низкие» театральные жанры, такие, например, как кабуки, о котором речь пойдет впереди, были для них под запретом.

Но у каждой одежды есть изнанка[182]. В столице смогли закрепиться только лучшие труппы, пользовавшиеся благосклонностью Иэясу, а деятельность прочих трупп запрещали. Жизнь актеров (не только творческая, а вообще вся) жестко регламентировалась вплоть до того, что им запрещалось менять профессию. Для лучшего контроля над труппами была введена «система главы дома» – иэмото сэйдо, согласно которой деятельностью каждой из школ (разрешенных) стал руководить иэмото, глава театральной «семьи». Эта система сохранилась до наших дней. Одни считают, что благодаря ей школам удалось сохранить старинные театральные традиции, а другие называют ее «феодальной» и «тормозящей развитие жанра но». Что правда, то правда – при сёгунате Токугава жанр но, бурно развивавшийся на протяжении двух предыдущих столетий, словно бы «законсервировался». Что ж, с церемониальным театром, главной задачей которого было упрочение власти дома Токугава, иного произойти и не могло. Хорошо, то есть – правильно сыгранное представление приносило тройную пользу. Во-первых, как ритуал, выражавший почтение к высшим силам, во-вторых, как церемония, утверждающая незыблемость сёгунского правления, а в-третьих, содержание «церемониальных» пьес способствовало укреплению самурайского духа и самурайских традиций.

В современной Японии существует пять классических школ но – Канзе, Хосё, Компару, Конго и Кита. Школа Канзе считается самой престижной. Есть и другие школы, сейчас их количество не ограничивается и любителям представляются такие же возможности для самореализации, как и профессионалам, вопрос в том, кого признают и не признают истинные ценители жанра. Предпринимаются попытки «скрестить» жанр но с европейским театром, некоторые элементы но используются в японских мюзиклах. В 1983 году в Токио открылся Национальный театр но, располагающий без малого шестью сотнями зрительских мест.

Перейдя от танцев кагура к театру но, мы обошли вниманием театр бугаку[183], в котором впервые появился композиционно-ритмический принцип дзё-ха-кю, ставший «визитной карточкой» всех японских театров. Жанр бугаку возник то ли в VII, то ли в VIII веке на основе китайской придворной музыкальной традиции, дополненной японским наследием. Как и в театре но, в бугаку актеры танцуют под классическую музыку в стиле гагаку. Бугаку – «аристократический» театр, представления в этом жанре были частью придворных и храмовых церемоний.

Расцвет бугаку пришелся на конец VIII – начало IX века, а затем его начали вытеснять жанры дэнгаку[184] и саругаку[185], более популярные у набиравшего силу воинского сословия и среди народа. Преимуществами дэнгаку и саругаку была их общедоступность – любой желающий мог собрать труппу и давать представления на улицах. Дэнгаку, сюжетом для которого служила борьба за возделанные поля между добрыми и злыми духами, берет начало от обрядов, которые крестьяне проводили в честь духов, охранявших поля. Саругаку берет начало от выступлений бродячих артистов, которые работали в разных жанрах, от танцевального до акробатического, но постепенно главное место в этой жанровой мозаике стали занимать сюжетные сценки… так и родился новый театральный жанр. Дэнгаку и саругаку – предшественники театра но, вершины национального сценического искусства.

При сёгунах Токугава, когда все императорское подавлялось или игнорировалось, жанр бугаку мог исчезнуть, но этого не произошло – представления продолжали ставиться при дворе и в некоторых киотских храмах. Но в ходе Реставрации Мэйдзи, когда все императорское стало считаться совершенным, жанр бугаку пережил ренессанс, которому существенно поспособствовала демократизация – с 1873 года бугаку могли заниматься все желающие.

Бугаку можно называть как танцами, так и танцевальным представлением, поскольку никаких реплик актеры не произносят и выражают все, что им следует выразить, только в танце и пантомиме. В некоторых пьесах, которые создавались во второй половине прошлого века и начале нынешнего (преимущественно – иностранными авторами), актеры могут издавать короткие возгласы, которые каждый из зрителей может воспринимать по-своему, поскольку смысловой нагрузки они не несут.

Традиционно представления бугаку устраиваются под открытым небом на прямоугольных деревянных помостах высотой около метра и площадью около пятидесяти квадратных метров. Музыканты сидят на земле, лицом к помосту. Перечень инструментов не регламентирован – может использоваться любой набор духовых, струнных и ударных инструментов, дополняемых гонгами. По обе стороны от помоста ставят огромные барабаны-дадайко, диаметром около двух метров и более трех метров в высоту. В императорском дворце представления могут устраиваться в павильонах.

Бугаку – театр гротеска, который проявляется и в утрированно-грубых масках, и в весьма ярких костюмах, и в движениях танцоров, которые могут быть спокойными или быстрыми, воинственными, но всегда имеют подчеркнутую размашистость жестов. Представление бугаку принято заканчивать прослушиванием музыки, которая не сопровождается танцами и служит для зрителей своеобразным мостиком, по которому они могут вернуться из сказочного мира театрального действа в повседневную реальность. Маски бугаку отличаются от других разновидностей японских театральных масок наличием подвижных частей – век, носа, подбородка и щек. Актеры управляют их движениями с помощью прикрепленных к пальцам нитей, а иногда – и просто руками.

В настоящее время при японском императорском дворе продолжает существовать труппа бугаку, этот жанр входит в программу Токийского университета искусств и других аналогичных учебных заведений, а элементы бугаку можно найти во всех разновидностях японского театра.

В качестве интерлюдий в промежутках между пьесами театра но исполняют комические пьесы в жанре кёгэн, который берет начало от сценок, разыгрывавшихся в народном театре саругаку. Кёгэн сложился как самостоятельный жанр к началу XIV века и некоторое время существовал обособленно, а затем стал дополнением театра но. От подобного «симбиоза» выиграли оба жанра, поскольку вставки-фарсы в жанре кёгэн служат прекрасной «приправой» к драматическим постановкам но. Контраст между торжественно-возвышенным и простым усиливает производимое впечатление. Героями пьес кёгэн являются простые люди, показанные в повседневной обстановке. Действия как такового в кёгэн немного, вся «соль» заключается в диалогах.

Жанр кёгэн, так же, как и жанр но, допускает использование масок, которые помогают актерам создавать образы стариков, старух, красивой и безобразной женщин, божеств, духов и животных. Маски гротескны и очень выразительны, глядя на них, невозможно сдержать улыбку. Используются маски в трех десятках классических пьес, в целом – не очень широко. Но зато по части сценических костюмов в кёгэн нет никаких ограничений, кроме временного – они шьются в стиле, который был принят к концу XVI века, поскольку именно в это время были записаны все пьесы кёгэн, которые раньше передавались из уст в уста. Всего пьес насчитывается двести пятьдесят семь. С реквизитом дело тоже обстоит хорошо – широко используются реальные предметы, а если герою нужно ехать на лошади, то в ее роли выступает бамбуковая палка с гривой из черных волос.

Декорации в театре кёгэн отсутствуют, да и странно бы было готовить декорации для коротких постановок. Впечатление о месте и времени действия создается у зрителей по рассказам актеров – в начале действия персонажи представляются зрителям и сообщают им нужные сведения. Актеры делятся на ситэ («действующих»), адо («отвечающих») и ко-адо («второстепенных»). Ситэ и адо составляют конфликтующую пару, а ко-адо играют вспомогательные роли. В кёгэн существуют две школы – Окура и Идзуми. Сто семьдесят семь пьес из двухсот пятидесяти семи являются для них общими, а оставшиеся восемьдесят ставятся только в одной из школ.

Основные конфликты происходят между господином и слугой, между буддийским монахом и мирянином, а также между супругами.

Господа представляются высокомерными, жестокими, глупыми и трусливыми, в то время как их слуги, даже будучи ленивыми или жадными, вызывают симпатию. Слуга в пьесах кёгэн носит имя Таро, а сорок пять пьес, в которых он выступает, объединены в поджанр тарокадзя-моно.

Буддийские монахи в фарсах кёгэн жадны и глупы. Они пытаются обмануть простых людей, которые кажутся им доверчивыми простаками, но терпят неудачу. Семейные конфликты разворачиваются между сварливой женой и ее мужем-гулякой или между старым мужем и его лукавой молодой женой.

Пьесы, в которых участвуют боги, бесконфликтны – боги являются людям и наставляют их на путь истинный. А вот со злыми духами или демонами людям приходится побороться.

Ознакомимся с одной из наиболее популярных пьес кёгэн под названием «Ханаго». Из-за своей популярности эта пьеса была заимствована и переработана театром кабуки, речь о котором пойдет в следующей главе.

Утагава Куниёси. Самурай обнажает меч. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Некий господин, женатый на очень ревнивой женщине, имел любовницу по имени Ханаго. Когда он в очередной раз собрался навестить Ханаго и сказал жене, что ему нужно покинуть дом по делам, та этому воспротивилась. Влюбленные, как известно, горазды на различные хитрости, и господин придумал хорошую уловку – он сказал жене, что намерен уединиться в одной из комнат, дабы молиться и размышлять. Втайне от жены господин усаживает в комнате своего слугу Таро, одетого в хозяйские одежды, и отбывает к любовнице.

«Ревность позволяет видеть сквозь стены», – говорят японцы. Жена быстро разоблачает обман и устраивает ответную хитрость. Она надевает одежды, которые ее муж дал слуге, садится в комнате-молельне и ждет возвращения своего неверного данна-сана[186]. Тот приходит под утро и сразу же спешит к Таро, чтобы похвастаться своими похождениями. Не почуяв неладного (выпитого саке было много), господин не только рассказывает о своей возлюбленной, но и сравнивает ее с женой. Услышав очередное язвительное замечание в свой адрес, жена не выдерживает и начинает избивать мужа. Всю фееричность действия кёгэн невозможно передать словами, это надо видеть.

Другой популярнейшей пьесой является пьеса «Отрава», в которой рассказывается о жадном даймё и его слугах Тарокадзя и Дзирокадзя. Перед тем как уехать по делам, даймё сообщает слугам, что в некоем сосуде хранится сильнейший яд, и запрещает им даже заглядывать в этот сосуд. Разумеется, любопытные слуги, с комичными предосторожностями, заглядывают в сосуд и обнаруживают, что там находится патока. Соблазн полакомиться слишком велик, чтобы Тарокадзя и Дзирокадзя могли бы ему противостоять. Когда патока съедена, слуги задумываются о том, как можно избежать наказания и придумывают замечательный выход из сложного положения. Они разрывают ценный свиток и разбивают редкую чайную чашку, которой их хозяин очень дорожит. Вернувшись домой, даймё узнает, что его верные слуги съели весь «яд», желая наказать себя за случайную порчу ценных предметов, но «яд» почему-то на них не подействовал.

Во второй половине ХХ века наметилась тенденция к обособлению кёгэн, к возвращению этого жанра в его изначальное самостоятельное существование.

Набор пьес для жанров ноо и кёгэн строго регламентирован классическим репертуаром, но в наше время драматурги нередко пробуют себя в старинных жанрах. Создавать новые пьесы никто не запрещает, но официальные школы их не признают, и ими могут интересоваться только самодеятельные коллективы.

В XVII веке появился театр ёсэ[187], который на Западе называют «японским варьете» по причине разнообразия номеров, из которых составляется представление. Однако сравнение с варьете вряд ли уместно, поскольку программа ёсэ включает в себя только японские традиционные зрелища, никакого иностранного искусства здесь быть не может.

Изначально представления ёсэ устраивали на открытых площадках, но с конца XVIII века для них начали строить помещения, которые назывались ёсэба. Внутреннее устройство ёсэба было предельно простым – в зале сооружали небольшой сценический помост-кодза, перед которым на полу сидели зрители. Принцип ёсэ – «ничего лишнего». Здесь нет ни декораций, ни грима, ни масок, ни каких-то особых костюмов, а в качестве реквизита выступает только веер в руке сказителя-коданся. Но, несмотря на свою простоту, ёсэ пользовался большой популярностью. В первой половине ХХ века кинематограф сильно потеснил ёсэ, но во второй половине ХХ века телевидение вдохнуло в ёсэ новую жизнь.

Стержнем программы театра ёсэ являются устные рассказы кодан[188] и ракуго[189], между которыми выступают артисты других традиционных жанров, но люди приходят в ёсэба для того, чтобы послушать рассказчиков, интермедии (при всем уважении к задействованным в них актерам) служат всего лишь приложением к рассказам.

Жанр кодан, в старину известный как косяку[190], появился в XVI веке благодаря бродячим монахам, зарабатывавшим на жизнь рассказами на исторические темы героического характера. Постепенно профессию рассказчика стали осваивать и миряне, в частности, ронины, которым далеко не всегда удавалось заработать мечом. К рассказам о прошлом добавились беседы о настоящем, которые не всегда нравились властям. Позволив себе лишнего по части критики действий бакуфу, можно было расстаться с жизнью. В сёгунате Токугава кодан находился под неусыпным контролем властей, что сдерживало развитие жанра, но после Реставрации Мэйдзи все изменилось к лучшему. Коданся почувствовали себя свободнее, стали появляться новые поджанры, вплоть до комментированного пересказа газетных статей. Расцвет длился недолго. В первой половине ХХ века контроль со стороны властей снова усилился, вдобавок у кодана появился сильный конкурент – кинематограф. К середине ХХ века кодан оказался под угрозой полного исчезновения, поскольку к кинематографу добавился еще один конкурент – телевидение, но благодаря стараниям энтузиастов жанр удалось сохранить. Правда, неизвестно, сумеет ли он выжить в эпоху господства социальных сетей, но пока кодан живет и коданся регулярно читают зрителям свои «лекции».

У ракуго, представляющего собой нечто вроде японского стендапа, более радужные перспективы, поскольку смешное всегда привлекательнее серьезного. Комический эффект здесь создается не только текстом, но и интонацией рассказчика-ракугока, его мимикой и жестами, а также взятыми в нужном месте паузами. Подобно коданся, ракугока во время выступлений используют веер, который в их руках может изображать все что угодно – от градусника до самолета. Ракугока могут читать тексты собственного сочинения или чужие, но больше ценятся те, кто читает свое. Упомянутый выше автор повести «Пионовый фонарь» Санъютэй Энтё был не только талантливым писателем, но и выдающимся мастером-ракугока, подлинным корифеем устного рассказа. Современник Энтё, знаменитый актер театра кабуки Оноэ Кикугоро, говорил о нем: «Энтё-сан располагает только веером в руках и голосом, но при этом он умеет показать всех своих героев и даже пейзаж столь ярко и отчетливо, что все становится видимым. То, что делает он один, в театре делает целая труппа».

Изначально ракуго был сугубо мужским жанром, но сейчас в нем могут выступать и женщины, а среди современных коданся женщин больше, чем мужчин.

Иногда кодан и ракуго объединяют в один жанр, называя кодан «серьезным ракуго» или ракуго – «несерьезным кодан». Но в театре ёсэ есть и другие разновидности разговорных жанров. Мандан представляет собой короткие анекдоты на злободневные темы. Мандзай – смешная пикировка между двумя острословами. Коваиро и мономанэ – подражательные жанры, только в первом случае копируется речь какой-нибудь известной личности, а во втором актеры воспроизводят пение птиц, крики животных, шум движущегося поезда и другие звуки. Не забыт и такой старинный жанр, как чревовещание-фукувадзюцу, очень сложный в освоении.

Вокальное искусство представлено в ёсэ балладами нанива-буси, исполняемыми под аккомпанемент сямисэна. Этот жанр возник в местности Нанива, находившейся на территории современного города Осака. Нанива-буси также называют рокёку[191]. Баллады проникновенные, трогательные, чаще всего – с печальным концом. На современном жаргоне словом «нанива-буси» обозначают разного рода слезливые истории («Не рассказывай мне тут нанива-буси, гэсуяро![192] Лучше скажи, когда долг вернешь?»).

В наше время, несмотря на все перипетии, в Японии существует около двухсот трупп ёсэ. Это не так уж и много для страны, население которой превышает сто двадцать миллионов человек, но и не настолько мало, чтобы говорить об угрозе исчезновения жанра.

Глава тринадцатая

Японский театр

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В начале XVII века жрица храма Идзумо-но Оясиро[193] по имени Окуни стала исполнять ритуальные танцы на улицах Киото, а со временем обогатила свои выступления и светскими танцами. Набрав популярность, Окуни начала выступать на сцене и собрала вокруг себя танцовщиц, давших начало танцевально-драматическому театральному жанру кабуки, в котором все роли исполнялись женщинами. Название «кабуки», означавшее «песня, танец, искусство», часто интерпретировали как «театр поющих и танцующих куртизанок», настолько плохой была слава этого жанра.

Но не будем забывать, что дело происходило во времена сёгуната Токугава, когда на все кривое накладывалось прямое и безжалостно отсекалось ненужное. В 1629 году Иэмицу, третий сёгун из дома Токугава, издал указ, запрещавший женщинам выступать на сцене. Некоторые историки склонны считать, что запрет не столько был обусловлен заботой о нравственности, сколько стремлением к сохранению доминирующей роли «церемониального» театра но, популярность которого в обществе стала уступать популярности кабуки. Традиции традициями, церемонии церемониями, но театр, показывающий жизнь обычных людей, будет ближе людям, нежели театр, воспевающий деяния героев былых времен.

Выше уже было сказано о том, что практичные японцы не склонны выбрасывать разбившиеся чашки – они склеят осколки и будут продолжать пить чай из «заслуженной» посуды. С театром кабуки произошла примерно такая же история – место женщин заняли юноши-вакасю, и жанр обрел новую жизнь. Однако по части нравственности юноши мало в чем отличались от женщин (в главе, посвященной высокому театральному искусству, не хочется развивать эту малодостойную тему), так что в 1653 году четвертый сёгун Токугава Иэцуна запретил и юношам выступать в сценических постановках. За неимением других актеров в жанре кабуки начали выступать взрослые мужчины, которые отказались от чувственности и привлекательности в пользу актерского мастерства. Балаганные, по сути, постановки наполнились глубоким смыслом и не менее глубоким драматизмом. Короткие сценки сменились многоактовыми пьесами – кабуки превращался в полноценный театр.

Отличить взрослых мужчин от юношей в то время было очень просто, поскольку до шестнадцати лет мужчины не обривали переднюю часть головы. Отсутствие длинных волос указывало на возраст актеров. Мужская прическа называлась «яро», так что «мужской» театр получил название «яро-кабуки», но со временем приставка отпала.

Любое развитие в рамках партикулярного японского общества неизбежно приводит к появлению конкурирующих школ и направлений. Жанр кабуки не стал исключением. В районе императорской столицы Киото Осака, где среди зрителей преобладали торговцы и ремесленники, пользовались популярностью чувственно-сентиментальные постановки, затрагивающие потаенные струны души и дающие выход эмоциям. А в самурайском до мозга костей Эдо чувственность была не в чести – самураи предпочитали повествования о мужественных героях и их воинских подвигах. Таким образом, в Эдо закрепился «грубый» стиль, называемый арагото, а в Киото гармоничный стиль вагото. С тех пор прошло много-много лет, но стили кабуки не претерпели изменения.

«Большинство западных театроведов, побывавших на пьесах кабуки, были просто восхищены их условностью и дали этой театральной школе высокую оценку, – писал в монографии, посвященной этому сценическому жанру, один из самых известных японских театроведов Гундзи Масакацу (1913–1998). – В этом проявилось восхищение иным миром, очень свежим и новым для людей, глядевших на него из тупика, в котором оказался дошедший до крайности реализм современного театра. Но условность кабуки возникла не в результате такого развития реализма, как это было в Европе.

Основа, на которой зиждется условность кабуки, не проста. Прежде всего следует подумать о том, что условность не является спецификой только данного театра. В некотором смысле более высокую, чем в кабуки, степень условности следует искать в ногаку. В бугаку и других жанрах японского театрального искусства в большей или меньшей степени также присутствует условность. Более того, если взглянуть шире, мы увидим большую степень условности в китайской драме, индийских танцах, танцевальных пьесах Явы и Таиланда и в других жанрах театрального искусства стран Востока. Таким образом, можно совершенно определенно установить, что условность театрального искусства не является специфической только для Японии и тем более не является монополией кабуки. Приезжавшие в Японию индийские танцоры, посмотрев кабуки, говорили, что он очень напоминает индийский театр.

Что же является основой этой условности? По моему мнению, в основе условности театра стран Востока лежит религиозный ритуал и танцевальное искусство. К тому же образ жизни восточного общества с его резко очерченными классово-сословными рамками требовал этой условности искусства. И если элемент “до” (путь) в слове “гэйдо” (путь искусства) понимать как “путь человека”, то этот “путь” не может выйти за пределы классово-сословных рамок, поскольку он зиждется на канонах восточной морали.

Возьмем для примера кабуки. Здесь в зависимости от амплуа актера н его ранга установлены строгие границы для исполнительских возможностей. Так, место и время для игры “дзагасира”[194] и “оннагата”[195] устанавливается на сцене вне зависимости от того, что указывается по этому поводу в тексте пьесы. Дзагасира имеет право подниматься на третью ступень сандан (помост из трех ступеней, на котором показывают актеров перед закрытием занавеса), а оннагата не имеет права подниматься выше второй ступени. Это является условным отображением положения мужчины и женщины в реально существовавшем феодальном обществе. Право пользоваться “цураакари” и “хонцуриканэ”[196], а также исполнительские ограничения (так, например, только дзагасира имеет право исполнить “хасирамаки-но миэ”)[197], свидетельствуют о том, что ранги актеров отображают сословные различия между господином и слугой… Надо сказать, что хотя для но и кабуки характерна одинаково высокая степень условности, в том и другом она проявляется по-разному. Для условности пьесы но специфичны крайне скупые средства выражения. Рафинированная тонкость ее “аромата” и сдерживаемая сила создают своего рода трагическую красоту. Здесь раскрывается одна из граней своеобразного эстетического восприятия, основывающегося на идее “югэн” – мистического. В то же время для условности в пьесах но характерны недоступная величественность и ритуальный церемониал, взращенные аристократическим обществом. В противоположность этому условности в пьесах кабуки, в частности, присуща гиперболизированная и беззаботная любовная развлекательность, граничащая с распущенностью. Такие приемы выражения, как позы миэ и многие другие, демонстрируют нам простонародную условность, диаметрально противоположную аристократичности но. Театр кабуки связан своими корнями с простым народом, и идея этого театра в противоположность характерной для но идее мистического (“югэн”) заключалась в “развлекательности”. Дух, очищаемый театром но, благодаря кабуки получает возможность наслаждаться земными, “плотскими” радостями. Красота кабуки от начала до конца порождена потребностями простого народа, создателя массового, неиндивидуализированного искусства. Именно это составляет становой хребет народного искусства, к которому восходит и развлекательный характер кабуки»[198].

Далее Масакацу-сан приводит слова одного из основоположников современной японской литературы Нацумэ Сосэки, который считал, что жанр кабуки создали ради удовлетворения потребностей себе подобных «люди с весьма ограниченным умственным развитием, в то же время обладавшие довольно ярким артистизмом».

Оставим замечание об «ограниченности умственного развития» на совести автора – театроведам виднее, но позволим себе заметить, что эта мнимая «ограниченность» на самом деле была проявлением того простого подхода в искусстве, который граничит с гениальностью, ведь говорить простым языком о важном очень непросто.

Кацусика Хокусай. Праздник – сцена из повседневной жизни

Сёгуны могли полностью запретить кабуки, но они не рискнули пойти на такой шаг, поскольку в народе популярность этого жанра была очень высока. Сам собой сложился баланс между благородным, но и простонародным кабуки, ради посещения которого самураям приходилось одеваться в одежды ремесленников или торговцев и оставлять дома мечи. Что ж, есть удовольствия, ради которых можно пожертвовать многим, и театр кабуки является одним из них.

Характерной особенностью поистине народного театра кабуки является то, что массы, не допускавшиеся к управлению государством, должны были оставить участие зрителей в представлениях, их вовлеченность в действие. Интерактивный театр, в котором нет четкой границы между сценой и зрителями, считается на Западе новшеством, появившимся относительно недавно, а в Японии интерактивный театр кабуки уже перешагнул через трехсотлетний рубеж. Зрители подбадривают актеров и дают оценку их действиям, а актеры, выходя на сцену, приветствуют зрителей как старых знакомых. В театре но такое представить невозможно, ибо в но ритуал постановки отточен, словно катана. Актеры но показывают зрителям поучительное действие, а актеры кабуки попросту приходят к зрителям в гости… Или зрители приходят в гости к актерам, суть едина.

«Сердцевиной японского исполнительского искусства являются так называемае ма (пауза), – пишет Гундзи Масакацу, подвергший жанр кабуки глубокому и всестороннему анализу. – Причем это пауза не временная. Она также не связана с психологией выражения. К этому понятию паузы близко подходит то, что в японском искусстве называется кокю (унисон, сопереживание) или ёхаку (оставленное незаполненным пространство, белое пятно). Это можно было бы даже назвать проявлением сущности национальной специфики. Искусство паузы при этом стало со временем настолько отточенным, что фактически превратилось в способ выражения.

Понятие “пауза” близко к понятию “ки-ай”[199] в военном искусстве поединка и к “ёхаку”[200] в японской живописи. Другими словами, эта пауза выражает физиологическое осознание красоты в японском искусстве. Положительное значение пауз в пьесе состоит также и в том, что они необычайно оживляют канонические позы ката. Именно через эти паузы происходит общение между актерами и зрителями. Актеры посвящают всю свою жизнь созданию этих мгновенных пауз, а зрителям эти мгновения приносят наслаждение, как бы очищают их. Зрители идут на пьесы кабуки не столько для того, чтобы следить за развитием драматической ситуации на сцене, сколько для того, чтобы насладиться этими мгновенными паузами. Короче говоря, кабуки представляет собой пьесу, в которой все мобилизуется и все стремятся к тому, чтобы создать условия, порождающие эти паузы. В результате, когда нужно продемонстрировать искусство ухода со сцены, абсолютно не имеет значения, в какую сторону уходит актер. Важно показать само искусство ухода со сцены…»

В пьесах кабуки нет подтекста, символизма, абстракций, уводящих внимание от сюжета. Здесь все предельно конкретно, но не предельно просто – почувствуйте разницу. Для кабуки несвойственны как тонкая проработка характеров героев, так и разнообразие характеров, которые в этом жанре канонизированы и делятся на четыре группы: татияку (благородные мужи), катакияку (злодеи), докэката (комические персонажи) и оннагата (женские роли). К татияку относятся амплуа смелого воина, мудрого советчика, благородного красавца и терпеливого человека, стоически выносящего все невзгоды. Злодеи-катакияку подразделяются на бунтарей, злодеев в личине хорошего человека, злодеев, прикидывающихся мудрецами, и злодеев, которых можно перевоспитать. К докэката относятся проказники, простаки и комические злодеи, двух первых можно отнести и к татияку, а последнего – к катакияку, поэтому эту категорию иногда не выделяют в отдельную. К женским ролям оннагата относятся амплуа куртизанки-кэйсэй, верной жены, девицы из благородного семейства, вредной женщины и женщины, владеющей оружием.

Отсутствие тонкой проработки характеров не упрощает работу актеров над ролью, а скорее усложняет ее, так же как усложняется работа художника при использовании одной лишь туши вместо разных красок. В качестве примера можно взять разницу между исполнением женских ролей в театрах но и кабуки. Актер но, играющий женщину, ограничивается надеванием женской одежды, не меняя при этом голоса и не стараясь подражать женщинам в движениях. В театре кабуки дело обстоит иначе – исполнитель роли оннагата старается создать максимально реалистичный женский образ. Реалистичности перевоплощений способствует отсутствие масок в театре кабуки, вместо масок актеры используют грим.

Масакацу-сан в своем труде, посвященном театру кабуки, приводит интересные и поучительные высказывания корифеев былых времен.

«Один из знаменитых актеров-оннагата в середине XVII века Ёсидзава Аямэ писал: “Если ты, будучи оннагата, почувствуешь, что у тебя не все ладится, и на какое-то мгновение подумаешь, что тебе надо сменить твою роль на мужскую, знай, что твое искусство рассыплется подобно песку. Терпи! Представь себе, разве настоящая женщина сможет когда-либо стать мужчиной?

Сумеет ли настоящая женщина превратиться в мужчину, если ей надоело быть женщиной? Нет, не сумеет! И если ты решил сменить роль, о, как далек ты от понимания женского сердца!”

Мацумото Косиро Пятый, прославившийся исполнением роли злодеев в конце XVIII века, следующим образом предупреждал Накамура Накадзо (бывшего в то время его учеником), который захотел сменить роль чувственного красавца-мужчины на роль злодея: “Сейчас рано об этом думать. Почему? Пока я сказать не могу, но у меня есть на то причины. Продолжай всеми силами шлифовать свою роль чувственного красавца. И не думай до моей смерти сменить ее на роль злодея”. Впоследствии Накамура Накадзо стал лучшим исполнителем роли злодеев. И источник его успеха заключался, как говорили, в том, что даже в отталкивающую роль злодея он внес чувственную манеру игры, которой он обучился во время исполнения роли красавца-мужчины. Этим он очаровывал зрителей. Все это красноречиво свидетельствует о характере исполнительского искусства актеров кабуки».

Кабуки – живой театр, в котором нет стабильного сценического текста. Главным в кабуки является исполнительское мастерство актеров. Текст может изменяться и при новой постановке, и при смене исполнителя роли. Гундзи Масакацу пишет о том, что играть пьесу в полном соответствии с ее первоначальным текстом считалось недостойным, это свидетельствовало о небрежной постановке.

Утагава Куниёси. Самурай с луком. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Давайте познакомимся с пьесой театра кабуки «Наруками»[201], входящей в сборник «Восемнадцать лучших пьес Кабуки», составленный в первой половине XIX века известным актером Итикавой Дандзюро VII (1800–1832). Все эти пьесы относятся к ведущему стилю игры в театре кабуки – «грубому» стилю арагото, название которого является сокращением от «арамушагото» («стиль дикого воина»). Для арагото характерны размашистые энергичные движения и выразительные речи, а также широкие одежды. «Грубость» или, скорее, «мужественность» подчеркивается ярким красным или синим гримом. Арагото противостоит «мягкий» стиль вагото, делающий ставку не на выразительность, а на гармоничность. В том, что Итикава Дандзюро VII отобрал для сборника лучших пьес кабуки только те, что относились к стилю арагото, нет ничего удивительного, ведь этот стиль создал в начале XVII века его предок Итикава Дандзюро I.

Главным героем пьесы является святой отшельник Наруками, ученики которого – монахи-шалопаи Хакумбо и Кокумбо. Четвертое действующее лицо – красавица Кумо-но Таэма-химэ, придворная дама. Сюжет таков: желая отомстить императору за непочтительность, Наруками магией вызвал засуху, и тогда император отправил к нему Кумо-но Таэма-химэ, поручив ей соблазнить Наруками и выведать у него, как можно прекратить засуху.

Открывают действие Хакумбо и Кокумбо, которые пьют вино, балагурят и устраивают смешную ссору из-за сушеного осьминога. Появление Наруками заставляет их умолкнуть. Одновременно на сцене появляется Кумо-но Таэма-химэ. Наруками и Кумо-но Таэма-химэ молятся, предполагается, что они находятся вдали друг от друга.

Услышав чарующий женский голос, Наруками отправляет своих учеников на поиски незнакомки. При встрече Кумо-но Таэма рассказывает Наруками о своем якобы погибшем муже, а затем переходит к рассказу о своем путешествии, через слово упоминая о воде. Ее речи усыпляют Наруками, он падает и лишается чувств. Придя в себя, Наруками рассказывает гостье древнее буддийское предание о том, как Однорогий отшельник заключил Драконов, богов воды, в пещере (то же самое сделал и Наруками) и как к нему подослали красавицу, которая смогла развеять его колдовство.

Закончив рассказ, Наруками спрашивает, зачем Кумо-но Таэма пришла к нему, а та отвечает, что намерена стать его ученицей. Наруками отправляет Хакумбо и Кокумбо за бритвой[202] и монашеским одеянием для новой ученицы.

Оставшись наедине с Наруками, Кумо-но Таэма начинает его соблазнять. Наруками поддается соблазну и решает жениться на красавице. Отмечая свой союз, они пьют вино. Опьянев, Наруками рассказывает, что для освобождения богов Драконов нужно перерезать священную веревку симэнава. Затем Наруками засыпает. Кумо-но Таэма танцует и перерезает симэнава, после чего убегает.

Вернувшиеся Хакумбо и Кокумбо находят Наруками спящим и будят его. Тем временем начинается гроза. Проснувшись, Наруками танцует с монахами буйный танец в стиле арагото, а затем устремляется вдогонку за Кумо-но Таэмой.

Кацусика Хокусай. В рисовом поле – сцена из повседневной жизни

На этом действие и наш рассказ о театре кабуки заканчивается.

Пора знакомиться с кукольным театром дзёрури.

Японский кукольный театр, сформировавшийся во второй половине XVI века, получил свое название дзёрури от имени красавицы, в которую был влюблен великий воин древности Минамото-но Ёсицунэ, младший брат основателя Камакурского сёгуната Минамото-но Ёритомо. «Когда обращаются за примерами воинской доблести к японской старине, то называют Тамуру, Тосихито, Масакадо, Сумитомо, Хосё, Райко, а когда к китайской – то Фань Куая и Чжан Ляна[203]; но они известны нам лишь понаслышке, и воочию мы их не видели, – говорится в "Ёсицуне-моногатари" ("Сказании о Ёсицунэ"), созданном неизвестным автором в XV веке. – А вот кто у нас на глазах явил миру свое боевое искусство и тем привел в изумление всех без остатка, так это не имеющий равных в нашей стране преславный полководец Куро Ёсицунэ, младший сын императорского конюшего левой стороны[204] Ёситомо из Симоцукэ»[205].

Романтическая любовь воина и красавицы дала начало циклу историй, которые исполнялись бродячими сказителями под аккомпанемент бива[206]. В театре марионеток эти сказы сопровождались игрой на сямисэне[207], пришедшего в Японию с островов Рюкю во второй половине XVII века.

Дзёрури был не первым японским кукольным театром. С XI века, если не раньше, в Японии возник жанр сэккё-буси («представлений, разъясняющих сутры»), посредством которого буддийское духовенство в доступной форме разъясняло мирянам суть священных текстов. Со временем кукольный жанр из назидательного превратился в развлекательный. Изначально роль кукол была вторичной, они всего лишь помогали сказителю оживить его повествование, но известный сказитель Удзи Каганодзё (1635–1711) решил возвысить кукольные постановки до уровня театра, но и ему удалось сделать это с помощью драматурга Тикамацу Мондзаэмона (1653–1724), которого от рождения звали Сугимори Нобумори. Каганодзё убедил Мондзаэмона писать пьесы для кукольного театра. «Старые пьесы дзёрури ничем не отличаются от тех историй, которыми по сей день развлекают своих слушателей бродячие сказители, – писал Тикамацу Каганодзё. – В этих историях не было ни цветов, ни плодов. Что же касается меня, то с самого начала я работал над моими драматическими произведениями с превеликим усердием, недоступным старым сказителям». «Скромность приличествует тому, кому нечем гордиться», – говорят японцы, а Тикамацу Мондзаэмону определенно было чем гордиться, так что мы не станем упрекать его в нескромности. Тикамацу сумел придать дзёрури зрелищность, без которой не может быть полноценного театра.

У театра кабуки Тикамацу заимствовал чувственность и выразительность, которые, по его словам, помогали завоевывать симпатии зрителей. Из театра но было взято странствие-митиюки, позволяющее раскрыть характеры героев. Часто у Тикамацу митиюки завершает действие, поскольку путь приводит героев к их гибели, но что с того? Важен не путь, а настроение, которое создает он у зрителей. Вообще по части создаваемых настроений Тикамацу Мондзаэмон проявил себя великим мастером.

Возьмем для примера хотя бы известную драму «Победоносный Кагэкиё», написанную Мондзаэмоном в 1685 году. Действие происходит в XII веке. Прославленный воин Кагэкиё любит простолюдинку Акоя, но волею судьбы вынужден взять в жены благородную девицу Оно. Узнав об измене возлюбленного, Акоя, родившая от него двоих сыновей, совершает предательство, раскрывая врагам Кагэкиё его потайное убежище. Однако Кагэкиё удается скрыться, и тогда враги подвергают пыткам Оно, чтобы та выдала им мужа. Ради спасения Оно Кагэкиё добровольно предается в руки врагов, которые заключают его в темницу. Акоя вместе с сыновьями посещают Кагэкиё, и предательница пытается вымолить у него прощение. Но Кагэкиё не склонен прощать предательство, он отрекается и от Акоя, и от сыновей. Тогда Акоя угрожает убить своих сыновей, если не получит прощения. Ее угрозы не способны повлиять на стойкого в своих решениях Кагэкиё, для которого честь выше отцовских чувств. В отчаянии Акоя убивает детей, а следом закалывает себя. Кагэкиё тоже приходится умереть, но его оживляет богиня милосердия Каннон. Автор этой книги хочет спросить знатоков европейского театра – разве история Кагэкиё не сильнее истории датского принца Гамлета?

Самым известным из произведений Тикамацу стала пьеса «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки», впервые поставленная в 1703 году. Двойное самоубийство влюбленных синдзю[208] – еще одна японская традиция, печальная в своей безысходности, поскольку на такой шаг влюбленные решались от отчаяния, не видя других возможностей сохранить чувства. Влюбленные верили, что совместный уход из жизни позволит им быть вместе в загробном мире или же в следующем рождении.

Сюжет пьесы таков. Приказчик Токубай, влюбленный в куртизанку О-Хацу, отказывается жениться на девушке, которую подыскал для него его дядя Кюэмон, торговец маслом. Отказ обязывает Токубая вернуть бывшей невесте деньги, полученные от нее в качестве приданого. Но с этим возникает проблема, поскольку добросердечный и недалекий Токубай одалживает эти деньги (два каммэ[209] серебра) коварному Кухэйдзи, который утверждает, что ничего Токубаю не должен, и подговаривает своих дружков поколотить Токубая. Отчаявшись доказать свою правоту, Токубай склоняет О-Хацу к двойному самоубийству, которое они решают совершить в лесу Сонэдзаки. Сцена путешествия влюбленных к месту прощания с жизнью – одна из наиболее трогательных сцен митиюки в японской литературе.

«Простимся же с этим миром…

Ночь, и тебе мы говорим: "прощай!"

Ступив на путь смерти, уподобились мы

Инею, покрывшему дорогу до кладбища, —

Стоит только наступить, как он растает…

Печальный сон… О, все – печальный сон!»

Пьеса написана по мотивам реальных событий – в 1695 году сын виноторговца Аканэя Хансити и куртизанка Миноя Санкацу совершили двойное самоубийство на кладбище в Осаке. В предсмертной записке Хансита значилось: «Я знаю – все будут удивляться тому, что мы с Санкацу ушли из жизни подобным образом. Однако же смею надеяться на ваше понимание того, что только сила любви заставила нас решиться пожертвовать драгоценной жизнью, пусть вам и неведомы в подробностях все обстоятельства… Также надеюсь на то, что вы не сочтете наш поступок следствием низменной чувственности. Было бы стыдно думать, что нас могут счесть безумцами или развратниками, но все, кому знакомы любовь и несчастья, поймут нас».

В 1978 году режиссер Ясудзо Масумура, поставивший около шестидесяти картин в разных жанрах, снял по пьесе Тикамацу фильм «Само-убийство влюбленных в Сонэдзаки» – есть сюжеты, которые не устаревают.

В наше время театр дзёрури более известен под названием бунраку[210]. Вдоль сцены тянутся две невысокие перегородки, за которыми частично скрываются кукловоды. У первой перегородки разыгрываются сцены, происходящие вне дома, а у второй, которая выше первой, – домашние сцены.

Куклы в театре дзёрури сборные – на прямоугольную деревянную раму перед представлением надевают нужные голову и одежду. Куклы довольно крупные – в половину или две трети человеческого роста, и вес их может доходить до десяти килограммов, так что каждой куклой управляют три кукловода. Главный кукловод – омодзукай – управляет головой и правой рукой. Задача его сложна, ведь головы умеют шевелить бровями, моргать, вращать глазами, шевелить губами и высовывать язык. Кукловод-хидаридзукай управляет левой рукой. Управление ведется с помощью сложной системы нитей. У некоторых кукол, изображающих мужчин, могут быть ноги, которыми управляет кукловод-асидзукай. Несколько кукловодов работают настолько согласованно, что куклы в прямом смысле кажутся живыми. Этому способствует подвижность рук и ног во всех сочленениях. А если кукле предстоит совершить руками какое-то особо сложное действие, кукловодам разрешается использовать для этого свои руки. Кукловоды и их ассистенты носят черные одежды с капюшонами, которые делают их условно невидимыми, а главный кукловод, который не скрывается от зрителей, одевается немного иначе, но не очень броско. Сказитель-гидаю нараспев ведет повествование и говорит за героев, а музыканты аккомпанируют ему на сямисэне, но в динамичных сценах используются и барабаны-тайко[211].

Если в других театрах стандартизированы маски, то в дзёрури – головы кукол, каждая из которых имеет свое название и предназначается для Бунсити по имени персонажа, для которого она была создана в далеком 1742 году. Антагонист Бунсити, низкий человек, негодяй и пакостник, зовется Дансити. Благородный муж с трагической судьбой – Кагэкиё, а незнатный добропорядочный человек, ронин или горожанин – Кэнбиси. Молодая и добрая красавица зовется Мусмэ, и ее голова – самая красивая, а на злобную фурию Ясио невозможно смотреть без содрогания, настолько неприятно выражение ее лица… Большое внимание уделяется парикам для кукол, сделанным из настоящих волос, за которыми следят театральные парикмахеры. Парикмахер в кукольном театре – это так непривычно, не правда ли?

Театр – значимая часть японской культуры, отличающаяся многообразием и бережным отношением к национальным традициям. Без знакомства с японским театром представление о японцах было бы неполным, поэтому театру отведено в этой книге две главы. Как известно, лучше один раз увидеть, чем десять раз прочесть. Это к тому, что вы можете закрепить прочитанное с помощью записей представлений, которые во множестве присутствуют в интернете.

Кацусика Хокусай. На дороге – сцена из повседневной жизни

Глава четырнадцатая

Японская художественная литература – не только манга!

Содержимое домашней библиотеки или папки «Книги» на компьютере или смартфоне может рассказать о человеке больше, чем склонен поведать он сам. Так же и знакомство с национальной литературой помогает узнать нацию, проникнуться ее духом. Древние хроники мы в этой главе рассматривать не станем, о них уже было сказано достаточно, да и «между строк» в них ничего не прочтешь, а начнем с таких классических произведений, как «Гэндзи-моногатари» и «Записки у изголовья».

Но сначала – два важных уточнения. Первое: японская художественная литература – это не только комиксы-манга, как впору подумать, зайдя в какой-нибудь европейский книжный магазин. Второе: ведущими особенностями японской художественной литературы являются пристальное внимание к деталям, глубина подтекста, преобладание иррационального над рациональным и чарующая простота, которую поверхностные люди могут принять за безыскусность в плохом смысле этого слова.

«Гэндзи-моногатари» («Повесть о Гэндзи») была написана в начале XI века знатной дамой Мурасаки Сикибу, служившей при дворе императрицы Сёси, супруги шестьдесят шестого императора Итидзё. В основу «Повести», состоящей из пятидесяти четырех объемных глав, положена история любовных похождений сына императора Гэндзи Хикару, разворачивающаяся на фоне жизни аристократического общества.

Личное имя Мурасаки Сикибу и точные даты ее жизни неизвестны, но известно, что она происходила из дома Фудзивара, и муж ее тоже носил эту фамилию. Скорее всего, Мурасаки работала над «Повестью» с 1001 по 1008 год. Кроме «Повести», Мурасаки оставила потомкам свое жизнеописание, созданное в лирическом дневниковом жанре никки.

«Гэндзи-моногатари» – литературный памятник, сохранивший для нас множество деталей периода Хэйан (794–1192), но главное его достоинство – не в его историчности, а в идеальном воплощении характерного для всей японской культуры эстетического принципа моно-но аварэ («печальное очарование вещей»). Суть моно-но аварэ трудно передать словами, ее нужно чувствовать на бессознательном уровне. Моно-но аварэ включает в себя и сознание быстротечности бытия, и умение наслаждаться каждым моментом жизни, и стремление проникать в скрытую сущность вещей и человеческих поступков, и способность видеть красоту во всех ее многообразных проявлениях… Моно-но аварэ – это ощущение полной гармонии с окружающим миром, ощущение, в котором сдержанная радость смешивается со светлой печалью. «Читал – и улыбался, отложил – и заплакал», – сказал о «Гэндзи-моногатари» упоминавшийся выше ученый Мотоори Норинага. Еще Норинага говорил, что хороших людей отличает от плохих способность ощущать моно-но аварэ – чувство сопереживания и любовь к людям. А знаменитый писатель Ясунари Кавабата (1899–1972), удостоенный в 1968 году Нобелевской премии по литературе «за мастерство рассказа, которое с не-обычайной чувствительностью выражает сущность японской души», сказал в своей речи по этому поводу следующее: «Когда любуешься красотой снега или красотой луны, когда очаровываешься красотой четырех времен года, когда пробуждается сознание и ты испытываешь благодатное чувство от встречи с прекрасным, тогда особенно сильно тоскуешь о друге, с которым хочется разделить радость». Короче говоря, созерцание красоты пробуждает в душе сильнейшее чувство сострадания и любви, и тогда слово «человек» звучит как слово «друг».

Вот два отрывка из «Гэндзи-моногатари», которые позволяют ощутить моно-но аварэ или хотя бы попытаться сделать это.

«Где-то закричал петух, и Тюнагону вспомнилась столица.

Прекрасен рассвет

В этом горном селенье,

Когда все живое,

Воспрянув от сна, вступает

В многоголосый хор… —

говорит он, а девушка отвечает:

– Думала я:

Даже птицы не залетают

В эти далекие горы,

Но горести мира сумели

И здесь меня отыскать…»[212]

Следующий отрывок длиннее и содержательнее. Если первый отрывок не пробудил желание прочесть «Гэндзи-моногатари» полностью, то после второго оно наверняка появится.

«Прошло еще немного времени, и год снова сменился новым. Однако здесь, в Оно, ничто не напоминало о весне. Скованная льдом река по-прежнему была безмолвна, и вид ее располагал к унынию. Мысли женщины все чаще устремлялись в прошлое, и хотя ей казалось, что она сумела окончательно изгнать из памяти образ человека, который сказал когда-то: “Но блуждала, тоскуя, душа…”

“Печально смотрю

На снег, сокрывший от взора

Горы и долы,

А сердце стремится невольно

К ушедшим в прошлое дням”, —

как-то написала она, по обыкновению своему, в промежутках между службами упражняясь в каллиграфии. “Целый год прошел с того дня, как я умерла для всех, – думала она, вспоминая прошлое. – Помнит ли меня кто-нибудь?”

Однажды им принесли первую зелень в грубой, некрасивой корзинке, и монахиня сказала:

– У горных вершин

По проталинам собирают

Первую зелень.

На нее гляжу, уповая

На будущий твой расцвет.

– По окрестным лугам,

Пробираясь в снегу глубоком,

Первую зелень

Я хотела бы для тебя

Собирать еще долгие годы, —

ответила женщина, и монахиня была растрогана до слез: “Неужели она действительно так думает?”»

Другим памятником хэйанской эпохи стали «Записки у изголовья» придворной дамы Сэй-Сёнагон, созданные в литературном жанре дзуйхицу[213], суть которого – «пишу все, что приходит на ум». Высшая ценность дзуйхицу заключена в его искренности. Рука, держащая кисть, следует за мыслями, не заботясь о том, насколько они литературны и достойны внимания.

«Весною – рассвет.

Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.

Летом – ночь.

Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные светлячки. Если один-два светляка тускло мерцают в темноте, все равно это восхитительно. Даже во время дождя – необыкновенно красиво.

Осенью – сумерки.

Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам – какое грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси, совсем маленькие с виду. Солнце зайдет, и все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Зимою – раннее утро.

Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый-белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли – так и чувствуешь зиму! К полудню холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо!»[214]

Так начинаются «Записки», автор которых служила при дворе императрице Тэйси, другой супруге императора Итидзё. Сэй-Сёнагон – это прозвище, а не имя. Писательница происходила из древнего обедневшего рода Киёвара, первый иероглиф в фамилии которых («清») на японском читался как «сэй». Сёнагон – это один из низших титулов придворных дам, так что Сэй-Сёнагон можно перевести как «придворная дама невысокого ранга, происходящая из рода Сэй (Киёвара)». Родилась Сэй-Сёнагон в шестидесятых годах Х века, а умерла в десятых годах века следующего, вот и все, что нам о ней известно, кроме мыслей и чувств, отраженных в «Записках».

При чем тут изголовье?

Во-первых, название было дано не автором, а потомками, так же, как и в случае с «Гэндзи-моногатари». Во-вторых, в изголовье кроватей в старину устраивали выдвижной ящик, в котором хранилось самое ценное, так что «Записки в изголовье» можно перевести как «Записки о сокровенном». Императрица Тэйси подарила Сэй-Сёнагон тетрадь, и та начала заполнять листы своими мыслями…

«Прекрасна пора четвертой луны во время празднества Камо[215]. Парадные кафтаны[216] знатнейших сановников, высших придворных различаются между собой лишь по оттенку пурпура, более темному или более светлому. Нижние одежды у всех из белого шелка-сырца. Так и веет прохладой!

Негустая листва на деревьях молодо зеленеет. И как-то невольно залюбуешься ясным небом, не скрытым ни весенней дымкой, ни туманами осени. А вечером и ночью, когда набегут легкие облака, где-то в отдалении прячется крик кукушки, такой неясный и тихий, словно чудится тебе… Но как волнует он сердце!

Чем ближе праздник, тем чаще пробегают взад и вперед слуги, неся в руках небрежно обернутые в бумагу свертки шелка цвета "зеленый лист вперемешку с опавшим листом" или "индиго с пурпуром". Чаще обычного бросаются в глаза платья причудливой окраски: с яркой каймой вдоль подола, пестрые или полосатые.

Молодые девушки – участницы торжественного шествия – уже успели вымыть и причесать волосы, но еще не сбросили свои измятые, заношенные платья. У иных одежда в полном беспорядке. Они то и дело тревожно кричат: “У сандалий не хватает завязок!”, “Нужны новые подметки к башмакам!” – и хлопотливо бегают, вне себя от нетерпения: да скоро ли наступит долгожданный день?

Но вот все готово! Непоседы, которые обычно ходят вприпрыжку, теперь выступают медленно и важно, словно бонза во главе молитвенного шествия. Так преобразил девушек праздничный наряд!

Матери, тетки, старшие сестры, парадно убранные, каждая прилично своему рангу, сопровождают девушек в пути. Блистательная процессия!»

В наше время «Записки у изголовья» называют «блогом тысячелетней давности», и такое сравнение вполне уместно, ведь предельная искренность объединяет «Записки» с современными блогами.

«Женщина, прекрасная лицом, с длинной челкой волос на лбу, получила письмо ранним утром, когда еще не рассеялся ночной сумрак. Она не в силах дождаться, пока зажгут огонь в лампе, но берет щипцами горящий уголек из жаровни и при его тусклом свете напряженно вглядывается в строки письма, пробуя хоть что-нибудь разобрать. До чего она хороша в это мгновение!»

Противоборство домов Минамото и Тайра нашло отражение в двух исторических произведениях – уже знакомой читателям «Повести о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари») и «Записях о расцвете и упадке Минамото и Тайра» («Гэмпэй сэйсуйки»). Годом создания «Записей» принято считать 1235 год, а «Повесть» датируется первой половиной XIII века, и некоторые исследователи находят, что ее анонимный автор подражал автору «Записей», имя которого тоже осталось неизвестным. Центральное место и в «Повестях», и в «Записях» занимают воины и сражения, но лирика здесь тоже присутствует, а правда мешается с вымыслом, так что эти хроники часто называют «военно-историческими романами».

Вот лиричный отрывок из «Повести о доме Тайра»:

«При дворе государя служила дама, возлюбленная [Тайра] Тадамори; он часто ее навещал. Однажды, уходя, он забыл в комнате дамы веер с изображением луны. Подруги дамы стали подсмеиваться над ней, говоря:

– Откуда он взошел, этот месяц? Непонятно, из какого захолустья он появился?

И возлюбленная Тадамори ответила:

“Сквозь тучи ночные

он сам проложил себе путь,

мой месяц желанный.

Ужели должна я ответить,

откуда проник он в покои?..”

Так сказала она в ответ, и за это Тадамори полюбил ее еще больше».

Наш литературный обзор носит довольно беглый характер с концентрацией внимания на наиболее важных и интересных произведениях, но мы не можем пройти мимо монахини Абуцу, написавшей в XIII веке два широко известных дневника – «Записки сквозь дрему» («Утатанэ-но ки») и «Дневник убывающей луны» («Идзаёи никки»). Впрочем, «Записки» больше напоминают не дневник, а автобиографическую повесть или стилизацию под автобиографию.

В молодости Абуцу была придворной дамой одной из жен восемьдесят четвертого императора Дзюнтоку. Безответная любовь вынудила девушку бежать из дворца для того, чтобы стать монахиней. Некоторое время она жила в монастыре, но пострига не приняла, а в 1260 году вышла замуж за знаменитого поэта Фудзивара-но Тамэиэ, у которого уже было трое сыновей. В 1275 году Фудзивара-но Тамэиэ умер, после чего Абуцу приняла монашеский постриг и получила имя, которым ее принято называть. Тамэудзи, старший сын Тамэиэ, отказался уступить своему младшему брату Тамэсукэ, рожденному Абуцу, поместье Хосокава. У Тамэудзи было завещание отца, согласно которому Хосокава переходила к нему, а у Абуцу было более позднее завещание, по которому Хосокава должна была достаться Тамэсукэ. Согласно традициям императорского двора, завещание могло быть изменено завещателем только в случае смерти наследника, на что и ссылался Тамэудзи, удерживая спорное поместье в своих руках. Абуцу пришлось отправиться в Камакуру, где она рассчитывала найти поддержку у сёгуна Корэясу-синно. О путешествии из императорской столицы Хэйан в сёгунскую столицу Камакура рассказывается в «Дневнике убывающей луны». В Камакуре Абуцу провела около трех лет и умерла там, так и не добившись справедливости для своего сына… В предисловии к «Дневнику убывающей луны» сказано, что сёгунское правительство все же отдало поместье Хосокава Тамэсукэ, но произошло это лишь в 1313 году, спустя тридцать лет после смерти Абуцу.

Стилистически «Записки сквозь дрему» и «Дневник убывающей луны» сильно разнятся, отчего некоторые исследователи склонны считать, что эти произведения написали разные люди, а их оппоненты указывают на то, что в молодости и в старости люди мыслят по-разному и потому могут излагать свои мысли разными стилями. «Записки» представляют интерес в качестве литературного памятника эпохи, а «Дневник» стал первым целиком путевым дневником, написанным женщиной и последним значимым произведением эпохи Хэйан. От других никки «Дневник убывающей луны» отличается обилием стихов, весьма изысканных и тонких.

«Вот и чистые воды в Самэгаи, – пишет Абуцу. – “Прошли бы мы мимо источника, если бы сейчас стояло лето?” – подумала я, однако же пешие путники подходили к источнику и черпали из него воду. У меня сложилось стихотворение:

“Ладони соединив,

Воды зачерпну и

Омою тревожное сердце,

Чтобы смыли наваждения суетного мира

Пробуждающие воды Самэгаи”».

Поэзия является важнейшей частью японской литературы, проза стоит на втором месте. Самые искренние чувства у японцев принято выражать стихами, а умением рифмовать слова в соответствии с принятыми канонами непременно должен обладать любой образованный человек.

Стихи, написанные на японском языке, называются вака[217]. Есть еще канси – стихи, сложенные японцами в былые времена на китайском языке, но они не считаются подлинно японской поэзией, а саму китайскую поэзию японцы считают «тяжеловесной», поскольку в ней гораздо меньше лирики. Китайский поэт вполне может написать стихотворение на какую-нибудь философскую тему, а для японца главными темами служат природа, любовь и путешествие. Есть и четвертая тема – смена времен года, но она, по сути, относится к теме природы. О природе японские поэты пишут чаще, чем о любви, и нередко выражают любовное настроение с помощью описания природы.

«Мои рукава

Нежданный дождь

Оросил —

В твое сердце, как видно,

Осень уже пришла»[218].

В этом стихотворении, написанном неизвестным автором более тысячи лет назад, нет слов «любовь» и «любимая», а также их синонимов. Слова «разлука» и «печаль» тоже отсутствуют, но ведь ясно же, что разлука с любимой ввергла поэта в печаль. Приведенное стихотворение можно считать классическим примером, образцом японской поэзии, основанной на умении, сказав об одном, выразить другое.

Японская поэзия многогранна и обширна, но при желании в ней несложно разобраться. Тридцатиоднослоговые стихотворения, выстроенные по схеме «пять – семь – пять – семь – семь [слогов]», называются танка[219]. Примечательной особенностью танка является отсутствие рифм, техника этих стихотворений основана на сочетании пяти- и семисложных строк с двумя семисложными заключительными строками, венчающими сказанное в первых трех строках. Поэт Ки-но Цураюки (866–945) называл танка «поэзией, корни которой находятся в человеческом сердце». Вот одно из танка Цураюки:

«Глубину сердца

Распознать не дано мне,

Но на родине

Аромат сливы тот же,

Что и в юные годы»[220].

Может показаться, что вот это стихотворение, написанное в Х веке придворной дамой по имени Укон, на первый взгляд, потаенного смысла не имеет:

«Он меня бросил.

Беспокоюсь о том, что

До конца своих

Дней так и останется

Он клятвопреступником»[221].

Однако беспокойство указывает на то, что в сердце госпожи Укон сохранились чувства к неверному любовнику, а то, что ему суждено остаться клятвопреступником до конца дней своих, указывает на отсутствие надежды на восстановление отношений.

Жанр танка прошел сквозь столетия, не изменившись, что весьма показательно для японцев, бережно хранящих старинные традиции. Читая стихотворение Такубоку Исикава (1886–1912), написанное в начале ХХ века, впору подумать, что оно было создано тысячью годами ранее:

Кацусика Хокусай. Созерцание природы на веранде дома

«На северном берегу,

Где ветер, дыша прибоем,

Летит над грядою гор,

Цветешь ли ты, как бывало,

Шиповник, и в этом году?..»[222]

Потаенный смысл («написанное между строк») присутствует в японской поэзии не всегда. Некоторые стихотворения выражают чувства своих авторов прямо.

«Ах, к дому моему не отыскать дороги,

Тропинки прежние травою заросли

За долгий срок,

Когда бы ты могла прийти,

Когда я ждал тебя, жестокую, напрасно!» [223]

Автор этого танка Содзё Хэндзё (816–890), от рождения звавшийся Ёсиминэ-но Мунэсада, был внуком пятидесятого императора Камму. Сначала он служил при дворе, а затем принял постриг и стал одним из столпов буддийской веры, но в историю вошел как поэт и отец другого поэта, известного под псевдонимом Сосэй (816–910). Вот одно из лучших танка Сосэя:

«На тропинке в горах

хризантемы росою прозрачной

увлажнили подол —

и за время, что сохло платье,

пролетели тысячелетья…» [224]

Подобно своему отцу, Сосэй писал и «одно-смысловые» стихотворения:

«Хоть обещала,

что ждать ты не заставишь,

но ждал я долго,

пока – увы! – под утро

луна не показалась!»[225]

В старину был обычай связывать между собой трехстишия и двустишия в длинные стихо-творения, которые назывались рэнга[226]. В рэнга важно было сохранять взаимосвязь с предыдущей строфой при поворотах сюжета, порой весьма неожиданных.

Составленные из стихотворений разных авторов, рэнга превращались в нечто вроде поэтического состязания.

«В городе нечем вздохнуть,

Бродят душные запахи,

Летней ночи луна.

(Бонтё)

“Жарко! Жарко! Нет сил…” —

Голоса у каждых ворот.

(Басё)

В разгаре еще на полях

Вторая прополка риса,

А колос уже налился.

(Басё)

Унылый крестьянин стряхнул

С рыбешки сушеной пепел.

(Бантё)

Здесь как на чудо глядят

На серебряную монету,

Глухая харчевня в горах.

(Басё)

Вот уж совсем не к месту

У парня длинный кинжал.

(Керай)

Вдруг выпрыгнет в темноте

Вспугнутая лягушка

Из чащи спутанных трав.

(Бонтё)

Собиравшая травы женщина

Роняет из рук фонарь.

(Басё)

От мира она отреклась

В те дни, когда набухали

На вишне бутоны цветов.

(Кёрай)

Как тягосто жить зимою

На дальнем морском берегу.

(Бонтё)

Кажется, стал бы глотать

Рыбу вместе с костями

Этот иссохший старик.

(Басё)

Привратник в дворец обветшалый

Юношу тайно впустил.

(Кёрай)

Какая убогая баня!

Циновки на грубом полу

(Басё)

Летучие семена

Осенних трав рассыпает

Холодный осенний вихрь.

(Кёрай)

Озябший бонза спешит

В храм поскорей воротиться.

(Бонтё)

Печально бредет поводырь,

К своей обезьяне привязан,

Осенняя светит луна.

(Басё)

О, если б хоть мерку риса

Для подати мне собрать.

(Кёрай)»[227].

Басё (1644–1694), он же – Мацуо Дзинситиро – один извыдающихся японских поэтов и один из корифеев жанра хайку. Нодзава Бонтё (1640–1714) и Мукаи Кёрай (1651–1704) были учениками и друзьями Басё. Все они много сделали для развития хайку, прежде называвшегося хокку[228]. Во второй половине ХIX века поэт Масаока Сики (1867–1902) предложил оставить название «хокку» за строфами, составлявшими рэнга, а самостоятельные трехстишия именовать хайку. Предложение было принято, и со временем новый термин практически вытеснил старый.

Хайку состоит из семнадцати слогов[229]. Пятый или двенадцатый слог должен словно бы «разрезать» стихотворение надвое. Этот слог называется кирэдзи[230]. Без кирэдзи хайку быть не может. Сравним два примера – хайку Басё (слева) и его измененный вариант, который хайку не является (справа).

«Прыгнула в воду лягушка,

Всплеск в тишине

Слышен далеко»

В 1681 году Басё написал свое знаменитое хайку:

«На сухой ветке

Сидит ворон…

Осенние сумерки».

Что хотел сказать Басё? Ровным счетом – ничего. Поэт дает читателям образ, который у каждого вызывает свои ассоциации, которые в той или иной степени будут проникнуты печалью, ведь ветка-то сухая и сумерки осенние. Вплоть до конца XIX века хокку не носили описательного характера, а просто побуждали к размышлениям, пока Масаока Сики не только дал жанру новое название, но и наполнил его новым содержанием, начав сочинять «описательные» хайку, заодно изменив принципу киго[231], согласно которому в классическом хайку должно присутствовать слово или выражение, указывающее на время года. В первых двух из приведенных здесь хайку принцип киго соблюден, а в третьем – нет.

«Старый пруд…

Прыгнула в воду лягушка,

Всплеск в тишине».

«Через забор

заглянул потихоньку – а там

мак опадает…»

*

«У тропки вижу

землянику – и мимо спешу:

вечер уж близок».

*

«Рисую розу —

цветок рисовать легко,

а листья трудно…»[232]

Ясунари Кавабата говорил: «Слова в хайку используются одни и те же, но жизнь не стоит на месте, следовательно, одни и те же слова не могут быть одними и теми же словами. Не может одно и то же слово прозвучать дважды, как не может дважды омыть ваши ноги одна и та же речная вода, как не может дважды повториться одна и та же весна. В противном случае эти стихи не могли бы удовлетворять взыскательных читателей на протяжении стольких поколений и не волновали бы сердца наших современников».

В период Эдо на основе хайку возник юмористический жанр сэнрю[233], сторонники которого не утруждались соблюдением принципа киго. Не ищите ассоциаций с ивами, ведь название жанр получил по имени своего популяризатора поэта Карая Сэнрю (1718–1790). А на основе танка в том же периоде возник аналогичный жанр кёка[234]. Некоторые кёка стали пародиями на известные танка и ничего предосудительного в этом нет, ведь поэтам тоже дозволяется шутить.

Вот сэнрю от Карай-сана:

«Вора поймал я…

Оказалось, что это

мой сын».

А вот одно из самых известных кёка от Мацунага Тейтоку (1571–1654):

«С легкостью

теплый ветер весенний

приподнял юбку

принцессы Весны, и прелести ее

явились взорам».

Басё ввел в обиход термин «хайбун», которым обозначается жанр, сочетающий прозу с поэзией. Следует отличать хайбун от повести или, скажем, дневника, где периодически встречаются стихотворения. Суть хайбуна в том, что одна и та же тема освещается в нем как в стихах, так и в прозе, а объем его обычно невелик. Вот классический образец хайбуна от Басё – «Холод в ночи», написанный в 1681 году.

«В Фукагава, неподалеку от места, где река разделяется на два рукава, построил себе дом из хвороста и травы. Вдали сияет снежная шапка Фудзи, в порту теснятся суда, приплывшие из дальних стран. На рассвете провожаю глазами белопенные следы кораблей, потом вслушиваюсь в свист ветра, уносящего сквозь сухой тростник остывшие сны, жду вечера, когда можно будет полюбоваться луной.

Иногда вздохну над пустым кувшином, а чтобы усыпить чувство голода, кутаюсь в одеяло, хоть и не слишком греет оно.

Весла со скрипом

Бьют по волнам и нервам.

Луна сквозь слезы»[235].

XVII век, в котором жил и творил Басё, можно назвать «золотым веком» японской литературы, поскольку во всех жанрах создавалось множество произведений, начиная с философских трактатов и заканчивая детскими сказками. Среди многих литераторов хочется отметить Ихара Сайкаку (1642–1693), основоположника направления укиёдзоси[236] – прозы, проникнутой осознанием изменчивости бренного мира. Сайкаку прославился как автор откровенных романов и рассказов, балансирующих на грани вульгарной непристойности, – «Мужчина, несравненный в любовной страсти», «История любовных похождений одинокой женщины», сборник рассказов «Пять женщин, предавшихся любви». В японской культуре к сексу принято относиться как к неотъемлемой и очень важной стороне жизни и само по себе интимное не считается постыдным, постыдна излишняя откровенность, а Сайкаку, по меркам своего времени, писал чересчур уж откровенно, на грани бесстыдства.

Ознакомимся с одним из нескольких стихо-творений, предваряющих «Историю любовных похождений одинокой женщины»:

«Тот, кто видел прекрасную новую гетеру

в Симабаре, уже не захочет смотреть

ни на пурпурные листья клена,

ни на полную луну,

ни на одну обычную женщину»[237].

Вот как описывает идеал женской красоты XVII века старый слуга, которого даймё отправил в Киото на поиски наложницы.

«Прежде всего возраст – от пятнадцати до восемнадцати. Лицо, как велит современный вкус, довольно округлое, нежно-розового цвета, подобно лепестку вишни. Черты лица без малейшего недостатка. Глаза с узким разрезом не годятся. Брови непременно густые. Переносице не следует быть слишком узкой, а линия носа должна повышаться плавно. Ротик маленький, зубы ровные, белые. Уши продолговатые, мочки тонкие, чтобы сквозили до самого корня и не прилегали плотно к голове. Очертания лба не должны быть искусственными, пусть волосы на нем растут так, как от природы положено. Шея стройная, и чтобы пряди из прически сзади не выбивались. Пальцы нежные, длинные, ногти тонкие. Размер ног установлен в восемь мон и пять бу[238].

Большие пальцы на ногах должны отгибаться в сторону, кожа на пятках прозрачная. Талия длиннее обыкновенного, бедра крепкие, не мясистые, задок пухлый. Манеры грациозные, речь приятная. Должна уметь носить платье с изяществом, вид иметь благородный, нрав тихий. Сверх того, ей надлежит иметь познания во всех изящных искусствах, которые приличествуют даме. И чтоб на ее теле не было ни единого родимого пятнышка!»

А вот еще более яркий пример откровенного стиля.

«Если же в кои-то веки мне доставался изящный кавалер, то с первой же минуты встречи на ложе он, подлец, терял весь свой лоск и грубо кричал:

– Эй, дзёро[239], развязывай пояс!

– Что это вы! Разве это такое спешное дело? Как же вы ждали десять месяцев в утробе вашей матушки? – пробовала я осадить его.

А он, не дослушав, бросал в ответ:

– Столько времени гостить в утробе мне еще не приходилось. С века богов и поныне шлюха, которой любовь противна, ни к черту не годится. Если ты на это жалуешься, то в чем затруднение? Скажи, что не хочешь, и я приглашу другую.

Он так фыркал носом, что страх меня брал, но еще страшней было платить хозяину из своих кровных денег, если бы гость ушел».

Судзуки Харунобу. На веранде (немолодая женщина заигрывает с юношей, за ними украдкой наблюдает девушка)

После восстановления власти императора началось проникновение европейских идей в ранее закрытую Японию. В японской литературе под влиянием этих идей стала доминировать реалистическая проза, а герои произведений заговорили «низким» разговорным языком, которого прежде писатели старались избегать. Провозвестником нового жанра стал реалистический роман Цубоути Сёё (1859–1935) «Нравы студентов нашего времени», опубликованный в 1886 году. А в начале XX века в японской литературе возникло исповедальное направление сисёсэцу[240], в котором акцент делался на чувства и воспоминания героя… Дальше уже «лавина сорвалась с гор» и обусловила то многообразие японской литературы, которое мы наблюдаем в наше время…

Простите автору то, о чем он не упомянул, и не ставьте ему в вину то, что национальную живопись и национальную музыку он предпочел обойти вниманием. Представление о живописи можно создать только с помощью богато иллюстрированных альбомов, а рассказывать о музыке словами все равно что пытаться станцевать архитектуру, как сказал Фрэнк Заппа, известный американский музыкант, проявивший свои способности в разных жанрах. А у японцев существует правило, согласно которому не следует браться за то, что тебе не по силам, иначе потеря лица неизбежна.

Мы идем дальше, и пусть нам послужит напутствием хайку поэта Такараи Кикаку (1661–1707), ученика великого Басё и одного из наиболее известных поэтов своей эпохи.

«Давайте сад поливать,

Пока насквозь не промокнут

Цикады и воробьи»[241].

Кстати говоря, главным произведением поэтической школы Басё стала антология «Соломенный плащ обезьяны» («Сарумино»), составленная в 1691 году под руководством корифея. Название сборника взято из хайку Басё:

«Первый зимний дождь.

Обезьянка – и та не против

соломенный плащик надеть…»

Глава пятнадцатая

Реставрация Мэйдзи и ее влияние на национальное самосознание японцев

В апреле 1868 года, на третьем месяце своего правления, император Мэйдзи провозгласил программу действий, которая получила название Клятвы Пяти пунктов:

«1. Мы будем созывать совещания и вершить все государственные дела, считаясь с общественным мнением.

2. Представители высших и низших классов будут едины во всех начинаниях.

3. Военные и гражданские чины смогут выполнять свои обязанности, не испытывая при этом неудовольствия.

4. Дурные обычаи прошлого будут устранены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли.

5. Полезные знания будут заимствоваться у всех мировых наций, дабы Империя достигла высшей степени расцвета».

Императорская клятва была составлена группой чиновников, которой руководил Кидо Такаёси (1833–1877), один из Трех великих героев той эпохи, трех лидеров антисёгунского движения. Двумя другими героями были Окубо Тосимити (1830–1878) и Сайго Такамори (1828–1877), известный как Последний самурай. Кидо был уроженцем хана Тёсю, а Сайго и Окубо происходили из Сацумы. В октябре 1873 года Сайго, занимавший должность главы военного ведомства, вышел из правительства и отправился в родную Кагосиму по причине разногласий с Кидо и Окубо. У Сайго были свои взгляды на политику модернизации страны и взаимоотношения с западными странами, а кроме того, он настаивал на скорейшей аннексии Кореи, против чего Кидо и Окубо категорически возражали. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что доблестный Сайго был слишком консервативен для проведения нужных Японии реформ.

Окубо Тосимити в ноябре 1873 года возглавил Министерство внутренних дел. Пребывание на этой должности дало Окубо возможность расставить повсюду верных ему сацумцев и захватить власть в свои руки. Кидо Такаёси критиковал политику, проводимую Окубо, и его диктаторские замашки, но влиять на происходящее в стране не мог. Вдобавок в конце 1876 года Кидо тяжело заболел и в мае следующего года скончался. В Сацуме на тот момент вовсю полыхало восстание, поднятое 29 января 1877 года бывшими самураями, у которых имелось много причин для недовольства, начиная с бедственного положения, в котором они оказались после падения сёгуната Токугава, и заканчивая «оскорбительным» запретом на ношение мечей. Во главе восстания встал Сайго Такамори. На протяжении первых четырех месяцев судьба благоволила повстанцам, но с конца мая 1877 года правительственные войска начали их теснить. 24 сентября 1877 года на холме Сирояма в центре Кагосимы состоялось решающее сражение между правительственными войсками и силами повстанцев, которые были разбиты. Сайго Такамори то ли сделал сэппуку, то ли был настолько тяжело ранен, что одному из сподвижников пришлось его обезглавить.

Вне зависимости от мотивов и намерений восставших, а также вне зависимости от отношений между Сайго Такамори и Окубо Тосимити Сацумское восстание было ударом по проводимым в стране преобразованиям, ударом, который мог перечеркнуть то, что уже было сделано, и отбросить Японию назад. Тем не менее Сайго Такамори считается одним из величайших героев японской истории. Достаточно прочесть надпись на памятнике Последнему самураю, установленном в токийском парке Уэно: «Заслуги нашего возлюбленного Сайго перед нацией не нуждаются в прославлении, ибо они засвидетельствованы глазами и ушами народа». Благородный муж и искренний человек, сохранявший верность традициям и отдавший жизнь за свои идеалы, не мог не стать кумиром японцев. А вот к Окубо Тосимити, сделавшему для Новой Японии очень многое, отношение иное – его заслуги признают, но многие методы осуждают, и национальным героем он не стал. Как говорится, «есть, за что похвалить, но не за что уважать». К слову будь сказано, что жизнь Окубо Тосимити оборвалась трагически – 14 мая 1878 года он был зарублен на дороге вместе со своей свитой семью сацумскими самураями, решившими отомстить за Сайго Такамори.

В мае 1868 года был издан Указ о государственном устройстве, представлявший собой некое подобие конституции. Согласно ему, исполнительная власть передавалась в руки государственного совета – дадзёкан, состоявшего из семи ведомств-кан (министерств). Формально император стоял над дадзёканом, но на деле власть находилась в руках членов государственного совета. Старая история повторилась на новый лад – император царил, но не правил. В 1885 году на смену дадзёкану был сформирован кабинет министров. Императору принадлежало право формировать кабинет министров и назначать премьер-министра, но на деле тэнно всего лишь утверждал сложившийся в правительстве баланс.

В 1888 году при императоре был учрежден Тайный совет, законосовещательный орган, члены которого помогали тэнно управлять государством. На деле члены совета принимали решения, которые утверждал император. Высшая власть оставалась у Тайного совета до 1945 года, а в мае 1947 года он был распущен. Но в глазах японского народа император был олицетворением власти, и все происходившее в Японии напрямую связывалось с его именем. В этой части никаких изменений в менталитете японской нации не произошло, просто было выправлено «искривление», при котором на протяжении многих веков реальная власть принадлежала сёгунам. Самурайское сословие было ликвидировано, а в марте 1876 года вышел императорский указ о запрете мечей, которые теперь могли носить только военнослужащие и полицейские. Казалось бы, что основная масса японского народа отныне поспешит забыть о самураях, которые в былые времена воспринимались скорее как угнетатели, нежели защитники (да и от кого было защищать самоизолировавшуюся Японию), но вышло иначе – в национальном сознании самураи стали образцом благородства и верности долгу, воплощением воинского духа и старых традиций.

Утагава Куниёси. Самурай. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

В июле 1871 года на смену ханам, управляемым наследственными даймё, пришли префектуры, во главе которых стояли правительственные назначенцы-губернаторы. Годом позже была официально закреплена новая сословная система, в соответствии с которой японское общество делилось на три сословия: кадзоку, образованное из представителей придворной и военной знати, сидзоку, к которым относилось бывшее высшее и среднее самурайство, и хэймин, включавшее в себя всех, не вошедших в два первых сословия. Одновременно правительством был взят курс на равенство трех сословий, на предоставление равных возможностей всем японцам. Говоря иными словами, был взят курс на сплочение японцев, независимо от их происхождения, в единую нацию.

Вектор государственного развития изменил направление. Реформаторам было ясно, что сильную Японию можно будет создать только по западному образцу, поэтому от отрицания всего западного перешли к восприятию всего полезного. Начало этому положила правительственная миссия, возглавляемая министром иностранных дел Ивакурой Томоми, которая с ноября 1871 года по сентябрь 1873 года посетила Соединенные Штаты Америки и одиннадцать европейских стран, а на обратном пути проехала через Египет, Аден, Цейлон, Сайгон, Гонконг и Шанхай. Главной задачей миссии Ивакуры был пересмотр неравноправных договоров с западными державами. Задачу выполнить не удалось, но члены миссии смогли ознакомиться с культурой и государственным устройством западных стран и наметить то, что могло бы оказаться полезным в Японии. Миссия заложила базу для проведения реформ, которые проходили под девизом «японский дух – европейская ученость». «Сила государства определяется уровнем просвещения, – писал один из ведущих просветителей периода Мейдзи Фукудзава Юкити. – Поэтому необходимо сравнивать наше просвещение с западным. Если сравнить восточное конфуцианство с западным просвещением, то выяснится, что Востоку недостает: в области конкретных знаний – математики и естествознания, а в области отвлеченных принципов – независимости. А ведь и то и другое крайне необходимы. И если мы хотим, чтобы Япония сравнялась с западными державами, мы должны приложить все усилия к отказу от конфуцианского просвещения».

Внедрение западной культуры шло широким фронтом, начиная с копирования прусской государственности, согласно которой монархия и церковь представляли собой единое целое, и заканчивая западной одеждой (невозможно же усвоить культуру духа отдельно от культуры тела). Ради прогресса японцам пришлось отказаться от ряда национальных традиций, которые служили олицетворением пережитков прошлого, как, например, запрещенный правительством Мэйдзи охагуро обычай чернения зубов. Японцы красили зубы в черный цвет, поскольку черный цвет олицетворял верность и постоянство. Существует легенда об Охагуро-бэттари – призраке некрасивой женщины, покончившей с собой по причине того, что никто не хотел брать ее в жены. Лицо Охагуро-бэттари пустое, на нем нет ничего, кроме улыбающегося рта с черными зубами. Прикрыв лицо рукавом, Охагуро-бэттари смущает мужчин, выдавая себя за их жен или сестер, но вреда она не причиняет – смутит или напугает и исчезнет.

Кацусика Хокусай. Сельские работы при полной луне

Силами, которым предстояло объединить японскую нацию, стали почтение к императорскому дому и синтоизм. Иноземный буддизм, «запятнавший» себя верным служением дому Токугава, утратил позиции, но не был изгнан. При разработке конституции страны за образец была взята конституция Пруссии, суть которой можно было выразить фразой «монарх и государство – одно целое». Заодно японцы скопировали и прусские армейские порядки, а вот модернизация промышленности пошла по британскому образцу – японцы отовсюду старались взять то, что им казалось лучшим.

Важное значение имел соус, под которым народу преподносились перемены. Японцы привыкли считать себя, потомков божественной Аматэрасу-о-миками, исключительной нацией, и потому для них была неприемлема мысль о подражании западным державам. Никакого подражания не было и в помине, просто страна, отставшая в своем развитии из-за неверной политики сёгунов Токугава, стремилась как можно скорее догнать ведущие страны мира, дабы занять достойное место. Итак, японцы усваивали не «западное», а «правильное» и при этом не забывали о своей исключительности.

Собственно, забыть о своей исключительности было невозможно, поскольку о ней постоянно напоминали, сначала словами, а затем и делами. Концепция кокутай, в которой изначально не было ничего плохого, став официальной национальной идеологией, изменила сущность – отныне вместо патриотизма кокутай насаждал шовинизм. Очень скоро японцы начали считать себя «хозяевами Азии» и укрепились в этом мнении, победив в войне с империей Цин[242] 1894–1895 годов, а также в войне с Россией 1904–1905 годов.

Шовинизм достиг апогея в 1910 году после аннексии Кореи, совершенной мирным путем. Японцы гордились тем, что им удалось исполнить мечту Тоётоми Хидэёси, взмахнув при этом кистью, а не мечом. После победы над Цин Япония фактически установила протекторат над корейским государством Чосон, а поражение в войне 1904–1905 годов лишило российского императора Николая II возможности влиять на ситуацию в регионе. 17 ноября 1905 года был подписан договор, согласно которому Корея официально стала протекторатом Японии, а договор от 22 августа 1910 года сделал Корею частью Японской империи.

Отрезвление японской нации наступило лишь в 1945 году… Впрочем, если, с одной стороны, неверное использование концепции кокутай привело Японию на край пропасти, то с другой стороны, принципы кокутай спасли в 1945 году японскую духовную культуру от краха.

К началу ХХ века, всего через тридцать лет после начала превращения Японии в современное индустриальное государство, основные цели, поставленные на этом пути, были достигнуты, а сословия кадзоку, сидзоку и хэймин слились в монолитную японскую нацию, верную принципам кокутай. ХХ век изменит многое в сознании японцев, но никакие потрясения не смогут расколоть государство на части. Подобно тому, как в процессе реформ у западных держав перенималось самое ценное и полезное, японская нация взяла самое ценное у каждого сословия. Японцы трудятся усердно, по-крестьянски, чувствуют красоту с аристократической тонкостью и, подобно самураям, ставят долг превыше всего.

Глава шестнадцатая

Изменения в японском национальном характере после поражения Японии во Второй мировой войне

В Первой мировой войне Япония выступала на стороне Антанты, союза Великобритании, Франции и России, которому противостоял союз Германии, Италии и Австро-Венгрии. Напряженные отношения с Великобританией, вызванные борьбой за контроль над Китаем, могли бы заставить Японию выступить на другой стороне, но решение было принято после тщательной оценки возможностей и перспектив. Японии было важно выступить на стороне потенциальных победителей для того, чтобы извлечь из войны как можно больше пользы. По итогам войны Япония получила контроль над восточной китайской провинцией Шаньдун, прежде находившейся в сфере германских интересов, а также над островами в Тихом океане, прежде принадлежавших Германии. Под нажимом США и Великобритании в 1922 году Шаньдун пришлось вернуть Китайской республике[243]. Можно сказать, что шаньдунский вопрос предопределил участие Японии в следующей мировой войне на стороне Германии и Италии, поскольку британцы с американцами показали себя ненадежными союзниками. Но, так или иначе, Япония оказалась в числе стран-победительниц, и это обстоятельство еще сильнее укрепило дух японцев и их уверенность в собственной исключительности.

1 сентября 1923 года на острове Хонсю произошло землетрясение, получившее название Великого землетрясения Канто, поскольку регион Канто[244] пострадал от него сильнее всего. В заливе Сагами цунами, вызванное землетрясением, смыло прибрежные городки и деревни. Магнитуда наиболее сильных толчков, которых за двое суток произошло более трехсот пятидесяти, составляла 8,3. То, что не было разрушено сотрясением земли, уничтожили пожары. Землетрясение унесло жизни ста восьмидесяти тысяч человек и оставило без крова более миллиона японцев. Сто двадцать третий император Тайсё, сын императора Мэйдзи, находился в Никко[245] вместе с семьей и двором. Никко беды обошли стороной, что было объяснено покровительством Аматэрасу-о-миками, а само землетрясение расценили как наказание богов за пренебрежение традиционными ценностями и низкопоклонство перед Западом. 10 ноября 1923 года вышел императорский манифест, призвавший японцев отказаться от «роскоши, удовольствий, ропота и пагубных привычек» и всемерно укреплять «здоровый дух японской нации».

В результате «укрепления здорового духа» ведущую роль в государственной политике начали играть консерваторы, среди которых было много военных. Император Тайсё из-за перенесенного менингита был неспособен к правлению, и его сын Хирохито, будущий император Сёва, исполнял при отце обязанности регента, а в конце декабря 1926 года взошел на престол. Согласно давней японской традиции, власть Хирохито была номинальной, а за то, чтобы диктовать императору свою волю, боролись либералы, возглавляемые Цуёси Инукаи, и консервативно настроенные военные. В декабре 1931 года Инукаи стал премьер-министром Японии, но уже 15 мая 1932 года он был застрелен заговорщиками из флотских офицеров. Одиннадцать убийц Цуёси предстали перед военным трибуналом, который вынес им крайне мягкий приговор – по нескольку лет лишения свободы. Петицию, оправдывавшую действия убийц, подписали триста пятьдесят тысяч японцев, причем в доказательство искренности люди подписывались своей кровью. Но сильнее петиции на общество подействовало заявление одиннадцати юношей из города Ниигата[246], которые вызвались быть казненными вместо заговорщиков. Японское общество демонстрировало солидарность с теми, кто действовал ради «укрепления императорской власти и торжества японского духа». Сплотившись вокруг престола, сыны Ямато готовились утвердить свою власть над всей Азией…

1 марта 1932 года на территории трех северо-восточных китайских провинций, занятых японской армией, было создано государство Маньчжоу-го, номинальным правителем которого стал последний император династии Цин Айсиньгёро Пуи (1906–1967), лишившийся престола в 1912 году, но на самом деле всеми делами в этом марионеточном государстве заправляли японцы. Маньчжоу-го рассматривалось японскими генералами в качестве плацдарма для завоевания Северного Китая и Монголии.

Во второй половине тридцатых годов прошлого столетия с подачи главы военного министерства генерала Хисаити Тэраути был взят курс на создание «тотального государства», которое позволит осуществить «тотальную мобилизацию» японского народа для ведения победоносной войны. Одновременно с этим началось сближение Японии с нацистской Германией. 25 ноября 1936 года в Берлине было подписано «Японо-германское соглашение по обороне от коммунизма», которое, в первую очередь, стало альянсом против Советского Союза, а в более широком смысле и против других общих врагов. Годом позже к этому соглашению присоединилась фашистская Италия.

В конце июля 1937 года началась очередная война с Китаем, в которой первые успехи японской армии были весьма впечатляющими – 28 июля японцы заняли Пекин, а 30 июля – Тяньцзинь[247]. Но вскоре война, которую японское командование рассчитывало победоносно завершить к концу 1937-го – началу 1938 года, «забуксовала» и растянулась до 1945 года, чтобы закончиться отнюдь не победоносно. Таким образом, перед Японией встала перспектива войны на два фронта в грядущем мировом противоборстве – с Китаем и Советским Союзом.

27 сентября 1940 года в Берлине представителями Японии, Германии и Италии было подписано соглашение о военном союзе, вошедшее в историю под названием Тройственного пакта. Первая статья этого документа провозглашала, что «Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе», а во второй статье говорилось о том, что Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии. Раздел мира на бумаге был совершен, осталось воплотить написанное в жизнь. Японцы были настроены настолько воинственно, что верили в свою победу, невзирая на обстоятельства, которые складывались не лучшим образом. Советские войска сорвали планы Гитлера по блицкригу[248], китайцы продолжали сопротивление, а Соединенные Штаты подписали с Великобританией антияпонское соглашение о совместной обороне западного полушария. Расклад сложился не в пользу Японии, у которой к двум фронтам добавлялся третий – американский, но останавливаться было невозможно, а кроме того, японский генералитет надеялся на скорую победу Германии над Советским Союзом. Сделав ставку на внезапность, японцы нанесли 7 декабря 1941 года удар по главным военным базам США и Великобритании в Тихоокеанском регионе. В гавани Пёрл-Харбор на гавайском острове Оаху было уничтожено восемь линкоров, шесть крейсеров, один эсминец и около трехсот самолетов. Прочие удары были не менее сокрушительными. 2 января 1942 года японские войска захватили филиппинскую столицу Манилу, а в феврале того же года – Сингапур, нефтеносную Суматру и остров Бали, превратившийся в крупную авиационную базу. Масштабные успехи были достигнуты с минимальными потерями. Впору было поверить, что японцам помогают Аматэрасу и другие боги. Собственно, все в это и верили. Боевой дух японской нации был крепок, как никогда, перед лицом побед отступали и былые невзгоды, и лишения, вызванные войной, но…

Но 15 августа 1945 года император Хирохито обратился к нации по радио и объявил о капитуляции Японии, которая была официально оформлена актом, подписанным 2 сентября на борту американского линкора «Миссури», находившегося в Токийском заливе. Капитуляции предшествовала атомная бомбардировка городов Хиросима (6 августа 1945 года) и Нагасаки (8 августа 1945 года). А 9 августа, выполняя свои союзнические обязательства, войну Японии объявил Советский Союз…

Это была преамбула, а теперь давайте обратимся к отрывку из «Опоздавшей молодежи» Оэ Кэндзабуро (речь идет о молодежи, опоздавшей на войну), в котором автор передает чувства своего героя-шестиклассника, вызванные известием о капитуляции Японии:

«Проиграли войну – вранье! Директор и учительница с ума посходили. Его величество император выступил по радио – вранье, вранье все это. Я иду, всхлипывая, по утопающей в солнце спортивной площадке. Я ощущаю себя одиноким, по-настоящему одиноким. И это ощущение возникает не потому, что я один на залитой солнцем спортивной площадке – мне представляется, что я в полном одиночестве глубокой ночью бреду по огромной, бескрайней пустыне: эту страшную картину я часто вижу во сне, и это все – сон. Вранье все это… Проиграли войну – вранье, вранье все это. Его величество император выступил по радио – вранье! А если это правда, что станет с теми, кто погиб на войне? Что станет с теми, кто умер в тылу? Ведь тогда мой отец сгниет, как труп обыкновенного червяка или собаки, и его душа уже не будет жить вечно. И я тоже не смогу умереть за Его величество императора и подохну как собака. Мне страшно, мне тошно, тошно, тошно. Пусть говорят, что мы проиграли войну. Даже если это правда, наверно, найдутся люди, которые не согласятся с этим и будут сражаться до конца. И я буду одним из тех, кто вместе с этими храбрецами не признает, что война проиграна. Я не верю, что война проиграна, не признаю, что война проиграна. Я буду жить так, точно ничего не случилось и война продолжается».

На деле жить так, точно ничего не случилось, было невозможно. Поражение в войне привело к крушению традиционного мировоззрения японцев, привыкших к мысли о собственной исключительности, которую обеспечивало им божественное происхождение их самих и правящего императорского дома.

1 января 1946 года император Хирохито под нажимом американских оккупационных властей издал Императорский рескрипт об устроении новой Японии и Императорский рескрипт о восстановлении нации. На западе два этих документа принято называть «Декларацией о человеческой природе», на том основании, что якобы в них император отрекся от своего божественного происхождения. Соответствующая фраза переводится на западные языки примерно с таким смыслом: «связь между нами и нашим народом основана на взаимном доверии и привязанности, она не зависит от мифов и не определяется ложным представлением о божественной природе императора».

На самом деле ничего подобного в рескриптах не говорится. Да, американцы требовали от императора Хирохито отречения от божественной природы, а следующим шагом, по расчетам наиболее радикальных американских политиков, должно было стать отречение императора от престола и превращение Японии в республику. Но те, кто составлял текст рескриптов, сумели сделать это таким образом, чтобы перевод устроил американцев, а оригинал при этом не сказался на почтении японцев к императорскому дому. Да здравствуют иероглифы, смысл которых глубок и неоднозначен, а комбинации их порой настолько сложны для понимания, что нуждаются в толковании!

Императорский дом спас японцев, оставаясь для них олицетворением старинных традиций и японского духа, а японцы спасли императорский дом, потому что их преданность тэнно в конечном итоге заставила американцев отказаться от идеи превращения Японии в республику.

Императорский дом устоял, но многие понятия, составлявшие основу японского менталитета, были нивелированы. «Заморские варвары», оккупировавшие Японию, постоянно и повсеместно демонстрировали японцам свое превосходство, которое невозможно было оспорить, ведь победители всегда превосходят побежденных хотя бы по силе. Оккупационные власти развернули реформы, направленные на ликвидацию авторитаризма во всех сферах общественной жизни и насаждение в японском обществе элементов американской культуры. Могли ли японцы в 1940 или 1941 году представить возможность чего-то подобного? Японское общество оказалось на краю пропасти, на грани нравственной дезориентации и потери национального самосознания. Дух Ямато был объявлен «милитаристским», благородные самураи стали объектом карикатур в американской прессе, а великие традиции старины оккупанты называли «дикарскими пережитками».

Настала пора ознакомиться с отрывком из «Золотого храма» Юкио Мисимы, который за рубежом считается самым популярным произведением японской литературы. Речь идет о 15 августа 1945 года, когда император Хирохито объявил по радио о капитуляции Японии во Второй мировой войне.

«В тот вечер перед отходом ко сну мы долго читали сутры, молясь за здравие императора и за упокой душ погибших на войне. Все военные годы священникам различных сект и религий предписывалось проводить службы в обычных одеяниях, но сегодня Учитель обрядился в алую рясу, которая столько лет пролежала без применения… После молитв преподобный Досэн собрал всех нас у себя в кабинете и прочел лекцию.

Темой ему послужил коан[249] “Нансэн убивает котенка” из четырнадцатой главы катехизиса “Мумонкан”. Этот коан (встречающийся и в “Хэкиганроку”[250]: глава 63-я “Нансэн убивает котенка” и глава 64-я “Дзёсю возлагает на голову сандалию”) издавна считается одним из труднейших.

В эпоху Тан на горе Наньчуань жил знаменитый праведник Пуюаньчаньси, которого по имени горы прозвали Наньчуань (в японском чтении Нансэн). Однажды, когда все монахи обители косили траву, в мирном храмовом саду невесть откуда появился крошечный котенок. Удивленные монахи долго гонялись за пушистым зверьком и в конце концов поймали его. Разгорелся спор между послушниками Восточной и Западной келий – и те и другие хотели взять котенка себе. Увидев это, святой Нансэн схватил зверька и, приставив ему к горлу серп, сказал: “Если кто-нибудь сумеет разъяснить смысл этого жеста, котенок останется жить. Не сумеете – умрет”. Монахи молчали, и тогда Нансэн отсек котенку голову и отшвырнул труп.

Вечером в обитель вернулся Дзёсю, старший из учеников мудреца. Старец рассказал ему, как было дело, и спросил его мнение. Дзёсю тут же скинул одну сандалию, возложил ее на голову и вышел вон. Тогда Нансэн горестно воскликнул: “Ах, почему тебя не было здесь днем! Котенок остался бы жив”.

Вот, в общем, и вся загадка. Самым трудным считался вопрос, почему Дзёсю возложил на голову сандалию. Но, если верить разъяснениям преподобного Досэна, в коане не таилось ничего такого уж головоломного.

Зарезав котенка, святой Нансэн отсек наваждение себялюбия, уничтожил источник суетных чувств и суетных дум. Не поддавшись эмоциям, он одним взмахом серпа избавился от противоречий, конфликтов и разлада между собой и окружающими. Поступок Нансэна получил название “Убивающий меч”, а ответ Дзёсю – “Животворящий меч”. Возложив на голову толь грязный и низменный предмет, как обувь, Дзёсю безграничной самоотреченностью этого акта указал истинный путь Бодисатвы.

Истолковав таким образом смысл коана, Учитель закончил лекцию, о поражении в войне не было сказано ни слова. Мы сидели, совершенно сбитые с толку. Почему сегодня, в день краха Японии, настоятель выбрал именно этот коан?..

Не могу сказать, чтобы я особенно переживал из-за нашего поражения в войне, но довольное, торжествующее лицо Учителя видеть было неприятно»[251].

Патриотизм Юкио Мисимы и его приверженность японским традициям ни у кого не вызывают сомнений. В 1968 году Мисима основал патриотическое ополчение Татэнокай («Общество щита»), которое содержал за собственный счет. Название «Татэнокай» служило отсылкой к стихотворению Имамацурибэ Ёсоу из числа «Одиннадцати песен пограничных стражей», включенных в древнюю поэтическую антологию «Манъёсю»:

«С сегодняшнего дня,

Назад не оглянувшись,

На службу в стражи отправляюсь я,

Чтоб жалким стать щитом,

Хранящим государя!»[252]

25 ноября 1970 года Мисима и четверо его ополченцев проникли на военную базу в центре Токио и взяли в заложники ее командира. Своей пламенной речью Мисима попытался побудить солдат и офицеров к восстанию, целью которого должна была стать отмена Конституции 1947 года. Согласно этой конституции, на деле являвшейся исправленным текстом Конституции 1890 года, император является «символом государства и единства народа», не наделенным «полномочиями, связанными с осуществлением государственной власти». Мисима называл Конституцию 1947 года «конституцией поражения» и надеялся на то, что ее отмена укрепит престиж императорской власти и поспособствует восстановлению принципов кокутай. Однако военные не откликнулись на призыв, и Мисиме пришлось совершить сэппуку.

Свою программу действий Мисима изложил заранее в романе «Несущие кони», второй части тетралогии «Море изобилия», ставшей вершиной его творчества.

«Целью настоящего плана является возмущение спокойствия в столице, принятие приказа о введении чрезвычайного положения и помощь в формировании на его основе нового правительства. Мы готовим почву для реформ, демонстрируем, как действиями минимального числа людей достигается максимальный результат, мы верим, что у нас есть единомышленники, которые по нашему призыву поднимутся по всей стране; мы станем разбрасывать с самолета листовки, агитируя за то, чтобы император поручил командование принцу Тонну, будем стремиться, чтобы эта агитация скорее дала нужный результат. С принятием приказа о введении чрезвычайного положения наши обязанности заканчиваются, и, независимо от успеха или неудачи нашего дела, до утра следующего дня все мы совершаем харакири.

Великая цель обновления Мэйдзи состояла в том, чтобы возвратить императору всю полноту политической и военной власти. Главная цель нынешнего обновления, обновления Сева, заключается в том, чтобы подчинить непосредственно императору финансовый рынок и производство, вырвать из сознания людей идеи западноевропейского, потребительского капитализма и коммунизма, спасти народ от нищеты и добиться воцарения лидера, исповедующего монархизм.

Для возмущения спокойствия мы прежде всего взорвем во всех районах города электрические подстанции, убьем под покровом ночи финансовых и промышленных воротил… одновременно захватим и подожжем Японский банк – ядро японской экономики, а на рассвете соберемся на площади перед императорским дворцом и все вместе совершим харакири. Однако если собраться всем вместе для последнего акта будет невозможно, каждый может проделать это в одиночку и в том месте, где это будет возможно»[253].

Пример Юкио Мисимы показывает, что, несмотря на все старания оккупационных властей, японский дух не был сломлен и старые традиции не были забыты. Хотя, конечно, поднятие мятежа в 1970 году ничего хорошего Японии не принесло бы. Это первое.

И второе. Произведения выражают мнения и взгляды своих авторов, но при этом главные герои далеко не всегда мыслят и поступают так, как автор. Мидзогути, герой «Золотого храма», пытается найти свое место в буддийском мире. «Хочу оговорить особо, что означало для меня наше поражение в войне, – говорит он. – Я не воспринимал его как освобождение. Нет, только не освобождение. Для меня конец войны означал возвращение к вечному, неизменному, к каждодневной буддийской рутине монашеской жизни. С первого же дня мира возобновился заведенный веками распорядок: “открытие закона”, “утренний урок”, “утренняя каша”, “наказы”, “постижение мудрости”, “спасительный камень”, “омовение”, “открытие подушки”».

Кацусика Хокусай. Две знатные женщины в сопровождении слуг с багажом переходят мост – сцена из повседневной жизни в сельской местности в эпоху Эдо

Мидзогути совершенно не похож на Мисиму. Мидзогути сжег Золотой храм Кинкакудзи в Киото, свой прекрасный идеал, а сам продолжил жить. Юкио Мисима «сжег» себя и унес с собой свои идеалы… Но зачем в произведении, являющемся поиском ответа на вопрос «Можно ли жить без прекрасного?» автору понадобилось описывать вечер 15 августа 1945 года в буддийской обители и приводить непонятную притчу о зарезанном котенке? И насколько здесь к месту упоминать о том, что для главного героя «конец войны означал возвращение к вечному, неизменному, к каждодневной буддийской рутине монашеской жизни»? Для того чтобы выставить Мидзогути «плохим» японцем, для которого высокие национальные идеалы – пустой звук? Или для того чтобы показать, насколько буддийские монахи могли отрешаться от всего мирского?

Все гораздо сложнее. Мисима японец, и он пишет, как положено писать японскому автору, – на что-то важное намекнет, о чем-то упомянет вскользь, а что-то «впишет» между строк. И обезглавленный котенок здесь очень даже к месту. «Только отрешившись от всего суетного и встав на путь самоотречения, мы, японцы, смогли сохранить то, что нам дорого, – говорит своим читателям Мисима. – В вечном и неизменном мы обрели спасение, а стойкость черпали из повседневной рутины бытия, ведь тому, кто занят делом, некогда страдать». Казалось – где «Золотой храм» и где внутренний послевоенный конфликт? А вот же…

Выражаясь простым языком, потерпев поражение вместо победы, которая казалась такой близкой, японцы стиснули зубы и продолжили заниматься своими делами, поскольку все, что бы они ни делали, делалось во имя Японии и ради ее блага. Если становилось очень тяжело, они вспоминали о том, что в Токио сидит на престоле император Хирохито, сто двадцать четвертый в роду божественных правителей Японии… Формула стойкости проста – это верность и труд, помноженные на терпение.

Постепенно жизнь вошла в привычную колею, раны, нанесенные войной, зажили, а в менталитете японцев произошло важное изменение – отныне вместо Великой Японии они стремились создать Процветающую Японию. В конце концов покорить мир можно двумя путями – можно пытаться подчинить всех своей воле, а можно устроить у себя такую жизнь, чтобы все завидовали и старались подражать.

Кстати говоря, безоговорочно осуждаемая в западном мире зависть у японцев не является плохой по умолчанию – суть не в зависти, а в поступках, к которым толкает человека это чувство. Если, позавидовав какому-то выдающемуся человеку, например – мастеру рукопашного боя, человек начинает самоотверженно тренироваться (или как-то иначе прогрессирует в своем развитии, побуждаемый к этому завистью), то такую зависть можно только приветствовать, ведь все, что способствует совершенствованию, является благом. Ну а если из зависти человек начинает делать пакости другим людям, то о такой зависти ничего хорошего сказать нельзя. Зависть – всего лишь объективное сознание собственного несовершенства, ощущение неудовлетворенности собой, и ее окраска зависит от результатов, к которым она приводит. В послевоенном мире японцы завидовали героям древности, перед которыми расстилался путь, прямой, как полет стрелы, и ясный, как солнечный день. Эта зависть побудила потомков сделать свой путь таким же прямым и ясным, побудила их совершить японское экономическое чудо, не знавшее себе равных в истории человечества. А еще переосмысление итогов Второй мировой войны поспособствовало окончательному стиранию противоречий между сторонниками самурайского сёгуната и прямого императорского правления. Перед лицом американской культурной экспансии все былые раздоры отступили на второй план, а на первое место вышел дух Ямато.

Глава семнадцатая

Японское экономическое чудо

Идзанаги и Идзанами, при всем огромном к ним уважении, опустили свою чудесную нагинату в первозданный океан немного не в том месте, потому что ни на первом острове Онногоро-дзима, который «сгустился сам по себе», ни на других Японских островах нет богатых залежей полезных ископаемых, да и вообще со всеми ресурсами на островах дело обстоит туговато…

А знаете что? Оно и к лучшему, тем более что запустить рестарт и сотворить Японские острова заново все равно не получится. Зато нация, которая издавна привыкла рассчитывать только на себя и свой труд, а не на спрятанные в недрах земли сокровища, воистину непобедима.

К слову – о рестартах. Верность традициям, которые в зависимости от ситуации могут проявлять определенную гибкость, научила японцев «перезагружаться», изменяя содержание своих основных приоритетов и пути достижения целей. Обратите внимание на то, что изменение содержания приоритетов не означает отказа от них, речь идет конкретно об изменении содержания. Потерпев поражение на пути наращивания военной мощи, японцы переключились на наращивание мощи интеллектуальной, и весьма преуспели. Весьма и весьма – современная Япония занимает четвертое место в мире по номинальному валовому внутреннему продукту, а также по валовому внутреннему продукту, рассчитанному по паритету покупательной способности[254]. Япония стабильно лидирует в области робототехники, естественных наук, аэрокосмических и биомедицинских исследований. Глядя на современную Японию, просто невозможно поверить, что после реформ Мэйдзи прошло всего сто тридцать лет, а после окончания Второй мировой войны – восемьдесят.

Избрать новый путь, найти новый национальный идеал – все равно что сделать первый шаг на долгом пути. Но тем не менее этот шаг очень важен. Переключение на новые приоритеты свидетельствовало о том, что сокрушительное поражение во Второй мировой войне не лишило японцев ни веры в собственные силы, ни приверженности своим исконным традициям.

«Японское экономическое чудо», оно же – «Японское технологическое чудо» или просто «Японское чудо» объясняется вполне прозаическими причинами, не имеющими ничего общего ни с магией, ни с божественным вмешательством в земные дела.

В первую очередь следует вспомнить о способности японцев к осмысленному «приспособительному» заимствованию, которое называется иитоко-дори[255]. Иитоко-дори возведено в Японии в ранг искусства, будучи убежденными перфекционистами, японцы стараются в совершенстве овладевать любыми навыками, будь то заточка ножей или заимствование чужого опыта.

Утагава Куниёси. Самурай Усиоду Таканори, мастер боевых искусств, который прославился умением владеть копьем. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Подобно тому, как одежда подгоняется по размеру, японцы подгоняют под себя все то, что решили перенять у иностранцев. Классическим примером иитоко-дори может служить вот такой – в наше время многие японцы проводят свадебные церемонии в христианских храмах, как это принято на Западе, отмечают памятные даты (например – годовщину рождения детей) по синтоистскому ритуалу, а похороны близких проводят по буддийским традициям. К месту можно вспомнить и о том, как в ходе реформ Мэйдзи создавалась японская текстильная промышленность, заменившая полукустарное производство тканей. Покупая за рубежом оборудование и технологии, японцы преимущественно выпускали свои традиционные ткани, а не то, что пользовалось спросом на Западе. Западные достижения японцы сравнивают с палочками для еды, подчеркивая, что рис им приходится есть японский.

И раз уж зашла речь о еде, то можно вспомнить такое «исконно японское» блюдо, как тэмпура. Слово «тэмпура» звучит совершенно по-японски, но произошло оно от португальского tempora («времена»), которым миссионеры обозначали дни поста, когда дозволялось употреблять в пищу морепродукты и овощи. Технология проста – окунули в кляр и жарим во фритюре, но японцы и здесь сумели проявить себя. Те иностранцы, которым доводилось пробовать тэмпура, отмечают необычайную «хрусткость» мучной оболочки и необычайную сочность того, что скрыто под ней. В чем тут секрет? Пожалуй, его можно выдать, поскольку он не относится ни к государственным, ни к коммерческим тайнам. Во-первых, в кляр нужно добавить крахмал, чтобы лучше хрустело, а при его размешивании не следует проявлять чрезмерного усердия – слегка перемешали, и ладно. Во-вторых, при обжаривании тоже не следует проявлять чрезмерного усердия – масло не следует нагревать до кипения, иначе оно пропитает кляр и начинку, да и сам процесс обжарки растягивать не нужно – сорок раз скажите: «Наму Амида Буцу» – и доставайте. В таком случае обжариваемый продукт не успеет нагреться как следует и подсохнуть, а останется сочным. Использование традиционного буддийского молитвенного выражения для измерения времени является еще одним примером иитоко-дори. Польза получается двойной – и нужного момента не упустишь, и блюдо получится вкуснее, поскольку готовилось с правильными мыслями.

При выборе сфер для развития своей промышленности японцы ориентировались на то, что было сложным в производстве и пользовалось большим спросом, начиная с автомобилей и заканчивая оптикой. Позже к приоритетным направлениям добавились персональные компьютеры и компьютерная техника. Японцы знали свои сильные стороны и понимали, что там, где нужно приложить много ума и высокотехнологичного труда, они добьются выдающихся успехов.

Великие дела делаются сообща. «В одиночку хорошо есть рис, но сажать его нужно всем вместе», – говорят японцы. Коллективизм, отчасти отточенный рисоводством, а также умение ставить интересы общества выше личных, позволили японцам достичь выдающихся успехов на пути научно-технологического развития. Важную роль в этом сыграла еще одна особенность японского менталитета – строгая вертикальная иерархия социальной организации общества. «Один приказывает – все исполняют» – крайне эффективный принцип при условии, что тот, кто отдает приказы, принимает верные решения. Но у японских руководителей обычно не бывает «головокружения от успехов», поскольку они сознают не только собственное величие, но и всю меру своей ответственности перед подчиненными. Боязнь испытать стыд является наилучшим средством от самонадеянности, чувства собственного всемогущества и прочих недостатков, которые может вызывать высокое положение. В случае совершения какой-то значимой ошибки, которую можно трактовать как «я подвел тех, кто мне доверял», руководитель-японец подает в отставку, которая в данном случае является аналогом сэппуку. А иной раз дело доходит до сэппуку и в прямом смысле. Так, например, в середине 2000 года один из директоров компании Honda по имени Мацуока Садо покончил с собой из-за допущенных им ошибок в управлении, которые причинили компании значительный ущерб. Правда, Садо избрал для ухода из жизни «неклассический» способ, вскрыв вены на руках лезвием бритвы, но важен сам факт – стыд сделал невозможным дальнейшую жизнь сорокавосьмилетнего менеджера.

Отличительной чертой японской служебной иерархии являются стабильность и спокойствие. Будущее молодого специалиста, принятого на работу в солидную корпорацию, расписано буквально по датам. После энного количества лет добросовестной службы работник вправе рассчитывать на повышение. Установленный порядок имеет определяющее значение. Бесполезно «подсиживать» своего непосредственного начальника при помощи интриг, ведь его место ты сможешь занять лишь после того, как проработаешь без нареканий определенное время. В результате руководители работают спокойно, не опасаясь происков своих подчиненных, а те, в свою очередь, тоже спокойны, поскольку их карьерный рост предопределен и эта предопределенность неизбежна. Это первое.

И второе – все достижения японской структуры (отдела, филиала или всей компании) являются достижениями ее руководителя. Иначе и быть не может, ведь голова управляет всем телом. Поделиться ценным соображением с руководителем – это исполнение долга-он, выражение преданности. Награды здесь неважны, ведь высшей наградой для японца является сознание правильно исполненного долга (вспомним к месту старинную мудрость, которая гласит, что «Никто никогда не сможет оплатить даже одной десятитысячной части долга-он»). В то же время руководитель не вправе игнорировать старания подчиненного. «Достойных отличай и ставь в пример нерадивым», – учил сёгун Токугава Ёсимунэ и был тысячу раз прав. К слову будет сказано, что Ёсимунэ первым из японских правителей ввел в действие принцип обратной связи, заведя в Эдо мэясубако [256]ящик для приема жалоб от населения, который выставлялся перед главными воротами сёгунского замка. Любой желающий мог опустить в ящик свое послание, предназначенное вниманию сёгуна, а во избежание злоупотреблений со стороны подчиненных ключ от мэясубако хранился у сёгуна, который лично забирал послания.

Присущая японцам рачительность, выражающаяся в бережном отношении ко всем ресурсам и вещам, позволяла достичь высоких результатов относительно малой ценой. У иностранцев порой вызывает усмешку японская бережливость, а японцы могут удивляться тому, насколько расточительными могут быть гайдзины[257]. Разница между японской и западной бережливостью коренная, можно сказать – концептуальная. Гайдзина побуждают к бережливости стесненные обстоятельства, а японца – национальные традиции. Даже будучи миллионером, японец не станет швыряться деньгами налево и направо – чего доброго, окружающие дураком сочтут. А если японскому сценаристу нужно показать героя во всем его душевном уродстве, то нет ничего лучше сочетания невежливости с расточительностью – грубо растолкать стоящих в очереди людей, купить бургер, надкусить и швырнуть себе под ноги. Зрителям сразу же становится ясно, что за персонаж перед ними…

Кацусика Хокусай. В штормовом море

Отдельного упоминания заслуживают такие черты японского национального характера, как выдержка и терпение. Большие дела, как известно, скоро не делаются, и то, что начали отцы, часто приходится заканчивать сыновьям. Важно понимать, во имя чего прикладываются старания, важно не просто видеть поставленную цель, а быть буквально очарованным ею, и тогда работа пойдет споро, а время полетит быстро.

Вот вам полный разбор составляющих японского экономического чуда, ставшего порождением японского национального характера. Там, где это было нужно, японцы проявили гибкость, а там, где требовалось упорство, проявили упорство. Подобно человеку, переходящему по камням бурную горную реку, они тщательно выверяли каждый свой шаг, а сделав его, уже не помышляли о том, чтобы отступить назад. Досконально обдумайте решение и будьте настойчивы в его реализации, работайте сообща, ставя общие интересы выше личных, забудьте слово «отступление», и вы непременно добьетесь желаемого.

«Утомленный,

К вершине горы

Я взгляд устремил,

Так близко она,

Но идти еще далеко».

Это танка, которое в далеком XII веке написал великий Сайгё[258], как нельзя лучше подходит для завершения главы о японском чуде, самом чудесном из всех чудес современности.

Глава восемнадцатая

Японская сексуальная культура

Говорят, что доблестный Ода Нобунага оценивал людей по тому, как они едят. Если кто-то сразу набрасывался на подаваемые к рису закуски, то мнение о таком человеке складывалось не слишком-то благоприятное – тороплив, суетлив, да к тому же и плохо воспитан. Хорошо воспитанные люди уделяли одинаковое внимание и рису, и закускам, не выказывая при этом суетной поспешности. Но самые достойные сначала съедали весь рис, а после брали что-то из закусок, чтобы их вкус завершил трапезу. К таким Нобунага располагался особо…

К чему мы вспомнили эту старинную историю, похожую на притчу? К тому, что рис съеден и настало время закусок. Пора поговорить о японской сексуальной культуре. К сексу японцы относятся без присущей западным народам стыдливости, поскольку в синтоизме секс не считается чем-то греховным и постыдным. Да и как может считаться греховным занятие, ведущее к продолжению рода человеческого? Если бы наши предки вдруг прекратили заниматься сексом, то Японские острова обезлюдели бы… Но при всем позитивно-поощрительном отношении к сексу у японцев не принято выставлять свою сексуальную жизнь напоказ, поскольку она относится к категории интимного, сокровенного. Но в беседе с близкими друзьями японец запросто может сказать нечто вроде: «Я настолько соскучился по жене за время командировки, что в первую ночь после нашей встречи мой дракон четырежды наведывался в ее пещеру!» «О, да ты просто ван драконов!» – одобрительно заметит друг и разольет по чашкам очередную порцию саке.

Давайте обратимся к «Записям о деяниях древности», а именно – к тому месту, в котором рассказывается о том, что последовало за появлением первого острова Оногородзима:

«На этот остров [они] спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут спросил [Идзанаги] богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру: “Как устроено твое тело?”; и когда так спросил – “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло”, – ответила. Тут бог Идзанаги-но микото произнес: “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну как, родим?” Когда так произнес, богиня Идзанами-но микото “Это [будет] хорошо!” – ответила… Всего богом Идзанаги-но ками и богиней Идзанами-но ками, обоими богами вместе рожденных островов – четырнадцать островов, богов – тридцать пять богов».

Да – сотворение мира в синтоизме выглядит весьма прозаично. Но зато как прекрасен этот мир! Недаром же сам Дзимму восхищался им с холма Попома-но вока…

Нагота не была у японцев табуированной. В жару крестьяне работали на полях в одних лишь набедренных повязках-фундоси, общественные бани не разделялись на мужские и женские, прилюдное кормление ребенка грудью не воспринималось окружающими как нечто бесстыдное, ведь естественность не может быть бесстыдной. Но ходить полуголыми или давать ребенку грудь на глазах у окружающих позволяли себе только представители низших слоев общества. Самурай, или, скажем, учитель, уважаемый человек, не мог выйти на улицу в фундоси, это означало бы потерю лица.

Известный философ и культуролог Такэси Умэхара (1925–2019), возглавлявший Киотский городской университет искусств и Международный исследовательский центр японоведения (Нитибункан), писал в своих работах о том, что поклонение сексу лежит в основе японской культуры. Надо признать, что Такэси-сан был прав, но с одним уточнением – при всем том, в отличие от Запада, у японцев напрочь отсутствовала эстетика обнаженного тела, которым не принято было любоваться. Любовные отношения тоже никогда не были одной из главных тем для японских авторов (имеется в виду именно описание любовных отношений как таковых, а не танка или хайку на тему любви). Исключение составляет разве что написанная в X веке «Повесть об Исэ» («Исэ-моногатари»)[259]. Вот отрывок из нее:

«В давние времена жил кавалер. Даме, в которую был он влюблен, пук послав морской травы, сказал при этом:

“Если б любила меня ты,

легли б мы с тобой в шалаше,

повитом плющем.

И подстилкою нам

рукава наши были б…”».[260]

Изящество намеков крепко впечатляет – изя-щно обыгрывается созвучность «морской травы» и «подстилки»[261], а также привычка подстилать под себя снятые одежды во время любовных свиданий.

Читаем дальше:

«В давние времена – любовь одна почему-то прервалась, но все же от дамы – не забывала, что ль, она – пришли стихи:

“Хоть и горько мне,

но все ж тебя

забыть я не могу!

И ненавижу я,

и все ж люблю”.

Так сказала она, а кавалер: “Ах, вот как!” – подумав, сложил:

“Свиданий? – Их нет.

Все ж одно – наши души:

как струи в реке,

что островком разделены,

за ним – опять одно…”

Хоть так и сказал он, но в ту же ночь отправился и лег с нею на ложе. И, говоря о минувшем, о том, что грядет, кавалер:

“Если бы долгая ночь

осенью была длинна,

как тысяча долгих ночей, —

пусть восемь их будет, и все ж

буду ли я насыщен?”

А дама в ответ:

“Пусть долгая ночь

осенью и будет длинна,

как тысяча долгих ночей, —

не останется разве, что нам говорить,

когда птички уже запоют?”

И с большей любовью, чем прежде, стал к ней ходить кавалер».

Картины и скульптуры, изображающие обнаженные тела, составляют мощный пласт западного изобразительного искусства. В Японии же эротические гравюры сюнга[262] чаще всего можно было увидеть в «веселых домах», где они служили не столько для любования, сколько для создания определенного настроения. Мужчины могли коллекционировать сюнга или просто иметь дома несколько гравюр, но на виду их никогда не держали. Открытая демонстрация интереса к обнаженной натуре считалась не то чтобы стыдной, а просто не вполне уместной, свидетельствующей о приземленности натуры.

Любовники чаще всего изображаются на гравюрах-сюнга в одеждах, видны только гениталии (да и то не всегда), лица и ноги. Смысл сюнга заключался не в любовании обнаженным телом, не свойственном японцам вообще, а в создании определенного настроения или в получении нужных познанний.

В 2018 году писатель Харуки Мураками был номинирован на анти-премию Bad Sex in Fiction Award, присуждаемую британским журналом Literary Review за худшее описание секса в художественной литературе. Это описание было приведено в нашумевшей дилогии «Убийство Командора», первое издание которой вышло весьма впечатляющим не только по японским, но и по мировым меркам тиражом в один миллион триста тысяч экземпляров. «Моя эякуляция была жестокой и неоднократной, – пишет Мураками. – Моя сперма снова и снова изливалась из меня, наполняя ее вагину и делая простыни липкими. Я не мог ничего сделать для того, чтобы это остановилось. Мне казалось что, если так будет продолжаться и дальше, то я стану полностью опустошенным. Юдзу крепко спала на протяжении всего соития, не издавая ни звука, и даже мне казалось, что она не дышала. Но при этом ее влагалище сжалось вокруг моего корня, не желая его отпускать. Впору было подумать, что оно вознамерилось выцедить из моего тела все, что в нем было, до самой последней капли».

Харуки Мураками не просто хороший, а поистине гениальный писатель, признанный не только в Японии, но и во всем мире (впрочем, японцы иногда упрекают его в чрезмерной увлеченности западной культурой). О стиле Харуки-сана можно сказать разное, ведь у каждого по поводу литературы существует собственное мнение, но ни у кого не повернется язык сказать, что этот писатель пишет свои тексты небрежно. Так почему же сцена любви описана им настолько плохо, что заслужила антипремию? Плохим описание выглядит лишь с точки зрения западного писателя, а на взгляд японца оно вполне приемлемо, в стиле сюнга. Ясно же, что соитие было бурным, и именно это хотел донести до своих читателей автор. Если бы недавно нашумевшие «Пятьдесят оттенков серого» Э.Л. Джеймс были бы написаны японцем, то в тексте было бы много подобных описаний.

Кстати говоря, известный во всем мире цикл эротической манги Тосио Маэда «Уроцукидодзи»[263], породивший жанр хентая с тентаклями[264], берет свое начало от гравюры известного художника периода Эдо Кацусика Хокусая (1760–1849)«Ныряльщица и осьминоги», нарисованной в 1814 году. Спустя полтора с лишним века идея о щупальцах осьминогов, проникающих в женщину, родившаяся в голове гравера, была реализована мангака[265] – вот еще пример бережного и внимательного отношения к собственному культурному наследию. Заметим кстати, что в сёгунате Токугава самураям запрещалось посещать публичные дома – таким образом сёгуны стремились укрепить нравственные устои в самурайских семьях, служивших опорой их власти. На деле этот запрет не соблюдался. Самураи одевались, как торговцы, брали вместо мечей танто[266] и шли развлекаться, ведь природному зову очень сложно противостоять. Многие современные японки склонны смотреть сквозь пальцы на «шалости» своих мужей, посещающих публичные дома, но при этом наличие у мужа постоянной любовницы воспринимается крайне негативно, ведь проститутки «всего лишь» развлекают мужчин, а любовницы уводят их из семей. В былые времена попытка забрать гейшу из заведения ради совместной жизни расценивалась обществом как проявление постыдной слабости, недостойной мужчины, а саму гейшу обвиняли в нарушении долга, ведь избравшие один путь не имеют права идти по другому. Нередко любовь гейши и ее клиента заканчивалась двойным самоубийством синдзю – надежды на счастье в следующей жизни выглядели привлекательнее существования в качестве изгоев общества.

По поводу пути, который избирали для себя женщины, нужно сказать вот что. В традиционном представлении японцев их жены не выступали в качестве соблазнительных партнерш, и вообще отношение мужа к жене было лишено эротической окраски. Жене полагалось быть добропорядочной, хозяйственной, заботливой. Жены рожали детей и воспитывали их, пока мужья занимались своими мужскими делами. Путь жен – это путь порядочности и добродетели. На гравюрах сюнга не было принято изображать соития между мужем и женой, поскольку в них, по умолчанию, не содержалось ничего эротического – одна лишь рутинная обыденность бытия, имеющая своей целью прозаическое удовлетворение желания.

Те женщины, которые избирали для себя пути соблазнительности, становились проститутками или гейшами, они будили в мужчинах желание, им мужчины посвящали стихи, восхищались ими и из-за них могли пойти на самоубийство… Недаром же в конфуцианской традиции любовь считается пагубной страстью, толкающей человека на необдуманные поступки и заставляющей забывать о долге. Чувства следует держать в узде, так, чтобы удовлетворение телесной страсти не сопровождалось бы «пожаром в душе».

В синтоизме брак по определению не имеет такого сакрального значения, как в христианстве, где во время обряда венчания брачующиеся заключают союз перед Богом и получают благословение свыше. Японский брак – это не божественный акт, а всего лишь результат договоренности между мужчиной и женщиной или между их семействами. Мода на заключение брака по христианским традициям, наблюдаемая в современном японском обществе, обусловлена желанием придать своему союзу больше значимости, сделать знаменательный день более торжественным. Интерес, проявляемый к христианству, не делает японца «вероотступником», точно так же, как и интерес, проявляемый к буддизму. Иитоко-дори с японцами всегда, и этого у них никому не отнять!

Согласно древним китайским представлениям, которые были переняты японцами, для того чтобы занятия сексом оказывали благоприятное влияние на организм, мужчинам следовало контролировать семяизвержение. В старину люди верили, что в оплодотворяющем семени содержится жизненная энергия, запасы которой далеко не безграничны. Тот, кто не бережет свое семя, не бережет свою жизнь. И если в возрасте двадцати лет можно позволить себе без ущерба для здоровья одно семяизвержение в четыре дня, то в сорок лет это можно делать лишь раз в десять дней, а после шестидесяти семя лучше вообще не тратить, поскольку жизнь и так утекает сквозь пальцы. Для удержания семени требовались воля и специальные практики вроде сочетания глубокого дыхания со сдавливанием «нефритового стержня» пальцами.

Но вернемся к гейшам… На Западе гейш часто считают «утонченными проститутками», но ставить знак равенства между двумя этими категориями женщин «для развлечения» нельзя. Гейша не является проституткой в прямом смысле этого слова, и об этом в первую очередь свидетельствуют разные манеры завязывания поясов. Проститутка-юдзё[267] завязывает пояс спереди простым узлом, поскольку ей то и дело приходится развязывать его, чтобы обслужить очередного клиента. Пояс гейши завязывается сложным узлом сзади, и делает это служанка. Проститутка торгует своим телом, а гейша обеспечивает своим клиентам приятное времяпрепровождение, в которое секс не входит. Гейшам запрещено оказывать клиентам сексуальные услуги за деньги, поскольку это нарушает права юдзё. Но если клиент нравится гейше, то она может вступить с ним в близкую связь, однако при этом гейше не следует претендовать на исключительность и пытаться перейти в категорию жен.

Кацусика Хокусай. Дома – сцена из повседневной жизни

В японском языке существует понятие «онсэн-гейша» («гейша на горячих источниках»). Онсэн – это не только горячие источники, но и сложившаяся вокруг них инфраструктура развлечения. Сложилось так, что работающие на источниках девушки и развлекают, и ублажают гостей, причем считается, что и то и другое они делают не самым лучшим образом – сказывается отсутствие узкой специализации. Если у вас нет сейчас возможности посетить онсэн, но вам хочется погрузиться в эту уникальную атмосферу, то в этом может помочь писатель Ясунари Кавабата, написавший знаменитый роман «Снежная страна», в котором рассказывается о любви между столичным бездельником средних лет и «девушкой с источников». В отличие от Харуки Мураками Кавабата говорит о сокровенном изящно, без излишней прямоты, предпочитая жирным линиям тонкие штрихи.

«Когда Комако заиграла [на сямисэне] третью вещь, “Миякодори”, Симамуре уже не казалось, что он покрывается мурашками, возможно, из-за кокетливой нежности этой пьесы, и он умиротворенно, не отрывая глаз, смотрел на Комако. И он проникся к ней благодарным ощущением близости. Ее возбужденное лицо сияло таким оживлением, словно она шептала: "Я здесь". По ее губам, влажным и изящным, как свернувшаяся колечком пиявка, казалось, скользил отраженный свет даже тогда, когда они смыкались, и было в этом, как и в ее теле, что-то зовущее и соблазнительное. Ее удивительные глаза, прочерченные прямо, как по линейке, под невысокими дугами бровей сейчас блестели и смотрели совсем по-детски. Ее кожа, без пудры, словно бы обретшая прозрачность еще там, в увеселительных кварталах столицы, а здесь подцвеченная горным воздухом, была свежа, как только что очищенная луковица, и прежде всего удивляла своей чистотой.

Комако сидела выпрямившись, в строгой позе, и более чем когда-либо выглядела по-девичьи. Она сыграла по нотам еще одну пьесу – “Урасима”, сказав, что эту вещь она сейчас как раз разучивает. Кончив игру, молча засунула плектр под струны и, переменив позу, расслабилась.

И внезапно повеяло от нее вожделением…»[268]

Взглянуть на мир гейш изнутри дают возможность мемуары Накамура Кихару (1913–2004), которую от рождения звали Ямамото Кадзуко. В шестнадцатилетнем возрасте, то есть будучи уже взрослой, поскольку в Японии возраст сексуального согласия с 1907 по 2023 год равнялся тринадцати годам, а затем был повышен до шестнадцати, Кадзуко стала гейшей и трудилась на этом поприще одиннадцать лет, которые у японцев считаются лучшими годами в жизни женщины. Затем она вышла замуж и уехала с мужем в Калькутту, развелась, вернулась в Японию, где вышла замуж повторно, а в 1956 году снова развелась и уехала в США, где выступала в роли консультанта по вопросам, связанным с жизнью гейш. В 1983 году она написала свою «Биографию гейши из Эдо»[269].

«Особенно меня потрясла история Тиёумэ, бывшей значительно старше меня и покончившей с собой из-за любви, – вспоминает Накамура Кихару. – Она умерла в своем роскошном танцевальном кимоно вместе с гениальным пианистом Кондо Хакудзиро, после того как исполнила танец адзума[270]. Оба тела были связаны красным крепдешиновым поясом, словно не хотели расставаться, и действительно, у них было такое умиротворение на лицах, будто они просто спят. Тогда для меня смерть от любви представлялась исполнением всех страстных томлений. И я постоянно твердила, что более всего жажду умереть от любви.

“Эта девочка говорит воистину пугающие вещи”, – смеялись все при этом.

Порой при мысли о Тиёумэ у меня начинало биться сердце, тревожимое неизъяснимой красотой самоубийства из-за любви, и я неизменно спрашивала себя, встретится ли когда-нибудь в моей жизни человек, которого я могла бы так полюбить…»[271]

Вплоть до ХХ века японцы не ожидали от своих жен сохранения девственности до свадьбы. Напротив, женщина, уже познавшая любовь и кое-чему научившаяся, выглядела в глазах женихов предпочтительнее той, которая ничего не знала и не умела. Но девственность была ценным товаром на рынке сексуальных услуг, и стоила она высоко. Вот что писала по этому поводу Кихару:

«– Даже для образованной гейши очень важно, кто возьмет ее в жены, – многозначительно начала она[272]. – Если женщина желает стать известной гейшей, то следует брать в расчет лишь министра либо крупного промышленника, который мог бы при некотором везении стать моим покровителем. Тем самым мое будущее было бы полностью обеспечено. Ну а если не получится, то я по меньшей мере могла бы хвалиться тем, что невинности лишил меня министр такой-то. Если же первым окажется ничего не значащий человек, то это ровным счетом ничего не принесет.

Так терпеливо растолковывала она мне, сколь важно, оказывается, отдаться в первый раз видной особе.

– Ты находишься в ином положении, нежели другие ученицы, ибо у тебя нет никаких долгов, и ты можешь не унижаться перед работодателем. Однако, если хочешь стать настоящей гейшей, не следует упускать удобного случая, если тот подвернется. Это было бы тебе на благо.

Во время этого разговора я впервые осознала, что понятие "потеря невинности", которое вовсе не было новым для моего слуха, на этот раз касалось непосредственно меня.

Наша хозяйка затем поведала, что я очень приглянулась министру железнодорожного транспорта Мицути Тюдзо, и тот не прочь сделать меня женщиной.

– Кихару-тян, у тебя еще нет покровителя. Одна пожилая гейша из администрации уже заметила, что ты пока не строишь никаких планов. Я полагаю, что тебе, по крайней мере в отношении лишения невинности, следует предпочесть видного человека.

Тогда царило мнение, что самой заметной персоной является министр…

– Ты ведь понимаешь, что я хочу тебе сказать, не так ли? – настойчиво интересовалась хозяйка.

И хотя я согласно кивала и покидала комнату, выражая на лице полное понимание, в действительности же далеко не была убеждена в том, что лишение девственности министром или кем-то еще имеет особое значение или даже необходимо, чтобы стать прославленной гейшей».

И вот еще одно интересное воспоминание Накамура Кихару:

«Другой особенностью [мира гейш] была гёкудай, “плата за драгоценный камень”, означающая гонорар гейши, известный в Кансай еще как ханадай, “плата за цветы”. У гейш была повременная оплата, и поэтому их гонорар раньше называли осэнкодай, “плата за ароматичные курительные свечи’. Тогда не было часов, и само время свидания определялось количеством сгоревших курительных свечей. Молодых девушек тринадцати-четырнадцати лет называли хангёку, “полудрагоценный камень”. Гейша зарабатывала пять тысяч йен в час, хангёку же – две с половиной тысячи, отсюда и прозвище “полудрагоценный камень”. Между прочим, в 1930 году за один доллар США давали две японские иены, а в 1935 году курс вырос до двух иен и семидесяти сенов»[273].

Так что зарабатывали гейши и их помощницы весьма неплохо, правда, бóльшая часть этих денег доставалась оками-сан.

Вернемся ненадолго в прошлое. Классическим отражением былой свободы японских нравов является «Песня, сложенная в день Кагахи при восхождении на гору Цукуба» из «Собрания мириад листьев».

«На горе на Цукуба,

Где живут среди пиков орлы,

Среди горных отрогов,

Где струятся в горах родники, —

Зазывая друг друга,

Девы, юноши вновь собрались

У костров у зажженных,

Будут здесь хороводы водить,

И чужую жену буду я здесь сегодня любить,

А моею женою другой зато будет владеть.

Бог, что власть здесь имеет

И правит среди этих гор,

Дал на это согласие людям

Еще с незапамятных пор.

И сегодня одно про себя хорошо разумей:

Упрекать ты не смеешь,

И мучиться тоже не смей!» [274]

В период Эдо, а возможно, и раньше, в крестьянской среде существовала традиция ёбаи[275], ночных посещений незамужних девушек молодыми мужчинами. Раздевшись догола, дабы его не приняли за ночного вора, парень проникал в комнату девушки и занимался с ней любовью, если, конечно, она была согласна на это. Незваному гостю следовало уйти до рассвета, чтобы случайно не встретиться с кем-то из родных девушки. Здесь действовало старинное правило – «то, чего не видел, не было». Разумеется, в домах с тонкими перегородками звуки любовного соития были хорошо слышны, но родители девушки притворялись крепко спящими, радуясь в душе тому, что их дочь пользуется популярностью. Куда хуже было бы, если бы девушку по ночам никто не посещал, тогда ее шансы на замужество сводились к нулю. В каждой местности существовали свои обычаи. Где-то посещать девушек дозволялось только односельчанам, а где-то возможностью приятно скоротать ночку могли воспользоваться и чужаки. Посещения не обязывали ни к чему ни парней, ни девушек, а просто позволяли «снять напряжение» и сделать хороший выбор. И вот еще о чем следует упомянуть – моногамный брак стал следствием нового времени, берущего отсчет с реформ Мэйдзи, а первым из императоров, имевших только одну жену, стал император Тайсё, прадед нынешнего императора Нарухито. В старину императоры могли иметь сколько угодно наложниц или младших жен в придачу к старшей жене, но сёгун Токугава Иэясу, озабоченный всемерным сокращением расходов на содержание императорского двора, ограничил число императорских наложниц двенадцатью дамами.

Молодые невинные девушки привлекали мужчин во все времена, ибо очарование молодости поистине безгранично, недаром же в народе говорят, что «в юности и великанша красавица»[276]. В современной Японии образ школьниц, которые на самом деле могут таковыми и не являться (особенно с учетом предпринятого в 2023 году повышения возраста сексуального согласия до шестнадцати лет), эксплуатируется весьма усердно и является отличительной чертой массовой культуры. Существуют заведения, персонал которых одет, как школьницы, и ведет себя соответствующе. Термин «йоши кошей» («старшеклассница») широко используется в индустрии развлечений, но установленные законом возрастные ограничения при этом не нарушаются, просто взрослые женщины изображают из себя юных девушек. Смысл происходящего объясняется традициями, согласно которым слово «старший» является синонимом слова «главный». Пребывая в обществе условных «старшеклассниц», японец, который на работе «встроен» в жесткую иерархическую систему, а дома – в не менее жесткую систему семейных установок, наконец-то получает возможность расслабиться и ощутить себя хозяином положения. Дело в ощущении морального комфорта, а не в чем-то ином.

Кацусика Хокусай. В лодке – сцена из повседневной жизни

Наряду с термином «йоши кошей» существует термин «сёдзё», которым принято обозначать школьниц в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Образ сёдзё, благочестивых и открытых новым веяниям, появился в период Мэйдзи, когда японское правительство сильно нуждалось в образах, олицетворявших просвещенную новую эпоху. Со временем образ новых веяний трансформировался в образ идеальной женщины, которому удалось благополучно пережить потрясения послевоенной поры. В наше время этот образ получил просто-таки культовое признание во всем мире, наравне с образами самураев и гейш, классики японской культуры. Что ж – у каждого времени свои кумиры, надо лишь правильно понимать их сущность.

Подведем итог всему сказанному. При всем благоприятном отношении к сексу, свойственном японским традициям, в жизни японцев секс не играет основополагающей и жизнеутверждающей роли. Да – правильно организованный секс важен и полезен для здоровья, но не с него начинается жизнь японца и не на нем она заканчивается. Японские мужчины, на первый взгляд, находятся в более выгодном положении, поскольку общество не осуждает их за «мелкие интрижки, которые не приводят к крупным последствиям», но и у женщин есть определенная свобода, которой они успешно пользуются, правда, без лишней огласки.

«По мрамору щеки

Стекает вниз слезинка…

Проходит все».

Этим изящным хайку Нисиямы Сёина (1605–1682), который первым начал использовать в своих стихотворениях «низкую» разговорную речь, хочется завершить предпоследнюю главу нашего повествования.

Вам кажется, что вы уже знаете о японцах и японском менталитете все, что только можно узнать?

Это не совсем так. Кое-что важное пока еще остается за рамками нашего повествования, да и вообще рассказать о японцах в одной книге невозможно, слишком уж непроста японская нация. Книга, которую вы заканчиваете читать, это всего лишь начало, приглашение к более детальному знакомству, которое, при наличии интереса, может стать поистине безграничным и бесконечным.

Глава девятнадцатая

Почитание предков

В художественной литературе принято говорить о самом важном в конце произведения. Почему бы документалистам не следовать этому примеру, если предоставляется подобная возможность? Собственно, это еще одна из японских традиций – сказать перед расставанием нечто важное, врезающееся в память…

Почитание предков – одна из основных японских традиций и одна из главных составляющих японского менталитета. Мы не только познакомимся с основами почитания, но и проследим, как эта традиция изменялась с течением времени.

Нельзя сказать, что все без исключения японцы регулярно отдают дань уважения памяти своих предков, поскольку из любого правила существуют исключения, но так поступает подавляющее большинство жителей страны Ямато. Культ предков существовал на Японских островах задолго до прихода конфуцианства и буддизма. Важно понимать, что в рамках этого культа почитаются не все умершие родственники, а только предки, которые связаны со своими потомками кармической связью и могут оказывать на них определенное влияние.

Предками считаются духи умерших глав семьи и их жен в каждом поколении. Японская семья представляет собой не только совокупность живых членов, она также включает в себя многие поколения предков, которые после смерти не покидают семью, а просто переходят в иное, потустороннее состояние. Основополагающее значение в почитании предков имеет непрерывность рода по мужской линии, поскольку поминальные ритуалы могут совершаться только мужчинами. Поэтому в былые времена, если женщина никак не могла родить мальчика, то обычно усыновляли кого-то из племянников или мальчика со стороны, чтобы род не прервался и предки получали от потомков положенное им уважение.

Покойник, не имеющий потомков, которые проводили бы по нему поминальные ритуалы, называется муэнботокэ[277]. Муэнботокэ – это дух, обреченный на лишения в загробном мире, который мстит живым за свою неприкаянность, насылая болезни и прочие несчастья, причем – мстит всем без разбору. Муэнботокэ можно умиротворить, оказав ему почтение, а лучше вовсе не доводить до того, чтобы неприкаянный дух начал творить злые дела. Поэтому в случае смерти бездетного человека обязанности по заботе о его загробном благе принимали на себя родственники, для которых этот человек предком, как таковым не являлся.

Культ предков заставляет японцев более критично относиться ко всем своим поступкам и решениям, ведь потомки будут помнить как о плохом, так и о хорошем, а в некоторых случаях ответственность за действия отцов и дедов может ложиться на детей и внуков. За примерами далеко ходить не надо – достаточно вспомнить хотя бы тодзама даймё, которым приходилось расплачиваться за опрометчивость их предков, выступивших в свое время против дома Токугава.

Утагава Куниёси. Самурай Кацута Дзинэмон Такэаки. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Важным отличием культа предков от культа богов-ками является его «домашность» – все обряды поминовения предков совершаются только дома, где для этого устраивается особый алтарь, называемый буцудан[278]. Предки у каждого свои, и в общинных храмах им делать нечего, там почитаются ками, имеющие статус общих предков. Алтарь для поклонения ками называется камидан[279]. Вы уже знаете о японцах достаточно для того, чтобы не удивляться разнице в почитании божеств и предков. Ками почитаются в синтоистской традиции, а предки – в буддийской, и ничего особенного японцы в этом не видят. Самым распространенным ответом на вопрос о конфессиональной принадлежности в современной Японии будет такой: «Я – синтоист (или синтоистка), но Будду почитаю».

После смерти родственника, которому предстоит стать предком (как говорится, «все предки умерли, но не все умершие стали предками»), на алтарь помещают деревянную табличку с посмертным именем покойного, в которой будет пребывать его дух. На алтарь ежедневно, в идеале – утром и вечером, но допускается и один раз в день, выставляется угощение для предков, в качестве которого выступает вареный рис. Во время Бона, праздника почитания предков, рядом с рисом выставляется суп-мисо, а также могут ставиться особо любимые предками блюда. Количество угощения небольшое, важен сам факт того, что живые помнят о предках и заботятся о них. Палочки для еды положено переламывать пополам и втыкать в рис вертикально, но можно использовать и особые укороченные палочки красного цвета. Стоят на буцудане и чашки с зеленым чаем, ведь предкам нужно не только есть, но и пить.

В первый день праздника Бон, когда духи предков приходят навестить живых, а также в последний день праздника, когда они уходят обратно, перед входом в дом принято жечь солому, дабы осветить им дорогу. Разумеется, в современных мегаполисах этот обычай соблюдать невозможно, но можно символически зажечь свечу у входной двери.

Бон берет свое начало от обряда Урабон-э, во время которого в буддийских храмах читали сутру, рассказывающую о монахе Мокурэне, желавшем облегчить посмертную участь своей матери. Однако пища, которую сын пытался передать матери, тотчас же превращалась в ее руках в пылающие угли. По совету Будды Мокурэн в пятнадцатый день седьмого месяца по лунному календарю преподнес дары местной буддийской общине, после чего его мать обрела покой. Так середина седьмого лунного месяца стала считаться периодом поминовения предков. Принято считать, что первый обряд Урабон-э был проведен в 606 году при дворе тридцать третьей императрицы Суйко, а с 733 года начали отмечать праздник Бон, сопровождающийся поминальными молитвами и ритуалами. В ряде восточных районов, в том числе и в Токио, бон отмечают с 13 по 15 июля, но большинство японцев делают это месяцем позже – с 13 по 15 августа. Дело в том, что до 1 января 1873 года в Японии использовался традиционный лунно-солнечный календарь, основанный на китайском календаре, а затем японцы перешли на григорианский календарь. Перенос дат праздников из старого календаря в новый привел к тому, что в разных регионах страны одни и те же праздники начали отмечаться в разное время.

Кацусика Хокусай. Встреча на улице – сцена из повседневной жизни в сельской местности

Общение японцев с предками происходит перед буцуданом – предкам рассказывают о своих делах, демонстрируют полученные награды или аттестаты, просят их о помощи, спрашивают у них совета. Ответы на заданные вопросы даются во сне – предок является лично или посылает подсказку в конкретном сновидении. С учетом того, что мы обычно видим сны на те темы, которые сильно заботят нас наяву, а также того, что к предкам обращаются только с важными вопросами, ответы практически всегда бывают получены. В крайнем случае, голос предка может шепнуть на ухо: «Делай!» или «Не делай!»

В конце ХХ века среди японцев стала популярной практика тэмото куё[280], согласно которой часть праха кремированного родственника не хоронится в земле или не развеивается, а помещается в жилище в особой урне. Тэмото куё возникло стихийно, никто эту практику целенаправленно не внедрял, просто в наше время, когда рвутся многие традиционные связи, а круг родных чаще всего ограничивается членами семьи, людям хочется чувствовать бóльшую близость с покойным родственником, ощущать его присутствие рядом. Тэмото куё не заменяет традиционного буцудана с поминальными табличками, а дополняет старую традицию. «Буцудан – для предков, а тэмото куё – для родителей», – говорят японцы. Действительно, потребность в постоянном ощущении присутствия покойного родственника имеет значение только в случае личного знакомства, когда на урну с прахом проецируются воспоминания, и при наличии сильной эмоциональной привязанности. От урны с прахом прапрадеда, которого человек знает только по рассказам старших родственников, не будет ощущения душевного тепла, даже если этот прапрадед был трижды достойным человеком. И если поминальная табличка каждого предка существует только в единственном экземпляре и находится на алтаре в доме старшего сына, то часть родительского праха может оставить себе каждый из детей, и это хорошо.

Что же касается буцуданов, то их можно увидеть далеко не в каждой современной семье. Но отсутствие буцудана не означает отказа от поминовения предков, просто для многих японцев фотографии усопших служат заменой поминальным табличкам. По этому поводу можно сказать лишь одно: главное – это память о человеке, атрибуты не столь уж и существенны. Угощение можно выставить и перед фотографией, а общаться с покойным, глядя на фотографию, даже удобнее – видишь родной образ, а не посмертное имя на табличке. В одних семьях фотографии усопших группируются вместе, создавая некоторое подобие буцудана, а в других могут висеть по всему дому, но в таком случае одна из фотографий конкретного человека считается главной и при общении взгляд обращается на нее.

Предки всемогущи – они помогают сдать экзамен или получить повышение, обеспечивают благополучное возвращение домой из путешествия или командировки, посылают удачу и содействуют в исцелении, но на все это можно рассчитывать только при условии добросовестного исполнения своего долга-он. Короче говоря, если хочешь жить хорошо и не испытывать стыда, то почитай предков. Благополучие живых зависит от благополучия мертвых, и вряд ли стоит беспокоиться о том, что в будущем почитание предков может сойти на нет – скорее уж горные реки потекут вспять.

Принято считать, что до появления в Японии буддизма Новый год, который сейчас не связан с праздником Бон, составлял с Боном единый цикл поминовения предков – первый раз усопшие приходили к живым в преддверии весны, а во второй раз являлись в преддверии осени. С приходом буддизма японцы начали отмечать во время весеннего и осеннего равноденствия праздник хиган[281], который растягивается на неделю[282]. Название этого праздника отражает его суть. Согласно буддийским верованиям, загробный и земной миры разделены рекой Сандзу. Светочи добродетели могут перейти реку по мосту, те, кто грешил не так уж и много, найдут брод, а грешникам придется бросаться в воды реки, где обитают чудища. Во время хигана проводятся обряды, помогающие душам умерших переправиться с одного берега на другой.

Важной составляющей хигана является посещение могил предков, которые приводятся в порядок и украшаются. Если во время Бона мертвые приходят в гости к живым, то в хиган живые словно бы идут к мертвым, приносят им праздничную еду, совершают поминальные ритуалы, возжигают курения.

Еще во второй половине VII века в отдельный жанр выделилась поминальная поэзия, выражавшая скорбь по усопшим. В «Собрании мириад листьев» содержится более двухсот пятидесяти длинных и коротких плачей, называемых банка[283].

Банка делятся на три категории. Котэки рэйги («публичные») банка посвящены покойным императорам и членам императорского дома. Вот какой плач сложила безымянная придворная дама после кончины тридцать восьмого императора Тэндзи:

«Я мира бренного лишь человек простой,

И так как мне не быть с богами,

Легла преграда между нами.

И по утрам скорблю, любимый мой, —

В разлуке мы с тобой,

Мой государь любимый!

О, если б ты был яшмой драгоценной,

Я на руки надела бы тебя,

О, если б ты был шелковой одеждой,

Ее бы не снимала никогда!

О государь, любимый мною,

Вчерашней ночью в снах

Я видела тебя!»[284]

А вот один из плачей, сочиненных супругой Тэндзи, императрицей Яматохимэ:

«Ловят чудище-кита…

В море Оми уходя,

Удаляйся от взморья,

Ты, плывущая ладья,

Приплывая к берегам,

Ты, плывущая ладья,

По морю вперед плывя,

Сильно веслами не бей!

К берегу назад идя,

Сильно веслами не бей!

Птицы, что любимы им,

Моим мужем, что мне мил,

Словно вешняя трава,

Государем дорогим,

Птицы улетят тогда…»

В ситэки («частных») банка оплакивались обычные люди, не имевшие отношения к императорскому дому. Выдающийся поэт древности Какиномото Хитомаро, имя которого открывает перечень Тридцати шести бессмертных поэтов, написал на смерть своей жены длинный плач, буквально пропитанный скорбью:

«Гуси по небу летят

На пути в Кару —

То возлюбленной село,

Край родной ее.

Как мечтал я,

Как желал

На нее взглянуть!

Только знал:

Идти нельзя,

Много глаз людских.

Часто приходить нельзя:

Люди будут знать!

Лучше встретиться потом,

В майский день.

В майский день

Зеленый плющ

Ложем будет нам! Думал я,

В надежде был,

Как большому кораблю,

Доверял я ей!

Ото всех таил любовь,

Будто в бездне

Среди скал

Жемчуг дорогой…

Но, как меркнет в небесах

Солнце на закате дня,

Как скрывается луна

Между облаков,

Будто водоросль морей,

Надломилась вдруг она,

Будто клена алый лист,

Отцвела навек!

С веткой яшмовой гонец;

Мне принес об этом весть…

Словно ясеневый лук,

Прогудев, спустил стрелу…

Что я мог ему сказать?

Что я сделать мог?

Голосам людей внимать

Был не в силах я,

А любовь моя росла…

Чем утешиться я мог?

Я пошел тогда в Кару

На базар в ее село,

Где любимая моя

Мне встречалась

В ранний час…

Там стоял и слушал я,

Но и голоса ее,

Что звучал, как пенье птиц,

Возле кленов Унэби[285],

Той горы, что звал народ

Девой чудной красоты

В перевязях жемчугов,

Возле склонов Унэби,

Даже голоса ее

Не услышал я!

Был мой путь копьем из яшмы,

Это значит – путь прямой,

Что копье.

Таков был путь

Предо мной, где шел народ,

Но не мог я там найти,

Ни одной не мог я встретить

Хоть похожей на нее!..

И в отчаянье,

Любя,

Только имя призывал

Дорогой моей жены,

Лишь махал ей рукавом, —

Звал напрасно я!..»

Банка могли быть написаны и на смерть незнакомого человека. Так, например, увидев тело погибшего странника на горе Кагуяма, Какиномото Хитомаро написал:

«Чей это муж

Приют нашел в пути,

Где травы служат изголовьем?

Он родину свою совсем забыл,

А дома, верно, ждут с заботой и любовью?»

А вот что сложил поэт Кавабэ Мияхито при виде погибшей красавицы в сосновой роще:

«Хоть и любуюсь я цветами

Прекрасных цуцудзи[286] на берегах Михо в Кадзахая,

Но грустно мне —

И думаю невольно

О человеке том, что гибель здесь нашел…»

К третьей разновидности банка относятся предсмертные плачи дзисэй, которые слагались в ожидании собственной смерти. Вот что написал Оцу-одзи, сын сорокового императора Тэмму, перед тем как покончить с собой (он был ложно обвинен в организации мятежа):

«Обвиты лианами каменные скалы…

В Иварэ, в пруду,

Ужель в последний раз

Я сегодня утку плачущую вижу

И навек исчезну в облаках?»

Кацусика Хокусай. Ремонт лодки – сцена из повседневной жизни

Понятие «предка» в наше время расширяется – помимо «старших по прямой линии», в него могут включаться и другие умершие родственники, все зависит от личных предпочтений. Это не «размывает» традицию почитания предков и не подтачивает ее корни, а напротив – укрепляет ее, делает более гибкой, более жизнеспособной. Духовная связь с предыдущими поколениями имеет важное значение для каждого человека, а в совокупности такие связи служат не только мостом между прошлым и современностью, но и еще одним фактором сплочения японской нации. Преемственность, умноженная на ответственность, дает единство, а единство нации обеспечивает ее процветание.

Несколько слов на прощание

Японский национальный гимн – древнейший в мире и один из самых коротких.

«Да продлится твое правление

Тысячу,

Или же восемь тысяч поколений…

До тех пор, пока

Мох не украсит скалы,

Сложенные из щебня».

Стихотворение неизвестного автора, созданное в периоде Хэйан, как нельзя лучше отражает сущность японского менталитета, опирающегося на преданность правящему дому божественных потомков Аматэрасу-о-миками.

Это все, что вы хотели узнать о Японии, но не знали, у кого спросить…

Примечания

1

Официально-вежливое название иностранцев в Японии. (Здесь и далее – Прим. перев.).

2

Якудза – форма организованной преступности в Японии, японская мафия.

3

Термины «Запад» и «Западные страны» используются японцами для обозначения всех стран, не входящих в орбиту китайской культуры.

4

Куя (903–972) – известный религиозный деятель, основатель буддийской школы Куя.

5

Ки-но Цураюки. «Туман весенний, для чего ты скрыл…» (Перевод А.Е. Глускиной).

6

Соку-хоси. «Лишь там, где опадает вишни цвет…» (Перевод А.Е. Глускиной).

7

Нагината («длинный меч») – японское холодное оружие с длинной рукоятью (около двух метров) и изогнутым односторонним клинком длиной от тридцати до пятидесяти сантиметров.

8

Сетку из вьющегося растения кадзура в старину японцы использовали для причесок.

9

Фрагменты «Записей о деяниях древности» приводятся в переводе К.Е. Черевко.

10

Окончание «химэ» добавляется к именам знатных женщин.

11

Прежде название этого меча было принято переводить с древнеяпонского как «Меч, скашивающий траву», но сейчас его переводят как «Меч, поражающий змея».

12

Японское выражение «ставить ширму, когда она не нужна» означает напрасные труды.

13

Китайская империя Хань, в которой правила династия Лю, существовала с 202 года до н. э. по 220 год н. э., после империи Цинь, перед эпохой Троецарствия. От названия этой империи происходит самоназвание китайской нации, а все ханьское, начиная с правления и заканчивая культурой, считается в Китае образцово-классическим.

14

Кочосон (Древний Чосон) – первое корейское государство. Согласно средневековым корейским летописям, оно было основано в 2333 году до н. э., но эта дата вызывает сомнение у современных историков. А вот дата падения Кочосона под натиском империи Хань известна точно – это произошло в 108 году до н. э.

15

Оба иероглифа, и старый, и новый, читаются одинаково – «ва» на японском и «во» на китайском. Изменение смысла посредством замены одних иероглифов на другие созвучные весьма распространено в китайской культуре и других культурах, берущих свое начало от нее.

16

Термин «ван» в русскоязычной литературе принято переводить как «князь», но, если точнее, то ваны были правителями, стоявшими в иерархии ниже императоров и (формально или на деле) находившимися у них в подчинении. Изначально в странах китайской культуры (Китай, Япония, Корея, Вьетнам) императором титуловался правитель Китая, а местные правители были ванами. Но правители Японии уже в VIII веке приняли императорский титул «тэнно» («сын неба»).

17

Гуанъу-ди (личное имя Лю Сю; взрослое имя Лю Вэньшу; 5 год до н. э. – 57 год н. э.) – первый император т. н. «поздней империи Хань», правивший с 25 по 57 год.

18

Город, являющийся центром одноименной провинции. Расположен на острове Хонсю, крупнейшем острове Японского архипелага. В старину Нара назывался Хэйдзё-кё и с 710 по 784 год был столицей Японии.

19

Современное официальное название японского императорского дома – косицу.

20

Фрагменты «Анналов Японии» приводятся в переводе А.Н. Мещерякова и Л.М. Ермаковой.

21

Приставка «Го-» означает «поздний», так что Го-Тоба можно перевести как Тоба Второй.

22

Перевод А.Е. Белых.

23

В традиционной японской историографии принято летоисчисление по девизам правления императоров, и исторические события получают названия по этим девизам. Девиз «Дзёкю» («Сёкю») использовался с 1219 по 1222 год.

24

Микадо (дословно – «высокие ворота») – устаревший титул императора Японии, также использовавшийся и для обозначения всего императорского дома.

25

«Но» – это притяжательная частица, обозначающая принадлежность к чему-либо или кому-либо.

26

Благой Зонт – один из буддийских символов, который олицетворяет защиту ума от разного рода помрачений. «Сутрами» в буддизме называют высказывания, приписываемые Будде Шакьямуни, а также своды таких высказываний.

27

«Тайхо» переводится как «Великое сокровище».

28

Название этого девиза происходит от названия известного водопада, находящегося в современной префектуре Гифу на острове Хонсю.

29

Японский титул «окими» в западной традиции принято переводить как «принц», поскольку этот титул носили сыновья императоров.

30

Даймё (дословно – «большое имя») – крупный феодал, японский владетельный князь.

31

От Луки 6:37.

32

Город в префектуре Хёго на острове Хонсю.

33

Старое название Токио, современной столицы Японии.

34

Слова «харакири» и «сэппуку» записываются одними и теми же иероглифами «切» («резать») и «腹» («живот»), только в первом случае они располагаются в одном порядке – «腹切», а во втором в обратном – «切腹». Разница в звучании двух слов объясняется разным прочтением иероглифов – в стиле «кунъёми», предполагающем перевод китайских символов на японский язык, или в стиле «онъёми» с китайским произношением.

35

Стихотворения Басё приведены в переводе В.Н. Марковой.

36

Басё (настоящее имя – Мацуо Дзинситиро; 1644–1694) – выдающийся японский поэт, один из основоположников поэтического жанра хайку (хокку), ответвления японской лирической поэзии вака.

37

«Путь чая» (яп.).

38

Империя Сун, управляемая представителями династии Чжао, существовала с 960 по 1279 год.

39

На диалектах Южного Китая чай называется ти. Этим объясняется разница названий напитка в русском и английском языках. В Россию чай пришел из Северного Китая и его русское название было образовано от слова «ча», а англичане экспортировали чай из Южного Китая и потому заимствовали название «ти».

40

«Чайный бой» (яп.).

41

Дэба ботё (или просто дэба) – тяжелый нож с острым кончиком, предназначенный для разделки рыбы. Йоки – разновидность топора.

42

Ныне старая столица страны называется Киото.

43

Тоётоми Хидэёси (1536/1537–1598) – японский государственный деятель, завершивший объединение Японии, начатое Одой Набунагой. Занимал должности дайдзё-дайдзина (главы императорского правительства) и кампаку (высшего советника императора).

44

Нацумэ Сосэки (настоящее имя – Нацумэ Кинноскэ; 1867–1916) – видный японский писатель, один из основоположников современной японской литературы. Известность пришла к Сосэки с его первым романом «Ваш покорный слуга кот».

45

Рёкуу Сайто (настоящее имя – Сайто Масару; 1868–1904) – японский писатель и литературный критик, прославившийся своими афоризмами и острополемическими статьями.

46

Танидзаки Дзюнъитиро. «Похвала тени» (Перевод И.К. Мотобрывцевой).

47

Догэн (1200–1253) – выдающийся японский мыслитель, патриарх дзэн-буддизма, основатель буддийской школы Сото, получившей распространение среди провинциальной аристократии и простого народа.

48

«Чайный сад» (яп.).

49

В Японии бамбук считается олицетворением процветания из-за своего быстрого роста, олицетворением верности, поскольку стебли его прямы, и олицетворением силы, поскольку редко какому ветру удается сломать стебли бамбука.

50

«Чайная комната» (яп.).

51

«Растертый чай» (яп.).

52

«Висячий предмет» (яп.).

53

«Промежуток» (яп.).

54

«Один раз – одна встреча», или, если делать упор на смысл, – «один момент – одна возможность» (яп.).

55

Сюнь-цзы (он же – Сюнь Куан и Сюнь Цин; III век до н. э.) – выдающийся древнекитайский мыслитель, основоположник неортодоксального направления в конфуцианстве.

56

«Обитель наслаждения и радости» (яп.).

57

Будда Амида, или Амитабха («Беспредельно сияющий Будда») – один из главных будд в традиционном буддизме, культ которого получил широкое распространение в Японии. Японцы верят в то, что искреннее повторение мантры «Наму Амида Буцу» («Почтение будде Амитабхе!») прокладывает путь к спасению.

58

«Золотая заплатка» (яп.).

59

«Золотой ремонт» (яп.).

60

«Живые цветы» (яп.).

61

Перевод А.А. Долина.

62

Ки-но Томонори (около 845/850 – около 904/907) – японский придворный поэт, вошедший в число «Тридцати шести бессмертных поэтов» (так назывался список величайших поэтов средневековой Японии).

63

Надо отметить, что поэты нередко позволяют себе отступления от канонического количества слогов.

64

Перевод Д.В. Коваленина.

65

Фрагмет романа Оэ Кэндзабуро «Опоздавшая молодежь» приводится в переводе В.С. Гривнина.

66

В оригинале сказано: «иероглифов не так уж и много».

67

Сяухати – продольная бамбуковая флейта, заимствованная японцами у китайцев.

68

«Путь воина» (яп.).

69

Так в буддизме называют реинкарнацию.

70

Моизм – древнекитайская философская школа, основанная в V веке до н. э. выдающимся мыслителем Мо-цзы. Основными постулатами моизма были следующие: «Если каждый будет относиться к чужим странам и городам так, как относится к своему, он не станет нападать на чужую страну или город», «Небесная воля, которой следует подчиниться, заключается в том, чтобы любить всех людей на свете» и «Государственные должности должны раздаваться по способностям и заслугам». Мо-цзы осуждал пышные конфуцианские ритуалы, считая их напрасной тратой денег.

71

Реставрация Мэйдзи или Революция Мэйдзи – комплекс политических, военных и социально-экономических реформ 1868–1889 годов, главным достижением которых стал переход от самурайской системы управления в форме сёгуната к формально прямому императорскому правлению («формально прямому», поскольку император зависел от парламента и военной верхушки).

72

Японцы, как и китайцы, традиционно писали кисточками, обмакнутыми в тушь.

73

Суффикс «-сан», добавленный к фамилии или имени человека, служит у японцев выражением вежливости, и его можно сравнить с обращением по имени и отчеству в русском языке.

74

Фрагменты «Будосёсинсю» Дайдодзи Юдзана приводятся в переводе Р.В. Котенко и А.А. Мищенко (чтобы не порезаться Бритвой Оккама, переводчик этой книги не переводит повторно то, что уже было качественно переведено на русский язык).

75

Перевод В.С. Гривнина.

76

Суффикс «-сама» демонстрирует максимально возможное почтение. По смыслу слова «окусама» и «камисама» можно перевести как «достопочтенная хозяйка».

77

Масамунэ Горо (ок. 1264–1343) – выдающийся оружейник, один из самых известных изготовителей мечей в истории японского оружейного дела. Мечи Масамунэ славились непревзойденным качеством и исключительной красотой, они настолько отличались от изделий других мастеров, что Масамунэ не было нужды ставить на них свое имя.

78

«Сокрытое в листве» (яп.).

79

«Записи о сокрытом в листве» (яп.).

80

Дзюнси (в переводе – «самоубийство вслед») – самоубийство самурая в случае смерти его господина. Самураи видели в дзюнси выражение искренней верности.

81

На русский язык это слово обычно переводится как «княжество».

82

Это утверждение справедливо для раннецветущих сортов азалии, те, что цветут поздно, распускаются в феврале или марте.

83

Фрагменты «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо приводятся в переводе Р.В. Котенко и А.А. Мищенко.

84

Ямамото Цунэтомо также известен как Ямамото Дзётё по альтернативному прочтению иероглифов его имени («常朝»).

85

Юкио Мисима, «Хагакурэ Нюмон» (Перевод Р.В. Котенко, А.А. Мищенко).

86

«Великое зерцало» (яп.).

87

Министр левой руки (левый министр) садайдзин стоял в японской иерархии выше удайдзина, министра правой руки. Но при этом садайдзин находился ниже верховного министра дайдзё-дайдзина. При сёгунах императорские министры не пользовались никакой реальной властью за пределами двора.

88

«Источник» (яп.).

89

Иероглиф «源» по китайским правилам читается как «Гэн», а по японским – как «Минамото».

90

Фрагменты «Повести о доме Тайра» приводятся в переводе А.А. Долина и И.Л. Львовой.

91

25 апреля 1185 года в заливе Данноура близ современного города Симоносеки произошло морское сражение между флотами домов Тайра и Минамото. Дом Тайра потерпел поражение, а также в этом сражении утонул малолетний император Антоку (восемьдесят первый по счету), а вместе с ним утонул священный меч Кусанаги-но цуруги, одна из реликвий Японского императорского дома. Все, что касается священных реликвий, не принято предавать огласке. По одной из версий, меч был найден, а по второй – дом Минамото изготовил его точную копию, которая, после совершения положенных ритуалов, стала олицетворением утраченного оригинала.

92

Японский кэн равен 1,81 метра.

93

Род Сэйва Гэндзи вел свое происхождение от пятьдесят шестого императора Сэйвы и был наиболее могущественной ветвью дома Минамото.

94

Минамото переводится как «источник».

95

«Придворный», «слуга престола» (яп.).

96

«Полевая ставка» (яп.).

97

«Держатель власти» (яп.).

98

Провинция Идзу находится на востоке острова Хонсю.

99

«Отрекшийся император» (яп.).

100

Фигура хися («летающая колесница») служит аналогом ладьи в традиционных шахматах.

101

«Божественный ветер» (яп.).

102

Синно (дословно – «родной правитель-ван») – титул принцев крови в японском императорском доме. Изначально принцами и принцессами крови считались все родные сыновья и дочери императоров, но с XI века этот титул стали жаловать избирательно.

103

Дословно «Кэмму но синсэй» («建武新政») переводится как «Новое правление лет Кэмму», но в отечественной историографии принято использовать термин «реставрация». «Кэмму» – девиз правления, использовавшийся императором Го-Дайго в 1334–1336 годах и заимствованный из древнекитайскогй хроники V века «История империи Поздняя Хань».

104

Поселение в префектуре Нара.

105

«Низы одолевают верхи», или «низы правят верхами» (яп.).

106

Эта провинция, соответствующая восточной части современной префектуры Ямагути, находилась на западе острова Хонсю.

107

Гокэнин – самурай, являющийся непосредственным вассалом сёгуна.

108

Даймёдзин («спаситель», «хранитель») – доброе божество в синтоизме, ниспосылающее удачу, богатство, исцеление, а также охраняющее от бедствий.

109

«Записанные установления дома Оути» (яп.).

110

Великая империя Мин существовала на китайских землях с 1368 по 1644 год.

111

В 1392 году корейский военачальник Ли Сонге основал государство Великий Чосон и стал его первым правителем.

112

Провинция в центральной части острова Хонсю.

113

Буддийский монастырь Энряку-дзи на горе Хиэй в городе Киото является одним из самых влиятельных монастырей в японской истории. Восстановлен в начале XVII века.

114

Т. е. иезуит.

115

Хоккэ (Нитирэн) – одна из ведущих школ японского буддизма, основанная в середине XIII века монахом Нитирэном. Это единственная буддийская школа, имеющая японское происхождение. Популярность учения Нитирэна основана на возможности достичь спасения уже в этой жизни.

116

Японское выражение «искать перья на хвосте тигра» используется для характеристики отъявленных выдумщиков.

117

Наиболее почтительный из японских традиционных поклонов, выполняемый в положении сидя (лицо при этом опускается почти до пола, не доходя до него примерно пяти сантиметров).

118

Гэта – японские деревянные сандалии в форме миниатюрной скамейки, одинаковые для обеих ног.

119

Фуробан – банщик. Фуро – японская деревянная ванна или ванная комната в целом.

120

«Легконогие» (не имеющие доспехов) (яп.).

121

Ныне город Сеул, столица Республики Корея.

122

Название происходит от наименования 1592 года в циклическом китайском календаре.

123

«Охота за мечами» (яп.).

124

В данном случае речь идет о мастере каратэ третьего или четвертого дана (разряда). Вообще же слово «сэнсэй» (дословно – «преждерождённый») используется в качестве вежливого почтительного обращения к учителю, начальнику или любому значительному лицу, а также к старшему по возрасту человеку.

125

В старой Японии рис служил основным расчетным средством. Рисовый паек измерялся в коку (сто восемьдесят литров или сто пятьдесят килограммов риса). Традиционно считалось, что взрослый мужчина съедает в год в среднем один коку риса.

126

«Страна на замке» (яп.).

127

Косодэ (дословно – «маленькие рукава») – длинный японский халат с короткими рукавами, который в наши дни называют кимоно.

128

«Уважение к мужчине, презрение к женщине» (яп.).

129

«Святой Меч» (яп.).

130

«Исконные (свои) даймё» (яп.).

131

«Внешние (посторонние) даймё» (яп.).

132

«Великий старейшина» (яп.).

133

С драконом и фениксом все ясно и без объяснений, эти сказочные существа весьма почитаемы в Японии, и сравнение с ними может служить комплиментом. Журавль символизирует долгую жизнь и супружеское счастье. Карп, имеющий обыкновение плыть против течения, служит у японцев олицетворением настойчивости, а также супружеской верности.

134

Слово «лягушка» на японском языке созвучно слову «возвращение», ввиду чего лягушка считается у японцев олицетворением счастливого возвращения из странствий. Имея при себе маленькую статуэтку лягушки, японец мог быть уверенным в том, что его путешествие пройдет благополучно и он вернется домой целым и невредимым.

135

«Охота на собак» (яп.).

136

«Искусство встречать сидя» (яп.).

137

«Небесная защита» (яп.).

138

«Лунь юй» (в переводе – «Беседы и суждения») – главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция. Содержит краткие рассказы о поступках Конфуция, а также диалоги с его участием.

139

Ван Цзин Гун с 547 года до н. э. по 490 год до н. э. был правителем государства Ци, существовавшего на северо-востоке Китая с XI века до н. э. по 221 год до н. э.

140

«Позволение разрезать и уйти» (яп.).

141

После смерти японские императоры получают имя по девизу своего правления, называемому нэнго, и под этим именем входят в историю. Император Муцухито правил под девизом Мейдзи («просвещенное правление»), поэтому его помнят как императора Мэйдзи. Нынешний император Нарухито после смерти получит имя Рэйва, по девизу своего правления, означающего «порядок и гармония».

142

Срединный путь – Благородный восьмеричный путь, указанный Буддой и ведущий к прекращению страдания и высвобождению из круговорота перерождений с помощью мудрости, нравственности и духовной дисциплины. Путь называется восьмеричным, поскольку состоит из восьми ступеней – правильного воззрения, правильного намерения, правильной речи, правильного поведения, правильного образа жизни, правильного усилия, правильного памятования и правильного сосредоточения. Путь называется срединным, так как суть его заключается в стремлении воздерживаться от категоричных противоположных утверждений и в поиске наиболее благоприятного «срединного решения» всех вопросов.

143

Перевод В.Н. Марковой.

144

«Изучение страны» (яп.).

145

«Изучение Китая», или «китайское учение» (яп.).

146

Фукудзава Юкити (1835–1901) – японский писатель, философ и просветитель, основатель университета Кэйо и первый президент Токийской академии.

147

Нужно понимать, что японский милитаризм, наиболее ярко проявивший себя во время Второй мировой войны, берет начало из кокугаку. Интерес к изучению собственных корней можно только приветствовать, но лишь до тех пор, пока этот интерес не выливается в обоснование превосходства собственной нации над остальными. Не следует забывать и о том, что на сегодняшний день Япония остается единственной страной в мире, которая подвергает сомнению итоги Второй мировой войны, оспаривая принадлежность Курильских островов, которые в 1945 году вошли в состав СССР.

148

Чжу Си (1130–1200) – китайский ученый-энциклопедист, реформатор конфуцианства, приспособивший это учение к требованиям XII века. Именно в интерпретации Чжу Си учение Конфуция обрело высокий статус государственной идеологии в Китае и сопредельных странах (в том числе и в Японии).

149

Керрия японская – листопадный восточноазиатский кустарник из семейства розоцветных.

150

Ступа – буддийское архитектурно-скульптурное культовое сооружение. Согласно буддийским преданиям, восемь из десяти первых ступ были возведены над священными останками Будды, девятую ступу возвели над золой из погребального костра Будды, а десятую – над сосудом, в котором был кремирован Будда.

151

Перевод О. Бессоновой.

152

«Учение о японцах» (яп.).

153

Тонаригуми (в переводе – «соседская община») – организации из группы соседей, живущих в десяти-пятнадцати дворах или квартирах, созданные в Японии в 1940 году по распоряжению премьер-министра Фумимаро Коноэ. Каждому тонаригуми ставилась определенная задача – наблюдение за порядком на территории, тушение пожаров и т. п. В 1947 году тонаригуми формально были распущены американскими оккупационными властями, но на деле сохранились по сей день в несколько измененном виде как организации соседской взаимопомощи.

154

Магадха – древняя страна и историческая область в Восточной Индии.

155

Средняя мировая урожайность пшеницы – двадцать два центнера с гектара, а у риса этот показатель составляет шестьдесят центнеров с гектара.

156

Всегда интересно сравнивать разные мнения, взгляды изнутри и со стороны. Вот что пишет о нихондзинрон известный отечественный японист Александр Мещеряков: «В довоенный период японская идентичность во многом обеспечивалась державными смыслами: культом императора, мощью армии, обладанием заморскими колониями и т. п. Однако поражение в войне заставило искать новые формы национальной идентичности. И если до войны официальная точка зрения позиционировала Японскую империю как страну многонациональную, то теперь она превратилась в страну мононациональную. Чтобы отличить себя от других народов, японцы стали искать и культивировать многочисленные особенности японского стиля жизни, культуры, мышления. Частично это были действительно уникальные черты, частично – выдуманные. Утверждалась разновидность культурного национализма, впрочем, лишенного агрессивности. Далеко не всегда утверждалось, что японцы – лучшие в мире. Общество вполне удовлетворялось сознанием, что японцы – особенные. В этом дискурсе они наделялись исключительным чувством прекрасного, их отношения с природой характеризовались несравненной гармоничностью (причем все это происходило на фоне бурного развития промышленности, уничтожавшей привычную природную среду обитания), японское кимоно было как нельзя лучше приспособлено к японскому стилю жизни (и это при том, что кимоно все более вытеснялось европейской одеждой), японский язык представал как совершенно своеобразный (его обычно сравнивали с английским, а не с родственными ему алтайскими языками), пищевая диета японцев также признавалась уникальной… В довершение всего объявлялось, что даже полушария головного мозга работают у японцев не как у других, поскольку они употребляют иероглифическую письменность, – сравнение с китайцами в голову как-то не приходило». (А.Н. Мещеряков. «Страна для внутренней эмиграции» // «Отечественные записки». № 4 (61) 2014).

157

«Фасад (каркас) здания» (яп.), в переносном смысле то, что становится видным в первую очередь.

158

«Истинные мысли (намерения)» (яп.).

159

Расстояние между Саппоро и Фукуокой составляет более тысячи четырехсот километров по прямой, что по японским меркам «очень далеко».

160

Известное китайское выражение, смысл которого аналогичен русскому «худой мир лучше доброй ссоры».

161

Мэнцую – популярный японский соус, который подают для обмакивания к блюдам из холодной лапши. Включает в себя измельчённые сушеные морские водоросли, сушеные грибы шиитаке, соевый соус, сладкое рисовое вино мирин или саке, и кацуобуси (тонко наструганное сушеное ферментированное мясо тунца).

162

Такубоку Исикава (1886–1912) – выдающийся японский поэт и литературный критик, оказавший сильное влияние на развитие поэтического жанра танка, тридцатиоднослоговой пятистрочной разновидности жанра вака, выстраиваемой по схеме «пять – семь – пять – семь – семь [слогов]». Примечательной особенностью танка является отсутствие рифм, техника этих стихотворений основана на сочетании пяти- и семисложных стихов с двумя семисложными заключительными строками, венчающими сказанное.

163

Стихотворения Исикавы Такубоку приводятся в переводе В.Н. Марковой.

164

В вольном переводе с яп.: «лицо человека в обществе».

165

«Обыденное и знание» (яп.).

166

«Радость (развлечение) для ками» (яп.).

167

«Ручная вещь», или «вещь, которую держат в руках» (яп.).

168

В переводной литературе театр но (дословно – «мастерство», «умение») часто называют ногаку, однако но-гаку переводится как «театр но», так что собственным названием этой разновидности японского театра является «но».

169

«Изысканная музыка» (яп.).

170

«Поющие с земли» (яп.).

171

«Тот, кто действует» (яп.).

172

«Боковой» (яп)..

173

«Несущий чепуху (бред)» (яп.).

174

«Мальчик» (яп.).

175

«Сопровождающий» (яп.).

176

«Опекун» (яп.).

177

«Пять данов (пять ходов)» (яп.).

178

Цветок лотоса входит в число восьми благоприятных символов буддизма и является олицетворением солнца, животворящей космической силы, истинной чистоты и духовного совершенства.

179

«Маска но» (яп.).

180

«Исконные маски» (яп.).

181

«Копии» (яп.).

182

Известное японское выражение, сравнимое с выражением «у каждой монеты две стороны».

183

«Танец и музыка» (яп.).

184

«Сельская музыка» (яп.).

185

Это название принято переводить как «обезьянья музыка», но лингвисты утверждают, что иероглиф «сару» («猿») в данном случае не обозначает обезьяну.

186

Данна-сан – уважительное обращение жены к мужу, принятое в японских семьях.

187

«Место сбора людей» (яп.).

188

«Верный» или «точный» (рассказ) (яп.).

189

«Падающие слова» (яп.).

190

«Разъяснение», «лекция» (яп.).

191

«Песенный рассказ» (яп.).

192

Грубое бранное слово, которое можно перевести как «придурок».

193

Идзумо-но Оясиро («Большая святыня Идзумо») – один из старейших и наиболее известных синтоистских храмов Японии, находящийся в районе Тайся города Идзумо (префектура Симане на западе острова Хонсю), у подножия священных гор Якума и Камияма.

194

«Дзагасира» (дословно – «глава») – ведущий актер, он же – руководитель труппы и режиссер-постановщик.

195

«Оннагата» или «ояма» (дословно – «женский образ») – амплуа актера кабуки, играющего роли женщин.

196

Цураакари («сасидаси») – фонарь на длинной палке, который несет за актером ассистент-курого. Хонцуриканэ – музыка, исполняемая за сценой посредством ударов деревянной колотушкой по особому колоколу-цуриканэ.

197

Хасирамаки-но миэ – одна из сценических поз-миэ, суть которой заключается в том, что актер держится обеими руками за особый шест-хасира и вдобавок касается его одной ногой.

198

Фрагменты из труда Гундзи Масакацу «Японский театр Кабуки» приводятся в переводе Б.В. Раскина.

199

Ки-ай дзюцу – искусство воздействия на противника с помощью крика (дыхания).

200

Ёхаку (дословно – «осмысленная пустота») – эффект пустого белого пространства на плоскости картины, заключающий в себе эстетику непритязательной простоты ваби.

201

«Повелитель грома» (яп.).

202

Стать ученицей божества-ками одначало принять монашеский постриг, сопровождавшийся обриванием головы.

203

В тексте перечисляются известные военачальники древности, ставшие примером для потомков.

204

Левая сторона считалась наиболее почетной в китайской служебной иерархии, заимствованной японцами.

205

Перевод А.Н. Стругацкого.

206

Бива – японский четырехструнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий лютню, который использовался сказителями.

207

Сямисэн (дословно – «три изящных струны») – японский трехструнный щипковый музыкальный инструмент с небольшим корпусом. В отличие от бива сямисэн не имеет ладов, отчего играть на нем проще.

208

«Единство сердец» (яп.).

209

Каммэ – японская мера веса, равная 3,75 кг.

210

«Искусство музыки», или «легкое искусство» (яп.).

211

Тайко («большой барабан») – древние японские барабаны разных размеров, на которых обычно играют при помощи палочек, а на некоторых – руками.

212

Фрагменты «Гэндзи-моногатари» приводятся в переводе Т.Л. Соколовой-Делюсиной.

213

«Следом за кистью» (яп.).

214

Фрагменты «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон приводятся в переводе В.Н. Марковой.

215

Имеется в виду праздник в синтоистском храме Камо, расположенном близ Киото.

216

Под «кафтаном» в данном случае подразумеваются церемониальные одежды.

217

«Японские стихи (песни)» (яп.).

218

Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

219

«Короткая песня» (яп.).

220

Перевод В.С. Сановича.

221

Перевод В.С. Сановича.

222

Перевод В.Н. Марковой.

223

Перевод А.Е. Глускиной.

224

Перевод А.А. Долина.

225

Перевод Н.Н. Бахтина.

226

«Связанные строфы» (яп.).

227

Перевод В.Н. Марковой.

228

«Начальная строфа» (яп.).

229

Японцы раньше писали хокку столбиком, располагая один иероглиф под другим, а в наше время чаще записывают одной строкой. Трехстрочное деление с распределением слогов в соотношении «пять – семь – пять» принято в переводной литературе.

230

«Режущее слово» (яп.). При переводе хайку киредзи обычно заменяется многоточием, никакой смысловой нагрузки он не несет.

231

«Сезонное слово» (яп.)

232

Перевод А.А. Долина.

233

«Речная ива» (яп.).

234

«Безумная, сумасшедшая песня» (яп.).

235

Перевод В.Н. Соколова.

236

«Книги о текущем [изменчивом] мире» (яп.).

237

Фрагменты «Истории любовных похождений одинокой женщины» приводятся в переводе В.Н. Марковой.

238

«Мон» и «бу» – названия монет, используемых в старину японцами для определения длины ступни. Сначала в линию выкладывались более крупные моны, а затем добавлялись мелкие бу. От названия монет произошли единицы измерения, употреблявшиеся для определения длины ступни. Один мон равен 2,4 сантиметра, а один бу – 3,03 миллиметра, следовательно восемь мон и пять бу дают двадцать один сантиметр, что соответствует тридцать третьему размеру обуви.

239

Дзёро – куртизанка, проститутка.

240

«Личное повествование» (яп.).

241

Перевод В.Н. Марковой.

242

Цин – последняя империя в истории Китая, существовавшая с 1644 по 1911 год. Была основана маньчжурским кланом Айсиньгьоро.

243

Речь идет не о современной Китайской народной республике (КНР), а о Китайской республике, существовавшей с 1912 по 1949 год.

244

В этом регионе находятся такие крупные города, как Токио и Иокогама.

245

Город в префектуре Тотиги в ста пятнадцати километрах к северу от Токио.

246

Крупный порт на побережье Японского моря, расположенный в центральной части острова Хонсю.

247

Крупный город на севере Китая близ Пекина.

248

Блицкриг (от нем. Blitzkrieg – «молниеносная война») – военная доктрина, целью которой является разгром главных сил противника в кратчайшие сроки.

249

Коан – афористическая загадка или короткая притча, нуждающаяся в толковании.

250

«Хэкиганроку» («Речения с Лазурного утеса») – сборник дзэнских коанов.

251

Перевод Г.Ш. Чхартишвили.

252

Перевод А.Е. Глускиной.

253

Перевод Е.В. Струговой.

254

Паритет покупательной способности (purchasing power parity) – соотношение двух или нескольких денежных единиц разных стран, устанавливаемое по их покупательной способности применительно к определенному набору товаров и услуг.

255

«Лучшее из обоих миров» (яп.).

256

«Короб для предложений» (яп.).

257

Гайдзин (дословно – «человек извне», «посторонний») – японский термин для обозначения иностранцев (не японцев), являющийся упрощенной формой «официального» слова гайгокудзин («человек из внешней страны»). Вопреки распространенному на Западе мнению, слово «гайдзин» не имеет негативной или уничижительной окраски, оно нейтральное, но жаргонное, бытовое.

258

Сайгё (настоящее имя – Сато Норикиё; 1118–1190) – выдающийся японский поэт, один из корифеев жанра танка. Родился в киотской аристократической семье, в юности поступил на службу в императорскую стражу, но в двадцатидвухлетнем возрасте постригся в монахи, прокомментировав свое решение изящным танка, которое здесь приводится в переводе В.Н. Марковой:

«Жалеешь о нем…

Но сожалений не стоит

Наш суетный мир.

Себя самого отринув,

Быть может, себя спасешь».

«Цветы, кукушка, луна, снег – все, что нас привлекает, является пустотой, несмотря на то, что она заполняет глаза и уши, – говорил Сайгё. – Но разве стихи, родившиеся из этой пустоты, не есть истинные слова? Когда пишешь о цветах, не думаешь же о том, что это на самом деле цветы… Когда говоришь о луне, не думаешь же о том, что это на самом деле луна… Вот так и мы, следуя побуждению сердца, сочиняем стихи. Засияет красная радуга и окрасит пустое небо. Засветит ясное солнце и озарит пустое небо. Но ведь небо само по себе не окрашивается и не озаряется, все это нам только кажется. Вот и в моей душе, словно в пустом небе, разные вещи окрашиваются в разные цвета, не оставляя после себя следа. Лишь такие стихи и воплощают истину, открытую Буддой».

259

«Исэ-моногатари» – памятник японской классической литературы, представляющий собой собрание из ста двадцати пяти самостоятельных кратких новелл, посвященных описанию любовных приключений. Каждая новелла включает в себя созвучные по смыслу танка. Авторство произведения приписывается японскому поэту и художнику Аривара-но Нарихира, внуку пятьдесят первого императора Хэйдзэя по отцовской линии и пятидесятого императора Камму по материнской.

260

Фрагменты из «Повести об Исэ» приводятся в переводе Н.И. Конрада.

261

По-японски это звучит одинаково.

262

«Весенняя картинка» (яп.). Иероглиф «весна» «春» у японцев служит эвфемизмом для обозначения секса, это связано с темой плодородия и весеннего возрождения природы.

263

«Парень-бродяга» (яп.).

264

Тентаклями называются щупальца хентайных монстров.

265

Мангака – создатель комиксов.

266

Танто (буквально – «короткий меч») – кинжал самурая с длиной клинка до тридцати сантиметров, формой напоминающий маленькую катану.

267

«Женщина для удовольствия» (яп.).

268

Перевод Зея Рахима.

269

В русском переводе «Биография гейши из Эдо» Накамура Кихару известна под названием «Исповедь гейши».

270

Японские национальные танцы, берущие начало от древнего ритуального танца «Адзума асоби».

271

Фрагменты «Исповеди гейши» приводятся в переводе А.Д. Гарькавого.

272

Речь идет об оками-сан («управляющей») – хозяйке окия, заведения, в котором живут и работают гейши.

273

Сен – мелкая монета, сотая часть иены.

274

Перевод А.Е. Глускиной.

275

«Сегодня ночью» (яп.).

276

Крупные женщины в представлении японцев считаются некрасивыми, поскольку неизменными спутниками красоты служат миниатюрность и изящество.

277

В вольном переводе с яп. – «заброшенный», «неприкаянный».

278

«Дом Будды» (яп.).

279

«Дом ками» (яп.).

280

«Память под рукой» (яп.).

281

«Другой берег» (яп.).

282

Хиган начинают праздновать за три дня до наступления равноденствия, а заканчивают через три дня после.

283

«Погребальная песня» (яп.).

284

Стихотворения из «Собрания мириад листьев» приводятся в переводе А.Е. Глускиной.

285

Гора на острове Хонсю, в префектуре Нара.

286

Цуцудзи – японская азалия рода Рододендрон.

Content

Хасэгава Мамору
Японцы
Дети богини

Десять самых известных японцев

Десять самых известных достижений (национальных качеств) японцев

Десять самых известных японских блюд

Вместо предисловия

Ямабэ Акахито Ода горе Фудзи (первая половина VIII века)

Глава первая Начало

Глава вторая Сыны и дочери Яямато

Глава третья Тя-до как воплощение омотэнаси

Глава четвертая Ваби-саби

Глава пятая Буси-до – путь воина

Глава шестая Сёгунат – японское чудо

Глава седьмая Великий самурай Ода Нобунага и объединитель Японии Тоётоми Хидэёси

Глава восьмая Сёгунат Токугава

Глава девятая Кокугаку

Глава десятая Нихондзинрон

Глава одиннадцатая Татэмаэ, хоннэ, хикаэ, амаэ и сэкэнтэй – национальные особенности поведения японцев

Глава двенадцатая Японский театр

Глава тринадцатая Японский театр

Глава четырнадцатая Японская художественная литература – не только манга!

Глава пятнадцатая Реставрация Мэйдзи и ее влияние на национальное самосознание японцев

Глава шестнадцатая Изменения в японском национальном характере после поражения Японии во Второй мировой войне

Глава семнадцатая Японское экономическое чудо

Глава восемнадцатая Японская сексуальная культура

Глава девятнадцатая Почитание предков

Несколько слов на прощание

Примечания