Небо в кармане 4

Глава 1

Николай Александрович Второв, известный русский меценат и промышленник объявился у меня на пороге ранним морозным утром. Ещё солнце на востоке горизонт не окрасило, а он уже в двери моего домика стучится.

— Входите, Николай Александрович, — отодвинулся в сторону, освобождая проход в дом. Пассажир мой мало того, что на шар похож в своих меховых одеждах, так ещё и в каждой руке по пухлому саквояжу держит. Если бы не отодвинулся, он бы и не протиснулся мимо меня.

— Что ж вы так грохочете, Николай Александрович? Дверь вынесете и всю Школу на ноги поставите, — улыбнулся раннему гостю.

— Ничего с вашей дверью не будет. А Школа ваша… Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, — не остался в долгу Второв, отшутился и перешагнул порог. Постарался на него не наступить, старательно вытянул голову вперёд, даже наклонился, насколько ему шуба и роскошный широкий воротник позволили, чтобы видеть, на что ступает.

Поймал мой любопытный взгляд, объяснил:

— Примета плохая, на порог наступать, — стянул с головы меховую пушистую шапку и напористо заговорил. — А вы почему не готовы, Николай Александрович? Или из-за выпавшего за ночь снега у нас всё отменяется?

Закрыл за ним дверь — нечего тепло выпускать, улыбнулся, поздоровался и озадачил встречным вопросом:

— Завтракали?

— Признаться, не успел, — с любопытством оглядывался ранний гость. Особое внимание уделил моей лётной экипировке. — Торопился. Вы же сказали, к утру приехать, вот я и приехал. Так что? Летим или не летим?

— Летим, летим, — успокоил насторожившегося компаньона. — Всё правильно, зимний день короток, нам с вами медлить никак нельзя. Скидывайте вашу шубу и проходите, сейчас с вами завтракать будем. На голодный желудок лететь последнее дело.

Второв, обернулся, глянул на меня и с изрядным скепсисом в голосе протянул:

— Думаете? Мои хорошие знакомые, между прочим, тоже воздухоплаватели, настойчиво мне рекомендовали подниматься в воздух на голодный желудок.

Я только весело хмыкнул, отвечать некогда было, завтрак сам себя не приготовит. Это не отцовы хоромы, здесь кухарок с гувернантками нет. И не заводская столовая, тут приходится самому у плиты стоять.

Николай Александрович на мой хмык тут же добавил:

— Мол, мутить на воздушных ухабах меньше будет. Это так? Странно, какие могут быть ухабы в воздухе?

— Да чушь полная, — отмахнулся. И переиначил известную пословицу на свой лад. — Сытое брюхо к болтанке глухо. И не ухабы то вовсе, а болтанка. Объяснять долго, но ничего страшного в том нет, обычные погодные образования. Да вы скоро на себе прочувствуете, что это такое. Так что не стесняйтесь, любезный компаньон, смело завтракайте. Кстати, вам удалось договориться о заправке в Вышнем Волочке?

— Да, — присел к столу Второв, потёр ладони одну о другую, оглядел скромный завтрак, и повторил. — Да! Удалось вчера связаться с полицмейстером и городским головой Вышнего Волочка по телеграфу. Нас будут ждать с утра, подготовят и расчистят от снега подходящую площадку в центре города, обозначат её кострами. Приготовят и обед, и бензин. И я ещё вчера распоряжение дал своим помощникам связаться с журналистами здесь, в столице, и в Москве, так что готовьтесь, Николай Дмитриевич, к пристальному вниманию со стороны прессы. И ещё одно. Пришлось пообещать, что в Волочке мы с вами немного задержимся и пообедаем в доме головы. Они там торжественный приём в нашу честь готовят, отказаться никак невозможно было.

— Да я-то не против хорошего обеда, но вам же, вроде бы как, вечером обязательно в Москве нужно быть? — согласился с задержкой, но на всякий случай уточнил.

— Но мы же успеем до вечера на место прибыть? — обеспокоился Второв и даже замер в ожидании моего ответа, отложил вилку.

— Смотря насколько обед затянется, — пожал плечами. Увидел непонимание в глазах компаньона и объяснил. — Зима. Темнеет рано. Светлого времени суток всего ничего. Можем не успеть до наступления сумерек добраться до места. Так что по темноте в Москву не полечу, не желаю рисковать вашей и своей жизнью.

— А почему? — осторожно подхватил вилку Второв, подхватил очередной кусочек мяса и снова замер. — В чём именно риск заключается?

— А как в темноте садиться? И куда? Не видно же ничего, — ещё раз пожал плечами. — Если и не врежемся при заходе на посадку во что-нибудь, то приложиться о землю можем так, что только брызги от нас останутся.

— Умеете вы, Николай Дмитриевич, успокоить. Я уже подумываю, а не отказаться ли мне от вашего предложения? Бог с ней, со встречей этой. Миллионом больше, миллионом меньше, для меня это уже не критично. Кстати, а если костры на земле зажечь? — предложил Николай Александрович.

— В Москве? — улыбнулся. Соображает промышленник, вот что значит светлый ум. И принялся объяснять. — Это в Волочке костры углядеть можно, потому что сам городишко маленький, любой огонёк издалека видно. А Москва совсем другое дело. Город огромный, огней всяких в нём будет много, затеряются среди них ваши костры. Нет, по светлому времени полетим, другого варианта пока не вижу.

— Так вы же знать будете, куда именно, в какой район города мне нужно, — не согласился Второв. — Там и будете искать нужные нам огни. Из Волочка телеграфирую, они там всё и подготовят к нашему приезду.

— К прилёту, — поправил Второва. — Николай Александрович, положитесь на мой опыт. Если я говорю, что в тёмное время мы с вами внизу ничего найти не сумеем, значит, так оно и есть. Поэтому если не хотите заночевать в Волочке и пропустить вашу важную встречу, то постарайтесь сделать так, чтобы надолго с обедом не затягивать. Хорошо?

— Хорошо, — не стал спорить Второв и согласился. — Я вас понял. Так и сделаю.

Завтрак получился сытным, ну так ведь и лететь нам предстоит не летом, а зимой, когда за бортом ощутимый минус будет. Поэтому и шуба на Второве толстая, и шапка меховая и пушистая, и даже валенки, а не сапоги на ногах. Ну и я в зимнем комбинезоне и в тёплой меховой куртке. Зачем изобретать что-то новое, если и старое работает вполне надёжно. А ещё оно проверено временем. Правда, в моём мире, но от этого факта хуже уж точно не стало.

Так что в нашем пошивочном цехе на Путиловском заводе шьют не только парашюты господина Котельникова, но и вот такую замечательную одёжку для авиаторов по моему проекту. Правда, пока в единичных экземплярах, потому как спроса особого нет.

Правду сказать, инструктор в Школе один, поэтому господа курсанты косятся на меня, удивляются необычного вида одежде, но пока предпочитают носить своё. Привычка к форме, к погонам и кителям, от неё не так просто избавиться. Вот будущие технические специалисты сразу приняли свои новые комбинезоны на «ура!». После первых же практических работ на авиационной технике поняли их полезность и скупили имеющиеся у нас запасы. А кому не досталось, те заказали. Вот за счёт тех заказов цех и держится. Платить из своего кармана зарплату швеям очень накладно, а тут хоть какая-то окупаемость появилась.

Но и авиация только-только зарождается, и всё ещё у нас впереди. Выпустим первых лётчиков из Гатчинской школы, посадим их на новые самолёты, полетают они в своей форме и быстренько сообразят, что к чему, прибегут за подходящим обмундированием. А дальше всё будет только расширяться, так что нам остаётся просто перетерпеть какое-то время.

Слышно, как за окном просыпается Школа, как солдатики вышли на улицу убирать снег с дорожек и плаца. Сегодня полётов нет — я убываю в короткую командировку, для чего начальник Школы мне вчера даже подорожную выписал. Я-то поначалу не допетрил, легкомысленно рукой махнул, мол, туда-сюда по скорому слетаю, обернусь в крайнем случае за два дня и окромя лётного поля вряд ли что-то ещё увижу, но моему непосредственному командиру, Александру Матвеевичу Кованько, показались неубедительными мои заверения и отговорки. И он распорядился через строевой отдел снабдить меня всеми нужными для путешествия бумагами.

— Николай Дмитриевич, вы ещё очень молоды и жизненного опыта у вас, уж прошу меня извинить за подобную сентенцию, кот наплакал. Вы из столицы в другой город направляетесь, значит положено снабдить вас подорожной. Зачем? А если, не дай Бог, что-то в пути случится? Что тогда? Нет, без подорожных документов в любом случае вам никак не обойтись. Так что рукой не машите и вид лихой не делайте, а извольте пройти в строевую часть и немедленно получить соответствующую бумагу. И по возвращении не забудьте доложиться. Вам всё понятно? Вопросы есть? Нет? Тогда я вас больше не смею задерживать. Ступайте, голубчик.

Кованько улыбнулся мне на прощание, огладил свою шикарную бороду и сделал вид, что уже и забыл о моём присутствии, уселся за стол и нарочито демонстративно углубился в изучение каких-то бумаг.

Вышел из кабинета, помотал головой — как хорошо, что я в своё время настоял на его кандидатуре в назначении на должность начальника Гатчинской авиационной Школы. Столько забот тем самым переложил со своих на его плечи, уму непостижимо. А ведь государь надумал именно меня этой должностью изначально озадачить, да я вовремя сообразил, чем мне всё это может грозить и подсуетился с инициативой. И не пожалел о том ни разу…

— О чём задумались, Николай Дмитриевич? — окликнул меня Второв, путаясь на крылечке валенками в длинных полах своей роскошной шубы.

— Да что-то воспоминания одолели, Николай Александрович, — не стал скрывать истинной причины своей секундной задержки. Закрыл дверь на замок, ключ пристроил за верхний наличник. Воров тут нет, да и воровать у меня нечего. Из мебели лишь самое необходимое, имущества раз-два и обчёлся. Нигде не могу обжиться, не успеваю, сундук из дома в дом перевожу, вот и вся моя мебель.

— Ну, какие у вас в столь молодом возрасте могут быть воспоминания? — всплеснул руками Николай Александрович. Точнее, попытался это сделать, да шикарная шуба не позволила поднять руки. — О нашем общем деле лучше бы подумали, как раз в Москве я ваши новые идеи и выслушал бы с удовольствием.

— Подумаю, — улыбнулся.

И сбежал с заснеженного крылечка. Почистить бы его, да мне по статусу не положено. Приходится ждать, когда солдатики до моего дома доберутся. Но их у нас в школе немного, а работы по уборке снега в этом году привалило столько, что ого-го. Вот они и не справляются…

Утренний морозец прихватил щёки, стянул губы и продолжать разговор ни у меня, ни у моего напарника и компаньона никакого желания не было. Так в полном молчании и потопали к ангару по снежной целине, «потропляя заметенный след» и заново прокладывая самую короткую тропу на стоянку.

Ну а пока шли, вспоминал. Это болтать по морозу нежелательно, а вспоминать можно. Два года назад в своём мире я погиб, разбился на самолёте и очнулся уже здесь, в теле молоденького парнишки, княжича. Сам факт «попадания» воспринял более или менее спокойно, начитался тогда вдоволь соответствующей литературы. Ну, попал и попал, чего уж теперь? Зато есть отличный шанс прожить ещё одну жизнь. Ведь накопленные мной в той жизни знания никуда не делись и остались со мной. Ну а поскольку на дворе был самый конец девятнадцатого века, то знания эти могли сослужить мне неплохую службу. Ну и не только мне лично, но и стране в целом. Так и вышло.

Нет, никуда я не побежал, не стал налево и направо выпячивать свои знания, не бросился в Зимний доказывать государю свою значимость и полезность, всё равно бы никто не стал меня слушать, несмотря на высокий титул моего отца. Ну, князь. И что? Князей в Империи много, тут кое-что более весомое нужно, чтобы тебя услышали.

Вот я и стал делать то, в чём хорошо разбираюсь. Приступил для начала к постройке простейшего планера. Удачно. Впрочем, в успехе я и не сомневался, чего не сказать об окружающих меня людях. Никто кроме меня в успешное воплощение моей придумки не верил. Тем приятнее было увидеть после первого полёта их ошарашенные физиономии. Так я потихонечку начал нарабатывать авторитет…

Потом воспользовался отсутствием в усадьбе отца и раскурочил батюшкин автомобиль — мотор мне понадобился. Мотор, какое громкое название для агрегата, кое-как выдающего чуть больше одной лошадиной силы. Но мне, а точнее новому самолётику и этого хватило, и второе моё изделие полетело не по воле стихии, а подчиняясь усилиям тянущего пропеллера.

Это был второй раз, когда на меня снова обратили внимание. Мало того, в местной газетке появилась обширная статья о необычном летательном аппарате и его изобретателе. Сенсация же по нынешним временам.

Ну а дальше оставалось держать марку и успевать крутиться, что я благополучно и делал. Первый перелёт из Пскова в столицу, в Питер, пристальное внимание прессы и публики, жадной до невиданных доселе развлечений — пришлось на потеху зевакам простейший пилотаж показать, не без этого.

Ну и, в конце концов, привлёк внимание правящей элиты и самого государя. Дальше пошло-поехало. Был оправданный риск, немного актёрского мастерства и закономерный гарантированный успех в итоге. Которого не удалось бы добиться без соответствующих знаний. Знаний, которых пока ещё ни у кого здесь нет. Это аэродинамика, эксплуатация и конструкция самолётов и двигателей, самолётовождение. Плюс боевое применение. Показал на Лужском полигоне, на что может быть способна авиация, удивил местное высокое начальство точным бомбометанием. Учили-то нас на совесть.

Так что, блеснул знаниями, блеснул. На этот блеск из Москвы даже сам будущий отец русской авиации приехал, профессор Жуковский. Общий язык нашли с ним сходу. Понравился я ему настолько, что он мне в несуществующую пока зачётку сплошные оценки «отлично» наставил. Шучу, конечно, но посодействовал профессор в получении диплома экстерном, надавил авторитетом, огромное ему спасибо. Так что и в этом мне повезло.

Благоволение императора и других значимых персон Империи поспособствовали примирению в семье. В первое время ну никак не мог ужиться с мачехой. Или она со мной не уживалась, кому как нравится. А тут всё хорошо стало, даже жизнь наладилась.

На Путиловском заводе стал выпускать свои самолёты. И дело потихоньку пошло, пошло. Пришлось оформлять предприятие на отца, сам-то я ещё несовершеннолетний, но вся работа лежала на мне одном. Тянул, куда я денусь. Нужно и самому приподняться, и страну вывести в число первых своими изобретениями. Такая вот у меня амбициозная задача.

А дальше пришлось повоевать на Памире. И повоевал я там настолько удачно, что по результатам нашей подзатянувшейся командировки получил свои первые в этом времени офицерские погоны и ордена. Было за что получать, не скрою…

Так что и первая в этом мире Школа по подготовке лётного и технического состава тоже моё детище. Вот только отказался я руководить ею, сослался на молодость лет. Кованько предложил вместо себя, сам остался на должностях преподавателя соответствующих авиационных дисциплин и, самое главное, лётчика-инструктора. Кроме меня некому пока слушателей лётному делу обучать.

Наверное, и завистники у меня появились, ведь подобные успехи без благоволения его величества невозможны, но я их не знаю. Не до них мне, времени свободного нет. Вот так просто, нет, и всё. На сон и отдых с трудом выкраиваю, да и то по минимуму, только чтобы на ходу не отключиться.

Правда, в последнее время со временем полегче стало — на заводе работа налажена, там по большей части уже и без меня справляются. И лично присутствовать при сборке самолётов уже не обязательно. Государственный заказ выполним в срок, это радует. Значит, последуют другие заказы и, что не менее важно, будут деньги на дальнейшее развитие.

И, вообще, что-то мне всё больше кажется, что уже не я свою судьбу строю и руковожу событиями, а судьба ведёт меня за собой, а события руководят мной.

Иначе как объяснить свалившееся на меня предприятие Яковлева, выпускающее первые русские машины? Зачем мне ещё и эта головная боль? Я же не удержусь, начну делать что-то своё, более привычное, а не эти современные убожества, гордо именуемые здесь автомобилями. И новый двигатель, который придумал и воплотил в железе мой помощник Густав Васильевич Тринклер, мне в этом очень хорошо поможет. На стенде обкатали, на самолётах его испытали, запустили в серию и устанавливаем на все наши самолёты с небольшими модификациями. Так почему бы не установить его и на автотехнику?

Кто бы что не говорил, а в новое дело я ввязался. Потому что прекрасно понимал, что нельзя во всём зависеть от отца и его капиталов, необходимо иметь что-то своё, личное.

Нет, сам работать не собирался, моё дело осуществлять общее руководство и задавать нужные направления развития производства. В качестве директора намеревался использовать Луцкого. А чтобы он не сорвался с крючка, пообещал ему долю в акциях, хороший доход и дал слово научить компаньона летать. Именно так, я не ошибся — летать. То есть, управлять самолётом. Исполнить заветную мечту инженера, превратить её в реальность.

Дальше — больше. Не успел в новое дело ввязаться, как мне, словно снег на голову, свалился Второв, богатейший человек Империи и мой будущий компаньон в автомобильном деле. Промышленник изъявил горячее желание стать в этом деле первым. Не стал отказывать ему в таком удовольствии, он же платит. И связи у него повсюду. С таким человеком в компаньонах для меня многие двери станут открытыми. Что мне и нужно, в конечном итоге…

За воспоминаниями не заметил, как дотопал до ангара. И не устал особо и даже не вспотел. Да и снега-то насыпало не сказать что и много, нога всего по щиколотку проваливается. Ангар рядышком, пешим ходом в зимней одежде минут десять быстрого ходу. А если не спешить, то пятнадцать. Как раз это время нам с Второвым и потребовалось.

Оглянулся по сторонам — просыпается аэродром, расчищают солдатики рулёжки и стоянки от снега. Потом и взлётную полосу почистят. За это время техники успеют подготовить аппарат к вылету. Из боковой стенки ангара труба выходит, из неё сейчас белым столбом дым кверху поднимается. Значит, помощники затопили печурку и уже на рабочих местах находятся.

Что же касается взлётной полосы, то для нас не критично, успеют её от снега почистить или нет, для эксплуатации в зимний период на моём новом самолёте установлены лыжи.

А ещё он почти точная копия того, на котором я над Памиром летал, с небольшими доработками. Например, на этом уже новый мотор стоит, чуть большей мощности. Специально для себя такой сделал. Испытаю, и начнём устанавливать его на все новые самолёты.

Потянул на себя дверь и пропустил вперёд Второва. Следом и сам проскочил внутрь, стараясь особо не тормозить — залетевшие в ангар клубы морозного воздуха никак не располагали к медлительности.

Выслушал доклад дежурной смены, мол, без замечаний отдежурили, покосился на распахнутые дверки моего самолёта, втянул запахи выхлопа и разогретого масла и поздоровался с техниками:

— Матчасть в порядке? — улыбаюсь, настроение больно хорошее. — К вылету готова?

— Так точно, ваше благородие! — вытягивается во фрунт техник и улыбается в ответ — Мотор на улице прогрели, погоняли на средних оборотах, да и закатили самолёт обратно до вашего распоряжения. Замечаний к работе нет. Заглушки на воздухозаборник ставить не стали, вы же вчера говорили, что собираетесь сразу вылетать?

— Правильно сделали, — киваю довольно и уточняю. — Заправка?

— Под пробку оба бака, — без паузы эхом отзывается унтер и смотрит вопросительно. — Успели до вашего прихода долить бензина в баки. Ворота открывать?

— Сейчас предполётный осмотр проведу, и можно будет открывать. Тогда и выкатим самолёт на улицу, — зря я с дверью торопился, сейчас всё равно ангар выстудим.

Выкатили аппарат наружу, развернули параллельно воротам, и я сразу же нырнул в кабину, запускаться. Пока готовился, на пассажирское сиденье вскарабкался Второв. Ну как вскарабкался, скорее умудрился попасть с помощью техников, конечно. В своей шубе ему бы ни за что в одиночку в кабину не залезть. А тут ему и стремяночку небольшую притащили, и под локоток поддержали, и ножку помогли в коленном суставе согнуть и через порог перенести. Ну и самого легонечко подтолкнули в спину, можно сказать придали нужное ускорение и направление в сторону подушки сиденья. Сам бы он точно не удержался в проёме и наружу выпал. Говорю же, он в своих одёжках как та капуста. Такой же круглый и такой же неловкий. Положи на спину, толкни и покатится.

Следом за ним и два его саквояжа закинули, за спинку сиденья на полу пристроили.

Запустился, послушал работу мотора, глянул на приборы, убедился, что пассажир мой пристёгнут, зажал тормоза и поднятой вверх рукой запросил у выпускающего техника разрешение на выруливание.

Стояночные колодки механики убрали в кабину, но уже за моё сиденье и хлопнули дверкой, разделив тем самым мир на до и после. Поехали…

Глава 2

Отпускаю педали тормозов, и когти стальных рычагов на задних законцовках лыж под действием пружин поднимаются вверх, выходят из зацепа со снегом. Стоим на месте, никуда не движемся, в ангаре всё теплее, чем на улице, и поверхности лыж сразу прихватило морозцем, пристыли они к снегу. Приходиться добавить оборотов, чтобы самолёт стронулся с места, что я и делаю.

Ангар с техниками остаётся позади, по рулёжке с небольшим боковым проскальзыванием поворачиваем направо, и… Я резко тискаю тормоза. Самолёт клюёт носом, отпускаю на мгновение педали и тут же снова на них нажимаю, избавляюсь таким образом от возникшего при торможении отрицательного момента. В груди возникает запоздалый холодок и прячется где-то внизу живота. Хорошо, что разогнаться не успели, а то бы сейчас точно скапотировали бы, ткнулись винтом в снег! А перед этим натворили дел…

Практически прямо перед самолётом небольшое столпотворение народа. Отчётливо чёрные на белом снегу силуэты меркнут в ослепительных магниевых вспышках. Чёртовы фотографы! Ослепили совсем. Какого лешего на рулёжку вылезли? Неужели так трудно было где-нибудь сбоку встать?

Зажмуриваюсь крепко-крепко. Не по своей воле, а исключительно из-за особо неприятной обстановки громко ругаюсь матом и не отпускаю тормоза. Ничего не вижу, в глазах засветки зайчиками скачут. Останавливаемся, противный скрип железа по льду проникает в кабину через звук работающего мотора, заставляет поёжиться.

Бросаю управление и тру глаза, слёзы так ручьём и текут. Вспомнил о пассажире, ругаться громко перестал, но продолжаю вполголоса шипеть нечто нецензурное в сторону журналюг. Откуда они тут взялись? На секретном-то объекте с пропускным режимом? Да вдобавок сумели каким-то образом на лётное поле пробраться, куда посторонним вообще-то вход запрещён?

— Это я упросил полковника Кованько выдать им пропуск на сегодняшнее утро, — виноватым голосом откликается Второв. Похоже, я эти свои мысли вслух произнёс?

— Для чего? — наконец-то становится легче, пропадает резь в глазах, высыхают слёзы. Зайчики, правда, ещё прыгают, но быстро сходят на «нет».

— Вчера же мы с вами решили, что освещение перелёта прессой не помешает? — удивляется моей забывчивости компаньон. — Это не только прибавит вам популярности, но и позволит хорошо заработать. Неужели забыть изволили, Николай Дмитриевич?

— Перелёт у нас с вами предстоит сложный, хлопот с подготовкой к нему потребовалось много, — вздохнул и вроде бы как оправдал свою забывчивость. А ещё Второв забыл упомянуть, что пресса не только мне прибавит популярности, но и ему. При случае можно легко козырнуть сим фактом, особенно когда он будет подкреплён многочисленными фотографиями. Ну да ладно, перелёт только начинается, посмотрим, что дальше будет. Хотя, если судить по такому лихому началу, то дальше будет ещё хлеще. — И впрямь забыл. Ладно, поехали.

Отпустил тормоза, толкнул рычаг управления двигателем вперёд. Мотор рыкнул, потащил самолёт по рулёжке. Не сдержался, надавил на левую педаль, добавил немного оборотов, засыпал журналистов снегом из-под пропеллера. Отомстил, можно сказать, таким образом за свой испуг и засвеченные вспышками глаза. А и впрямь, вылезли прямо под винт. А если бы не удалось затормозить? Порубал бы всех в капусту. По возвращении нужно будет обязательно эти два вопроса поднять — почему пропустили на лётное поле и почему без сопровождения?

Морозно на улице, на малом газе скользим настолько легко, что приходится то и дело подтормаживать. Мимо рулёжки, на которой сейчас трудятся со скребками в руках солдатики, прямо на полосу. Разворачиваюсь по курсу взлёта, толкаю рычаг управления оборотами вперёд до упора и старательно выдерживаю направление разбега. Уходить в сторону нежелательно, за моим взлётом сейчас столько глаз наблюдает, что ого-го. А я инструктор, поэтому и разбег у меня должен быть ровный, словно по линеечке, а не как бык пометил.

Скорость набираем быстро, по указателю пора брать ручку на себя, что я и делаю. Отрываемся легко, и сразу же иду в набор высоты. Справа охает пассажир, скашиваю глаза на него и успеваю заметить, как он быстро-быстро крестится. И даже вроде бы как за шумом работающего мотора сумел слова молитвы услышать. Пускай, хуже не будет. Правым креном плавно встаю на курс, слегка прибираю обороты, у нас бы сказали — перевёл на номинал, и иду с набором в сторону Вышнего Волочка. Воздух морозный, холодно, стёкла по краям рамок быстро покрываются изморозью, а сами рамки пушистым колючим инеем. Отбор воздуха от мотора направляю на лобовик, и тёплый поток быстро притормаживает начавшееся обледенение.

Всё тепло идёт на обдув лобового стекла, поэтому в кабине очень холодно. Теплее, конечно, чем за бортом, но шубу Второв не зря надел. Зато дышать становится чуть легче, воздух становится не таким морозным и уже не обжигает лицо.

Высота растёт быстро, лопасти пропеллера рубят тугой и плотный воздух, уверенно тянут аппарат вперёд. Займу эшелон, осмотрюсь, тогда и подкорректирую направление. На шестистах с небольшим метрах входим в плотную облачность и дальше пилотирую по приборам.

Очень интересно в этот момент наблюдать за пассажиром. Чем ближе оставалось до нижней кромки облачного покрывала, тем сильнее опускался вниз Второв, самым буквальным образом сползал вниз по сиденью, вжимал голову в плечи и не сводил глаз с надвигающегося мохнатого серого покрывала. На входе в облака отшатнулся, зажмурился, руки перед собой выставил, словно боялся в стену удариться. Понимаю, поэтому усмехаться не стал и вообще что-то комментировать или успокаивать Николая Александровича посчитал ненужным. Сделал вид, что ничего кроме приборов меня не интересует, и вообще есть что-то более важное, чем наблюдение за испуганным пассажиром. Например, пилотирование в облаках. Сложно? Без соответствующего навыка ещё как. Из приборов в кабине установлены авиагоризонт простейший, указатели высоты и скорости. И достаточно.

Иду в наборе, ну и курс выдерживаю, чтобы в сторону не уйти. Лететь нам около часа до основного площадного ориентира на нашем маршруте, до озера Ильмень. Оно как раз должно на траверзе у нас оказаться, внизу по правому борту. При условии, что через час полёта облачность пропадёт. Кстати, интересная особенность с облачностью на северо-западе. Небо сплошь затянуто, хмарь, дождь, а стоит отлететь километров на сто, сто пятьдесят южнее и облачность пропадает. Как в другой мир попадаешь, в котором весело светит солнце, а небо синее-синее. Оглянешься назад, а там сплошной стеной стоит плотная тёмно-серая кучёвка. Галирад, одно слово…

Ну а если не пропадёт облачность, тогда ничего другого не останется, как снизиться под облака и осмотреться. Другого быстрого и надёжного способа скорректировать направление и выйти на ЛЗП, линию заданного пути, не вижу. Нет, можно ещё и полетать туда-сюда змейкой, пожечь топливо и в результате найти дорогу из Петербурга в Москву, но это второй способ после основного.

Или ещё хлеще есть вариант сориентироваться. Например, воспользоваться методом опроса местных жителей. Сядем рядом с какой-нибудь деревушкой и узнаем, куда нас волей ветрил занесло. Или не ветрил, а волей тянущего пропеллера и раздолбайством пилота. Но этот вариант, уверен, буду использовать лишь в самом крайнем случае. А пока мне в помощь компас, карта, счисление пути и умная голова.

Высоко забираться не стал, набрал полторы тысячи метров и перевёл аппарат в горизонтальный полёт. И ещё прибрал обороты. Продолжаем лететь по приборам, из облаков так и не удалось выскочить. Периодически поглядываю в боковое окошко на левую плоскость, смотрю, нет ли на лобовой кромке льда. Ну и мотор слушаю, не изменился ли звук его работы, не появилась ли вибрация. На пропеллере лёд тоже быстро нарастает в соответствующих условиях. К счастью, обледенения нет, но контролировать это дело не прекращаю. Забеспокоившегося пассажира успокоил улыбкой. Ничего говорить не стал, перекрикивать гул мотора и надрывать связки неохота.

Минут через пятьдесят полёта в сплошной облачности под нами начали появляться первые разрывы. Сначала небольшие, потом диаметром побольше, а потом кучёвка раз и пропала вообще. Выскочили из облаков. И красота! Вокруг солнце, над головой синее небо, земля под нами белая-белая от снега, замысловато разрисованная отчётливо просматривающейся паутинкой многочисленных рек и дорог. И справа впереди, на пределе видимости наконец-то увидел огромное озеро. Настолько огромное, что до противоположного от меня берега вообще взглядом не дотянуться, не просматривается он.

Доворачивать вправо и корректировать курс не стал — направление в принципе верное, отклонение заданной линии пути небольшое, летим в нужную сторону, и это сейчас главное.

Ну и что не менее важно, облаков впереди не наблюдается, и горизонт чист. Правда, видимость так себе, по горизонту дымка сильная. До озера вроде бы и недалеко, на глазок километров пятнадцать-двадцать будет, но и оно в этой дымке тает. Впрочем, с полутора тысяч метров и такая видимость за счастье, невооружённым глазом дальше всё равно ничего не увидишь, как не старайся. Так что и с расстоянием мог запросто ошибиться в любую сторону. Поэтому пока пойду прежним курсом, увижу впереди железную дорогу, тогда и доверну вправо. И дальше уже над ней пойду.

Толкнул в плечо Николая Александровича, подбородком указал, в какую сторону смотреть. Ага, заметил озеро, прилип носом к боковому стеклу. Кстати, на солнышке теплее стало, изморозь со стёкол потихонечку уходит.

А ещё через час полёта впереди показался Вышний Волочёк.

Садиться пришлось на реку, практически рядом с Богоявленским собором. Никакой плотины и разливов здесь нет, речное русло, и не сказать, что широкое, но для посадки моему самолёту места достаточно. Главное, чтобы поверхность льда была ровная.

Снизился, прошёл над верхушками деревьев, разогнал печные дымы, распугал ворон, заставил прохожих задрать головы вверх, выполнил проход вдоль набережной. Развернулся и совершил мягкую посадку прямо на лёд. Ну а что, не в центре же на улицу садиться? Пусть её и расчистили для нас, и места для самолёта достаточно, но зевак там столько, что о безопасной посадке можно было сразу забыть. Нет уж, лучше на реку примоститься.

Тем более, посмотрел я на эту реку, заломов и торосов нет, прорубей не видно, мостков на берегу тоже не заметил. В общем, сел и сел. Скорость на посадке погасил до минимально возможной, чтобы максимально сократить пробег, притёр лыжи к снегу и покатился как раз по направлению к Собору. Напротив него и решил остановиться. Берег тут невысокий, хотя чуть в стороне, где покруче будет, ребятишки на ледянках кататься умудряются, накатанные пологие дорожки там хорошо видны. Вон, пацанята наверху замерли, на нас во все глаза глядят.

Ткнулся носом в берег, под самым собором и подальше, кстати, от того места, где ребятишки с горки катаются, заглушил мотор, перекрыл подачу топлива и обесточил, отключил электропитание. Глянул на замершего в оцепенении Второва — это же у него первая посадка! То-то он в ступоре находится. Ничего, обвыкнется. Освободил Николая Александровича от ремней, освободился сам. Как раз и пассажир в себя приходить начал.

— Николай Дмитриевич, честно скажу, многое довелось на своём веку испытать. И плохое было, и хорошее. Но это вообще нечто! У меня даже слов не хватает, чтобы свой восторг описать, — повернул ко мне бледное до синевы лицо компаньон. А глаза-то, глаза! Горят ярким лихорадочным блеском.

— Понравилось? — снисходительно улыбаюсь и вспоминаю свой первый самостоятельный вылет. Восторгов тогда было ого-го сколько. Так что я Николая Александровича сейчас прекрасно понимаю.

— Не то слово! — краска медленно возвращается на лицо Николая Александровича. Губы розоветь начали. — Расскажу домашним, так не поверят же.

Потом выбрались наружу, тут пришлось помогать компаньону вывалиться из кабины и спрыгнуть на снег. Стремянки нет, а он, как я уже говорил, в этой своей шубе очень уж неповоротлив. Захлопнули дверцы, вскарабкались по склону на набережную, осмотрелись и принялись дожидаться властей. То, что они прибудут, сомнений не вызывало, видел же я в центре города приличное скопление народа.

Ну а чтобы ускорить это дело, пришлось катающихся с горки ребятишек в качестве посыльных привлечь. Они же, как увидели опускающееся с небес чудо с крыльями, так и замерли на месте. Только всё на церковь поглядывали, да то и дело крестились. И подходить опасались, пришлось на расстоянии перекрикиваться.

Уже сомневаться начал, что получится у меня достучаться до чьего-нибудь сознания, да один из пацанят оказался то ли смышлёнее прочих, то ли смелее и толковее. Покивал головой и умчался рысью в сторону центра. К его чести стоит сказать, что умчался не просто так, а после твёрдого моего обещания вознаградить его за оказанную мне услугу рублём. Не больше и не меньше. За меньшую сумму он просто не хотел никуда от захватывающего зрелища убегать. А больше уже я бы не дал. Не потому, что жалко или жадность обуяла, просто всё имеет свою определённую цену.

— Николай Дмитриевич, а ведь вам придётся сдержать обещание и выделить сорванцу рублишко, — посмеиваясь в усы, развернулся ко мне Второв. Всем телом, как башня в своей толстой шубе.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пятнадцать минут мальчонка вернулся обратно, лихо прошлёпал разбитыми валенками по натоптанной в снегу тропе и остановился в нескольких шагах от нас.

— Щас будут, — гордо выпрямился, поправил свой треух и покосился на стоящий под берегом самолёт. Хотел лихо сплюнуть в сторону, да покосился в нашу сторону, потом на самолёт глянул и передумал, проглотил скопившуюся во рту слюну. И замер в ожидании. Всё это время его менее смелые товарищи так и стояли безмолвно в отдалении.

Протянул огольцу загодя приготовленную монету, и она чудесным образом исчезла из моих пальцев. А мальчонка уже мчался прочь от нас, то и дело запинаясь нога за ногу в своих огромных, явно не по размеру, валенках.

Потом набежала толпа, местное начальство чуть ли не на руках носила довольно жмурящегося от подобного внимания Второва, заглядывала с подобострастием ему в рот при каждом произнесённом им слове. То и дело прямо в лицо полыхали магниевые вспышки, это журналисты делали свою работу.

Досталась и мне толика славы после слов Николая Александровича, что это летающее чудо именно моих рук и ума дело, и привёз его сюда тоже я. Вот так, представил меня в роли извозчика. Я не передёргиваю, но общий смысл был приблизительно такой. Задело ли это меня? Совру, если скажу нет. Задело ли серьёзно? И опять «нет». Понимаю, что он так воспитан, привык, поэтому решил пока не обращать своего внимания на такую, буду считать, оговорку. Но посмотрю, что дальше будет. И если зарвётся, то сотрудничеству нашему тут же настанет конец. И плевать мне на его большие деньги, свои заработаю…

Нужно отдать должное, с обедом Второв не подвёл, с его подачи мероприятие это много времени не заняло. Больше фотографировались в компании местного чиновничества и наиболее значимого торгового люда. На скорую руку перекусили и вернулись на берег к полудню. Запустились, взлетели и через два с небольшим часа уже были над Москвой…

***

Мария Фёдоровна долго думала, каким именно образом донести до супруга сделанные ею выводы после самым, конечно же, случайным образом услышанного разговора между старшей и младшей дочерями. И ничего лучше не придумала, как передать дословно то, что не давало покоя весь день.

— И что тебя так обеспокоило, что ты решила поделиться этим со мной? — после непродолжительного раздумья ответил супруг. — Ничего особенного в этом интересе я не вижу. И он вполне объясним, возьми любую газету или журнал и обязательно найдёшь там или фотографию или очередную хвалебную статейку о нашем молодом человеке.

— Видишь, уже и ты попался на эту удочку, — воскликнула Мария Фёдоровна и с резким щелчком сложила костяной веер. — Ты только что назвал его нашим!

— Это просто распространённое выражение, и ничего более, — добродушной улыбкой в бороду постарался скрыть своё смущение император.

— Пусть так, — нахмурила брови императрица. — Но мне не нравится, что этого молодого человека стало слишком много в нашем окружении. Куда не пойди, везде только и слышишь разговоры о самолётах, о князе, о князе или о самолётах. Немудрено, что и Оленька попала под влияние общего мнения и увлеклась молодым Шепелевым.

— Не думаю, что Ольга способна попасть под влияние чужого мнения, — мягко возразил Александр Александрович.

— Способна или не способна, уже не нужно гадать. Нужно принимать меры!

— Какие меры? О чём ты говоришь? Я сейчас не о нашей дочери, а о молодом князе. Чем он тебе так не угодил? Даже если всё так, как ты поняла, и Ольга на самом деле немного увлеклась этим молодым человеком, то я не думаю, что увлечение это настолько серьёзное, что на него стоит обращать наше внимание. Всё пройдёт, — постарался успокоить взволнованную супругу император.

— А если не пройдёт? Если это увлечение и впрямь серьёзное? Что тогда? — в руке Марии Фёдоровны жалобно хрустнул веер и просыпался обломками на пол.

— Что тогда? — Александр Александрович проследил взглядом за падающими на пол обломками и поднял взгляд на супругу. — Не знаю. Это наша дочь и мы оба желаем ей счастья. Чем тебя в таком случае не устраивает Шепелев? Молодой, красивый, перспективный. Род старый, голова светлая, дурных наклонностей не имеет, в порочных связях не замечен, способствует всеми силами укреплению нашей державы. Чем он хуже этого… Этого…

Император скривился, вспоминая очередную кандидатуру в предполагаемые мужья его младшей дочери и добавил:

— Государственный заказ выполняет в срок, обучает пилотов в организованной им же школе. Кстати, скромен. Не встал во главе, хотя я и предлагал ему лично возглавить новое учебное заведение, а разумно предложил назначить на эту должность более опытного офицера. И сейчас, как мне доложили, собирается расширить дело. По случаю прикупил бывшее предприятие Яковлева. Уверен, с его знаниями и способностями у нас скоро не только самолёты и пилоты появятся в нужных Империи количествах, но и автомобили.

— Смотрю, ты к нему благоволишь, — устало вздохнула Мария Фёдоровна. — Осыпал не по заслугам наградами, званиями не по возрасту. Отзываешься хорошо. Признайся, нравится тебе молодой Шепелев?

— Он не девица, чтобы мне нравиться, — отрезал Александр Александрович и спохватился, увидел обращённый на него возмущённый взгляд супруги. — А награды и звания свои заслужил по праву. Лучше скажи, что ты хочешь от меня на самом деле? Неужели на самом деле тебя настолько молодой княжич взволновал:

— Не княжич, а увлечение нашей Оленьки, — вздохнула Мария Фёдоровна. — Я не желаю, чтобы это увлечение переродилось во что-то более серьёзное. Нас тогда не поймут здесь, не примут в Европе, а уж что будет с репутацией, подумать страшно.

— Вот уж что меня меньше всего волнует, так это мнение захудалой Европы! — вспыхнул Император. — И мне плевать, поймут ли меня здесь или нет! Никуда они не денутся.

— Ты забываешь о дочери, — мягко осадила разбушевавшегося мужа Мария Фёдоровна.

— Хорошо, — остыл Александр Александрович, стоило только супруге упомянуть имя Ольги. — Что ты предлагаешь?

— Нужно убрать куда-нибудь подальше этого Шепелева, — тут же предложила свой вариант императрица. И заторопилась, увидев, как после таких слов вскинулся супруг — Выждать какое-то время, по истечению которого и будет понятно, что на самом деле с нашей дочерью происходит. Увлечение это или что-то более серьёзное? После этого можно будет вернуть князя в столицу.

— А кто будет выполнять государственный заказ в его отсутствии? — вздохнул Александр Александрович, которому, как и любому отцу, судьба собственной дочери была дороже судьбы какого-то князя.

— Ты же сам только что говорил, что заказ почти выполнен, — нарочито удивилась императрица. — И, насколько я знаю, работа на заводе налажена, и князь там практически не появляется. Он даже живёт сейчас в этой своей Школе. Уедет он или останется, работа не остановится.

— И когда ты успела узнать всё это? — удивился император.

— Сейчас и узнала, — придвинулась поближе к мужу Мария Фёдоровна. Она совсем недавно провела обстоятельный разговор с Начальником жандармской службы и с кое-какими его подчинёнными. Поэтому знала почти всё и смело взяла его за руку. — Скоро у школы будет первый выпуск, вот после выпуска можно куда-нибудь этого Шепелева и отправить. Тогда и узнаем, что с нашей Оленькой происходит. Ты согласен?

Император задумался, второй рукой осторожно погладил женины пальчики и кивнул:

— Хорошо…

Через некоторое время императрица вышла из кабинета, улыбнулась и тихо прошептала:

— А я на всякий случай ещё кое-что сделаю…

Глава 3

Местом для посадки и последующего взлёта, само собой, было выбрано Второвым не случайно. Ходынское поле, знаменитое своими гуляньями при коронациях и Всероссийской художественно-промышленной выставкой имело помимо военных лагерей с казармами и роскошный, по уверению Николая Александровича, ипподром. Последний меня и интересовал больше всего, потому что именно там мне и предстояло посадить самолёт…

— Ну почему вы такой упрямый, — сокрушался Второв, грозно топорщил усы, всплёскивал руками и принимался в очередной раз меня уговаривать. — Поверьте, вариант с посадкой самолёта прямо перед центральным подъездом Выставки будет наилучшим решением!

Промышленнику угодливо поддакивали изрядно задобренные им местные чиновники, звенели наполненными бокалами, произносили тосты во здравицу и восхваляли смелость и самоотверженность Николая Александровича. Ну и мне доставалась толика внимания, но, в основном, от девиц и их мамаш. Стреляли глазками, прикрывались веерами, манили обольстительными улыбками, потряхивали кудряшками замысловатых причёсок.

А мне сейчас было не до них, мне бы с Второвым при всех не поругаться. Ошарашил он меня своим очередным предложением. И ведь, змей хитромудрый и опытный, подобрал и место, и время, когда можно без опасения за свой авторитет сделать мне подобное предложение.

Ведь всё уже было оговорено и не один раз — садимся на Красной площади! И вот те нате…

Откровенно говоря, мне-то по большому счёту всё равно, где садиться, на площади или на Ходынке. Но на площадь я уже настроился, да и, откровенно говоря, подобная посадка в таком месте наверняка в анналы войдёт. А Ходынка… Ну, Выставка всемирная, и что? Гулянья народные… Так они и на площади каждый день проходят.

А Второв не унимается, продолжает соловьём заливаться. Поневоле прислушался к доводам компаньона:

— Признаться, мне и самому на площади было бы удобнее. Там всё близко, не то, что на Ходынке. Но зато нет ипподрома с огороженным и ровным беговым полем. А булыжник? Вы, наверное, забыли о булыжнике на площади? Да по нему на коляске едешь и зубы сжимаешь, чтобы язык не прикусить. А при ходьбе то и дело спотыкаешься. Нет, на ипподроме для вашего самолёта условия гораздо лучше!

А ведь разумно, чёрт побери! Убедил меня Второв упоминанием о казармах и павильонах Выставки. Где как не там можно укрыть самолёт от непогоды и праздного любопытства зевак? И обеспечить дополнительной охраной.

— А на площади ваш самолёт будет стоять под открытым небом и никакая охрана не убережёт его. Там же торговые ряды! Извозчики со своими лошадьми и возками! А ну как испугается звуков ревущего мотора какая-нибудь животина и понесёт, не разбирая дороги? И что тогда? Ладно, вы себя не жалеете, Николай Дмитриевич, так хотя бы пожалейте самолёт, — вкрадчивым голосом мягко додавливает меня неубиваемыми аргументами Второв, при этом пристально всматриваясь мне в лицо и внимательно считывая эмоции. — Лучше ему будет на Ходынке, лучше!

Непонятна предпоследняя фраза. Да я себя вроде бы как больше всего жалею.

— Это вам так кажется. А мне с моим свежим взглядом со стороны хорошо заметно, что вы просто на износ работаете, — укоризненно произнёс Николай Александрович. — Понимаю, молодость, сил много, всё по плечу. Кажется, что можешь горы свернуть. Сам таким был. А потом приходит понимание, что и сил недостаточно, и горы слишком высоки. А время ушло. А ведь на свете много куда более простых, но оттого не менее интересных дел, что требуют не только нашей полной отдачи, но и немало при этом отдают взамен.

Вот, опять я вслух подумал? Да сколько можно! Нет, прав Второв, прав, надо отдыхать, а то скоро у меня совсем голова поедет от всей этой кутерьмы. В общем, на предложение о замене Красной площади на Ходынский ипподром согласился. И даже не сильно воспротивился задержаться в златоглавой пару лишних деньков.

А и впрямь, в подорожной конкретных чисел не обозначено, а отдых мне точно не помешает, нагрузка на меня в последнее время навалилась неимоверная. Практически ежедневные вывозные полёты с курсантами школы, регулярные поездки на Путиловский завод, выполнение казённого заказа на самолёты и недавняя сделка по покупке Яковлевского предприятия. Всё это потребовало огромных усилий и множества сожжённых нервов.

— Хорошо, Николай Александрович, ваша взяла. Сядем мы на ипподром, уговорили. Но если вы не обеспечите мне заправку, крытый ангар с охраной и должный отдых, то я немедленно улечу в Петербург. А вам придётся добираться туда самостоятельно, — обозначил хоть какие-то условия.

— Вот и замечательно. Всё будет. И заправка, там же выставка, и охрана, и отдых. Последнее я лично организую. Сейчас отобедаем, и хозяева этого гостеприимного города соизволят оказать нам небольшую услугу, предоставят в моё распоряжение телеграф, — заулыбался довольный Второв и переглянулся с подобострастно закивавшими ему чиновниками Волочка. — Свяжусь с Москвой и всё решу, даже не сомневайтесь.

***

Полковник Изотов глубоко вздохнул и покосился на портрет государя. То ли луч солнца упал на лицо императора, то ли воображение у жандарма разыгралось, но на какой-то краткий миг показалось ему, что государь грозно нахмурился.

Полковник ещё раз вздохнул, собрался с силами и продолжил весьма неприятный разговор, который ему самому очень не нравился. Но и воспротивиться прямому приказу начальства, пойти наперекор монаршей воле он не посмел. И как бы хорошо не относился жандарм к молодому Шепелеву, как бы не был обязан ему за свою успешную карьеру и просыпавшиеся дождём после Памирского вояжа награды, сделать он ничего не мог. Если только подать в отставку. Но последнее в планы полковника точно не входило. Поэтому к порученному ему делу он отнёсся с полной серьёзностью и добросовестностью.

— Дарья Александровна, я всё понимаю, — в который уже раз повторял свои доводы жандарм. — Для всех будет лучше, если вы уговорите своего мужа взять бразды правления на производстве в свои руки. Его сын, как мы видим, забросил это дело. Оно ему уже неинтересно. Молодой человек постоянно пропадает то в Гатчине, то где-либо ещё, но только не на заводе. А казённый заказ ждать не будет, штрафы за задержку предусмотрены огромные. Даже сейчас, в эту минуту он находится… Где бы вы думали?

Изотов в ожидании ответа остановился у своего кресла и, наконец-то, посмотрел в глаза сидящей перед ним женщины. И сразу же вильнул взглядом, отвёл его в сторону.

— Откуда я знаю? — удивилась посетительница. Она уже устала от этого необычного разговора и откровенно тяготилась общением с жандармом. — Может быть, на своём недавнем приобретении?

— Не угадали, — натужно рассмеялся полковник. — Николай Дмитриевич в данную минуту изволит кутить в ресторане господина Лопашова, в Москве.

— Я читала утренние газеты, — растерялась гостья, но быстро пришла в себя, собралась с духом и твёрдым голосом произнесла. — Это было вчера, не так ли? Но ведь Николя находится там в командировке? Газеты вовсю трубят о новом мировом рекорде русской авиации, о первом в мире перелёте на столь большое расстояние и превозносят героизм и самоотверженность молодого авиатора и его компаньона, известного промышленника и мецената, российского подданного господина Второва. Или это не так?

— И так, и не так, — в который уже раз вздохнул полковник и поймал направленный на него мимолётный, но очень внимательный взгляд посетительницы. Не проста она, ох, не проста, аккуратнее нужно вести разговор. Ошибки ему не простят. — Мировой рекорд есть, с этим фактом никто не спорит. Другое дело, что этот перелёт ни с кем не согласован в верхах. А ведь князь находится на военной службе и должен каждый день работать с курсантами, обучать их лётному делу, проводить теоретические занятия в классах. Вместо этого он без разрешения начальства берёт и улетает в Москву! И вместо того, чтобы сразу вернуться обратно, он весело проводит время в ресторанах. С девицами! Вот, посмотрите у меня на столе свежие Московские газеты. Посмотрите, посмотрите на фотографии, не стесняйтесь. Скажите, разве это разумно? Поступок взбалмошного мальчишки, а не офицера, вы уж извините меня за подобную горячность.

Полковник замолчал, потянулся к графину и налил в стакан воды. Предложил посетительнице, но та отказалась, очень уж была увлечена просмотром предложенных газет. К радости жандарма княгиня больше времени уделила просмотру как раз той самой фотографии, где молодой князь был запечатлён в компании весело хохочущих девиц.

Жандарм сделал несколько больших глотков, довольно улыбнулся и мягко надавил на посетительницу:

— Я столько времени провёл с ним на Памире и увидеть подобное отношение к военной службе для меня, как для блюстителя законов империи просто недопустимо! Надеюсь, вы разделяете моё мнение, как добропорядочная гражданка и подданная его величества?

— Согласна, подобное поведение недостойно аристократа и офицера. Я сразу же по возвращении проинформирую мужа об этом. Давайте говорить откровенно, вы же этого добиваетесь? — выпрямилась на стуле княгиня и отложила в сторону газету.

— Вы желаете говорить откровенно? — присел полковник. — Извольте. Его величество разочарован легкомысленным отношением Николая Дмитриевича к своим обязанностям. Большего я вам сказать не имею права, но вы же меня понимаете?

Полковник многозначительно помолчал и внимательно посмотрел на посетительницу.

— Понимаю, — согласилась Дарья Александровна. — Почему вы не обратитесь напрямую к мужу? Это его сын и кому как не ему первому необходимо об этом знать?

— Мы считаем, — полковник движением бровей указал княгине на портрет государя на стене. — Что только вы с присущей вам, как и всем женщинам, мягкостью и любовью сможете правильно донести до супруга все эти неприятные вести. А мы люди грубые, служивые, привыкли рубить с плеча. Боюсь, князь может неправильно нас понять и в своей горячности наломать дров. Нам бы этого очень не хотелось, поэтому и решили обратиться к вам.

— Донести, я поняла. Что ещё я должна, по вашему, сделать? — ещё больше выпрямила спину княгиня.

— Для вас и для дела было бы хорошо, если бы выпуск новых самолётов на Путиловском заводе полностью взял бы на себя Дмитрий Игоревич.

— Насколько мне известно, он и так является там основным акционером и, более того, все счета открыты на его имя?

— Да, верно. Но этого мало. Нужно отодвинуть в сторону от производства Николая Дмитриевича. Боюсь, после всего этого, — Изотов кивнул на разложенные на столе московские газеты. — Он потеряет благоволение государя. Последствия такого проступка нетрудно предсказать. Я уже не говорю о репутации, вероятного остракизма от двора, последующего за ним неприятия в свете и прочем. В конце концов, вам же не нужны убытки на предприятии?

— Хорошо, я вас поняла. Сегодня же поговорю с мужем. Есть что-то ещё, что мне необходимо знать или я уже могу идти? — Дарья Александровна встала, заставляя тем самым полковника вскочить с кресла.

— Было бы хорошо, если бы и бывшее предприятие Яковлева перешло под управление не Николая Дмитриевича, а вашего супруга, Дарья Александровна, — предложил жандарм. — Нам известно, что у вашей семьи есть толковый юрист. Паньшин, если не ошибаюсь? Так вот, было бы замечательно, если бы и отчисления за привилегии поступали бы не на счёт Николая Дмитриевича, а на счёт вашего супруга. Вы же знаете, большие соблазны преумножают многие печали. Кто ещё позаботится о пасынке и наставит его на путь верный, если на вы, Дарья Александровна?

— Я передам ваши слова мужу, — коротко кивнула княгиня.

Развернулась и вышла из кабинета, не попрощавшись. И ей очень не понравились сказанные жандармом в заключение слова. Какими бы ни были сложными отношения мачехи с пасынком, но опускаться до подобного ей не хотелось. «Передам весь разговор в точности Дмитрию, пусть он решает», — подумала княгиня и успокоилась.

***

Наутро я проклял и себя, и сказанные мной необдуманные слова в Волочке, и сам Волочёк. Не было бы там посадки и последующего за ней торжественного ужина, и не состоялся бы у меня со Второвым тот разговор. Не уговорил бы он меня садиться у Выставки, и не поставил бы я ему своих условий. Теперь вот приходится отдуваться.

В чём дело? А в сказанных мной словах по обеспечению должного отдыха для меня. И всё бы ничего, но только должный отдых мы с Второвым понимаем по-разному.

Если я под этим подразумеваю нормальный здоровый сон в чистой постели и хороший завтрак наутро, то для Николая Александровича это простое понятие перерастает в нечто большее.

Нет, ко сну у меня претензий нет, выспался я замечательно. И дом у компаньона, точнее у его отца Александра Фёдоровича прекрасный. Шикарная ванна, горячая вода, плитка на стенах и махровые полотенца — всё выше похвал. Нет, золотого унитаза не было, каюсь, специально полюбопытствовал. Очень уж поразил меня рассказ моего начальника, полковника Кованько, о царящей в этом особняке роскоши. Или у нас с полковником различные представления о роскоши? Может быть.

Горничные были обходительны и предупредительно вежливы, красивы и доступны. Каюсь, не удержался, да и кто бы на моём месте смог противиться такой красоте, ненавязчивой, но неотразимой настойчивости и последующей за прелюдией мягкой податливости? Я вот не смог. Хотя мелькала, мелькала где-то на краю сознания в первый момент мысль о праведном воздержании. Всё-таки чужой дом с такими же чужими порядками, я тут в гостях. В общем, мысль промелькнула и благополучно растаяла, как утренняя дымка на жарком солнце.

Что было дальше, рассказывать не стану, потому что офицеры и джентльмены никогда не рассказывают о своих победах на этом фронте. Ну а если кто-то и рассказывает, то, поверьте, это и не офицер, и не джентльмен…

Через некоторое время был приглашён уже другой горничной на завтрак. Первая-то сразу исчезла, на прощание одарила ласковым поцелуем, и пока я блаженствовал, быстро выскользнула за дверь. Платьишко накинула, а фартучек с наколкой так и скомкала в руках, не стала надевать. Словно застеснялась и решила поскорее исчезнуть. Замудряться не стал, её дело. Вины за собой никакой не чувствовал, всё у нас произошло по обоюдному согласию, ни к чему её не принуждал, скорее меня принудили, а я и поддался. Я такой доверчивый!

Кстати, вошедшая с моего разрешения в спальню очередная горничная так и остановилась на пороге, ближе подходить не стала. Вряд ли чего-то заопасалась, скорее, побоялась меня в спальне задержать. А я бы точно ещё разок задержался. Или даже два. Но, видать, не судьба.

Девица присела в книксене, вот интересно-то, мило улыбнулась этакой фарфоровой дежурной улыбкой прелестницы и передала приглашение присоединиться к хозяину за завтраком. Хорошо ещё, что не предложила помочь одеться и умыться, а то бы точно к завтраку не успел.

Николай Александрович соизволил проснуться и предложил составить ему компанию за обеденным столом. И при чём тут я? Пусть компанию ему собственные домашние составляют. Есть жена, сын и дочь, почему бы с ними не пообщаться? Или с отцом, Александром Фёдоровичем почему бы ему не поговорить? С Клавдией Яковлевной, мачехой?

Но это я так, по привычке больше бурчу, очень уж меня разнежила огромная пуховая перина и недавнее приключение с миленькой горничной. И завтракать пока нет желания, вчерашний поздний и обильный ужин ещё не успел полностью перевариться. Правда, ужинать вчера пришлось в гордом одиночестве, так как Николай Александрович почти сразу же уехал на свою важную встречу. Его родственники тоже не показались, не стали докучать мне своим присутствием и расспросами, за что им моё большое человеческое спасибо. Всё-таки я на самом деле здорово устал, и прав мой компаньон — нормальный отдых мне не помешает...

Раскланялся, поздоровался, пожелал всем доброго здоровья и приятного аппетита и уселся на обозначенное место за столом. Накрахмаленную салфетку цеплять за отворот кителя не стал, положил на колени. Отказался от горячего, попросил кофе и бутербродик с колбасой и сыром. Этим и ограничился. Разговоры за столом не вели, даже дети сидели и чинно завтракали. Младшую, правда, кормилица с ложечки кормила. А старший сын Николая Александровича самостоятельно кашу ел и всё на мои погоны и награды косился.

После завтрака детей увели прочь из столовой под капризное хныканье Оленьки, а взрослые переместились в зимний сад и попросили подать кофе. Ну а я от кофе отказался, взбадриваться мне не нужно, я уже так взбодрился, что ого-го. Опять же, за модой не гонюсь, мне бы лучше чаю. Без ничего.

Вот под кофе с чаем и завязался у нас весьма, как оказалось, непростой разговор. Супруга Николая Александровича больше помалкивала, а сам хозяин по неизвестной мне причине решил пооткровенничать. Поведал, что приехали они в Москву из Томска совсем недавно, решили продолжить и расширить семейное дело.

— Золотодобыча в Сибири хорошее дело, прибыльное, но очень хлопотное, — обмолвился Николай Александрович. — И климат там суровый, а у меня дети. Им и образование соответствующее требуется, и окружение приличное.

— Неужели всего этого не было в Томске? — не поверил собеседнику. Я-то, в отличие от многих современников прекрасно знаю, что из себя представляет сейчас Сибирь. — Насколько я знаю, образование там ничуть не хуже столичного. А возможностей показать себя как бы даже не больше.

— Согласен, — Улыбнулся Второв. — Но это мы с вами знаем, что оно ничуть не хуже. Кстати, вам-то это откуда известно? Ведь абсолютное большинство жителей великой Российской Империи считает Сибирь-матушку глушью беспросветной, с медведями на улицах и землянками для проживания. И мнение своё ошибочное по всему миру распространяют, зарабатывая на этом дешёвую популярность в светских салонах. Как будто не понимают, что тем самым не только себя принижают, как подданных той самой Империи, но и наносят ей ощутимый вред.

— Совершенно с вами согласен, — поставил на столик опустевшую чашку и сел прямо. — Хватает среди российских подданных тех, кто, заработав себе состояние на Родине, уезжает проматывать его за границей. Приобретает там виллы и особняки, покупает не одну, а несколько яхт, живёт праздной никчёмной жизнью. Вот никогда не понимал, зачем человеку несколько яхт, когда одной вполне достаточно? Если только пыль в глаза пустить? Но это мелко как-то, не находите? Даже не мелко, а мелочно. Ведь нельзя же отказать в уме такому человеку, если он действительно своим умом достиг собственного благополучия, заработал, а не наворовал эти деньги? Тогда что получается, достигает он определённого уровня и успокаивается? Расслабляется. И горка, в которую он с такими силами карабкался, тут же сбрасывает его вниз? И он опускается до первоначального уровня, а то и гораздо ниже проваливается. Перестаёт быть человеком в высоком смысле этого слова и становится примитивным потребителем благ. Или он всегда таким был и до определённого момента успешно маскировался? Получается, дорвался человек до денег, выбрался из грязи в князи и давай шиковать, навёрстывать то, чего был в детстве лишён. А если при этом ещё начинает поливать свою Родину грязью, смеяться над ней, унижать, то это вообще за гранью понимания. Зачем России такие подданные?

Вот так. Озадачил я Второва, сбил с мысли о своих знаниях. Он уже и думать забыл, откуда у меня могут быть сведения о том, как сейчас Сибирь живёт. Но последующие фразы собеседника заставили насторожиться.

— Удивительно слышать настолько зрелые рассуждения от столь молодого человека. Признаться, удивили вы меня, Николай Дмитриевич. Очень удивили. В приятном смысле этого слова и не разочаровали в себе. Я ведь специально затеял этот разговор, чтобы понять вас, посмотреть, чего вы стоите. Удивлены?

— Нет. Что-то такое я и предполагал.

— И снова поражаете вы меня. Даже теряюсь иной раз, очень уж не соответствует возраст ваш вашим суждениям. Откуда такое познание жизни, Николай Дмитриевич? — переглядывается украдкой с супругой Николай Александрович.

— Учителя хорошие были, — отделался общепринятой фразой. Да и вопрос больше риторический, прямого и тщательного ответа не подразумевает.

— Вот поэтому-то я и привёз своих детей сюда, в Москву. Хочу таких же учителей им подобрать. Чтобы вы не говорили, но Москва это всё-таки Москва, здесь возможностей больше, — покивал головой Второв.

Ну-ну. Да просто перешагнул ты свой золотоискательский бизнес, захотел подняться на новую ступень, повыше. И славы тоже захотелось, известности и популярности. Понятное желание. И да, Москва для этих целей больше подходит. Потому-то и на меня вышел, правда, немного ошибся. Думал, наверное, что с молодым неопытным парнем проще будет дела вести? Можно будет и надавить при случае, и в конечном итоге подмять под себя? И ошибся. Потому-то сейчас и переглядываешься с супругой, срочным порядком новую стратегию действий выстраиваешь, пытаешься меня понять и стараешься дружеские отношения наладить.

— В Петербурге этих возможностей ещё больше, — пожал плечами.

— Да я как-то уже обжился в Москве, — Улыбнулся Николай Александрович и указал супруге глазами на мою опустевшую чашку.

Подождал, пока Софья Ильинична распорядится насчёт свежего чая, поблагодарил её за меня и вновь обратился ко мне:

— Но связи у меня и в столице есть, Николай Дмитриевич. И неплохие связи, я вам скажу. В связи с этим я и хотел кое-что вам сказать. Предупредить, скорее, — Второв замялся.

— Насчёт чего предупредить? — подтолкнул его к ответу.

— Вы же знаете, что перед тем, как войти к вам в дело, я тщательно наводил о вас справки? — посерьезнел Николай Александрович.

— Вы мне сами об этом говорили. Неужели забыли?

— Не забыл, не забыл. Так вот, сегодня утром мне позвонил из Петербурга мой доверенный помощник, вы его знаете, и настоятельно посоветовал не торопиться подписывать с вами договор.

— Интересно, — сказал, чтобы хоть что-нибудь сказать. Чтобы занять наступившую паузу. — Он как-то объяснил свой совет?

— Объяснил. Мол, нехорошие слухи начали расходиться по столице. Вышел из милости у императора Шепелев-младший, попал в опалу, — не сводит с меня глаз Второв, смотрит, как отреагирую на такую новость.

— Из милости вышел? — повторил. А сам быстро прокручиваю варианты, что такого могло произойти в столице за время моего в ней отсутствия. И не нахожу ничего особенного И не особенного тоже. Обыкновенная рутина. — Оказывается, ко мне император благоволил, а я и не знал. Очень интересно. Николай Александрович, если ваш поверенный советует так поступить, то осмелюсь со своей стороны рекомендовать вам прислушаться к его совету. Я не слишком назойлив?

— Что вы, Николай Дмитриевич, никакой назойливости в вас я не нахожу, — не опускает глаз Второв, кривит губы в улыбке, но улыбка эта такая, хищная. — Наоборот, считаю вас очень порядочным человеком. Если бы я думал иначе, то вас бы в моём доме не было, и мы бы с вами сейчас здесь не разговаривали. Тем более, в присутствии Софьи Ильиничны.

— Я оценил вашу откровенность. Благодарю. Софья Ильинична, Николай Александрович, для меня честь находиться в вашем доме, — встал и склонил голову в поклоне. А сам сегодняшнее утро вспоминаю. А не поторопился ли я с горничной? Если я и впрямь окажусь в опале, то этот факт могут против меня позже использовать. На будущее нужно дружка крепко в узде держать… — Наверное, мне нужно поскорее вернуться в столицу?

— Вам не нужно нас благодарить, Николай Дмитриевич. Поверьте, недостойного человека, пусть он даже князь, мы никогда не приняли бы в своём доме. Если возможно, вот вам мой добрый совет. Не спешите возвращаться. Тем более, от вас сейчас ничего не зависит. А через несколько дней всё окончательно станет понятно. Есть слухи или нет, соответствуют они действительности, или это досужий вымысел злобных клеветников и завистников. Тогда и примите правильное решение, что дальше делать. А пока воспользуйтесь моментом и отдохните хорошенько. Пока есть такая возможность…

***

Великая княжна Ольга потянулась, заложила руки за голову и громко, с наслаждением, зевнула. Спрыгнула с кровати, прошлёпала босыми ступнями по лакированным дощечкам наборного паркетного пола, потянула за шнур, раздвигая тяжёлые оконные шторы. Зажмурилась, подставила лицо солнышку, приоткрыла форточку и поёжилась от ворвавшегося в спальню холодного воздуха.

Быстренько захлопнула форточку и вернулась обратно, нырнула под тёплое одеяло, под шёлковые простыни и замерла, согреваясь. Тихий шорох заставил приподнять голову, посмотреть, что это там шуршит. А это сквозняком сдуло с прикроватного столика давно забытую газету.

— Какая ерунда, — подумала Ольга и вернулась под одеяло.

Замерла, согрелась и задремала. И снилось ей солнечное лето, зелёная трава в Петергофском парке и прозрачные струи фонтанов, бьющие в синее-пресинее небо.

А с газетного листа улыбалась в высокий потолок помятая фотография молодого офицера-лётчика, до которого княжне не было никакого дела.

А мимолётное увлечение… А было ли оно на самом деле?

Глава 4

Советом Второва хорошо отдохнуть я и решил воспользоваться. Признаться, и сам поступил бы точно так же — накопленная усталость уже давала о себе знать. Тем более стоит отдать должное начальнику Школы, полковник словно предвидел эту ситуацию и настоял на официальном оформлении перелёта.

В первый момент меня очень удивил тот факт, что он так просто отпускает единственного инструктора и преподавателя по профпредметам на неопределённое время в самый разгар учебного процесса. Командировочная-то у меня выписана без каких-то конкретных сроков и к датам не привязана. Чуть позже сообразил, когда осмыслил предложение Второва организовать шумиху в прессе, придать перелёту масштаб и осветить его соответствующим образом. Кованько же выдачей подорожной придаёт перелёту служебную необходимость и тем самым прикрывает свою, гм, свой тыл от всевозможных проверок в будущем. Мало ли что-то у меня пойдёт не так, а бумажки вот они, всё сделано по закону. Если же перелёт пройдёт успешно, то опять же он в шоколаде — предвидел этот успех в силу своего опыта и о государственных интересах в первую очередь радел, не позволил им остаться в стороне.

Но и я не остаюсь внакладе. Этим перелётом убиваю несколько зайцев — поднимаю свою известность и популярность, попутно здесь ко мне, как он и хотел, Второв примазывается. Плюс привлекаю внимание обывателей к авиации и вызываю интерес возможных инвесторов. Особенно когда последние поймут, что самолётами можно доставлять не только почту, но и перевозить по воздуху людей и грузы за короткие сроки на большие расстояния. И одно только это перевешивает всё остальное, если думать на перспективу…

Такие вот мысли крутились в моей голове накануне вылета. А потом раздумывать стало некогда — нужно было работать. Если бы не Памирский опыт и не уверенность в своей технике, то волновался бы. А так всё прошло обыденно. Взлетел и сел в Волочке, снова взлетел и приземлился уже в Москве.

Здесь нас ждали. Пришлось вместе с довольным Николаем Александровичем попозировать у самолёта перед камерами, потом ответить на многочисленные вопросы журналистов. В основном все они сводились к одному — не было ли нам страшно? Неужели мы настолько в себе уверены, что решились лететь над безлюдными территориями на таком хрупком даже на вид самолётике?

Пришлось принимать героический вид и не разочаровывать простыми ответами жаждущих сенсаций журналистов. Расхвалил свой самолёт, упомянул надёжную конструкцию не только планера, но и нового двигателя, вдобавок воспользовался моментом и прорекламировал ещё раз индивидуальные средства спасения — надел на себя подвесную систему и попозировал перед камерами с болтающимся под спиной парашютом.

К удовольствию последних и к радости Второва, пусть и тщательно скрываемой, но то и дело прорывающейся наружу довольными возгласами и улыбками, это у меня хорошо получилось. В общем, можно считать, что рекламная компания прошла успешно.

Затем закатили самолёт в арендованный ангар, выставили нанятую охрану и отправились к Николаю Александровичу домой. Восстанавливаться после перелёта.

Так что не несколько дней, а денёк точно побуду здесь. Для отдыха достаточно, а там уже и отправлюсь обратно, ведь некому в Школе кроме меня учить курсантов. Ну никак не даёт расслабиться высокое чувство сознательности и ответственности за порученное мне дело!

Подумал так и хмыкнул, весело улыбнулся. Сколько я уже здесь нахожусь, а заложенные в меня с младых лет лозунги и установки ещё той жизни нет-нет, а дают о себе знать…

На ипподром, в одной из конюшен которого отстаивался в данный момент мой аппарат, поехал один. Пусть Второв и постарался не показать явно своего облегчения, когда на предложение составить мне компанию в сегодняшней прогулке получил от меня вежливый отказ, но меня-то не проведёшь. Успел заметить и вспыхнувшие радостью глаза Софьи Ильиничны и даже мимолётную, тут же затерявшуюся в пышных усах Николая Александровича довольную улыбку.

Да понятно всё с ними, а мне одному и в самом деле проще будет. Особых планов на сегодняшний день у меня нет, посмотрю, как там мой самолёт поживает, достаточно ли хорошо его охраняет нанятая Второвым охрана и поброжу по Выставке. Раз уж довелось оказаться рядом с ней, так грех упускать возможность ознакомиться с достижениями современной промышленности и предпринимательства. Глядишь, и набреду на что-то полезное для моих дел. Кстати, заодно и осмотрюсь на предмет будущего своего участия в ней. А что? Чем мой самолёт не достижение? Его с полным правом можно выставлять в любом из государственных павильонов, внимание публики он точно привлечёт. И автомобили, которые буду выпускать, тоже займут здесь подобающее им место. Вот и похожу, поговорю с людьми, заведу кое-какие полезные знакомства, не всё же на Второва рассчитывать. С ним, правда, всё это было бы легче проделать, но не всегда же Николай Александрович рядом будет находиться? Да и свои собственные знакомства тоже не помешают.

Но воспользоваться предложенным Николаем Александровичем транспортом не отказался. Не автомобилем, нет, а простой коляской на мягком подрессоренном ходу с изящной лошадкой в упряжке. Так понимаю, это выезд Софьи Ильиничны, но я на подобные вещи внимания не обращаю. Как там говорили — шашечки или ехать? Главное, кучер к выезду прилагается и не нужно самому за вожжи браться…

Спрыгнул с коляски у главного входа, предварительно договорившись с кучером о месте и времени встречи, и дальше отправился пешком. Первым делом проверю самолёт, а всё остальное потом.

Неладное заметил издалека — приоткрытая дверь в распашных воротах заставила насторожиться и ускорить шаг. А охранник на месте находится, как раз возле двери и стоит спиной ко мне. То и дело внутрь заглядывает и понятно по суетливым дёрганым движениям, что нервничает сильно. Понятно всё — позарился на вознаграждение, продался за деньги и запустил кого-то в ангар. Произошло то, чего я всегда больше всего опасаюсь — предательство не только моих личных интересов, но и интересов Империи. Вот когда пожалел, что нет со мной Изотова и его жандармского охранения.

Тут же возникает примерный план действий. Больше основанный на знании психологии подобных типов, чем на физическом воздействии. Я же прекрасно помню, как их всех вчера передо мной выстроили, как представляли мне нанятую охрану. И с каким подобострастием они на меня смотрели. Вот это и нужно использовать.

На всякий случай прижался к краю дорожки, прикрылся редкими чахлыми деревцами и кустарником. Пусть зима, листьев нет, но даже так они из себя всё какое-то укрытие представляют. Особенно когда по косой к ним движешься. Запросто можно при должной сноровке и удаче от взглядов охранника спрятаться и таким образом незаметно к ангару подобраться.

Что я и проделал, стараясь двигаться плавно и без резких движений. «Эффект лося в лесу» никто не отменял.

Дальше пригнулся, спрятался за ограждением бегового поля и на полусогнутых прокрался чуть ли не вплотную к нужному мне ангару. Или к конюшне. Но мне больше по душе это строение ангаром называть, понятно почему.

Погода на моей стороне — сегодня на улице оттепель, но лёгкая такая, слякоти нет. Снег не скрипит и под ногами не чавкает, лишь проминается под подошвами легонечко. Поэтому услышать мои шаги невозможно.

Вдоль стеночки прокрадываюсь до угла, там на какую-то секунду замираю, высовывать голову над ограждением опасаюсь, просто прислушиваюсь.

— Скоро вы там? — доносится до меня приглушённый голос охранника.

Понимание приходит сразу — это он голову внутрь дверного проёма просунул! Поэтому меня сейчас не увидит. Но тут, главное, не торопиться. Побегу — сразу мой топот услышит. Поэтому спокойно выхожу из-за угла и сближаюсь с охранником. Стараюсь не идти по свежему снегу, а наступать в уже оставленные кем-то следы. И на ходу достаю из кобуры пистолет.

Нет, стрелять пока не хочу, но и на голые кулаки не рассчитываю. На ходу оглядываю стоящего ко мне спиной охранника — да он габаритами раза в полтора меня превосходит! Издалека не таким здоровым боровом казался.

Или такой эффект дают теплая шапка, овчинный полушубок с высоким стоячим воротником, толстые стёганые штаны и валенки с калошами. Это всё ещё больше его фигуру увеличивает, но во мне уже азарт кипит, страх отсутствует. А на габариты плевать, понимаю уже, что справлюсь.

Но в этой одежде есть самый огромный минус — мне же его не оглушить никак! Тут никакие кулаки не помогут, и даже пистолета в качестве утяжелителя мало. Здесь дубина подошла бы в самый раз. Которой нет. И вот тут в действие вступает план…

Зачем пистолет тогда? А воспользуюсь им в качестве устрашения, раз уж других средств нет в наличии. Согласно плану попробую взять охранника на испуг, должен же элемент неожиданности и социального неравенства сработать? Вчерашняя моя встреча с ними это отлично подтверждает.

Ну а если нет, тогда придётся действовать жёстко. Свежи ещё в памяти недавние покушения на меня, поэтому сомнений в том, что воспользуюсь оружием по прямому назначению, нет ни грамма. Но это в крайнем случае.

Лишь бы получилось задуманное…

Быстро оглядываюсь по сторонам — никого рядом с нами нет и помешать никто не сможет. Рысистых испытаний тоже не проводится, ипподром пуст и безмолвен, лишь откуда-то издалека доносится еле слышное воронье карканье. Останавливаюсь за спиной у охранника, замираю. Тормозить и затягивать нельзя, любое промедление против меня будет работать. А разбираться самому или стреножить сначала этого, потом тех, в ангаре запугать и допрашивать? Или всё-таки вызвать полицию?

Подкидываю пистолет, ловлю, рукоять привычно ложится в ладонь. Лёгкий шлепок привлекает внимание охранника, и он в испуге дёргается в дверях. Резким рывком откидывается назад, пытается одновременно развернуться, но мокрый утоптанный снег и тяжёлая тёплая одёжка подводят его. Калоши проскальзывают, он хватается одной рукой за дверной косяк в попытке удержать равновесие и не упасть, второй рукой нелепо взмахивает. Падает на колени, упирается руками в снег, поднимает голову и видит перед собой меня. Распахивает рот и собирается крикнуть, но в это момент замечает пистолет в моей руке и замирает.

Хмыкаю, ну что он за трус, этот охранник. Зато мой план сработал, и, пока мужичок не опомнился, нужно в полной мере использовать сложившуюся ситуацию. И я известным всем жестом приказываю ему молчать, только не палец к губам подношу, а ствол пистолета. Так эффектнее получится. И этот аргумент оказывается самым убедительным. Вдобавок ещё и тихо шиплю и стараюсь, чтобы шёпот мой выглядел зловеще:

— Тс-с!

Лицо у бедолаги становится белее самого белого снега, глаза закатываются, он звонко икает, булькает горлом что-то невразумительное, и неожиданно мягко заваливается набок…

При этом не сводит глаз с пистолета в моей руке, сучит ногами по снегу, пытается отодвинуться подальше. Только не получается у него ничего, не осознаёт он, что плечом как раз в дверной косяк упирается.

Ещё раз звучно плямкает губами, с сипом втягивает в себя воздух и поднимает глаза чуть выше, переводит взгляд на моё лицо. И узнавание явственно мелькает в его глазах. Сколько эмоций там разом — сначала явные радость и облегчение, и следом за ними, конечно же, ужас. Осознаёт положение.

— Ваше благо-ородие, — икает охранник и улыбка, больше похожая на гримасу, растягивает его лицо в жутком вампирском оскале.

Вижу, узнал. Хоть это радует. Не зря, выходит, меня Второв с охраной знакомил? Точнее, охранников мне представлял. Да, так будет правильнее. Вот и пригодилось знакомство, сработала социальная иерархия.

— Тихо, — приходится повторить приказ и усилить воздействие пистолетом. Воистину, слово, подкреплённое делом, способствует настоящим чудесам.

Охранник несколько раз с силой резко кивает головой, да так, что подбородком бьёт себя по груди. Зубы ляскают друг о друга настолько звонко, что этот звон услышали в ангаре:

—Ты чего шумишь, Стёпка? — доносится до меня из ангара тихий голос.

Но спрашивающий явно не собирается ждать ответа, потому что внутри что-то громко пшикает, и тут же в ангаре становится светло, это срабатывает вспышка фотоаппарата. И всё становится понятно. Но уточнить не помешает:

— Быстро говори, кого ты к самолёту пропустил?

— Господом Богом клянусь, ни сном, ни духом не собирался кого-то внутрь пущать, — Крестится здоровый мужик и тут же понуро склоняет голову, признаётся. — Бес попутал, ваше благородие. Деньги мне посулили хорошие, я и повёлся.

— Каяться в церкви будешь, — оборвал причитания охранника. Хорошо ещё, что он еле слышно шепчет, а то бы своими воплями насторожил тех, в ангаре. — Сколько человек ты внутрь запустил?

— Одного, ваша милость, одного. Христом Богом клянусь, — ещё раз истово крестится мужичок. — Не извольте сомневаться.

— Ну, раз одного, — тяну и быстро, без перехода приказываю. — Бегом за полицейскими! Ну! Кому сказал!

Только брызги в разные стороны полетели. А я вздохнул, скинул лётную куртку, чтобы форменный китель с погонами не скрывала, встряхнулся и закрыл глаза. Постоял так секунд двадцать и шагнул внутрь.

И сразу же сделал шаг в сторону, убрался из дверного проёма. Нечего на свету маячить.

Оглядел ангар. Хорошо, что глаза закрыл, зрение к сумраку подготовил. Ещё и небольшие узкие оконца под потолком конюшни дают какой-то свет. Поэтому и сумел хорошо разглядеть стоящую перед самолётом фигуру. Остальные подробности различить не удаётся. Да и не нужны мне подробности, недавняя вспышка всё объяснила.

— Стоять на месте и не шевелиться! — командую. И для полноты впечатления звонко щёлкаю курком пистолета. Получается очень зловеще. — Дёрнешься, стреляю. Кто таков?

Незнакомец замирает на долю секунды. После чего слышу тихий смешок:

— Ваша светлость, так и прикажете в пустоту отвечать или разрешите всё-таки повернуться?

Ох, как неожиданно. И откуда он меня знает? Знакомый? Растерялся, но тут же взял себя в руки. И что из этого? Да меня тут каждая собака знает!

— Повернитесь, — разрешаю, но на всякий случай ещё глубже отступаю в тень, ухожу от дверного проёма. И жду дальнейших действий от незнакомца, мне сейчас лучше инициативу не проявлять.

— Разумная предосторожность, — разворачивается и первым делом одобряет мой манёвр незнакомец. Всматривается в дверной проём и прислушивается. — Но преждевременная. Поверьте, Николай Дмитриевич, вредить вам в мои намерения точно не входит.

— Прошу прощения, здесь темно, поэтому… — отхожу ещё дальше в тень. Не нравится мне этот человек, очень не нравится. И тот факт, что он явно кого-то или чего-то ждёт, тоже настораживает. — Мы знакомы?

— Нет, — смеётся журналист или фотограф. — Но кто же из образованных людей вас не знает? Признаться, мои коллеги этому немало поспособствовали. Позвольте представиться, Виктор Иванович.

И так он это произнёс, что сразу же стало понятно — имя вымышленное.

— Допустим, — хмыкнул, тем самым давая понять собеседнику, что его хитрость я разгадал. И решил слегка обострить ситуацию. — Полицию и жандармов я вызвал.

— Жандармов-то зачем? — ничуть не расстроился незнакомец.

— А то вы не знаете. Дело государственной важности, — улыбнулся в сумрак. И пояснил. — Проникновение на охраняемый и закрытый объект. У вас ведь камера в руках? Налицо явный промышленный шпионаж.

— А профессиональное любопытство вы вообще не рассматриваете? — в ответ усмехнулся мужчина. И ещё раз оглянулся на дверной проём, сделал небольшой шажок к выходу.

— Стоять. Предупреждаю, ещё шаг и я буду вынужден стрелять на поражение, — отступил ещё дальше в тень, подхватил рукоять пистолета второй рукой, приготовился открыть огонь.

— Всё, всё, — поднял вверх одну руку незнакомец. Во второй у него камера. — Стою. Экий вы грозный. Не врут, выходит слухи? Сумеете живого человека застрелить?

— Даже не сомневайтесь, — прислушался к тишине. Куда это охранник запропастился? До центральных павильонов не так и далеко, давно бы добежал. И полиция там точно должна быть.

Или охранник струсил и решил вообще удрать. Или помешали ему добежать. Но тогда у этого фотографа поблизости сообщники имеются. Кого-то же он ждёт? И почему тогда я никого не заметил?

— Верю, — вот теперь незнакомец заговорил серьёзно. — Знаете, верю.

— Вы кто такой и зачем проникли в ангар? — раз заговорил серьёзно, то вдруг ответит.

— На первую часть вашего вопроса отвечу так, я ведь вам уже представился. Поверили вы мне или нет, ваше дело. На вторую же отвечать не вижу смысла. Вы и сами уже всё сказали, Николай Дмитриевич.

Мнимый журналист резко замолчал, внимательно всмотрелся в моё лицо, словно что-то видел в темноте и медленно проговорил:

— Почему вы хотите это знать? Для чего? Или у вас появилась какая-то личная заинтересованность, и я ошибся в своих действиях? Нужно было сначала подойти к вам и попробовать договориться?

— Кого вы представляете, Виктор Иванович, — не сказал ни да, ни нет. Пусть сам предположения строит, это у него хорошо получается. И, главное, мне на руку играет.

Теперь, когда журналист пошёл на контакт и разговорился, уже я забеспокоился. Полиция сейчас совсем не к месту окажется.

— Выходит и впрямь ошибся. Какая жалость. Но пока не поздно, может, договоримся? У меня есть для вас отличное предложение, Николай Дмитриевич, — воскликнул журналист.

— И какое же? — прислушался к звукам снаружи ангара. Точнее, к царящей там тишине. Похоже, охранник и впрямь решил удрать. Вот дурень. Но меня вариант с его бегством сейчас больше устраивает, чем появление полиции.

— Я, как вы правильно догадались, работаю на солидных людей. И от их имени делаю вам, Николай Дмитриевич, серьёзное предложение, — журналист ощутимо расслабился. И в его голосе даже появилась этакая снисходительная вальяжность. — Вы с вашим самолётом перелетаете за границу. Место я вам чуть позже назову, когда мы с вами окончательно договоримся.

— Вот так просто? Лететь туда, незнамо куда, да ещё и забесплатно? — подпустил недоверия в голос.

— А зачем усложнять? — окончательно расслабился мнимый журналист. — Чем проще, тем лучше. И почему забесплатно? Какую сумму вы желаете получить в качестве аванса?

— А почему вы сразу не обозначаете моё вознаграждение? Ну, если я приму ваши условия и соглашусь на перелёт? — продолжаю играть.

— К моему огромному сожалению, подобные вопросы я не уполномочен решать, — откликнулся Виктор Иванович. — Можно уже руку опустить?

И огорчение в голосе собеседника было настолько явственным, что я его даже немного пожалел. Поэтому и разрешил:

— Можно. Опускайте. А кто уполномочен решать такие вопросы?

— Имена и фамилии я назвать не могу, просто не имею права. Но, поверьте, я сказал правду, это весьма солидные люди там, за границей. И они очень заинтересованы в вас и в ваших идеях. Аванс я вам выдам в виде чека, а обо всём остальном вы будете договариваться уже там.

— Как-то всё это неубедительно звучит, — усмехнулся. — Вы бы на моём месте поверили в подобное предложение?

— Что ж, вы правы, — неожиданно согласился он со мной. — Не поверил бы. Тогда у меня есть к вам ещё одно предложение, и оно вас точно устроит. Я сейчас уйду, а через полчаса вернусь. И передам вам время и место встречи с тем, кто выдаст вам настоящие гарантии. А вы пока в ресторане посидите. Пообедайте, остыньте и подумайте хорошенечко. Да, здесь вас ценят, вы на слуху, но там вас ценить будут больше. И получать вы будете значительно, я повторюсь, значительно больше. Да что там больше, у вас появятся свои заводы. И никто не сможет вам навязывать свои условия, диктовать свою волю, как это происходит сейчас. Согласны? Договорились? Встретимся через полчаса в ресторане?

Вот тут уже я задумался. Полиции так и нет, выходит охранник и впрямь удрал. Продолжить самостоятельное расследование? Отпустить журналиста и ждать предстоящей встречи? Или всё-таки задержать его и сопроводить в участок? Дозвониться до Изотова и дальше действовать по его указаниям?

Однако, дилемма. Нет, никакого участка быть не может. Я нахожусь в Москве и до Изотова тоже вряд ли быстро дозвонюсь. Лучше самому разбираться, раз уж появилась такая возможность. Необходимо точно выяснить, кто настолько во мне и моих знаниях заинтересован, что не стесняется на подобные предложения. А полковнику потом доложу результаты. Кстати, о каких таких условиях и навязывании чужой воли он говорит?

— Хорошо, я подожду вас в ресторане. Признаться, продрог и проголодался, пока с вами разговариваю, — опустил пистолет, но убирать его не стал. Так лучше будет, спокойнее мне и безопаснее. И не смог удержать любопытства. — А что вы имеете в виду, когда про чужую волю говорите?

— А вы ещё не знаете? — теперь уже удивился собеседник. — Странно. А я думал, что вы из-за этого пошли мне навстречу. А оно вон как. Подождёте полчаса, и я вам всё расскажу.

— Хорошо, подожду, — шагнул к двери. — Вы камеру мне оставьте.

— Зачем, — продолжил удивляться Виктор Иванович. — Вы думаете, я вас обманываю?

— То, что я думаю, к делу не относится, — сделал ещё шаг, перекрывая дверной проём и оставаясь чуть в стороне, чтобы меня с улицы не увидели. — А камера ваша в виде залога останется. Чтобы у вас не было соблазна удрать. В ресторане её верну.

— Фу, какие недостойные мысли у вас в отношении меня. Неужели я дал повод так о себе думать? Но спорить не стану, вот вам камера и до скорой встречи.

Выпустил его на улицу, подобрал с пола камеру, покрутил в руках. Хорошая вещь, отдавать будет жалко. А плёнку лучше сразу засветить…

Глава 5

Через полчаса, как и договаривались, сидел за столиком в ресторане Лопашова. Еле успел к назначенному времени разобраться с делами — в первую очередь нужно было решить вопрос со сбежавшим охранником. Хотя с ним-то что решать, сбежал и сбежал. А вот фирме, в которой он работал, пришлось выкатить претензию.

Оставлять ангар открытым не было никакого желания. Ключ-то этот деятель с собой унёс. Навесили новый замок, выставили другого охранника, только тогда я и освободился. Да и то, чую — ненадолго. После обеда всё равно сюда приду.

А сам обед…

Вошёл, вытер подошвы о щётки, в гардеробной скинул куртку на стойку и получил номерок. Шагнул к широким распашным дверям, их передо мной предупредительно распахнули, вошёл внутрь и остановился. Замер на мгновение, оценивая обстановку. А почему? Да зал настолько непривычно огромный, что я на входе даже несколько растерялся. И это несмотря на весь свой нездешний богатый опыт. Доводилось в своё время покутить, отвести душу в приятных компаниях, есть что вспомнить и с чем сравнить. Рассматривал всё это великолепие, впитывал в себя уютную атмосферу, наслаждаясь вкусными запахами, любуясь отсверком начищенных столовых приборов, накрахмаленными до хруста белоснежными скатертями и лениво скользящими между столиками вышколенными официантами.

И сразу же понял, что ошибся в своей оценке, первое моё впечатление о ленивых официантах было ошибочным. Это издали так казалось. А стоило одному такому продефилировать рядом со мной с заставленным тарелками подносом на руке, как я тут же впечатлился ловкостью и скоростью его передвижения по залу. А ещё впереди бормотал что-то бархатное оркестр, выводила незатейливую спокойную мелодию певичка в длинном платье с открытыми плечами, уложенными в замысловатую причёску волосами и букетиком цветов в руках.

Зима и цветы? Впрочем, чему я удивляюсь, это же Выставка достижений, тут и не такое можно встретить.

В первый момент почувствовал себя, словно на витрине — краем глаза девичьи, да и не только девичьи, взгляды на себе поймал, оценивающие такие, любопытные. Стесняться и отводить глаза в сторону не стал, пусть мне сейчас и не до того было, но не отступать же? Опять же, отличный повод зал рассмотреть, зафиксировать тех, кто заинтересовался моим появлением. Кроме женского пола, само собой. И тут же одёрнул себя, с каких это пор я женский пол исключать из интриг стал? Ту же Катанаеву вспомнить, так сразу настроение портится и из головы дурь пропадает. Вот и сейчас резко взбодрился, в ответ так же постарался смотреть, нагло, с головы до… До стола, дальше не видно было.

Уж кого-кого, а девиц за столиками хватало. И все в составе семьи, вот что плохо. С маменьками, папеньками и братьями-сёстрами. Посетители выставки, понятно.

Но это я так, от нервов больше. Сам над собой смеюсь. Но плечи расправил, спину выпрямил, погонами блеснул, орденами сверкнул, подбородок задрал и с гордым уверенным видом шагнул вперёд.

Мэтр предупредительно-вежливо, но совершенно ненавязчиво поинтересовался моими желаниями и проводил к облюбованному ещё от входа столику в уютном эркере. Высокие окна задрапированы шторами, с улицы ничего не видно, на входе в нишу по углам кадки с пальмами и ещё какими-то пышными растениями, так что место меня вполне устроило.

— Если меня будет спрашивать некий Виктор Иванович, журналист, соизвольте сопроводить его к моему столику, — с этими словами выложил на скатерть пятёрку. Меньше у меня просто не было.

— Не извольте беспокоиться, — мэтр склонил голову и с достоинством и без ложного жеманства подхватил банковский билет со стола и подал знак официантам.

Не конкретно кому-то одному, а этак небрежно покрутил ладонью в воздухе и этим ограничился. Но схема рабочая, потому что тут же у эркера материализовался шустрый молодой человек в белой накрахмаленной рубахе, с чёрной бабочкой на шее. Никакого полотенчика, перекинутого через локоток, не было, а вот серебристого цвета отполированный до блеска поднос был. С него он и переложил на стол меню. Отступил чисто символически на четверть шага и принялся терпеливо ждать, пока я ознакомлюсь с перечнем подаваемых блюд. Ну и отвечал на мои заинтересованные вопросы, само собой. Заказывать абы что в мои планы не входило, пришлось консультироваться. Раз уж я забрёл в это заведение, то использую этот момент по полной. Нервы не железные, некий тремор присутствует, так я его вкусной едой перебью.

Кстати, в моём времени доказали, что лётчики именно от этого и набирают лишний вес. Работа сидячая, нервов много уходит, а чем в длительном перелёте компенсировать адреналин? Только едой.

Молодой человек принял у меня заказ, правда, перед этим по моей просьбе порекомендовал те блюда, которые недолго ждать, и которые могли бы прийтись мне по вкусу. После чего так же мгновенно исчез. Только листья на пальмах всколыхнулись и прошуршали ему вслед.

Заказ и впрямь не заставил себя ждать, поэтому к трапезе приступил сразу. Да и не было у меня никакого желания обедать в компании Виктора Ивановича. Поэтому до его прихода вполне хватило времени расправиться с первым и вторым блюдом. Обошёлся без закусок, без десертов и горячительных напитков. А от чашечки кофе не отказался. С эклером.

Кстати, эклер оказался свежайшим, буквально таял во рту. И крем как раз такой, как я люблю — в меру сладкий и лёгкий. В той жизни любил при случае посещать питерские кондитерские «Север», специально за пирожными заходил. И вкусно, и по карману. Душа радуется. А про желудок вообще промолчу.

Приятные воспоминания о былом оборвало появление журналиста. Материализовался, словно чёртик из табакерки. Хорошо хоть приличиями злоупотреблять не стал, поклонился чисто символически, испросил вежливо разрешения присоединиться, составить мне компанию за обеденным столом. При этом быстрым взглядом успел заметить и опустевшие тарелки, которые как раз в эту минуту убирал официант, и отсутствие при мне его фотокамеры. О ней первым делом и спросил, когда уселся на мягкую бархатную подушку венского стула с гнутой спинкой и заправил за отворот сюртука накрахмаленную салфетку:

— А камера моя где же?

— А камеру вашу я решил себе оставить, — сделал маленький глоточек из чашки. Остыл кофе, нужно ещё чашечку заказать. — В качестве компенсации за беспокойство.

Ну не буду же я ему рассказывать, что не стал разбираться с плёнкой по причине нехватки времени, а просто закинул фотоаппарат в кабину и закрыл дверку на ключ. Если всё-таки и буду отдавать камеру в руки Изотову, то в неразобранном виде. Лучше будет. Что же касается возможной реакции Виктора Ивановича на эту мою экспроприацию… Уверен, проглотит сей факт, и скандал затевать не станет, побоится огласки.

— Ну, оставили, так оставили, — к моему удивлению, абсолютно не огорчился гость. Сделал заказ терпеливо дожидающемуся у столика официанту, проводил его взглядом, подхватил со стола салфетку, встряхнул её, расправляя, и улыбнулся спокойной раскованной улыбкой. — Признаться, удивили вы меня Николай Дмитриевич.

— Чем же? — откинулся на спинку стула. И ещё раз осмотрел зал. Ничего и никого, что вызывало бы моё беспокойство, не заметил и в этот раз.

— Начнём с того, что восприняли моё появление спокойно, не обратились в полицию, сюда явились…

— Почему я должен был нарушить своё слово и не прийти в ресторан? Вы настолько плохо обо мне думаете? — поморщился больше для вида. Разговор поддерживал.

— Ну что вы, — разулыбался Виктор Иванович, отодвигаясь от стола и позволяя тем самым подошедшему с подносом официанту переставить на скатерть полные тарелки. — Думал бы по-другому, так не было бы меня тут.

Дождался ухода официанта, придвинулся к столу и слегка подался вперёд, навис над тарелкой с солянкой:

— И всё же, почему вы не обратились в полицию? — произнёс тихим голосом.

— Вас только это волнует? — обозначил краешком губ усмешку.

— Не только, — Виктор Иванович своим взглядом словно бы старается мне в душу проникнуть. — И всё, же, почему?

— И что бы я им сказал? — подался навстречу журналисту, точно так же наклонился вперёд и так же тихо проговорил. — Состава преступления нет.

— А камера? — любопытство и интерес в голосе журналиста было столько, что его можно было ложкой на хлеб намазывать.

А ведь ему и впрямь интересно, почему я поступил вразрез с общепринятыми здесь законами.

— А что камера? Начнём с того, что вот это всё вокруг нас, — я взглядом обвёл видимую мне часть зала. — Выставка. И все строения на этой территории предназначены для одного — показать гостям передовые достижения современной промышленности и предпринимательства. Не так ли?

— Так, — согласился Виктор Иванович. — И что?

— А то, что вход на эту выставку платный. И вы, прежде чем попасть сюда, наверняка в кассе приобрели билет. Не так ли?

— Так, — снова согласился со мной журналист.

— Вот и получается, что вместе с купленным билетом вы приобрели и право посетить любые павильоны или ангары на этой Выставке. И никакая полиция, скорее всего, вас бы ни в чём не обвинила, — сделал ещё один глоточек.

Нет, совсем кофе остыл. Удовольствия того уже нет. Заказал ведь ещё одну чашечку. И где же наш расторопный официант? Не перехвалил ли я местный сервис?

И насчёт билетов я не просто так сказал. Самому пришлось покупать в кассе, чтобы через ворота пройти. Охрана с контролёрами ни в какую пропускать не хотели, и всё равно им было, стоит у меня здесь в ангаре самолёт или нет. Аккредитации нет, пропуска участника Выставки нет? Вот и ступайте в кассу и не задерживайте, пожалуйста, честной народ, ваше благородие. Как-то так мне заявили на входе. А со Второвым почему-то подобных вопросов ни у кого не возникало.

— Браво! — Виктор Иванович даже вид сделал, что в ладоши похлопал. — Отдаю должное вашему уму и самообладанию. Не в обиду будет сказано, но мало от кого сейчас можно услышать столь рассудительные речи.

Тут как раз и официант объявился, принёс мой долгожданный кофе.

— А охрана? — продолжил выспрашивать меня журналист. — Что вы на это скажете?

— А что охрана? — с наслаждением приложился к чашечке. Вдохнул густой аромат свежеприготовленного напитка, сделал малюсенький глоточек. Распробовал вкус, покатал его на языке, а глотать уже нечего было, он уже куда-то растворился, этот глоточек. Впитался, наверное. Поставил чашечку на ладонь, поднял глаза на собеседника поверх чашки. — Здесь у каждого павильона подобная охрана. И что? Кому-то она мешает? И, предупреждая ваш следующий вопрос, сразу скажу, что фотографировать здесь тоже никто никому не запрещает. Так что не с чем мне обращаться в полицию, не с чем. Мои договорённости с охраной, это только мои личные договорённости. И в случае чего разбираться я буду не с вами, а с ними. Если только к жандармам? По поводу вашего предложения?

Сказал и смотрю внимательно — как отреагирует? А никак! Сидит спокойно, начищенную до блеска ложку в пальцах держит и никакой дрожи не заметно. Поэтому после коротенькой паузы, или, скорее, заминки, так же спокойно подытожил:

— Но и тут пустышка.

Знал ли я всё это ранее? Конечно. И то, что охрана тут чисто номинальная, тоже предполагал. Но пусть уж лучше она будет, чем бросить самолёт просто в ангаре, пусть и закрытым на замок. От подобного Виктора Ивановича охрана с замком не убережёт, а от хулиганья и любопытной пацанвы поможет. Вот и всё, что от неё требуется. Опять же ангар, как правильно говорил не так давно Николай Александрович, всяко лучше открытой стоянки на какой-нибудь площади.

— Что? Как вы сказали? Пустышка? Что-то новенькое, — улыбнулся довольной улыбкой Виктор Иванович.

Кстати, пока я свои мысли высказывал, он уже успел расправиться с солянкой и сейчас приступил ко второму блюду. В отличие от меня заказал котлету на косточке с гарниром из молодого обжаренного картофеля с горошком и зеленью.

А ведь он не играет, он и впрямь спокоен. Ест быстро, но аккуратно.

— Всё новенькое, это плохо забытое старенькое, — отмахнулся от дальнейших расспросов.

Сколько можно попусту языком чесать? Пора бы и к делу переходить. Я ведь и в самом деле именно поэтому и не стал обращаться к официальным властям, к полиции, потому что смысла в этом не видел. Нечего ему инкриминировать. Всё именно так и было, как я тут описал. Если билет на руках, то он имеет полное право зайти в любой павильон. И каждый крупный участник Выставки на самом деле свою охрану имеет, что за порядком присматривает. А замо́к… Ну и что что замо́к. Он же его не сам открыл…

А слова журналиста это только слова, пока они не подкреплены конкретными делами. От всего сказанного он может запросто отказаться, и ничего я не докажу. Диктофонов-то тут нет.

Да и стоит ли обращаться к тому же Изотову, хотя после наших с ним Памирских приключений он мне обязательно поверит, но дальше-то что? Ничего…

Сколько всего со мной всякого неприятного было, и хоть что-то они сделали? Хоть что-то расследовали? Выяснили? Нет. Идти же к местным жандармам вообще смысла не вижу, тут запросто можно в главных подозреваемых оказаться. И не помогут мне ни моё княжеское звание, ни погоны с наградами. Как бы из-за них, наоборот, хуже не стало. И Второв со всеми своими связями в таком деле вряд ли поможет. Пока разберутся, времени пройти может ого-го сколько. До столицы-то далеко, интернета с мобильниками нет, как и быстрого железнодорожного или автомобильного сообщения. Про авиацию вообще молчу.

Нет, пожалуй,тут нужно самому разбираться. И по результатам принимать решение, докладывать или нет обо всём произошедшем. Почему? Так мало ли придётся не только решение принимать, но и жёстко реагировать. В последнем случае лучше всё втайне держать. Чем меньше будет посвящённых, тем лучше. Но и тут всё будет зависеть от масштабов того, с чем или с кем мне предстоит столкнуться. Поэтому и пошёл на этот разговор с целью посмотреть, кто за этим стоит. Мало ли, это звенья одной цепи — недавние покушения на меня, поломка самолёта, попытка его сжечь, и вот это предложение?

Выходил я из ресторана не сказать, чтобы озадаченный, скорее довольный. Не все мои предположения подтвердились, но в основном я оказался прав. Всё оказалось несколько прозаичнее. И представлял Виктор Иванович не какую-то зарубежную разведку, а местных промышленников. А именно господ Сименса и Гальске, основателей огромной компании, имеющей свои филиалы в многочисленных странах, правление которой располагается как раз в Петербурге.

Поэтому всё я сделал правильно, когда согласился на эту встречу и не стал обращаться в полицию.

Сам я про эту фирму ничего не знал, но из короткого рассказа Виктора Ивановича понял, что компания эта довольно-таки большая, раскинувшая сеть своих представительств по всей нашей Империи. И, что самое интересное, не только по Империи, но и по всему миру.

И вот здесь я поторопился, поспешил высказать предложение, поступил опрометчиво.

— Виктор Иванович, а зачем мой самолёт им за границей нужен? Выкупили бы один экземпляр на заводе в столице и перевезли бы его сами тихо и спокойно куда угодно.

— Погодите, — растерялся собеседник. — Зачем им выкупать ваш самолёт? И куда-то перевозить?

— Ну как же, — теперь уже я озадачился. И, укоряя самого себя за несдержанность, уже осторожно подбирая слова, проговорил. — Вы же от имени важных людей предлагали мне перелететь за границу со своим самолётом. Было такое?

— Так я и не спорю, — так же осторожно подбирает слова Виктор Иванович. — Они предлагают вам выполнить перелёт за границу. Куда конкретно, я точно не знаю, это вам с ними нужно разговаривать. Подобно вашему перелёту из столицы сюда, в Москву. Для этого и назначили встречу здесь, в своём павильоне. Я вам чуть позже сообщу точное время. И сам с вами пройду, а то ещё заплутаете.

— Ничего не понимаю, — откинулся на спинку стула. Да что же это такое! Ох уж эти мне журналисты! — К чему было такую таинственность разводить? Почему прямо не сказали? Я уж чёрт знает что подумал. Да вы ещё со своими вопросами про полицию…

— Прошу прощения, но я должен был лично проверить, что вы за человек, Николай Дмитриевич, прежде чем передавать вам приглашение о встрече, — Виктор Иванович наклонил голову, обозначил поклон. — Видите ли, мои наниматели слишком серьёзные люди, они первым делом за репутацию беспокоятся, ну и хотят быть полностью уверенными, что их вложения в вас не пропадут, не сгорят. Признаюсь вам откровенно, ваше поведение там, в ангаре, произвело на меня незабываемое впечатление. Вы с пистолетом в руках выглядели настолько убедительно, что мне прямо-таки стало страшно за свою жизнь. Расскажу кому, не поверят. Эх, упустил такую великолепную возможность сделать сенсационный снимок. А всё вы со своим «руки вверх».

— Ерунда какая, — выдохнул, пропуская заключительные фразы журналиста мимо ушей. А я-то себе надумал! А оказалось-то! Только и здесь не всё так просто. Поэтому после коротенькой паузы проговорил — Ну какие ещё вложения? Видите ли, Виктор Иванович, вы некоторым образом, возможно по незнанию, ввели меня в заблуждение. Я в Москве нахожусь не просто так…

— Я знаю, — перебил меня журналист. И достал из внутреннего кармана сюртука сложенную в несколько раз газету. Развернул её, показал мне фотографию. — Видите? Ваш перелёт из столицы сюда уже все Московские, да и не только Московские, газеты освещают. Я слышал, что и за границей о вас сейчас пишут. Именно поэтому вами и заинтересовались мои наниматели.

— Да? Даже за границей? Быстро они там подсуетились, — криво улыбнулся. — Тогда вы тем более должны знать, что прилетел я сюда не один, а с господином Второвым, Николаем Александровичем. И он с недавнего времени является моим полноправным компаньоном. Без него я на подобную встречу не пойду.

Взял в руки протянутую мне газету, вгляделся в размытую нечёткую фотографию. Бумага серая, держусь за края, а всё равно пальцы сразу типографской краской запачкались. Неприятно. А почему это вдруг Москва оказалась? Если я не ошибаюсь, что вряд ли, то снимок этот сделан в Волочке. Точно, в Волочке. Вот и размытые лица градоначальника и полицмейстера на заднем плане узнаю. Узнаю, только потому что знакомы они мне, очень уж низкое качество у фотографии, резкости никакой нет.

И снято-то как интересно, словно откуда-то снизу фотографировали. На переднем плане стол с напитками, сбоку слева я стою, с бокалом в руке, с противоположной стороны стола мне две девицы улыбаются. И ведь не разобрать, что за девушки, не видно потому что лиц. А написано что в статье?

Пробегаю взглядом по строкам, выхватываю общий смысл. Из главного — перелёт из Петербурга в Москву, празднование и чествование авиаторов. А вот и о снимке в самом конце статейки упоминается. Что? Разнузданные гуляния в московском ресторане? Пьянство и девицы? И это всё обо мне? Чушь какая. И кто же это постарался? Чья статья? Какой-то Саша Белый? Поднимаю злой взгляд на Виктора Ивановича.

— Что, Николай Дмитриевич, дочитали? И как оно вам? Соответствует действительности вся эта чушь? — смотрит серьёзными глазами на меня журналист.

— Это не меня, это вас об этом спрашивать нужно, — давлю в себе первое желание, очень уж велико раздражение, бросить газету на стол. Ничего не меняется в этой жизни, несмотря на то, что миры разные. Успокаиваюсь быстро и просто передаю её в руки собеседника. — Ваш же коллега постарался сей омерзительный пасквиль сочинить.

— Кроме описания снимка всё остальное здесь верно? — складывает и убирает в карман газету Виктор Иванович. — А подобное извращение реальности обычное дело для жёлтых бульварных листков. Как ещё им внимание публики к себе привлечь? Только скандалами. Возможно, придуманными, судя по вашей реакции.

— Снимок этот делали в Вышнем Волочке, во время обеда в честь нашего туда прилёта, — поясняю, а сам уже последствия прикидываю. Наверняка и в Питере это всё прочитают, — после короткого, замечу, обеда мы сразу же полетели сюда. Поэтому ни о каком пьянстве с девицами не могло быть и речи. Понимаете?

— Отчего же не понимаю, — кивает согласно Виктор Иванович. — У них потому и качество снимков такое, плохое. Чтобы доказать невозможно было обратное в случае чего…

За воспоминаниями о только что прошедшем разговоре и не заметил, как до коляски добрался. Настроение куда-то ещё ехать пропало, поэтому приказал возвращаться в дом Второва.

Скрывать от него сегодняшнюю встречу не стану, в подробностях расскажу. Послушаю, что в ответ скажет. Всё-таки он в нынешних реалиях гораздо больше меня понимает, и опыта у него тоже немало…

Глава 6

— А пистолет-то вы зачем достали? — воскликнул с экспрессией в голосе Николай Александрович. Разволновался Второв, на стуле заёрзал, даже ногами переступил. Хорошо хоть дослушал до конца мой рассказ, не стал перебивать в процессе повествования.

— Ну, как зачем? А сами бы вы как поступили в таком случае? — даже растерялся от такого вопроса. Ведь с моей точки зрения я всё правильно сделал.

— Да я бы вообще туда не подходил, — хмыкнул мой компаньон.

Глянул на меня, мотнул головой в каком-то непонятном мне жесте. Показалось, что с досадой мотнул. Ответить что-либо ему не успел — покинул удобное кресло Второв, подошёл к окну, отодвинул штору и выглянул на улицу.

Постоял с десяток секунд, покрутил головой в одну сторону, потом в другую, оглядел улицу. Ничего интересного не увидел, вздохнул и задумался. Постучал кончиками пальцев по подоконнику, вздохнул ещё раз, глубоко и шумно, после чего развернулся ко мне и признался:

— Подошёл бы, тут вы правы. Не удержался бы точно, — неожиданно отказался от своего прежнего утверждения Николай Александрович. — Обязательно бы сунулся своими глазами глянуть, что там такое происходит. Но внутрь уж точно бы не полез. Зачем внутрь заглядывать? Кто его знает, кто там мог быть. А если бы что-то серьёзное? Если бы вас там, упаси Господи, выстрелами встретили? Нет, для таких дел у нас полиция существует.

— Николай Александрович, ну сами подумайте. Пока добежал бы я до ближайшего полицейского, сколько бы времени прошло? — пожал плечами. — Это если бы повезло сразу на него наткнуться. А потом нам с ним ещё нужно было бы назад вернуться. И ещё не факт, что тот полицейский в одиночку согласился бы внутрь заходить. Скорее, убедился бы, что замка нет и ангар открыт, и обязательно побежал бы за подмогой. И пока бы он так бегал, нарушители сто раз успели бы все свои дела сделать. И спокойно удрать. Видите, сколько здесь «бы»?

— Ну вы бы им не дали этого сделать, — сжал губы в тонкую линию Второв, скрыл их за усами. — Уж вы бы точно никуда от тех ворот не ушли.

— Ну и какая тогда разница, где мне нарушителя встречать? Внутри или снаружи? Внутри даже проще, он там хоть и настороже, но надеется на подкупленного охранника и своими делами занят. А вот на выходе удвоит осторожность.

— Хорошо, убедили, — возвращается в кресло Николай Александрович. Тянется к трубке, затем к табакерке. Задумчиво наработанными движениями набивает табак и приминает его большим пальцем с пожелтевшим ногтем. — Согласен. И впрямь, одни «бы» и никакой конкретики.

Аромат дорогого табака разносится из резной коробки по комнате. А потом он прикуривает, выдыхает клуб дыма и всё очарование резко пропадает. Едкая горечь доносится и до меня, язык становится мыльным, во рту гадко. Наступает обильное слюноотделение и поневоле хочется плеваться. А ещё сразу же нападает резкий кашель, в горле до тошноты першит и голова начинает просто раскалываться. Ну не терплю я табачного дыма, организм не выносит. Потому и унюхать его могу очень издалека. А ведь когда-то курил и много. А потом бросил, когда жена забеременела…

И вот что странно, это со мной произошло в той жизни, а отвращение к курению сохранилось и в этой. Получается, всё на мозге завязано, на эмоциях, инстинктах, а не на потребностях организма? На чувствах, воспоминаниях и на том, как мы к этому относимся? На восприятии?

Кашляю и машу рукой, отгоняю от себя дым. Встаю и выхожу в коридор. И уже оттуда говорю:

— Вы уж простите, Николай Александрович, но у меня на табак аллергия. Не выношу, когда при мне курят, кашель начинается, голова болит.

— Что ж вы раньше-то не сказали? — Второв лихорадочно выколачивает табак в пепельницу и старательно тушит его тем же пальцем. Он у него огнеупорный, что ли? Потом звенит колокольчиком и приказывает горничной открыть окно и проветрить кабинет. Ну и убрать прочь всю эту гадость, тут показывает на коробку с табаком, вместе с пепельницей.

Наблюдаю за всей этой суетой с долей удовольствия и одновременного неудобства. Вот, заставил хозяина чувствовать себя виноватым в его же собственном кабинете.

— И что вы решили? — закрывает окно Николай Александрович. Перед этим он смешно морщил нос — принюхивался. И всё в мою сторону поглядывал. Понимал, что на свой нос ему не стоит рассчитывать, лучше на меня в этом вопросе положиться. Поэтому терпеливо ждал, когда я коридор покину и в кабинет вернусь. Вот как я это сделал, так он окошко и прикрыл. На этот раз самостоятельно эту процедуру проделал, не стал никого вызванивать.

— В смысле? — за всей этой табачной эпопеей я несколько отвлёкся от предыдущей темы разговора. Поэтому пришлось спешно вспоминать заключительные фразы. — Так я же вам всё рассказал…

— Да я не про то, — отмахнулся зажатой в руке трубкой Николай Александрович. И забылся, по привычке сунул мундштук в рот, со свистом втянул в себя воздух. В полном недоумении вытащил трубку изо рта, поглядел на неё, потом на меня, вспомнил всё и крякнул, аккуратно положил на подставку. — Какое решение вы приняли после всего этого?

— Да пока никакое. Приехал для начала с вами посоветоваться. Всё-таки мы с вами компаньоны.

— Кстати, о компаньонах, — спохватился Второв. — Что вы думаете насчёт того, чтобы всё производство перевести сюда, в Москву?

— Зачем? — удивился предложению.

— Вы подумайте над моим предложением, хорошо? — ушёл от ответа Второв. И добавил. — А что вы этому Виктору Ивановичу ответили? Согласились на встречу с представителями компании Сименса и Гальске??

— Предварительное согласие дал. Но с обязательным вашим участием.

— А вот это очень хорошо, — довольно прищурился Николай Александрович. — Это вы правильно поступили, Николай Дмитриевич.

— Тоже так думаю. Ваш опыт в таком разговоре как раз пригодится, — улыбнулся в ответ. И тут же нахмурился. — Есть ещё одно «но». В жёлтой прессе появились порочащие моё имя статейки. Как раз Виктор Иванович и обратил моё внимание на одну такую. Дал прочитать.

— Что я и говорил, — вздохнул мой собеседник. И никакого удивления я на его лице при этом не заметил. — Сгущаются над вашей головой чёрные тучи. Всё-таки я вам настоятельно рекомендую подумать над переносом производства сюда, в Москву, Николай Дмитриевич, прислушайтесь к мудрому совету, не откладываете этот вопрос на потом.

— Но, почему? — удивился. — Какие ещё тучи?

И заподозрил, что мой собеседник от меня что-то скрывает, какую-то важную информацию. Предположил, что недоговаривает нечто серьёзное, да ещё та оговорка насчёт утерянного покровительства со стороны Его величества. Наверное, это и есть тучи? И не ошибся, услышав слова Второва.

— В жёлтой прессе подняли волну порочащих вас слухов. Поверьте моему опыту, статейки эти все наверняка заказные, просто так они не появляются. И были бы невозможны, если бы покровители ваши продолжали бы оказывать вам своё благоволение. Помните, я вам говорил о докладах моих помощников в столице? Так вот, сегодня мне сообщили новые сведения, против вас там разворачивается целенаправленная кампания, результатом которой будет лишение вас прав собственности в предприятиях и передача оных вашему отцу. Понимаете, что это значит? Кому под силу провернуть подобное?

— Подождите, как это лишить прав? Закон же на моей стороне? — удивился, а потом опомнился. Какое право? Где? Какой закон? Что-то я от реальности оторвался.

— Сообразили никак, Николай Дмитриевич? — направленный на меня взгляд собеседника вдруг на мгновение стал настолько пронзительно-ледяным, что в кабинете холодком потянуло.

Показалось, наверное.

— Сообразил, — постарался не дрогнуть голосом.

И что? Из-за каких-то статеек у меня хотят всё это отобрать? Стоп? Не из-за статеек. Статейки потом появились, если верить Второву. Благоволение, вот в чём дело. А чьё у меня благоволение? Его императорского величества. Значит, чем-то прогневал я императора, рассердил. Чем? Как по мне, так ничем. Ничего такого на ум не приходит. Как бы наоборот, всё хорошо должно быть, награды и звания тому свидетельством. Хм-м. А не лишат ли меня и их? Обидно, столько сил потратил, чтобы нынешнего положения достичь, но тоже ничего смертельного не вижу. Не пропаду.

Быстро просчитываю, чем мне всё это может в конечном итоге грозить? Что лично я могу потерять? Существующие акции? Ну и Бог с ними. Найду, на чём ещё можно заработать. Долю в предприятиях? Жалко, конечно, столько сил и времени в них вложено, но тоже ничего критичного для себя не вижу. Просто лично мои доходы упадут. Ну и что? Шиковать я всё равно не шикую, по ресторанам и клубам не хожу, веду, в общем-то, весьма скромный образ жизни. Автомобили имею? Так для дела же. Земля? Собирался расширять производство. Гатчинская школа? А она-то кому не угодила?

Короче, все мои действия были нацелены на одно — приносить пользу Отечеству.

Из-за чего мог так закуситься император, что даже эта польза его раздражение не перевесила? Со своей колокольни ни одной причины не вижу, а ведь она есть. Смогу ли противостоять этому? Вряд ли. Где я, и где император.

Хорошо хоть, что всё моё в семье же и останется, отцу перейдёт. А не в этом ли дело? Да ну, не может быть. Другое тут что-то. Знать бы, что именно…

Все эти мысли много времени не заняли, буквально в одно мгновение пронеслись. Ладно, посмотрим…

И очень аккуратно подбирая слова, проговорил. — В таком случае, есть ли смысл переводить будущее производство автомобилей сюда? Не постигнет ли его та же участь?

Не отвожу взгляда от лица собеседника:

— Там, — киваю куда-то вбок, подразумевая под кивком столицу. И собеседник меня отлично сейчас понимает, мы с ним словно на одной волне находимся. — Любые потери грозят лишь моему благосостоянию и моей же репутации. Здесь всё будет по другому. Зачем оно вам нужно, Николай Александрович?

— Я уже приводил вам свои доводы. И, поверьте, — не отводит глаз Второв. — У нас, в Сибири, очень не уважают тех людей, кто по любому поводу своё мнение меняет. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Надеюсь, и вы знаете, что делаете, и чем это вам будет грозить.

— Да ничем, — улыбнулся и расслабился Второв. — Хотите начистоту, Николай Дмитриевич?

— Я полагал, что у нас с вами именно такой разговор и идёт, — улыбаюсь холодной безэмоциональной улыбкой в ответ.

— Хорошо. Так вот, чем хуже будет ваше положение там, — теперь уже Второв кивает в угол подбородком. — Тем бо́льшие преференции я для себя смогу выторговать здесь. Если по простому, то чем слабее ваши позиции…

— Я понял, можете не утруждать себя объяснениями, — перебил промышленника. Подобная позиция мне импонирует, я и сам такой же. — И уверяю вас, что насчёт слабости моих позиций вы глубоко заблуждаетесь. И ещё одно. С чего вы решили, что я после того, что может со мной произойти, всё ещё буду настроен продолжать что-то делать?

— А вы намерены отступить? Сдаться после первой же неудачи? — внимательно наблюдает за мной Второв.

— Что я буду делать после, касается только меня одного…

— А как же все те люди, что поверили вам, пошли за вами? — тут же подхватывает Второв, давит, как ему кажется, на больное. — Семья Яковлева? Вы готовы оставить их без средств? А рабочие, которые потеряют свою работу?

— А при чём тут чья-то семья и рабочие? Предприятия, как вы мне сказали, просто поменяют собственника. И все те люди, что якобы шли за мной, так и пойдут дальше по той же проторенной дорожке, но уже за кем-то другим. Возможно, за моим отцом. Или за кем-то из великих князей. Полагаю, в подобном случае никто ничего не потеряет, а как бы, наоборот, даже кое-что приобретёт. Я имею в виду статус. Но вы, Николай Александрович, мастерски увели разговор в сторону и так и не ответили мне на мой простой вопрос. Зачем вам это нужно?

— Разве не ответил? — удивился Второв. — Я считаю, что ответ уже вам давал ранее и то же самое повторил сейчас. Что вы головой киваете? Разве нет? Тогда извольте, повторю ещё раз, мне не трудно. Слава первооткрывателя…

— И всё?

— А разве этого мало? Впрочем, я вас прекрасно понимаю. Вы молоды, у вас дворянское происхождение, хорошее наследство в перспективе, обеспеченное будущее благодаря умной голове и многочисленным привилегиям. Вы уже поднялись на такую ступень, на которую пока ещё никто в мире не забирался. Вы первый поднялись в небо. И что бы не случилось далее, какие бы невзгоды не пронеслись над вами, эта ступень на века останется за вами. Мы ведь уже разговаривали с вами на эту тему. Почему вы не хотите понять, что и я желаю забраться… Пусть не на вашу ступень, а встать чуть ниже, И тоже остаться в веках, в памяти людской…

— Почему же, я прекрасно вас понимаю, — ответил серьёзно и даже намёка на улыбку себе не позволил. — И ради этого вы готовы рискнуть положением в обществе? Состоянием?

— Николай Дмитриевич, вы, похоже, совсем не знакомы с настоящей жизнью золотодобытчиков. Не с той, что в бульварных романах печатают для чтения изнеженными столичными барышнями, а с реальной. Когда стоишь по колено в ледяной воде и от холода ломит кости, когда тебя заживо сжирает гнус, когда приходится с оружием в руках защищаться от вооружённых банд, когда свои же норовят то и дело подставить подножку и ударить в спину. Вот где риск так риск, А здесь… — собеседник скривился. — Я в своей жизни столько раз по краю ходил, что вот это всё детскими играми кажется. И потеря одного или двух миллионов, поверьте, мне по карману не сильно ударит. Да, будет обидно их потерять, но и всё. О потере состояния и речи не идёт, никуда мои прииски не денутся — тайга большая, золотишка в ней на мой век хватит, ещё и детям останется. Про положение в обществе я уж вообще молчу. Где я и где это общество. Зато в случае выигрыша всё окупится сторицей. Да и с чего вы взяли, что я собираюсь что-то терять? Если вы согласитесь на моё предложение перенести ваше или лучше наше производство сюда, то и вы ничего не потеряете, а вместе со мной только приобретёте. Обманывать я не собираюсь, потому как отлично понимаю, сколько всего от вас будет зависеть. И, кстати, есть у меня подозрение, назовите это чутьём золотодобытчика, что предполагаемая встреча с представителями фирмы Сименса может принести нам с вами очень неплохие дивиденды. Слышал я многое о них и о сферах их деятельности. Даже мне это будет интересно…

— Тогда лучше не затягивать с этой встречей, Николай Александрович. Предлагаю завтра с утра вылететь в столицу.

— Предложение принимается, — тут же согласился Второв.

— Я в ангар, ещё раз проверю самолёт. А вы решите вопрос с заправкой. И что-то после этих непонятных фотографий нет у меня желания производить промежуточную посадку в Волочке. Может быть, вы согласуете дозаправку в Валдае?

— А зачем тогда её вообще согласовывать? С кем? С прессой? Так она уже свою работу сделала, в газетёнках своих подробно наш перелёт расписала. Вас только не смогли господа писаки найти, пришлось самому им всё в подробностях рассказывать, — сделал «честные глаза» Второв. — Нет, больше никакая пресса нам не нужна. От неё, как я посмотрю, вреда больше чем пользы. Материальной выгоды никакой…

— А как же ваше желание подняться на ступеньку повыше? — улыбнулся. Это как, интересно, не смогли найти? Или им не позволили этого сделать? Господин промышленник решил наверстать упущенное и амбразуру из газет и журналов своей грудью закрыл? Смешно.

Но говорить ничего не стал, пусть тешится. Но от шутки не удержался:

— И каково оно, купаться в лучах славы при виде своей фотографии на страницах центральных газет? Уверен, что во всех московских салонах только о вас сейчас и говорят.

— Купаться в лучах славы приятно, не скрою, — не стал отказываться от своих прежних слов Николай Александрович, пропустил шутку мимо ушей, продолжил говорить серьёзно. — Но для дела лучше полететь так, без огласки. Заправиться мы везде сможем, если деньги есть. Зато шума будет меньше, и времени на всякие торжественные встречи и последующие за ними обеды не потеряем.

— Тогда так и сделаем, — я поднялся на ноги. — Чем скорее доберёмся, тем быстрее я со своими проблемами ознакомлюсь.

— С вами поеду, — не отстал от меня Второв. — С охраной разберусь. Они мне не только все деньги до копейки вернут, но ещё и хорошую неустойку заплатят…

***

Наутро следующего дня, на горизонте только-только зарозовело небо, мы выкатили самолёт из ангара. От местной охраны Николай Александрович вчера отказался, взамен направил несколько человек из своей дворни сторожить наше имущество, что они добросовестно и выполнили.

Осмотрел самолёт, запустил и прогрел мотор, убрал колодки и вырулил на беговое поле. С него и взлетел.

До Валдая долетел без проблем. Там дозаправился. Второв оказался прав, деньги творят чудеса, нам даже бегать не пришлось. Как только к остановившемуся самолёту подбежал первый городовой, так Николай Александрович его и озадачил нашей проблемой. Ждать пришлось недолго, топливо нам подвозили на колясках и подводах с разных районов городка. Ну и у меня в кабине какой-то запас был. Взлетели, когда остаток в баках позволил совершить перелёт до столицы.

И чем ближе была столица, тем тревожнее становились думы. Дыма без огня не бывает, поэтому беспокойство всё сильнее и сильнее закрадывалось в сердце. Если там всё так, как мне недавно в цветах и красках расписывал Второв, то что делать в первую очередь?

Пока так, но что-то царапает. Завтра ещё почитаю, подумаю.

Глава 7

Сели мягонько. Были бы колёса, так с раскруткой бы коснулись укатанной полосы, с шорохом стылой и оттого по-зимнему жёсткой резины, а так только лыжными пятками легонечко прошуршали по насту в самом начале приземления. Потом быстро потеряли скорость и с лёгким шлепком опустились на широкие скользящие поверхности. В общем, хлопнули, как притопнули. Тормозить не понадобилось, расстояние до точки сруливания с полосы свободно позволяло обойтись без этого. А там уже на малой скорости, слегка поддавая газку, чтобы совсем уж не остановиться, свернули с заснеженной грунтовки и поскользили прямо к нашему ангару, к стоящей возле ворот небольшой группке встречающих.

— Николай Александрович, вы когда умудрились сообщить сюда о нашем прилёте? — наклоняюсь к Второву и перекрикиваю гул работающего сейчас на малом газу мотора.

— Никому я не сообщал, — пассажир мой также как и я в эту минуту просто не сводит глаз с встречающих. Сидит в своей толстой шубе, и вроде бы как не заметно, но всё равно становится понятно, что именно сейчас плечами пожал. — Сам удивляюсь, откуда узнали?

Поворачивается ко мне и в свою очередь кричит во весь голос, вроде бы как спрашивает:

— Разве это плохо, когда встречают?

— Нет, не плохо, — киваю.

И бурчу вполголоса, для себя, не для пассажира:

— Это смотря кто встречает.

Уж жандармские-то цвета обмундирования я из кабины отлично вижу. На фоне серой технической одежды механиков они заметно выделяются. Им-то здесь что понадобилось? Как-то связано с газетными статейками? Неужели правда?

Колыхнулась злость в груди — ничего не меняется во временах. Колыхнулась и погасла, задавил её на корню, нечего себя прежде времени накручивать. Но осадочек остался.

Подрулили к ангару, с ходу развернулись «на пятке». Возникшую тут же идею газануть и обдать визитёров на развороте снежной пылью от винта отбросил за явной «детскостью». Ни к чему, да и не поймут,с. Эти господа подобных шуток не принимают. И вообще шуток не понимают. Особенно в свою сторону. Впрочем, а кто из нас спокойно их воспринимает? Мало кто…

Посидел, вслушиваясь в потрескивание остывающего на холоде мотора, полюбовался сверкающей на солнце снежной пылью, дождался, пока она уляжется, и только тогда расстегнул ремни и открыл дверку кабины.

Даже поздороваться ни с кем из наших механиков не успел, как подоспевшие жандармы окружили плотным кольцом, оттеснили прочь невеликое количество встречающих. И даже Кованько через оцепление не пропустили, на начальника Школы как на пустое место посмотрели и проигнорировали, спинами своими оттеснили. Не расслышал, но вроде как о каком-то уговоре напомнили. Предполагаю, заранее предупредили, чтобы не мешал. Впрочем, он особо и не напирал, из-за кольца махнул мне рукой, кивнул и отвернулся. И понимай как хочешь — то ли подбодрить-поддержать хотел, то ли просто рукой махнул. На меня? Вот это вряд ли! Кто тогда первый выпуск подготовит? Без меня здесь пока никак не обойтись. И это факт, а не зазнайство…

— Господин поручик, извольте пройти с нами, — усатый ротмистр усталым небрежным жестом приложил ладонь к околышу зимней форменной шапки.

— Это арест? — покосился на замершего у носа самолёта Второва, обострил ситуацию для прояснения.

— Будем считать это приглашением, — после короткой паузы всё-таки соизволил ответить жандарм.

— От которого никак нельзя отказаться! — пошутил вроде бы как. На самом деле этой немудрёной и заезженной в моём времени шуткой проверяю, насколько серьёзно эти господа настроены.

И ведь проверил!

— Изволите шутить, ваша светлость? — на лице ротмистра промелькнула даже не усмешка, а её слабое подобие, тень. — Не находите, что такая шутка в подобной обстановке несколько неуместна?

— А в какой такой обстановке? — уточнил. За спрос ведь не бьют? Не бьют же? — Разве я арестован?

А сам в сторону Кованько через жандармское оцепление поглядываю, должен ведь мне командир хоть какой-то знак подать, намекнуть хоть как-то о причинах такого ко мне внимания?

— Господа, господа, извольте объясниться! — а это Второв не выдержал, не утерпел, решил вмешаться. — Что такое здесь происходит? На каком основании производится арест моего компаньона?

— Николай Александрович, так понимаю? — ротмистр искоса покосился на шагнувшего вперёд промышленника.

— Правильно понимаете, — Второв сделал ещё один шаг вперёд.

— Так вот, господин промышленник, дело это государственное и любопытство в подобном случае ни к чему хорошему привести не может. Даже для вас.

— Чёрт знает что, — выругался мой компаньон, оглянулся на меня, нахмурился и с решительным видом во весь голос произнёс. — Я немедленно поеду к его высокопревосходительству и попрошу лично объяснить мне подобный произвол.

— Не советую вам этого делать, — скучным голосом ответил жандарм. — У его высокопревосходительства сегодня очень много дел, вряд ли он сможет уделить вам хотя бы толику своего времени. Впрочем, дело ваше.

И, словно тут же напрочь забыв и о Второве, и о прочих любопытных, активно греющих уши при каждом сказанном здесь слове, отрывистым голосом негромко скомандовал. — Господин поручик, извольте проследовать к автомобилю.

— Так я арестован? — остался стоять на месте и повторил вопрос. — Или всё же нет?

— Если бы вас арестовали, то первым делом избавили бы от оружия, — ответил ротмистр и развернулся к машине. Оглянулся, бросил через плечо. — А оно при вас. Но я настоятельно прошу вас не медлить и следовать за мной.

Никакого знака, хоть как-то раскрывающего мне подобное внимание со стороны Корпуса к моей персоне Кованько так и не подал. Ну и ладно, зато выяснил, что пока не арестован, а задержан. Ну что же, дальше игнорировать власти не стоит. И пока шёл до автомобиля, в быстром темпе просчитывал ситуацию. Для чего задержали? Да ещё с такой помпой, при стольких свидетелях. Вряд ли для простой беседы. И огласки не опасаются. Или, наоборот, им как раз огласка и нужна? Чтобы дискредитировать меня? Слабовато как-то. Хотя, даже из одного такого задержания уже может подняться вопрос о моей благонадёжности. И тогда начинает что-то вырисовываться. Получается, те статейки в газете и возникшие странные слухи об отчуждении моего имущества не совсем слухи?

Выходит, кто-то решил отжать всё то, что я успел наворочать здесь? Зачем? Ведь тут и дураку становится понятно, что дальше ничего, тупик. Без меня и моих знаний. Или решили остановиться на достигнутом? Тоже возможно.

Прошёл в плотном окружении по редкому коридору из стоящих чуть в стороне сослуживцев. Так уж вышло, что с одной стороны все механики столпились, а с другой начальник Школы остался. Он-то и кивнул мне с многозначительным видом, когда с ним поравнялся. Значит, всё-таки поддерживает и тем кивком показывает, что он на моей стороне. Это хорошо. Хорошо, когда хотя бы по службе тылы прикрыты.

Залез в машину, уселся на заднее сиденье, по бокам жандармы пристроились, с двух сторон прижали. И они меня ещё уверяют, что я не арестован!

Затарахтел мотор, задребезжали промёрзшие до инея стёкла и автомобиль с натуженным рыком потащил нас в город. Ещё успел увидеть через лобовое стекло неясные силуэты за ангаром. Похоже, не только механики меня встречали, но и кое-кто из слушателей школы подтянулся. Как раз после занятий и подошли.

Автомобиль повернул и направился в сторону городка. И я сумел разглядеть через морозные узоры бокового стекла, как размытый силуэт Второва приблизился к точно такому же мутному силуэту начальника Школы и начал активно жестикулировать. Как разглядел? Так пять человек в салоне быстро надышали, вот изморозь и подтаяла, просветлела немного.

***

— Его императорское величество изволил сильно гневаться, — голосом Изотова можно было замораживать воду в графине. — Вы же знаете, Николай Дмитриевич, сколь важен для государя и Империи этот проект. Он с таким нетерпением ожидает первого выпуска из вашей школы, а вы выкидываете такой фортель.

— Да в чём дело-то, Константин Романович? — не выдержал непонятных обвинений, прервал полковника. — Объясните в конце-то концов, что вокруг меня происходит?

— А вы не знаете? — Изотов в самом буквальном смысле рухнул в своё кресло. Массивные дубовые ножки которого жалобно скрипнули от такого издевательства и царапнули навощённый паркет.

Кстати, мне присесть не предложил и я так и остался стоять перед столом на узкой ковровой дорожке.

Полковник посверлил меня сердитым взглядом, но как-то искоса, из-под бровей, словно старался прямо в глаза не смотреть. И оттого вся его сердитость выглядела скорее карикатурно, чем серьёзно.

Изотов снова нахмурил свои густые брови, перевёл взгляд на окно и снова искоса и мельком глянул на меня. Никакого раскаяния или чувства вины на моём лице, само собой, не увидел и от этого ещё сильнее завёлся, заговорил зло и отрывисто, вроде бы как подбадривая и накручивая сам себя в большей степени и с каждым словом всё сильнее и сильнее распаляясь:

— Николай Дмитриевич, кто вам позволил уезжать и прерывать процесс подготовки слушателей? Неужели вы не понимаете, что каждый день промедления не только впустую оплачивается из казны, но и отдаляет выпуск лётчиков? Государь весьма гневался…

— Но ведь процесс подготовки не прерывался, — начал объяснять. Ну и постарался тем самым сбить разгорающийся накал этого непонятного пока для меня разговора у собеседника. — А отъезд мой был согласован с Кованько...

— С полковником Кованько, — тут же поправил меня Изотов. Отвёл взгляд в сторону, словно бы смутился на мгновенье, взял в руки лежавшую на столе папку, раскрыл её и достал лист бумаги, протянул мне. — Ознакомьтесь.

— Что это? — медлю. Так-то лучше. Остыл полковник так же быстро, как и вспыхнул. Значит, просто отрабатывает приказ.

— Читайте, там всё написано, — Константин Романович положил густо исписанный мелким убористым почерком листок на стол передо мной.

Шагнул вперёд, слегка наклонился. Пробегаю глазами короткий текст и поднимаю глаза на жандарма:

— Это что, шутка такая?

— По вашему, я похож на шутника? — выпрямляет спину Изотов, но при этом всё так же старается избегать моего прямого взгляда и чеканит. — Это Корпус, а не театр!

— И что дальше? — лист бумаги так и лежит на столе, не хочу брать его в руки. Но глаза то и дело косятся на текст, и я старательно запоминаю каждую строчку.

— А ничего, — выдыхает мой бывший боевой товарищ и я, наконец-то, встречаюсь с ним глазами. Нерадостные то глаза, словно у побитой дворовой собаки.

Изотов не выдерживает, встаёт и снова отворачивается к окну. И так, стоя спиной ко мне, внимательно всматриваясь во что-то происходящее на улице, начинает говорить:

— Сейчас для вас на первом месте должны стоять Школа. От того, насколько качественно вы подготовите свой первый выпуск, будет зависеть не только ваша дальнейшая карьера, но и вся ваша дальнейшая жизнь. Поверьте, Николай Дмитриевич, это не красивые слова и даже не угрозы, а простая реальность. Существующая здесь и сейчас. Сделайте правильные выводы и не совершайте, ради Бога, необдуманных поступков.

— Каких именно поступков? — проговорил негромко, отступив от стола на шаг. Вернулся на прежнее место. Нет у меня желания возле стола стоять.

— Не нужно обращаться к адвокатам, ни к чему хорошему это не приведёт. Батюшка ваш здесь тоже не при чём. Он точно так же был ошарашен свалившимися на него новыми заботами. И позвольте дать вам совет, не ищите правды. Не нужно.

— Почему? — не удержался от вопроса. И не потому что выдержка изменила, а потому что нужно было понять кое-что. Возможно, удастся услышать нечто интересное?

— Почему? — развернулся от окна Изотов. И вперил в меня яростный взгляд. Вспыхнул, словно спичка. Впервые за весь разговор. — Ищите в себе причину! Где-то вы сильно напортачили, Николай Дмитриевич. Настолько сильно, что его величество впервые на моей памяти пошёл на столь крутые меры. Ваша отлучка это только официальная причина немилости. Здесь дело в другом, уж вы-то должны знать, в чём именно. Думайте сами и хорошо думайте.

Полковник замолчал, покрутил головой, разминая шею, и поправил пальцами жёсткий ворот мундира. Покряхтел, налил в стакан воды, сделал глоток и откашлялся:

— Хотите добрый совет, Николай Дмитриевич? По старой доброй памяти?

Кивнул ему, соглашаясь. Глупо было бы отказываться от подобной возможности.

— Посидите в Гатчине до выпуска. Не появляйтесь в городе, не мозольте глаза никому. Пусть о вас все забудут, так оно лучше для вас будет. А там и его величество остынет. Особенно когда выпуск пройдёт. Глядишь, на радостях и простит вас. Надеюсь на ваше благоразумие, Николай Дмитриевич. Ступайте, я вас больше не задерживаю. И бумагу со стола забрать не забудьте.

— В Гатчине посидеть, говорите, — протянул медленно, обдумывая всё услышанное. — Глаза не мозолить? Понял.

А сам про себя хмыкнул — и как это у меня, интересно, получится? Да газетчики подобный скандал ни в коем случае не упустят. А ведь есть ещё Второв с его непомерными амбициями. Впрочем, почему непомерными? Вполне обычными и нормальными для уважающего себя человека.

Подхватил со стола злополучный листок, коротко кивнул полковнику, достаточно с него, развернулся и покинул кабинет. В коридоре сложил бумаженцию и спрятал в нагрудный внутренний карман кителя. Поправил сбившийся лацкан, вздохнул зло и решительным шагом направился к выходу на лестницу по такой же узкой ковровой дорожке.

Полковник Изотов же какое-то время постоял, уставившись на закрытую дверь кабинета, потом сел в кресло, но тут же вскочил и подошёл к окну. Проводил взглядом легко узнаваемую фигуру Николая Дмитриевича до тех пор, пока это было возможно. Потом ещё какое-то время постоял, просто глядя на улицу и не видя самой улицы, а на самом деле в который уже раз припоминая недавний недвусмысленный приказ командира Корпуса построже говорить с бывшим подопечным.

— Кому как не вам, Константин Романович, провести разъяснительную беседу с молодым князем? Отношения у вас с ним дружеские, он обязательно вас выслушает. И сам разговор получится более доверительным. Могу, конечно, его к себе пригласить, но это будет уже другой уровень, более официальный. А нам бы, — тут глава Корпуса недвусмысленно покосился в сторону огромного, в полный рост, портрета императора. — Этого очень не хотелось. Шепелева-младшего нужно немного приструнить. Но сделать это таким образом, чтобы большой обиды не вызвать. Вы меня поняли, надеюсь? Но и спуску не давайте. Пусть подумает о своём недопустимом поведении. Князь не дурак и необходимые выводы из всей этой ситуации сделает правильные. Мы же только немного подтолкнём его к этим выводам. Продумайте свою линию разговора, Константин Романович, очень надеюсь на вас.

— А что будет, если Николай Дмитриевич упрётся? Взбрыкнёт по молодости лет? — Изотов хотел понять, насколько далеко распространяется опала его величества в отношении молодого князя. — В его возрасте добиться столь значимых успехов дорогого стоит. Вряд ли он согласится просто так отступить и всё отдать. Я его успел узнать, князь боец и своего никогда не упустит. И не отпустит.

— Потому-то именно вам и поручено провести этот разговор, Константин Романович. Другой кандидатуры мы просто не видим.

Здесь командир ещё раз скосил глаза на портрет. «Понятно, — подумал тогда Изотов. — Сделали меня козлом отпущения.»

А Командир решил ещё подсластить пилюлю:

— Продвижение по службе не заставит себя ждать, это я вам обещаю…

Полковник моргнул, отгоняя прочь воспоминания и сосредоточил внимание на очередной показавшейся на улице фигуре. Человек этот был ему хорошо знаком, это не так давно приехавший в Москву из Сибири золотодобытчик Второв, человек большого ума и такого же большого состояния. Стремительно ворвавшийся в патриархальную жизнь златоглавого города и сейчас активно разворачивающий в Подмосковье новое производство.

По дошедшим до полковника слухам, намеревавшийся вложить часть средств в новое дело молодого Шепелева уже здесь, в Петербурге. И наверняка сейчас активно выясняющий, что же с этим делом теперь станет?

Да, это плохо, этот фактор никто не учёл. Одно дело молодой княжич, офицер на государевой службе, казённый, в общем-то, человек и совсем другое богатый промышленник. Со связями, именем и влиянием.

Изотов внимательно наблюдал за фигурой Второва. Проследил, как тот уселся в подъехавший автомобиль, и проводил тот взглядом, насколько это было возможно. А ведь автомобиль поехал вдогонку Шепелеву. Догонит наверняка…

***

Остановившийся рядом автомобиль сначала проигнорировал, лишь поморщился едва заметно, вдохнув перемешанный с пылью и едкой вонью дрянного бензинового выхлопа воздух. И пошёл дальше, задержав дыхание и норовя поскорее выйти на чистое место. Однако, не вышло. Не успел я сделать и шага, как из проёма приоткрывшейся двери этого драндулета показалась усатая красная физиономия Второва и Николай Александрович остановил меня, пригласил составить компанию в поездке:

— Прошу, Николай Дмитриевич!

Почему бы и нет? Мне сейчас никакая информация лишней не будет, а Второв, наверняка, уже сумел что-то разнюхать.

— С удовольствием, — нырнул в мягкий салон, подбирая полы шинели. Чтобы не измазать их при посадке в грязной столичной снежной каше.

Ну и что, что морозец? Это же город! Тут и лошади дороги усердно удобряют, и с залива ветер то и дело всяческую хлябь вперемешку со снегом приносит, и температура сегодня жёсткий минус, а завтра уже плюс. В общем, на дорогах в городе, по крайней мере в центральных его районах, всё покрыто серой вязкой жижей, отвратительной не только на вид, но и на запах.

К чести Николая Александровича, расспрашивать меня сразу не стал, дал время успокоиться. А там и поговорили, поделились итогами наших с ним посещений Корпуса. Да, Второв в очередной раз сильно удивил меня, сходу ринувшись к местному начальству защищать своего компаньона и товарища. Невзирая на разницу в возрасте так и сказал — компаньона и товарища.

— Николай Александрович, я весьма тронут вашим ко мне замечательным отношением, но в свете недавних событий не слишком ли опрометчиво будет дальнейшее наше с вами сотрудничество? Подумайте, ведь ещё не поздно отказаться.

— Бросьте, Николай Дмитриевич. Из-за того, что кому-то там, — Второв поднял глаза к потолку авто. — Вожжа под хвост попала, я должен отказываться от своих планов? Никогда подобного не было и не будет. Так что хватит предаваться унынию и поехали-ка в ресторан. Я приглашаю вас отобедать в своей компании. Заодно и обсудим наши дальнейшие действия.

— А и поехали! — усмехнулся. Ресторация, значит, ресторация. На сытый желудок всё по другому покажется. И мысли в голове упорядочатся. И компаньон что-нибудь да подскажет, мудрое…

Друзья, всё что смог написать за это время. Пока тяжко, воздуха и сил не хватает, а квоты нет. Завтра поеду, узнаю в чём дело. Мало ли каких документов не хватает. Ничего, прорвёмся!

Глава 8

Поехали не куда-нибудь, а в центр. Почти. Вошли чинно-благородно, прошли к предложенному столу. Не в кабинет, нет, сейчас как мне, так и компаньону моему необходимо было общество, компания снующих вокруг или неторопливо вкушающих яства прочих посетителей ресторана. Единственное, что пришлось не по душе, так это месторасположение этого стола, слишком близко к музыкантам. И пусть они играют негромко, скорее даже тихо и душевно, но лучше всё-таки сесть чуть в отдалении. У простенка, например. Лицом к залу и входу. Привычка.

Всё остальное — периодическое тихое позвякивание приборов о фарфор тарелок, разносящееся по залу в паузах между звуками оркестрика и плывущий по залу не дым, а лёгкий ненавязчивый флёр сигарного аромата, не вызывало никакого отторжения, а как бы, наоборот, придавало этому месту неповторимое чувство ожидания чего-то необычного…

Второв противиться моему такому желанию не стал, молча принял мой выбор. Но от выбора блюд меня отстранил. Молча, лишь жестом известного всем отрицания воспользовался и меню у меня отобрал. И вообще отложил оба в сторону вместе с винными картами. И заказал то, что по его мнению, сейчас нам бы больше всего подошло. Почему-то ожидал обязательного в подобных случаях Шустовского, но Николай Александрович и тут удивил, обошёлся вообще без спиртного. Зато морса и кваса заказал вдоволь, четыре пузатых графина. На моё удивление сказал так:

— Не переживайте вы за такую мелочь, не вы так я всё выпью. У меня в горле пересохло после разговора с его высокопревосходительством.

— Ради Бога, Николай Александрович, — тут же открестился. — С удовольствием вас поддержу в этом деле.

— Вот и славно, — улыбнулся Второв и потёр ладошки одна о другую в предвкушении обеда. Дал знак официанту, никуда не ушедшему и молча ожидающему дальнейших наших распоряжений наполнить бокалы из первого графина.

Подождал окончания процедуры и величавым жестом отпустил его прочь. Поднял бокал, с удовольствием понаблюдал за вереницами поднимающихся кверху пузырьков, сунул нос, вдохнул запах, тут же сморщился и смешно чихнул. Хорошо, что содержимое не расплескал. Глянул на меня виновато, пожал плечами, но я-то видел, что он притворяется, просто нравится ему играть вид простака. И неожиданно для себя тоже сунул нос в бокал. Тут же ощутил мелкие капельки на коже и унюхал восхитительный запах добротного хлебного кваса. Не чихнул, удержался, очень уж в носу щекотало, но улыбнулся довольно. И настроение тут же поползло в гору.

— Ну? — смотрит на меня Второв. — Не правда ли, восхитительный аромат? Это вы ещё на вкус не пробовали. Я в столице второй раз и стараюсь обедать и ужинать именно здесь. Кухня здешняя мне по душе пришлась и повар у них явно большой умелец. Ну же, что вы замерли, Николай Дмитриевич? Пробуйте, не томите.

А у меня аппетит отбило напрочь. Вот и дождался. Хотел чего-то необычного? Ну и получай! Нет, всё-таки нужно было в кабинете садиться. И хорошо ещё, что мы вовремя с мест в центре зала убрались, в сторонке сели. Может быть, останусь незамеченным для госпожи Катанаевой? С мороза раскрасневшейся, сияющей озорной очаровательной улыбкой и восхитительно прекрасной в своём сером платье с кружевами.

А баронесса в сопровождении небольшой компании молодых девиц и господ приблизительно одинакового возраста выслушала метрдотеля, подбородком указала на выбранный стол. Что-то ему приказала, на что метр только поклонился и поспешил проводить баронессу, не компанию, а именно что баронессу, так казалось, к выбранному ею столику. И вся компания следом за ней направилась.

Понятно стало, что приказывала, когда подоспевшие официанты дружными усилиями столики сдвинули. Хорошо хоть шуметь не шумели особо, так, переговаривались между собой тихонько, да смеялись вполголоса. И расселись как положено, и заказали там что-то. А вот потом в ожидании заказа разговор в компании вспыхнул с новой силой. Сам разговор не слышно, но явно что-то весёлое, вон как то и дело смеются. Неприлично? Отнюдь. Всё в дозволенных пределах. И посетители недовольства не проявляют, наоборот, кое-кто из одиноко сидящих за столиками мужчин и присоединиться к ним был бы не прочь. Это сразу стало заметно.

И не только баронесса привлекла моё внимание своей красотой. Была там ещё одна девушка…

Поймал себя на том, что слишком явно любуюсь прелестным юным личиком, так что даже самому неудобно стало. Хорошо, что никто не видит моего пристального любопытства. Смутился, перевёл взгляд на содержимое тарелки перед собой и глубоко вздохнул — сколько я уже обхожусь без женского общества? Долго. Вот и результаты.

Любопытство-то я умерил, да слишком поздно. Сначала симпатичная незнакомка почувствовала пристальное внимание к своей персоне, выделила именно мой взгляд по какой-то причине из прочих зевак. Закрутила изящной головкой, оглядывая зал и посетителей, потом и Катанаева принялась осматриваться. Почуяли пристальное внимание, так получается, инстинкт женский сработал. Пришлось в срочном порядке дополнительно отворачиваться вообще в сторону и прикрываться от внимательных ищущих глаз сидящим напротив меня компаньоном.

Ну нет у меня никакого желания возобновлять наше знакомство с баронессой. Неприятна она мне, несмотря на всё своё очарование. Один в один как в романе о мушкетёрах дамочка — насколько красивая, настолько же и коварная. И почему-то думаю, что тоже очень, очень опасная.

Так что лучше обойтись без встреч, без продолжения.

А то, что оно обязательно последует, если меня обнаружат в зале, я не сомневался. Очень уж ясны были намерения знатной девицы.

— Николай Дмитриевич? — обратил на себя моё внимание Второв, слегка повернул голову в сторону и скосил глаза, умудрился незаметно посмотреть в сторону заинтересовавшей меня компании. Хмыкнул, увидев мою реакцию и прятки, истолковал всё правильно, но не удержался от подначки, спросил. — Знакомых увидели? Может быть, желаете присоединиться к ним?

— Ни в коей мере, — отмахнулся от кощунственного предположения. — Не дай Бог оказаться там.

— Почему?! — почти искренне удивился промышленник. Вот только смеющиеся глаза его выдавали. — Красивая девица, видно, что не из простых будет и уж точно свободная, насколько я понимаю в женщинах. А я, представьте, понимаю. Ну ладно, ладно, не хмурьтесь вы так. А что? Ежели не желаете к ним присоединиться, то не пригласить ли мне её за наш столик, коли вы стесняетесь? Которую из двух, не подскажете?

Простой святой человек! Сразу видно, недавно из тайги вышел…

— Не вздумайте этого сделать, иначе встану и уйду, — выпрямился на стуле. И тут же спохватился, сгорбился, голову спрятал в плечи под язвительный смешок компаньона. Да он же меня нарочно провоцирует!

— Вы это специально делаете? Зачем?

— Стараюсь вас расшевелить, Николай Дмитриевич, — улыбнулся Второв. — Да не переживайте вы так, не собираюсь я никого приглашать. Может быть, нам лучше в кабинет перебраться?

— Да как теперь туда переберёшься? Сразу внимание к себе привлечём.

Тогда вот этими пальмами, — Николай Александрович прищёлкнул пальцами и подозвал официанта. Впрочем, тот и так наготове был, можно было и просто мигнуть. — Голубчик, а переставьте-ка вот эти горшки сюда, будьте любезны.

Секунда и наш столик оказался за зелёной живой изгородью. Вся перестановка была настолько быстро и искусно проделана, что даже за соседними столиками этого никто не заметил.

К счастью, компания у девушек попалась весёлая и говорливая, внимания к ним со стороны посетителей мужчин было предостаточно и девицы быстро успокоились, перестали крутить головами. Да и не только мужского, но и женского внимания в их сторону уделялось тоже предостаточно, только, в отличие от мужчин, прямо противоположного толка. В общем, затерялось моё внимание среди прочих, надеюсь.

А потом мы тихо и скромно, постаравшись не привлекать к себе ничьего внимания, покинули это гостеприимное заведение и отправились на завод. Нужно было забрать документы и чертежи из кабинета, посмотреть как дела продвигаются. Ну и кое-что проверить. Николай Александрович одного меня никуда не отпустил и любезно предложил воспользоваться его автомобилем в своих разъездах:

— Мне ведь тоже будет очень интересно посмотреть, как у вас на заводе производство организовано. Новое для меня дело нужно же с чего-то начинать? Так начну с осмотра.

А на завод меня не пустили…

На проходной смущённые своей необычной по отношению ко мне роли знакомые охранники остановили и, извиняясь, указали на висящее на доске объявлений распоряжение директора завода — не пускать ни под каким предлогом, а действующий пропуск считать недействующим и немедленно его изъять! Вот как-то так…

Хорошо хоть к телефонному аппарату допустили и мне удалось дозвониться до господина Путилова. Но и тут разговор не получился. Директор коротко извинился, сослался на распоряжение его величества и почти что успел положить трубку, но я опередил его своим единственным вопросом:

— Ну, автомобиль-то я могу забрать?

— Сожалею, ваша светлость господин поручик, — медленно протянул, явно раздумывая над ответом Путилов. Сделал коротенькую паузу и резко закончил разговор. — Но вынужден вам отказать. Всё движимое и недвижимое имущество отписано на вашего батюшку, так что не делайте меня крайним, решайте свои имущественные дела в семье. Прошу меня извинить, времени продолжать разговор нет, дела,с.

И директор повесил трубку. Или положил. И ни разу, как прежде, не назвал меня по имени-отчеству, а это уже показатель…

Ну и мягко повесил трубку на рычаг аппарата. Постоял мгновение, развернулся, глянул на Второва. Компаньон правильно меня понял, потому что тут же посоветовал:

— Я бы не советовал вам сейчас домой ехать. Наговорите там всего, потом остынете и жалеть будете. Завтра съездите. А сейчас будет лучше, если вы со мной поедете в гостиницу.

Сразу ничего отвечать не стал. Вышли на улицу и уже там остановился, вынуждая остановиться и Николая Александровича. Не глядя на него, произнёс:

— Тогда уж лучше в Гатчину. Надеюсь, хотя бы мой дом в Школе так за мной и остался. Приглашаю вас в гости, Николай Александрович. Составите мне компанию?

— Само собой, Николай Дмитриевич, само собой. Грех оставлять вас одного в подобном состоянии.

— Нормальное у меня состояние, — улыбнулся, стараясь, чтобы это на самом деле выглядело улыбкой, а не злобным оскалом. Второв-то тут не при чём!

А кто причём? Пока шли до машины, всё раздумывал над своим же вопросом, да и в автомобиле этим же делом занимался, ответы искал. Отец явно не при делах, пусть и остаётся в значительном выигрыше. Тогда кто? Откуда всё это дерьмо посыпалось на мою голову? Да в общем-то тут и гадать не нужно, и без того в свете последних событий понятно, откуда. Другое дело, что я вообще ума не приложу, чем или как я мог его величество прогневать. Изотов, опять же, ясно намекнул, да что там намекнул, почти прямым текстом сказал, кому я всему этими чудесами обязан. Все всё знают, один я не в курсе, где и как успел накосячить!

Но ведь я за собой никакой вины не знаю и не чувствую, не было ничего критичного. Значит, вся эта ситуация происки завистников? Нашептали, надули государю в уши, он и вспыхнул, это ему свойственно. И снова вспоминаю слова Изотова — мол, выждать время нужно, пока его величество успокоится. Или перебесится, как по мне.

Из-за какого-то надуманного предлога лишить меня всего! Два года напряжённой работы псу под хвост улетело. Школа осталась, да и та не моя. Была бы моя, наверняка и её отобрали бы. Или нет? Лётчиков-то некому больше готовить. Погоди-ка, о школе потом. Где я государю на больную мозоль наступил? Что для него настолько значимое и болезненное, что он такое дело готов…

Не загубить, нет, а значительно затормозить. Ведь не будет новых моделей самолётов, новых типов тоже не станет, развитие остановится. Или ему достаточно того, что уже имеется? Да ну, не может же он настолько недальновидным быть. И объяснял я ему всё это сколько раз…

Впрочем, как бы я сейчас не ломал голову, а исправить ситуацию не смогу. Вот прямо сию не смогу. Н у и зачем тогда себе нервы трепать, здоровье портить? Смириться не смирюсь, запомню, надлежащие меры на будущее приму для охраны собственных новинок, ну и постараюсь выяснить, кому всё-таки я всем этим обязан. А с отцом завтра поговорю. Если, конечно, Кованько меня отпустит. Почему-то уверен, что присматривать за моими перемещениями сейчас будут очень строго. Но я же не в тюрьме? И не арестован. И свободу перемещения у меня никто не ограничивал. Вот это я завтра и проверю..

По приезду в школу первым делом доложился командиру о возвращении. Надеялся, что ему хоть что-то известно о причинах моих нынешних злоключений, но, увы, и он ничего не знал.

Разговор же с Второвым не задался. Просто потому что оба устали, эти дни выдались суматошными, а сегодняшние события вообще вымотали донельзя. Поэтому молча перекусили, уже под конец ужина перекинулись несколькими ничего незначащими фразами, в завершение дружно решили отложить все разговоры на утро и разошлись по своим спальням.

Утро же порадовало отличной погодой, лёгким и практически незаметным морозцем, ярким солнцем и синим-пресиним небом. Без ветра, снега и слякоти. Настроение стремительно поползло в гору и на занятие я пришёл бодрым и готовым свернуть горы. И продуктивно прозанимался с курсантами до обеда.

Дальше личный состав убыл на самоподготовку, а я, с разрешения Кованько, само собой, получил в строевом отделе школы как бы увольнительную в город. Без такого предписания я теперь даже за ворота выходить не буду.

Дальше — проще. Второв уже ожидал меня в прогретом автомобиле и поездка до города много времени не заняла. Невский, на удивление, не был запружен колясками и экипажами, поэтому и до отцовского дома мы добрались без проблем.

Отец встретил меня внизу, в холле первого этажа. Словно специально ожидал. Или и впрямь ждал моего приезда, почему бы и нет? И поздоровался первым, даже сделал робкую попытку обнять, но смутился и просто похлопал по плечам. Г-м, интересно, смущение для князя несвойственное чувство, насколько я его знаю.

И не один он был, вот что самое для меня сейчас важное. Вся его семья здесь присутствовала. Его, не моя, я так и не смог войти в этот семейный круг, не приняла меня мачеха. Из-за будущего наследства, так понимаю. Ничего, небось радуется теперь, хоть и виду не подаёт. Отцового состояния мне не видать, если опала будет продолжаться, так ещё и всё моё забрали. И даже Лизонька не бросилась мне на шею, как раньше, а так и осталась стоять возле маминой юбки. Лишь чопорно присела в книксене, да сделала строгую рожицу. Маменькино воспитание, ничего не скажешь.

А дальше отец сказал то, что в корне перечеркнуло все мои вчерашние размышления и догадки. Он просто сказал, что как и я ошарашен всем произошедшим, и ни сном ни духом не помышлял ни о чём подобном. Его самого поставили перед фактом, зачитав государев приказ. Само собой, ослушаться было нельзя. Да и всё уже было сделано за него, переписаны все активы, переоформлены счета.

Краем глаза за мачехой следил, поэтому в этот момент успел заметить довольный блеск в её глазах. Значит, правильные выводы я сделал.

А отец не унимается, уверяет, что между нами всё останется по прежнему, что бы кто не говорил и не творил.

— Может быть, хоть ты знаешь причину такой моей опалы? В чём я провинился перед государем? — спросил под занавес горячей отцовской речи.

— Точных причин не знаю, но… — отец поморщился. Не любит он слухи пересказывать. — Говорят, ты решил с Романовыми породниться?

— В смысле? — я опешил.

Вот такого поворота точно не ожидал! Даже оглянулся в полном недоумении на скромно стоящего всё это время у входных дверей Второва. Кстати, а где прислуга? Почему у нас верхнюю одежду не принимают? А-а, понятно. Это отец всех прочь отправил, чтобы разговору не мешали, чтобы, как говорится, с порога расставить все точки над i.

— В прямом! — выдохнул отец. — При дворе ходят упорные слухи, что ты и великая княжна Ольга…

— Дмитрий! — мачеха резко вмешалась в разговор, не дала мужу договорить. — Осторожней с именами!

— Да, да, — закивал отец. — Ну ты же и сам всё знаешь?

— Да ничего я не знаю, — В полном недоумении развёл руки в стороны. — Какая ещё Ольга? Какая такая великая княжна?

Голова кругом пошла. Даже растерялся, услышав от отца о расползающихся по столице слухам. Это я-то, который девиц из приличных семей к себе на пушечный выстрел не подпускает? Потому что знает прекрасно, чем подобное может грозить моей личной свободе? Да я лучше с горничной время проведу, или… Ну что я, говорить об этом, что ли, буду? Джентльмены подобное не должны вообще ни с кем обсуждать! Так что, по моему глубокому убеждению, не созрел я ещё до серьёзных отношений. Поэтому лучше так, чем вляпаться в какую-нибудь аристократку!

«Ага, сам не вляпался, зато вляпали другие», — подумал с разрастающейся досадой. — «Тогда становится понятно, почему его императорское величество так на меня взъелся. Но мог бы поговорить со мной, расспросить, узнать всю правду. Х-м, что-то я слишком высокого мнения о своей персоне. Много чести будет, чтобы государь на меня своё время тратил. Проще поступить так, как и поступил он — сдул пылинку с обшлага мундира и нет проблемы.»

За спиной кашлянул Второв, возвращая меня тем самым в реальность. И не только меня, но и отца. Потому что он только сейчас обратил внимание на моего компаньона. Это же как нужно волноваться, чтобы Второва не заметить и забыть об этикете? Да, отец точно не при чём…

— Николай Александрович, полагаю? — отец обратился к моему компаньону.

— Да, ваша светлость, — склонил голову в учтивом поклоне промышленник. — Собственной персоной.

— Позвольте представить вам мою супругу, княгиню Шепелеву Дарью Александровну. Дарья Александровна, душа моя, позволь представить тебе господина Второва, Николая Александровича, весьма уважаемого в московских купеческих кругах господина. А это моя средняя дочь, Елизавета. Младшенького представлять не буду, он сейчас в своей комнате с няней находится. Вы к нам надолго?

— Увы, нет, — вздохнул Николай Александрович. — Уже ухожу. Прощайте, господа.

— Погодите, я с вами, — развернулся к выходу.

— Разве ты не останешься на обед, Николай? — остановил меня отец. — Семейный обед, это святое.

— Много дел, прошу меня извинить, — откланялся и шагнул на выход. В общем-то всё понятно, можно уходить. Выводы я сделал правильные, от отца в этой ситуации мало что зависело. Ну, упёрся бы он, и что? Потеряли бы тогда вообще всё. Уж государь бы нашёл, на кого всё моё добро переписать. Улыбнулся на прощание. — Увидимся.

— Постой, — снова притормозил меня отец. — Николай, если тебе нужна помощь или деньги, ты только назови сумму и я сразу же…

Мачеха заметно скривилась.

— Спасибо, пока ничего не нужно, — улыбнулся ещё раз. — Но за предложение спасибо, буду иметь ввиду. Кстати, мне будет нужен один из автомобилей, из тех, что на заводе остались. Это можно устроить?

— К сожалению, нет, — после непродолжительного раздумья отказал отец. — Сам должен понимать.

— Понимаю, — в который уже раз улыбнулся. — До свидания.

— Постой, — остановил меня отец. — Ты можешь воспользоваться моим. К заводу он никакого отношения не имеет, это моя личная собственность.

— Вот за это огромное спасибо, — искренне поблагодарил.

И заметил досаду на лице мачехи. Жаль, что отец этого не видит...

Отключил комментарии к произведениям, чтобы нервы не трепали, так ведь в личку пишут неадекваты. 8 сообщений от одного озабоченного "читателя", по другому его не назовёшь. Не нравится тебе, не читай, только и всего. В игнор. И личку для всех, кроме друзей, отключаю, без обид. Здоровье дороже. Надеюсь на понимание адекватных людей.

Глава 9

Оставлять подобное предложение на потом не стоило, очень уж красноречивым было выражение лица мачехи. Чую, за ночь мнение отца может здорово перемениться. Поэтому машину забрал сразу же.

За руль садиться не стал, сил уже просто не было. К чести Николая Александровича он пересадил на неё своего шофёра и приказал следовать за нами. За управление своим автомобилем сел сам и соизволил доставить меня в Гатчину. И даже задержался на проходной, дожидаясь там моего возвращения от дома с целью окончательно удостовериться, что моё местное имущество так и продолжало оставаться моим и я не останусь на ночь без крыши над головой.

И только получив мои искренние заверения, что местная собственность в пределах территории Школы осталась за мной и его императорское величество не наложило лапу на эти мои активы, уехал, отказавшись от предложения заночевать в одной из гостевых комнат. Впрочем, правды ради, комнат этих всего одна, да и та на самом деле играет роль гостиной. В ней хотя бы диван есть, не то что в кабинете, где из всей мебели имеется лишь деревянное резное кресло и рабочий стол со шкафом для книг и чертежей с документацией. Понимаю, что привычному к таёжным походам матёрому золотоискателю доводилось ночевать и в более суровых условиях, но здесь вам не там и Второв вежливо отказался от моего искреннего предложения.

И правильно сделал, ведь и мне в данный момент нужно было побыть одному и многое заново осмыслить, и даже переоценить. А гость в доме будет только отвлекать и мешать. Соизволь он положительно ответить на приглашение и мне пришлось бы не только о размещении гостя ломать голову, но и подумать о его питании. А мне сейчас подобные заботы ни к чему, не говоря о еде. Не до еды вообще!

Да и Николаю Александровичу в данный момент тоже лучше побыть в отдалении от меня, ещё раз спокойно и без горячки обдумать сложившееся положение и, обдумав, сделать соответствующие выводы — не погорячился ли он с уверениями поддержки и стоит ли продолжать компанейство с опальным князем или всё-таки лучше воздержаться от подобного?

В последнем случае я пойму и никакой обиды не затаю.

И ещё. В глубине сознания во мне крепла уверенность, что всё это сломить меня не сможет, что выкручусь в любом случае. Не пропаду и не сгину, так сказать. И дело тут не в отце и в его возможной поддержке и помощи, на это у меня как раз надежды мало. Здесь я трезво оцениваю сложившуюся ситуацию. Одна только мачеха с её далеко идущими планами ни за что не даст отцу наделать ошибок и прилюдно пойти против императорских Указов. Тут в другом дело. Всегда смогу организовать что-то своё. Пусть и не такое масштабное, но не менее прибыльное. Недаром Николай Александрович так в меня вцепился. Второв прекрасно понимает, насколько перспективные возможности откроются перед ним в результате сотрудничества со мной. Как понимает и всю опасность этого же сотрудничества при царской опале. На него тоже тень императорского гнева ляжет. А за ним семья, дети, предприятия и люди.

Так что хорошо, что он уехал. Вот и посмотрим, какое решение примет промышленник после сегодняшней ночи…

С такими мыслями я дотопал до крылечка своего дома и вошёл внутрь. Захлопнул за собой дверь, отсекая поток ворвавшегося внутрь морозного в белых клубах воздуха, и прислонился к стене. Замер, оглядывая себя в висящее на стене зеркало. М-да, отдохнуть мне просто необходимо, лицо осунулось и как-то посерело, что ли? Под глазами чёрные тени, а уж взгляд что у того вампира. Только что клыков нет и глаза красным не светятся.

От этой незамысловатой шутки настроение немного приподнялось, я встряхнулся, отлепился от стены, скинул верхнюю одёжку и, наконец-то, разулся, сменив тёплые сапоги на мягкие комнатные тапочки.

А ведь простыл домик-то за время моего отсутствия, но желания топить печь не было вообще, не хотелось никаких лишних хлопот. А холод можно и перетерпеть. Да и не настолько холодно, просто прохладно. Свитерок если не снимать, так и вообще не заметно понижение температуры в доме.

Заставил себя закинуть в рот наспех сооружённый бутерброд, благо по зимнему времени продукты холодильника не требовали, греть чайник не стал, просто запил всё это дело холодной водой прямо из отдающего медью узкого носика и побрёл в спальню. Как-то разом силы закончились, накатило опустошение и слабость. Даже умываться не стал. Я вроде бы как намеревался обдумать сложившееся положение? К чёрту! Завтра буду думать, а сейчас мне срочно требуется отдых и сон. Поэтому спать, только спать!

Всё-таки заставил себя раздеться и только потом нырнуть под одеяло. Почему-то думал, что мечущиеся в голове мысли не дадут уснуть, но стоило голове коснуться мягкой пуховой подушки, как я сразу же забыл о холодных простынях и тут-же провалился в глубокий сон. И спал до утра без снов, без тревожных метаний и даже ни разу не просыпался и не вставал по нужде. И было мне уютно и тепло…

Разбудило ворвавшееся в комнату солнце. Низко сидящее над горизонтом, оно нагло светило своими яркими лучами прямо в глаза через покрытое морозными разводами окошко, расплывалось в нём яркими бликами, устраивало подобные сменяющейся картинке калейдоскопа причудливые узоры и не давало спать. Перевернулся на другой бок, лицом к стенке, уткнулся носом в висящий ковёр, чихнул, втянув в себя пыль. Весело рассмеялся, от чиха окончательно проснулся, потом протяжно потянулся. Мимоходом подумал — и откуда взялась эта пыль, если дом недавно поставлен и обстановка только-только появилась? Интересные дела творятся.

Сунул ноги в простывшие за ночь тапки, пропрыгал до печки и затопил её. С вечера не топил, не до того было, поэтому загодя подготовленная к растопке она дополнительных забот с дровами и растопкой не потребовало. Осталось лишь чиркнуть спичкой и поднести трепещущий огонёк к скрученной в трубку бересте. Огонёк жадно вгрызся, протрещал что-то довольно, поблагодарил, похоже, за предоставленную ему еду, и, пыхнув чёрным дымком в лицо растопщику, весело побежал вглубь топки. Посмотрел, как разрослось пламя, как лизнуло щепки растопки, как переметнулось на более крупные полешки. Потом заметалось придавленно и дохнуло дымом наружу. Я прикрыл топочную дверцу, продолжая подглядывать в небольшую щёлку за огнём и никак не мог оторваться от столь завораживающего зрения. Воистину, в текущей воде и в пламени есть нечто завораживающее и притягивающее взгляд.

Наконец тепло продавило холодную пробку в трубе, появилась тяга, и горячий поток весело загудел в коленах. Даже заслонка под потолком негромко брякнула. Вот теперь можно и закрыть топочную дверцу, оставив приоткрытой на два пальца дверку поддувала.

Протянул руки, подержал их над быстро нагревающейся чугунной плитой, пошевелили пальцами и улыбнулся — вчерашние переживания сегодня казались пустяком. Правильно я сделал, что не стал вчера унынию предаваться и голову ломать, всё не так и плохо. А по большому счёту и хорошо. Мне. А вот Империи плохо.

Вчерашние мысли быстрой чередой промелькнули в голове, и я только утвердился в их правильности. И сейчас только я понимаю эту истину. Потом и до остальных дойдёт, но это будет гораздо позже. Когда Европа нас догонит и перегонит в самолётостроении.

В том, что это произойдёт, я не сомневался. Тут даже никакой чужой разведки не нужно, всегда найдётся продажный чиновник, который за вознаграждение передаст все чертежи и наработки какому-нибудь лайми или лягушатнику. И ведь такой не один найдётся, вот что погано. И с секретностью на заводе сейчас наверняка станет туго, от слова «никак». Переживаю ли я о том? Конечно! Но и отлично понимаю, что это уже не моё дело.

Конечно, государь спохватится, но время уйдёт и России, как всегда, придётся рвать жилы и ту Европу догонять, невзирая на потраченные средства…

Ладно, что сейчас делать мне? Я усмехнулся — а на службу собираться! Чайник уже почти что вскипел, так что сейчас отставлю его на край плиты и поскачу умываться. После посещения туалета, само собой. На клапан уже ощутимо давит, и тянуть дальше с этим делом нельзя. Чревато, понимаете ли.

А за время утренних процедур и чайник дойдёт. А потом можно и бутербродами заняться. В доме пока ещё холодно, слабое тепло только-только к потолку пошло и пока где-то на уровне головы ощущается. Но ничего, скоро печь протопится и оно вниз опустится. Тогда и станет комфортно. Как раз к окончанию завтрака…

Разогревать на сковороде промёрзшее мясо желания не было. Как не было и времени за готовку завтрака — времени до начала занятий с курсантами оставалось всего ничего. Поэтому с усилием отчекрыжил толстый кусманище от такого же промёрзшего, но уже копчёного куска грудинки, вгрызся зубами, и торопливо отхлебнул горячего душистого напитка из кружки. М-м, какая вкуснотища? Вот только зубы болезненно заломило с холодного да на горячее. Ах, молодость! Она пока прощает подобные вольности, но заранее предупреждает о недопустимости подобных излишеств…

Надел мундир, намотал тёплые портянки и натянул уставные сапоги. Притопнул ногами, прошёлся по коридорчику, полюбовался на себя в зеркало, подспудно ожидая стука в дверь и появления на пороге неприятных гостей из императорского дворца. Или точно таких же вестей оттуда же…

К счастью, было тихо. Лишь с улицы доносилось далёкое и оттого приглушённое пение бодрых строевых песен курсантами под бравурные звуки школьного оркестра. Правильно, как раз идёт развод на занятия учебных групп, вот они и стараются, маршируют на плацу под музыку.

Согласно Уставу и правилам школы мне и самому было необходимо лично присутствовать на каждодневном таком разводе, но некоторая специфика моей работы и, скажем так, привилегированное положение, позволяло частенько игнорировать подобные мероприятия. Ещё бы! То командировки, то вызовы в столицу, то служебные или производственные дела. И везде я был нужен, нигде и ничто без меня не обходилось. А теперь всё закончилось. Решили, что обойдутся без меня…

И ладно, хоть отосплюсь наконец-то. Но наряду с облегчением я испытывал странное ощущение выкинутого за борт щенка. Вполне понятное чувство, которое, я это точно знал, очень быстро исчезнет, стоит только занять голову работой и новыми заботами. А они не заставили себя долго ждать!

Стоило только отворить входную дверь, как прямо в лицо фыркнули вспышки фотоаппаратов, заставляя отшатнуться назад и вскинуть руку, закрывая ладонью глаза. Первоначальный порыв выдернуть из-за обшлага сунутый туда по уже устоявшейся привычке пистолет успел задавить, осознав присутствие перед домом непонятно откуда оказавшейся на закрытой территории Школы прессы.

Погасли вспышки, и я убрал руку, отмахиваясь заодно от посыпавшихся на меня громких вопросов. Быстро проморгался и оглядел столпившуюся перед домом столичную пишущую братию.

— Ваша светлость, что вы скажете по поводу выдвинутых вам обвинений? — приготовился записывать мой ответ напомаженный толстяк с карандашом в одной руке и блокнотом в другой.

— Господин поручик, как вы относитесь к факту лишения вас всех средств существования? — тут же перебил толстяка его антипод с красным от холода длинным носом.

Понятно, почему нос такой красный. Он же замёрз до посинения в своём тёмном и тонким даже на вид пальто.

— Господин поручик, ваша светлость, что вы собираетесь предпринять по поводу отобранных у вас предприятий? — откуда-то сбоку раздался писклявый голосок ещё одной писаки. Тоже журналистки, наверное.

Чуть поодаль топтался гарнизонный патруль с самым сконфуженным выражением на обтянутых утренним морозцем лицах. Завидев обращённый на них укоризненный взгляд, старший патруля лишь развёл руки в стороны, демонстрируя мне свою полную несостоятельность.

Понятно, значит, прессу сюда пропустили на законных основаниях. Наверняка у каждого из них на руках имеется пропуск, заверенный начальником Школы.

— Без комментариев, — проговорил, сбегая с крылечка и раздвинув собравшихся, целеустремлённо зашагал по направлению к учебному корпусу. Занятия с курсантами никто не отменял, а, судя по прекратившемуся пению, развод закончился и все отделения уже успели разойтись по аудиториям.

— Ваша светлость, — семенил, не отставая толстяк, то и дело забегая вперёд и умудряясь заглядывать мне в глаза. — Ваш отец заполучил в свою собственность все ваши активы и право распоряжаться вашими же деньгами. Насколько нам стало известно, все ваши счета также перешли под его полное управление. Как вы относитесь к подобному, оставшись без средств к привычному существованию? Может быть, вы собираетесь отстаивать свои права в суде?

— Господин унтер, ко мне! — отдал приказ начальнику патруля. Дождался, пока троица с красными повязками на рукавах шинелей подбежит ко мне, продолжил. — Приказываю задержать нарушителя, посмевшего помешать офицеру школы в проведении установленных принятым на её территории занятий и тем самым явно нарушающего приказ государя не чинить препятствий процессу обучения!

— Есть задержать! — радостно оскалился унтер, но не бросился исполнять моё распоряжение, а остался на месте.

Я приподнял бровь, якобы изображая недоумение, и унтер тут же услужливо уточнил. — Осмелюсь доложить вашему благородию, что упомянутый вами нарушитель находится здесь по личному разрешению начальника Школы!

— И что? — нарочито удивился в ответ. Так просто меня не взять. — Как я понимаю, его высокоблагородие разрешил господам журналистам лишь находиться на подконтрольной ему территории, но ни в коей мере задерживать учебные занятия? Верно?

— Так точно! — гаркнул унтер, и расплылся в кровожадной улыбке, уже понимая и явно принимая мои следующие доводы.

— А господин журналист сейчас именно этим и занимается, вынуждая меня совершенно точно задерживаться и тем самым просто вынуждает перенести время начала занятий со слушателями на более поздний час. Тем самым полностью сбивая установленный порядок и расписание занятий. Вам всё понятно? Тогда выполняйте ранее отданный приказ!

— Но, позвольте, — оглядывался на меня уводимый взявшими его под руки патрульными толстяк. — Вы так и не ответили на мой вопрос!

Вот же упёртый, покачал я головой, краем глаза наблюдая за двумя другими журналистами. Останутся ли они на месте или последуют примеру своего более неудачливого собрата? Воспользуются случаем и накинутся со своими вопросами? Отсутствие других патрульных поблизости не оставляло подобной возможности.

Нет, сообразили и остались на месте. Лишь женщина в первый момент было дёрнулась вперёд, но её тощий коллега оказался более сообразительным и придержал ту за локоток…

К моему полному удивлению день прошёл спокойно. Никто меня никуда не дёрнул, все занятия шли по расписанию. Ну а любопытство на лицах курсантов и встречающихся на переменах преподавателей из числа офицерского состава было вполне объяснимым. Тем более, никто с вопросами не приставал в попытках потешить это своё любопытство.

А сам я всё это время просчитывал свои возможности. Что я могу, что мне осталось? В общем-то, ничего. Даже минимального содержания мне не оставили. Нет, офицерское жалованье никуда не делось, но что я на это жалованье смогу сделать? И тут же сам себя резко оборвал — многое что смогу! Это пока примеров нет, а в моём времени ил в моей реальности, я ещё сам до конца не определился, как мне называть ту мою жизнь, точно такие же офицеры добивались вполне определённых успехов, будь то изобретатели или профессионалы. Другое дело, что при наличии должного финансирования их успехи были бы более значимыми для Империи, но…

Возможность уехать за границу даже не рассматривал, какие бы заманчивые перспективы мне подобный шаг не сулил.

Тут я пожал плечами, вынуждая отвечающего мне урок слушателя растерянно умолкнуть.

— Продолжайте, не тушуйтесь, вы же будущий лётчик, — подбодрил курсанта и тот подтянулся и принялся вновь что-то говорить.

А я кивал в такт его словам, продолжая размышлять над своими мыслями. Речь курсанта я уже давно оценил и ждал, пока молодой человек выговорится. Тем более что был он у меня на хорошем счету и в его знаниях я не сомневался.

Что ещё? Второв…

От того, приедет ли он, решится ли пойти наперекор мнению государя, не испугается ли продолжить наше будущее дело, зависело пусть не всё, но многое.

А ведь есть ещё и предложенный мне перелёт в Европу. И что теперь с этим мероприятием делать? Без поддержки со стороны властей, без должного финансирования, без технического сопровождения мне не то что сам самолёт не сделать, само это предприятие грозит огро-омными осложнениями для меня лично. Тут, кстати, и за свою личную безопасность я и гроша ломаного не дам. Устранят, как пить дать, стоит лишь согласиться принять в нём участие.

За всеми этими размышлениями время пролетело незаметно и я уже выходил из учебного корпуса, собираясь отправиться домой, как ко мне обратился запыхавшийся от быстрого бега посыльный:

— Господин поручик, вас срочно просит явиться начальник Школы.

Ну, вот. Ждал, ждал и дождался. А я-то думал и надеялся, что всё закончилось вчера. Оказывается, нет, не закончилось, а продолжается. И чем мне грозит этот вызов? Чего ещё меня собрались лишить? Дома здесь, на территории Школы? Вряд ли, в противном случае мне просто негде будет жить. А терять единственного преподавателя и ставить под угрозу успешное окончание обучения вряд ли они рискнут. Из армии попрут? Разжалуют? Тоже вряд ли. Это уже явным перебором будет, армейская среда не поймёт подобного шага. А государь портить отношения с армией не захочет.

Ну и титула с наследованием вряд ли лишат…

А вот тут зря я так категорично заявляю. И титул отберут, и от наследования отодвинут запросто. Тому, кто только что лишил меня всего, проделать подобное, тем самым окончательно уничтожив меня, никакого труда не составит.

Да и ладно, не очень-то и хотелось. Зря они так со мной поступили, ой, зря. «Придётся ведь революцию затевать», — тихо и зло про себя рассмеялся.

Похоже, что-то этакое всё-таки отразилось на моём лице, потому что посыльный сбледнул с лица и несколько отшатнулся, отступил назад.

— Хорошо. Сейчас буду, — коротко ответил и отпустил облегчённо вздохнувшего при этом солдатика.

Само собой, никакой революции я затевать не стану и другим не позволю, насколько это будет в моих силах. «А сама идея неплоха», — мотнул головой, отгоняя мрачные помыслы.

Каково же было моё удивление, когда в кабинете начальника кроме него самого обнаружились очень неожиданные для меня посетители. Если при виде баронессы Катанаевой я уже привычно насторожился и собрался, то при виде его спутницы сердце вдруг дало сбой. Та самая девушка из ресторана, от одного вида которой у меня просто захватывало дух.

— Николай Дмитриевич, Анну Алексеевну и её очаровательную, не побоюсь вашего гнева, сударыня, надеюсь, вам представлять не нужно? — встретил меня Кованько, коротко и шутливо поклонившись при этих своих словах баронессе.

— Не нужно, — постарался не выказать никакого волнения и прошёл вперёд, на ходу обозначив приличествующие ситуации поклоны дамам.

— Тогда я вас оставлю, — неожиданное заявление полковника вызвало моё неприкрытое удивление, которое столь явственно отразилось у меня на лице, что полковник поспешил объясниться. — У Анны Алексеевны есть к вам, ваша светлость, конфиденциальный разговор…

Глава 10

Кованько вышел и тихо, но плотно притворил за собой массивную дверь кабинета. Я же воспользовался моментом и не стал останавливаться, а быстрым шагом обогнул рабочий стол начальника и оглянувшись на продолжающих сидеть на своих стульях посетительниц, уселся в кожаное кресло полковника. Оставаться на пороге в роли просителя или такого же посетителя никак нельзя, лучше сразу поставить себя хозяином положения. Мелочь? Нет. Именно от таких вот мелочей очень, очень многое зависит. И отношение к собеседнику, в первую очередь.

— Александр Матвеевич несколько поторопился, отказавшись представлять меня вашей очаровательной спутнице, — опередил открывшую, было, рот баронессу, сбивая её с явно заранее заготовленной фразы. И улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка у меня получалась добродушно-вежливой и ни в коем случае не выдавала мои истинные чувства при виде одной из гостей. Впрочем, если я их уже второй раз вижу рядом друг с другом, то сам собой напрашивается вывод, что мне не только по отношению к баронессе нужно вести себя осторожно, но и к её очаровательной, не побоюсь этого слова, спутнице.

Постарался отбросить в сторону эмоции, придавить чувства и сосредоточиться на предстоящем разговоре. Ох, чую, не простым он будет. Поэтому и решил первым начать разговор.

Но вращение баронессы в круговерти дворцовых интриг приучило Анну Алексеевну быстро ориентироваться в любой сложной обстановке и почти мгновенно находить нужные ответы на любой неожиданный вопрос. Вот и сейчас баронесса пусть и сбилась с заготовленной речи, но почти сразу же проглотила не успевшую вылететь фразу, повела бровью. Если бы не наблюдал пристально за этой сложной и опасной девицей, то не заметил бы промелькнувшего в её глазах хищного и жёсткого отсвета. На какое-то мгновение они даже изменили оттенок на янтарно-жёлтый. И тут же вновь засияли уже привычной мне по прошлым нашим встречам чистой зеленью. Настолько быстро всё это произошло, что я даже засомневался, не показалось ли мне?

Как я не старался скрыть своё удивление от подсмотренного, но Катанаева явно заметила моё короткое замешательство. Вот только истолковала его явно в свою пользу, потому что вдруг улыбнулась непонятно чему, бросила короткий выразительный взгляд на свою подругу и шевельнула бровью.

Только то, что я был весьма собран и внимательно отслеживал подобные мелочи помогло мне увидеть ответный мимолётный и явно торжествующий взгляд второй гостьи и истолковать его правильно — мол, попалась рыбка в сети, клюнула на смазливую мордашку и точёную фигурку с высокой грудью. Вспыхнувшая в груди злость смыла наваждение и очистила голову от эмоций.

Анна Алексеевна же настолько увлеклась этими короткими переглядываниями, что не обратила никакого внимания на моё изменившееся настроение. Хотя я и был уверен, что тщательно контролировал выражение своего лица и вроде бы как не позволил истинным эмоциям вырваться наружу, но кто её знает, эту привычную к подобным интригам девицу? Может, она подобное спинным мозгом чувствует? Впрочем, как и любая другая женщина, так думаю.

Между тем баронесса повела изящной кистью ухоженной руки, представляя мне свою спутницу. Столкнулись тонкие серебряные браслеты на узком запястье, зазвенели коротко и тихо и замолчали, привлекая к себе своим мелодичным звоном моё внимание. Вот ещё один инструмент воздействия, ведь с браслетов взгляд сам собой перескакивает на руку, а потом и ещё кое-куда. И удержать его от подобного соблазна больших волевых усилий и самообладания требует.

— Николай Дмитриевич, позвольте представить вам мою компаньонку, смолянку Елену Александровну.

— Так понимаю, вас можно поздравить с успешным окончанием этого, несомненно, благородного института, Елена Александровна? — несколько витиевато ответил, обозначая приличествующий знакомству поклон и отводя в сторону глаза.

Неприлично было и дальше столь бесцеремонно разглядывать девушку. А разглядывал я её с единственной целью — чтобы смутить и сразу обозначить дистанцию. Хотя, нет, вру, была ещё одна, чисто эстетическая, как я мне хотелось думать, цель. Просто полюбоваться этой совершенной красотой.

— Можете, — серебряным колокольчиком прозвенел девичий голосок. — Я приму любые ваши поздравления, ваша светлость. Или можно просто называть вас по имени, Николай Дмитриевич?

— Тогда и я буду называть вас Еленой, — улыбнулся в ответ. — Вы же не против такой фамильярности?

Получив искренние заверения, что девушка совсем даже не против подобных проявлений дружбы, я даже несколько растерялся. Что-то быстро они в атаку пошли.

— Елена провела осень и зиму в Швейцарии на водах и только недавно вернулась в столицу, — сочла нужным просветить меня баронесса.

Скорее, просто не хотела выпускать из рук нить разговора и предпочитала сама выбирать направление беседы, поэтому и следила за её ходом очень тщательно. Понятно, скоро начнёт завлекать меня красотами природы, водами и ещё чем-то этаким, экзотическим. А потом последует приглашение составить им компанию и вместе посетить эти благословенные места, так думаю.

И я угадал.

— Да, мы всей семьёй отдыхали в Баден-Бадене, — очень естественно продолжила Елена. — Вы там не бывали? Настоятельно рекомендую побывать! Там настолько всё замечательно, что просто слов не хватит, чтобы описать всю эту красоту. И лечебные воды, и такой душевный обслуживающий персонал. А подъём в горы? Про прогулки по набережной я вообще промолчу, настолько там всё хорошо. И кофе просто прекрасный! Нет, князь, я позволю себе небольшую вольность и даже приглашу вас от имени моей семьи составить нам компанию в следующей нашей поездке туда.

Я внутренне поморщился — рановато девушка начала свою атаку. Ей бы сначала полностью очаровать меня, убедиться в том, что я поддался этим чарам и только потом подсекать добычу. Ошиблась.

Похоже, что и баронесса тоже была недовольна таким разворотом разговора, поэтому сразу переключила моё внимание на другую тему, более актуальную, как она считала, для меня:

— Николай Дмитриевич, при дворе ходят упорные слухи, что вы, якобы, впали в немилость? Да вдобавок остались вообще без средств?

И смотрит вроде бы как участливо, но где-то в самой глубине этих участливых глаз увидел плещущееся неприкрытое торжество.

— И кто же сказал подобную глупость, не поделитесь со мной этими сведениями? — откинулся на спинку кресла и улыбнулся доброй всепрощающей улыбкой в ответ.

— Глупость? — удивилась Анна Алексеевна. — Да я сама слышала, как фрейлины обсуждали эту новость!

— Вот у фрейлин и нужно было спросить, насколько их сплетни соответствуют истине, — Ещё раз улыбнулся. Им приятно, а мне не трудно. Улыбка дело такое, оно и отвлекает, и расслабляет собеседника, словно бы предлагает ему перейти на более доверительный тон, способствует откровенности.

— Так вы нам ответите или нет? Или предпочтёте хранить всё в тайне? — теперь уже баронесса улыбнулась. И тут же добавила, подпустив толику ехидства в голос. Небольшую, но отчётливо различимую. — Но уверяю вас, совсем скоро ваша тайна перестанет быть таковой. Слухи при дворе ходят слишком упорные и, замечу, весьма странные.

Катанаева в завершение фразу подпустила чуток таинственности. И даже слегка обозначила наклон корпуса в мою сторону, явив мне на обозрение содержимое своего декольте. Неглубокого, к её чести.

— Тайны тут никакой нет, — в очередной раз ответил улыбкой на улыбку. — Уверен, что уже завтра благодаря подобным слухам все утренние газеты начнут смаковать эту новость. Соответствует ли это истине? В какой-то мере, баронесса.

— Ах, князь, зовите меня просто Анной, — девушка приняла более приличествующую воспитанной даме позу. — Мы же с вами давние друзья, не так ли?

Ага, особенно если вспомнить то больничное угощение. Она тогда хотела нас отравить или кто-то ещё, следствие так и не разобралось. Но осадочек-то остался?

— Несомненно, Анна, — почему-бы и не пойти ей навстречу в такой малости? Так, глядишь, и поскорее к делу перейдёт?

И моя покладистость тут же дала свой результат.

— Николя, вам не надоела эта промозглая столичная сырость? — хлопнула замшевыми серого цвета перчатками по левой ладони баронесса. — Если все распускаемые про вас слухи имеют хоть маленькую толику правды, то примите мой добрый совет. Уезжайте куда-нибудь на время. хотя бы до лета. Или до весны. Потом вернётесь, а за это время про вас забудут, слухи утихнут и кто его знает, возможно и сам государь сменит опалу, и вновь приблизит вас к себе? Вы же знаете, монаршее настроение такое переменчивое. Особенно если в деле замешана женщина. Раз и она уже увлечена другим кавалером.

— Анна, — постарался подпустить в голос дружеской доверительности и душевности. — Похоже, в этом деле вы знаете гораздо больше меня. Так помогите, поведайте мне об этих слухах. Поделитесь своим мнением, кто за ними стоит, о какой женщине идёт разговор?

Мои собственные догадки и намёки отца я в расчёт сейчас не принимаю, тут важно что в обществе говорят. Государев двор в подобном деле вряд ли будет ошибаться.

— Только не говорите мне, что вы и впрямь не при чём, — заразительно рассмеялась женщина. Отсмеялась и погрозила мне пальчиком, оставив в покое свои перчатки. — Вы такой проказник! Это же нужно был решиться положить глаз на Ольгу!

На какую ещё Ольгу? Хотя чего это я туплю? Ольга здесь, при таком раскладе, одна и это на самом деле великая княжна. И когда это я дал повод считать, что я за ней ухлёстываю? Видит Бог, мыслями я настолько далёк был от девиц царской фамилии, что услышанное заставило меня рассмеяться, настолько нелепо оно было.

— Зря вы так смеётесь, Николя, — не приняла моей весёлости баронесса. — На вашем месте я бы отнеслась к этому гораздо серьёзнее. Уверена, что только ваша известность в обществе и ваши прежние заслуги уберегли вас от знакомства с казематами Петропавловской крепости. Пока уберегли. Но кто знает, что случиться через неделю? Мнение общества можно развернуть в любую сторону, вы понимаете? И тогда никакие заслуги не помогут.

— Анна, почему вы принимаете настолько близкое участие в моей судьбе? Не боитесь монаршего гнева? А если вас посчитают соучастницей после такого? Ведь вы сами знаете, что тут даже у стен имеются уши. — теперь уже я наклонился вперёд и посмотрел прямо в глаза Катанаевой.

После чего мы оба разом посмотрели на притихшую компаньонку баронессы, сидевшую тихой мышкой на своём стуле и жадно вслушивавшуюся в каждое наше слово. Ох, как сверкали от волнения её глаза, как горели от возбуждения щёчки. Сплошное удовольствие лицезреть такую красоту, если забыть обо всём другом.

Но я не забыл. И нарочно провоцировал баронессу на откровенность. И специально переключил её внимание на подругу именно сейчас, после только что сказанного. Мне необходимо было понять роль обеих девиц, что они представляют, кто за всем этим стоит и чем для меня может закончиться этот визит. И я не прогадал!

— Елене я полностью доверяю, — отмахнулась от моего предположения Катанаева и снова наклонилась вперёд, не сводя с меня пристального взора. И даже коснулась лифом платья дубовой столешницы. Успела заметить мой вильнувший вниз взгляд и торжествующе усмехнулась. Наверное, подумала, что поймала меня на свой крючок. Даже голосок у неё приобрёл бархатисто-обволакивающий тембр. — Более того, она сделает то, о чём я её попрошу, Николя.

Откинулась назад, вновь ухватил свои перчатки и, пристально глядя мне прямо в глаза, многозначительно произнесла:

— Всё, о чём я попрошу. Вы понимаете, всё…

— Понимаю, — кивнул, ошарашенный услышанным. Даже подтверждение дошедших до меня слухов о настоящей причине опалы не так поразила меня (я был уже готов услышать это), как вот это заверение. Вот это да…

— Анна, надеюсь, разговор на столь занимательную тему мы с вами обязательно продолжим, — тут я постарался, чтобы моё лицо выразило явное желание поскорее его продолжить. — Но, увы, я всё-таки не услышал главной причины вашего визита ко мне.

— Главная причина? — улыбнулась баронесса с видом полного превосходства. И быстро заговорила. — Николя, я предлагаю вам поехать с нами, со мной и с Еленой! Путешествию с нами многие молодые люди позавидуют А ещё больше они бы отдали за малейший шанс оказаться хотя бы на минуту занять ваше место в столь приятной компании.

Анна Алексеевна бросила на подругу быстрый, полный торжества, взгляд.

А я уточнил с глупым видом. По крайней меру надеялся, что он у меня именно такой. Никак нельзя выходить из образа. Особенно сейчас, когда всё решается:

— Куда поехать? — задал вопрос. — Когда и на какие деньги?

— Да какая вам разница, куда именно поехать, если путешествие предполагается с нами! — всплеснула руками баронесса, вновь призывно-заманчиво зазвенев серебряными браслетами.

— Так-то да, — протянул, бросив быстрый взгляд на Елену. Но постарался, чтобы он не остался незамеченным!

Катанаева не подвела и заметила этот взгляд, и, как я и ожидал, снова довольно улыбнулась. И снисходительным тоном сытой львицы проговорила:

— А когда? На сборы нам потребуется совсем немного времени. А у Елены чемоданы ещё даже не распакованы. Так что завтра, — баронесса задумалась на секунду, тряхнула головой, отчего волна пышных волос волнительно всколыхнулась и проговорила решительным голосом. — Нет, послезавтра мы за вами заедем, Николя.

И, чтобы я вдруг не передумал или не стал отнекиваться, тут же добавила, окончательно, как она думала, подсекая добычу в лице меня:

— С вашим начальником уже всё согласовано, и он выпишет вам проездные и оформит подорожную. С канцелярией о выезде вопрос также будет завтра решён. Вам останется собрать свои вещи и к завтрашнему утру быть в готовности встретить нас, — Катанаева улыбнулась с самым снисходительным видом и добавила. — Поедем в нашей карете. И да, о деньгах не беспокойтесь, канцелярия полностью оплатит ваши дорожные расходы.

— А проживание? — оторвался от созерцания прекрасного личика Елены, перестав смущать тем самым якобы робкую девушку. — Это же невероятно дорого, проживание за границей. Уж я-то знаю, ездили каждый год с семьёй.

Упоминание о семье и о ежегодных поездках заметно расстроило баронессу. Поэтому она ещё раз обворожительно улыбнулась, одёрнула платье, стараясь, чтобы лиф опустился вниз, и снова склонилась над столом:

— И проживание возьмёт на себя канцелярия. Пусть они хоть так компенсируют вам репутационные и финансовые потери!

— Если только так, — кивнул в ответ, откинувшись назад с самым довольным видом и не сводя глаз с открывшихся мне прелестей. Чтобы соответствовать сложившемуся у неё обо мне образу. Но нужно ещё кое-что уточнить. — А его величество?

— Ну, я думаю, его величеству уже нет дела до одного почти отставного поручика, — отмахнулась баронесса. — Всё же остальное мы решим.

Понятно. Выходит, на мне в империи окончательно поставили крест. И оговорка «мы» показывает, что за силы стоят за баронессой. Вроде бы всё выяснил? Дальше задавать вопросы явно будет лишним и наверняка вызовет понятные подозрения у баронессы. Спугну раньше времени. Да и не профессионал я, чтобы подобные вопросы задавать. Её спутницу в расчёт не беру, наверняка у неё лишь определённая, отвлекающая и развлекающая функция. На чём-то подловили девчонку и теперь используют по мере сил. Но это не моё дело.

Теперь о себе. Соглашаться я, конечно, соглашусь, но вот поехать куда-то вслед за ней на самом деле и не подумаю. Император Императором, а мне за Россию обидно, как правильно сказал в далёком-далёком будущем один очень известный актёр. Кстати, очень меня этот вопрос интересует — сказал он или ещё скажет, вот что интересно. Я поневоле отвлёкся на эту свою сентенцию и улыбнулся. До сих пор не уверен, в какую реальность я угодил, в прошлое своей действительности или в какую-то параллельную вселенную, больно уж многое у них не совпадает.

Ладно, какая бы это ни была реальность, а страна одна — Россия. И я — русский человек! И эти два понятия неразделимы. Поэтому я и приму соответствующие меры…

На удивление, слова баронессы полностью подтвердились в этот и в последующий дни.

Начну с того, что Кованько с непроницаемым выражением лица объявил мне об отпуске для поправки здоровья. На мой удивлённый вопрос, кто же заменит меня в стенах Школы, ответил:

— Незаменимых у нас нет, не обольщайтесь.

Потом посмотрел на мою удивлённую и злую физиономию и уже другим тоном проговорил:

— Да какая там замена, Николай Дмитриевич! Занятия почти закончены, осталась одна формальность, состоящая в выдерживании обозначенного срока обучения. Вы же тут на расписание полётов не смотрели, даже в воскресенье курсантов натаскивали, стараясь якобы наверстать упущенное за время ваших многочисленных отлучек. И наверстали с избытком. Так и вышло, что намеченную программу они уже закончили. Вы просто слишком заняты были, вот и упустили этот момент.

— А теоретические занятия? — проговорил, стараясь припомнить только что озвученные начальником моменты и уже мысленно соглашаясь с ними.

— Ну какие ещё занятия, поручик, — отмахнулся от моих вопросов Александр Матвеевич. — Неужели я не найду, чем занять слушателей до выпуска? Им-то и осталось прочитать всего несколько лекций. Оставите мне материал, я и вручу его вашим коллегам. От них не убудет. А вы отдыхайте, голубчик, выглядите вы и на самом деле очень плохо.

Кованько оглядел меня и добавил, якобы уговаривая:

— Лицо бледное, глаза ввалившиеся, и круги под ними чёрные. Нет, Николай Дмитриевич, отдых вам определённо не помешает. А неприятности эти, — полковник махнул рукой и с самым решительным видом договорил. — Этакая чушь! Если бы я на подобные вещи обращал внимание, то, возможно, сейчас с вами и не разговаривал бы.

А дальше я никуда не стал ходить. В смысле, бегать по инстанциям, выцарапывая себе разрешение на выезд за рубеж. Баронесса обещала всё сделать, вот и посмотрим, насколько она и её, уж не знаю кто, всесильны. Впрочем, не удивлюсь, зная наше чиновничество, если всё у неё и впрямь получится.

Но моё решение никуда не ходить не распространялось на поездки по своим собственным делам. Поэтому я ранним утром следующего дня выехал в столицу.

Кстати, Второв так и не объявился. Пока не объявился. Думаю, Николай Александрович сейчас собирает всю возможную информацию о произошедшем, выясняет его причины и наверняка озадачил своих юристов поисками решения этой возникшей проблемы. С его-то упёртостью он вряд ли отступится от задуманного. Если уж решил, то всё, будет у нас совместная работа…

Глава 11

Слежку за собой так и не смог обнаружить, как ни старался. Нет у меня должного опыта в подобных делах, это я честно признаю. Опять же, старание своё требовалось особо не выказывать, чтобы не привлекать непонятной суетой дилетанта внимание обывателей к своей персоне. Если бы не носильщики, пробивающие нам дорогу к поезду через кипящий водоворотами человеческой возбуждённой массы Варшавский вокзал, то я не только слежку не заметил, я бы здесь сам потерялся. Это ж какая сноровка и ловкость нужны, чтобы в этакой толчее не только умудряться не быть затоптанными, но и замечать творящиеся по сторонам мелочи, недоступные обычному вниманию.

А какое раздолье для карманников, успешно орудующих в этом круговороте? Если бы не опытные и привыкшие к местным реалиям носильщики, то я точно лишился бы бумажника. Недаром старший из наших сопровождающих недобро косился по сторонам и зычным голосом разгонял перед нами толпу, умудряясь при этом ловко отпихивать своей загруженной чемоданами и коробками тележкой таких ухарей.

Кипит, бурлит раскрасневшееся человеческое море, шибает от него в непривычный к чему-то подобному аристократический нос едким ароматом обильного солёного, едкого пота. Рокочет громким гомоном хлынувшая на перрон из вагонов перевозбуждённая толпа недавних пассажиров. Пробивается она на привокзальную площадь изо всех своих накопленных за время долгого путешествия силёнок, торопится к пролёткам, фаэтонам и экипажам, спешит к зазывающим седоков громогласным извозчикам, расталкивает недавних соседей-конкурентов плечами и баулами, бьёт по ногам острыми углами фанерных чемоданов, чтобы не опоздать и не остаться без транспорта. И невдомёк им, этим ошалевшим от столичной толчеи гостям, что повозок на всех обязательно хватит. Только плати. Что никто из них не останется стоять в одиночестве на привокзальной площади под равнодушно взирающим на всю эту суету палящим солнцем, что всех подхватят и развезут по указанным адресам ушлые возчики.

И над бурлящим человеческим морем летят завлекающие покупателей крики-читалки лоточников и прочих уличных торговцев, заманивают простаков и любопытных авантюристы всех мастей, с первого взгляда безошибочно выявляющих свои будущие жертвы.

Пыхают в перрон паровозы, распушают в стороны белые усы стравливаемого тёплого пара. Витает в воздухе крепкий горький запах сгоревшего в топках угля, лезет в нос, заставляет морщиться и чихать. Зато начисто перебивает едкие запахи пота, ароматы подгоревшей выпечки и разномастной начинки.

И голуби! Эти пернатые обитатели столичных помоек и свалок юркими мышами снуют под ногами, норовят взлететь перед самым носом, выхватив покусанный пирог из рук зазевавшегося столичного гостя и нагло мазнув ему по раззявленному рту или лицу жёсткими перьями крыльев и благополучно улетают с добычей. И эта плотная суетящаяся толпа им не помеха, вот что странно. Находят какие-то лазейки. Ещё и нагадят потом сверху для смеха.

Ну и как, позвольте спросить, определить в этом хаосе возможную слежку? Тут бы носильщиков со своим багажом не упустить. Вот и приходилось поспешать, стараясь не отстать от раздвигающих народ громогласных крепких мужиков, попутно оглядываясь на своих спутниц, то и дело приказывая этим вокзальным служителям с медными бляхами на груди и в белых когда-то, а теперь грязно-серых фартуках, немного притормозить.

Так что не до обнаружения мне было, как бы я ни старался за всем уследить. И за спутницами, не дай бог, отстанут и их кто-нибудь обидит, и за громогласными носильщиками, и за багажом, само собой.

Но поскольку старался проделать это как можно незаметнее для своих весьма очаровательных спутниц, то старание моё никаких положительных результатов не принесло. Об отрицательных лучше не упоминать — утверждать, что я не переживал и не волновался, значит погрешить против истины.

Но моё волнение спутницы списывали на вполне объяснимые факты, и сами же и находили его причины, старательно успокаивая меня в коротких паузах меж раздаваемых указаний нашим вокзальным церберам.

Я старательно поддакивал и радовался, что изображать волнение мне не требовалось — актёр из меня, как я уже успел убедиться, никудышный. На короткой дистанции ещё мог кого-то ввести в заблуждение, а вот на длинной, увы, всё моё лицедейство сразу же вылезало наружу.

В окружении носильщиков мы проследовали к вагонам первого класса. Здесь, словно по мановению волшебной палочки, горластые и наглые мужики враз присмирели, притихли и теперь уже они держались позади нас, старательно подстраиваясь под короткий шаг моих спутниц. Да ещё и вид делали усталый до ужаса, только что не задыхались от непосильной ноши. Словно не тележки груз везли, а именно они его и тащили на своих широких плечах. Цирк.

Здесь, среди чистой публики, я ещё раз убедился, насколько известной и популярной личностью была баронесса. То и дело она отвечала на приветствия каких-то расфуфыренных и незнакомых мне дам, кивала то вежливо и чопорно, то небрежно в ответ кланяющимся ей мужчинам. Последние окидывали меня оценивающими взглядами и в зависимости от высоты своего собственного положения или недоумённо хмурились, или глядели весьма снисходительно. А то и вообще презрительно. Наверное, принимали меня за нищего содержанца-альфонса или дальнего бедного родственника, которого его богатая покровительница по какой-то одной ей понятной прихоти намеревается впервые вывезти за границу. Показать мир, так сказать. Или похвастаться им, такое тоже вполне вероятно.

Неужели я настолько бедно выгляжу, поневоле закралась в мою голову мысль. В который уже раз оглядел свой новый мундир, скосил глаза на погоны и ничего крамольного не увидел. Чушь какая! После чего решительно выбросил из головы и свои сомнения, и чужие оценивающие взгляды. В другом тут дело, в мундире. А и верно, я тут один единственный среди них в форме, все остальные в гражданском платье.

Стоило нам только приблизиться к нашему вагону, как стоящий у открытого прохода с важным и вальяжно-барственным видом проводник угодливо согнулся в поклоне и с заискивающей улыбкой очень вежливо попросил предъявить билеты. Получив и проверив оные, тут же предложил проводить новых пассажиров до наших купе, но тут уж резко воспротивились носильщики. С самым решительным видом они похватали наши чемоданы и бесцеремонно полезли в тамбур, предварительно убедившись в свободном проходе. Ещё бы! Кто же за просто так будет упускать хорошие чаевые?

Купе наши располагались одно подле другого. Пока дамы устраивались в своём, я прошагал по пушистой красной ковровой дорожке до своей двери и перешагнул порог. Указав топающему за мной носильщику на своё место, отступил в сторону и кивком головы поздоровался с заселившимся уже пассажиром. Соседом моим оказался человек в хорошем и богатом на первый взгляд партикулярном платье, возрастом этак лет за тридцать, с покрытыми седой изморозью висками.

Сосед сидел у окна и вглядывался в толпу на перроне, словно высматривал там кого-то. При этом он аккуратно сдвинул в сторону бархатную, салатового оттенка занавеску, глядя на которую сразу понимаешь, насколько она тяжёлая. Недаром золотистого цвета планка, удерживающая эту красоту, дугой прогнулась. При моём появлении попутчик встал и отзеркалил приветствие, вопросительно уставившись на меня. А я, дождавшись пока старший из носильщиков определит мои вещи на указанные мной же места, вручил ему оговорённую заранее плату, присовокупив щедрые чаевые за услужливость. Проводив взглядом вышедшего в коридор вслед за товарищами человека, развернулся и представился соседу уже по полной форме, как того требовал мундир и приличие.

Имя и фамилия соседа мне были незнакомы и ничего мне не говорили. Оттого и забыл о них сразу же. Не стал пока забивать себе голову, будет ещё возможность, узнаю. Но то, что он путешествует в вагоне первого класса, уже о многом говорит. Поэтому, обменявшись, как это обычно бывает, несколькими короткими фразами, попутно выяснив, куда мы оба держим путь, принялся располагаться.

Попутчик же мой вежливо отвернулся к окну, как бы показывая мне, что не собирается рассматривать содержимое моего багажа. Но я-то тоже стоял лицом к единственному источнику света в купе, поэтому успел заметить и тщательно скрываемое, но тем не менее хорошо заметное внимательному взгляду любопытство, и его быстрые и незаметные, как он думал, взгляды. И тут же насторожился. Это ещё кто? Воришка или жулик? Или уже началось то, к чему я так тщательно готовился все эти дни?

Потом в коридоре раздались весёлые голоса моих спутниц, в их разговор тут же вмешался чей-то сочный баритон. К сожалению, за закрытыми дверями разобрать, о чём именно там шла речь, не вышло, сама дверь оказалась достаточно плотной и массивной и хорошо гасила любые звуки. Поэтому я перестал прислушиваться и наконец-то выложил средства личной гигиены на полочку в ванной. Полотенцем предпочёл так же воспользоваться своим, пусть тут и имелось казённое. Да, вагон был шикарный и для меня непривычный. Всё поражало, казалось бы, мой искушённый ещё теми реалиями взгляд. Широкое просторное купе с двумя кроватями. Не с узкими полками, с которых опасаешься свалиться, а с самыми настоящими кроватями. И ещё здесь была отдельная ванная комната с унитазом и раковиной. И даже душ наличествовал. Правда, душевой кабины как таковой не было, ниша просто завешивалась плотной тканью, похожей на клеёнку, чтобы брызги не летели.

Снимать мундир и переодеваться в лёгкий и удобный, предназначенный специально для путешествий дорожный костюм пока не стал, поскольку с попутчиком мы еще не так хорошо познакомились. Пока. Вагонные разговоры никуда не денутся, как это среди случайных попутчиков и водится. И можно будет допустить некоторые лёгкие вольности не только в разговорах, но и в одежде. А пока все ждут отправления, и мысли у отъезжающих ещё не переключились на дорожные.

Так что кто его знает, как он отнесётся к моему переоблачению. Пусть здесь Уставом и разрешается офицерскому составу носить штатское вне службы, но всё-таки в общественных местах лучше появляться в мундире, чтобы никто на тебя не косился. Неписанные, оставшиеся ещё Бог знает с каких времён традиции, понимаете ли. И если в столице на них уже прикрывают глаза, то в провинции они ещё сохраняются в полной мере. И кто его знает, откуда именно мой попутчик. Ох уж эта провинция…

До Варшавы я так и не обнаружил никакого негласного сопровождения. Неужели жандармы не успели выделить оное до отправления поезда? Да ну, не может такого быть, дело всё-таки важное, государственное. Да и Отделы не только в столице имеются, но и на каждой более или менее крупной железнодорожной станции. Кому за порядком присматривать, как не им?

Нет, понимаю, что служивые для такого тонкого дела мундир не нацепят, сопровождение, если и есть, то оно тайное, дилетантскому глазу незаметное. Но меня-то это не касается, я такого в той жизни насмотрелся, что нынешним служакам могу лекции читать. Это я так перед поездкой думал, посмеивался на инструктажах и верил, что уж кто-кто, но я-то сумею обнаружить слежку за собой. И к моему удивлению, значительно поколебавшему веру в собственные знания, до сих пор так ничего и не замечал, никого не обнаруживал. Как так-то?

Так размышлял я, переходя из вагона в вагон, оставляя свой след на мягких ковровых дорожках и рассматривая встречающихся в коридорах редких пассажиров, с нетерпением ожидая появления гостеприимных дверей вагона-ресторана. За моей спиной витали в воздухе ароматы дорогих французских духов, сопровождающих моих спутниц. Мои спутницы держались чуть позади, и приходилось постоянно оборачиваться, чтобы при переходах из вагона в вагон поддерживать каждую из них за ручку.

Баронесса при этом постоянно строила мне глазки, многообещающе сжимала своими тонкими, но сильными пальчиками руку и вздыхала, скашивала глаза на свою спутницу. Княгиня же вела себя непонятно. То держала себя строго и чопорно, то задорно смеялась, улыбаясь открытой и чистой улыбкой моим шуткам и остротам.

Спутник наш компанию мне в таких регулярных походах не составлял, предпочитал оставаться в купе. Уж чем он питался всё это время, меня не интересовало. То его личное дело.

Кстати, все разговоры между нами в первый же день путешествия быстро начались и так же быстро успешно закончились. Очень уж неразговорчивый мне попался сосед, к моему счастью. Мне-то тоже болтать никакого резона не было. Да и вообще, с кем-то разговаривать, делиться своим мнением, выслушивать чужое, предаваться пустому вагонному трёпу желания не было. И сложившееся положение дел принял спокойно, с огромным облегчением отгородившись от соседа свежими газетами. Обо мне, что интересно, в них не писали. Никого не интересовала моя опала, даже обидно стало за себя, любимого. Воистину очень изменчивая дама эта так называемая популярность.

Всю первую и последующие ночи, проведённые на кровати в мягком вагоне первого класса я проворочался с боку на бок, то и дело проверяя пальцами правой руки, на месте ли мой пистолет? Не завалился ли он куда-нибудь в сторону? Опасался, понятное дело. Прикрытие прикрытием — я всё-таки верил, что оно где-то рядом, но кроме тебя самого никто не позаботится лучше о своей собственной безопасности. Делал вид, что сплю и даже всхрапывал периодически, надеясь на свои актёрские таланты. Думал при этом, что проделываю это натурально, и в конце-концов сам в это поверил настолько, что увлёкся и чуть было по-настоящему не задремал под утро.

Вскинулся, цапнул рифлёную рукоять, распахнул глаза — за зашторенным плотной занавеской окном занимался рассвет, пробивался через узкую, еле заметную щель между двумя бархатными половинками. И увидел в полусумраке обращённые на меня насмешливые глаза попутчика.

— Не спится, Николай Дмитриевич? — участливо поинтересовался сосед. Зевнул, прикрывая рот ладошкой, перекрестился и неожиданно поделился. — Я вот тоже ранняя пташка, проснулся ни свет, ни заря. Ну, раз уж вы не спите, то с вашего позволения займу-ка я ванную комнату.

— Пожалуйста, пожалуйста, — вроде бы как разрешил ему это посещение и наконец-то выпустил рукоять пистолета из вспотевшей ладони. Хорошо ещё, что удержался, не стал его из-под одеяла вытаскивать. Вот бы весело было.

Потом воспользовался отсутствием соседа и вложил оружие в кобуру, ну а ту уже убрал, чтобы на виду не маячила.

— Скоро Варшава, — вышел из ванной комнаты сосед. — Рекомендую поторопиться, если желаете по площади прогуляться.

Вечером поужинал в той же компании и вернулся в купе. Прилёг на кровать и вдруг почувствовал странную слабость. Качнулось купе, что-то участливо пробубнил сосед, в лицо метнулась подушка, ударила по носу почему-то очень больно и жёстко. Попытался перевернуться лицом вверх, но ничего из этого не вышло. Накатило удушье, стало холодно и страшно, перед глазами завертелась, закружила хоровод огненная карусель и пропала.

— Вам плохо, Николай Дмитриевич? Водички? — тут же подскочил на ноги сосед, подхватил со столика пузатый графин и набулькал в стакан воды, протянул мне.

Отпил, вроде бы попустило, стало легче дышать, и головокружение прошло, как не бывало.

— Благодарю, — кивнул соседу. — Голова что-то закружилась.

— Укачало, наверное, — улыбнулся сосед и поставил графин на прежнее место, в отведённую ему нишу. Присел, протарабанил пальцами по столешнице и снова поднялся на ноги. — Пойду, по коридору перед сном прогуляюсь, воздухом подышу.

— Наверное, — согласился я и устало прикрыл глаза, откинулся головой на подушку.

Но отдохнуть не вышло. Сначала вернулся сосед, и буквально ещё через несколько минут раздался стук в дверь…

***

— Как пропал?! — откинулся на спинку шикарного кожаного кресла новый Шеф жандармов, Пётр Дмитриевич Мирский.

— Прямо из купе и пропал, — вытянулся в струнку Изотов, старательно выпячивая вперёд грудь и втягивая живот. — Сопровождение в соседнем купе ничего подозрительного не слышало, всё было, как всегда, тихо.

— А посторонние в вагоне были? — прищурился шеф.

— По утверждению проводника, он наш человек, никого не было, — продолжал тянуться полковник. — Вагон на ночь закрывается.

— Как будто проблема двери открыть, — не согласился с утверждением начальник. — В таких делах простаков не бывает. Опросили всех?

— Так точно! — Изотов замялся и после короткой, практически незаметной паузы признался. — Утром. Когда фигурант на завтраке не появился. Перед самой Варшавой.

— Та-ак, — генерал встал, при этом небрежно отодвинул тяжёлое кресло, потянулся к портсигару, взял его в руку, щёлкнул замочком, раскрыл и, посмотрев на его содержимое, закрыл, звонко хлопнув при этом крышкой. — Проворонили! Вы же меня уверяли, что у вас там всё под контролем! И что мне его величеству докладывать? Да-да, вы не ослышались, Константин Романович, не Сипягину, а именно Его величеству.

Вопрос был риторическим, и полковник это отлично почувствовал. Поэтому отвечать не стал, лишь кивнул в подтверждение услышанного и ждал продолжения. И оно последовало.

— Докладывайте как можно подробнее, Константин Романович. Сейчас каждая мелочь может оказаться решающей. Ошибки мне, а, соответственно и вам, Государь и Империя не простят.

Генерал подошёл к портьере, отдёрнул тяжёлую занавесь и глянул на открывшуюся карту. И повторил:

— Докладывайте…

***

Уже собрался идти в ванную комнату на обязательные перед сном вечерние процедуры и притормозил — насторожило меня поведение вернувшегося в купе попутчика. Нет, внешне всё было как обычно, но вот некоторые незаметные глазу мелочи, на уровне ощущений, заставили насторожиться.

Почему-то сосед, который к этому времени обычно уже находился в своей постели, сейчас бодрствовал. И вроде бы как совсем не собирался ложиться — прогулялся и теперь сидел на диване в своём дорожном сюртуке, привалившись плечом к боковой стенке купе, и, как это было ни странно, потому что за этим занятием я его увидел впервые, увлечённо читал мою же газету.

А ещё он сидел в уличной обуви, что в купе после стольких дней путешествия смотрелось очень неуместно. Вроде бы в коридор в тапочках выходил? Или нет? Не помню, потому и утверждать не стану. Но подозрение во мне вспыхнуло с новой силой.

Потом я словно бы невзначай замешкался и, потянув полотенце с вешалки, глянул на соседа. И поймал встречный напряжённый взгляд поверх газетного листа.

«Да он же и не думает читать, просто вид делает», — сообразил. — «И что делать?»

Красным тревожным набатом загудела в голове тревога, заставила отбросить полотенце на кровать и потянуться к кителю, накинуть его на плечи. Сразу почувствовал себя уверенней, ощутив приятную тяжесть пистолета во внутреннем кармане.

— Никак передумали ложиться, Николай Дмитриевич? — участливо поинтересовался сосед.

— Да, что-то жарко в купе, душно, — пожал плечами. — Недаром у меня голова закружилась. А не открыть ли нам дверь в коридор? Запустим свежий воздух?

— Ради Бога, — удивил меня своим согласием попутчик. Отложил в сторону якобы читаемую им газету, сложил её пополам по сгибу и небрежно бросил на столик. — А я пока вам ещё водички налью. А то что-то вы бледно выглядите.

Шагнул назад, потянулся к витой рукояти дверного запора и уже почти что нажал на неё, как в дверь постучали. Неожиданно и громко, так что я невольно отшатнулся, отступил на шаг и тут же устыдился своего испуга. А ещё офицер, лётчик.

На пороге стояли баронесса со своей напарницей. Обе выглядели удивлёнными и, если я не ошибаюсь, тоже несколько напряжёнными или испуганными.

— Князь, вы нас напугали своим бледным видом, — воскликнула Катанаева и всплеснула руками, тем самым заставила меня отступить ещё на шаг. — До чего же вы неловкий. Ну же, что замерли? Или вам подсказывать нужно? Да пригласите же нас, наконец-то, в гости, не держите на пороге!

— Прошу вас, — отступил в сторону, чтобы видеть и гостей, и соседа.

— О-о, у нас гостьи, — засуетился мой попутчик, увидел бутылку шампанского в руках княгини и воскликнул. — А я сейчас бокалы достану. Николай Дмитриевич, вы меня не представите вашим очаровательным спутницам?

— Анна Николаевна, позвольте вам представить моего попутчика…

Представление заставило меня повернуться лицом к девушкам, поэтому на какой-то короткий миг спутника своего я вынужденно оставил без внимания. Зато успел заметить как метнулся на него взгляд второй девушки, как княгиня закусила свою пухлую губу и округлила глаза. Я резко обернулся.

— Вы что делаете? — рявкнул, потянулся рукой в нагрудный карман кителя. А как не потянуться, если успел в настенном зеркале увидеть, как мой сосед высыпает что-то в один из бокалов. Наверняка в тот, который предназначался для меня. Почему-то другого объяснения у меня не было, даже уверен был, что именно для меня. И явно не сахар это был.

— Что? — рука соседа замерла над бокалом, стряхнула в него остатки порошка, и он обернулся, поднял взгляд на меня. — Экий вы расторопный, молодой человек. И любопытный не в меру, на вашу беду.

— В сторону, — выхватил я пистолет и повёл стволом, показывая соседу, куда именно ему следует отступить. — Сейчас разберёмся, на чью именно беду.

— И что вы будете делать? Стрелять? — отступил на указанное место сосед. И вопросительно глянул мне за спину.

Ещё успел подумать, что это уловка, примитивное отвлечение внимания и оборачиваться ни в коем случае не стоит. Вряд ли что-то сумеют сделать мне две девицы. И ошибся.

Бам! Тяжёлый удар по голове заставил шагнуть вперёд. Ноги подкосились, шея хрустнула, в глазах потемнело, и купе как-то накренилось, упало набок.

— Позвольте, Николай Дмитриевич, — боль в вывернутых пальцах немного отрезвила.

А сосед ухмыльнулся, выламывая пистолет из моей руки:

— Вам это уже не пригодится.

Уж не знаю, что больше, эта ухмылка, боль ли в вывихнутых пальцах или стекающее по волосам холодное содержимое разбившейся о мой затылок бутылки или всё вместе заставило прийти в себя. И я развернулся, выпустил пистолет и свободной рукой ударил соседа. Не в лицо, нет, толку-то туда бить из положения лёжа. В горло целился. И даже на удивление попал.

Сосед отшатнулся, захрипел, схватился руками за горло. Пистолет выпал из его руки, глухо бухнул о ковровую дорожку, и я подхватил его с пола. И тоже отпустил — вывихнутые пальцы не позволили обхватить рукоять. Пришлось использовать вторую руку, а для этого потребовалось повернуться и встать на колени.

Цапнул пистолет, зло ощерился, оглянулся на дамочек и снова опоздал — в пояснице вспыхнула ослепительным взрывом резкая боль. И я упал лицом вперёд.

«Хорошо, что ковровая дорожка лежит, а то бы точно нос разбил», — медлительной черепахой проползла в голове мысль. И тут же следом вторая, из-за которой я скривился. — «Проворонил! Упустил. Опять упустил. Вот что удар по голове делает».

Сознание медленно уплывало, убаюкиваемое мерным стуком колёс по стыкам рельсов. Вагон плавно раскачивался и тусклый свет в купе так же плавно раскачивался перед моими закрытыми глазами. Резкая острая боль в пояснице перетекла в тягучую и тупую.

— Ты же его убила, дура! — услышал сдавленный крик соседа.

«Видать, не сильно я его приложил. Оклемался, гад», — мысли вяло трепыхались в моей голове, мельтешили аквариумными рыбками, не давали сосредоточиться.

— Да если бы не я, он бы тебя уже застрелил! — отговаривалась баронесса. — Ничего же его не берёт! Ни твоё снотворное, ни удар шампанским по голове. Крепкая, видать, голова у поручика. И если бы не я, то уж не знаю, чем бы всё закончилось. Надо бы нам с вами пересмотреть наши контракты.

Ну, да, это же у неё, у баронессы, в руках шампанское было. А спина? Кто из них меня в спину приголубил? Похоже, что она же чем-то острым мне в спину и ткнула. Ой, я дура-ак. Повёлся на глазки яркие и губки пухлые. И получил.

А попутчик между тем наклонился, прижал пальцы к шее, это я хорошо прочувствовал — надавил потому что. Сердце, словно по заказу даже не трепыхнулось, промолчало, не выдало стуком.

Сосед выпрямился и теперь выговаривал зло баронессе, и слова его доносились словно издалека, как будто сквозь вату:

— Посмотрим ещё, в чью сторону пересматривать будем. Ну и что вы наделали, он же мне живой нужен был! А теперь что? И бумаг нет, — чужие пальцы распахнули мундир, пробежались по карманам. — И куда мы теперь это тело денем?

— Так давайте его в окно выкинем, — с удивлением различил неприкрытое удовольствие в голосе княгини. — Раз уж живым взять не вышло. А бумаги могут и в багаже быть. Не мог он с голыми руками из Империи уехать, не мог. Ночь впереди длинная, всё осмотреть успеем.

Вот тебе и девица, вот тебе и смолянка, девочка-припевочка. Да она отмороженная напрочь!

А княгиня не успокаивалась, продолжила щебетать:

— Как это в чью сторону? В нашу же, конечно. Вы же опростоволосились. Снотворное-то не подействовало. И если бы не мы, то…

— Осмотрим, всё осмотрим, — зло проговорил сосед, игнорируя эти слова. — А насчёт выкинуть, это хорошая мысль. Правда, в окно не сможем, а вот в дверь попробуем. Гляньте, есть ли кто в коридоре?

— Нет никого. Пусто.

— Тогда смотрите, а я потащу, — сосед подхватил меня под руки и потащил спиной по дорожке. — Кровищи-то сколько натекло. Как с барана.

— Да он и есть баран, — хихикнула княгиня. — Повёлся. Как ребёнок. Даже жалко его.

Уж не знаю как, но сквозь плотно сомкнутые веки умудрился увидеть изящную дамскую туфельку перед своим лицом и ножку в белом шёлковом ажурном чулке выше неё. Дальше заглянуть не вышло, острый носок туфельки с силой ударил по щеке, рот наполнился солёной кровью из разбитой щеки. Ничего себе, пожалела, называется.

Ещё увидел тонкий окровавленный стилет в её руке. Княгиня наклонилась, обтёрла лезвие о мой мундир и сунула узкий клинок куда-то в корсет.

— Оставь его, некогда! — ругнулся попутчик и поддёрнул меня вверх.

Тут я и отключился, вспыхнувшая боль затмила разум и вырубила сознание. И хорошо, потому что иначе бы я не вытерпел и застонал. И тем самым точно себя выдал бы…

Глава 12

Очнулся сразу же. Или показалось, что сразу же. Глаза распахивать во всю ширь не стал, глянул через прищуренные веки. Ага, коридор. И он, судя по видимой его длине, уже заканчивается, за спиной тамбур сейчас будет. И пришёл я в себя как раз тогда, когда мною, а точнее, моим бедром, зацепили за угол тамбура. Больно-то как! Аж в глазах полыхнуло.

Выходит, правильно определился я с расстояниями, и что глаза не стал открывать, тоже правильно. Княгинюшка в нескольких шагах передо мной плывёт, платьем широким меня от возможных неожиданностей прикрывает. Ну мало ли кому надумается в этот момент из купе в коридор выглянуть? А тут она со своими юбками во всю ширь прохода, и попробуй что-нибудь из-за неё разглядеть.

Хотя-а, никто разглядывать и не станет, всё внимание любопытствующего пассажира к самой девушке и будет приковано. Да и она наверняка сразу использует все свои женские хитрости для привлечения или отвлечения внимания, тут смотря кому что нужно. А хитростей у них, у женщин, хватает. И обдурить нашего брата им, что мне два пальца об забор, так сказать. При желании, конечно.

В этот момент мои размышления прервали очередным ударом, миновали ещё один дверной проём. На этот раз точно в тамбур. Снова многострадальное бедро зацепило дверной косяк, и поясницу тут же прострелило болью.

Но, как я уже говорил, сразу прочистило мозги, и я моментально пришёл в себя. А боль? Боль притупилась, стало легче дышать, не через раз, как раньше. Что тут? Да, тамбур. И держит меня этот гад так же, вон как ухватил сильно, даже кожу защемил. Сильные пальцы, прямо железные.

Остановился, перехватил, как ему удобнее и зло бросил стоящей рядом с нами и не спускающей глаз с коридора баронессе:

— Дверь открой!

Катанаева протиснулась мимо напарника или, что вернее будет, хозяина, причём со мной не церемонилась, наступив прямо на руку. И повезло, что не каблуком угодила, а подошвой.

Умудрился расслышать через шум и стук колёс, как она подёргала ручку и нервно и зло чертыхнулась. Похоже, ничего у неё не вышло.

— Тут заперто, — прошипела баронесса и ещё несколько раз безуспешно подёргала за ручку двери.

— Ну, что тут у вас? — не вытерпела княгиня. Оглянулась назад, но коридор, на моё несчастье, был всё также девственно пуст. Девица не удержалась от любопытства, подошла ближе и выглянула из-за угла прохода в тамбур. Сунулась посмотреть, почему её подельники притормозили. — Почему так долго копаетесь?

— Ты за коридором присматривай! — оборвал девицу мужчина. И прошипел тихо, пригрозил. — А то вслед за ним выброшу.

И тут же тем же злым тоном проговорил баронессе:

— Ключ в боковом кармане возьми.

И развернулся боком, чтобы той удобно было в карман руку запустить.

Щёлкнула задвижка, скрежетнула, проворачиваясь, ручка, и дверь приоткрылась. В тамбур ворвалась струя холодного воздуха, густо замешанная на дыме, выстудила тепло. Сосед чертыхнулся, попытался протиснуться мимо баронессы, и ничего у него не вышло, только Катанаева раздражённо зашипела рассерженной коброй. Подумаешь, на ножку даме наступили. А бутылкой по голове не хочешь попробовать? Удовольствия не обещаю, но море новых впечатлений гарантирую.

— Отойди! — скомандовал мужчина, и девушка торопливо освободила проход.

А мой бывший сосед с силой подбросил меня вверх, перехватывая в груди и уже начал разворачиваться вокруг своей оси, предполагая таким образом выставить меня перед собой и вытолкнуть наружу. И тут я открыл глаза.

Столкнулся взглядами с баронессой, ощерился, увидел её округлившиеся от ужаса глаза и…

Подмигнул. И улыбнулся вдобавок краем рта. Многозначительно и обещающе.

Анна Алексеевна всхлипнула, отступила, мертвенно-бледное её лицо совсем побелело, ушло в синеву. Она пошатнулась, опёрлась или, скорее, самым буквальным образом упала спиной на стенку тамбура и начала медленно сползать вниз.

Собрался с силами, и пока мой противник не опомнился и не сообразил по поведению напарницы, что дело тут нечисто, проигнорировал боль в пояснице, подтянул ноги как можно ближе к себе. Мимолётно обрадовался, что они у меня отлично работают, упёрся ими в пол и с силой оттолкнулся, вылетая в дверной проём, своей спиной выталкивая противника через распахнувшуюся дверь в зябкую ледяную черноту ночи.

Короткий злой вскрик над ухом, судорожно, до боли, стиснутые на груди чужие руки, побелевшие от ужаса круглые совиные глаза Катанаевой, короткий полёт в ночи, длившийся, казалось, целую вечность, в ледяном пронизывающем насквозь воздушном потоке, и сильный удар о землю, начисто выбивший дух и в который уже раз отключивший сознание.

Пришёл в себя сразу же. Удавка, сжимавшая грудь, пропала, и я освободился от чужого захвата. Тело сделало пару оборотов, покатившись с насыпи, и я не стал ему мешать, прижал руки к бокам и подтянул ноги. Как оказалось, зря, насыпь уже почти что закончилась, а я набрал скорость и, проломив тонкую корку наста, по уши влетел в снег. Мягкий, словно перина. Но, в отличие от неё, очень холодный. Прямо пронизывающий до дрожи, промораживающий до косточек.

Отплевался от набившегося в рот снега, почему-то показавшегося горьким и невкусным, приподнял голову и выглянул из своей снежной постели. Встряхнул головой и невольно простонал, забыл о разбитом затылке. Руками протёр лицо и проделал это как раз вовремя, чтобы услышать и увидеть, как над головой прогрохотал уносящийся вдаль поезд, как мигнул на прощание огнями, словно подбодрил, и всё, нет его. Осталась только круговерть снежной пыли, которая медленно кружилась, затихала и плавно оседала вниз, сыпалась на лицо с тихим шорохом и тут же начинала таять.

Вставать пока не торопился, первым делом нужно себя проверить, вторым осмотреться по сторонам.

Пошевелился, со страхом ожидая или полной неподвижности или очередной вспышки боли, но, к моему облегчению и удивлению, всё было не так и плохо. Да, голова и поясница всё так же ныли, но на фоне падения всё это ощущалось слабо, словно я был отстранён от этой боли. Руки-ноги работали, и даже пальцы каким-то чудесным образом пришли в норму. В темноте было не понять, что с ними, но главное, что они работали, благополучно сгибались и разгибались.

Сел с трудом, руками опёрся на снег, и наст не выдержал, проломился сначала под одной ладонью, потом под другой. И я осел вниз, снова оказавшись в снежном плену по пояс. Как будто в тесное кресло уселся.

Ещё раз прислушался к своему организму, удовлетворённо вздохнул, не обнаружив новых повреждений и заметно притупившейся боли от старых, и оглянулся по сторонам. Ночь была не такой уж и непроглядной — в тёмном небе изредка проглядывали тусклые звёзды.

Ничего похожего на луну почему-то на небосводе не оказалось. Может рано, а может её за темнеющей буквально в десятке шагов от меня стене такого же чёрного леса просто не видно. А вот небо было затянуто облаками, потому что звёзды то и дело то пропадали, то вновь появлялись, подмигивая при этом весьма издевательски. Свет они давали слабый, да ещё снег вокруг меня был чернее ночи. Понятно, в угольной копоти тут всё. Поднял руки и ожидаемо разглядел такие же чёрные ладони. Значит, и лицо у меня такое же. Ну и ладно, эту неприятность я перетерплю. Главное, живой.

Однако, холодно. Встал, пошатнулся, утвердился на ногах, огляделся теперь уже с высоты собственного роста и обрадовался, заметив чуть в стороне еле тлеющий огонёк.

Сразу бросаться в его сторону не стал, сначала дело доделать нужно. Выбрался из снежного плена и полез вверх по насыпи, цепляясь за обледенелую щебёнку и нещадно обдирая при этом ногти. Боли не чувствовал. Значит, замерзают пальчики, замерзают. Поторапливаться нужно.

Вскарабкался наверх и в метре от шпал прямо на гребне насыпи обнаружил неподвижное тело. Это хорошо, это радует, что неподвижное, а то терзали меня смутные сомнения, что и этому могло повезти. Первым делом пульс на шее проверил. Прямо от сердца отлегло, когда убедился в отсутствии хоть какого-то биения. И тут же сел прямо на него, потому как после всего произошедшего сил уже не оставалось и срочно требовалось отдышаться. А он ещё тёплый, остыть не успел, пусть хоть так нанесённый мне вред компенсирует.

Ещё раз осмотрелся по сторонам. Мерцающий неподалёку огонёк никуда не делся, и это радовало. А ещё я увидел, что мерцает он из чего-то тёмного, высокого и не очень большого. Строение? Какое? Ну, тут всё просто. Если железная дорога, то огонёк может находиться в будке путевого обходчика. Или свеча, или лампа горит.

Оглянулся. Рельсы блестят, рукой дотянуться можно. Повезло мне, что при падении под колёса не угодил. А то бы отчикало руки или ноги, и всё, сдох бы сразу.

Поёрзал — становится холодно сидеть, очень уж быстро остывает тело подо мной. Нужно его быстренько обшарить, потом будет тяжелее ворочать. В первую очередь прошёлся по карманам сюртука и оказался обладателем кожаного, солидного на ощупь бумажника, расчёски, складного ножа и, ура, моего пистолета. Успел он его подобрать с пола, так получается, на моё счастье. Наличие оружия, да ещё и знакомого, и привычного разом добавило уверенности.

Наверное, поэтому и миндальничать не стал, быстро приподнял тело, поморщившись от боли в пояснице. Перетерпел её короткую вспышку и сдёрнул с трупа пиджак. Он оказался целым, в отличие от моего продырявленного и окровавленного, и я тут же переоделся в сухое.

Штаны снимать не стал, меня и мои устраивали. В брючных карманах покойника пусто, в штиблетах и носках тоже ничего. Ещё раз вдумчиво пробежался по быстро застывающему на морозце телу, ощупал каждый шов, каждую складочку в попытках найти хоть какие-то бумаги. Кто он и откуда, куда ниточка потянется, в Британию, Германию или Францию? Или ещё куда? И снова пусто, одежда как одежда.

Остаётся надеяться, что содержимое бумажника поможет мне разобраться в личности этого господина. Или пусть дальше жандармы разбираются? Нет, лучше сделать это самому, что-то меня их работа разочаровала.

Вздохнул — маловато трофеев собрал, выпрямился, глянул в последний раз на лежащий под ногами труп. Хотел плюнуть, иного покойник не заслужил, но передумал, не нужно уподобляться этим господам.

Глянул в сторону ушедшего в ночь поезда и зло выдохнул — и с вами ещё посчитаемся. Ведь чувствовал что-то этакое в баронессе, гнилое, потому и избегал любого общения. Вот и не довёл дело до конца, не раскусил предательницу, оставил всё на усмотрение соответствующих органов. А они прокололись, не приняли во внимание мои сомнения, и меня в них разуверили. И ошиблись. И если я не доведу дело до конца, то эти предатели так и будут исподтишка гадить.

Да, больно, да, обидно, но получил я за дело — нечего клювом щёлкать.

Осторожно дотронулся до спины, прощупал рану — болит при нажатии. Бельё и рубаха повязку заменили? Или мороз кровь остановил и обезболил? Голова-то тоже почти прошла, и кровь не сочится.

Ещё раз глянул в сторону ушедшего в ночь поезда. Ничего, теперь уж точно сочтёмся.…

Ногой столкнул тело с бровки, и оно как-то легко скатилось вниз по насыпи как раз в проломленную мной чуть ранее снежную яму. Уважение к противнику? К чёрту! Собаке и смерть собачья, и погребение. А зря я так про собак. Собаки куда как лучше и честнее многих и многих представителей человеческого роду-племени. Так что заменю-ка я собаку на шакала, так оно лучше будет.

Да и за что его уважать? За подсыпанное в стакан снотворное? Хорошо, что мой организм переборол его действие, а если бы нет? Где бы я сейчас был? И где оказался бы потом, вот что важнее. Про всё остальное я вообще молчу, ни к чему сейчас себе нервы трепать. Ничего ведь сделать не могу, так что лучше о выживании подумать. Ночь, морозец, а я в одном кителе, да ещё и с чужого плеча. Запахнулся поплотнее — соседушка мой габаритами меня немного превосходил, и сюртук болтался на мне словно на пугале. Поспешать на огонёк нужно.

Подхватил свой окровавленный китель, пробежался по карманам. Пусть из них уже и без меня всё выгребли, но проверить всё равно нужно. А вдруг что-то пропустили? И оставлять его здесь не буду, нельзя.

Осторожно спустился с насыпи, бочком-бочком, скользя по присыпанной снегом обледеневшей щебёнке, прыгнул на раскинувшееся в ямке тело, вбивая, заталкивая его глубже в снег, потом ещё сверху присыпал. Сначала ногами накидал, разламывая наст и проваливаясь по пояс сам, потом и руками подсыпал. Чем тщательнее спрячу, тем позже его найдут.

Пусть это и Российская Империя, но губерния Варшавская, чужая, и жандармы при дороге здесь тоже чужие. Своих-то приходится опасаться, а уж этих-то...

Очень мне не понравилось, что в вагоне меня чуть не прибили. И спокойно выволокли в коридор, протащили по нему до тамбура, дверями хлопали. И выкинули в ночь из вагона. Почти. И ни одна сволочь не почесалась. Где это сопровождение? Где слежка, присмотр? Все наши договорённости? Нет ничего в действительности. Так что лучше я всё сам, всё сам. Целее буду.

Подхватил китель, огляделся по сторонам, не забыл ли чего лишнего? Лишнего ничего не оказалось, а что снег разворошил, так мало ли отчего он разворошился? Зверьё баловалось, к примеру. Выкинул кто-то из поезда что-то съедобное, вот звери и накинулись на добычу. И подрались, само собой, снег притоптали.

Ещё и сгустившиеся облака надежду на скорый снегопад внушали. Вон как небо заволокло тучами, звёзд практически не видно. Даст Бог, к утру повалит снежок и всё тут засыплет. И до весны никто никого не найдёт. Если зверьё не доберётся, само собой. Но так даже лучше будет, наверняка подобное здесь случается, и ещё одними обглоданными костями у дороги больше будет…

А ведь насчёт снегопада я не ошибся. Пока добирался до избушки, а для этого пришлось снова карабкаться на насыпь, с неба посыпался снежок. И заметил я его не по тому, что снежинки на щеках таять начали, нет. Щёки к тому времени сравнялись по температуре с окружающим воздухом и таять снежинки никак не могли, просто на ресницы упали, и я то и дело рукой смахивал досадную помеху с глаз. Только тогда и догадался насчёт начавшегося снегопада.

С будкой обходчика я не ошибся. Она это. Осталось только внутрь попасть. А попасть необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Щёки-то я точно поморозил. Насчёт пальцев не уверен, но их я тоже не чувствую. Но пальцы хоть можно поочерёдно в рот совать, чтобы хоть немного согрелись. Попробовал греть руки всем мужикам известным способом, сунул их в штаны, в пах. И быстро вытащил, не сработало. А холоднее стало, даже затрясло от озноба.

Как бы уже не обморозился. Это поначалу тепло было, когда адреналин в крови бушевал, когда ползал и двигался активно. Кстати, это ползание в снегу меня окончательно и заморозило. Одёжка-то промокла и быстро промерзать начала. И организм перестал справляться с холодом. И меня уверяли, что снегопад несёт с собой потепление? Соврали!

Мудрить не стал, первым делом в покрытое изморозью оконце стукнулся и отступил на шажок. С той стороны кто-то зашевелился, размытое пятно в свою очередь попыталось на улицу выглянуть, но закономерно через наледь ничего не увидело. Тогда я ткнулся в двери, но стук рукой получился совсем уж никудышным, поэтому развернулся и замолотил по двери каблуком.

Повезло, что внутри не испугались, не стали долго и нудно выспрашивать, кто там и зачем поздно ночью в гости припёрся. Сообразили, что просто так ночью зимой, да ещё посреди перегона, в дом не просятся, и просто открыли вход. Так я внутрь и валился, и снова спиной вперёд. И упал бы на пол, не подхвати меня хозяин под руки.

Знакомая боль в пояснице, только что тупая и не доставляющая особых хлопот, неожиданно сейчас, в безопасном тепле избушки, стала особенно болючей и резкой. И сознание, только что успешно боровшееся с трудностями и лишениями снаружи, внутри не выдержало и подвело. Понятно, почему. Расслабилось оно при виде жаркой печки, почувствовало шкурой царящее в домике тепло, вдохнуло носом вкусные мясные запахи какой-то еды. В общем, в очередной раз отключилось. И звука плотно закрывшейся двери я уже не услышал.

И очнулся не привычно сразу, как это уже бывало, а утром, когда в окошко вовсю пробивались лучи низкого зимнего солнышка.

Первым делом вытащил из-под толстого ватного одеяла руки и осмотрел их. Пальцы замотаны какими-то тряпками, смутно что-то напоминающими, все в пятнах какого-то жира. Значит, всё-таки отморозил. А лицо? Потянулся к щекам и передумал — смысла нет такими руками себя ощупывать, всё равно ничего не пойму. Зеркало бы…

Огляделся. В единственной комнатушке этого домика никого не было, если не считать большого рыжего и пушистого кота, вольготно расположившегося на той самой печке. За чугунной дверкой невеликой кирпичной печурки изредка лениво потрескивали горящие дрова, охапка их аккуратно была сложена чуть сбоку, чтобы случайная искра, вылетевшая из топки, не учинила пожар. Кот лежал на небольшом уступе, привалившись боком к белёной трубе, над такой же небольшой духовкой, из открытой дверцы которой торчали задние части голенищ обыкновенных серых катанок-валенок. Без калош, кстати.

Чугунная же плита с одной конфоркой перекрывала топку, на ней, точнее на границе с боковой кирпичной стенкой томилась небольшая кастрюлька, и пыхал паром из носика закопчённый чайник.

Это было первое и, пожалуй, самое главное, на что я обратил своё внимание. И только потом отметил и вешалку с дождевиком, и стоящий рядом с вешалкой серого цвета овчинный тулуп. Обуви, кроме как выглядывающих из духовки валенок, не увидел.

Судя по всему увиденному, хозяин отлучился ненадолго и скоро должен был объявиться. На обходе, наверное, где же ему быть.

Зеркала на стенах я тоже не заметил, а вот небольшой столик как раз под оконцем углядел. Как углядел и стоящую на нём жестяную коробку, в которой обычно хранили сахар. Или печенье. Или то и другое вместе.

Иконка в углу напротив входной двери, оплывшая до половины рыжая свечечка, рядом на стене портрет императора, засиженный мухами и знатно прокопчёный печным дымом. И ещё полочку забыл, такую же небольшую, как и вся находящаяся в домике мебель. Кстати, и топчан подо мной был одноместным и до того узким, что я еле-еле на нём помещался. Мне стало неудобно — получается, я хозяина с его места согнал и вынудил его на полу спать?

Сел, свесил ноги, посмотрел перетягивающую поясницу повязку из тех же тряпок. Рубахи на мне нет, вот откуда тряпки взялись. Хорошо, хоть штаны на месте. А пистолета-то в кармане и нет!

Ещё раз огляделся, задумался и приподнял подушку. На всякий случай. И не ошибся, увидев свою игрушку. Брать не стал. Толку от неё с такими моими пальцами. Я ведь даже на спуск нажать не смогу. А хозяин молодец, сообразил, что чужое оружие брать не следует. Зачёт ему. А вот бумажника нет. Так что поторопился я с зачётом. Но спешить с окончательными выводами не стану, оружие-то на месте.

Поискал свою обувь и не нашёл. Встал на ноги, помедлил, ожидая головокружения или очередной вспышки боли, и удивился, почувствовав лишь голодную слабость. Есть хотелось неимоверно. Похоже, проснулся я именно от запаха разогретой еды.

Но в первую очередь необходимо осмотреться. Приоткрыл дверь, убедился заодно, что в любой момент смогу покинуть это место, выглянул наружу. Бросил взгляд влево, вправо. Пусто, ни одной живой души. А вот и мои следы, ведут от насыпи. Плохо, можно понять, откуда я пришёл. И пройти, посмотреть, что я там накопал.

А в какую сторону хозяин ушёл? Не понять, натоптанная тропа прямо от дверей на насыпь уходит. Подняться? А смысл? Если увидел, то поздно пить боржоми. Вопрос, куда именно он ушёл, обходчик. К жандармам? Может быть. Тогда повесят на меня убийство. Мои действия? Уходить или остаться? Валенки в духовом шкафу стоят, без обуви я не останусь. Тулуп имеется. Так что?

А куда мне идти? До города? В таком виде? Это до первого городового. В лес? Как вариант, чтобы спрятаться, дождаться возвращения хозяина и посмотреть, один ли он вернётся или с компанией людей в погонах? глянул ещё раз в обе стороны, поёжился от холода и вернулся в избушку.

Посмотрел на кастрюльку и решил отбросить прочь сомнения. Задержусь немного. Опасности я почему-то не чувствую. И поесть требуется. Приличия? Не в моём положении соблюдать сейчас все эти правила и приличия. Деньги у меня есть, с хозяином я рассчитаюсь за причинённые неудобства. А где, кстати, деньги? Где уже мой кителёк? Нету…

Ладно, об этом буду думать потом, сейчас есть более насущные дела. Прошлёпал босыми ногами по холодным неструганым доскам пола. Идти, кстати, было одно удовольствие — мягко и шершаво, не скользко. Замотанными в тряпки пальцами подхватил крышку — неудобно, но я справился, голод творит чудеса. Зачерпнул торчащим из варева половником снизу погуще и жадно припал к его железному вогнутому краю.

Один черпак показал дно, второй. Третий я уже хлебал неторопливо, уже косился на пыхающий паром чайник. Из носика пить не стал, я же культурный человек? Поэтому определил половник на его законное место, сунул его в заметно убывшее варево, мысленно поблагодарил отсутствующего хозяина избушки и потопал к столу. Топать было недалеко, два шага, и я на месте. Там-то я и приметил большую железную кружку. То, что она тоже закопчённая, меня сейчас не волновало. Да меня вообще ничего не волновало, кроме собственного здоровья, еды и питья.

В коробке, я не ошибся, действительно находился кусковой колотый сахар. Ложек я не увидел, поэтому пить пришлось вприкуску. И не чай, которого тоже не обнаружил, а простой кипяток. Его тоже пришлось холодной водой из стоящего на короткой скамье сбоку от входной двери ведра разбавить.

Отставил кружку, ещё раз прислушался, убедился в отсутствии каких-либо лишних звуков за окошком и решительно начал разматывать повязки на пальцах. Освободившись, примерился к пистолету, с трудом получилось удержать оружие. Ну и ладно, ну и хорошо. Вытащил валенки и тут же сунул в них ноги. Тесновато, но терпеть можно. Теперь очередь тулупа. И на улицу! Ещё разок огляделся, оно никогда не помешает, и решительно направился вокруг избушки. Дрова же он откуда-то берёт? Значит, должна быть тропа в лес, натоптанная тропа, на которой я не оставлю следов. Там и посижу, посмотрю на возвращение хозяина...

Глава 13

Исправил концовку предыдущей главы. Наверное, так будет лучше...

Ждать пришлось недолго. Справа, шагах в пятидесяти, из-за возвышающейся над серыми скелетами тополей огромной тёмно-зелёной ели показалась тёмная горбатая фигурка и направилась прямиком к избушке. Я уже чуть ранее успел тщательно осмотреть подходы, поэтому знал, что с той стороны сюда ведёт накатанная лыжня. Откуда и где она начинается, не стал узнавать, не хотел оставлять лишние следы, чтобы раньше времени не обозначить себя. Наверняка ведь никого кроме обходчика здесь не ходит.

Хотя, по большому счёту, со следами я перестраховался — к маленькому дровянику неподалёку от меня была протоптана хорошая тропа. Ну да лучше не хуже, лучше перебдеть, чем по голове получить бутылкой. Учёный я теперь.

Почему не ушёл? Так бумажник-же! И сюртук с сапогами. Оставлять своё добро в чужих руках просто нельзя. Тем более бумажник, в котором и могут оказаться интересующие меня бумаги. Должен же я узнать, кем был мой сосед, куда ниточка тянется?

Вот и ждал, и дождался. Теперь бы не выдать себя раньше времени, дождаться, пока хозяин в избушку зайдёт, убедиться в том, что он вернулся один, без полиции, и тогда уже начинать действовать.

Надеюсь, обнаружить меня будет трудно. Специально выбирал такое место среди деревьев и кустов, на фоне которых серое пятно моего тулупа терялось бы. Поэтому не стал укрываться за елями, а предпочёл густой ольховый подрост. Вдобавок солнце находится у меня за спиной, но меня в кустах не подсвечивает, а вот глаза смотрящему в эту сторону ослепит. Затолкал себя в сплетение тонких стволиков, чтобы уж наверняка замаскироваться, и замер в ожидании. Хорошо, что тулуп настолько толстый и жёсткий, и можно слегка расслабить ноги и как бы повиснуть на руках, перенести часть веса тела на сам тулуп. И он пока удачно справлялся с возложенной на него задачей, держал мой вес. И поясница разгрузилась, почти перестала болеть. Даже обдумал сложившуюся ситуацию, нужно же решить, что дальше делать? Очевидно, что операция провалилась, силовики облажались в очередной раз, и я просто чудом остался в живых.

И что дальше? А ничего. Всё будет зависеть от полноты присвоенного бумажника, то есть от количества в нём денег. Будут они, значит, смогу вернуться домой. Нет — придётся мудрить и добираться на перекладных. Другие варианты отсутствуют. Документов нет, и это огромный минус. Обратиться в местный жандармский отдел можно, но есть ли в том смысл? Чужой я для них и звать меня никак. Как бы хуже не было. Пока разберутся, столько воды утечёт. Если будут, конечно, разбираться. Дураков везде хватает, упрячут за решётку до морковкиного заговенья, и всё. Потом, конечно, найдут оставленный в купе багаж, проводник спохватится — куда это пассажиры делись? Запросы разошлют. Но когда это будет? Возможно даже, что не в Варшаве, а где-нибудь на конечной. Жандармы сопровождения спохватятся? Ага, но верится в это с трудом.

В общем, лучше всего домой вернуться. Остыну, подлечусь, тогда можно будет и о мести подумать. Прощать баронессу, а тем более княгиню, даже не думал. И на этот раз сделаю всё сам…

Горбун приблизился, и оказалось, что никакой он не горбун, это у него котомка такая, на горб похожая. Висит она на спине, сливается цветом с полушубком, вот я и ошибся. А ещё у него за спиной ружьё стволом вверх висело, и этот факт заставил меня сильно насторожиться.

Всё, пора! Дверь избушки захлопнулась за хозяином, и печка внутри обрадовалась притоку свежего воздуха, довольно пыхнула клочком сизого дыма из оголовка трубы. Словно сигнал мне подала, мол, пора! Я и заторопился вперёд. Тулуп пришлось сбросить, очень уж он громоздкий был. А мне сейчас требовалась мобильность, каждая секунда на счету. Пока он со света в тёмной избушке проморгается, пока моё отсутствие обнаружит — есть у меня десяток секунд. А ещё он наверняка растеряется на какое-то мгновение и оттого про своё ружьишко забудет.

По своим же следам в несколько длинных прыжков долетел до входной двери, и ни мороз, жадно лизнувший обнажённый торс, ни глубокий снег не смогли мне помешать. Тормозить перед дверью не собирался, так и ворвался внутрь домика на полной скорости, голый по пояс, перемотанный импровизированным бинтом, и с пистолетом в распухших пальцах. И сразу за порогом налетел на только что скинувшего полушубок обходчика, протянувшего руку, чтобы повесить одёжку на вбитый в стену гвоздь. Столкнулся с ним грудь в грудь. Ну, почти, у меня-то руки перед грудью были, вот я ими и толкнул мужика, откинул его на пол. Наклонился, перехватил вскинутые в защитном испуге руки, прижал их крест-накрест к груди хозяина, придавил левой рукой тонкие запястья, лихорадочно соображая, что же меня только что настолько смутило, что я на какое-то мгновение растерялся?

Прочь сомнения! Выставил вперёд пистолет, глаза после улицы наконец-то адаптировались к царящему в избушке сумраку, и я охнул, рассмотрел хозяина. Скоренько выпрямился и в смущении отшагнул назад, поспешно убрал пистолет за спину.

Нет, убирать его в карман и не собирался и держался настороже — хватит с меня глупостей, надоверялся людям досыта. Но и силу показывать здесь не перед кем было — при падении шапка с головы незнакомца слетела и по полу рассыпались густые светлые косы.

Да это же девка! Не хозяин — хозяйка.

Сразу понятно стало, почему столкновение привело в замешательство — потому что налетел я руками на упругую грудь хозяйки, которая сейчас торчала вызывающе в потолок, и от которой я никак не мог отвести взгляд. Вот почему мягко было…

Отступил ещё на шаг назад, к порожку, чтобы хозяйка в себя пришла, и замер. Что говорить? О чём спрашивать, понятно, а вот на каком языке это делать?

— Где мой сюртук и бумажник? — спросил, даже не спросил, а потребовал ответа.

— Так, пан, швилечке, — испуганным тихим голоском проговорила девушка и покосилась на мою руку, тут же перевела взгляд на дверь.

— Ты по-русски говори, а то я по-вашему ничего не понимаю, — махнул рукой и нахмурился. Что это она на дверь поглядывает? Ждёт кого-то? Полицию? Или ещё кого? Или просто убежать намеревается? Ну-ну.

Хозяйка на эти мои слова тут же сжалась. А я запоздало сообразил, что махнул-то я рукой с зажатым в ней пистолетом. Забылся, ошарашен открытием не меньше хозяйки. Да ещё молоденькая она совсем и маленькая. В смысле тоненькая и лёгкая — вон как от столкновения со мной на пол отлетела. Повезло ещё, что не в печурку головой въехала, а то бы точно шею сломала.

Огляделся. Куда она своё ружьишко поставила? Вон оно, у порога стоит. Понятно, чтобы с мороза в тепле не запотело и не заржавело. Ну и пусть стоит. А я на всякий случай сбоку от двери встал, так лучше незваных гостей встречать, но и глаз с девчонки не спускаю. Отведёшь их в сторону, и она тут же этим воспользуется, вон как быстро опомнилась, уже и глазками постреливает, а на мордашке любопытство так и светится. Отвлекает, точно.

А она снова что-то пшикает, не разобрал, что. Про пана там и дальше про встать, вроде бы.

— Не понимаю я тебя, — покачал головой и ещё раз потребовал. — Ты по-русски говори. В России же живёшь, язык знать обязана.

— То так, пан, — с готовностью всё подтверждать и со всем соглашаться девица закивала головой, да так активно, что затылком несколько раз о пол приложилась. Даже сильно приложилась, пол глухим гулом отозвался, а я вздрогнул и передёрнулся. Ей же хоть бы что. Хорошо, что там косы, они и смягчили удары.

— Так, пан, — повторила ещё раз девчонка, только уже без кивания головой. Заметила, как я скривился. Она старательно проговаривала каждое слово, но язык всё равно коверкала.

И выходило у неё это настолько комично, что я не выдержал и весело хмыкнул, заставил тем самым её замолчать и сжаться в испуге. Страшен я, оказывается. И это правильно. Пусть лучше боится, чем глупостей наделает. Надавил голосом:

— Ты не кивай, ты скажи, куда мои вещи дела? Зачем бумажник забрала?

Она снова запшекала, на этот раз я уверенно разобрал «пан позволит встать?»

— Пан позволяет, — кивнул и прислушался, что на улице слышно. Там было тихо, снег не скрипел, птицы не кричали заполошно, и я слегка расслабился. Но только слегка, поэтому позволил себе тихо буркнуть. — Вот же бестолковая. Сказано же говорить на русском, так нет, на своём лопочет.

Девушка между тем встала, испуганно зыркнула на меня и торопливо одёрнула длинную, до самых пят, грубой ткани тёмно-синюю юбку. Подол обледенел на морозце и в тепле избушки уже начинал таять, потемнел и отяжелел, натянул своим весом ткань, и она отчётливо обрисовала ноги. Нет, не длинные от ушей, и даже непонятно, стройные или полные, об этом приходилось только догадываться, очертания были весьма приблизительные, но меня это зрелище почему-то сильно взволновало. Даже удивился подобному. В поезде две женщины рядом были на всё готовые, и какие женщины! Породистые, симпатичные, даже можно сказать, что красивые. Да они даже сами себя мне предлагали, а я рожу воротил, а тут внезапно накатило. Да сильно так.

Я вильнул взглядом в сторону, поймав себя за рассматриванием открывшейся картины. И сразу разозлился — что за мальчишечьи комплексы, чуть что, так сразу глаза отводить? Нельзя врага без присмотра оставлять! Пока не доказано, что девица ничего дурного не замышляет, доверия ей нет. И то, что она меня в избушку впустила ночью, и обиходила, ничего не говорит. Может быть, она меня за поляка приняла! И пока непонятно, как она к новому знанию отнесётся.

— Можно? — спросила девушка и показала пальчиком куда-то в угол.

Я сдвинулся ещё на шаг вдоль стены, чтобы видеть и девушку и угол, на который она показывала. При этом подхватил ружьишко и потянул за собой, прислонил его к стенке рядом с собой. Так оно надёжнее будет.

— Можно, — разрешил и напрягся. В каждой девушке дикая кошка прячется. Баронесса с княгиней мне этот факт совсем недавно лично продемонстрировали.

Ну и что там интересного? Дождевик, на который я не обратил никакого внимания?

Зря я проигнорировал его, когда тулуп брал. Девчонка сняла это брезентовое пальто с капюшоном со стены и под ним, а точнее рядом с ним обнаружился мой пиджачок, серый в ёлочку. Так выходит, что девчонка просушила его и определила на гвоздь, а потом уже это страхолюдие сверху повесила. Зачем? А кто её знает.

—То? — повернула в мою сторону голову девушка. Потом спохватилась, ткнула пальчиком в пиджак и повторила уже на русском. — Пан за это спрашивает?

— За это, за это, — пробурчал. — Давай его сюда. Рубахи, так понимаю, нет?

— Есть, — обрадованно закивала головой девчонка, метнулась к своей котомке, подхватила её и вдруг испугалась, что без разрешения перебежала. Прижала торбу к груди двумя руками, вцепилась в неё, словно в спасательный круг, как в последнюю защиту и глаза сделались круглые-круглые, как у совёнка. Испуг из них так и плещет.

Неужели я такой страшный? Небось жалеет теперь, что дверь ночью открыла и такое страховидло приютила.

— Чего испугалась, дурёха, — смутился. Поставил пистолет на предохранитель и сунул в карман. Может быть, так меньше бояться будет? — Давай, показывай, что у тебя там?

— Козуля, — полезла развязывать верёвку девчонка.

Та в тепле оттаяла, разбухла и развязываться никак не желала. Девчонка опять испугалась, заторопилась, засуетилась, вцепилась в узел зубами, потянула и наконец-то, завязка сдвинулась с места, освободила горловину.

А я удивился, переспросил, гадая, не подвёл ли меня слух:

— Какая ещё козуля?

— Так не козуля, — весело рассмеялась девчонка и посмотрела на меня искоса, при этом верёвку из зубов не выпустила, так и продолжала тянуть. Поэтому слова вылетали из неё сдавленные, и разобрать, что именно произносит, практически не получалось. Видимо, она и сама сообразила, что не то делает, поскольку выплюнула верёвку, вытерла рукавом губы и уже нормальным голосом отчётливо проговорила. На русском. — Это у нас так рубаху называют.

И куда только акцент делся? Кстати:

— А сапоги мои куда дела? Обувку мою:

Девушка указала рукой на печь, и я ошарашенно вымолвил:

— Сожгла? Зачем? — и на автомате добавил, подпустив неприкрытого сожаления в голос. — Они же новые совсем были.

— Не сожгла, — глубоко вздохнула девчонка, грудь при этом натянула кофту, выпятилась в мою сторону вызывающе.

Я даже сглотнул непроизвольно. И что это я такой озабоченный вдруг стал? Никогда такого за собой не замечал, а тут в буквальном смысле накрыло.

— За печкой в дровах сохнут, — объяснила непонятливому, глянула на меня с явным вопросом в глазах.

Я сообразил и кивнул в ответ. И сдвинулся в сторону ещё на шаг, на всякий случай. Хозяйка нырнула за печь, повозилась там, загромыхали и посыпались дровишки, выпрямилась, с торжествующим видом показала мне мои сапоги. Держала их за голенища в вытянутой руке.

— Ну, пусть дальше сушатся, — с одобрением в голосе поощрил девчонку и благосклонно покивал головой. — Показывай давай, что ты там купила?

Девчонка же с самым деловым видом сунула за печь мои сапоги, подошла к столу и запустила руку в котомку, вытянула оттуда аккуратно сложенную клетчатую тёплую рубашку и протянула мне. Следом за рубахой достала ещё один свёрток, но развернула его уже на столе, перестав обращать на меня внимание. Похоже, первый испуг прошёл, и новое деяние полностью захватило её, напомнило о правах хозяйки.

В свёртке оказались самые настоящие бинты, пузырьки с какой-то жидкостью и баночка с мазью. Так она за этим куда-то бегала? Для меня старалась? И что? Думаете, я ощутил неудобство за своё поведение? Чёрта с два! Всё правильно я делал. Не хочу, чтобы мне в спину ножичком тыкали или бутылкой по голове лупили. Повезло ещё, что то девичьи руки были, а не мужские. Иначе бы сейчас здесь не стоял, и права бы не качал, не пугал хозяйку.

Последним вытащила бумажник, протянула мне и снова горячо и быстро залопотала на своём родном одной ей понятной скороговоркой. Только и уловил из сказанного — взаймы и портфель. Остальное оказалось выше моего понимания. Хорошо, что хозяйка спохватилась, перешла на понятный мне язык:

— В долг взяла, пан Виктор, чтобы лекарства в аптеке и рубаху купить в магазине.

Всё чище и чище говорит, уже не удивлялся, а только констатировал я. Похоже, практики давно не было. То, что пан, вопросов не вызвало, то понятно. А вот почему Виктор? Так и спросил.

— Паспорт же, — вроде бы как даже удивилась девчонка. И пальцем на бумажник указала.

Нет, меня ничуточки не покоробило, что пальцем, и не такое видел, а вот бумажник нужно проверить, что там за паспорт такой. Сосед мой вроде бы другим именем представлялся? Или этим? Нет, не вспомню, не до того мне тогда было, да и неинтересно, если начистоту.

Проверил. Деньги пересчитывать не стал, просто увидел, что они есть. И, кстати, много, пачка толстая такая, внушающая. И девчонка увидела мой интерес к деньгам, покраснела в очередной раз и быстро-быстро зачастила, мол, взяла немного, чтобы рубаху и лекарства купить, а сдачу сюда же положила.

Успокаивать её и что-то говорить не стал, кивнул только, и достаточно. Паспорт просмотрел, и впрямь Виктор Иванович, подданный Российской Империи, проживающий там-то там-то. Вот теперь постарался запомнить, а сам бумажник во внутренний карман пиджака определил. Теперь лечение.

Если появились нормальные лекарства, то необходимо ими воспользоваться. Девчонка к этому моменту перестала внушать опасения, но я продолжал держаться настороже и глаз с неё не спускал. Единственное, переживал за спину, придётся ведь поворачиваться. Ну да ладно, Бог не выдаст, полячка не съест. Развернулся спиной к окошку, вынудив девушку встать у окна. Специально так сделал, чтобы и от кочерги далеко, и до ружья ей не дотянуться. Дверь же входная передо мной, и я её полностью контролирую. Ещё одно упустил, остановил потянувшуюся к повязке хозяйку и выглянул наружу. Аккуратно приоткрыл, щёлку небольшую сделал. Осмотрел подходы со стороны железки и убедился в собственной безопасности. Придавил дверь, обернулся, нахмурился. Девчонка ойкнула, сжалась, мне стало немного стыдно — запугал совсем девку. Стыд отогнал, подставил спину и скомандовал, разрешив приступить к перевязке.

Повязка снялась легко. В самом конце немного к ране присохла, не без этого, но девчонка не стала отдирать по живому, ловко управилась. Плеснула горячей воды из чайника в миску, оторвала кусок бинта и смочила присохшую повязку. Подержала чуть-чуть, смочила ещё разок, прижала, повязка сама и отвалилась, упала. Ловкие руки не дали упасть на пол, подхватили её на лету и уложили в ту же миску, больше похожую на маленьких тазик.

Промыла рану, просушила, полила чем-то из пузырька, рану зажгло. Я зашипел, дёрнул плечом. Девчонка тут же подула на спину, и боль прошла. Затем смазала из баночки мазью, я ещё успел спросить, что это? Ответ не понял, бурчание было совсем неразборчивое. Так понял, что не нужно лезть с вопросами под руку и замолк. Хозяйка повернула меня к себе лицом, забегала вокруг, ловко наложила повязку, узелок затянула на животе и потянулась зубами к бинту, чтобы откусить остаток.

Коснулась губами кожи на животе, тут же отпрянула, смутилась, покраснела и отвернулась. А я весь покрылся мурашками, даже волосы на руках дыбом встали. Тоже смутился, наверное, старый чёрт…

Потом в том же тазике осторожно промыла мне голову, и этой же мазью помазала шишку. Бинтовать не стала, сказала, что ничего серьёзного там нет. Понравился мне тот момент, когда она старую повязку бросила в печь, ещё и кочергой её поворошила, чтобы та наверняка сгорела.

Затем мы пили чай, и постепенно хозяйка пришла в себя, забыла про испуг, а за привычными кухонными хлопотами вообще освоилась и перестала меня считать за чужака. Ещё бы, столько вместе пережили. Я сидел в новой рубахе и внимательно слушал рассказ о девичьих страхах, о том, как я её напугал, когда поздней ночью начал ломиться в дверь избушки.

Спина моя совсем не болела, шишка на голове не беспокоила. Напоминала о себе лишь когда я её беспокоил. Спросил, не страшно ли ей одной в этой маленькой избушке?

— Здесь родители живут и работают. Им в город было нужно, так я их подменяю. На две ночи. Завтра днём они вернутся.

Девушка перемежала русские слова с польскими, волновалась, похоже. Было это заметно, и я тоже взволновался. Что это, как не намёк? Мол, времени всё меньше и меньше, а я всё сижу и сижу. И я начал действовать…

У девушки я оказался не первый, судя по некоторому её опыту, и не второй. Поэтому вёл себя вольно, но и лишнего не допускал, самоконтроля не терял. Средств контрацепции не было, так что здесь лучше обойтись без детей. Поначалу опасался намотать на винт, но девчонка мои опасения поняла своим девичьим чутьём и тут же успокоила, уверила, что с ней всё хорошо.

Ну а про меня и не спрашивала, а я и не говорил. И знал, что не обманула меня девчонка, не соврала. Я и сам видел, что следит она за собой. Волосы на голове чистые, ухоженные и пушистые, и сама пахнет хорошо, приятно даже. И тот факт, что сегодня она в город за лекарствами бегала, ничуть ей не повредил. Свежестью от неё так и пахло. Неиспорченный цивилизацией человек.

И оба мы знали, что встреча эта наша случайная и единственная, что больше она не повторится, поэтому и брали от неё всё, что только можно было. И спина у меня никак не напоминала о себе…

Ну а то, что приходилось частенько вставать и подкидывать в печь очередную порцию дровишек, не мешало, а лишь добавляло толику пикантности в наше кувыркание и продлевало действо.

Заснуть получилось под утро, выдоила меня девица досуха. Не успел закрыть глаза, как меня растолкали.

— Пора вставать, скоро родители вернутся, — нежно поцеловала меня девушка, прильнула ко мне грудью и тут же отстранилась, отпрянула со смехом, показала острый язычок, облизнула им припухшие губы. — Вставай, завтрак уже на столе.

Подводить девушку не стал, поднялся. Вот тут-то и спина о себе напомнила, и голова загудела колокольным звоном. Похоже, бутылка шампанского явно оказалась лишней, пошутил про себя. М-да, тот удар по голове даром не прошёл.

Поморщился, и девчонка меня поняла, тут же метнулась к столу, подхватила крынку и протянула мне.

Сомневаться не стал, приложился сразу, по запаху определил, что это молоко. И откуда только взяла? Ведь ещё вчера ничего подобного не было, это я точно знаю. Колдунья, не иначе.

А потом я ушёл, поцеловал девушку на прощанье, отвернулся и пошёл, не оглядываясь, в сторону дороги. Не хотел, чтобы бросилась на шею, чтобы плакала. И оглянулся только тогда, когда избушка почти скрылась за деревьями. Показалось или впрямь сумел разглядеть тонкую фигурку девушки в полушубке и платке на пороге приютившей меня избушки. Вздохнул и прибавил шагу, наверное, всё-таки показалось.

За спиной у меня висела полупустая котомка, в которую сердобольная подружка натолкала мне бутербродов. Не пожалела съестного, от души нарезала сала и мяса, переложив всё это добро ломтями вчерашнего хлеба. И отпускать в одном пиджаке в дорогу не стала, принесла откуда-то с улицы отцовскую куртку, засаленную, но тёплую, и протянула мне.

— Попадёт тебе за куртку, — с сомнением оглядев потасканный подарок, пожурил я девчонку.

— Так, — с самым беспечным видом махнула она рукой. — Бери, тебе сейчас нужнее.

Посмотрела, как я одеваюсь в дорогу, подошла, поправила ворот куртки, ухватила меня за отвороты и притянула к себе. Встала на цыпочки и крепко впилась в губы. Оттолкнула.

— Иди.

Я и пошёл, сначала за порог, потом на дорогу и дальше в город. Расстояние тут невеликое, за час-полтора дойду быстрым шагом. По крайней мере, так меня девушка уверяла. Что буду делать в городе? А ничего. Куплю билет на поезд, воспользуюсь для этого чужим паспортом, и поеду домой, в столицу. И уже там будет понятно, что мне дальше делать, как жить. Времени подумать об этом будет достаточно, дорога предстоит долгая...

Глава 14

Плотная стена деревьев, в которую втягивалась дорога, оказалась обыкновеннейшей, загущенной до невозможности, лесопосадкой. По ширине это великолепие едва превышало полусотню шагов, а дальше раскинулось заснеженное поле. Из рассказа девушки выходило, что пройти мне предстоит по нему около пяти вёрст. Дальше будет ещё один небольшой лесок или рощица, и за ней уже появятся городские окраины.

Одно плохо, на поле царствовал ветер. Как я не запахивал поплотнее дарёный полушубок, а продувало меня насквозь. Немного не так, не продувало, а поддувало снизу, из-под полы, так сказать. Довольно быстро окоченел, и чтобы немного согреться, перешёл на лёгкий бег трусцой. Снег под ногами весело похрустывал, а я постепенно втянулся и даже начал согреваться. Совру, если скажу, что получал от этого удовольствие, но деваться было некуда и приходилось шустренько перебирать ногами.

Бег быстро вытряс из головы ночное приключение, и воспоминания об обиходившей меня хозяйке избушки постепенно стёрлись из памяти. Было с ней хорошо, но оно, как и всё хорошее, прошло, и нечего воспоминаниями голову забивать…

К городской окраине мне уже было жарко, руки без перчаток и те не чувствовали холода. Перешёл на быстрый шаг, постепенно замедлился и активно закрутил головой — за заставой дорога разделялась на несколько направлений, разбегалась кривыми лучами в разные стороны, утекала куда-то вдоль вросших в землю домишек. Нужно определяться, какое из этих направлений моё. Именно там, по уверению девушки, и находилась интересующая меня лавка.

Дежурившие у полосатого шлагбаума закоченевшие солдатики покосились в мою сторону, сопроводили взглядами, но останавливать одетого в непритязательную одежду путника не стали. Не посчитали нужным проверять, потому как намётанным глазом сразу определили, что брать с меня нечего.

Напоследок глянули с завистью и отвернулись, продолжили приплясывать и топать ногами. Ещё бы не позавидовать, я же в город направляюсь и вскоре наверняка окажусь в тёплом трактире, пропитанном ароматами дешёвой сивухи и такой же дешёвой закуски.

Меня же интересовала более или менее порядочная лавка. По уверениям девушки, чем дальше от окраины, тем чаще они будут попадаться. Вот и крутил головой, вглядываясь в изредка встречающиеся вывески. Через пару перекрёстков показалось, что домишки вокруг пошли богаче, ограды уже не выглядели убогими, не падали на землю под своим весом, а стояли прямо и гордо, всем своим видом указывая прохожим на достаток хозяев.

Тянуть не стал, открыл дверь первой же приличной, на мой взгляд, лавки и шагнул через порог. С мороза внутри показалось особенно жарко, брякнул над ухом колокольчик, и за прилавком тут же материализовался продавец. Или хозяин, лавка-то в жилом домике расположена.

— Добрый день, — поздоровался. И сразу же оглядел содержимое лавки. Одежда здесь точно есть, вон её целый ворох в углу навален. Но подойдёт ли она мне? Сейчас и узнаю. Спросил.

Мужчина в ответ промолчал, лишь головой кивнул и не сводил с меня настороженных и вопросительных глаз. Ну да, видок у меня тот ещё. Из нормальной одежды сапоги, и всё. Брюки истрепались, о щебёнку истёрлись. Ещё немного, и дыры засветятся. Рубаха вот почти новая, так её, как и пиджак с чужого плеча, под полушубком не видно. И голова без шапки, что сразу понятные подозрения навевает. Приличные люди без головного убора не ходят. Тем более, в такую пору. Будь морозец чуток покрепче, и всё, отморозил бы уши, и превратились бы они в самые настоящие лопухи. И тогда точно ни одна шапка на голову не налезла бы.

Но стоило мне только вытащить бумажник, как поведение хозяина самым волшебным образом переменилось. Он с вожделением уставился на него, громко сглотнул, оценив его толщину и вежливым приторным голосом (откуда что взялось?), проговорил:

— Чего пан желать изволит?

Заговорил на моём родном, посконно-русском. Вдобавок тут же кивнул головой, виноватую физию состроил, показывая мне, что всё отлично понимает. А тот момент, когда он на приветствие не ответил, это просто лёгкое недоразумение, на которое такому важному господину, как я, не стоит обращать своё внимание.

— Мне нужна хорошая, новая одежда, — с сомнением в голосе проговорил я, уже более тщательно приглядываясь к содержимому наваленной в углу кучи. Надевать на себя что-то оттуда мне резко расхотелось. — Дорожный костюм и какое-нибудь приличное пальто. И кепи.

— Сей же час что-нибудь подберём, — засуетился хозяин и выбежал из-за прилавка к сваленному в углу вороху одежды.

Но я его тут же остановил:

— Что-нибудь мне не нужно. Хотел бы приобрести взамен своего хороший комплект одежды. Есть у вас новые шерстяные брюки, такой же сюртук и пальто?

— Есть, как не быть, — он оценивающе оглядел меня с ног до головы, задержался взглядом чуть дольше на сапогах, на брюках, наверняка заметил в кармане пистолет, кивнул головой каким-то своим мыслям и вернулся обратно за свой прилавок. Я уже ожидал услышать отказ, но хозяин ещё раз меня удивил. Кивнул мне:

— Одну минуту, пан, — отворил дверь у себя за спиной и скрылся внутри.

Тут же на его место из-за той же двери встал полный парнишка лет четырнадцати и начал с любопытством в свою очередь меня рассматривать.

Ожидание не затянулось. Где-то минуту из-за дверей доносилось еле слышное чертыхание хозяина на родном ему языке, потом он вернулся и, отдуваясь, выложил на прилавок всё, что мне требовалось.

Рассмотрел вещи и даже пощупал каждую руками. Вывернул и внимательно осмотрел с изнанки. Они действительно были неношеными, ткань не выглядела дешёвой, и само качество швов и пошива вообще оказалось довольно-таки приличным. Осталось только примерить.

Хозяин тут же указал мне на угол с кучей вещей, мол вот там и можно примерить и даже отнёс туда ворох предлагаемой мне одежды. Развесил её на стоящей рядом круглой вешалке, из той же кучи выхватил первую попавшуюся рубаху и бросил под ноги.

— Можно на неё встать, — указал рукой. — Чтобы ноги не мёрзли.

А правильно я сделал, что новые вещи потребовал. Купил бы что-то из этой кучи, и потом терзался бы, а не топтался ли кто-нибудь по ним своими грязными лапами?

Примерять при нём я ничего не стал, попросил занавесить угол. Требованию моему они не удивились, они тут вообще ничему не удивлялись, и тут же сделали, как я просил. И только тогда я начал переодеваться. Нет, понимаю, что перед этим хорошо бы принять ванну и смыть с себя всю грязь, но об этом пока можно только мечтать. Вот приоденусь, и тогда…

У хозяина оказался точный глаз, размер пришёлся впору, и я вышел из-за занавески в новых вещах. Мальчишка встретил меня с большим зеркалом в руках, и я с удовольствием оглядел в нём себя, свой преобразившийся вид. Правда, зеркало было потёртым, отражение перечёркивали паутинки трещин, да ещё в лавке было мало света, но мне и этого хватило, привередничать я не стал. Сидит хорошо, и даже такая одёжка мне идёт, так что…

Я удовлетворённо кивнул сам себе, развернулся к хозяину и с удивлением увидел, что он действительно находится на своём месте, буквально на ходу подмётки рвёт. Уже выудил откуда-то матерчатую шапку, отороченную мехом, крепкие тёплые кожаные перчатки и длинный вязаный шарф. Пришлось дополнять свой наряд новыми аксессуарами, и вот этот вид мне понравился ещё больше.

— Пану обязательно нужно сменить свою котомку, она совершенно не подходит к его новому облику, на вот этот прекрасный саквояж, — хозяин вытащил из-под прилавка небольшой баул, поставил его на столешницу и доверительно прошептал. — В него очень хорошо поместится содержимое вашего правого брючного кармана. Кстати, я бы настойчиво рекомендовал вам не выбрасывать ваши форменные штаны, а уложить туда же.

— Почему? — удивился. Дёргаться и что-то предпринимать не стал, ничего опасного для себя я не почувствовал. Да и справиться с ними обоими смог бы запросто.

— Чтобы не оставлять след, — после короткой паузы всё-таки ответил мне с опаской лавочник.

Интересно, за кого он меня принимает? Не за разбойника же с большой дороги? Но уточнять не стал, рассчитался за всё. А, после короткого раздумья, раз денег много не попросили, ещё прикупил бритву, полотенце и мыло. Заплатить пришлось на удивление мало. А вот теперь пора на вокзал, пришло время отправиться в обратную дорогу. Надеюсь, новый мой вид не будет привлекать внимание жандармских чинов и полиции в городе и на вокзале.

Перед уходом подумалось, а не сообщит ли хозяин о странном госте полиции? Но тот каким-то торгашеским чутьём уловил мои мысли и тут же открестился от подобных предположений, замотал головой и уверил, что он никогда бы не посмел навредить подозрением настолько уважаемому господину. При этом взглядом указал на мою грудь. А не на грудь, догадался я, а на находящийся во внутреннем кармане пальто бумажник.

Достал купюру, протянул её торговцу. Тот замялся, я достал ещё одну. Вот теперь лицо хозяина посветлело. Да оно просто залучилось довольством, он степенно кивнул головой, с достоинством принял бумажки и даже проводил меня до выхода. Уже на пороге заставил меня напрячься — боковым зрением заметил, как он протянул вбок руку. Я резко развернулся, готовый бить и крушить, но он меня вновь удивил, вручил оказавшуюся у него в руке трость.

— Подарок, — понял меня правильно мужчина и протянул её мне…

За время своей пешей прогулки по городу я понял, что лавочник меня не обманул. Я ничем не выделялся от других жителей среднего достатка этой губернии. Прежний мой наряд не позволил бы мне взять билет даже в вагон второго класса, и пришлось бы мне довольствоваться лишь третьим. А это, скажу без прикрас, то ещё испытание.

Встреченные по дороге мужчины в большинстве своём также носили сапоги и пальто с полупальто схожего с моей одеждой цвета. Про сюртуки не скажу, не разглядел их под верхней одеждой, но, полагаю, и тут меня не облапошили. Практически каждый из них носил шарф, так что и тут я мог быть спокоен. В общем, внимание к себе я своим внешним видом не привлекал. И трость оказалась к месту, они тут были в руках у каждого второго.

Потом, устав месить сапогами городскую грязь, взмахом руки подозвал извозчика. Иначе пешком до вокзала добираться пришлось бы долго. А вот это уже выглядело бы подозрительно. Даже не подозрительно, тут я сам в своей осторожности перестраховываюсь, а необычно, что ли? Через полгорода пёхом-то…

У извозчика и узнал, когда отправляется ближайший поезд в столицу. Задумался — Берлинский мне не подходил, уж очень мой нынешний вид не соответствовал тамошней публике. Слишком роскошным для меня в моём нынешнем положении было бы подобное путешествие. Точно сразу же привлёк бы к себе всеобщее пристальное внимание. А оно мне не нужно. Да и не было у меня никакого желания снова окунуться в его атмосферу, слишком свежи были впечатления о недавнем происшествии. Но и маячить лишнее время на вокзале посчитал для себя опасным. А опасаться приходилось всех. И неизвестных мне агентов чужих государств, которых вокруг наверняка хватало, и чьим подданным был, скорее всего, покойный Виктор Иванович. Я так и не разобрался, его документы ничего мне не рассказали. Полицию же и жандармов тоже обходил стороной. В моём нынешнем положении с ними пересекаться будет себе дороже, документы-то у меня липовые.

Поеду на Варшавском, лишь бы денег хватило. Общались с возницей без проблем на русском, поэтому быстро узнал все интересующие меня подробности. И когда отправляется, и даже сколько билет третьего класса стоит. Про стоимость других билетов он не сказал, а я не стал выпытывать, мне и этого знания было достаточно. Сидел спокойненько за его широкой спиной, ёжился от задувающего в полость ветра и с интересом поглядывал по сторонам. В этом мире бывать в Варшаве мне не доводилось, поэтому смотрел во все глаза. Правда, называть поездку комфортной язык не поворачивался из-за опасения прикусить его — трясло и подкидывало возок неимоверно. А ещё он опасно заваливался набок при поворотах и приходилось вцепляться руками в сиденье, чтобы не оказаться на мостовой.

А вот извозчик подобных трудностей не испытывал, он свободно болтал, вываливая на меня все городские сплетни и новости, рассуждал о подзатянувшейся зиме, клял на чём свет стоит плохие дороги и весело пощёлкивал кнутом, подгоняя свою семенящую лошадку.

Подвёз он меня прямо к входу. Рассчитался с ним за проезд и спрыгнул в грязь. Несмотря на морозец, люди и лошади так перемесили снежок, что он превратился в серую кашицу, крепко замешанную на лошадином навозе. Эта адская смесь так и шибала в нос, а ещё намертво приклеивалась к обуви. Представляю, как теперь будут благоухать мои сапоги. Усмехнулся и вошёл в здание вокзала. Теплее тут точно не было, зато ветер не задувал.

Окошко кассы нашёл без труда и встал в жиденькую очередь. Двигалась она не то что быстро, но и не медленно. В общем, двигалась, и заскучать я не успел, как не успел и притомиться от недолгого стояния на ногах.

Билет по чужому паспорту мне продали без каких-либо проблем. Кассир даже не взял в руки протянутый ему документ, пальцем перелистнул страницы, небрежным и привычным движением правой руки сгрёб протянутые ему купюры и выписал билет. Мне даже на мгновение стало обидно — я-то переживал, а на деле оказалось всё просто, никто не собирался сверять личность с документом.

Денег хватило и даже ещё осталось. Лекарства, одежда, сам билет. Ещё и приютившей меня хозяйке оставил немного, за ласку и заботу. Надеюсь, не поймёт превратно такой подарок и не затаит горькую обиду. Пусть наша встреча и оказалась мимолётной, но отчего-то не хотел, чтобы она обо мне после всего думала плохо.

Паспорт я забрал вместе со сдачей, отошёл от окошка, чтобы не задерживать очередь и разложил всё по местам — паспорт и деньги определил в бумажник, а бумажник во внутренний карман пальто. Хранить своё добро в саквояже посчитал неправильным. Стоит мне зазеваться, и вокзальные воришки мигом приделают к нему ноги. Полиция, как я понял, на подобные вещи смотрела сквозь пальцы и начинала действовать лишь в некоторых случаях. Например, когда на вокзал прибывала важная персона или потерпевшие поднимали крик и учиняли скандал. Тогда потерпевшего быстро уводили прочь, в отделение, и на этом конфликт как бы считался исчерпанным. Вряд ли пострадавшему возвращали его добро, скорее, просто создавали видимость бурной деятельности и отделывались обещаниями.

Время до отправления поезда Варшава — Санкт-Петербург ещё оставалось, и я решил скоротать его в буфете. Доносящиеся оттуда запахи весьма будоражили разыгравшийся аппетит. В общем, ноги понесли меня в сторону запахов.

Отошёл от касс и вышел на перрон, подальше от суеты и шныряющей туда-сюда толпы. Как раз Берлинский поезд подошёл и истомившиеся за время поездки пассажиры спешили размять ноги на свежем воздухе. А мне ещё почти три часа ждать.

На приглядывающего за порядком полицейского бросил мимолётный взгляд, повернулся к нему спиной под его понимающую ухмылку (он успел заметить бумажник в моих руках), и быстренько пересчитал оставшуюся сумму. Голодным точно не останусь.

На всякий случай взял билет до конечной станции, но сойду раньше, в Пскове. Если меня будут искать сообщники напавшей на меня шайки, то это собьёт их со следа. Жандармы? Это их проблемы. Не смогли уследить и уберечь, пусть на себя пеняют. «А мне моя жизнь дорога как память», так, кажется, говорил Остап? И я с ним абсолютно согласен. По большому счёту, отпуск мой только начался, и где я его буду проводить, сугубо моё личное дело. Опять же Второв так и не объявился до моего отъезда. Почему? Можно долго гадать, причин для этого миллион. И основная из них — не решился пойти супротив воли государя. Или испугался за своё дело. Может такое быть? Вполне. Впрочем, я могу многое надумать, а реальность всё равно окажется иной и преподнесёт очередной сюрприз. Может быть, на самом деле всё гораздо проще, и Николай Александрович просто был очень занят…

А вообще зря я связался с жандармами. И зря согласился на эту поездку, поверил заверениям в своей полной безопасности. Повёлся на уговоры, не отказал в настоятельной просьбе о помощи, очень уж им хотелось ухватиться за кончик ниточки и, потянув за неё, выявить всю эту шпионскую сеть. Им-то что, они в тепле и безопасности, а я в… Ну, в общем, уже не там, где был вчера, немного выправился, но положение моё всё ещё незавидное…

Купюры в бумажнике оказались в основном крупного достоинства. И это очень хорошо, хоть в этом повезло. Но, что важнее всего, никто не обращал на меня никакого внимания. Ладно в городе, это понятно. Но и здесь, на вокзале, никому в своём нынешнем виде я был не интересен. Ещё раз спасибо лавочнику.

А вот теперь можно и буфет посетить. И тут я чуть было не вляпался! По привычке сунулся было к дверям буфета первого класса, да краем глаза вовремя заметил насторожившегося и уже шагнувшего было в мою сторону полицейского. И сообразил — куда я лезу, кулёма! Мне же по нынешнему статусу положено место только во втором классе! Сообразил, сориентировался и перенаправил свои стопы к нужной двери, с удовлетворением заметив, как остановился и полицейский. Уф-ф…

Полиция полицией, но даже изредка заглядывающие в буфет жандармы не фиксировали на мне свои пристальные взгляды. Опасался, правда, привлечь их внимание к своей персоне отсутствием багажа, но огляделся и быстро успокоился. Таких, как я, тут хватало. Не все из них, правда, ехали до конечной, но до Гродненской или Виленской губернии путешественников было большинство. И я среди них просто терялся.

Набив живот пирогами, и заполировав это дело двумя стаканами крепкого сладкого чая, вышел на свежий воздух и с наслаждением вдохнул полной грудью. Да-а, буфет второго и третьего класса это вам не первого. Атмосфера и обстановка попроще, как попроще и вкушающая тут публика. Ну и сопровождающие их запахи сильно отличаются, что есть, то есть. Правда, еда что там, что тут казалась одинаковой, не было только кофия и пирожных. Но и их, так полагаю, за отдельную плату могли принести расторопные буфетчики.

Огляделся куда пойти и где скоротать время до отправления моего поезда? Торчать в здании вокзала, битком забитом такими же ожидающими, не было никакого желания. Пусть там и тепло — надышали в помещении знатно, но этот положительный фактор начисто перебивается царящей там духотой и, как я уже упоминал, разными запахами, иногда довольно неприятными. Человеческое тело оно вообще, если за ним не ухаживать, довольно пахучее. Ну вот такой я стал изнеженный человек. Каюсь, но исправляться не желаю.

— Простите, уважаемый, — меня кто-то аккуратно тронул за локоть.

Я оглянулся, отшагнул прочь, освобождая руку. Испугаться не успел, сразу понял, что опасаться мне некого, оттого и не потянулся в саквояж за пистолетом. А потянулся бы и сразу же насторожил бы внимательно наблюдающего за нами уже знакомого мне полицейского. Того самого, который чуть ранее понимающе ухмылялся. Ещё бы, пассажир из вагона первого класса за какой-то надобностью обращается к мещанину явно чужого ему круга общения. А это подозрительно, нужно обязательно проконтролировать такое общение.

— Что вам угодно, сударь? — отшагнул и спросил негромко. Удержался, чтобы не начать оглядываться по сторонам просто чудом.

— Княгиня Юсупова Зинаида Николаевна просит вас настоятельно принять приглашение и навестить её в её купе, Николай Дмитриевич.

Я невольно оглянулся по сторонам, не услышал ли кто моего настоящего имени?

— Ваш поезд скоро отправляется, любезный, — не преминул указать прислуге на время.

— Ничего страшного, если княгине будет нужно, начальник станции поезд немного задержит, — в сказанном не прозвучало и доли шутки, лицо слуги было абсолютно серьёзным.

— Я принимаю приглашение, — согласился, чтобы не привлекать излишнего внимания и поскорее уйти подальше от глаз бдительного служаки закона и порядка.

— Следуйте за мной, — склонился в полупоклоне слуга и направился к вагону первого класса.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, по пути гадая, зачем это я понадобился княгине…

***

Зинаида Николаевна оперлась локтем на столик в гостиной своего просторного двухкомнатного купе и приказала верному Никанору слегка приоткрыть занавеску. Слуга тут же ринулся выполнять приказание хозяйки, но был остановлен на полпути:

— Постой! Сначала подай мне бокал белого вина.

Приказ или желание хозяйки, что было в общем-то однозначно, исполнялись мгновенно. Ни о каком открытии занавеси и речи быть не могло, в первую очередь следовало наполнить пузатый бокал и подать хозяйке на расписном блюде с нарезанными ломтиками французского сыра.

— А теперь можешь приоткрыть, — Зинаида Николаевна вспомнила о первоначальном приказе. Она не сомневалась, что смотреть там, за окном, не на что.

Тот же мрачный зимний пейзаж, который она изволила лицезреть на протяжении всех этих дней и который предстояло наблюдать до самого Петербурга. Станционные строения, здание вокзала, покрытое серой угольной копотью, которую ни изматывающие душу осенние дожди, ни зимний снег так и не смогли смыть. Лишь развели на кирпичных стенах грязные потёки, и теперь они причудливыми косами спускались от крыш до самой земли. Ну и на что тут смотреть? Что она не видела? Грязь? Фу!

Но и убранство собственного роскошного купе тоже успело надоесть, приесться в своей вынужденной замкнутости. Это ей-то, привыкшей к просторным залам дворцов, к зелени лужаек и роскоши зимних садов и вынужденной теперь, в эту мрачную, навевающую тоску зимнюю пору, возвращаться в столицу по просьбе своей давней подруги, Великой Княгини Елисаветы Фёдоровны.

Супруге Великого Князя, вышедшей замуж за брата императора, княгиня Юсупова не могла отказать.

Она устала от этого затянувшегося путешествия. Париж, Берлин, Варшава, со всеми этими промежуточными незапоминающимися названиями нагоняли хандру, и теперь она с тоской смотрела на суетящихся на перроне людей, завидовала им, ведь для них нудное путешествие ещё не началось, и все его прелести и ужасы только ожидали несчастных путешественников.

Зинаида Николаевна вздохнула и ловивший каждое её слово, каждый жест старый преданный слуга замер в готовности выполнить волю хозяйки

Между тем взгляд княгини мельком скользил по виденным не один раз однотипным зданиям вокзальных строений. Ну а если которое из них и отличалось от десятков точно таких же, то лишь мелочами.

По большому счёту можно было сказать, что все они были разными — одни деревянные, другие каменные, одноэтажные и двухэтажные. Но Елизавете Николаевне такие подробности были неинтересны, вокзал он и есть вокзал, и не о чем тут говорить.

Пригубив содержимое бокала, Юсупова поморщилась, вино оказалось тёплым сверх меры и оттого невкусным. И даже ломтик пряного сыра не смог перебить это ужасное послевкусие. А ведь раньше она с удовольствием пила это вино и даже приказала закупить в дорогу некоторое количество так понравившегося ей в Париже напитка.

Она в раздражении отставила бокал и уже собиралась отдать Никанору другое распоряжение, как одна из фигур на перроне вдруг привлекла её внимание. Елизавета Николаевна заинтересовалась и даже наклонилась ближе к окну, всматриваясь в лицо стоящего чуть в стороне от окон её купе человека. Отчего-то оно показалось ей знакомым. И больше того, она была почти уверена, что не показалось, а это он и есть, известный не только в Петербурге изобретатель и авиатор, но и во всей Европе. Даже в Париже она неоднократно видела газетные портреты с его изображением. Правда, портреты эти были нарисованными и почти не передавали какого-либо реального сходства с оригиналом. И княгиня это знала точно, ведь и сама в своё время не удержалась от соблазна и несколько поддалась всеобщему увлечению воздухоплаванием и даже втайне от своего мужа поднималась в воздух на воздушном шаре. Любезный Александр Матвеевич Кованько тогда долго сопротивлялся, но, в конце концов, поддался на уговоры первой красавицы столицы и лично продемонстрировал ей все прелести и ужасы этого полёта. Признаться, было страшно, и первые минуты полёта у неё отчаянно кружилась голова. Вдобавок предательски подгибались колени. А если уж оставаться честной с самой собой, то она тогда чудесным образом удержалась от того, чтобы не поменять штанишки.

Зато сколько было восторга, когда она освоилась в просторной корзине и сумела пересилить свои страхи, выглянуть из-за высокого борта. Какие просторы ей открылись! Какая волшебная красота! Сколько прошло с той поры времени, но стоило только прикрыть глаза, и она снова явственно видела перед собой тонущий в утренней дымке горизонт и маленькие игрушечные домики далеко внизу.

Подполковник Кованько тогда всё что-то рассказывал ей, показывая куда-то затянутой в перчатку рукой, и она послушно смотрела туда, и даже сумела рассмотреть Неву и Зимний дворец с Исаакием. А от Спаса на Крови глаз невозможно было оторвать, настолько прекрасен был собор в лучах восходящего солнца.

И всё было хорошо, пока не начался этот ужасный спуск. Мало того, что она оконфузилась перед Александром Матвеевичем, и содержимое желудка самым неприличным образом вырвалось на свободу, так ещё и визжала от ужаса и восторга, словно распоследняя дворовая девка, когда при приземлении корзину потащило ветерком по земле.

Больше княгиня не рисковала подобным образом, одного раза за глаза хватило. Кстати, свет каким-то образом узнал об этом, не о конфузе, слава Богу, а о полёте, и она долго ловила на себе восторженные и завистливые взгляды столичных дам и девиц. А уж какие слухи ходили…

Опровергать что-либо или рассказывать о подробностях короткого приключения она не рассказывала, это было ниже её достоинства, благо подполковник обязался никого не посвящать в детали их совместного полёта. И более того, они договорились вообще о нём забыть. А вот кто-то разболтал. Наверное, кто-то из служащих Воздухоплавательной Школы…

А когда пошли слухи о новых аппаратах с крыльями и моторами, которые не зависели от силы и направления ветра, тогда и она, как многие в свете, заинтересовалась и новинкой, и её создателем. И, больше того, даже посетила несколько раз публичные выступления отважного пилота. Или как сейчас модно стало говорить, лётчика. Она даже видела этого молодого человека в двух шагах от себя и с понятным интересом его рассматривала. И запомнила.

Она тогда как раз приняла приглашение своей подруги, императрицы Марии Фёдоровны и находилась в Царской ложе рядом с ней. Признаться, молодой человек произвёл на неё благоприятное впечатление своим благородством, гордостью и военной выправкой. Держался он скромно, но явно цену себе знал. Подобный тип людей весьма и весьма импонировал Елизавете Николаевне, и она всячески старалась им помогать по мере возможности. По крайней мере, не выпускала из виду. С этим молодым человеком так не получилось.

Она вынуждена была вслед за мужем уехать в Париж. И всё время провела там. Слухи, недавно дошедшие до неё, были ужасны и противоречивы настолько, что в них не верилось. Сначала путешествие на Памир с многочисленными приключениями, и последующие за этими подвигами награды, и непонятная, необъяснимая внезапная опала. Что же такое нужно сотворить, чтобы подвергнуться подобным гонениям?

И княгиня, сумевшая разглядеть, и, что ещё важнее, узнать в этом мещанине на грязном Варшавском перроне того самого молодого человека, вознамерилась из первых рук узнать всю правду. Потому не сумела сдержать понятного любопытства и приказала Никанору самым вежливым образом пригласить поручика в гости на чашечку кофе. Стоянка короткая, но ей времени хватит. А уж если она окажется настолько увлечена или заинтересована беседой, что разговор затянется, то всегда можно распорядиться и начальник станции задержит отправление…

Глава 15

Железнодорожный служащий, называемый проводником, шагнул навстречу, выставил руку, намереваясь преградить мне проход. Раскрыл рот, набрал в лёгкие воздуха и уже предвкушал, это отлично читалось на его лице, как рявкнет сейчас на забывшего своё место мещанина и отправит его куда-нибудь по нужному адресу. То есть, в вагоны второго или третьего класса.

Но тут вмешался мой сопровождающий, и проводник удивительно быстро сориентировался, захлопнул рот, опустил руку и даже убрал её за спину. И тут же быстро отступил назад.

Этот пёс настолько быстро сменил подозрительность на слащавое подобострастие, что я даже приостановился, чтобы убедиться, а не почудились ли мне все эти метаморфозы? Не почудились.

Бр-р, передёрнул плечами, до чего же это омерзительно. Сколько не сталкиваюсь с подобным поведением что здесь, что там, а всё никак не могу привыкнуть к такому. А этому хоть бы хны, всё как с гуся вода. А всего-то услышал, как перед вагоном слуга Юсуповой с поклоном пропустил меня вперёд:

— Прошу вас, ваша светлость.

Плюсик слуге княгини! Опыт у него богатый, наверняка тоже успел уловить все эти нюансы и подыграл мне.

На склонившегося в поклоне проводника не обратил внимания, прошёл мимо. Уже в коридоре притормозил и обернулся к сопровождающему меня человеку Юсуповой, какое купе-то? Раздражение выказывать не стал, не тот случай и не те люди. По большому счёту, человек княгини тут вообще не при чём. А железнодорожный служащий всё-таки не сдержал любопытства и поинтересовался у моего сопровождающего обо мне.

Замешкавшийся на входе слуга догнал, с извинениями бочком-бочком протиснулся мимо меня, просеменил мелкими шажками до нужного купе:

— Сюда извольте, — стукнул пару раз и приоткрыл дверь. — Можно?

Что ему ответили, не разобрал в общем шуме. Но мой невольный сопровождающий тут же отодвинулся в сторону:

— Прошу вас.

И я шагнул за порог. Удивился, что это купе чуть ли не вдвое больше размерами моего, в котором я сюда приехал. Задрапированная тяжёлой занавесью дверь налево, и точно такая же скрывается за тяжёлой тканью справа от меня. Однако. Ну и обстановка соответствует статусу княгини, всё в шелках и бархате, в аляповатой бронзе светильников и столовых приборов на столике…

Или это не бронза? Может быть, это её личный вагон? Не знаю, как-то не интересовался, возможно ли такое, такая роскошь? Но увиденное подобные мысли навевает, да.

Прочие детали интерьера рассмотреть не успел, после моих недавних мытарств слишком резким оказался переход от нищеты домика обходчика к показной роскоши княжеского купе. Глаза разбежались.

— Поручик! — княгиня сделала изящный приглашающий жест рукой. — Входите же поскорее и присаживайтесь напротив, на диван! Стоянка здесь короткая и времени на разговор осталось так мало. Не хочу создавать трудности местному начальству, поэтому проходите скорее и чувствуйте себя как дома. Никанор, подай Николаю Дмитриевичу чаю. И прикрой дверь, сквозит.

Выглядела княгиня… В общем, выглядела! Первым делом картину Репина вспомнил, вот тот вариант, когда оригинал практически полностью соответствует изображению. Или наоборот. Наверное, так вернее будет. Платье, правда, другое. Или другого цвета, в фасонах женской одежды я не разбираюсь, увы.

Как ни быстро я осматривался, но княгиня отлично это заметила. И, похоже, моя реакция на увиденное ей пришлась по душе.

Зинаида Николаевна чуть заметно улыбнулась, с довольным видом запустила пальцы левой руки в шерсть лежащего рядом с ней пёсика, потрепала того за холку. Привычный к подобному обращению собакен приоткрыл один глаз, лениво оглядел меня, счёл недостойным своего внимания и тут же снова заснул, при этом умильно вывалив из пастишки самый кончик розового язычка.

Благодарю вас, но чаю не нужно, — поспешил остановить слугу и пояснил. — Только что из буфета.

— Второго класса, — констатировала княгиня. Оставила в покое пса, села прямо, сложила руки на коленях и только потом пояснила. — Видела вас выходящим из тех дверей.

Кивнул, соглашаясь. Сказать ничего не успел, Юсупова снова заговорила:

— Надеюсь, мне представляться не нужно? А вас я и так знаю, читала про ваши подвиги в газетах и видела в царской ложе на столичном ипподроме. Не утолите любопытства скучающей дамы, любезный Николай Дмитриевич и не расскажете ли ей, что именно сподвигло вас, блестящего молодого офицера, переодеться в столь странный наряд? А то я смотрю в окно, вижу знакомое лицо, да так далеко от столицы и удивляюсь его внешнему виду.

Тут она охнула и округлила глаза:

— Или вы здесь по делам службы, и я своим необдуманным приглашением невольно нарушила ваше инкогнито?

Пока она не напридумывала себе чёрт знает чего, игру на публику я отчётливо разглядел, вклинился в её монолог и быстро проговорил:

— Благодарю за лестное приглашение посетить вас, ваша светлость. Вы удивительно догадливы, сюда меня привели именно дела службы. И я просто вынужден был переоблачиться в эту одежду.

Ну не говорить же ей правду? Слегка наклонился вперёд, постарался напустить таинственности в голос и произнёс тихо и доверительно:

— Государственная тайна, понимаете?

— Понимаю, — также тихо ответила мне княгиня и, после короткой выразительной паузы резко откинулась на спинку дивана и задорно рассмеялась. — Признаться, из вас бы вышел хороший актёр, Николай Дмитриевич. Я на секунду вам даже поверила. Надеялись одурачить доверчивую женщину? Не вышло, господин поручик!

Я только улыбнулся в ответ и пожал плечами. Отрицать что-либо или доказывать не собирался. Княгиня сама домыслит недостающее или напридумывает что-то за меня. Одёжка моя ей много пищи для размышлений даст.

— Молчите? Скрытничаете? — прекратила смеяться Зинаида Николаевна. — Хорошо, оставим в покое дела службы. Не стану терять времени на пустые разговоры, оно слишком дорого обходится и вам, и мне. Скажите, правду ли газеты пишут о вашей опале?

— Истинную правду, — не стал отнекиваться, не посчитал нужным скрывать то, что каждой собаке в столице известно.

— И то, что Его императорское величество оставил вас практически без средств, тоже правда?

— Правда, — подтвердил.

— Х-м, странно, очень странно, — нахмурила свои тонкие брови княгиня и задумчиво проговорила, размышляя над моими словами. — Признаться, я искренне не верила во все эти сплетни.

— И за что к вам такая немилость?— княгиня и внимательно посмотрела на меня. Заговорила чуть быстрее, словно оправдывалась. — Не подумайте дурного, это не простое женское любопытство, хотя, чего греха таить, и оно тут есть. Не суть, просто я ничего подобного не только не слышала, но и не припомню. Вам нужно было очень сильно рассердить государя, чтобы он забыл о всех ваших прежних заслугах и лишил вас не только наград, но и… Впрочем, повторяться не стану. Кстати, отдаю вам должное, Николай Дмитриевич, вы неплохо держитесь для своего возраста.

Думаю, что дальше делать. Пусть я и отказался, но распоряжение княгини было, и чаю мне так и не принесли, Никанор куда-то запропастился. Хорошо, хоть присесть предложили, не стою, словно школьник, перед строгим экзаменатором. Вот оно мне нужно, всё это выслушивать? Нет, не нужно. Я и сам себе голову над всеми этими пертурбациями в своей жизни сломал. Резко ставить женщину на место тоже не стоит, пусть я тоже князь, но состояния наши и положение в обществе несопоставимы. Мне до неё, как до Эвереста. И не принято это в приличном обществе. Постарался напустить холоду в голос, подобные тонкости здесь прекрасно различают и понимают, и равнодушно, только из вежливости, улыбнулся:

— Зинаида Николаевна, прошу простить, но мне нужно спешить, у меня здесь ещё очень много дел. Надеюсь, вы смогли удовлетворить своё любопытство. Честь имею, — встал, откланялся и направился к выходу.

— Погодите, — попыталась остановить меня Юсупова. Когда это у неё не получилось, воскликнула. — Да постойте же вы, князь!

Взялся за ручку двери. По раздавшемуся за спиной шороху платья сообразил, что Зинаида Николаевна быстро встала с дивана и бросилась за мной вдогонку. Притормозил немного, пусть догонит. Почему? Так приличия же, чтоб их!

Княгиня догнала меня, придержала за предплечье. Пальчики тонкие, холёные, но сильные — ухватила, словно клещами сжала:

— Простите, погорячилась.

Произнесла извиняющимся голосом. И настолько похоже на киношные извинения известного актёра из той моей жизни у неё получилось, что я не выдержал и улыбнулся. Ну а раз уж улыбнулся, то пришлось оставлять ручку двери в покое и разворачиваться лицом к Юсуповой:

— К моему искреннему сожалению, я совершенно не представляю себе, чем именно смог разгневать государя. Я сам был настолько ошарашен свалившейся на меня опалой, что до сих пор не могу прийти в себя.

— Как это не представляете? — удивилась Юсупова. — Это, должно быть, очень большой проступок. И вы на самом деле не знаете, какой именно?

Она заглянула мне в глаза, склонила голову набок и задумчиво проговорила:

— А ведь вы сейчас правдивы и на самом деле не имеете никакого представления о причине своих неприятностей.

Я только руками в ответ развёл. Мол, я же вам то же самое и говорю.

— Я вас мало знаю, Николай Дмитриевич, — медленно продолжила размышлять вслух княгиня. — Но и то, что успела увидеть в вас, уже позволяет мне сделать кое-какие выводы. Мало того, что у вас очень светлая голова, и она уже принесла очень, очень большие преференции своей стране, но к тому же вы хорошо воспитаны, вам не чужды понятия чести, и вы преданы своей стране.

Я удивился, и лёгкая еле заметная улыбка тронула прелестные губы Зинаиды Николаевны:

— Будь иначе, вы бы уже давно уехали куда-нибудь на Острова или во Францию с Германией. Польстились бы на посулы. Признайтесь, вам ведь уже поступали предложения переехать в какую-нибудь из этих стран, и сулили взамен любые деньги и высокое положение в их обществе?

— Да, предлагали, — не стал отказываться от очевидного, — И сулили, не без этого.

— И то, что вы всё-ещё здесь, уже о многом говорит понимающим людям, — кивнула головой Юсупова, и серебристые локоны волос в её замысловатой причёске бриллиантами засверкали в свете ламп.

Она задумалась на секунду, потом ещё раз кивнула, но на этот раз уже каким-то своим мыслям, испытующим взглядом посмотрела на меня, как бы взвешивая и оценивая и, наконец-то, приняла решение:

— Значит, вы не догадываетесь о причинах опалы, так? — дождалась, пока я мотну головой. — На самом деле всё просто. Если бы вы не просидели всё это время в своей глуши и хотя бы изредка появлялись в свете, то наверняка бы приобрели определённый опыт в дворцовых интригах. И знали бы, что подобная опала возможна лишь по одной причине…

Юсупова замолчала, и я не утерпел, мне ведь и самому было очень любопытно, что это за причина. А ещё увидел через стекло окна вышедшего на перрон начальника станции. Наверняка ведь скоро отправление поезда скомандует. Поэтому поторопил её:

— И что же это за причина?

— Личный интерес его величества, — проговорила Зинаида Николаевна и пожала плечами. — Чем-то вы очень сильно расстроили государя. Настолько, что он решил пренебречь интересами Империи. Думайте, Николай Дмитриевич, кому из семьи его величества вы смогли оттоптать любимую мозоль.

— Да я ни с кем из них вообще никогда не имел никаких дел, — не сдержал эмоций и воскликнул я. — Кроме самого государя, конечно.

— Нет, из-за себя государь не стал бы лишать вас всего, — стояла на своём княгиня. — Пошумел бы, отправил куда-нибудь на годик с глаз долой, но при этом оставил бы при своих. Нет, это или её величество…

Тут я отрицательно и резко замотал головой из стороны в сторону.

— Или их высочества, — закончила свою мысль Зинаида Николаевна и очень, очень внимательно глянула на меня. — Вы амуры ни с кем из них не крутили? Может, записки какие весьма фривольного содержания друг другу писали? Или позволили себе сказать что-то лишнее в отношении императорской семьи? Вы, Николай Дмитриевич, не морщитесь так, я отлично знаю, о чём говорю. И на какие только глупости не пойдёшь по молодости лет.

— И в мыслях не было ничего подобного, — сразу открестился от подобных предположений.

— И тем не менее, другой причины я не нахожу, — продолжала настаивать на своём Юсупова. — Впрочем, я не права, есть ещё одна. Вас кто-то оговорил из приближённых к императору. Весьма приближённых, из его очень близкого круга. Когда любая общественная польза от вас ничего не стоит по сравнению с возможной репутационной потерей монаршей семьи. Понимаете? Кто-то воспользовался оговором, как предлогом, чтобы выставить вас в очень, повторяю, в очень плохом свете перед его величеством. А, зная вспыльчивый нрав государя, нетрудно предсказать его последующие решения. Потом он, конечно, остынет, но вернуть упущенные возможности вам будет очень трудно. По крайней мере, дорога во дворец для вас ещё долго будет закрыта.

— Ага, ложечки нашлись, но слухи-то остались, — согласился и задумался над сказанным.

— Не слышала подобного выражения, но оно очень верно передаёт смысл вашего положения, Николай Дмитриевич, — подтвердила княгиня.

— Благодарю, я подумаю над вашими словами, — глянул в окошко и поспешил откланяться. Начальник станции уже вытаскивал из сумки свои флажки. Сейчас отправление даст. — Увы, вынужден откланяться. Мне пора идти.

— Ступайте, поручик, — Зинаида Николаевна проследила за направлением моего взгляда и согласилась со мной. — Задерживать отправление не имеет смысла, мы с вами обо всём поговорили, и своё любопытство я удовлетворила. Благодарю вас, что не отказали скучающей даме и соблаговолили принять приглашение для столь интересной нам обоим, смею надеяться, беседы. На прощание хочу сказать, если у вас не сложится в столице, если дела пойдут совсем плохо, то в Москве, в моём доме, вас всегда примут и поддержат. Я сейчас говорю и от своего имени, и от имени супруга, чтобы вы не подумали чего-нибудь лишнего.

— Благодарю вас, Зинаида Николаевна, — склонил голову в поклоне. — Я запомню ваши слова.

И княгиня с царственной грацией протянула мне руку:

— Прощайте, князь. Навестите нас в Петербурге через…

Она на секунду задумалась:

— Через недельку. К тому времени я уже всё о вас узнаю.

— Разве вы не сразу в Москву?

— Сначала в столицу и только потом домой. Поэтому не откладывайте с визитом, это в ваших же интересах.

— Зинаида Николаевна, скажите честно? — выглянул в окошко и не удержался от вопроса. — Почему вы собираетесь принять столь деятельное участие в моей судьбе. А если гнев его величества и на вас перекинется?

— На меня? — удивилась Юсупова и в голос расхохоталась. И с улыбкой объяснила. — Это вряд ли. Сразу видно, что вы совершенно не интересуетесь светскими сплетнями. Всё, ступайте и не забывайте о своём обещании.

— О каком? — притормозил я в дверях. Разве я давал хоть какое-то обещание?

— Навестить нас в столице. Вот, кстати, возьмите визитку, там адрес указан. Мало ли вы по своей дремучести не знаете, где я живу?

Визитку я взял, адреса я и впрямь не знал. Можно узнать без проблем, это так. Но зачем лишний раз напрягаться, когда можно просто взять в руки клочок бумаги с отпечатанным на нём текстом? Обещание не подтвердил, но и отнекиваться не стал. В жизни всякое бывает, и кто знает, может быть мне в скором времени и впрямь придётся куда-нибудь уехать. В имение, например, вернуться. Или в Москву…

Из вагона выпрыгнул на ходу под протяжный гудок паровоза, благо поезд только тронулся. И чуть было не угодил в цепкие лапы полицейского.

— Куда?! Стоять! — городовой пытается перехватить меня одной рукой, но промахивается, я успеваю поднырнуть под его руку и проскочить вперёд. Краем глаза вижу, как он второй рукой хватает свисток, и я притормаживаю, спешу успокоить его:

— Стоять! Смирно! Руки убери, перед тобой князь Шепелев, — властный вид и командирский голос заставляют полицейского отступить в растерянности.

А я лихорадочно прокачиваю ситуацию. Вот я влип! Идиот! И к чёрту теперь конспирацию. Да и какая тут конспирация, если меня и Зинаида Николаевна узнала, и слуга её растрепал всё проводнику. А уж он-то, оглядываюсь на медленно набирающий ход поезд и вижу довольную улыбку давешнего проводника, успел языком поработать. А я что говорю? Растрепал, гадёныш. И полицейский здесь оказался из-за него, точно.

Попытался разрядить ситуацию:

— Княгиня Юсупова приглашала в своё купе на разговор. Проводник подтвердить может.

— Какой проводник? — с напряжённым видом вроде бы как верит урядник, но свисток пока не оставляет в покое. Обшаривает меня с ног до головы цепким взглядом, фиксируется на саквояже.

— Это моё, — спешу его разочаровать. Ну я и встрял. Вид мой княжескому облику совершенно не соответствует, это да. И угораздило же меня встать перед окошком княгини. — Кое-какие вещи для путешествия и перекус в дорогу. А проводник во-он тот.

Полицейский немного расслабляется, и мы оба оглядываемся на удаляющийся поезд. И вздыхаем. Я с горечью, потому что понимаю, что пока всё работает против меня. Действительность нынче такова, что просто так с поезда во время его отправления спрыгивают только те, кто с добычей удрать хочет. Ещё и лет мне немного, и вид возрасту соответствует, поэтому никакого доверия у стража порядка я не вызываю. И отлично понимаю полицейского и ход его мыслей. Вроде бы как и трогать опасно, а вдруг и впрямь князь? Подобными признаниями просто так не разбрасываются. И в то же время одежда на мне мещанская, князья в такой точно не ходят. Может быть, маскировка?

Полицейский же оглядывается вокруг с довольством, потому как при деле оказался. После чего осторожно произносит::

— Ваша светлость, не откажите проследовать со мной в участок, там и разберёмся во всём.

Ну вот, о чём я и говорю. Не вызывает у полицейского доверия вся эта ситуация. И пережать опасается, мало ли я не обманываю и на самом деле князь? В таком случая греха не оберёшься. И упускать не хочет, вдруг я поездной воришка? А для этого содержимое саквояжа и карманов проверить просто необходимо.

И хочется ему, и колется. На улице действовать нельзя из-за моего признания, могу ведь и обидеться потом, если не обманул. Остаётся только участок.

А я напрягся, и полицейский это точно почуял, подобрался. У меня ведь в кармане паспорт чужой и билет на то же имя. И пистолет в саквояже. М-да. И назвался своим именем. Почему? Слишком неожиданной оказалась встреча с полицейским, вот почему. И теперь ситуация может получиться неоднозначной. И в участке всё может повернуться против меня. Потом-то выяснится, это к бабке не ходи, но время будет упущено, поезд уйдёт, и жандармы обо мне точно узнают.

Вывод? Нужно признаваться, выбирать, так сказать, меньшее из зол. Время теперь всё равно потеряю. Значит, придётся перед жандармами раскрываться. Перед чужими, между прочим. И задерживаться тут бог знает на какое время. Это же придётся возвращаться к железной дороге, раскапывать труп, если его зверьё не выкопало из-под снега и по косточкам не растащило.

Это если ориентировка насчёт меня у местных имеется. А если нет?

Связь дело такое, вот она есть, и вот её нет. Пока обо мне подтверждение из столицы придёт. Дело к вечеру, наверняка местные побоятся тревожить столичное начальство на ночь глядя и станут ждать утра. А сидеть, если что, лучше у жандармов в отделе, чем в вокзальном полицейском участке.

Кстати, если ориентировки нет, если я ошибся, то получается всё, что я предпринял, сделано зря?

Нет, одёрнул сам себя. Кто же знал, что вот так всё сложится? В любом случае действовал правильно, пусть и непрофессионально. Но мне простительно, я этому делу не обучен, а из книг много не вычерпнешь. Особенно когда приходится это на практике, на себе любимом использовать.

Глава 16

Дверь в участок открывалась внутрь. И сейчас она с шумом распахнулась, а в помещение буквально влетел Изотов. Почему-то первым делом принялся оглядываться по сторонам, повернул задвижку и заглянул в глазок изолятора, шагнул вперёд и только потом посмотрел прямо перед собой. Ожидаемо увидел меня, а я сидел на ободранной табуретке прямо напротив входа перед столом опрашивавшего меня дежурного, выдохнул так, что с ближайшего стола вихрем сдуло какие-то бумажки и, сняв форменную шапку, достал из брючного кармана белоснежный платок.

— Николай Дмитриевич, слава Богу, вы живы, — полковник промокнул вспотевший лоб, оттянул воротник и протёр шею. Поймал мой понимающий взгляд и счёл нужным оправдаться. — Бежал со всех ног, вот и упрел.

Сочувствовать и что-то говорить не стал, лишь понимающе улыбнулся. Ещё бы он не бежал, если его служба со всех сторон прокололась. А если учесть, что урядник позвонил из участка в жандармское Отделение дороги всего лишь две минуты назад, то бежать ему было совсем недолго. Слабовата физическая подготовка у полковника.

— Ваше превосходительство, — вскочивший при виде ворвавшегося в участок жандарма урядник быстро сориентировался и поторопился прояснить ситуацию. Чисто формально. Судя по выражению его лица, ему всё и так было понятно. — Вы знакомы с этим молодым человеком?

— Ещё как знаком, — отдувается Константин Романович. — И вы, урядник, тоже отлично с ним знакомы. Это же наша столичная знаменитость, поручик и лётчик его светлость князь Шепелев-младший, Николай Дмитриевич.

— Это про которого в газетах всё время пишут? — полицейский переводит ошарашенный взгляд с полковника на меня, молчит десяток секунд и как бы про себя произносит в пространство. — В жизни бы никогда не подумал!

— Урядник! — призывает его к порядку Изотов и полицейский тушуется:

— Прощенья просим, ваше благородие, — обращается ко мне. — Вы уж не обессудьте, служба такая…

Пожимаю плечами, отвечать почему-то не желаю. Странные у них на службе отношения, полковник с урядником практически без субординации общаются. Что это сейчас такое было? К чему меня перед нижним чином таким образом выставлять? Самому-то полковнику разве полагается ТАК себя вести? Сначала панибратство развёл, потом назад отработал. Зачем?

Через несколько минут мы уже сидим в кабинете начальника. Самого начальника полковник безжалостно отослал прочь. Правда, перед тем как услать, вежливо попросил распорядиться насчёт чая.

— Ну и к чаю чего-нибудь, — Константин Романович покрутил пальцами в воздухе и местный начальник его отлично понял:

— Сию секунду распоряжусь!

— Рассказывайте, Николай Дмитриевич, — проводил взглядом скрывшегося за закрытой дверью ротмистра полковник.

— С чего начинать? С вашего отсутствующего прикрытия? — подобрался. Сводить счёты не намеревался, но прояснить некоторые моменты очень необходимо.

— Не отрицаю, все накладки в этой операции целиком и полностью наша вина, — не думает отпираться Изотов. — Но о наших промахах я потом расскажу, сначала выслушаю вашу историю.

Стук в дверь, полковник отвечает согласием, и дверь отворяется. Вынужденный просить разрешения войти в свой же кабинет ротмистр появляется на пороге. С каменным выражением лица отступает в сторону, пропускает вперёд официанта из буфета:

— Из ресторана заказали, Константин Романович, — поясняет ротмистр, пока официант споро расставляет на столе какие-то чашки и тарелки и тут же оправдывается. — Вы же не обедали.

— Благодарю вас, Александр Сергеевич, — Изотов с нетерпением наблюдает за суетящимся официантом.

Тот чувствует нетерпение и оттого суетится ещё больше. Похоже, репутация у местного жандармского отделения суровая, да ещё и присутствующее в кабинете высокое начальство явственно выражает своё недовольство задержкой. Наконец заканчивает сервировать стол и, испросив предварительно разрешение, испаряется, с облегчением в голосе пожелав нам на прощание приятного аппетита.

— Да тут на двоих много, — обозревает блюда Константин Романович. — Не составите нам компанию, Александр Сергеевич?

Приглашает только из вежливости, и ротмистр это прекрасно понимает, поэтому отказывается, ссылается на недавний обед и закрывает за собой дверь.

— Перекусим или продолжите рассказывать, Николай Дмитриевич? — полковник заправляет за отворот кителя накрахмаленную до хруста салфетку.

— Сначала перекусим, — пусть я и побывал недавно в буфете, но при виде накрытого стола аппетит мой разыгрался. А желудок недавнего добра не помнит…

Чай пили под моё повествование. Я не торопился, вспоминал каждую мелочь и старался изложить всё в мельчайших подробностях. Кое-что Изотов записывал в свой неизменный блокнот, но, в основном, запоминал. И я знаю, что ни одного произнесённого мной слова он не упустит, память у полковника превосходная.

— Теперь кое-что становится более понятным, — произносит полковник. И поясняет, увидев мою явную заинтересованность. — Ваше сопровождение в купе бездарно всё проспало и разбудили их только на границе, когда пограничникам чуть ли не пришлось выламывать дверь.

— Сонное зелье, — подтвердил предположение жандарма.

— Наверняка, — кивнул Изотов. — Проводник, кстати, тоже обнаружился на своём месте в совершенно невменяемом состоянии. Обнаружили это на первой же станции, когда он двери в вагон не открыл.

— Пьян? — удивился я.

— А вот тут теперь будем разбираться более тщательно, — и добавляет, видя моё удивление. — Он ведь тоже наш осведомитель. Значит, наш человек. Должен был на всякий случай дополнительно за вами приглядывать. И пить во время выполнения задания никак не мог. Вероятнее всего, его усыпили, как пытались усыпить и вас.

— Опытный был этот Виктор якобы Иванович, — усмехаюсь. — Всех вычислил и переиграл вас, Константин Романович.

— Признаюсь, недооценили мы степень опасности, — не думает отпираться Изотов, за что ему плюсик. — Так что дальше было-то? Как вы освободились?

— После того, как меня княгинюшка стилетом в спину ткнула, я отключился. Они в суматохе сочли меня мёртвым, — продолжаю рассказывать. — Виктор Иванович лично жилку на шее прощупал. Потом ещё на княгиню вызверился, мол, поторопилась, дура.

— Так и сказал? Дура? — уточняет Изотов. — И что у вас со спиной? Я же вижу, как вы легко двигаетесь, с порезанной спиной подобное никак не возможно.

— Да, именно так и сказал, слово в слово, — подтверждаю. — А спина вроде бы как успела зажить.

— Очень интересно, — задумчиво тянет Константин Романович и добавляет для меня. — На оба ваших утверждения. Нужно будет обязательно выяснить, на чём таком они её прихватили.

— Вы их задержали? — делаю стойку.

— Не успели, — сокрушается Изотов, — К тому времени как мы кое-что начали понимать, они успели пересечь границу.

— Жаль, — вздохнул с сожалением. И тут же зло улыбнулся. — Но это и хорошо, смогу сам их достать.

— Не вздумайте, Николай Дмитриевич, — вскинулся полковник. — Всю игру нам испортите. Мы уже ими плотно занимаемся.

— Убедился я на собственном примере, как вы занимаетесь, — бурчу вроде бы как тихонечко, но жандарм слышит:

— Я же уже извинился за наш прокол, Николай Дмитриевич, — укоряет он меня. — Хорошо, давайте мыслить конструктивно. Ну что вам лично делать за границей? Где вы их разыщете? А если и разыщете, как станете действовать? Неужели опуститесь до рукоприкладства по отношению к женщине? Молчите? Сказать вам нечего? Лучше расскажите, куда тело дели?

Ещё как опущусь, зло ухмыляюсь. Но стараюсь, чтобы эта моя мысль никак не отразилась на лице. Не хочу ему лишние козыри давать. А про тело почему бы не поведать? Рассказываю и получаю взамен благодарности порцию очередных упрёков:

— Нужно было все вещи собрать до единой!

— И грязную поломанную расчёску тоже? — сержусь.

— И расчёску! — наклоняется над столом Изотов. Отодвигает от себя пустую тарелку, придерживает рукой салфетку и тихо поясняет. — Вообще всё. Каждую мелочь. К примеру, по клейму изготовителя на расчёске можно было бы установить, где она куплена. На подобные мелочи редко кто обращает своё внимание, и ваш покойник мог бы оказаться из их числа . И расчёска вполне могла быть куплена не у нас в Империи, а привезена им откуда-нибудь из-за границы. Или по упущению или как память. Понимаете? Ну да ладно, всё равно нам с вами ещё предстоит разыскать труп.

— Ищите, — ну нет у меня ни малейшего желания возвращаться на то памятное место.

— Кстати, вот вам его паспорт, — вспоминаю о лежащем в кармане документе. Намеревался сразу отдать, да заговорил меня Изотов. Ну да ничего, лучше позже, чем никогда.

— Николай Дмитриевич, — рассерженно тянет полковник, быстро наклоняется и подхватывает со стола потрёпанный документ. — Почему сразу не отдали?

— Забыл, — врать не желаю. И с удовольствием наблюдаю за быстрой сменой эмоций на лице жандарма. Хоть какая-то радость.

Константин Романович раскрывает документ, внимательно вчитывается, расстроенно вздыхает и возвращается к предстоящей поездке на место происшествия. Полковник словно бы сдувается, оседает в кресле и безмерная вселенская усталость так и сквозит в каждом его слове:

— А если не найдём по описанию? Нет уж, вы, Николай Дмитриевич, обязательно должны сопроводить нас.

— Хорошо, — приходится соглашаться. Доля правды в его сомнениях есть, вот только у меня сегодня поезд. Как с ним быть? О чём и спрашиваю Изотова.

— Ничего страшного. Билет мы ваш перекомпостируем на другую дату. А ещё лучше будет, если обратно вы со мной вернётесь.

— Выпускать из-под присмотра не хотите, Константин Романович? — спрашиваю.

— Не желаю и не хочу, — соглашается полковник. — С вашей способностью влипать в неприятности и нарушать запланированное всякого можно ожидать. Так что хватит с меня одного раза. Кстати, не соблаговолите прояснить один момент?

— Какой?

— Почему вы выбрали такой экстравагантный способ возвращения в столицу? Одежда эта мещанская. Вы же офицер, дворянин, а рядитесь вот в это всё, словно актёр из провинциального театра.

Скрывать ничего не хочу, устал, поэтому выкладываю все свои расклады и доводы. По мере изложения сам понимаю, что доводы какие-то детские, что ли. Больше всего от обиды так действовал, не понравилось мне, что на произвол меня бросили. Ну и решил для себя, что дальше сам буду действовать, без надежды на чью-либо помощь. Изотов выслушивает молча, с каменной физиономией, потом некоторое время молчит, осмысливает, наверное. И, в конце концов, делает единственно правильный вывод:

— Не доверяете нашей службе, так получается? — смотрит на меня исподлобья.

— Увы, — развожу руками. — Понадеялся на вас в очередной раз и, как оказалось, совершенно напрасно. В который уже раз вы меня под монастырь подводите.

— Опять вы начинаете ворошить прошлое, — сокрушается Изотов. — Вроде бы уже обо всём переговорили, нашли общий язык для примирения. Кстати, а мы ведь всё это время ждали вас в местном воздухоплавательном Отряде. Почему вы туда не пошли?

А и правда, почему? Наверное потому, что напрочь о нём забыл. Не подумал, даже в голову не пришёл подобный вариант. И после короткого раздумья понимаю, вряд ли чем-то мне смогли бы там помочь. Да, точно, ничем. Самолётов у них пока нет, это я точно знаю. Предоставили бы воздушный шар? Но они все подотчётные и мало их. Так что никто бы мне ничего не предоставил. Опять же на воздушном шаре до столицы я бы год добирался. Минимум. Он же перемещается только по воле ветра.

А вот с одеждой могли помочь. Или всё-таки нет? Да нет, всё я правильно сделал, что не пошёл туда. Наверняка долго бы разбирались, выясняли личность. Задержать не задержали бы, но сообщить, куда следует, сообщили бы. И не факт, что всё закончилось бы миром, у меня терпение тоже не безграничное. Так и сказал полковнику, не стал скрывать.

— Возможно, вы и правы, — согласился со мной Константин Романович и глянул в окошко на затянутое низкими снеговыми облаками небо. — Но это если бы нас там не было. А мы были, круглосуточно дежурили.

— Выходит, нам всем не повезло, — не стал что-то доказывать и спорить и тоже глянул через мутное стекло на небо. М-да, ну и погодка, как бы снег не повалил. — Значит, предлагаете мне в вашей компании прокатиться?

— Не предлагаю, а просто не оставляю вам выбора, Николай Дмитриевич, — морщится Изотов. — Никакие возражения не принимаются, считайте это приказом вышестоящего начальства.

— Константин Романович, зачем вам это нужно? — решил воспользоваться моментом и окончательно прояснить ситуацию для себя. — Помнится, не так давно вы совсем по-другому разговаривали со мной в своём столичном кабинете. Можно сказать, знать не хотели. И тут вдруг такая разительная перемена, такое участие. Что изменилось за эти несколько дней? Ишак сдох?

— Какой ишак? — удивляется полковник.

Пересказываю ему присказку про падишаха и ишака, и полковник неожиданно багровеет. Пару раз в ярости открывает и захлопывает рот, потом берёт себя в руки и шипящим от негодования голосом еле слышно орёт на меня:

— Никогда! Вы слышите? Никогда больше ТАК не шутите!

Оглядывается на дверь, морщится, смотрит на меня оценивающе и как-то… По-новому, что-ли?

Аккуратно, стараясь не скрипеть половицами, подходит к двери и рывком распахивает её. Выглядывает за порог, осматривается и тихо закрывает. Возвращается, останавливается прямо передо мной, смотрит с каким-то сожалением или сочувствием и уже в полный голос устало произносит:

— Подобные шутки в отношении… — глазами показывает на стену, на которой находится портрет государя. — Могут очень плохо закончиться. Я давно знаю вас и уже привык к вашему вольнодумству, но даже я подобные шутки не могу принять. Ни по долгу службы, ни по воспитанию.

— Прошу прощения, не подумав, ляпнул, — винюсь за свой длинный язык. Что-то меня и впрямь занесло. Расслабился, наверное. Или устал, я ведь тоже не железный, порой трудно удержать в себе прошлые воспоминания и выражения. И быстренько перевожу тему в нужном мне направлении. — Так что всё-таки изменилось, Константин Романович? Государь остыл? Или передумал и решил вернуть мне всё то, что отобрал чуть ранее?

— Не передумал и не решил, вы зря надеетесь, — сварливым голосом отвечает полковник и плюхается в кресло. — Боже, как же я с вами устал, Николай Дмитриевич, вы себе не представляете. Насколько мне известно, государь и не думал остывать, слишком большую обиду вы ему нанесли…

— Значит, вы знаете, что это за обида? — перебиваю Изотова. Пока не решил, приму ли я его приглашение совместного путешествия, но это не значит, что я всё забыл и всех простил. Есть возможность использовать кого-то или что-то к своей вящей пользе, значит, нужно этой возможностью вовсю пользоваться, выцарапывать доступную информацию. Почему бы не попробовать подтвердить услышанное от Юсуповой. — Не поделитесь со мной своим знанием? А то ведь я ни сном, ни духом.

— Кого вы сейчас пытаетесь обмануть, Николай Дмитриевич? — устало вздыхает Изотов и горбится, проваливается глубже в кресло. — Вы и не знаете? Это даже не смешно!

— И, тем не менее, это так, — отвечаю твёрдо и решительным голосом.

— А ведь вы сейчас говорите правду, — после непродолжительного молчания и внимательного изучения выражения на моём лице, молвит Изотов. — Всё-таки я успел вас неплохо изучить за время нашего с вами Памирского вояжа.

И буквально в двух словах подтверждает всё, услышанное мною чуть ранее от Юсуповой.

— Господи, какая чушь, — обескураженно выдыхаю. — А говорю я, конечно, правду. Да у меня и в мыслях никогда не было хоть как-то сблизиться с кем-то из императорской фамилии.

— Государь почему-то искренне уверен в обратном, — внимательно наблюдает за мной Изотов.

— Да мало ли в чём он уверен, — восклицаю. — Нельзя же вот так, без разбору, незаконно лишать человека всего. Даже ему. И, кстати, наплевав при этом на интересы Империи!

— Государь и есть Империя! — давит голосом жандарм. — Интересы государя никак не расходятся с её интересами.

— Оно и видно, — машу рукой.

Понятно всё. Для меня, поскольку я вижу перспективы дальнейшего развития, а они пока нет. Для них новые самолёты что-то вроде игрушки, которой можно воспользоваться в своих интересах. Да, игрушка эта полезная и даже при желании эффективно-смертоносная, но она всего лишь игрушка. Это отлично показывает отношение Генштаба и генералов к новшеству, не поддерживают они его. Про финансирование и развитие вообще молчу. Да, платят, и платят неплохо, но по факту и с трудом, с задержками и проволочками. А тут нужно на перспективу работать, пока заграница нас не обогнала. Привыкли у нас вдогонку бежать, вот и не чешутся пока не зазудит.

Всё это и выкладываю полковнику. А что мне терять?

— И возвращаться в столицу мне нет никакого резона, — добавляю. — У вас в конторе не то, что течёт, а вообще дна нет. Любые детали секретной вроде бы операции тут же становятся известны нашим противникам. Что сморщились, Константин Романович? Разве не так? А вот этот случай со мной? Пресловутый Виктор Иванович не только знал о моём отъезде, но и успел приобрести билет в тот же вагон! Что скажете?

— Ему об этом вполне могли сообщить его сообщницы, — парирует Изотов. — О девицах вы забыли?

— Забудешь о них, — непроизвольно тянусь рукой к пояснице.

— Что? Болит? — встаёт с места полковник.

— Скорее, напоминает, — отмахиваюсь.

— Предлагаю на сегодня закончить, пока вы не договорились ещё до какой-нибудь крамолы, на которую даже я не смогу закрыть глаза, — Константин Романович идёт к двери, выглядывает в коридор и рявкает. — Дежурный!

И тут же чуть тише, как бы бурча:

— Или кто там ещё…

Потом на дежурной пролётке везут меня к доктору, и полковник лично сопровождает меня вместе с ротмистром.

— А тело искать? — напоминаю Изотову перед тем, как загрузиться в повозку.

— Сначала с вашими ранами разберёмся, — устало вздыхает полковник. — Александр Сергеевич, поехали. И дайте команду никому со службы не расходиться. Возможно, если позволит здоровье Николая Дмитриевича, нам с вами сегодня ещё придётся выехать на происшествие.

По мельком брошенному на меня взгляду ротмистра понятно, что он думает о моём здоровье и о возможной поездке куда-то за город. Как назло, именно в эту минуту налетает сильный порыв ветра, заставляет нас поднять воротники и схватиться за шапки. Ветер тут же стихает, но затишье длится недолго. С неба срывается сильный заряд, и повозку прямо на глазах быстро и густо засыпает большими снежными хлопьями. Дорога, дома, здание вокзала скрываются в снежной круговерти, и даже спина лошади мгновенно покрывается белым покрывалом.

Светопреставление длится недолго и спустя несколько минут небо над нами немного светлеет, смутными пятнами проявляются здания, взобравшийся на передок полицейский встряхивается, и с его шинели вниз обрушивается толстая рыхлая шуба нападавшего снега.

— К доктору! — командует ротмистр с молчаливого одобрения Константина Романовича. — Трогай!

***

Тело мы нашли. Точнее то, что от него осталось. То ли зверьё лесное, то ли одичавшие собаки раскопали его, и прямо там, в снежной яме, обгрызли до костей.

— Да-а, нам теперь тут нечего делать, — подытожил Александр Сергеевич и посмотрел на Изотова.

Полковник не подвёл и согласился с этим утверждением:

— Делать нечего, вы правы, но и оставлять его так нельзя. Всё равно придётся в мертвецкую везти. Заканчивайте тут и поехали.

Я из возка не выходил, делать мне больше нечего, как ноги топтать попусту. И опять же доктор велел зря рану не тревожить.

Ещё раз припомнил подробности визита в медчасть. Пусть местный эскулап и удивлялся скорости заживления нанесённой мне раны, но объяснил её нам так:

— Это не рана, господин полковник. Это, скорее, порез. Да, глубокий, но, тем не менее, всё равно порез. Вы говорили, нанесён он был рукой девицы? То-то и оно. Рука слабая, лезвие видите, как скользнуло? — бормотал он заинтересованно. Ещё и уточнил. — А на вас ведь наверняка и одежда какая-никакая была? Не так ли, молодой человек?

— Так, — поворачиваю голову набок, чтобы вонючая простыня в рот не лезла. — Боль была страшная. Почему?

— А кто его знает? — легкомысленно махнул рукой врач. — Скорее всего, в нервный узел вам, молодой человек, попали.

— Его светлость, господин поручик Шепелев, Николай Дмитриевич, — прервал словоизлияния слегка хмельного врача Изотов. Похоже, не по нраву ему пришлась подобная фамильярность. Мне тоже, но я-то на животе лежу, голой спиной кверху, лицом в воняющую карболкой серую казённую простыню. И ставить на место эскулапа при всём желании мне несколько не с руки.

— Прошу прощения, ваша светлость, — испуганным голосом просит извинения доктор и его холодные пальцы с силой сдавливают мою кожу.

Сказать, что мне не больно, совру. Ещё как больно, он же края раны тискает. Шиплю сквозь зубы. А доктор разливается соловьём, показывает Изотову на мою спину:

— Видите? Рана уже зарубцевалась, не кровит. Заживает на удивление хорошо. Но я вам на всякий случай мазь нанесу и забинтую.

И сразу же обращается ко мне, наклоняет голову и меня обдаёт запахом слабенького перегара:

— А вам, господин поручик и ваша светлость, настоятельно рекомендую сразу же по приезду в столицу обратиться в больницу…

В общем, доктор рекомендовал покой и не напрягаться спину. Вот и сижу в повозке, берегу здоровье, наблюдаю за копошащимися в снегу жандармами.

И на разворошённую яму не смотрел, что я там не видел? А вот на домик неподалёку поглядывал, да. Но, к сожалению, кроме мужского силуэта больше никого там не увидел. Ну и нечего тогда в ту сторону пялиться. Так что опустил нос в меховую полость и старался надышать тепло на руки — морозец начал заметно прижимать. И снег перестал вались хлопьями, сверху посыпались тонкие прозрачные снежинки. Они кружились в воздухе, сыпались колючим пухом, скатывались с сухим шорохом по истрескавшейся коже возка, блестели острыми лучами под серым небом…

Слава Богу, Изотов дожидаться на месте происшествия не стал, тяжело залез в возок, вздохнул, как будто поднимал на своих плечах непомерную тяжесть и усталым голосом отдал возчику команду везти нас в Отделение.

Продрогший за время ожидания полицейский развернулся на козлах, с его плеч и шапки обвалился налипший снег:

— Его благородие господина ротмистра будем ждать?

— Он и без нас доберётся, — нырнул под полость полковник, напустив туда холода. — Поехали, поехали.

Понятно, чего уж там. Большое начальство ждать не любит. Особенно когда оно замёрзло.

Всю обратную дорогу молча сопим, мёрзнем. Сухой колкий снег и ветер в лицо мало способствуют общению. И слава Богу, есть время подумать. К короткой передышке за время ожидания добавилось время поездки, и оно пошло мне на пользу. Весь сегодняшний день в самом буквальном смысле пришлось не управлять, а следовать за событиями, и это меня изрядно раздражало. Плохо, когда перестаёшь их контролировать, когда они наваливаются одно за другим и не дают сосредоточиться на предыдущем и найти какое-то оптимальное решение.

Всё дело в том, что в данную минуту я никак не могу прийти к согласию внутри себя. С одной стороны было бы неплохо, да что там неплохо, было бы просто отлично прокатиться с полковником в железнодорожном вагоне.

Купе первого класса, в никаком другом Изотов точно не поедет, отличается от второго в лучшую сторону не только по определению. Там и мест не четыре, а два, и сами диванчики покомфортнее, и обстановка побогаче. Поездка не доставляет большого неудобства. Да и обслуживание несколько лучше. И трясти будет меньше, поскольку вагоны первого класса цепляют ближе к голове поезда.

Но тут палка о двух концах. Да, тряска уменьшится, но зато дыма будет не в пример больше. Поэтому и окна в вагонах никто не открывает, не то, что в хвосте состава.

Из минусов то, что придётся всю дорогу не только терпеть компанию жандарма, но и как-то общаться с ним. А вот этого мне бы сейчас очень не хотелось, нет у меня желания общаться с ним после той встречи у него в кабинете. Как бы он не оправдывал своё поведение служебной необходимостью, но службу тоже можно делать по-разному…

Глава 17

Намерение не общаться с Константином Романовичем я выдержал с честью. Почти. До утра следующего дня. Всё равно ведь, рассудил спросонок, молчать и игнорировать полковника не выйдет. Так или иначе, но нам разговаривать придётся. В противном случае не стоило соглашаться на предложение составить ему компанию. Отказался бы и ехал в своём втором классе спокойно и свободно, кто мне мешал? Никто. А уж коли согласился, так не кобенься и не порть попутчику поездку.

Вставать в этакую рань не хотелось, спешить никуда не требовалось, сам полковник мирно сопел напротив, укрывшись одеялом по самую макушку, поэтому и я себе позволил немного поваляться в постели. Доктор сказал — отдыхать, я и отдыхаю. А заодно переберу воспоминания о вчерашнем вечере.

Приступим.

Заселялся я в купе под строгим надзором жандарма. Делал вид, что не замечаю столь пристального контроля с его стороны, но предварительно сама ситуация мне сильно не понравилась. Или Константин Романович таким решительным образом прежние ошибки своего Отделения пытается исправить? Ладно, решил, посмотрим, что дальше будет.

Вещей у меня не было, кроме саквояжа, поэтому обустроился гораздо быстрее своего соседа. И пока он потрошил свой багаж и раскладывал вещи по полочкам, я успел разобрать постель. Купе у нас относительно просторное, на двоих, поэтому друг другу мы не мешали. Конечно, у Юсуповой помещения были куда как поболе наших нынешних, но и здесь задами мы не толкались. Да уж, вот по таким мелочам и можно делать выводы об отличиях этого мира от прежнего моего. Здесь даже небольшая ванная комнатка присутствует. Душа нет, к сожалению, но руки и лицо сполоснуть можно.

Полковник молча покосился в мою сторону и удалился в туалет, а я начал готовиться ко сну. И даже не стал дожидаться отправления поезда.

На вопросительно-удивлённый взгляд вернувшегося соседа отвечать ничего не стал, пожал плечами и нырнул под прохладное одеяло на такое же холодное бельё. Отвернулся лицом к пупырчатой обивке купе и замер. Ничего, сейчас надышу под одеяло, и станет теплее.

А потом поезд тронулся, в купе пошёл тёплый воздух, это проводник растопил печурку или открыл подачу в вентиляционные короба, точно не скажу, да и какая, по большому счёту, разница, но я, наконец-то, расслабился. Дальше усталость быстро взяла своё, и я сам не заметил, как уснул. Что немудрено, ведь с момента нападения на меня ни разу по-настоящему не то что не спал, но и не отдыхал. Даже тогда, когда в домишке путевого обходчика вместо сна и излечения пришлось потрудиться к нашему с девушкой обоюдному удовольствию. Воспоминания, врать не буду, приятные. Хотел бы тогда спать, так спал бы, а не занимался этим весьма интересным делом напропалую всю длинную зимнюю ночь.

Среди ночи несколько раз вскидывался, просыпался на секунду, осматривал купе на предмет опасности и, не найдя ничего, тут же засыпал. Изотов тоже не спал. Или же просыпался вместе со мной. Кстати, приснилось мне или привиделось, но показалось, что он полночи шуршал газетами, прежде чем погасить ночник. Караулил? Впрочем, возможно и приснилось, не уверен, что через перестук колёс я сумел бы расслышать тихий шорох газетных листов.

Вот, в общем-то, и всё, больше вспоминать нечего.

Потянулся, с превеликим удовольствием сильно напряг и расслабил мышцы, отбросил одеяло и встал. Выпрыгнул из постели. Сделать зарядку или нет? Собственно, почему бы и не сделать? Настроение хорошее, спина не болит, по крайней мере, я никакого дискомфорта не ощущаю, лишь повязка немного на бока краями давит. Если о ней вспомнить, то, конечно, начинает тут же мешать своим наличием, но не сильно. Да и, если честно, привык уже к ней и движений она практически не стесняет.

Приступил к лёгкой разминке, то и дело косясь в сторону сопящего попутчика. Повезло мне, что он не храпит. Умаялся, похоже, даже на мою чуть слышную суету глаз не открыл.

Поезд дёрнулся, скрежетнули тормоза под полом, состав начал ощутимо замедляться. Куда-то подъезжаем? Станция? Придётся прекращать разминку и быстро умываться. Как раз и Константин Романович проснулся. Вскинулся, первым делом меня взглядом нашёл и только после обнаружения, это было отлично заметно, расслабился. Залёживаться полковник тоже не стал, потянулся к окошку, отодвинул занавеску и вгляделся в проплывающий снаружи пейзаж.

— Доброе утро, — поздоровался, сел, ноги в тапочки сунул.

Здесь я ему позавидовал. Это сейчас у меня под ногами ковровая дорожка, а в туалете ничего подобного нет, полы холодные, и мне пришлось босиком там стоять. И тапочки мне бы очень пригодились.

— Не знаете, что за станция? — спрашивает меня полковник.

В ответ пожимаю плечами и всё-таки решаю ответить:

— Сейчас схожу, узнаю.

— Да не нужно, всё равно уже останавливаемся. Вот и здание вокзала показалось.

Оба читаем вывеску на фронтоне — Гродно.

— Вы уже? — Изотов показывает на туалетную комнату. Киваю в ответ, и он добавляет безапелляционным тоном. — Тогда я, с вашего позволения, займу её ненадолго.

И скрывается за дверью. Буквально через две минуты поезд окончательно останавливается, напоследок под вагоном что-то громко лязгает, тут же раздаётся шипение и свист стравливаемого давления, и за окошком становится белым-бело от клубящегося пара.

А не прогуляться ли мне? Накинул пальтишко, шапку и приоткрыл дверь в купе. Тут и полковник голову из ванной комнатки высунул:

— Вы прогуляться решили?

Точно, контролирует.

— Пойду подышу свежим воздухом, — кивнул в ответ и поспешил к выходу из вагона.

Проводник уже стоял на улице и протирал стальные поручни от угольной пыли чистой белой тряпкой. Посторонился при виде меня, поприветствовал, пожелал доброго утра. Ну и я ему того же в ответ, почему бы и нет?

А хорошо, что не придётся прыгать вниз, на землю, тут присутствует настоящий перрон. Деревянный, из толстых плах набранный, но он есть.

Сошёл, втянул голову в плечи — после тёплого нутра вагона прохладно, утренний морозец мигом за воротник забрался, по спине ледяными ладошками прошёлся, уши и щёки прихватил. Первым делом по давно укоренившейся привычке глянул на небо, оценил погоду, посмотрел на низколетящие серые, почти чёрные, облака. Сплошняком идут, баллов десять. К снегопаду, однако.

Эх, поёжился, скорее бы весна, тепло. Ну да ничего, недолго ждать осталось. А пока — бр-р, в ознобе передёрнул плечами и обернулся к проводнику:

— Долго стоять будем?

— Через пятнадцать минут отправление, — достал тот из кармана часы.

Завтракать пока не хотелось, значит и в буфет идти нет смысла. Прогуляюсь вдоль состава и разомнусь. Что и сделал. Несколько раз замечал выглядывающего в окно Изотова. Полковник находил меня взглядом и тут же скрывался внутри. Контролирует. Ну или беспокоится. Хотя беспокоится понятно по какой причине. Если снова исчезну, ему уже не простят.

Со стороны понаблюдал за суетящимися на деревянном перроне пассажирами, за неорганизованной толкотнёй у входа в вагоны, и вернулся к себе перед самым отправлением поезда. Пришлось дожидаться, когда тёмная глотка тамбура заглотит всю эту беспокойную массу, пережуёт и пропихнёт по пищеводу узкого коридора дальше, в тёплое, душное брюхо вагона.

— И охота же вам, Николай Дмитриевич, мёрзнуть на улице в этакую рань? — занудным брюзжанием встретил меня на пороге купе Изотов.

— Отличная погодка, — улыбнулся, оттаивая. — Прямо бодрит!

— Приглашаю позавтракать, — Константин Романович уже был при параде и полностью готов к посещению ресторана.

— Минуту, — принял приглашение и стал сбрасывать пальтишко. В вагонах тепло, можно и в костюме пойти.

Вагон-ресторан для так называемой чистой публики встретил нас лёгкими ароматами кофе и ванили. Редкие по этому времени посетители чинно сидели за своими столиками и завтракали. За окнами было серым-серо, поэтому начищенные до зеркального блеска столовые приборы не сверкали, а лишь тускло поблёскивали, а в бокалах отражалось не солнце, а тёмное небо и проплывающие вдоль дороги такие же тёмные рощи…

Столица встретила на удивление отличной солнечной погодой, бурлящей толпой пассажиров, вокзальным шумом и гомоном. А также стаями привычных к людям голубей, нагло шастающих под ногами или взлетающих прямо перед лицом с шумным хлопаньем крыльев. Вокруг звенело воробьиное заполошное чириканье, а с привокзальной площади тянуло запахами свежего конского навоза. Так-то за этим делом строго следят, и извозчики должны тут же убирать за своей оплошавшей животиной, но пока то да сё, а запахи вот они.

После Гродно я из вагона не выходил — всё же холодно, одного раза за глаза хватило. Но к концу путешествия тесные помещения изрядно надоели, и даже вагон-ресторан перестал радовать. Поэтому с наслаждением вдохнул столичные ароматы, прямо чем-то родным повеяло. От свежего морозного воздуха на мгновение закружилась голова и тут же прошла. Оглянулся на своего спутника. Изотов замешкался на выходе из здания вокзала, носильщик с его вещами ловко вписался в дверной проём и сейчас терпеливо дожидался своего клиента, а вот клиент зацепился полой шинели за выступающую дверную ручку и в эту минуту безуспешно пытался освободиться.

За этим действием с интересом наблюдал не только я, но и столпившиеся перед входом-выходом люди. Что интересно, сгрудившаяся толпа молчала и не возмущалась задержкой. Наверное, робела или опасалась мундира. Или погон перегородившего проём жандарма. Зато потом, стоило только полковнику освободить проход, как она с рёвом и бурлением, подобно горному потоку, рванулась навстречу друг другу через тесные двери

— Это ж надо! — в который уже раз восклицал Константин Романович, наблюдая эту картину, невольным виновником которой стал. И оглядывался по сторонам, выискивая взглядом полицейского, и не находил. Те почему-то именно в этот момент куда-то запропали. Изотов постарался было своими силами навести порядок, но куда там. Его голос просто терялся в шуме толпы.

— Бросьте, Константин Романович, — потянул его за руку. — Сами разберутся.

Жандарм ещё несколько раз оглянулся на бурлящий водоворот людских тел в дверях, поморщился, когда визг ещё одной придавленной бабёнки достиг наших ушей и послушно последовал за мной. А дальше извозчик, шумные, несмотря на раннее утро, улицы и… Гостиница.

Да, я наотрез отказался ехать в Отделение! И переубедить меня у Изотова не получилось. Он даже пытался мне приказывать, на что я просто рассмеялся. В конце концов вышло по моему, но полковник всё-таки взял с меня слово первый день никуда не выезжать из номера.

— Константин Романович, вы уж совсем перегибаете палку, — покачал головой я. — Я же не арестован и не задержан, так почему я обязан сидеть в номере и ждать, когда вы там что-то придумаете? У меня и своих дел хватает.

— Какие у вас могут быть сейчас дела? — не подумав, ляпнул полковник, но тут же спохватился и извинился. — Прошу простить мою бестактность, Николай Дмитриевич. Но и вы тоже не правы. Работать-то вам сейчас не нужно и на службу бежать тоже не надо.

— Ну, Константин Романович, — протянул и покачал укоризненно головой. — Право слово, не узнаю вас. У меня же отпуск, и я искренне намерен оставшееся время провести так, как мне хочется. А не так, как захочется вам и вашему Отделению. Вы же не компенсируете мне время, истраченное на игры вашего ведомства? А это, к сведению, половина законного отдыха. А утеря здоровья по вашей милости?

— Господи, я-то тут при чём? — открестился тут же Изотов.

— Так по милости именно вашей службы меня чуть было не зарезали, — укоризненно покачал головой. — План действий вы разрабатывали. Ну да ладно, не буду об этом напоминать.

Константин Романович шумно выдохнул, но я продолжил:

— А утерянный багаж? Никто мне его, кстати, не вернул. В результате я сейчас одет вот в это, — опустил подбородок и указал на свою одёжку. — И после всего вы мне предлагаете продолжать доверять вашему ведомству?

Полковник медленно качнул головой, на что я усмехнулся и развёл руки в стороны:

— Поймите же, я ведь даже в Гатчину не поехал, чтобы не соблазниться и не ринуться в Школу. А ведь там у меня свой дом, гардероб, понимаете? А я в гостинице…

Только сейчас Изотов что-то понял. И не потому, что он настолько непонятливый, просто у него сейчас совершенно другим голова занята. Соответственно считает, что всё и все вокруг тоже должны если и не плясать под его дудку, то, по крайней мере, заглядывать в рот. Ну, или находиться в круге этих интересов. И ни шагу в сторону…

Обедать мне пришлось не в гостиничном ресторане, а на стороне. Почему? Всё просто. Если завтрак прошёл для меня спокойно, и я искренне наслаждался тишиной и едой, как обед преподнёс мне очередные неприятные сюрпризы. Дело в том, что вездесущая журналистская братия откуда-то прознала о моём появлении в столице и принялась атаковать меня не только в номере, но и в ресторане. Понятно, что ни о каком удовольствии от приёма пищи не могло быть и речи.

Стоило только мне увидеть метнувшиеся в мою сторону фигуры с блокнотами и фотоаппаратами, как я резко развернулся, быстрым шагом поднялся по лестнице и скрылся в номере под призывные вопли старательно догоняющих, но так и не успевших догнать меня журналистов.

Оставаться в гостинице теперь не было смысла. Я был уверен, что одним интервью дело не ограничится, и журналисты примутся меня преследовать и третировать, пока новость о моём грандиозном даже по меркам столицы падении не перебьёт какое-нибудь другое, такое же грандиозное по значимости событие.

Вещей у меня немного, и сборы много времени не заняли. Я уже подхватил в руки саквояж и собрался было прорываться через эту наглую толпу борзописцев к выходу, как вдруг притормозил — а какого лешего я убегаю? Почему бы не использовать эту ситуацию к своей пользе? Люди здесь нисколько не глупее людей моего мира, это я на своей шкуре усвоил, а в образовании могут даже превосходить нас. Не все, это понятно, но могут. И манипулировать сознанием толпы здесь тоже прекрасно умеют. А вот использовать прессу как противовес указам государя здесь ещё никто не додумался. Или не рискнул. Бунтовать, воевать, это ладно, а вот это…

Император же ставленник Божий, это они впитали вместе с молоком матери. И пока все слои общества никак не могут думать иначе. А я могу. И терять мне нечего, дальше Сибири не сошлют. А там, я это точно знаю, люди тоже живут. И весьма неплохо, кстати, живут.

Я опустил саквояж на пол, обдумал пришедшую в голову идею, зло улыбнулся и шагнул к двери…

Вечерние газеты вышли как обычно и обычным же тиражом с моим интервью журналистам на первой странице. Повезло мне, что в эти дни столичная пресса своих читателей особыми новостями не баловала. Поэтому статья произвела эффект взорвавшейся бомбы, и газеты буквально смели с лотков и прилавков.

Утренний тираж пришлось в срочном порядке допечатывать. И это только в столице. Что будет происходить в Москве или в провинции, одному Богу известно. Но волну мы подняли изрядную. Ни в коей мере не посягал на устои, не переходил на личности, всего лишь сухо изложил факты без конкретных имён. Засветил ордена на груди, для этого, правда, пришлось их надеть, коротко упомянул, за что конкретно их получил. Удивился возникшим на пустом месте слухам, к которым я не имею никакого отношения, потому что такое просто невозможно. И за которые поплатился в итоге. Оклеветали, мол, проклятые. А государь, вместо того, чтобы разобраться и выслушать для начала верного сына Отечества, как ваш покорный слуга, этой клевете поверил и рубанул с плеча. Ну и прочее, прочее.

И столица зашепталась сначала в кулуарах, потом заговорила в голос на улицах. Опять же, без упоминания конкретных имён. Но все всё понимали, имя моё давно было у всех на слуху и сложить два плюс два большого ума не требовало. Да и факты, вроде отобранного у меня ни за что столь специфического, как производство самолётов и моторов, имущества, с самого начала прочно ассоциировались с моим и только моим именем.

Больше того, я не искал виноватых, никого не обвинял конкретно, не жаловался на возникшую нехватку средств, не пытался через прессу надавить на власть имущих. Наоборот, искренне уповал на справедливость государя, на то, что он разберётся во всё этом мутном деле. Он же гарант Законов Империи, Хозяин Земли Русской! Отец своим подданным…

Следующую неделю газеты печатали воспоминания о моих приключениях на Памире, о проведённых в горах боевых операциях, о найденных и, главное, полностью переданных в казну, сокровищах. За которые я, кстати, не получил никакой компенсации или вознаграждения. Ну об этом последнем факте я не спрашивал, но сам смысл статьи на это определённо указывал.

В общем, из статей следовало, что я народный герой, бессребреник, и вообще ангел в человеческом обличье.

Меня узнавали на улицах, от девиц и дам абсолютно всех возрастов не было отбоя, в рестораны лучше вообще было не заходить, потому что тут же на мой стол начинали нести презенты. В большинстве своём, в виде спиртного, конечно же. Ну и подсаживались за столик, не без того, предварительно испросив разрешения составить компанию. Отказывать было невозможно. Журналисты прямо пасли меня беспрерывно, дежурили под окнами гостиницы. В конечном итоге, с меня даже плату за проживание в номере перестали брать!

— Ваша светлость, о какой оплате может быть речь? — отказывался от денег управляющий. — От желающих поселиться именно у нас теперь никакого отбоя нет. И даже временное поднятие цен никого не испугало. Благодаря вашей, прошу прощения за эту вольность, скандальной известности мы уже в большом плюсе за эту неделю. А какой итог будет за месяц? И это только начало. Наша гостиница благодаря вам надолго приобрела огромную популярность. Так что никаких денег мы с вас брать не будем. Считайте это приятным бонусом за оказанную нам рекламу.

И ещё. Буквально через два дня после выхода первых статей на пороге моего номера появился Второв.

— Николай Дмитриевич, наконец-то! — ворвался без стука промышленник, отодвигая крепким плечом выставленную администрацией у моего номера охрану.

Так совпало, что именно в этот момент я выходил в коридор, поэтому успел дать оговорённый сигнал охране, и они отступили в сторону, не стали противиться. Ну и я вынужден был вернуться в комнату.

— Николай Александрович, какими судьбами? — улыбнулся.

Одно только появление промышленника в моём номере уже говорило о многом. Поэтому настроение моё быстро поползло в гору. Надеюсь, новости Второв принёс только хорошие.

— Николай Дмитриевич, а я вас потерял, — радовался гость, бесцеремонно прикрывая дверь прямо перед носом охранников и оставляя их снаружи. — Погуляйте пока, ребята.

— Если бы не газеты, я бы ещё долго в столицу не приехал. Но как только прочитал про ваше появление здесь, сразу же приказал закладывать возок и ехать на вокзал. Два дня, и вот я здесь. Ну, рассказывайте, рассказывайте, куда вы пропали? — промышленник резко остановился, нахмурился и внимательно посмотрел мне в глаза. — Только не говорите мне, что успели передумать и не станете вести со мной дела?

— Успокойтесь, Николай Александрович, — примирительно выставил обе ладони вперёд. — Скажу сразу для вашего успокоения, что не передумал и намеренья продолжать вести с вами дела не оставил.

— Уф, слава Богу, — размашисто перекрестился Второв. — Так куда же вы пропали? Я ведь грешным делом подумал, что всё. И вернулся домой, в Москву, в самых расстроенных чувствах.

— Так я ждал вас, ждал, но так и не дождался, — улыбнулся. И открыл рот, чтобы продолжить, но…

Но Второв меня сразу же перебил, заговорил, забегал из угла в угол:

— Закрутился с делами! Нужно было срочным порядком решать нашу проблему, даже пришлось кое-кого подмазать, чтобы переписывать все столичные активы на своё имя, — в этот момент он остановился и внимательно глянул в мою сторону. — Надеюсь, вы правильно меня поймёте. У нас просто не было другого выхода, иначе бы мы с вами потеряли всё!

— Только не говорите, что у вас всё получилось, и вам удалось оставить за собой наш будущий завод?

— Да! — воскликнул обрадованно Николай Александрович. — И завод, и счета, и, главное, землю под ним. Мы хоть сейчас можем с вами туда поехать, извозчика я не отпускал, и вы своими глазами убедитесь в правдивости моих слов.

— Отлично! — обрадовался я. — Ехать никуда не нужно, я вам и так верю.

Ехать я и впрямь не собирался. А поверил гостю, потому что смысла ему меня обманывать не было никакого. Подобные вещи можно элементарно проверить. И в противном случае нашему сотрудничеству уж точно пришёл бы конец. А для Второва подобный исход смерти подобен. В мотивах, побуждающих его сотрудничать со мной честь по чести, я был тоже уверен.

— Благодарю за доверие, Николай Александрович, — церемонно поклонился Второв. — Признаюсь откровенно, были у меня некоторые сомнения на ваш счёт.

— Почему? — удивлённо поднял брови.

— Так после того, как обошлись с вами, — промышленник указал на журнальный столик с газетами. — Я бы точно ко всем старым и новым предложениям относился с понятной опаской. Скажите, Николай Дмитриевич, то, о чём они пишут, правда?

— Вы же и сами это отлично знаете, — подошёл к окну и выглянул наружу. Толпа перед входом в гостиницу поредела, но никуда не делась.

— М-да, — на секунду задумался Второв. И прогудел. — В таком случае оставаться здесь вам нельзя. Лучше сейчас держаться подальше от…

И промышленник показал глазами куда-то в сторону Невы.

Понятно, что на Дворец. Согласен с ним полностью, от государя мне сейчас лучше держаться подальше.

И ещё одно. Толпа у входа мешает выехать из гостиницы сейчас же. О чём и сказал. И добавил:

— Загвоздка одна есть, Николай Александрович

— И какая же? — живо отреагировал и подобрался гость.

— Обещание, данное княгине Юсуповой навестить её, — не стал тянуть.

— Так в чём дело? Поехали, — удивился и предложил Второв. Подошёл ко мне и так же выглянул в окно, проследил за направлением моего взгляда. — А этих писак я возьму на себя, не беспокойтесь.

— Не то чтобы беспокоюсь, — поморщился. — Просто они следить же за мной станут. А это уже для Зинаиды Николаевны плохо. Не хочу, чтобы её имя с этими скандалами через меня и мой визит к ней хоть как-то было связано.

— Так я же говорю, не беспокойтесь. Даю слово, что никто из них не обратит никакого внимания на вас. Где моя шуба? — оживился Николай Александрович.

— Вы хотите… — догадался я.

— Конечно. Положитесь на меня, Николай Дмитриевич, — заговорщицки подмигнул промышленник…

Глава 18

Примитивнейшая уловка с отвлечением чужого внимания на разыгравшийся рядом с гостиницей уличный скандал сработала. Журналисты и праздные зеваки с удовольствием принялись наблюдать за развитием событий. Именно в этот момент я и выскользнул наружу. Нет, через чёрный ход не пошёл, там-то никто никого не отвлекал, а наблюдатели имелись. Пришлось набраться решимости и идти по-наглому, через главный. И наглость оправдалась. Поднял воротник одолженной у Николая Александровича шубы, подбородок укутал шарфом, сгорбился, зашаркал ногами и вышел на улицу. Исподлобья быстро осмотрелся — все отвлечены на скандал, и отошёл на несколько шагов в сторону. А там как раз нанятый Николаем Александровичем возок стоит, меня дожидается. В него я и запрыгнул, заставив потесниться компаньона.

— Пошёл, любезный, — тут же скомандовал компаньон и дополнительно толкнул извозчика в спину.

— Н-но, родимая! — возок дёрнулся вперёд, мы с Второвым упали на спинку сиденья и поспешно накинули меховую полость.

Ещё успел заметить обернувшиеся в нашу сторону лица писак, но возок уже удалялся прочь, оглушительно визжа полозьями по укатанному снегу и нещадно дёргаясь из стороны в сторону на многочисленных замёрзших колеях от санного следа. В погоню за нами никто не бросился, значит, не догадались. Ну и славно.

Уже на ходу Второв озвучил нужный нам адрес, и возок резко вильнул в сторону, меняя направление движения. Теперь уже компаньон навалился на меня. Извинился, отодвинулся, вцепился руками в сиденье. Переждал перегрузку и повернул лицо в мою сторону:

— Николай Дмитриевич, не сочтите за грубость, но почему вы от них убегаете? Насколько я понимаю, они же сейчас своими статейками вам на пользу работают?

Я задумался на секунду. Ну как ему объяснить то, что я чувствую? Как всю эту ситуацию понимаю? Ну да ладно, скажу как есть, как думаю, мужик он точно не глупый, поймёт.

— Видите ли, плевать против ветра дело само по себе дурное. Один раз, ну, два ещё получится, а дальше может так обрызгать, что в собственных слюнях утонешь.

Второв внимательно слушал, придвинувшись совсем близко, и даже голову наклонил, чтобы его левое ухо оказалось поближе к моим губам.

— Так и здесь. Одна статья вышла, другая, и достаточно. И без того волна возмущения изрядная поднялась. Государь просто вынужден будет хоть как-то отреагировать. Иначе некрасиво выглядеть будет.

— А если не отреагирует? — Николай Александрович выпрямился, не отрывая взгляда от моего лица. Улица сделалась посвободнее, и лошадка пошла потише, поровнее. Полозья возка перестали скрипеть и повизгивать, и можно было не напрягать слух. — Или так отреагирует, что вы обо всём сказанном сильно пожалеете?

— Значит, я что-то не так рассчитал, в чём-то ошибся, — посмотрел в глаза Второву и перевёл взгляд на низко летящие облака. Снегопад что-то задерживается. Помолчал десяток секунд и, когда уже собеседник мой не ожидал от меня никакого ответа, всё-таки договорил. — Обязательно отреагирует, должен. Иначе общество его не поймёт, не простит подобного неуважения. Потому и не нужно, чтобы подобные статейки появлялись и дальше. Нечего лишний раз дразнить государя. А то пойдёт на принцип, закусит удила и станет только хуже.

До дома Юсуповой домчались быстро. Да и ехать-то тут было всего ничего. Второв категорически отказался составлять мне компанию, сославшись на то, что его-то никуда не приглашали. И предложил мне идти одному. А он меня подождёт во-он в той кофейне.

Дальше просто. Вошёл, приказал доложить о себе княгине, скинул пальто. Вот, кстати, обязательно нужно озаботиться сменой гардероба. Сколько можно вот в этом ходить? Пора, пора прикупить подобающую одёжку. Деньги пока есть. Или ещё вариант — съездить в Гатчину, воспользоваться своим же собственным гардеробом в шкафу. Вот только там форма в основном, партикулярного платья практически не осталось. Да и в Гатчину как-то возвращаться нет желания, наверняка ведь доложат начальству, а оно меня точно вызовет, прикажет явиться пред свои светлые и строгие очи…

Нет, в Гатчину не поеду! Глянул наверх, оглядел широкую мраморную лестницу с уложенным на ступени ковром, осмотрел холл. Скептически посмотрел на стоящие чуть в стороне кресла, на газетный столик с газетами и журналами и решил постоять.

На промежуточной площадке появился давешний слуга и передал приглашение хозяйки пройти в оранжерею, выпить чашечку кофе и подождать немного. Она скоро спустится вниз…

Выходил я из особняка с двойственными чувствами. С одной стороны польза от этого посещения получилась несомненная. Зинаида Николаевна подтвердила свои собственные выводы, сделанные ею тогда в купе. Единственное, в чём ошиблась, так это в персоналиях. Все мои беды, как она узнала, истекали от императрицы, а его величество в моём случае оказался всего лишь обыкновенным исполнителем.

— Видите ли, князь, — задумчивым голосом сказала мне Юсупова и нахмурила брови, что никоим образом не портило её прекрасного лица. — Мария Фёдоровна очень сильная и жёсткая правительница. Видеть в ней нечто другое, значит совершать большую ошибку. Возможно, непоправимую. Если вы где-то, а мы оба с вами отлично знаем, где именно, перешли ей дорогу, то помнить об этом она будет очень, очень долго. Не верите? Мой пример вам ничего не говорит? Ах, вы не знаете, что за пример? Князь, вы меня поражаете своей неосведомлённостью о происходящем в свете. Неужели вам совсем неинтересны тамошние слухи и сплетни? Нет? Ну и слава Богу!

Зинаида Николаевна задорно улыбнулась и тряхнула головой. Высокая причёска сверкнула серебром ранней седины, а милое лицо буквально засветилось, словно на него попал льющийся из окон солнечный свет.

Затем она в подробностях посвятила меня во все, касающиеся моей персоны, слухи и порекомендовала воздержаться от дальнейшего сотрудничества с журналистами.

Заверил княгиню, что и сам пришёл к такому же мнению и даже выехал из гостиницы, чтобы эти неуёмные деятели пера и чернил потеряли мой след:

— Не сомневаюсь, что это ненадолго. Раз уж они в меня так крепко вцепились, то вряд ли получится долго от них скрываться. Ну да ничего, пока найдут, пока я соглашусь с ними разговаривать, время и пройдёт. Глядишь, читающее общество остынет или переключится на какое-нибудь более свежее и не менее сенсационное событие.

— Да, вы правы, — согласилась Зинаида Николаевна. — Петербург это не патриархальная Москва, здесь события просто мчатся, порой даже не успеваешь проследить за их сменой.

— Прошу прощения, Москву вы с какой целью упомянули? — не упустил ни одного сказанного княгиней слова. — Наверняка ведь не просто так?

— Браво, князь! — воскликнула Юсупова. — Если вы и дальше будете настолько внимательны к мелочам, то из вас ещё выйдет толк. Порой в светском разговоре за ширмой пустых слов можно выловить такое, что… Впрочем, вы меня поняли. Ведь поняли же?

Кивнул головой. Потом счёл, что отделаться просто кивком будет невежливо и добавил:

— Конечно, понял. Постараюсь в дальнейшем быть более внимательным к подобным… М-м? — задумался на мгновение. — Оговоркам?

— Вы делаете несомненные успехи, — улыбнулась хозяйка.

Слегка наклонилась вперёд, явно провоцируя меня и заставляя тем самым невольно перевести взгляд на зону декольте чуть ниже плеч. Но я вовремя спохватился, взял себя в руки и не поддался на столь примитивную, но очень действенную женскую уловку. А слегка вильнувший вниз взгляд тут же перенаправил в сторону, посмотрел в окно — нас ведь тоже не пальцем делали…

— И ещё раз браво, Николай Дмитриевич, — похвалила мою сдержанность Юсупова. — Вы превосходно владеете собой. Из чего я на полном основании делаю вывод, что все эти сплетни насчёт вас основаны на пустых домыслах и фантазиях её высочества и величества. Кто-то где-то что-то сказал, ещё кто-то услышал, но не так понял и передал свои домыслы А в результате получилось то, что получилось…

Зинаида Николаевна спохватилась и замолчала. Посмотрела на внимательно ловящего каждое её слово меня и хмыкнула:

— Вы, надеюсь, поняли?

— Да, я всё прекрасно понял, — сделал видимость улыбки. — Выходит, вы мне рекомендуете покинуть столицу?

На самом деле мне было не до улыбок. Чем я настолько насолил государыне? Ладно бы повод был, так его нет. Ну да ладно, сколько можно об одном и том же?

— Можете воспринимать мой дружеский совет как угодно, Николай Дмитриевич, — тень улыбки осветила лицо княгини и тут же пропала. — Если вы надумаете воспользоваться им, то знайте, двери нашего московского дома для вас всегда открыты.

— Благодарю… — начал я, но Юсупова тут же меня прервала:

— Оставьте. Я уже достаточно знаю о вас, Николай Дмитриевич, чтобы понимать, вы ни в коем случае не успокоитесь и не сложите руки после этого несправедливого по отношению к вам и вашим заслугам перед Отечеством выверту судьбы. И намереваюсь по мере сил и возможностей поддержать вас, — Зинаида Николаевна выпрямила спину и подняла подбородок, отчего лицо её приобрело выражение гордое и надменное. Княжеская кровь, одно слово. — и если здесь, в Петербурге, мои возможности сейчас несколько ограничены, То в Москве… Там я могу помочь вам не только финансами, но и окажу юридическую поддержку любому вашему начинанию. Вы же наверняка в скором времени затеете ещё какое-нибудь дело и изрядно удивите не только Империю, но и Европу?

— А если моё начинание пойдёт во вред Империи? — дёрнул углом рта. Пора расставить точки над «Ё».

— Не шутите ТАК плохо, Николай Дмитриевич, не портите моё впечатление о себе, — теперь пришла пора Зинаиде Николаевне хмуриться. — Я уже составила своё мнение относительно вас, и оно говорит мне, что на подобное вы бы никогда не решились.

— Хорошо, я услышал вас, Зинаида Николаевна, — кивнул. — Скажите, а вам это зачем нужно? Поддерживать финансово и юридически? Не опасаетесь навлечь на себя ещё больший гнев государыни?

— Не опасаюсь, — взгляд Юсуповой вильнул в сторону двери, и я напрягся. Кто-то вошёл, а я этого даже не услышал. Плохо. — Позвольте вас представить моему супругу. Феликс, дорогой, это тот самый молодой человек, с которым я тогда разговаривала в поезде. Князь Николай Дмитриевич Шепелев. Молодой, но уже много раз доказавший свою преданность Империи. И пользу, которую кое-кто пока решил забыть.

Потом плавным изящным движением повернула голову в мою сторону и уже мне представила своего мужа:

— Прошу, его сиятельство граф Сумароков-Эльстон, — Зинаида Николаевна не собиралась давать мужу хоть что-то сказать в ответ, потому что тут же продолжила. — Я предложила ему нашу помощь. Во всём. Не здесь, в Москве.

— Как считаешь нужным поступить, так и поступай, — эмоции на лице графа отсутствовали. Он склонил голову в коротком кавалергардском поклоне и попрощался. — Прошу меня извинить, много дел. Николай Дмитриевич, рад знакомству. Двери нашего Московского дома для вас всегда будут открыты…

Из особняка я вышел в отличном настроении. Предварительная договорённость с Юсуповыми позволяла веселее смотреть в завтрашний день. Второв Второвым, но лучше не складывать все яйца в одну корзину. Один раз сложил уже, хватит. И ещё. Кем бы ты ни был, какие бы заслуги перед империей и троном у тебя имелись, а потерять их можно разом. Значит, нужно создавать подушку безопасности. Здесь, в России, возможно и ещё где-нибудь. Там, где меня и мои изделия никак не смогут соотнести с моим именем. Иначе и за их целостность я не дам и ломаного гроша.

Правда, насчёт где-нибудь пока говорить рано, но зарубочку себе на пятке уже сделать нужно. Почему на пятке? А чтобы ходить, хромать и не забывать ни на секунду, не расслабляться, так сказать.

Второва нашёл там, где он и говорил. Заходить внутрь не стал, обозначился на пороге, удостоверился, что моё появление не осталось им незамеченным, и вышел наружу. Уселся в терпеливо ожидающий промышленника возок, накинул меховую полость повыше и прикрыл глаза.

— Теперь куда? На наше будущее предприятие? — Второв бесцеремонно скинул с пригревшегося меня полость и с высоты своего роста плюхнулся на сиденье. Возок жалобно заскрипел, возмущённо пискнул укатанный снег под полозьями, а Николай Александрович по-дружески подпихнул меня под бок. — Никак придремал, Николай Дмитриевич? Ну извини, если разбудил. Только я ненадолго же задержался. Кофий допил и рассчитался. Всего-то делов.

Промышленник нарочито говорил просто, быстро, с коротким сибирским оканьем и испытующе смотрел на меня. Правда, старался делать это незаметно. Ну-ну. А ведь он явно догадался, что мне могли предложить Юсуповы и забеспокоился. Ну хоть вида не подаёт. Тут же его успокоил:

— Нет, на заводишко мы не поедем. Меня наверняка там попробуют писаки перехватить. Тебе, Николай Александрович, я доверяю и уверен, что все дела на стройке идут по графику, — вздохнул и спросил. — У тебя планы какие?

— Так тебя увидеть, твоя светлость, — усмехнулся Второв. — Обрадовать весточкой о том, что фабрика наша никуда не делась и можно продолжать намеченные работы. Ещё станки привезли. Так что хорошо бы тебе, Николай Дмитриевич, своими глазами посмотреть, куда что разгружать станем.

— А не станем мы здесь ничего разгружать, — рубанул в ответ, и Николай Александрович опешил:

— Как это, не станем? И куда денем? Это что же, зря столько денег потратили?

— Зато опыта набрались, — зло и резко ответил на его возмущённый вскрик.

Впрочем, Второв сразу же спохватился, толкнул извозчика в спину и приказал ему ехать. На вопрос «Куда?», грозно рявкнул:

— Прямо! — возок дёрнулся, и промышленник завалился на спинку сиденья. Повторил ещё раз свой вопрос. — Если не станем, то куда тогда денем?

Повернулся ко мне, не дождался ответа и потребовал:

— Изволь объясниться, Николай Дмитриевич.

— А что тут объяснять? Видел же, что мне здесь, в столице, дороги нет. И палки нам в колёса ставить будут непрестанно. И никакие твои деньги не помогут, прогорим. Поэтому заканчиваем те работы, за которые уже уплатили и едем в Москву. И чем быстрее, тем лучше.

— Поехать-то можно прямо сейчас, — испытующе поглядел на меня Второв. — Там и без нас всё доделают. А не жалко тебе истраченных понапрасну денег, Николай Дмитриевич? Моих денег.

— Жалко, — не стал скрывать правду. — Между прочим, деньги там не только твои, но и мои тоже. Но что поделать, коли так сложилось. На будущее нам с тобой просто умнее нужно быть и на меня ничего не записывать.

— Неужели от своей доли откажешься? — вскинулся промышленник.

— Ещё чего! — усмехнулся. — Свою долю деньгами возьму. В процессе.

— Тоже правильно, — покачал головой Николай Александрович и с сожалением в голосе воскликнул. — Эх, столько сил и средств впустую!

— Почему впустую? — не согласился с ним. — Земля никуда не денется, сам же говоришь, что на себя всё переписал. Так что то, что задумали, пусть достраивают. На что денег хватит, конечно же.

— Зачем?

— Пригодится. Развернём здесь какое-нибудь другое производство. Что-нибудь не менее прибыльное придумаю.

— А если государь и это отберёт? — задумался компаньон. — Может, лучше будет всё с самого начала на какого-нибудь иностранца записать? Если что, есть у меня один такой подходящий.

— На тебя всё запишем, — отрезал. — И никаких иностранцев!

— Хорошо, хорошо, будет тебе, — пошёл на попятную компаньон. — А если государь…

— А я не государю служу, Николай Александрович, — оборвал его.

— А кому же тогда? — удивился промышленник.

— Отечеству! — отрезал. — И давай больше эту тему не поднимать.

— Как скажешь, — он задумчиво покосился на меня.

— И не переживай так, — приободрил я его. — сказал, что придумаю, значит, придумаю.

— Верю, — подобрался Второв. — Знаешь, Николай Дмитриевич, а ведь я в тебя верю. И знаю, что обязательно придумаешь. И средства наши возвернутся, и потери окупятся. Потому-то и иду дальше с тобой.

— Положим, идёшь ты со мной потому, что славы и известности тебе захотелось, — приопустил его на землю. Озвучил то, что он сам мне не так давно говорил. — И деньги мы не потеряли. Ни копеечки. Всё, что сейчас у меня, — посмотрел на внимательно слушающего меня Второва и уточнил. — У нас отобрали, всё и вернут. Не скажу точно когда, но вернут. Единственное, с чем можно точно распрощаться, так это с недополученной прибылью.

— Да верно всё, можешь не напоминать, — проворчал компаньон. — Просто всё было так близко и внезапно оказалось недосягаемо далеко. Говоришь, вернут до копеечки? Ну, кроме прибыли? А когда, не знаешь…

Протянул компаньон и покосился на спину навострившего уши извозчика:

— Ты чего замер, болезный? Почему остановился? Тебе сказали, погонять, так погоняй!

— А некуда больше погонять, ваша милость, — полуобернулся возчик. И указал кнутом вперёд. — Ить дальше можно только налево или направо. А прямо всё, тупик.

— Тогда разворачивайся, — сориентировался Второв. Привстал, огляделся, глянул искоса на меня и приказал. — Так через мост на вокзал и гони.

Лошадка всхрапнула, разворачивая сани, возчик щёлкнул кнутом, разгоняя невесть откуда набежавших огольцов, а компаньон мой снова нырнул под меховую полость.

— Так когда вернут-то? Скоро хоть?

— Не скажу, что скоро, — взмахом ладони остановил вскинувшегося компаньона. — Но вернут обязательно. Так что, Николай Александрович, когда-нибудь перевернётся и на нашей улице грузовик с конфетами.

— Какой ещё грузовик? — не понял Второв.

— Это автомобиль такой у нас будет, — посмотрел вдаль. И на полном серьёзе добавил. — Большой. На котором можно будет разные грузы перевозить…

И снова вагон первого класса несёт меня в Москву. В дороге разговаривали только о будущем деле. Ничто другое моего компаньона и в данном случае спонсора не волновало. И слава Богу, потому что ещё раз вспоминать произошедшее со мной не хотелось совершенно. Толку-то с этих воспоминаний? Нервы себе помотать? Так их и без этого найдётся, где потратить. Впереди дел много, поберечься бы нужно.

Перед отправлением Николай Александрович задержался на телеграфе и отдал необходимые распоряжения своим людям. Насчёт продолжения строительства на фабрике и перенацеливании прибывших станков на Москву. Пока на свой адрес.

Единственное, так это уже в вагоне Второв обмолвился, ехидно так спросил:

— М-да, Николай Дмитриевич, и где вы намереваетесь доходы хранить?

Сначала не понял, что конкретно он имеет в виду, поэтому уточнил:

— Доходы? Какие доходы?

— Как какие? Будущие? Которые вы намереваетесь с предприятий деньгами получать.

— А вы разве не собираетесь? Что-то в альтруизме я вас не замечал, — удивился вновь поднятой теме.

— Собираюсь, конечно же, — с каким-то снисходительным удивлением посмотрел на меня Второв. — Но, потом. Сначала всё в расширение производства пущу. И только когда выйдем на постоянный положительный результат, тогда и…

Компаньон потёр ладошки друг о друга и с самым залихватским видом озорно мне подмигнул:

— И доля моя сразу больше вашей окажется.

А то я не понимаю. И молчу пока, потому что рано ещё вообще о чём-то говорить…

На осторожные расспросы промышленника о моих планах (он полностью отдавал себе отчёт, что спрашивать об этом как бы нельзя, можно спугнуть фарт, но удержаться никак не мог, любопытство оказалось сильнее разума), я ответил так:

— Выставку помните?

— Это какую? — несколько озадачился Второв. — Их много было.

— Ту, рядом с которой мы на самолёте садились. И где нам ангар предоставили?

— Эту помню, прогудел компаньон. — И что?

— Было бы хорошо выкупить тот ангар, — задумчиво проговорил я. — И ещё несколько. С них и начнём новое дело.

— Тогда и землицу нужно прикупить, — мгновенно подхватил мою идею Николай Александрович. Но не остановился на этом, а пошёл ещё дальше. — Чтобы было откуда взлетать и куда садиться.

— А моторы нам Лесснер продаст, — улыбнулся ему. — Была у меня с ним через Луцкого договорённость. И есть, надеюсь.

Так что предварительные намётки, чем именно мы будем заниматься в Москве, у меня были, и теперь всё будет зависеть от того, насколько велико влияние промышленника в Москве. В крайнем случае, есть Юсуповы, сбрасывать со счетов которых было бы очень глупо. И начнём мы с производства новых самолётов…

Глава 19

Раскачиваться по прибытию в Москву не требовалось. Второв рвался в бой понятно по какой причине, очень уж ему нетерпелось шагнуть по социальной лестнице на ещё одну ступень вверх, мне же… А мне нужно было начинать всё сначала. И отныне играть по другим правилам. Ладно, неправильно сказал, не играть, это ведь совсем не игра, а просто жить. И жить лучше хорошо, чем как-нибудь. И пусть я самым решительным образом уверял компаньона, что всё утерянное ко мне ещё вернётся, но в глубине души отлично понимал — всё ушло окончательно и возвращать мне никто ничего уже не будет. Вы бы вернули отобранные у врага деньги или ценные активы? Да никогда! Особенно, если они отобраны по указу свыше. Примеров подобного из той моей прошлой жизни я видел достаточно.

Ещё и время поджимало, скоро нужно будет возвращаться на службу. Поэтому сразу после прибытия поезда на вокзал, а приходил он утром, мы со Второвым поехали не к нему домой, как ему желалось, а туда, куда мне требовалось, прямо на Всемирную Выставку, незамыленным глазом оценить обстановку на месте.

А то мало ли? Мои воспоминания о недавнем посещении Выставки могли и подзабыться. Что-то мог и нафантазировать. Для чего мне нужен был Второв? Так без него, точнее, без финансовой поддержки с его стороны вряд ли у меня что-то могло получиться. Если только какой-нибудь эксклюзивный, но единичный образец. Так что необходимо было удостовериться, что память меня не подвела.

— Николай Дмитриевич, куда вы меня тащите? — удивился Второв, когда я отказался заходить в центральный павильон и устремился прямо к железнодорожным пакгаузам. — Вот же прямо у входа произведения заводской обработки, а там, дальше, чуть правее изделия из металлов. Нам же это важно? Или нет?

— Николай Александрович, по вашей осведомлённости я вижу, что вы неоднократно посещали Выставку и даже расположение павильонов внутри помните, — продолжаю тянуть его мимо огромного здания по расчищенной от снега дорожке. — Но сейчас меня больше машинный и инженерный отделы интересуют, знаете ли. А они, если не ошибаюсь, вон в том большом павильоне расположены.

Махнул рукой в направлении движения и ускорил шаг.

— Господи, Николай Дмитриевич, да куда вы так торопитесь? — воскликнул мой компаньон, пыхтя и отдуваясь. — Нельзя ли идти помедленнее?

— Простите, — вздохнул удручённо и замедлился. — Для меня сейчас каждое мгновение важно. Тем более, отпуск скоро заканчивается, и я вынужден буду вернуться в Гатчину.

— Ничего, успеем всё сделать до вашего отъезда. И землю купим, и план работ наметим, — поравнялся со мной Второв. Подстроился под мой шаг, отдышался и поинтересовался. — Зачем вам эта служба, Николай Дмитриевич? На кой ляд она вам нужна после всего?

— Посмотрим, — ушёл от конкретного ответа. Вряд ли он меня поймёт, если до сих пор не понял.

А ведь не ошибся я, всё правильно запомнил. Пусть и пробежался тогда в темпе вальса по территории, но память не подвела. Это и впрямь был машинный павильон. А к нему подходили железнодорожные пути, почти полностью заметённые снегом. Значит, не используются сейчас и это мне на руку. Почему? Так простаивают же! Значит, и цена падает. И не только на подъездные пути, но и на землю под ними.

Пусть в сам машинный павильон и не получилось попасть, по какой-то причине он был закрыт, но в окошки я заглянул. Ох, и огромное же здание, по длине чуть меньше центрального павильона получается.

Ладно, идём дальше, в правый угол огороженной территории. Насколько я помню, именно там и располагался тот ангар, где я в прошлый раз самолёт ставил. Нужно убедиться, что он и соседний с ним пустуют. И что за ними как раз и проходит железнодорожная ветка.

Тут-то нас и перехватили господа городовые.

Окружили, перекрыли проход вперёд, отрезали путь отступления. Грамотно сработали.

— Господа, сегодня Выставка не работает, — выступил вперёд околоточный, блеснув полосой серебряного шитья на погонах. — Потрудитесь объяснить нам своё проникновение на охраняемую территорию. И предъявите паспорта. Пожалуйста.

— Откуда же мы знали, что она не работает? — удивился Второв и полез за отворот шубы.

Полицейские напряглись. Но тут же расслабились, когда Николай Александрович достал и показал им паспорт.

— Позвольте? — один из городовых подхватил и внимательно изучил протянутый ему документ. Обернулся к околоточному и доложил. — С этим всё в порядке.

— А вы? — потребовал от меня документ полицейский.

— Прошу, — предъявил требуемое. Хорохориться не стал, мне с ними нужны нормальные отношения, рабочие. Они же нас потом охранять будут.

Тот же самый городовой протянул руку за моим документом, но я не позволил ему забрать:

— Читай так, в моих руках.

Полицейский вчитался, всмотрелся в моё лицо, что-то сопоставил — видно было, как лицо его озарила какая-то догадка, и он обернулся к своему начальнику:

— Ваше благородие, тут вам самому бы глянуть нужно.

Что-то проговорил на ухо своему начальнику, при этом кивая головой в мою сторону. Расслышал лишь « тот самый». И здесь меня известность догнала.

— Хорошо, — околоточный при виде моего удостоверения явно удивился и невольно подтянулся. За ним подтянулись и городовые. — Господин поручик, не соблаговолите ли объяснить, с какой целью вы прошли сюда? Прошу извинить, но вы же военный человек, офицер, службу понимаете. Почему нарушаете?

— Вход открыт, никаких запретов не видно, потому и вошли. Нам нужно посмотреть вон те два правых павильона, — объяснил. — Мы с господином Второвым собираемся их купить…

Больше нам никто никаких претензий не предъявлял. Единственное, одних не отпустили, выделили сопровождающего из числа обступивших нас городовых.

— Ефименко, сопроводи господина поручика с компаньоном, — подозвал одного из подчинённых околоточный. — Покажи, что попросят. И смотри мне там…

Последняя фраза рассмешила, и я с трудом загасил ухмылку. Недвусмысленно как-то прозвучало. Ну и ладно, лишь бы дело двигалось.

Память меня не подвела, те два павильона или ангара пустовали. Через запылённое окошко ничего не было видно, но наш сопровождающий уверил, что помещения давно не используются:

— Машины какие-то собирались здесь ставить, да что-то не получилось. Так и стоят пустыми с открытия. Да, недавно аэроплан в один из них загоняли, — вспомнил усатый Ефименко. — Но он недолго простоял, несколько дней всего. Не в мою смену было, я и посмотреть не успел на это диво.

— Ничего, насмотришься ещё, — проговорил, спрыгнул с отлива и отряхнул от снега руки. Окошко высокое, чтобы внутрь помещения заглянуть, пришлось с помощью полицейского на подоконник карабкаться.

Что-то сообразить городовому не дал:

— Мы всё осмотрели, можно возвращаться назад. Ефименко, братец, а проводи-ка нас к выходу!

Второв в осмотре павильонов не участвовал, неудобно ему в шубе по подоконникам скакать, вот он и передоверил мне эту функцию. И пока я вместе с полицейским нарезал круги вокруг интересующих меня зданий, он так и стоял на дороге. И любопытство своё удержал в узде до выхода.

— Ну, что скажете, Николай Дмитриевич, — придержал меня за рукав компаньон. — Не томите, сделайте милость.

— Это то, что нам с вами нужно. Стены и крыша есть, железная дорога рядом, — забрался в остывший возок. Холода промёрзшего сиденья не почувствовал, я и сам основательно продрог. Сиплым голосом подытожил. — Два готовых павильона купим, третий потом поставим.

И как только возок тронулся с места, я под скрип застоявшихся полозьев сразу же озадачил промышленника покупкой необходимого нам участка.

В этот же день юристы нашей совместной компании приступили к работе и через несколько очень длинных для меня дней, намеченный участок земли за оградой Выставки нам продали с радостью. Нет, мы не пришли с просьбой о продаже, мы будто невзначай обмолвились в якобы случайном разговоре с членами Правления о сомнениях по поводу приобретения пая. Или земли. И это сработало. Деньги всем нужны, даже когда они есть, их всё равно не хватает. Поэтому мы были уверены, что правление купится на нашу уловку.

Это был большой участок, просто огромный по моим меркам. Земля и сейчас стоила не сказать, чтобы мало, но никто кроме меня не знал, насколько она подорожает в будущем. Пока же город в эту сторону разрастаться не планировал, я же своё послезнание афишировать не собирался. Так что при подписании документов о проведённой сделке мы с Второвым сделали скучающие лица. Промышленник сориентировался мгновенно, стоило только ему увидеть моё равнодушное лицо, как он нацепил на себя такую же личину.

Так что мы поупирались в цене для приличия, чуть было не отказались от сделки из-за не устроившей нас цены, но, в конечном итоге, всё-таки позволили себя уговорить и приняли предложение местной администрации. Сразу оговорили, что сделка состоится лишь в том случае, если они нам быстро оформят все необходимые документы, проведут положенные экспертизы, обмеры и прочее, прочее. Кому и куда потом пойдут наши деньги, нас не интересует, но с нашей же стороны за законностью и чистотой сделки будут наблюдать юристы Второва.

И пока Совет директоров и учредителей довольно потирал руки и уже предвкушал предстоящий делёж буквально упавших с неба средств, мы выдвинули второе обязательное условие — попутное приобретение за небольшую цену нескольких пустующих ангаров уже на территории самой Выставки.

Вот тут пришлось пободаться. Решающими аргументами в торгах с нашей стороны были неоспоримые факты, что они пустуют с самого первого дня открытия Выставки, что подобных земель вокруг Москвы много. А так как покупателей вокруг и впрямь не наблюдалось, и толпами они не ходили, то Правление, помявшись и посовещавшись больше для приличия, чем для дела, ангары нам всё же продало. Вместе с землёй, а иначе зачем они нам нужны.

И ещё один немаловажный факт. Как собственники не упирались в свой главный аргумент о значимости и известности выставки для оправдания явно завышенной цены участка с ангарами, но с нами это не прокатило. Мы даже не усмехнулись, а доступно, в нескольких словах объяснили всю ошибочность подобного заблуждения. Конкретно в нашем случае. И добились-таки своего.

На самом деле всё так и было, как мы говорили. Земли вокруг города пока хватало. Но с одним немаловажным для нас отличием — не везде существовали готовые подъездные пути. А в этом конкретном случае уже были проложены мощёная мостовая с фасадной, парадной стороны, и железная дорога с тыльной, как раз там, где она нам и требовалась по моим задумкам. И это позволяло нам сэкономить просто огромные средства на доставке и отправке грузов. Особенно на первых порах. Само собой, средства были Второва, но доля моего участия тоже предполагалась. На бумаге. И отдавать или вкладывать в дело мне её всё равно придётся. Так что я всеми правдами и неправдами старался уменьшить предварительные расходы…

Вскоре из столицы прибыло наше оборудование, и разгружали мы его уже в ангары. Точнее, в один из них. В тот, в котором будут располагаться инструментальные склады, моторная и прочие лаборатории. Именно что лаборатории, так пока здесь принято называть подобные мастерские. Цеха будут потом, когда закрепимся и встанем на ноги, когда построим уже свои здания, капитальные.

Оборудование ставили пока в рядок, распределять по местам будем чуть позже. Обрадовался, что все станки нового образца, с электромоторами. Правда, ангары мы купили пустые, без проводки, но это и к лучшему, не придётся переделывать. Потому что существующие на выставке сети могут не потянуть потребную нам нагрузку. Проложим свои, благо тянуть провода далеко не придётся. Подстанция-то вот она, прямо на территории стоит. Вот ещё одна экономия…

Второй из уже существующих ангаров, более сухой и с возможностью установки отопления, определим для хранения комплектующих. А третий…

Третьего пока нет, но по моим планам он будет стоять крайним к полю и предназначен для окончательной сборки. Именно из него на лётное поле будут выходить уже готовые самолёты. Или не на поле, а сразу в контейнеры и на железнодорожные платформы для отправки покупателям.

На первом этапе, чтобы как можно быстрее приступить к работе и начать отбивать уже затраченные Второвым деньги, строить и собирать самолёты станем в том же первом или втором ангаре. В зависимости от того, сколько места займут заказанные компаньоном станки.

Почему сразу на место не установили? А фундамент под каждый из них? Ангары зимой не топились, земля промёрзла, пока отогреем, сколько времени пройдёт? И только после этого можно будет провести земляные работы с последующей заливкой фундаментов с креплениями под станины. И только так. Иначе потом будем ловить оборудование по всему ангару, оно же от вибрации на месте не устоит.

Но это я так, в который уже раз наши планы прикидываю. А вообще отлично понимаю, что придётся нанимать толкового инженера, и уже пусть он на основе моих требований составляет все необходимые бумаги, строит расчёты и согласует проекты. А я их проконтролирую на соответствие моим требованиям, правильность выполнения работ и подтолкну, если нужно будет.

Подтолкну в их творческой части. В финансовой толкать Второв будет, а продвигать через разрешающую систему станут юристы компании.

Кстати, изучив опись доставленного имущества, понял, что сейчас этих станков будет излишек. И место в ангаре они займут надолго. Но это не страшно, в будущем всё пригодится. Зачем? Так оставлять без внимания тему с собственным производством автомобилей я не собираюсь. Не в Питере, так в Москве. А Питер? Питер никуда не денется, придумаю что-нибудь.

Опять же, существовать без средств не то, что не хочется, а нельзя. Вечно сидеть на шее у Второва не получится. А то он вскоре задумается, а так ли правильно деление доходов пятьдесят на пятьдесят, если расходы в одного тянет?

Поиски инженера не затянулись. Тут рынок труда огромный, только и успевай поворачиваться, да кандидатов рассматривай, бумаги и дипломы проверяй, о связях расспрашивай. Увы, без связей в этом деле никуда.

В общем, на второй день после выхода газет с нашим объявлением о наймах, нужный специалист у нас появился. Соискателей было немного, но они были, и после собеседования с каждым из них нужная нам кандидатура была утверждена. Координаты остальных мы записали. На всякий случай.

И дело пошло. Составили проект, согласовали его, где нужно и в скором времени наконец-то приступили к земляным работам.

Зима время для работяг безработное, и значит безденежное, поэтому хорошую бригаду мы нашли без труда. Само собой, и здесь не обошлось без рекомендаций. А ещё обязательным условием было наличие необходимой нам квалификации. Ну и что, что предстояло выполнить всего лишь земляные работы? Землю, между прочим, тоже с умом копать необходимо.

Насчёт жилья для землекопов тоже вышло хорошо — удалось договориться с организаторами и заселить их до окончания работ в отдельно стоящее за железнодорожными путями здание для артельщиков и прислуги.

Что ещё из основного? Конечно же еда. Нанятые рабочие ели у себя и готовили тоже сами. А мы, точнее я, со Второвым-то всё понятно, у него дом имеется, питался где придётся. То в местном ресторане Лопашева, то в трактире неподалёку, то вообще сухомяткой в гостиничном номере. В ресторане постоянно столоваться никаких денег не хватит, больно уж у него там цены высокие. В трактире хорошо, но лишь в обед. Вечером туда лучше не заходить, публика собирается всякая-разная и больше простая, опять же табачный дым столбом стоит, а я его на дух не переношу.

За всеми делами следил лично. Второв самоустранился. После заключения договора с инженером он практически отошёл от всех организационных дел и свалил всё на меня. Интересовался вечером сделанным за день, и всё. А мне так лучше, никто над душой не стоит. Главное, финансирование не обрезает. Но и я стараюсь не наглеть, лишнего не запрашиваю. И спешу, спешу, подгоняю рабочих. Времени у меня осталось считанные дни, отпуск пусть и большой, но и он, увы, заканчивается.

Из интересного — внезапно объявился тот самый представитель Сименса и напомнил о давешнем нашем разговоре:

— Господин Шепелев, от лица фирмы заявляю, что мы весьма рады видеть вас здесь, в Москве, особенно по соседству с нашим павильоном.

— Ну, соседство, прямо скажем, далёкое, — обернулся к подошедшему господину и вздохнул. И тут достали, честное слово. А ведь я про них, грешным делом, совсем забыл. Из головы вылетело, что немудрено. И сделать ничего не сделаешь, придётся ведь разговаривать, предварительные договорённости у нас были, и никуда от них не деться. И на свалившиеся на мою голову неприятности не сошлёшься, тут это не принято.

Осмотрел практически готовый котлован под фундамент, на краю которого уже потихоньку начали шевелиться плотники. Пришла пора сколачивать и устанавливать деревянные щиты под опалубку. Что хорошо, так это то, что с цементом и доставкой сюда никаких проблем нет. Всего-то работ — загрузить телегу в одном павильоне и прокатить сто метров до нашего. И выгрузить уже внутри.

— Доделывайте без меня, — распорядился.

И бригадир землекопов утвердительно тряхнул бородой и степенно кивнул головой в ответ:

— Сделаем, ваше благородие. Не извольте сомневаться.

Да я и не сомневаюсь, вообще-то. Бригада уже зарекомендовала себя добросовестной работой. А то, что я контролирую их на каждом этапе строительства, так не могу по-другому.

— Чем обязан? — вытер руки подхваченной с лавки ветошью, и влез в сюртук. Пока работал, тепло было, а как вылез из котлована, так сразу сквозняком прохватило. А простывать никак нельзя.

— Смотрю, развернулись вы с размахом, — подхватил и протянул мне пальто гость.

Поблагодарил его за услугу и утеплился. И повторил свой вопрос:

— Итак, чем обязан?

— Собственно, у меня два вопроса, — без обиняков начал говорить мужчина. — Первый из них. Что вы скажете, если я предложу вам свою помощь?

— Вы? — удивился и насторожился. — О какой конкретно помощи идёт речь?

— Одно из направлений деятельности нашей компании электричество. Точнее, прокладка воздушных и подземных сетей. Кстати, с недавнего времени подземные кабели мы заключаем в стальную броню. Это, знаете, такая стальная лента…

— Не утруждайте себя объяснениями, я знаю, что такое бронированный кабель, — остановил собеседника.

— Отлично! Тогда вы должны знать и о проводимых нами работах по электрификации. В этом и кроется смысл моего предложения. Что вы скажете, если наша фирма заключит с вами договор на выполнение работ по электрификации ваших земель?

Неожиданное предложение. А почему бы и нет? Скольких проблем избежим, сколько времени сэкономим. Но нужно очень точно прописать сроки выполнения работ и штрафные санкции за задержку. Так и сказал. А вот дальше насторожился.

— Я правильно понимаю, что здесь, — мой собеседник обвёл котлован рукой. — Вы намереваетесь начать какое-то производство? Смею думать, очередное ваше новшество?

— Пока только готовим площадку, — уклонился от прямого ответа.

— А как вы смотрите на то, если мы, — собеседник даже указал затянутым в лайковую перчатку пальцем себе на грудь. — Немного профинансируем ваше будущее предприятие. И не только деньгами. У нас очень, очень квалифицированные рабочие и инженеры. Они с должным качеством могут выполнить любые работы, воплотить в жизнь, так сказать, все ваши идеи.

— Немного? — улыбнулся. Вот и началось. А что будет, когда мы первый самолёт выкатим наружу?

— О, совсем немного, — обрадованно закивал головой собеседник.

— Мы подумаем, — ответил, и улыбка на его лице тут же угасла.

— И второе, не менее важное, — нахмурился гость. — Вы не забыли о нашей предварительной договорённости?

Пожал плечами. Мне сейчас только тех предварительных договорённостей не хватало. И разве то договорённости были? Так, предварительные намерения, планы на будущее. Опять же разговор шёл при одних обстоятельствах, а теперь они здорово изменились. Но слово-то было сказано, и как теперь отступить?

— Вы же знаете, — осторожно проговорил, опасаясь сказать лишнее. Тут каждая мелочь важна, интонация в том числе.

— Знаю, — перебил меня собеседник, заставив тем самым укоризненно посмотреть на него. Но мой взгляд его не смутил совершенно, и он так же безапелляционно продолжил. — Но это и к лучшему. Именно сейчас и нужно показать всей общественности, что вы не склонили голову под гнётом свалившихся на вас невзгод. Что, несмотря на немилость императора, всё так же защищаете интересы Империи и прославляете её мощь и достижения во всём цивилизованном мире!

Я завис, осмысливая услышанное. Ну не вязался у меня это господин из фатерлянда с только что произнесёнными им словами. Поэтому уточнил:

— Что именно вы имеете в виду?

— Да перелёт же! — воскликнул собеседник. — Из Петербурга или отсюда, из Москвы, в Берлин! Вы только представьте себе, какой фурор это эпохальное событие произведёт! Да все ваши недоброжелатели удавятся от зависти. А двор просто вынужден будет пересмотреть своё отношение к вам!

— Перелёт? На чём? — с горечью в голосе проговорил. — У меня ещё не скоро появится возможность иметь собственный самолёт, позволяющий выполнить что-то подобное.

— Вы про свои потерянные активы? — улыбнулся мужчина. — Бросьте! Плюньте на это старьё! Завод господина Путилова, это же прошлый век. Оборудование там дряхлое, станочный парк разваливается, точность выделки деталей низкая. Вы и сами с этим столкнулись. Именно поэтому и затеяли вот это всё. Не сочтите за нескромность, но до меня уже дошли слухи о закупленном вами современном оборудовании у нас, в Германии. И оно уже доставлено сюда, это мне тоже известно. Значит, именно здесь вы и будете начинать новое дело. Я прав?

— Да, вы правы, — не стал отнекиваться, не увидел смысла отрицать очевидное.

— Грандиозно! — воскликнул гость. — Поэтому есть смысл немного подождать, перенести перелёт на более позднее время. Скажем, на лето. Как вы на это посмотрите?

— Насчёт идеи с перелётом я не возражаю, — задумался. — Но со сроками определённо ничего конкретного сказать не могу. И, тем более, ничего обещать не стану. Вы же деловой человек и должны сами всё понимать.

— Понимаю, — согласился гость. — Именно поэтому и предлагаю свою помощь. И не волнуйтесь так, нам, нашей фирме, крупный пакет акций не нужен. Нам будет достаточно и малой части акций вашего будущего предприятия. Ведь главное что? Участие!

— Хорошо, зайдите завтра, — сказал и улыбнулся своим воспоминаниям.

Но собеседнику сокровенный смысл этой расхожей фразы из моего будущего был неизвестен, и он воспринял её с полной серьёзностью:

— Завтра с утра буду у вас, — и он указал взглядом на котлован…

Утром я свёл его со Второвым, и уже они вдвоём уехали к юристам. Заключать предварительный договор о намерениях. Конкретное будет чуть позже, когда мы оформим полный пакет документов. Пока же так.

Я остался в ангаре осуществлять общее руководство. Времени до отъезда оставалось катастрофически мало, совсем скоро нужно возвращаться в Гатчину. Скривился, снова начнутся шепотки за спиной, якобы сочувствующие, но на самом деле лживые улыбки в лицо… нет, хватит. Сразу же после выпуска курсантов из Школы буду подавать рапорт на увольнение…

Глава 20

На следующий день после окончательной заливки фундамента я уехал в столицу. Поездом, конечно. Билет взял в первый класс, во второй не рискнул. Накопленная за эти дни усталость ломала мышцы, и мне срочно требовался отдых. И отдохнуть я намеревался в купе. Всё-таки два пассажира не четыре, и я надеялся, что с соседом мне повезёт.

Пока мы вели подготовительные работы, пришла весна, но зима ещё держалась, и если судить по сильным ночным заморозкам, то сдаваться и не собиралась. Днём яркое и по-весеннему тёплое солнышко ощутимо пригревало, и на улицах даже образовывались лужицы. Но белокосая навёрстывала упущенное за ночь, с маниакальным упорством уничтожала накопленное за день тепло, превращала его в толстую корку льда с палец толщиной. Настолько крепкую, что она на тех же лужах вес тела держала.

Соорудили крепкую и надёжную опалубку, связали каркас из арматуры, тщательно вымеряли и собрали шаблоны под станины, просверлили отверстия под крепёж и вставили в них стальные шпильки. Установили на места будущего расположения станков и приступили к заливке. Причём все шаблоны, точнее их нижняя часть, должны были находиться в одной горизонтальной плоскости. Вот это, скажу, была работа так работа. День провозились, пока правильно выставили. Будем надеяться, что при заливке допустимые погрешности смещения окажутся небольшими. Хочется, чтобы всё было красиво, чтобы полы были ровными, и станки стояли в линию, а не как бык пометил.

Приходилось подтапливать помещение, иначе работать на морозе было невозможно. Без перчаток руки быстро замерзали, и начинался травматизм, а в перчатках, то есть в рукавицах, работать было неудобно. Что опять же вело к ошибкам и раскоординированности в движениях. То есть, к тому же травматизму. Вот и пришлось ставить буржуйку. Небольшую, для большой нужно было и больше места выделять. А оно у нас до сантиметра посчитано. Ну да ничего, даже с такой печуркой внутри помещения было уже теплее, чем снаружи и можно было работать без рукавиц. И это мы ещё не утеплились, как надо.

И всё бы хорошо и быстрому наступлению весны надо было бы радоваться, если бы не одно «но». Цемент. То есть, бетон. Дожидаться окончательного потепления можно ещё долго, а у меня время поджимает и пришлось работать с тем, что есть. Что это значит на нынешнем этапе работ? Добавок в бетонные смеси нет, поэтому из-за низких ночных температур застывать наш раствор будет долго. Значит, задержка.

— Езжай спокойно, Николай Дмитриевич, — успокаивал меня Второв перед отъездом. — Я прослежу за точным соблюдением графика работ. Опять же, инженер у нас толковый, спуску никому не даст. Да и что тебе здесь попусту сидеть? Всё равно раствор, как ты уверял, твердеть будет долго. А у тебя отпуск заканчивается и продлить его никто не позволит. Опаздывать тоже нельзя, не поймут-с. Так что езжай, мы здесь и без тебя справимся.

И ведь уговорил. Понятно, что я и сам бы не остался, служба пока на первом месте. Но компаньон правильно сказал, что моё присутствие сейчас не нужно. Пока бетон встанет, сколько времени пройдёт? Никто не скажет точно. И после снятия опалубки фронт работ известен. Пропитка и покраска полов, установка вентиляционных коробов, прокладка электросетей и штукатурка кирпичных стен, работы тьма. И есть кому за всеми этими делами присмотреть.

Да, с инженером нам точно повезло, тут ничего другого не скажешь. Среднего возраста, с отличным образованием и рекомендациями и даже с несколькими собственными проектами, успешно реализованными здесь, в Москве. Поэтому была у нас возможность проверить всю представленную им информацию. Что мне больше всего понравилось в нём, так это приверженность к новым технологиям. Он просто фанател от смеси железа и бетона и готов был рассказывать о получаемых при его использовании преимуществах днями и ночами. Ночами потому что семьи нет, весь «в трудах и работе, аки пчела».

А уж когда я слегка коснулся темы добавок в бетон, то глаза нашего, теперь уже точно нашего, инженера загорелись. Пластификаторы, ускоряющие твердение и повышающие прочность, увеличивающие морозостойкость — это то, что я помнил. Составов не знал, но какое-то представление имел. Но моё дело предложить идею, а он теперь пусть мучается и разрабатывает тему…

***

Возвращение в Гатчину сенсационным не выглядело. Прав оказался мой начальник, время прошло, и обо мне и связанных с моим именем скандалах общество забыло. Да меня даже на вокзале никто не узнал! Вот это было по-настоящему обидно. Это я таким образом смеялся над собой и своими опасениями, уж очень не хотелось в очередной раз становиться героем скандальной хроники…

Выпускные экзамены в школе по лётной подготовке, самолётовождению, аэродинамике и техническим дисциплинам принимал я. В единственном числе почти что. Кроме меня присутствовали ещё несколько офицеров с инженерным образованием, те, кто сейчас набирается опыта, знаний, и кто переймёт у меня эстафету преподавания в последующих наборах курсантов.

Выпуск провели в середине апреля, как и планировали. Пошили выпускникам новую парадную форму, заказали на Монетном дворе отличительные нагрудные знаки из серебра, в общем, сделали всё, чтобы новый род войск выглядел наиболее престижно в глазах обывателей. В общем, пустили пыль в глаза. Нужно было замотивировать будущих абитуриентов.

— Николай Дмитриевич, — уже час уговаривал меня Кованько. — Право слово, что же вы так упираетесь? Кому, как не вам в таком важном деле участвовать?

— Александр Матвеевич, даже не уговаривайте, — упирался по мере сил. — Только-только всё забылось, а вы меня опять пред светлы очи его величества желаете выпнуть!

— Да что же вы такое говорите, поручик, — Кованько даже с места подскочил. Крепкое дубовое кресло отлетело назад, глухо стукнулось о стенку, упало. На шум тут же заглянул адъютант, осмотрел внимательным взглядом нас и тут же скрылся, мотнув мне понимающе головой. — Чтобы я, да выпнуть! Выбирайте выражения, ваша светлость, всё-таки вы со старшим не только по званию разговариваете, но и по должности. Да я вам в отцы гожусь! И где ваша учтивость и воспитание?

— Прошу прощения, погорячился, — на самом деле и не думал извиняться, но рассердил меня начальник Школы своей просьбой выступить на параде с сольной программой очень сильно. Захотелось ему класс показать, пустить пыль в глаза высоким гостям. В смысле положения высоким, а не по росту. Вот и уговаривает меня всеми доступными способами пойти ему навстречу и показать гостям хоть какой-нибудь пилотажный комплекс.

Приказывать не спешит. И правильно делает. Потому что понимает, что такой приказ я всё равно не выполню. А это что значит? Отставка. Ему же подобный исход нашего, г-м, спора, совершенно не нужен. Это он пока не знает, что рапорт на увольнение я всё равно подам. Но опережать события не желаю, раз решил уйти в отставку после выпуска, значит, так и сделаю. Всё-таки первый выпуск это святое.

— Подумайте ещё раз, Николай Дмитриевич, — Кованько обошёл стол и приблизился ко мне почти вплотную, наклонил голову и заглянул в глаза.

Прятать или отводить в сторону глаза не подумал, наоборот вскинул подбородок и ответил ему прямым, жёстким взглядом, показал, что своего решения не поменяю.

Исходящий от полковника запах крепкого табака заставил меня отступить на шаг и Александр Матвеевич поморщился:

— Столь значительное для Империи событие, как первый выпуск пилотов из нашей Школы наверняка сильно поднимет настроение его величества. Ведь здесь, в Гатчине, соберётся не только весь цвет Петербурга, вы это знаете не хуже меня. Вдобавок это знаменательное во всех смыслах событие будут освещать не только наши журналисты, но и зарубежные, — Кованько многозначительно посмотрел на меня, пошевелил своими пышными усами. И продолжил искушать, приговаривая вкрадчиво. — И грех вам упустить такой превосходный шанс вновь напомнить о себе. Даю слово, что государь переменит своё мнение и простит вас. Особенно когда увидит реакцию публики на ваше выступление.

— Или увидит, вспомнит и решит отправить куда-нибудь подальше, — не согласился с полковником. — Туда, куда Макар телят не гонял. Александр Матвеевич, не уговаривайте, всё равно не соглашусь. Не стану я перед публикой, словно клоун на цирковой арене, выступать.

— Но раньше же выступали? — Кованько вернулся за стол, поднял с пола и поставил на место своё любимое кресло. Уселся, вздохнул, махнул мне рукой на гостевое. — Да что вы всё стоите? Присаживайтесь, не вынуждайте и меня стоять.

— Раньше на моих плечах не было погон, — отрезал. — И форму я не носил. Теперь же ношу и позорить её не желаю.

Потому что на самом деле мне это выступление перед собравшимися гостями нужно, как зайцу стоп-сигнал.

В общем, не уговорил меня Кованько…

Народа на первый выпуск приехало не просто много, казалось, вся столица сегодня была здесь. Кроме великого князя Александра Михайловича присутствовала и императорская семья в полном составе.

Погода словно прониклась торжественностью момента и не подвела. Утренний лёгкий ветерок разогнал белые облачка и к началу торжества небо очистилось. А выглянувшее солнце быстро растопило утренний молочный туман и высушило плац.

Вручили выпускникам дипломы об окончании обучения, присвоили всем новые звания, на ступень выше, выдали знаки отличия. Вручал лично Сандро в присутствии Куропаткина, военного министра и начальника Школы. От сияния золотых эполет слезились глаза, в начищенных до блеска сапогах отражалось синее весеннее небо, торжественно бухал маршами духовой оркестр, трепетало на лёгком ветру школьное знамя с махровыми золотыми кистями. Картина внушала трепет.

Потом выслушали поздравительные речи высоких гостей. Его Императорское Величество тоже соизволил высказаться, похвалил за усердие в обучении, за выказанную храбрость, вдохновил выпускников на новые героические свершения во славу Отчизны. И намекнул, что без дела никто из них не останется.

В этот момент я хмыкнул. Про себя, конечно, но, похоже, кое-что наружу всё-таки прорвалось. Потому что на меня кое-кто из моих коллег и сослуживцев оглянулись, бросили в мою сторону сочувствующие взгляды. Тем не менее, постарался сохранить беспристрастное выражение лица.

После чего грянули троекратное «Ура!», спели гимн и прошли торжественным маршем мимо трибун с высоким начальством под звуки духового оркестра и приветственные выкрики собравшейся праздной публики. Сегодня вход был свободный, поэтому простого люда набежало не просто много, а очень много.

Не успели парадные коробки освободить площадь, как над нами начался воздушный парад. На высоте около ста метров прошли три тройки учебных самолётов, пилотируемых лучшими выпускниками школы. Теми, кто после выпуска остаётся и переходит на инструкторскую работу. Это была моя личная инициатива, и я пропихивал её всеми силами, готовил себе преемников.

Сам всё это время скромно отстоял в сторонке и даже в прохождении парадных колонн мимо трибун не участвовал. Проигнорировал. Решил лишний раз перед государем не маячить, не будить задремавшее лихо. Ну не по мне все эти высокие игры власть предержащих. Я и раньше старался обходить их стороной, понимал, что не моё это. Мне бы что попроще, среди облаков покрутиться, например, или автомобильчик какой-нибудь простенький замутить, с ноля собрать. Уж на это моих знаний и способностей хватит. Но все эти интриги уж точно не про меня, что отлично доказали недавние события.

После прохождения торжественным маршем парадный строй распустили, и уже бывшие курсанты прыснули во все стороны. Почти у каждого из них здесь были родственники или знакомые, специально приехавшие на торжество. Хватало и репортёров, суетливо шныряющих среди собравшихся с блокнотами или фотокамерами. То и дело сверкали вспышки, а чистый гатчинский воздух перестал таким быть и резал нос, настолько густо он перемешался с запахами сгоревшего магния.

Дальше состоялся торжественный обед с шампанским и обязательными в таком мероприятии выступлениями его императорского величества, великого князя и начальника школы. В общем, снова одни и те же лица, одни и те же слова, то же окружение, только места разные. Там площадь, здесь офицерская столовая. Ну да ничего, и столовая сойдёт, лишь бы зал был большой, и приборы начищены. Да и на те после нескольких тостов внимания никто не обращал.

А ещё Кованько умудрился с кем-то договориться и центральный стол, за которым восседали, по-другому и не скажешь, наши высокие гости, был украшен букетами свежих цветов. Оттого в помещении столовой витал тонкий цветочный аромат.

И это мероприятие я проигнорил. Решил пойти к себе домой. Официальную часть я вроде бы как не пропустил, перед Кованько засветился, даже кое-кого из бывших курсантов поздравил с успешным окончанием.

А по дороге меня перехватили мои личные ученики, Зайцев и Ефимов. Уже бывшие ученики, если точно. Причём у каждого из них с собой было по паре бутылочек игристого. Пришлось приглашать их к себе. Отказать было бы явить неуважение. И посидели мы такой хорошей компанией до самого вечера, за добрыми разговорами и за отличным вином. А там полыхнули за окошком фейерверки, ударили в небо салюты, и всё это великолепие вынудило нас выйти из дома и отправиться на звуки духового оркестра. Мы совсем забыли о праздничных гуляниях.

Там-то я и потерял своих собу… Г-м, товарищей. Один в толпе пропал, закружила его разудалая круговерть человеческих тел, другой кивнул виновато, показал глазами на стоящих чуть поодаль товарищей, активно машущих ему руками. Понятно, куда приглашают — пара корзин с выглядывающими из них бутылочными горлышками иного трактования намечающейся пья… намечающегося празднования не дадут. Ну да то уже не моё дело. Люди все взрослые, тем более праздник сегодня и впрямь не простой, поэтому не отпраздновать его должным образом грех. А с товарищами мы уже обо всём, что меня интересовало, переговорили.

И даже больше. Они всё-таки сделали то, о чём мы сегодня договорились — нашли и подошли к великому князю Александру Михайловичу каждый со своим предложением. И теперь имели полное право отпраздновать все сегодняшние события. Чую, это будут великие события. Но оценят их позже, а начиналось всё так…

— Поверь, Михаил Никифорович, великий князь тебя точно поддержит. Ты только не тушуйся и обязательно сегодня же обратись к нему со своим предложением, — наставлял я Ефимова, отодвигая в сторону наполненный бокал.

Потому что отлично помнил, кто был первым начальником Севастопольской офицерской школы авиации, и кто обучал там будущих пилотов.

— Где я и где Его Высочество, — сомневался мой ученик и придвигал бокал обратно. — Ну, подойду я, и что? Как же, станет он меня слушать.

— Станет! — наклонился вперёд и посмотрел Михаилу Никифоровичу прямо в глаза. Снова убрал бокал. — Главное, рассказать, заинтересовать. Михаил Александрович искренне верит в развитие воздушного флота, и ещё одна школа на Чёрном море близ Севастополя его точно заинтересует.

— Сомневаюсь, — медленно проговорил Ефимов и посмотрел на бокал, до которого уже не мог дотянуться, перевёл взгляд на товарища, мол, поддерживай давай.

Сергей Исаевич пожал плечами в ответ и потянулся уже за своим бокалом. Искоса покосился в мою сторону, словно опасался, пригубил игристое, глянул на товарища, поморщился из-за стрельнувших в нос пузырьков и неожиданно даже для меня ответил:

— Слушаю я тебя, Миша и думаю, а не подойти ли и мне к его высочеству с таким же предложением? Может быть, и в Одессе такую школу откроют? Почему бы и мне не стать таким же, как ты, начальником? — он замолчал и после короткой добавил. — Чем больше школ, тем лучше. Ты только представь, Миша, я и вдруг начальник. В Одессе.

— А чем ты хуже меня? — ответил со всей серьёзностью Ефимов. — Ничем. Летаешь ты хорошо, так что тебе прямая дорога других обучать. Вот только деньги считаешь плохо, всё больше тратишь. И ладно бы на себя тратил, а то всё на других. А так хоть заработаешь и уважаемым человеком станешь. А не клоуном на потеху публики, как его светлость говорит.

— Вот и договорились, — не дал разгореться словесной баталии. Да, про клоунов я упоминал, когда Мишу уговаривал. — Сегодня же и подойдёте к его высочеству!

Оглядел притихших товарищей и отобрал у них полупустые бокалы:

— А это вам больше не нужно. Нечего перегаром на великого князя дышать…

Вот так завершился наш разговор, празднество очень быстро сошло на нет, и мы принялись строить грандиозные планы на будущее. Пришлось пофантазировать, чтобы ещё более простимулировать товарищей, подстегнуть разыгравшееся воображение у обоих. Почему пофантазировать? Ну не буду же им правду говорить? Не поверят.

Потом вышли на улицу и, не сговариваясь, направились туда, где, по нашим прикидкам, было бы логичнее всего столкнуться с великим князем. А где это возможно? Где начальства больше…

***

Высоко над нами расцветали огни фейерверков, и столпившийся на площади народ, задирая головы, восхищённо ахал, когда над ними вспыхивал очередной огненный цветок. Я тоже постоял, полюбовался зрелищем, а потом тихонечко выбрался из толпы и пошёл к себе, по пути отвечая на приветствия и поздравления, отшучиваясь от благодарностей за науку.

Справа, на сколоченной к этому дню трибуне видно было сверкавшие золотом погоны государя. А может быть, и ещё кого-то. Офицеров там стояло достаточно, все вокруг императора вились. Там же мелькнула шляпка государыни. В призрачном свете очередного вспыхнувшего высоко вверху огненного цветка видно было, как она повернулась к мужу, наклонила голову и что-то ему проговорила. В ответ государь громко рассмеялся. Так, что даже до меня донеслись отголоски этого смеха. А может, это окружившие его подданные рассмеялись, поэтому и получилось услышать.

Свернул на боковую аллею, центральную. Ещё шагов двадцать, и будет отворот к моему дому. Устал, скорее бы добраться, скинуть сапоги, шинель и мундир, переодеться в домашнее и вскипятить чайник. Ничто другое пить не хочется, надоело и желания нет.

Наверху снова бахнуло, и я непроизвольно задрал голову. Красиво, "шьорт побьери"!

Боковым зрением успел увидеть возникшее передо мной препятствие, но пока сообразил, пока затормозил, ноги по инерции шагнули вперёд…

— Ой! — отлетевшая от меня барышня упала на очищенную от снега аллею.

В одну сторону полетела муфта, в другую меховая шляпка с головы. Я метнулся сначала за шляпкой, потом спохватился, бросился к сидящей на мокром снегу даме, подхватил её под руку, потянул вверх.

— Ваше высочество!? — удивился и от неожиданности выпустил узкую ладошку.

Ольга, а это была она, снова плюхнулась на пятую точку и ещё раз ойкнула:

— Ну вы и медведь, князь, — каким-то до боли беззащитным детским взглядом посмотрела на меня снизу, потёрла ладошки друг о друга, поднесла ко рту и подула на них. — Чуть было пальцы не переломали.

Я чертыхнулся про себя — только этой встречи мне и не хватало! И как теперь выкручиваться? А если кто увидит? Если государю донесут? А почему если? Донесут обязательно, ещё и с дополнительными подробностями, которые тут же придумают. И что она здесь, в стороне от всех, от площади делает? И почему одна? Где свита? Окружение? Охрана, наконец?

Но не бросать же княжну? Осторожно подхватил её под локоток, за пальцы уже не стал хватать, потянул вверх, помог подняться. И отступил на шаг. Стою, молчу, что сказать не знаю. Пробормотал:

— Прошу прощения, на фейерверк отвлёкся.

Сделал ещё шажочек назад, и ещё один.

— Князь, куда же вы убегаете? Или испугались, решили в беде бросить несчастную девушку? — остановила меня Ольга язвительным тоном.

Да она ещё и насмехается надо мной. Сама не меньше меня виновата, смотрела бы под ноги, так не столкнулись бы.

— Прошу прощения, — склонил голову. — Очень много дел, ваше высочество. К сожалению, вынужден спе…

— Проводите меня, — капризным тоном вроде бы как попросила или приказала, не понял точно, княжна. Даже договорить не дала.

— Куда? — закрутил головой по сторонам. Взмолился про себя — Господи, сделай так, чтобы поблизости никого не было, чтобы никто нас не увидел! Ситуация мало того что странная, так она ещё и неоднозначная.

«Лишь бы не к трибунам попросила проводить», — подумал. — «Мне сейчас для полного счастья только государя не хватает. Увидит меня с дочерью, и за свою судьбу я ломаного гроша не дам. Угораздило же меня так вляпаться. Ну что стоило ещё минуту на площади задержаться? Убежать захотел, спрятаться. Вот и спрятался.»

Княжна, судя по следующей её фразе, прекрасно поняла мои затруднения. Ещё бы, наверняка была в курсе ходящих в свете слухов. И наверняка знала о несчастьях, свалившихся из-за этих слухов на мою голову.

Лёгкая улыбка слегка тронула её губы, лунный свет высветил прелестные ямочки на бледных щеках. Ольга смешно сморщила носик, вытянула губы трубочкой и сдула в сторону упавший на глаза локон волос.

— Да подайте же мне шляпку, — потребовала княжна и притопнула ножкой. — И муфту, пока у меня руки не промёрзли.

Подал ей и то, и другое, остановился — что дальше делать? Давно я в такой неловкой ситуации не оказывался. Да что там неловкой, прямо скажем, катастрофической.

— А теперь извольте руку, — Ольга закончила поправлять шляпку, левую ладошку сунула в муфточку, правую протянула ко мне с требовательным видом.

Ослушаться не посмел.

— Пойдёмте, — Ольга потянула меня вперёд, вынуждая сделать шаг. И ещё один, и ещё…

***

Наутро вошёл в кабинет начальника школы без доклада. На вскинувшегося было от стола адъютанта махнул рукой — сиди, мол. Видно же сразу, страдает, бедолага. Похоже, злоупотребил вчера , перебрал шампанского, вон как голову держит, бережёт.

— Ваше превосходительство, разрешите? — открыл дверь и шагнул за порог.

— А-а, Николай Дмитриевич, — оторвался от прочтения бумаг на столе полковник. — Входите, конечно же. Что это вас с утра на официоз потянуло? Тоже вчера погуляли?

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться? — сделал три строевых шага, впечатывая каблуки в паркетные плахи пола, остановился перед столом, замер. Взгляд выше головы начальника, стараюсь глазами с ним не встречаться, а то собьюсь с настроя. В правой руке папка, а в ней рапорт на увольнение. Сейчас получу разрешение и отдам бумагу полковнику.

— Да будет вам, Николай Дмитриевич, — отмахнулся устало Кованько. — Присаживайтесь, князь. Что вы на это скажете?

И протягивает мне ту самую бумаженцию, которую только что внимательно изучал.

Присаживаться не стал, иначе боевой запал пропадёт. Вот бумагу взял. Пробежал текст и ничего не понял, смысл написанного ускользал. Вчитался ещё раз, уже не спеша, внимательно разбирая каждую фразу. Поднял глаза на полковника, осторожно положил приказ на стол, подтолкнул его к начальнику. Оба молча смотрели, как листок скользнул по полированной столешнице и остановился, упёрся краем в письменный прибор.

— Такие вот дела, Николай Дмитриевич, — проговорил Кованько и подхватил листок. Поднял глаза и повторил. — Такие вот дела. Что вы хотели? Что-то срочное?

— Нет, ничего срочного, организационные вопросы, — убрал папку со стола и переложил на колени, чтобы она в глаза не бросалась. Кивнул на бумагу. — Давно принесли?

— Только что курьер вышел, — поджал губы Кованько и поднялся из-за стола. Выпрямился, одёрнул френч, нахмурился. — Николай Дмитриевич, голубчик, собирайте преподавательский состав. Нужно же до всех приказ довести. И адъютанта, будьте любезны, ко мне направьте. Нужно немедленно распорядиться, чтобы ни один выпускник из школы не вздумал уехать!

— Есть! — кивнул, встал, развернулся и вышел из кабинета.

— Что там? — насторожился адъютант при виде моей нахмуренной физиономии. — Что-то случилось, Николай Дмитриевич?

— Война случилась, подпоручик, — ответил и потянулся к телефонному аппарату. И повторил. — Война…

Content

Небо в кармане 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20