Владимир Гандельсман

От фонаря

ВЛАДИМИР ГАНДЕЛЬСМАН

ОТ ФОНАРЯ

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Г19

Редактор серии – Д. Ларионов

Владимир Гандельсман

От фонаря / Владимир Гандельсман. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

«Все творчества – кульминация головокружительного ужаса смерти. Но они же, по третьему закону Ньютона, – отчаянная жажда самоутверждения и жизни». «Я знаю свои фонари наизусть. Пожалуй, прошел бы их вслепую. И не только. Я знаю почти наверняка, какой сегодня не горит, а какой начинает предупреждающе помигивать». Эпизоды биографии и фрагменты окружающего мира, увиденные сквозь тонкую поэтическую линзу, скреплены в романе Владимира Гандельсмана центральным образом фонарей, за которыми должен следить герой, похожий на обязательного фонарщика из «Маленького принца». Сберегая буквальный, физический свет, он так же заботливо хранит вспышки воспоминаний о близких и всполохи собственной творческой жизни. Во вторую часть книги вошел комментарий к стихотворениям Владимира Гандельсмана, написанный его двоюродным братом Александром. В этих заметках разворачивается история лирического героя поэзии Владимира, рассказанная с позиции, крайне близкой автору биографически и метафизически. Владимир Гандельсман – поэт и переводчик, лауреат премии «Московский счет» (2011).

В оформлении обложки использован рисунок А. С. Заславского «Дом на углу ул. Садовой и пер. Банковского».

ISBN 978-5-4448-2403-0

© В. Гандельсман, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© А. Заславский, рисунок на обложке, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Первое отделение: от фонаря

Часть первая

АПРЕЛЬ

(Время действия в рассказе от автора – 2006 год, город Н.)

Сидящий в автобусе человек наклоняется, отламывает от коричневого коржика и откуда-то от колена забрасывает куски в рот, методично, кусок за куском, ни на кого не обращая внимания, а закончив, вынимает книгу и пристально в нее впивается, все без промедления, без малейшего приготовления к погружению в еду или чтение, в непрерывности ежедневного ритма.

Рядом сидит девушка в громких наушниках. «Почему вы все время расширяете свое присутствие?..»

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Делайте это тихо!»)

Она не слышит. Не удивительно – это мой внутренний монолог. Я пытаюсь читать рассказ друга Леонида, первый из присланных, из тех, которые он не публикует, потому что герои и некоторые второстепенные персонажи еще живы и слишком узнаваемы.

Вот уже сорок лет я веду дневник, но никому не показываю, почти никто и не знает о моем тайном увлечении, а он известный прозаик, умеющий искусно длить и изгибать фразу или – наоборот – укрощать ее до двух-трех слов.

(Время действия в рассказе Леонида – начало 1990‐х, Санкт-Петербург)

«Дверь открылась. Удаляющееся в темноту коридора лицо пробелело теплым и опухшим сном, осевшим в веках и состарившим ее до рукой-подать-будущего, где не очень подметено, каплющая вода торит ржавую тропу в ванной и молодая, но отуманенная пылью фотография когда-то навестившего провинциального отца косо жухнет в коридоре.

Этот расстроенный инструмент свидания должен был продлиться еще несколько тактов, пока Дмитрий снимал куртку.

Дружеское образование „Дым“ подходило ему не только внешне: ранняя седина, серые глаза и быстроизменчивые – от определенно-острых до расплывчатых – черты лица, – но и по сути: от чистосердечного презрения к людям, когда черты заострялись, становясь едкими, он легко переходил – и презрение этому способствовало – к артистическому подлаживанию к ним и безупречному умению ублажить собеседника мягко вьющимся согласием с тем, что самому противно, – тогда черты размывались и все возвращалось на круги своя: к презрению, – люди не владели техникой безразличной щедрости, чье проявление требовало, как ему казалось, работы души, преодолевающей собственное безразличие, и потому презрения заслуживали.

– Ты же обещал елку!

– Пойдем и купим, я вчера весь день был на кладбище и сейчас спешу…

– Но как я ее понесу – вот так, что ли? – Удаляясь по коридору, рука брезгливо отведена в сторону, чтоб не уколоться, и два пальчика словно бы держат елку за макушку.

Ее лицо из белого переливалось слезами в раскисшее красное, Дым сказал „Я лучше уйду“, нырнув обратно в куртку, еще не затихшую на вешалке, и вышел на лестницу.

Дымчатый день тридцать первого декабря 1990 года уравнял их в правах, ничего не заметив.»

В этот момент резко меняется освещение, потому что автобус поворачивает, и я смотрю в окно и перестаю существовать.

Школьный двор гремит погремушкой

и откатывается в шаре солнца,

там бубнят через скакалку дети

и за ними смотрят отрешенно тети, —

так автобус всем нутром моим уходит

и скрывается для них за поворотом,

но курящей женщине в плаще —

на веранде дома, чуть ссутулясь,

птичий профиль с поднесенной сигаретой, —

открывается весной нагретым боком.

Я немолод, иногда лежу – руки на одеяле – и представляю себя умершим. Это соображение слишком обычно. Нет, говорю, я хочу покончить с собой, наколовшись на булавку в твоем гербарии, читатель. Это крылышки набоковской пышности, а не угроза. Да и нет никакого читателя. «Покончить с собой» – значит освободиться не от жизни, а от своего навязчивого пристрастия к ней. Я хочу, чтобы стихи стояли спокойными попутными фонарями на пути прозы, не обязательно мои. Пусть освещают.

Слева, появившись издалека, вода поднимается до щиколоток и заливает мостовую, затем тротуар, и, входя во двор, я вижу сплошное ледяное поле, по которому с трудом добираюсь до парадной, но ведь когда я повернул на свою улицу, было лето… Сегодня приснилось.

Мне часто снится город, в котором я раньше жил. Там живет мой друг Леонид.

Я еду на работу. Путь долгий: от кольца до кольца. Я работаю фонарщиком. Звучит поэтично и в рифму с «фонарями на пути прозы», но это нагруженная неуместным символизмом случайность, а работа самая прозаичная: обойти свой район и записать номера неисправных фонарей, а затем передать электрикам. Еще среди моих подопечных – неоновая реклама. «Лучшие кальяны в городе», «Элитное постельное белье»…

Еду и читаю в газете рецензию. Писатель хвалит работу другого: «Я не завидую, это воистину полет…» Рядом интервью еще одного: «Интеллектуальный гламур даже отвратительней обычного. Нет-нет, конечно, пусть зарабатывают. Не хочу называть имена, а то подумают, что завидую…»

Избыток чуткой независти.

Приехав на конечную остановку «Автобусный вокзал», прохожу мимо зеркал в зале ожидания и в одном из них вижу в отражении человека; быть может, сумасшедшего, из тех, что живут на вокзалах. Замираю и опять на секунду проваливаюсь.

Человек у зеркала неизгладимый

всматривается, но не в себя,

бегают зрачки, – там белый, нелюдимый

свет стоит неоновый слепя, —

в зеркале он паникует, ищет

тех, кто перешел на ту

сторону и там растаял, кличет

хоть кого, и крупные зрачки кричат «Ау!».

Фонари зажгутся еще не скоро. Зачастую я приезжаю в этот район много раньше. Иногда дома тоскливо.

Сажусь на скамейку и снова берусь за газету. В передовице – изображение политического лидера соседней страны, и, словно в продолжение неведомого стихотворения, влетает строка: президент страны подернут плесенью… Президент страны подернут плесенью…

Невозможно читать, когда в голове бьется залетевший в нее ритм… В зале тоже все мелькает, вечернее солнце выдвигает и задвигает ломаные плоскости света…

«В Москве приостановлена работа сети китайских ресторанов, в которых под видом баранины подавали мясо убитых бродячих собак, сообщила в понедельник пресс-офицер управления по борьбе с экономическими преступлениями ГУВД столицы Ирина Волк».

Время между собакой и волком.

«По окончании футбольного матча тренер проигравшей по вине арбитра команды сказал: „Есть Божий суд, наперсники разврата“».

В криминальной хронике пишут, что в зале суда бегал солнечный зайчик. Подсудимого на выходе во двор убил снайпер, засевший на чердаке дома напротив, а один из свидетелей потом догадался, что зайчик был, скорее всего, отблеском оптического прицела.

Я думаю о таком непостижимом призвании солнечного зайчика и вновь принимаюсь за рассказ.

«Он зашел через пару недель после ее примирительного звонка. В кухне стояла елка, редкая и покосившаяся, с наброшенной нисходящими кольцами „дождевой“ шалью, несоразмерно большой и тяжелой для такого скелета, и от небрежности и нищеты этого одеяния у него перехватило горло. Он хотел было сказать, что „пора выбросить“, но удержался и от слов, и от кривой усмешки, которая стала бы слишком точным отражением праздника, наверставшего себя, вероятно, уже после Нового года и виновато притулившегося в углу. Набирая в чайник воду, он словно бы услышал, как в ответ на его непрозвучавшие слова она спрашивает: „Как же я выброшу – вот так вот и понесу по лестнице, а она будет колоться и осыпаться?“ „Да, осыпаться и колоться, – проговорил он вслух, ставя чайник на плиту, – осыпаться и колоться», – и увидел себя в спину спускающимся со штукатурным царапающим шорохом во двор, мимо чугунной двери на первом этаже, за которой обитал, по ее словам, эскорт-сервис, чтобы упокоить елочный прах на подзаборном снегу, „осыпаться и колоться“, но он боялся сделать шаг в сторону от прозрачной холодности все еще льющейся из крана воды и больше ничего не сказал,»

Моя работа – праздная. Но с некоторых (и уже давнишних) пор ум мало что и занимает, потому что сосредоточиться на чем-то, что отвлекает от слегка ошеломительной заброшенности в жизнь, уже не могу. Сейчас я меньше верю в то, что жизнь – это лишь происходящее со мной и вокруг, что она – вот это видимое и чувствительное расположение тел в пространстве и во времени, и только. Но я еще очень привязан к этой варварской вере.

«а закрыв кран, в долю секунды увидел ее недавний рассказ, состоящий из слов с проглоченными хвостиками окончаний, что придавало речи обаятельную, на ее вкус, сбивчивость – „я его, наверное, обидела, когда последний раз вот так вынесла рубашку к дверям“, – и это был коридорный проход, по направлению обратный елочному, – в руках рубашка изгнанного (сбежавшего?) мужа, два полуотведенных от десятилетней близости взгляда, прощальная обоюдная капитуляция с выдачей пленной небрежно сложенной рубашки, вынесенной в коридор (так Дмитрий себе это представил, предположив мимоходом, что ссорно-примирительная тягомотина, вероятно, длилась по сей день), – и с тех пор „комната близости“ оставалась прикрытой и необитаемой. А если и обитаемой,»

Когда-то давно я пытался напечатать отрывки из своего дневника (под псевдонимом, потому что стеснялся родных), но в редакциях меня убедили, что они никуда не годятся. Я сначала переживал, потом смирился. Даже не переживал, а не любил тех людей, которые мне отказывали в праве проговаривать вслух слова.

Я столько времени их не любил, что понял: время и есть нелюбовь. Но потом оно кончилось.

Дело не в них, а во мне, и если эти записи – установление точности, то не имеет значения, будут ли они замечены.

«то темными дýхами пыли и силуэтами вещей и мебели, поначалу задетыми за живое, потому что брошенными на произвол судьбы, где им нет применения, а теперь уже и не подающими признаков жизни. Казалось, прежде чем превратиться в прах, они стали предупредительно размытыми, чтобы хозяйка, обознавшаяся в попытке зажечь вазу вместо лампы, не почувствовала себя виноватой.

– Ты знаешь, что с Верой?

– Нет еще.

– Экзема на руках.

– Ужас.

– И на ногах.

– И на ногах?

– Все от нервов, ей теперь в бассейн нельзя. – Речь шла об одной из наяд синхронного плавания, мастериц подводно-надводного кружения, перешедшего со временем в бабское бульканье на суше с обменом наипустейшими новостями.

Он смотрел на несвежую скатерть, где ложка вполуха слушала жалобу вилки с вывихнутым суставом, на подоконник с затуманенным аквариумом и двумя рыбками, сонно подвиливающими хвостами их диалогу, на круглое зеркальце с отпечатком большого пальца, а если наклонить голову – с отражением знакомого, сходного с мордой веймарской легавой на его домашнем календаре, чужого лица, становящегося тут же своим, но неузнаваемым.

– А еще посмотри, что я купила для туалета. – Она открыла дверь. Над бачком светился цветок-ночник, интимно-улыбчивое сопровождение к интимным намерениям посетителя, и он вновь готов был всхлипнуть от скудной жалостливости этого хозяйства, подражавшего туалетному убранству в доме, скорее всего, этой самой Веры. Потому что, когда они пили чай и он сказал под влиянием увиденного, что пора бы ей обзавестись богатым другом, она мгновенно согласилась: „Да, надо худо-бедно жизнь оформить“, – и это была фраза ее рыжей подруги, чьи остроумие и живость с годами стали предприимчивостью и вполне „оформились“. „И кстати, у тебя не найдется тысячи три, я должна…“ – „Конечно… – сказал он вслух, а про себя добавил: …но через спальню“.»

Много лет назад у меня была жена, оставшаяся в том городе, где остались все мои друзья. Два года мы прожили вместе, потом она ушла. Обычную земную привязанность можно определить переживанием страха смерти как страха расставания с ней, а не своего исчезновения. После ухода жены я сразу переехал в другой город. А потом сказал себе: я ее, конечно, люблю, но не более того.

Иду по своему участку. Рядом молодая пара. Слышу упрямый голос девушки: «Кто она? Кто она?» Ее друг чуть впереди, блуждающий взгляд, полуулыбка. Оба не совсем здесь.

Подлинность себя не знает, потому так неопровержима в своем молчании. Но человеческое знание неубедительно и легковесно, – рябит болтливо и тараторит вкось. «Кто она? Кто она?»

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Сзади идешь – сзади и найдешь».)

В любви неуничтожимо лишь бесчувственное сопровождение: пейзаж или интерьер. Потому что они ничего дурного не замышляют. «Вы уверены?» Но я прохожу мимо не отвечая. Сейчас лучшее время дня, заходит солнце. Я сажусь на скамейку и смотрю на небо.

В алюминиевой кастрюльке

вскипяти молоко,

старческие запомни руки,

в окне на кухне запомни облако.

А когда, закипая близко,

сворачивается оно,

запомни сдвиг живой белизны

к мертвой, —

это водянистая

подоплека грядущих бед.

Небо светит сегодня неистово.

Ничего не помнит свет.

В этом районе, где я совершаю обход своих «пациентов», все знакомо до мелочей: не только улицы и их обитатели, но и мизансцены, выверенные во времени и пространстве с такой точностью, что я могу предсказать выход того или иного «актера». Их повторяемость в своем самоутверждении, как ни странно, не добавляет реальности, наоборот, внушает иллюзорность, и, если бы не случайные статисты, дилетанты, действующие на свой страх и риск, сновидению не было бы конца.

Сейчас выход бодряка из того кафе. Он ест бутерброд, вминаясь в свежую булку, начиненную зеленью и мясом, с таким жаром, что я ощущаю вкус поглощаемого. Тело в разгаре еще не исчерпанного удовольствия.

А вот и статисты: на той стороне улицы целующаяся пара, при этом мужчина умудряется рукой почесывать бок. Но ведь только так бодряк и может запомниться? «Да, уверен».

Есть еще замечательные случайности, которые выламываются из скучной повседневности своей странной выразительностью. «Выразительной претенциозностью», как приговаривает «повседневность», подобно каждому из нас, подозревающему, что все, кроме него, слегка сумасшедшие.

Низкорослый мужчина облокачивается на шею девушки с отпиленной головой, – на ней обтягивающие джинсы и блузка, она стоит ровно и подчеркнуто неподвижно, притворяясь манекеном, который в следующее мгновение им и становится, – выставленный перед магазином одежды, он мелькнул, когда я ехал на работу, а вспомнился сию секунду, когда смотрю на сидящих на асфальте двух крошечных черных птиц – клюв в клюв, – застывших в поцелуе, и, пока вглядываюсь в них, они превращаются в кленовый лист, вырезанный и вертикально установленный в виде двойного силуэта, – он подрагивает на сером асфальте от щекотки заходящего солнца, освещающего его сзади, – оттого с моей стороны силуэт не сплошь черен, но слегка позолочен по контуру.

«Дым на мгновение отключился и увидел в кратком сне, что после этих мысленных слов она, уловив, что „спальню“ он заказывает скорее от скуки что-то сказать, чем от желания ее раздеть и возлюбить, раскисла, и подумал, что слезы с большей вероятностью взыграли из‐за этого, а не из‐за неприглядной и наглой правды, что деньги бы не помешали.

Как бы там ни было, она разучилась справляться с легкими, как ветерок, истериками, ополаскивающими или – скорее – оплакивающими ее лицо, и красивые прямые черты расплывались, как на промокашке, а она даже толком не понимала, что именно вызывало слезы. Теперь это происходило с болезненной частотой, как будто она, в прошлом профессиональная пловчиха, всеми порами впитывала годами воду и вот сейчас возвращала ее миру, слегка подсолив.

Ее неразумение прошло славный эволюционный путь от принудительного сдвига мысли из гостиной в кладовку, откуда еще долго раздавались вздохи и скрипы, до инстинктивного запрета на принятие любого сигнала, требующего осмысления, и речь с усеченными окончаниями слов о том свидетельствовала безутешно.

„Да, безутешно, мой друг, – Дмитрий обращался к нашему покойному другу Грише, – ведь есть люди, и ты это хорошо знаешь, которые не ведают чувства вины, чаще женщины, чем мужчины, по крайней мере, не способны ее признать, и их головы устроены еще безутешней, потому что они не только не допускают своей вины, но и мгновенно винят того, перед кем виноваты, и тоже не успевая понять в чем, хотя интуитивно и обыгрывая ситуацию с выгодой для себя, не то что обычные плаксы. Впрочем, она поднаторела и в такого рода упреждающих выпадах, и я как раз вспоминал об этом, когда А. фотографировал нас с Л. у гранитного заиндевевшего твоего надгробья и, наверное, для придания живости картинке выдувал парок перед объективом, а уж потом щелкал. Было немного стыдно – не лучшее, нет, не лучшее место для фотопроб, так что в глазах моих смешались стыд и бесстыдство, и вышел некоторый испуг (заметь, как точно это слово соответствует значению!). Испуг, кровно связанный с этим, повторился назавтра по другим причинам, когда я пришел без елки и испугался не очередных обвинительных слез, столь несправедливых, а своего презрения к ее беспамятству, тем худшему, что ты ее когда-то тайно (а значит – с особенной преданностью) любил, мой дорогой, и она это прекрасно знала». Здесь обращение к покойному другу кончалось.

Дым, как всегда, бежал, бежал, бежал и добежал до очередного побега, не отчаянного, а спокойного, не задевающего сердечной мышцы, стóящего столько же, сколько ее обида и его хамство. Так же, как он знал, что ее мораль физиологична и не поддается дрессировке, что она из тех людей, которые, проголодавшись или не выспавшись, обрушиваются на ближнего дурным настроением, так и она знала, что он ради красного словца… и т. д., и его презрение, если оно возникало, сопровождалось, пожалуй, восторгом, да, это было восторженное презрение. Он не раз вспоминал, как в пору до ее замужества, лет пятнадцать назад, она шла навестить больную родственницу и по дороге откусила грушу, которую ей несла, и если бы не его укоризненные уговоры, так бы и подарила, с надкусом, о, святая простота, но он помнил и какие-то свои слова, произнесенные без малейшего намерения оскорбить, но часто оскорбительные, потому что черт дергал его за язык, обязывая к живости и остроумию диалога, и это отдавалось угрызениями совести, которые затихали, пока не выпаливалось что-нибудь новенькое.

Он не сказал „Конечно, но через спальню“, а сказал „Конечно, вот только получу деньги“, и они провели два дня в купленном им в долг любовном разврате, который был несомненно и возвратом, но туда, где он не бывал, потому что его не тяготили обязательства, как это было до ее аборта и их разрыва чертову дюжину лет назад, когда он потерял ее из виду. Кроме того, она нахваталась за это время каких-то похабных штучек и виртуозно их использовала, так что он вполне насытился, а насытившись, равнодушно-благодарный, вышел в тускло-талый январь, чтобы похоронить чахлую елку, одолжиться у отца, после смерти которого он разбогатеет, став владельцем уникальной коллекции живописи… – и двинуться к ресторану „Бриг“.»

По дороге к трамваю вижу в витрине офиса братьев-близнецов, сидящих за соседними столами с совершенно одинаковыми просителями, – до сегодняшнего дня там присутствовал лишь один из них, чиновник, что-то усердно подсчитывающий, – я удивлен удвоенной картиной, пока не озаряюсь бережной догадкой, что левую стену залили сплошным зеркалом.

Потом я бреду домой, время позднее, прохожих почти нет, только иногда полиэтиленовые мешки взлетают и пускаются вдогонку друг за другом, нестрашно пугая краткой вспышкой зависти к одушевленному миру.

«Летают сны-мучители над грешными людьми…» Свидание Мандельштама с этими строками из лермонтовского «Свидания» и подсказало ему «Лермонтов, мучитель наш…».

Ночью входит, говорит: так страшно…

проснулась… испугалась… Знаю, знаю.

Ведь иногда и тишина истошна.

Пойдем на кухню и заварим чаю.

Вот блюдце, видишь блюдце? Мы отвыкли

от зрения, и говорить забыли,

и праведнее было б спать, не так ли,

совсем без снов. Мы жизни не просили.

А по ночам белеет эта кухня,

как будто знает, как из коридора,

на повороте вспышкой мозга ахнув,

себя заснять на память… Скоро, скоро.

Это действительно ночь, и мне приснилось, что вошла жена. Есть несколько человек, постоянно присутствующих в моей жизни, некоторые умерли, а кто-то остался в том городе. Я с ними разговариваю. Странно, что человек может спать. Еще страннее, что он не сходит с ума. Ведь происходящее с ним не имеет и намека на разумное объяснение. «Но, может быть, заложенная в нем упрямая способность справляться с этим и есть намек?» – «Может быть. Физиологический намек на духовные обстоятельства».

Девочка на лестнице. Меня не видит. На площадке замирает – и дальше спускается ритмичными прыжками со ступеньки на ступеньку, – ее охватил безличный и изначальный ритм, совершенно положительный и счастливый. Ритм, рифма – в природе человека и рождается из неотъемлемой паузы.

На автобусном вокзале женщина, как оказалось, нищенка (или в роли нищенки?), подошла и, прежде чем заговорить, рассмеялась, и так самозабвенно и тихонько рассмеялась, прихватив меня слегка за локоть, что я спросил: «Что вы смеетесь?» – «Нет, ничего», а затем немедленно попросила денег, – надо же! ведь я на мгновение стал ее заинтересованным знакомым и отказать не мог, фокус был выверен на доли этой самой секунды и показался мне очень изящным.

«В „Бриг“ слетаются так называемые творческие люди города, другими словами, люди, ненавидящие друг друга с открытыми объятиями, „старики“ и „старушки“, но сегодня пусто, лишь за одним столиком сидит мужчина, и, присмотревшись, Дмитрий его узнает.

Есть такие незнакомые знакомцы, которых мы встречаем всю жизнь, вот и этого он встречает с юных лет, с той поры, когда занимался в театральном кружке, а он – в тех же коридорах – музыкой, и высшие силы, из разжалованных, заведующие цепочками бессмысленных, но настаивающих на значительности встреч, как если бы разжалованный чин кичился знакомством с генералом, повелели Дыму запомнить его крючковатый нос и вытянутое белое лицо. Почему? Потому что в один прекрасный день на лестнице, где они покуривали, вышла стычка с угрозами из‐за одной Елены, и он преследовал Дыма со своим подручным по темному шероховатому нескончаемому весеннему благоуханному проспекту, а Дым, поджав хвост, но не убыстряя шага, шел домой, ожидая худшего, но, по счастью, встретил соседа-детину-гребца Пашу и зацепил его разговором, хотя разговаривать было не о чем, и убийцы прошли мимо, зеркально удаляясь и поджав хвосты.

А потом белое лицо попадалось вновь и вновь, и это напоминало старый патефон и заигранную пластинку, когда иголка соскакивает на ту же борозду, и даже после длительных, дважды по несколько лет отсутствий, возвращаясь, Дым непременно натыкался на него, но тот его никогда не узнавал, а может быть, он и был всякий раз другим человеком – мало ли вытянутых лиц с крючком? Но Дыму мерещился все тот же тип, и это была односторонняя его слепящая память на унижение трусостью, тот и впрямь ничего такого не помнил.»

У меня был подобный опыт трусости, после которого я вооружился отцовским трофейным ножом, валявшимся в буфете и давно забытым. Сработанный на славу немецким мастером, в кожаном чехле, он уютно и незаметно крепился на ремне. Этот идиотический юношеский порыв едва не стоил мне тюрьмы, но тогда я не знал, что с каких-то пор, в более зрелом возрасте, изредка буду впадать в необъяснимую беспамятность, до обморока, не контролируя и не помня через минуту своих действий.

Природа существует без нажима, даже гроза. А человек опьянен сознанием духовного роста с последующим переживанием всякий раз большего своего совершенства. То и дело он восклицает: «Я все понял!» или «Что-то мне приоткрылось!» То и дело он хочет искриться талантом в торжествующей значительности. Я видел людей, воспаряющих в этой лихой намеренности так, что у них шипели волосы, точно загорались, – казалось, их сжигала похоть, прянувшая в голову. И не обязательно «творческих людей», как пишет Леонид, такое случается с кем угодно.

Некогда, пребывая в роли продавца книжного магазина и советуя что-то одной даме, я почувствовал на себе боковой взгляд и, продолжая диалог, пытался уловить, откуда и чей, и – уловил: директор магазина, а это был один из первых дней моей работы, лысый маленький человечек, следил за мной. Его состояние превосходило заурядные возможности, но длилось: тишина хищника перед прицельным прыжком, сероводородное растворение в воздухе, изъятие себя до взведенного копья взгляда, триумф микроба с массой гиппопотама, – оценивая, достоин ли воин его армии, он чувствовал себя Наполеоном на пике сражения и в этот момент был воистину велик в своем нехитром профессионализме. А в следующий – оказался хитрым, но обыденным вором и сел в тюрьму.

В складском помещении работал Лева, на которого когда-то упал мешок с мукой. Передвигаясь, он давал себе вслух команды по ориентировке на местности: «Налево!» – и уходил за полку. «Выходим!», «Прямо!», «Так держать!» Но никогда – «Я все понял!» или «Что-то мне приоткрылось!».

Я им любовался.

Это философское филе с гарниром было подано в мою голову после того, как бархатными шажками пошел дождь и я упрятался в магазин, правда, не книжный, а продовольственный, а перед этим, сидя на любимой скамейке, увидел белку. И вот что произошло:

а) крупная дождевая капля упала ей на хвост;

б) хвост извилисто дрогнул;

в) быстрым движением головы белка направила взгляд на меня;

г) миг мы смотрели в глаза друг другу;

д) затем она сорвалась, взлетела до середины ствола и замерла.

Что в твоей голове?

О, испуганная решимость

беличьего комка.

Белки у нас не водятся, а эта прискакала из американского пейзажа, в котором я пребывал три года в 90‐х. Я смотрю на старого знакомца, он разговаривает с продуктами питания. Никогда не слышал, что именно он говорит, но пантомима выразительна и драматична: жестикулированный диалог. «Брат» Левы, но со своей специализацией.

Вероятно, он слышит в ответ белый сахарный шепот из плотно набитых пакетов, или разноцветные восклицания круглолицых фруктов, или глухие сдавленные гулы из маленьких консервных тюрем. Он произносит последнюю глухонемую реплику и скрывается за кулисами полок, дождь кончается, я выхожу в мягкий апрельский вечер.

«Это выяснилось по ходу неизвестно как завязавшегося разговора – кажется, Дым послал ему черную розу в бокале, – но все уже становилось незнакомкой, и белолицый говорил: „…ах, что это была за картина, мы пили с Охотским после его концерта в пилармони (на мгновение он вырулил в грузинский акцент какого-то анекдота: тэбе савэцкий власть школ дал? рая́л, скрыпка дал? пилармони дал? играти умэишь?), слышь, он зашел с букетом цветов и бутылкой водки, у меня своя, но утром мне аккомпанировать в каком-то ДК, он успокоил, мол, по рюмке и разбежались, какое по рюмке, пока все не уговорили, не разошлись, в шесть утра я его провожаю к метро, слышь, зима, снега по колено, он с цветами и виолончленом, пальто нараспашку, я в чем попало, тапочки на босу ногу, идем к метро, навстречу люди на работу, темным потоком таким, он застревает в турникете, перешагивает, виолончлен над головой, и скрывается, слышь, там, внизу, в аду этом, я возвращаюсь, грохаюсь спать часа на три, потом стакан воды и снова пьян вчистую, но надо ехать, на сцене не рояль, а пианино, начинаю, певица поет, а пианино раскачивается, от ветра на сцене или само неустойчивое, и я, слышь, чувствую, что вот сейчас сблюю на клавиатуру, страшно пили, эти цветы в снегу, зима, январь, наверное, как сейчас, я почему и вспомнил, что январь…“

– „Да, ночь, улица, январь…“ – поддакнул Дым.

– Вот то-то и оно, что я-тварь, вы-враль, слышь, га-га-га, ятварь, вывраль… а гастроли! это же…

– Ну, давай за Блока!

– Из-за Блока оно и вышло, я ж похож на него как две цапли воды, га-га-га, носами, а она плечом еще повела, Лидия, представилась, ну и пошло-поехало…

Он говорил безостановочно. Дым смотрел вроде бы ему в лицо и подтверждал свое внимание многообразно окрашенными междометиями, но то было автоматическое прикрытие его отступления в никуда, в оглядывание покойницкой ресторанного зала, с белыми квадратами столов, сервированных приборами, спеленутыми, как мумии, с отдаленной и почти неразличимой, но еще звякающей компанией в дальнем углу, с эстрадкой, на которой кто-то умерщвлял и складывал аппаратуру, как будто отцеплял больного от системы жизнеобеспечения: проводов и трубок…

Дым поддакивал, потому что давно не придавал словам ни малейшего значения, ни своим, ни чужим, а тот перелез на баб и где-то на третьей стал выдыхаться, тогда Дым бесстрастно воспрянул и исполнил свою партию с зажигательными преувеличениями, импровизируя на тему последних развратных дней, ресторан закрывался, двойник Блока приобнял Дыма, пойдем, говорит, продолжим у меня; разгоряченный похабным рассказом, он вроде обрел второе дыхание, и они выплеснулись на улицу. Ночь, улица, Дым привычно, но и неожиданно – еще мелькнуло: „привычная неожиданность“ – похолодел оттого, что все это уже было в другой жизни.

– Ты, слышь, умрешь – начнешь опять сначала, не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, – ответил Дым, как будто в волнении есть постыдность (так в ответ на телефонный вопрос „я тебя разбудил?“ поспешно заверяют „нет, что ты!“).

– „Умрешь – начнешь опять сначала“ – это буквально сказано. Человек живет бесконечно одну и ту же свою жизнь, но без блоковского, слышь, этого слюняво-безысходного содержания. Сан Саныч не знал, что говорит буквально…

– Что значит „одну и ту же“?

– А то, что он умирает и мгновенно рождается опять собой, от тех же родителей, все повторяется с точной точностью…

– С точной точностью, да.

Они остановились возле какой-то канавы, почти „во рву некошеном“, но тот, не заметив и не услышав, вынесся на очередной вираж: „Но раз об этом никто не знает, то никакой памяти о предшествующем и нет, а значит, нет и предшествующего, и вот тебе разгадка бытия и времени…“ – Они вновь шли по улице, отдаленно знакомой, и Дыму казалось, что он идет себе навстречу, аптека, улица, фонарь, разгадкой бытия и времени, но какой-то гадкой разгадкой, сточной, подлой и умственной.»

Я хотел бы избавиться от памяти. Не обрести время, а избавиться от него. Для того и существуют, видимо, стихи. Не потому, что в них автор вспоминает что-то, чтобы забыть, а потому, что ничего не помнит. А в прозе всегда есть досадная необязательность. Разница в том, что стихи, когда захотят, тогда и приходят, сами и с тем, что придумано не им самим, не поэтом, не поспоришь, а прозу надо собирать скрупулезно и умышленно, и еще неизвестно, что подберешь в своем мелочном поиске красок для крупного полотна.

Моя жена боялась памяти, но у нее все было по-другому: она избегала ее усилием воли, не подпускала, как не подпускала к себе людей. Нелюдимость, наверное, связана с боязнью нового, становящегося этим мучительным явлением: памятью. Когда я видел, как тяжело она переживает воспоминания, я понимал, что детство, возможно, оттого легко и счастливо, что в нем их еще нет и что взрослая жизнь, возможно, становится просто воспоминанием о жизни. Здесь и таится неизбежность прозы или стихов как освобождения.

Да, все правильно. И пора выключать лампу. Засыпая, я вижу слова и обрывки слов, как грибник перед сном видит утренний лесной улов или, и это вернее, как на финиширующей кинопленке проскакивают квадратики и кружочки.

Рисую картину, но плохо, ничего не получается, тогда знакомый художник подходит и разбивает полотно, как если бы оно было стеклянным, а из него, из нарисованной реки, начинает хлестать вода и заливает нас, мы оказываемся в реке, и все плывет… Я просыпаюсь.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Река не лжет!»)

Говоря о том, что запись – это установление точности, о какой точности я говорю? О точности состояния. Для мира, в который ты вкраплен, твое искаженное изображение не может пройти безнаказанно, потому что ты и есть мир. И когда от стихов требуют рациональной ясности, или общности, или вменяемости (в зависимости от современной критику лексики), как правило, упускают из виду ту сердцевину, из которой говорится и которая в счастливых случаях оказывается безупречной. Так было у Мандельштама. Он произнес последние слова, доступные смыслу, и эта грань бесценна, потому что еще чуть-чуть – и мы не разглядели бы «до чего ж он сердцевит», а цветущая стремительность формы оказалась бы энергетической растратой.

Сегодня выходной, и я могу спокойно читать любимые книги. Но прежде надо закончить рассказ Леонида.

«Дым шел под аккомпанемент маниакальной идеи о том, что время – это заводная игрушка, которая при рождении младенца заводится на определенный час смерти, а в следующем рождении – все по новой, что число этих „будильников“ равно числу людей, что это не бесконечные перерождения в виде бог знает кого, а гораздо невероятней: перерождения тебя самого со всем окружающим.

– А где тот, кто жил раньше, где Блок-то наш, например?

– Он перерождается там, где он был, и мы по-прежнему не увидимся… Ты понимаешь, брат, это говорит о сосуществовании бесконечного числа миров, невидимых друг для друга, но способных сообщаться путем мышления, и если мы с тобой сейчас мыслим о Сан Саныче, то не сомневайся: паутина вокруг него задрожала, потому что мышление – это, брат, единая паутина мироздания…

Он переключил регистр со „слышь“ на „брат“, а Дым быстро подумал о том, как бы и где оставить зарубку, чтобы, вернувшись в новом рождении, напасть на свой след в прошлой жизни, некое вещественное доказательство другого измерения, закуток, куда можно будет заглянуть и удостовериться: вот здесь я жил и открывал точно такую же дверцу, ведущую к точно такой же дверце, и в этой синхронизирующей точке бытия найти разгадку времени (а попутно избежать бесконечно повторяющихся встреч с этим дураком), и Дыму оставалась секунда до постижения, когда мысль, испугавшись себя, прервалась…

Вернулся голос собеседника, и Дым услышал, что отвлеченную тему в его монологе сменила личная, а за абстрактной человеческой комедией пришла конкретная трагикомедия жизни, приняв очертания уже пронырнувшей в верхнем течении Лидии, которая его не пускает домой без денег, что она его многоистинная и пламенеющая любовь, и теперь эта тема пошла в сорняковый рост, и длилась, и длилась, без какой-либо надежды на завершение, и вдруг действие моментально свернулось.

– Вот здесь, за углом – и мы пришли…

– Стоп, я еду домой. – Дым голосует, рядом останавливается машина.

– Ты что? Почему?

– Возьми вот денег, у меня много… – Тот автоматически берет, Дым садится в машину и кричит в окно: „Передай жене, там три тысячи“, и шоферу: „Поехали“, и в окно, уже отчаливая: „Я ей должен“, и оттуда: „За что? за что, брат? за что…“»

Я выхожу в светлый и звонкий день и еду куда-то, вспоминая стихотворение моего старинного друга, чьи черты «появятся и растворятся» в этом повествовании чуть позже.

Исчезновенья чистый отдых.

Пока глядишь куда-нибудь,

трамвай, аквариум в Господних

руках, подрагивает чуть.

Есть уголки преодолений,

увертыши их назову,

есть солнца крапчато-олений

узор, упавший на траву,

и есть под шапкой-невидимкой

куста ветвистая стезя,

внезапно розовою дымкой

осуществившаяся вся.

Апрельский замысел так тонок,

что крошечных двух черепах

смеющихся везет ребенок

с аквариумом на руках.

МАЙ

Выброшенная кукла вызывает смешанные и нестрашные чувства брезгливости и сострадания, вроде падшей женщины. Я обхожу ее, возвращаясь с прогулки.

Две красивые девушки, одна другой говорит: «Мне сегодня всю ночь снились сумки…». Проходить мимо, не останавливаясь, не попадая в завихрения чужих снов, лепетов и безумий. «Счастье» и «сейчас», конечно, однокоренные слова. Ведь счастье бывает только сейчас. А затем? Но чуть «затем» – и сразу затемнение. Я возвращаюсь с прогулки. Выходной.

На лестничной клетке из соседней квартиры доносится привычное подпевание. Людмила Петровна дает воображаемый урок музыки. Она в прошлом преподавала. Игорь Васильевич, наверное, дремлет. («Как Игорь Васильевич?» – «А-а, не спрашивайте…») Иногда я слышу его крики: «Милочка! Милочка!» – удостоверяется, здесь ли она. Изводит. Когда они выходят гулять, он держится за нее, двигаясь в ветхом наклоне, как слепой. Он явно умирает. Пока я открываю дверь, из квартиры стариков выпадает сын и быстро исчезает, выщелкивая каблуками на клавишах ступенек свою победоносно-освободительную гамму. Сын торопливо «навещал». А я вернулся.

На столе – рукопись.

«Между тем „брат“ укатывает в ночь, и – обескураженный, смутные бумажки в руке – почти протрезвевший Александр идет к дому, где не был несколько суток и где его молодая, но уже беременная вторым ребенком вторая жена перегорает, как он любит побалтывать в застолье, медленной лампочкой, чтобы когда-нибудь вынуть из груди остывший пепел, посыпать им голову и стать прихожанкой, слышь, брат, ближнего храма, так оно и будет, но пока жизнь Лидии освещает темную комнату, ей около тридцати, у нее прозрачные и одновременно матовые – вырезанные из ломкой кальки – тонкие черты лица…»

Но не сегодня. Случается, во время чтения я ничего не читаю и смотрю на соседний «экран». Причудливо выкладывается мысль. Точнее сказать, не мысль, а картины воображения, безоглядно обзаводящиеся наименованиями. Любимый ли в детстве калейдоскоп напророчил эти капризные рассыпчатые узоры?

Я вижу миссис Лилиан, внушительно пожилую, но сухую, стройную и стремительную женщину, c блистающей и по-западному ухоженной сединой синеватого окраса, учившую меня английскому в захолустном американском городке. Я прожил там три контрактных года, с 95‐го по 97‐й, наставляя детишек местного колледжа в вопросах физики. Английский был неповоротлив, и я брал уроки у миссис Лилиан на городских курсах. Мы подружились, – выяснилось, что она родилась в России и, хотя сразу оказалась в Германии и родным языком ее стал немецкий, русский знала превосходно и любила поболтать. Иногда она приглашала нас, меня и еще нескольких учеников, в гости на ужин. Ее муж до сих пор вел строительный бизнес, был крупным мясистым мужчиной, любившим, в соответствии со своими данными, мясо, которое в живом и бегающем виде было предметом его страстного увлечения – охоты. Мне представлялось, что он охотится в сопровождении миссис Лилиан, потому что она чем-то походила на борзую. Ладно скроенная, точно сработанная чудо-портным пара!

Помнится, Лилиан, увидев приветливо блеснувшую монетку на выходе из класса, просияла: «Вот, возьмите себе, я и так счастлива!» – и это было не высокомерие или небрежение вежливостью, но по-детски случайно выпаленная правда, – счастье бывает непредумышленно бестактным. Правда и то, что, воспользовавшись преимуществом плохого знания английского, я сделал вид, что не понял и переспросил, когда монетку мы безвозвратно миновали. Она с некоторой досадой сказала: «Проехали!»

Гордостью строителя-мясника в парадной (и музейной) части дома являлись огромные головы оленей, устрашающе развешанные по стенам и лестницам, уводящим на второй этаж и в подвал, – и подвал, этот склад оружия и боеприпасов, являлся музейной гордостью номер два. Показывая свой арсенал, он шутил, что держит и пополняет его на случай войны с Россией, затем мы поднимались в гостиную, он садился во главе стола, и «борзая» приносила ему огромный кусок мертвой фауны, который он нарезал для всех собственноручно и сладострастно, черт бы его побрал, этого живодера. Но побирал его не черт, а мирный Морфей, и побирал прямо за столом – примерно через час сидения Грэг начинал клевать носом под присмотром извинительно и преданно улыбающейся жены, которая позволяла несколько секунд колебаться грузному маятнику, а затем препровождала его поближе к небесам, на второй этаж. Вот уже сорок лет он вставал в пять утра, и ни минутой позже.

Часовой механизм этой семьи был заведен безупречно, трижды куранты били с особенным торжеством, отмечая рождения трех сыновей, и сейчас механизм работал с чувством выполненного долга и потому – с легкостью и даже беззаботностью, дающимися на склоне лет тому, кто здоров и кого не тяготят пороки, в том числе и пружинистые пороки воображения и мысли, – что ж, хитростью устройства «механизм» не отличался, но зато не было и взбаламученной грязи.

Сыновья выросли, жили отдельно и помогали отцу в его бизнесе. Символики ради стоит уточнить, что узкой специализацией их строительных дел была крыша. Крыша над головой. О, в этом бизнесе они преуспели не случайно. И если я постулировал вначале, что счастье бывает только сейчас, то, по сути, это не противоречит жизни моих супругов: их «сейчас» не прекращалось и не изнашивалось с годами. У счастья нет истории. Именно поэтому Толстой со своим знаменитым зачином в «Анне Карениной» – безупречно прав.

Им, конечно, было неведомо то уцененное положение, когда взаимные или односторонние измены лишь укрепляют семейные узы, все более утверждая изменника в мысли, что лучше его супруги никого нет. («Это человек высокого благородства!» – так он определяет вынужденно-снисходительное отношение жены к его похождениям. Или она – к своим.) Не знали они и противоположной крайности: взвинченного упоения верностью и родством душ, тем неустанным и малодушным уверением себя в том, что можно обойтись без «всех», что их любовь самодостаточна, когда в долгих диалогах друг с другом сходятся во мнениях все ближе и ближе, пока не сходятся даже в путях к мнениям и само это согласие не становится асимптотическим соитием. Истерика и Америка не рифмовались.

Не все так просто, как у приснопамятной четы. Чесотка часового механизма – вот эпидемия. Истерика шестеренок. Насекомый бег секундной стрелки, вызывающий рептильный вздрог стрелки минутной. Надтреснутый и всегда отдаленный, но по-звериному опасный бой курантов.

Часы, вциклопленные в желтое здание проезжего вокзала, – эмблема житейского времени, здесь копятся беды разлук, опозданий или почтовых извещений и – с оборотной стороны – радости, живущие в другом ритме и другой тональности, как овеянный внезапной тишиной сквер за вокзалом, где местный житель, блаженно выпивший, лепечет: «О, куцая акация…», хотя она полноценно цветущая, – он сидит на скамейке, закуривает и знать не знает нервного соседства, пока в один прекрасный день не закатывается прямоугольным шариком в прямоугольную лузу вокзальных дверей и, оказавшись на стороне беды, не угромыхивает в другую жизнь, тамбурно, тамбурно, туда, где его ждет неотвратимая радость.

В ту пору я не пытался мысленно искривлять пространство-время в будущее, только – в прошлое. А вернее, оно само предъявляло свои права, когда я навещал одну старушку в соседнем городке.

Я только видел расположение воздуха, смотрел на его прозрачную архитектуру и думал, что она создана дыханием людей, спокойным и размеренным, не искалеченным бесшабашно-учащенным извержением слов и категоричностью мнений.

В четверостишии Блока «И вновь – порывы юных лет, / И взрывы сил, и крайность мнений… / Но счастья не было – и нет. / Хоть в этом больше нет сомнений!» вместо многоточия и «но» после второй строки должны стоять запятая и союз «и»…

Роберт, Робертино, мой приятель с кафедры славистики, работавший тоже по контракту, зачитывал мне всегда одного и того же автора из газеты «Новое русское слово», и хлопал крыльями, и негодовал по поводу озлобленного фельетониста и содержания его заметок. Признаться, я не совсем разделял его негодование и два пассажа иронического репортера сохранил.

«Россияне за границей так не любят и так избегают своих, как будто их тяготит память о групповом изнасиловании или убийстве – нагадили, разбежались в разные стороны, договорившись больше не пересекаться, извините, во избежание отягощающих улик, и вот тебе пожалуйста – ! Какого черта ты тут делаешь, гнида?.. Он-то думал, что уж теперь будет „делать“ в одиночку, не завидуя тому, кто делает больше и слаще…»

И еще одна: «Когда я слышу, извините, постфактум-„откровение“ вскользь проехавшего по Америке российского режиссера: „Белые там – сплошь скрытые расисты“, – я думаю, и думаю по инерции с тем же ядовитым сипением, что свобода слова – пустяк по сравнению со свободой от слова, ибо первая, позволенная внешним распорядком, колеблет воздух и склонна к исступлению и разрыванию его в клочья – не так ли, извините, откровение и исповедь легко соскальзывают в психопатию и с мазохистским удовольствием идут вразнос? – а вторая, стесненная внутренним порядком и смущением судить, определяет его незыблемое устройство и, значит, возможность дышать».

Робертино был настроен пророссийски, эмигрантов не жаловал, так что первый случай возмущения не вызвал и даже потрафил его патриотизму. Негодование вызвали нападки на соотечественника из второй заметки.

В конце мая того года он упорхнул в Нью-Йорк, где проходили чтения памяти умершего четыре месяца тому назад Иосифа – так он называл Бродского, великодушно позволяя себе простое дружеское «называние», поскольку иногда останавливался в Нью-Йорке в квартире близкого друга поэта. Друг возглавлял кафедру славистики в нашем колледже, а Робертино – иногда, когда Бродский отлучался – выполнял роль сиделки его кота.

Съехались прозаики и поэты, в том числе из России, и мой приятель восторженно порхал меж ними, оживленными скорбью и сердечными чувствами.

«Какие люди! Представь, звонок в квартиру, стоит Сытин, сам Константин Сытин, представь! С ним кинооператор. Проходите, туда-сюда, я его узнал, они с Иосифом с юных лет. Нельзя ли соорудить краткую съемку? Сытин садится в кресло, берет на руки кота, оператор снимает. Ты бы слышал его речь – такое благородство, чуть не плачет, но сдержанно гасит слезу. И все кота гладит и жмурится, точно кот, солнце в окно майское, смотрит на мурзика, как если бы это Иосиф. Меня пробрало. Оператор интервьюирует, спрашивает, мол, чем отличается гений от таланта, и мне показалось, что он при слове „гений“ посмотрел на кота, а потом на Сытина – при слове „талант“. Тот задумался. Мне стало его жалко. Он ведь тоже гений, но не такой прославленный, а людям дай только поживу – сразу в тайной зависти заподозрят, слухи запустят. Легко быть на стороне славы, а ты успокойся, не горячись. Есть и правота обделенного. Он отстаивает традиционные ценности. Зачем в стихи площадную лексику встраивать, угождать подворотне? Будь сдержан, соблюдай пунктуацию, не эксплуатируй безысходность, есть «возвышающий обман», ласточка в небе, музыка над нами, верно? Своя правота. Учтивость. Вежливость. Я видел его с женой на обеде в „Русском доме“ – такая трогательная нежная пара, она ему йогурт – „ешь, он почти без сахара“. Я запомнил, потому что она говорила «йогурт» с ударением на втором слоге. Йогýрт, йогýрт. Так мило. Простая забота, чудные люди. Нет, злые языки тут же придумали, что он вообразил себя стоящим на страже русской словесности, стоит, всплескивая ручищами и шевеля толстыми губищами, дескать: „А вы почитайте классику, того, сего…“ Что ж, участь счастливого человека – клевета, и мне за него больно».

Так порхал Робертино, за что и получил в моей записной книжке имя «Stupid butterfly».

Я шел на автобусную остановку и ехал к чудной старушке.

На секунду соломенную, соломенную,

на дымок кофейный, кофейный,

на разломленную

полукругом, как веер трофейный,

эту улочку неозлобленную, —

отзываешься лаской,

столь бессмысленной, сколь и согласной

с миром. Тянет тайландской

кухней, греческой и итальянской.

Сколько жизни и смерти напрасной

я забуду в засвеченную, засвеченную

золотую секунду, —

антикварную, полузавешанную

драпировкой витрину, посуду

в ней, ампирную мебель увечную, —

все увижу и все забуду.

Охру солнца, зевоту искусства,

улыбающегося Будду

и лежащую в отраженьи без чувства

облаков известковую груду.

Все противилось вопросительному насилию.

Не всегда успешно.

Помню, Грэг рассказал, что проходил обследование с подозрениями на рак, и пока подозрения не развеялись… – «Да, пока подозрения не развеялись, – с праздным любопытством подхватила одна из учениц Лилиан. – Вам было страшно?» – (пауза) – «Нет». – «Но что вы чувствовали?» – (пауза) – «Было обидно».

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Эта минута неизъяснима и трепетна».)

По дороге к Сэде я, готовясь к урокам английского, читал тексты Лилиан, которые надлежало переводить или пересказывать. Это были письма куклы, потерявшейся в большом городе, своей хозяйке.

«Мне только хотелось посмотреть, что за углом. Я думала вернуться, но вышла в город и сразу заблудилась. В нем столько людей и направлений! Один человек нес под мышкой, как градусник, длинный, желтый, почти розовый батон. Другой сидел в кафе и то и дело целовал чашку, поднося ее к губам. Третий прошел мимо второго и, протянув руку, что-то попросил у стеклянного куба. Тут на его ладонь высыпалась горстка белых фисташек c приоткрытыми ртами. Улица была узкая-узкая, и поэтому многие окна заслонялись от своих двойников напротив белыми ставнями. Они как будто говорили: мы не смотрим друг на друга. Но, может быть, они подглядывали из темноты комнат? Зато в одном открытом настежь окне я увидела девочку, она улыбалась. Я как будто узнала ее и хотела подойти поближе, но, пока шла, уже стемнело и окно потерялось. Тогда я взглянула перед собой: через несколько шагов улица круто уходила направо, и, конечно, мне стало любопытно, что с ней творится там, на невидимой стороне…»

Этот текст окольно перекликался с моими занятиями. Я преподавал студентам начала теории относительности, а кроме того, обдумывал статью о кривизне пространства и времени у Кафки и о связи его видений с теорией Эйнштейна.

Я не знал тогда, что они встречались в Праге в 1912 году и что Э. среди прочего (и не дошедшего до нас) рассказал К. о том, что раз в детстве заплакал, увидев марширующих солдат (только этот умильный сюжет и сохранила история). Скудость сведений об их беседе была восполнена позже, когда я вычитал в письме Кафки к Милене такой пассаж (он смотрит на марширующие под окнами французские войска, которые для него «некая манифестация сил, взывающих из глубин»):

«„И все-таки, о безгласные пешки, о марширующие и до дикости доверчивые люди, – все-таки мы вас не оставили, не оставили вас во всех ваших величайших глупостях – и особенно в них“. И вот смотришь с закрытыми глазами в эти глубины – и почти тонешь в тебе».

«В тебе» – в Милене. Неожиданный поворот с проторенного пути отчаяния в сторону рискованного спасения. Как и теория относительности. И все это – невидимое продолжение улицы.

Помнится, в колледж приехал русский писатель, сделавший небольшую карьеру на диссидентстве, и уже после его выступления, на вечеринке, один из славистов произнес по какому-то поводу имя «Кафка». Писатель небрежно отвлекся вбок: «кафка-шмафка». В этот момент согбенный почитатель поднес ему дымящуюся чашечку.

Я иду на кухню заварить кофе…

Копящиеся сны человечества когда-то начинают кипятиться и переливаться через край в поисках гениальной головы. Ведь сон испокон веков подсказывал миру его нелинейность…

В недавнем сне ко мне подошел человек, которого я раздражал, видимо, своим высокомерием (в детстве я заикался и потому неразговорчив, только и всего…), и спросил: «Ну что, ты королев?» В реальности я бы его не понял, но здесь все было ясно: ты королевист? с замашками короля? – это было краткое прилагательное и лингвистическое искривление…

Заодно я варю яйцо, потому что люблю смотреть на белое сваренное яйцо на белой тарелке…

И вспоминаю стихи Осипа Мандельштама: «О, как же я хочу, / не чуемый никем, / лететь вослед лучу, / где нет меня совсем…».

Альберт Эйнштейн с детских лет хотел отправиться в путь на луче света и записывать наблюдения.

Дом Сэды – так мне казалось – тайно коллекционировал солнечный свет, который, наверное, когда-то радовал своей новизной обитателей, и не подозревавших, что их радость вдохновлена всегда новыми формами световых пятен, и они были бы удивлены, скажи им, что узоры никогда не повторяются – на стенах, мебели, цветах, – и еще мне казалось, что этот дом ежесекундно готов предъявить свою коллекцию и осветиться. Но он оставался затененным, потому что носил траур по хозяину. Сухая прохлада обитала в нем. Сэда свято чтила память недавно умершего мужа и, сообщив мне при знакомстве, что прожила со своим скрипачом шестьдесят лет и два месяца, сама, без моих робких вопросов, никогда его не упоминала. Мы беседовали на лебедином озере веранды, где бывшая балерина могла принимать лебедят и где редкое поскрипывание половиц невольно обращало ваш взгляд на молчаливый дуэт скрипки и пюпитра, приютившихся в углу и выступавших в роли изящного памятника мужу, или – на фотографии молодой Сэды в балетной пачке, – то в одиноком склонении, то в развернутом кордебалете среди таких же миниатюрных балерин, – и, возможно, ваш взгляд, – о да, скорее всего! – ваш взгляд становился взором.

Иногда появлялась девушка Ия, помогавшая старушке вести хозяйство, и, при всем моем интересе к далекому прошлому первой эмиграции, я огорчался, если за время визита она ни разу не забегала на веранду или хотя бы не промелькивала в прихожей. У нее было неповторимое лицо, остановившееся на грани ненормальности, – словно бы, заглянув за грань, оно спохватилось и замерло, а в глазах остались испуг и любопытство, и, поскольку на два состояния их не хватало, они были чуть больше обычных, хотя верхние веки сопротивлялись и довольно круто срезали – наискось и вниз – уголки глаз с височных сторон.

Мне нравилась та отдаленная легкость, с которой она походила на мою жену, – память была жива, хотя прошло чуть ли не двадцать лет, как Мария меня покинула, – и даже имя ее звучало истаивающим эхом: Ия. И я, ухватывая промельк, не заглядывал в минувшее и не ломал себе шею и голову в поисках несуществующего, – медленное, а потому милосердное его убывание было передо мной. Эхо и есть образ уходящего возвращения.

Да, письмо куклы…

«Бродя по городу, я заметила, что все поголовно несли в кармане свое желание. И это был не боковой карман, а тот, что возле сердца. Иногда, как у заводных игрушек, у них кончался завод, и они замирали на скамейках. Или замедляли ход и останавливались – по двое, по трое, – жестикулируя и окружая себя белыми облачками дыма. И снова пускались в путь. Все улицы вели к площади или к мосту. К площадям выходить было радостно, а к мостам тревожно. Может быть, из‐за воды, которая дрожала то вдоль, то поперек, и ее дрожь передавалась прохожим. Они подходили к парапету, ежились и показывали руками на старинный замок на другом берегу. А некоторые вынимали из кармана карту или путеводитель и сверяли свое желание с местностью. Я вышла на площадь. Посередине стоял большой квадратный помост, разлинованный под шахматную доску. К нему со всех сторон стекался народ. Люди располагались поближе к сцене, окруженной рвом оркестровой ямы. Они теснились и жались, пытаясь занять лучшие места, но меня, как самую маленькую, пропустили вперед, к ограждению. Потом площадь погасла; небо стало черным и звездным; и тут же вспыхнули огни вокруг помоста. На нем в белых, прозрачных и легких нарядах стояли шахматные фигуры, каждая в своей клеточке, и – затерявшаяся среди них – фигура черного короля. После невероятной по длительности секундной паузы все началось. C музыкой белые танцовщики пришли в движение, а черный король оставался неподвижным – он только поднял голову и растерянно смотрел по сторонам. Балет разворачивался медленно и тем самым тянул жилы из зрителей, у которых удовольствие от зрелища сменялось томительным ожиданием развязки. Белые искали пути к мату, но черный король одним-двумя движениями, видимо, разрушал их планы. Правда, он постепенно смещался к краю помоста, и его движения становились все более нелепы и жалки. Девочка, которую держал на руках толстый и высокий господин, крикнула: „Не сдавайся!“ – и зрители, стоящие рядом, засмеялись. Господин, вытирая лоб платочком, таким маленьким в сравнении с ним самим, сказал: „Не переживай. Это игра такая“. Но девочка не унималась, начала хныкать и говорить, что хочет домой. Мне тоже захотелось домой, но я стала мысленно забегать вперед, чтобы догадаться, чем все кончится, и отвлечься. И там, в своих мыслях, я заблудилась, как перед этим заблудилась в городе. Я то выбиралась из них и видела действие на помосте (оно все шло и шло, белые фигуры растянули прозрачную сеть и пытались опутать ею короля), то опять погружалась в смутные догадки, которые только затягивали…»

В соседнем садике собираются любители поиграть в шахматы. Они курят, щелкают часами и переговариваются. Вся прелесть – в сочетании движения и речи, в этих вариациях на одну, потом на другую тему, в неспешной повторяемости ходов и фраз, с их узнаваемостью и легкими отклонениями от предыдущих сочетаний.

«Они затрогали их насмерть…» – «Кого затрогали они?» – «То были бабочки, мой милый…» – «Кого затрогали они?» – «Их было сто, и все летали…» – «И все летали? Это зря…» Фраза – ход. Фраза – ход. Спрашивает и переспрашивает обычно тот, кто защищается.

Из их многоходовой десятиминутной поэмы я узнаю́, что где-то открылась выставка-оранжерея диковинных тропических бабочек, и в первый же день около ста красавиц были «затроганы» сластолюбивыми посетителями. Они обсуждают последние известия.

Пока к победителю подсаживается новый партнер, расставляются фигуры и фиксируются красные стрелки контрольного времени, можно смотреть поверх голов, и дальше – поверх деревьев, на вечереющее небо, которое сегодня безоблачно покровительствует игре.

Вернувшись, я сижу несколько минут в комнате, в неподвижной тишине.

Свет, угасая, медлит,

на кресле нежась.

Есть в слове «мебель»

лакированный ужас.

Рука – отраженный жест —

вытирает пыль.

– До-диез! До-диез! —

голос возник и сплыл.

На тахте старик,

умирая, кричит, —

в дверь внедрился крик

трещиной и молчит.

В сыне бунтует плоть,

зовет: пойдем,

станем есть и пить,

ибо завтра умрем.

И, от страха устав,

дверь притворив,

тихо уходит исав.

Свет истаял, исчез мотив.

Просыпаясь, я вижу в окне дерево. Жена любила деревья и всегда просила в подручном пейзаже выбрать заветное, чтобы сравнить со своим. Еще она просила научить ее играть в шахматы. Потому что в них можно играть наедине с собой. Неожиданная идея. Но так она сказала.

Иногда близкий кажется совершенно чужим. Я бы сказал, что только абсолютно близкий может показаться абсолютно чужим. Смотришь в одну точку, и она начинает удаляться… Чувствам здесь делать нечего, и тогда думаешь: если бы жизнь была вечна, то любить человека было бы не за что. И невозможно. Смерть порождает жалость любви. И жалость эта настолько велика, что пробирает любого.

Смысл любви в том, что все самые последние соринки, живые и неживые, становятся связаны воедино. Быть может, только в этом смысл больших чувств вообще. Если спасение (от чего и куда? от страха «никуда» в никуда?) понимать как блаженное переживание связанности всего явленного, то чувство, самая демократичная, если не сказать низшая способность живого существа, – это возможность спасения. Даже для неодаренного человека…

«Верно, верно. Но не „даже“, а в первую очередь – для него».

Я никогда не забываю ни одного из тех, кого знал и кого не стало. Не из морально-гигиенических соображений, но вопреки всем соображениям. Ушедшие сами являются, и что ни день, то на краткий миг обретают во мне свои летучие черты. Проносятся – и все. Не я посещаю кладбище, наоборот. Но и кладбищем этот бесплотный и живой пролет не назовешь. Это способ жизни неугасимого потрясения: куда они делись? Где те, кого нет?

Снится мать, говорит: «Дай мне две книги светского содержания и две религиозного». – «Что?!»

Сегодня воскресенье. Мои маршруты: комната-кухня-комната, квартира-сквер-магазин-квартира. Мои действия: чтение-отвлеченные мысли-чтение-еда-приборка. Пыль. Пока ходил за тряпкой, пыли стало больше. Мгновенно. Пыль накапливается не в виде себя, а в виде ощущения, что давно ее не вытирал. А у этого ощущения другое время. Так же точно, приближаясь к бане, скоропостижно грязнеешь. Еще застелить постель… Однажды, когда я остался ночевать у Леонида, он поутру сказал: «Тут требуется особенная аккуратность! В моих заповедях „На покидание дома“ это вразумление № 7. А вот № 8: „Не оставляйте кран капающим – это оскорбляет тишину в ваше отсутствие“».

Недавно я был в своем городе и навестил Музей-квартиру Блока. Там есть его спальня. В дальнем углу, чуть за ширмой, – застеленная кровать. Жутковато. «Быть лириком – жутко и весело» – так он писал в одном письме. Мне казалось, что там мерцает живая кукла носом вверх. Но вид из окна – в той же комнате – был освобождающий, солнечный, самозабвенный.

В окне дерево.

Природа установлена изнутри себя. Она не может быть другой. Но человек не только не установлен, он всегда другой. Не равный себе. Сопоставляющий… – «Ты опять за свое…» – Я могу сказать цельно.

Когда-нибудь не увидеть это дерево – вот беда. Похожее ощущение бывает, когда слушаешь прекрасную музыку и думаешь: какой ужас, что ты не композитор.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Для людей нет исключений».)

Дом Сэды излучал спокойствие. Он жил под беззвучное музыкальное сопровождение, которое становилось все тише и прозрачней. Есть благородное сопровождение, а есть дырявое. Я любил ездить в Сэдин дом, поглядывая из автобуса на лучезарную безлюдную улицу с кафе и лавками и почитывая задания Лилиан.

«Потом, когда я очнулась и уютно отдыхала, я вспомнила, как кто-то из музыкантов вынул из бархатного футляра игрушечный топор и подал белому офицеру. К тому времени черного короля уже связали, и оставалось только… И тут я, наверное, лишилась чувств. Очнулась я в странном доме. В нем жил фокусник…»

Другие задания продолжали эту историю в письмах, их было около пятнадцати. В сумме это выглядело примерно так:

«…Всюду какие-то привлекательные мелочи: бинокли, шкатулки, часы, аквариум с черепашками, весы с гирьками, еще черная коробка, из которой он достает все что угодно. Заглядывать в нее запрещается <…> Я узнала все коробкины тайны. Май взял меня в свой фокус. Кроме него и нас двоих (у него работает еще лилипут Лил), в цирке есть акробат Адью, сидящий целыми днями на трапеции под куполом и оживающий только на представлении (но как он летает!), есть силач Тедо, который прыгает и отжимается с привязанными к ушам и волосам тремя пудовыми гирями и удерживая в зубах четвертую, есть дрессированные морские львы с лицами глупых и усатых городовых, но добрые… Да, это настоящий цирк! <…> Мы с Лилом залезаем в коробку, а потом свет гасят – барабанная дробь! – и зажигают, а мы выскакиваем на галерке и кричим: „А вот и мы! А вот и мы!“ – и оркестр торжествующе расслабляется <…> Жена фокусника Джеральдина любит с нами играть, особенно с лилипутом, – она берет его на руки и сажает на подоконник, чтобы он смотрел на улицу, по которой снует желтый трамвай, всегда номер 177, по утрам на заднюю площадку вскакивает высокий господин, в шляпе и в длинном плаще, который, кажется, смотрит в наше окно, пока трамвай удаляется, а иногда они играют в карты на диване, но мне это скучно, особенно если появляется черный король, и я ухожу погулять. <…> Вчера Май устроил такой фокус, что мы перепугались. Он сказал, что сейчас улетучится, и стал уменьшаться, уменьшаться и исчез. Жена бросилась в другую комнату, но в это время он появился как ни в чем не бывало на том же месте, прямо из воздуха, и сел ужинать. <…> Лил исчез из дома, а Май уехал на гастроли. <…> Мы с Джеральдиной его ждем. <…> Мы его ждем. <…> Мы его ждем. <…> Вчера она сказала: „Его больше нет“ – и повезла меня в Бюро. Скоро меня перешлют тебе. Ты только не удивляйся, когда мы встретимся. Я, наверное, очень изменилась, ведь я столько повидала. Я очень соскучилась по тебе, но уже завтра мы увидимся, и тогда я начну скучать по фокуснику Маю. Он сам делал кукол, и найти меня, готовую куклу, – наверное, это была удача! И еще я думаю, что вся моя история – это дело его рук, ведь он фокусник, и то, что его больше нет, тоже временный фокус».

Именно в тот день, когда я читал завершение кукольной истории, простукивание дома не принесло никакого результата, кроме явного ощущения, что он пуст. Мы ведь точно знаем, когда нам просто не открывают. Соседка сказала, что Сэда умерла, неделю как похоронили, приезжал сын… Все.

Сэда усыхала, чтобы легче и безболезненней уйти. Ее становилось все меньше и меньше, и наконец она исчезла. Заодно исчезла Ия. Как и положено эху, она была не вполне различима, но ее схожесть с Марией так удивляла, что чувство реальности испарялось, а когда заперли дом, – да, это началось именно в тот год, – я начал на какие-то мгновения себя терять. И терять уверенность в том, что все это на самом деле. Иногда было невозможно различить, что было наяву и что во сне. Открывал ли я в Сэдином доме ошибочную дверь и видел ли молчаливую девушку, вполоборота, в кресле с куклой в руках, надевающую на нее кофточку и что-то приговаривающую? Но почему в уменьшенном масштабе и таком подчеркнуто ярком освещении?

Я начал встречать на улице умерших, в лицах детей молниеносно видеть черты будущих стариков, а в лицах стариков – бывших детей. Случилось нечто необычное из разряда того, в общем, обычного (а вернее – привычного), что происходит с человеком в жизни и что в конце концов сходит по неподатливому и елозящему трапу в объятия опередившей родни.

Беглые подозрения вспыхивали, но ясное звездное небо установилось много позже. Сначала Лилиан показала семейный фотоальбом. «А вот это я с той самой пропавшей куклой! Мне лет шесть-семь…» «А это я со своим учителем английского, я ведь тогда английский еще не знала. То был русский молодой человек, здесь совсем стерся…»

Через несколько лет я прочитал в книге о Доре Димант, что Франц Кафка, гуляя с ней, своей последней в жизни подругой, в парке Штеглица, под Берлином, увидел плачущую девочку, которая потеряла куклу. К. сказал, что знает, в чем дело, и что будет приносить ей письма от куклы, отправившейся в путешествие. И в течение двух недель приносил. Примерно с начала декабря 1923 года он жил по адресу Берлин-Штеглиц, Груневальдштрассе, 13.

А совсем недавно, перечитывая рассказ Набокова «Картофельный эльф», я узнал из примечаний, что он начал печататься 8 июня 1924 года в газете «Русское эхо», в Берлине. Франц Кафка умер за пять дней до начала этой публикации, и в своем названии рассказ салютовал его имени и фамилии двумя «ф».

По свидетельству биографа Н., «к концу 1923 года (…) Набокову уже приходилось целыми днями разъезжать по Берлину в желтом городском трамвае с урока на урок. Большинство его учеников были русскими…»

Значит, письма куклы и девочкины пересказы этих писем Набокову – январь-февраль-март 1924 года. В апреле он уже все знает и пишет «Эльфа».

И еще в одном постороннем немецком романе я нашел трогательный завершающий штрих: «Трамвай 177 поехал без меня в Штеглиц…»

Установив истину, я, к счастью, уже не мог узнать, любил ли учитель английского сажать Лилиан на колени, читал ли с ней «Алису» Кэрролла, пахло ли от него табаком, играла ли она в театре, когда училась в американском колледже, и был ли у нее ухажер-драматург, а если был, знает ли она, что ее жизнь увильнула от романного продолжения в счастливую сторону, да что там говорить, читала ли она когда-нибудь «Защиту Лужина» или «Приглашение на казнь». Думаю, что и не слышала, а о Кафке подавно…

Она жила в раю, обещанном герою «Америки», но доставшемся ей. А я к тому моменту, когда уже ничего не мог уточнить, потому что давно вернулся в Россию, ничего уточнять и не хотел.

Поздним вечером. Поздней весной. С вокзала Grand Central на 42‐й. Возвращаюсь в колледж. Поезд вдоль Гудзона. Огоньки на том берегу. Черная полоса воды вплотную. Теплое дыхание воздуха, цветов, деревьев на остановках. Проводник в фуражке и в кителе, аккуратный, с компостером. Чик-трак, билет под погон кресла, и дальше. Городок, палисадник, дома в отдалении. Детская железная дорога и конструктор с краснокирпичными блоками. Тележка с носильщиком. Автокар. Жмет на рычажок. Жмет на рычажок. Ни с места. Часто снится: мы с матерью, отцом, с кем-то еще собираемся в дорогу, опаздываем, я говорю, что надо выходить, иначе не успеем на поезд, но никто не выходит, все снуют и до-собираются, – и вот эта убийственная тягомотина, изматывающая душу, – никак не свершиться тому, чему время свершиться. Жмет на рычажок. Поезд трогается. На ковре. Особенно завораживают человечки. Носильщик. Машинист поезда. Балеринка. Маленькие фигурки людей, вкрапленные в игрушки. Шоферы в кабинках. «Приключения Карика и Вали». Как под микроскопом: первомайская демонстрация, мама сияет, гремит военный оркестр, бумажные цветы, репродукторы, сослуживцы. Отец начищает пуговицы кителя, продевая под них картонки с разрезом. Бархотка. Кортики. Инфузория-туфелька. Вот этот шаг. Один шажок до кукольного небытия. До фокуса исчезновения. До появления на галерке мысли. «А вот и я». Где? Проводник. Платформа. Мы в тесном купе. Но кто-то остается там, за стеклом. Кто? Не успеваю. Как не успеваешь за мыслью, вильнувшей ящеркой. И хорошо, и не надо за ней. Под камень. Делать вид, что смерти нет. Проскок. Что нет. Проскок. Все, что проскочить нельзя. Спать. Двойным сном. С двойным дном. В черной коробке.

За углом времени нет никого,

никого, ничего,

нет ни видимого, ни того, кто видит,

не чернеет ночь, день не светит.

Разве только военный марш

донесется из детства, – и всхлипнет весь

неожиданный мальчик наш.

Нет уж, лучше здесь.

Никого, ничего, не горит очаг.

Одиноко стоит Альберт,

и пред ним колеблется на световых лучах

голубой мольберт.

ЯНВАРЬ

По дороге к своим фонарям я проезжаю кладбище. Трудная игрушка, отзывающаяся в животе. Нехорошо придумано: гробы, зарывание в землю. И меня так? И тебя. Какая дикость. Вот эти старухи, в которых звучат страхи, – быть может, из чувства противоречия, потому что нет в них никаких страхов, – продающие астры старухи. Все живо созвучием, в остальном – не очень. Но и созвучие, чуть переслащенное, тут же умирает. Кладбище, плохая ладонь жизни, нечего гадать… Иногда у могилы, рядом с кладбищенской оградой, сидит бабка, вся закутанная и неподвижная, как памятник. Я вижу ее в разное время, – ни малейшего движения, врастает. Что я знаю об этой точке материи?

Леонид, услышав мою версию: заимствование Набоковым сюжетов из писем Кафки, – отнесся к ней со всей серьезностью, а потому и разнес бедную, стройную и ни в чем не виноватую в пух и прах.

Он не только знает толк в таких вещах, но и сам позволяет себе слегка поигрывать с читателем.

Обманный ход, ловушка – это от Владимира Владимировича. И хотя Набоков заигрывается и «ставит мат» иногда уже не в естественной шахматной партии, а в шахматной задачке, и ситуация из жизненной и живой превращается в мертвую и придуманную, в этом заключена и абсолютная оригинальность Набокова: читатель для него соперник, которого он хочет перехитрить. Как в шахматах.

В конце предыдущего отрывка из рассказа Леонида я, конечно, сообразил, что жена Александра никакая не подруга Дыма, да и сам Александр вовсе не тот, который из юности…

Александр топчет позоры грязного снега, эти розничные просторы, на которых он весь изнутри преображается, забывая обознавшегося своего собеседника Дмитрия, смутные бумажки в кармане, сбрасывая предыдущую кожу и облачаясь в новую, этот городской оборотень, никакой уже и не Александр, а Нодар, в обиходе – Дарик, и тоже пьяный, и это уже другая история десятилетней давности, год 1980‐й.

Живущий с третьей женой Марой, беременной третьим ребенком (а все остальное точно как у Лидии, сыгравшей на опережение и захватившей черты подступающего персонажа), Дарик, пьяный даже и в трезвости, но никогда не пьянеющий, лишь взыгрывающий, как Терек, кипящей крови куль несообразный, одержим идеей избавиться от жены, отравить, что ли, в шутку… Нет, скорее в полушутку, но это потом, через пару лет после третьих ее родов, когда он, уже сбежавший, попробует безуспешно отсудить кусок жилплощади… А сейчас ему не идется домой, музыка ударяет в голову, и он обходит стороной свой дом, и почти запущенная уже на студии картина будоражит его… Почти, почти запущенная, с арией Медеи – м-м-м-а-а-а-м-м-м-а-а-а… Он обходит стороной свой дом, композитор, „композир“, как ошиблись в его пропуске на студию, артист, он звонит, забившись в вертикальную гробовину телефонной будки с ледяным скользящим полом, с выбитым глазом в верхнем углу, монетка и застревающий диск…

И многое тут вспыхивает, пока его обдает фарами на повороте почтовый фургон, развозящий не только почту, но и портвейн полуночным алкашам, стоящим на заповедных углах, дежурящим в котельных и архивах в эту звездную ночь, в архивах ночи, где я, механик-кондиционерщик, бывало, спал на одной полке с рукописями позапрошлого века, зарываясь в ватник…

За соседним стеллажом, но уже днем, а не ночью, предавались стоячей любви молоденький и прыщавый стажер с не очень юной, замужней, худющей и змеиноротой архивисткой, в паузах воруя старинные марки, склеивая их с документов, и открытки, и какие-то букинистические ценности, и снова предаваясь, еще жаднее возвращаясь к воровству и, с насмешкой над дураками, которые так явно проигрывали им на поприще двояковыпуклого устройства в закутке мира, предаваясь вновь и вновь, да и ночью, не в мою смену, а в смену Протопопова не утихала поршневая тяга, потому что его дежурство совпадало с милиционершей Белоусовой, охранявшей архив, и тоже все наспех, между проверками, не снимая тяжелой юбки синего сукна, на нечистом матрасе, на котором, отвалившись, он рассказывал ей, что разводит кроликов, жить-то надо, двое детей, кроликов, мать моя женщина…

И другое время высвечивает фургон, давнее, январское, когда подрабатывал я в фирме „Невские зори“, наряжаясь в Деда Мороза и навещая детишек. О, что за грусть царила в тех новостроечных квартирах, что за матери-одиночки встречали меня в „сенях“, подсовывая подарок, приготовленный ребенку, что за ребенок, бледный и дрожащий от страха и радости, читал мне стихотворение и теперь ждал с нетерпением моего ухода, чтобы наиграться железной дорогой вдоволь, и оставался, и играл, пока мне наливали на кухне, и играл до самой ночи, когда я, уже сменив униформу, возвращался, добавив в ресторанчике, домой, да и со мной ли это было, мать моя женщина…

Что за жалость зажалась в груди! Вон он я поскальзывается в фарах почтового фургона и, артистом ансамбля песни и пляски совершив присядочное па, восстанавливает прямохождение и скрывается за углом…

И другой январь, нет, декабрь полыхает дальний, на платформе Зеленогорска в сторону Репино, и Новый год на носу сосулечном, час-другой до двенадцати, езды всего ничего, под мышкой бутылка шампанского, в кармане водки ноль семьдесят пять, еду к друзьям, снег валит, и нет электричек наглухо. И тогда вскомкивается движение издали, и подходит горбь человеческая, и говорит, оценивая гиблость ситуации: „Ну шо, братка, деять буим?..“, и глядит на мое снаряжение, я молчу, „Ну шо, братка, деять буим?“ – повторяет, и навсегда фраза эта врезается в мозг мироздания, „я-то сам с Тайшета, а ты?“. А что „деять“ было? Встретили Новый год на платформе…

И столько сцен высвечивает фургон, сколько гудков раздается в трубке, и столько же раз лежащая в темноте комнаты Мара видит майский день: с Дариком мимо Вагановского, чуть не сказал ваганьковского, куда она приехала поступать, но никогда не… Тюльпаны нежнейшего разброса и раскраса в руке, он поет ей свою симфонию сю-сю-ля-ля-мажор, первый день их романа… Она никогда никуда не поступит, погрузившись в чадное облако, в облако чад, и став невольницей ночных бдений студийных режиссеров-операторов-сценаристов, с тремя перерывами на рождение чад, с долгим далеко за полночь варением сациви для дорогих гостей, глядя на них сначала с восхищением, потом вежливо-терпеливо, потом окаменевая и немея для экономии сил, и все видя – сквозь недосып и омертвение, – видя, как в киношном повторе, тот проход: тюльпаны, поющий Дарик, светлейший скверик, воздушный шарик, бурливый Терек, – и выход сквозь Екатерининский садик на Невский, мать моя женщина…

„Сколько солнца – так он говорит, – сколько солнца, любовного стонца и женского лонца“, – и снова поет, а она слушает и любуется им не отрываясь…

И еще одна сценка впрыгивает на подножку уходящего фургона, еще одна, пока он не дозвонился, – тоже солнечная, пахнущая то укропом, то сельдереем и петрушкой, то свежепросоленными огурцами, перенюхивающая запахи от прилавка к прилавку, на Ситном рынке сценка: они с Дмитрием затовариваются, и Дарик прижимает к груди кулек с яблоками и замирает, пытаясь удержать взглядом то, которое норовит выкатиться, и выкатывается, и, соскользнув по перекошенному и спасающему его телу Дарика, медленно и неровно подпрыгивает три раза на асфальте, и замирает…

И тут он дозванивается – „Мара, творчество – понятие круглосуточное, ты же знаешь, мы с великим поэтом Андреем Львовичем должны поработать над арией Медеи…“ – и дальше звонит, и вытягивает Андрея из дома – „Великий поэт Андрей Львович? Я вас приветствую и подъевреиваю в „Бриге“, надо потрекать“ – тот под чертыхания жены выбирается из постели, бормоча, что, может быть, запустят картину на студии и он заработает наконец-то, хоть ценой ненависти женовней, но заработает, и они вырвутся из нищенства, приступов ее ярости, кретин, тупица, бездельник, переоденься, все провонял пóтом, как дожить до получки, из его бледнения, резкого отхлыниванья крови от лица, из почти потери сознания и стремительного старения в оттаиванье, „куда среди ночи“, „тут через дорогу“…»

Мой американский колледж одной стороной выходил на кладбище. Чистое, зеленое, с аккуратными надгробиями. Когда бы я ни проходил мимо, всегда группка около свежей ямы, замершая, кинематографическая, цветная. Если дождь – под навесом.

C Рождества начинались каникулы, общежития пустели, и своей мертвой тишиной, изредка припорошенной снегом, кампус сливался с кладбищем совершенно. В этой тишине погромыхивали поезда, идущие вдоль Гудзона, хотя станция находилась за тридевять земель, в другом конце города. Представьте себе, что где-нибудь на безлюдной улице, ночью, вы садитесь в машину, покрытую прозрачным, почти теплым инеем и включаете дворники. Вот с таким очистительным до сквозной и черной белизны тиканьем шло время.

И я мысленно возвращался в то купе, в котором ехал на похороны матери моей жены, то было в 1975 году, она умерла за день до того, как я отправился в путь, скоропостижно, а назавтра утром собирались хоронить. Жила она в В-о, часах в девяти от подмосковного городка, где я оказался в те дни, поезд уходил ранним вечером, а прибывал среди ночи.

Я думал о том, что есть люди словно бы не предрасположенные к жизни, – их смерть не кажется непостижимой, – их присутствие не назойливо и не любовно. А другим она идет до такой степени, что приключившаяся смерть с ними никак не вяжется. И Т. Б. (мы c женой ее звали Тэ-Бэ) была из таких. Она не заискивала в житейских радостях, но, непредставимая без улыбки и доброты, была невозмутимо нестареющей и прилаженной к естеству.

Я думал о ней: откуда всегдашняя опережающая доброта? И ясно увидел ее природу. Она заключалась в слепом доверии душевному движению. В легкой свободе ему следовать не рассуждая. Я думал о том, что в некое свое несуществующее качество следует броситься – и только тогда оно появляется. Если не бросился в щедрость, ее нет. Не в мире (в который она должна быть направлена) – во мне (а я и есть мир, весь мир). Сначала – излучить, и только потом она рождается, в знак благодарности за мою решимость превысить свою исходную величину. Может быть, и физическое наше существо принимает в какой-то миг решение умереть, не спрашивая нас, готовы ли мы к очевиднейшей развязке.

«Конечно, готовы… Но не сейчас…» – «Нет, нет, вас не спрашивают».

Иду мимо фонаря, мерцающего на последнем издыхании, и, пока записываю его номер, вспоминаю одного акцентно обаятельного грузина, тихого и начитанного, заходившего в книжный, где я работал. Заглянув после долгого отсутствия, он сказал, что не появлялся, потому что умер отец… Я – автоматически: «Ай-я-яй…» – и услышал спокойно-печальное: «Вы только не переживайте…».

В предбаннике гастронома на батарее сидит мой безумец, разговаривающий с продуктами, но сейчас не разговор, а что-то более интимное: он ест горячий суп пластмассовой ложкой из бумажной миски, дуя и вытягивая губы, дрожащие от предвкушения, – губы, нос, небритый подбородок, приподнятый и напряженно выпяченный, и сбежавшиеся к переносице зрачки образуют единый всасывающий механизм. Я чувствую, что во мне возникает в помощь ему усилие, еще немного – и мое лицо начнет искажаться в зеркальном сочувствии.

Захожу в соседнюю булочную и за чашкой кофе отчетливо проявляю летний оригинал только что увиденного.

Как он прикуривает, как, изголодавшись

по никотину, втягивает дым,

слегка подавшись

вперед и скрючившись. Неизгладим!

Как в мозговую косточку въедаясь жизни,

смакует сладостное вещество, —

и свет пятнистый,

пробив листву, сбегает на него.

Пространство обитания как точечный ритм поляны, с пчелами, вверченными в сердцевины цветов. Вот она, единая практика поля. Странно, что до сих пор нет единой теории.

И тут же я вернулся к своему раздумью в купе того поезда. «Сначала ввязаться – а там посмотрим…» Это знал Наполеон, которого любил цитировать Кафка: «Недалеко пойдет тот, кто с самого начала знает, куда идти». Так бывает у гениальных писателей. Так начинает свою фразу Гоголь – шагом в неизвестность. Только в энергии безрассудного слова может возникнуть литературное открытие, меняющее человеческий состав говорящего, потому что возникает в нем, но помимо него, без его участия, как действие. Тогда письмо перестает быть всего лишь словами. Интуиция гениального писателя это знает и «провоцирует» себя на объективность: на проникающий толчок извне. Большой риск – и Гоголь тому пример.

И просто в жизни: гений сначала делает шаг, а потом оказывается, что это судьба, что это не только случайно, но и необходимо. И те, кто утверждает, что Б. мог избежать изгнания, а П., допустим, дуэли, не понимают природу гения или объясняют ее своей, в которой случайность оборачивается (на вялых скоростях) неряшливостью, но никогда не становится свободным проявлением необходимости. Приятие судьбы сродни инстинкту смерти.

Не помню, о чем еще я думал тогда, сев в поезд, но помню, что мне думалось легко, что горечь и жалость не затемняли сознание, – наоборот: раскрепощали.

«Ты меня слушаешь?» Я ничего не слышал, хотя уже минут пять с ним разговаривал. В это время Эдуард прогуливается. (Он улыбался, и улыбка, подобно лодке, отплывала от его губ и плыла, плыла по воздуху, как душевное благодеяние… Всераспространяясь… Прозу можно начать только от безысходности: зачем начинать то, что и так всем доступно? – успел подумать я напоследок и вынырнул.) «Я с тобой». Ему под пятьдесят, у него круглое лицо, но с хитроватым прищуром глаз, опровергающим невыразительную круглость: он любит соскользнуть в придуманное, в остренькое или насмешливое (с его точки зрения) словцо, и первый заразительно и безоружно смеется, какой бы чушью это ни было.

«Представь, садится дама в машину, – мне, говорит, угол Рабочих и Служащих». (По выходным он подрабатывает извозом.) «Нет, говорю, такого угла, гражданка, переименовали. Сейчас это угол Менеджеров и Продюсеров». Смеется.

«Как твоя школа?» – (он преподает русский и литературу в старших классах) – «А я тебе кое-что принес, – косится с выжидающим торжеством и глумливой улыбкой, – это нечто!» – и вынимает бумажку. «Я задал им написать диалог двух друзей. На любую тему. Послушай! „Привет, Вася! Что ты думаешь о тропическом климате?“ Вася: „Привет, Петя. Я не люблю тропический климат, потому что в тропическом климате вечное лето. Также я не люблю душную и влажную погоду. А какой климат тебе нравится?“ Петя: „А вот мне нравится тропический климат. Он разнообразен и богат на растительный и животный мир“. Вася: „А я люблю умеренный климат, где раз в три месяца наступает новое время года“. Ну как? Каков диалог! О, мне пора! – и уже от дверей, счастливый: учти, завтра ожидается холодная погода. Местами снег с дождем. Температура ночью минус пять, днем около двух ниже нуля».

Побежал к жене, которую местами смертельно боится.

Он мне напоминает… Люди сплошь стали напоминать друг друга, как если бы все варианты исчерпались. Не есть ли это признак старости?

«Нет, мой дорогой. Старость – это когда выпьешь и ничего не хочется: только спать. Помнишь, как у Пастернака: „Но старость – это dream…“» – и широко улыбнулся. Да, широко.

«Дело даже не в деньгах, а в силе притяжения к Дарику, к тому упоению, с которым он, например, ест – а прежде (если дома) готовит еду: чистит чеснок – „вот доказательство бытия Бога!“ – и показывает тугую белолобую блистательную дольку чеснока, – или нарезает помидор сердцеподобными идеальными пластами. К тому неспешному воодушевлению, с которым он пьет, а прежде – обстоятельно разливает, приподнимая брови – „за наш сегодняшний успех, за наши будущие встречи!“. К тому, как вкусно и заслуженно курит (только крепчайшую без фильтра „Приму“), а прежде говорит одну-другую фразу, уже держа сигарету и зажигалку („оговнек“) наготове. К тому дребезжащему на низких нотах голосу, к тому, как он двигается и дышит.

Дело в том, чего не хватает самому Андрею, – в неотразимом обаянии жизнелюбия такой силы, что его даже не назовешь пошлым, хотя надо бы, надо бы, но юморок, подхваченный в коридорах студии (все эти переиначенные словечки: почему-то „талерка“ вместо „тарелка“, Мимо Рота вместо Нино Рота, Мишель Ни-грамма вместо Мишеля Леграна, Мура-в-деле, Что-ж-такович… да, еще незабвенный Курва-сава), – нет, не отвращает этот утлый и ушлый корпоративный юморок, он и вовсе не слышится, речь просто сигнализирует об излучении радостно-активной энергии, которая вырывается с такой скоростью, что свивает свои гнезда из чего и где попало.

И точно так же нет в нем развратника или совратителя девушек, потому что в помине нет суеты и „клеевых потуг“. Его жажда быть любимым не мельчит и не топчется просительно в прихожей, она утоляется, потому что ее утоляют те, кто попадает в поле его излучения, сами девушки и утоляют, слетаясь на голос, будь то в джазовой школе, где он вечерами преподает и откуда по всем ресторанам города разлетаются певички и музыканты, или в киностудии, где он рассказывает о замысле „Медеи“, выстукивая на буфетном столе ритмы и напевая мелодии будущего мюзикла. Его жажда быть любимым выражается в расточительстве, но он делает дорогие подарки с той же легкостью, с какой занимает на них деньги, не возвращая, пока заимодавец не напоминает о долге, но и заимодавец, и все прочие знают, что к нему нравственные оценки неприменимы, и, охаивая его за глаза, в глаза смотрят без тени обиды, скорее уж с мягким сочувствием и благорасположением.

– За наш сегодняшний успех, за наши будущие встречи! – Дарик поднимает рюмку, Андрей выпивает, с удовольствием глядя на него, на это телесное благолепие, на вкрадчивую жажду, с которыми его нутро впитывает алкоголь и счастливит каждую клетку, затапливая ее и поднимаясь, поднимаясь, чтобы наделить ласковым блеском роговицу. Он думает, что ему бы подошел роман под названием „Тварь“, в котором так полноценно звучали и сливались бы воедино божественно-человеческая и животная темы, изобразив его широкое лицо с украшающей бородавкой около носа, особенно заметной, когда он втягивает ноздрями воздух, приподнимая брови, – „большому куску рот радуется!“ – широкий лоб, переходящий в лысину, и еще внятные кудри по бортам, Сезанн с автопортрета, да и только.

„Почему я располагаю к себе людей, столь не похожих на меня, вы не знаете? Ко мне тянутся сумасшедшие, прохиндеи и грубияны, а ведь я человек тонкой организации“, – последние слова Андрей адресует официантке, глядя из-под очков с неумелым нахальством и краснея: „Из какой вы организации?“ – „Из тонкой“.

Дарик идет на помощь, зная слабость Андрея, прекрасного в своей робости, но лишенного мужской красоты, которая привлекает женщин, и прежде всего примитивных и вульгарных, притягивающих его, естественно, пуще прочих, и вероятнее всего потому, что расплывчатое поражение еще до начала наступательных действий освобождает его от поражения явного, которое непременно последовало бы в открытой схватке. Андрей это знает. Долговязый, принципиально неловкий в движениях и обыгрывающий свою неловкость, утрируя ее, он то не попадает в рукав куртки, то теряет шапку, лежащую на виду, он бормочет «Мне пора, мне пора» и уходит внезапно посреди вечеринки, хотя все знают его внезапности: у него свидание, так было до женитьбы, а после – тоже „внезапно“, но домой, без лукавого блеска в глазах.

Дарик идет на помощь, потому что Андрей понятия не имеет, как надо разговаривать с женщинами примитивными и вульгарными, и с прямолинейным, сочным и индифферентным комплиментом официантке посыпает ломтик приправленного горчицей черного хлеба солью и перцем – „первая крылом махнула – вторую позвала!“ – они выпивают по второй.

И дальше, дальше – о Ясоне, о потных, грязных и похотливых греках, о материнстве Медеи, ясном и чистом, как небо и молоко, и этот разговор стежками прошивает дни, месяцы и годы, картина не запускается, но длится застолье…

И когда-то, на пятидесятилетнем юбилее режиссера будущей „Медеи“ – вот они, рассыпаны группками в тесной квартире, по двое, по трое, Дарик с Миодушевским, еще молодым, еще подающим надежды, никогда не вникающим в собеседника, но смотрящим вокруг и поверх, как будто вызыркивая свою славу, знающим, что его час не пробил, но вон там пробивает, лучик уже коснулся победоносного лица, а пока он ставит запрещенную пьесу в полуподвальном театрике и Мара шьет им костюмы из подручных тряпок, а Дарик уже ночует по друзьям и уговаривает Мио, душистого, с чуть вздернутым носиком, с усами-черточками, уговаривает стройного красавца Мио отравить Мару.

Разлюбив женщину, он стервенеет и озлобляется, а до ухода – в апоплексических припадках – распускает тяжелые руки („зарежу, как куриса, от ух до ух!“), – и Мио говорит, что это запросто, что для тебя, Дарик, все что угодно, – он учился у него в классе гитары, – а в другом углу юбиляр, лошадиное лицо и зубы, болезненно худой, высокий, но гнутый и косматый, со спокойным невидным оператором, который невидно делает свою работу на площадке и только что мастерски отснял мастерский фильм Мастера, которого все ждут (фильм в пролонгации, Мастер опаздывает), и переспрос идет по квартире: „Где Мастер, где?“ – и Дым клубится от одних к другим, уже выпив и дружески похамливая, а черная зимняя ночь в белом плаще с фиолетовым пробором фонарной дорожки прогуливается в новостройках и заглядывает сюда, в незавешанные почему-то окна, почему-то промытые навылет, как бывает только весной, и вот уж повисает в одном отражение Мастера с тостом.

Мастер, из демократических соображений пробрасывая между словами „бля“, говорит: „Мы ведь снимаем сновидения и просыпаемся из одного сновидения в другое, матрешка сновидений из кадра в кадр, а деталька во сне высвечивается не та, что наяву, а которая надо, и она маячит на заднем плане, куда никто вроде не смотрит…“. Он проповедует истину сновидений и второго плана, на котором в каждом фильме у него кто-то из массовки спотыкается и падает для достоверности прохода, с кого-то сдувает шляпу, и та летит неназойливым кубарем, а на побочной известковой стене проступает кровь и течет, течет, течет, причем вверх. Он дает волю своему врожденному чувству правды и преувеличивает ее до такой степени, что опрокидывает зрительское возникшее было недоверие навзничь, и извлекает из него безысходную зрительскую веру.

Жена его, по прозвищу Леденец, маленькая, гладкая, некрасивая, но крупноокая, вспыхивающая при виде любого талантливого явления, вечный тип вдохновительницы мужчин, цепко на всех посматривает, горделиво и требовательно оценивая степень слушательского восторга, а вскоре всем чутьем угадывает Дмитрия, который знает, как и прочие, что Мастер дуркует, но не впадает в подыгрывающую зависимость, и его холодное неприятие действует на Леденца, как манок на куропатку, и она подсаживается к нему для краткого допроса, но Дым опережает: „Вам надо безотлагательно лечь, вы очень плохо выглядите“. – „Да? что?“ Духовно успешных он не щадит. Мастер выпрыгивает на мгновение из соседнего разговора: „Не приставай к молодому“ – и она отскакивает, а рядом с Дымом сидящая актриска, уже пьяная вдребезги, произносит текст определенно из какой-то сцены, в которой она пробовалась на роль: „Остроумно, хотя и зло“, – бережно сплевывает на ладонь косточку от тортовой вишни и подает Дмитрию, мол, перекиньте в мусор, тот говорит, мол, ошиблись лапкой, „ой, пардон“, и поворачивается к своему другу, друг безропотен, потом камера сдвигается в сторону юбиляра.

Там зарождается новое завихрение, и юбиляр, скалясь и обнажая свои лошадиные зубы, манхэттен зубов, объясняет Андрею, что текст в этом месте должен разрывать себя от ярости, это отдельные завывы.

– Завывы?

– Вот именно.

К ним придвигается Мастер с боковым привеском: рыхлым белокурым помрежем, запоминающим за мэтром каждое слово, имея в тайном виду будущую книгу из серии „ЖЗЛ“.

– Хочу, – говорит, – познакомить, это наш поэт Андрей Львович.

– Да, – юбиляр грубо прерывает рыхлого, – великий поэт Андрей Львович.

Но рыхлый сгибается почти в поклоне и, глядя снизу вверх на мэтра, лает, извинительно улыбаясь: „Не такой, конечно, великий, как вы, не такой, но…“, и с ним приключается немыслимый в своей унизительности танец дрожащих движений и мелкой мимики. Дым оказывается тут как тут: „Вам помочь? Судороги?“

Андрей, влюбленный в последний фильм мэтра „Пря“, говорит: „Ваш фильм о смерти возмутил ясную тишину моей души“. Мастер, не умеющий расслышать стиль Андрея, всегда искреннего и умышленно велеречивого, уловив, однако, слова „смерть“ и „душа“, машет руками: „Только, пожалуйста, никакой души, никакой смерти!“ – и, минуя смутившегося Андрея, плывет дальше.

Но Дым, описав дугу и придвинувшись к нему вплотную, произносит медленный монолог: „Милейший, – тот столбенеет от наглости, – мое величие заключается в том, что я всегда позволяю собеседнику забыть, с кем он разговаривает… это понятно? (Мастер, ничего не понимая, говорит „понятно“); например, я бываю намеренно откровенен, а это равносильно глупости; и как же после этого не пуститься собеседнику в нравоучения, а значит, не почувствовать себя выше? Вы только что почувствовали себя выше? – Мастер что-то квохчет (с головой ребенка, большими ушами и разросшимся задом, похожий на кенгуру, этакий баловень и увалень, ломающий и отбрасывающий артиста, как игрушку, подвергающий его издевательствам, как если бы тот был домашним животным, которое надо выдрессировать, и закатывающий на съемочной площадке детские истерики, крича фальцетом, что все фальшиво…), – но Д. его обрывает: „Было дело, я признался типу вроде вас, что мысль о смерти вызывает у меня ужас, что, не осилив и не поняв ее, нельзя жить, – и получил в ответ выговор в виде афоризма, что смерть заслуживает лишь того, чтобы о ней не думать… – вот я тогда и подумал: черт побери! презираю людей, не умеющих настроиться на близлежащего!“

Дым уходит в коридор, накидывает тулуп и покидает сборище, а следом Андрей, сказав на прощание Дарику: „Я выслушал нашего режиссера с горестным изумлением“, – Андрей говорит о юбиляре, подвигавшем его, „нежного и ранимого“, на „завывы“.

Следом вся конструкция рассыпается и улетучивается.»

Около моего дома открыли магазин «Секонд Хэнд» (написано кириллицей). «Комиссионка» по-старому. На днях вижу девушку, в точности Ия, стоит перебирает кофточки на плечиках, цепко так хвать – и всматривается. Тут раздается сдавленный крик, муж из‐за кофточек, как в кукольном театре из‐за ширмы: «Сколько тебя ждать?» Она молчит. «Что ты молчишь? Сколько тебя ждать?» Молчит. «Так и будешь стоять, перебирая дрянь своими ручками? Крамольными этими!» Молчит. Меня поразили его изощренность и громоподобное шипение. Крамольные ручки, надо же! Я заспешил, но на прощание оглянулся. Кто они? На улице притормозил. Идут: она невозмутима, он в угрюмом смирении.

Что-то было в них от моих троюродных родственников-супругов: жена дважды уходила к любовникам, а муж моментально заболевал (или умело симулировал болезнь), и она из жалости возвращалась. Но после второго раза совсем замолчала, а он, слабовольный и обреченно привязанный к ней, затаил ревнивую злобу и жил вспышками и сниканием.

Знаю от своего приятеля-психотерапевта другой разворот супружеской жизни. После очередного ухода-возвращения утром из комнаты мужа раздались жутковатые горловые вопли. Вошла жена, он совершенно спокойно сказал: «Я сошел с ума», – и они продолжали жить, словно бы ничего не случилось. А он и впрямь рехнулся. Вопль был осознанием того, что жизнь прошла без любви и радости, он был той единственной незаурядностью, которую муж когда-либо себе позволил. Незаурядное проявление заурядной мысли.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Живая жена дороже мертвого брата».)

Если в истории или в мысли встречается оригинальность, то это не сами история или мысль, но лишь глубина или сила их выражения. В одном случае симуляция, в другом сумасшествие или самоубийство. И еще одна забавность: это очередное подобие, эта девушка, напомнившая грациозно-молчаливую другую, сделала ее на мгновение собой, подав в непредвиденном для меня ракурсе, пошловатом и хищном, и зачем-то развенчав таинственную служанку-красавицу Ию… Как вздохнул один лирик: «Так выветриваются воспоминания, на сквозняке, проходя сквозь анфиладу подобий».

Я покупаю водку. Вечером в пасмурный зимний день выпить – большая радость. Наш друг, которого Леонид назвал Андреем, умер два года назад, в 2004‐м, годовщина через несколько дней, в следующем месяце… В память о нем пусть пойдет снег. Или даже три снега. Второй – сквозь первый, который только что незамедлительно тронулся, – идет в день его смерти, когда после работы я прослушиваю сообщения с автоответчика. Третий – сквозь эти два – идет на предновогодней платформе в рассказе Леонида. Так что комната у меня в два света и в три снега.

Голоса мальчишечьи разбивают

стакан двора

(а когда-нибудь – распивают),

день серебряней осетра

проплывает мимо окна, —

это снег, снег рябит,

лодку книги раскроешь, а там гребцы, —

о, воскресный быт! —

вырос мальчик, годится себе в отцы,

снега белые образцы,

драгоценный мой, ты лети, лети,

а потом тай, тай

(и тайшет приплети, —

пусть туда уходит трамвай),

признаваясь невидимому в любви,

а себе говорю: укройся и будь таков,

и себя не неволь,

спи, не помня страшных стежков,

а с утра укладывай боль

в формалин стихов

и отчаливай, ты загостился у них,

у чужих родных,

а пока вечереет стакан, стакан

опрокинь, – он гранен и тих,

дорогой истукан.

Мне потом написала его краткая знакомая, я сохранил отрывок: «…наше неспешное полдничание и попивание пива в Лопухинском садике; помню, как он долго пытался вытащить из стакана залетевший туда пожелтевший листик, так аккуратненько, пластмассовой вилочкой, а потом плюнул, засмеялся – и полез пальцем…»

Конец января. Ни к селу ни к городу сошел снег. Я смотрю на сухие прошлогодние листья. Мой дом образует прямой угол, в окно я вижу, как в этом прямом углу ветер их кружит. Неумолимое и бессмысленное кружение. Сухие листья ничего не знают о ветре. Сухие листья ничего не знают даже о листьях. Они не спрашивают «зачем». Кружатся – и все. Красота, которая обретена ценой смерти и неведения… А живые листья что-то знают. И о ветре, и о себе. Весной, летом и особенно осенью видно, как они трепещут и держатся за ветку изо всех сил.

Теперь остались мелочи. Первая – закончить рассказ Леонида.

«Уже в дневном свете и весной минувшее блеснет двумя осколками.

В одном из них, позднем, Дмитрий встречает около студии Дарика, постаревшего, в демисезонном пальто с хвостиком нитки вместо верхней пуговицы и с улыбкой, недозастегнутой на передний зуб, они с „великим поэтом Сергеем Петровичем“, „познакомьтесь“, человеком смурным и явно пьющим, пишут „Медею“, скоро запускаются…

А в другом осколке, совсем еще близком к юбилейной вечеринке, Мара идет мимо Вагановского к Миодушевскому, который живет на Фонтанке, договор дороже денег, той же улицей, что она шла в первый день знакомства с Дариком, но в обратном направлении, в отместку – с точно такими же тюльпанами, родившая к своим двадцати шести троих детей, молодая и сияющая, она идет к красавцу Мио, который не только купил, но уже и разлил в бокалы красное вино, по цвету шикарно подходящее к настенному восточному ковру…

Есть и третий осколок, но он опять январский и совсем-совсем поздний и далекий от юбилея, начала третьего тысячелетия осколок, в который запаяна кухня женщины Нади. Женщина Надя ведет рассказ, на столе фотография Дарика с большой бабочкой на плече, он хитро косится на объектив, а Надя, приютившая Дарика в его последние три года, – и пусть это неправдоподобная правда, зато правда истинная: в квартире, откуда вплотную виден Ситный рынок, – ставит музыку из „Медеи“ и подробно рассказывает, о чем эта никогда и нигде не прозвучавшая музыка, выученная ею наизусть, да и музыки-то всей минут на двенадцать, но есть еще записанные на бумаге симфонии, они у Мары, которая их не отдает, и они пылятся в сундуке, не можете ли вы при случае их забрать, Дым обещает поговорить, что ж, а потом, продолжает Надя, он приходит, а я в той комнате, он кричит: слушай, анекдот, – и заранее хохочет, – летят два парашютиста, – я запомнила, еще бы не запомнить, – в затяжном прыжке падают, один все яблоки ест, одно, второе, третье, а другой ему с раздражением: ты что все ешь и ешь? а первый: так у тебя ж полный рюкзак, – и хохочет, и тут грохот, я вот сюда выбегаю, а он упал, и мертвый здесь, в прихожей, у него ишемическая болезнь была, я его на этот диван положила и сама легла рядом, целые сутки пролежала, пока не забрали… и Дым быстро прощается, у него срочные дела.»

И вторая – тот поезд, в котором я еду из Подмосковья в В.

Сначала щелкнул кассою кассир…

Потом в вагоне быстрый день горел…

Когда же затаил дыханье мир,

я посмотрел в окно… Я все еще смотрел,

как солнце сходит медленно на нет

(там виноградарь виноград давил)…

Но лишь разлился лиловатый свет,

я начал записи, я их возобновил.

И длилась ночь. Бессрочно. Будто дверь

тишайшим дуновением извне

бесшумно затворилась… Маловер,

как было чудно без тебя, просторно мне.

ДЕКАБРЬ

На похороны тещи я не попал: сел в поезд, который пролетал В. без остановки, пьяный заскорузлый проводник на билет не посмотрел, а главное – я заснул, проснулся в пяти часах от В. и уже не успевал. С тех пор минуло одиннадцать тысяч дней.

Начало сегодняшнего рассказа – эхо предыдущего. Качели уходят из-под ног – и дух на мгновение замирает. Рассказ не виноват, это один из приемов жизни, взятый взаймы у рассказа, одолжившего его у жизни, – курица или яйцо? Чем дольше треплется прием, тем он становится дешевле, но трепаться не перестает – ему нет дела до нашего дорогого вкуса.

Когда-то меня праведно и философски осенило: я могу написать стихотворение, но не знаю слов. А сейчас, думая о том, что чистота помыслов, сопровождавших меня в поезде, увенчалась таким дурацким промахом, я продолжил: стихотворение, написанное неизбежным и выстраданным словом, может оказаться много хуже «выдуманного» или, наоборот, непродуманного и начертанного без всякой необходимости. Дело случая.

Читать книги и размышлять о творчестве – любимые занятия. Часто я думаю о бормотании и бессмыслице, которым так много строк посвятили поэты. Особенно удивительно, что дикое и немыслимое в рассказе весело вдохновляло Пушкина и, когда не было под рукой фантазера-рассказчика, он «сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи – умышленную, но гениальную бессмыслицу…». Так пишет барон Е.Ф. Розен, не знаю, стоит ли ему верить. Но, может быть, «услышав» пушкинскую бессмыслицу, Лермонтов написал: «Есть речи – значенье / темно иль ничтожно, / но им без волненья / внимать невозможно…»? А уж потом, в другом веке, появились стихи со «жрицами божественной бессмыслицы», «блаженное, бессмысленное слово» и «язык бессмысленный, язык солено-сладкий». «Я хотел бы ни о чем / еще раз поговорить…» Человек входит в темную комнату и шарит рукой по стенам в поисках выключателя, нелепые слепые движения, и – раз! – находит: свет! – И что же? Непредвиденная планировка, мебель расставлена не так, как он предполагал. «Зима, и все опять впервые…»

«И дальше, дальше, в те небеса, где обитают и Дарик, и Гриша, пусть обитают, ничего более очевидного невероятного люди не придумали, и еще дальше, в холодное декабрьское ленинградское небо 1973 года, под которым молодой специалист Андрей Львович идет на службу в конструкторское бюро „Вымпел“, ядовитые дымки над трубами, Нарвские ворота в ад…

Осенью отправили в колхоз – месить грязь на уборке картофеля. Обчавканные, тяжелые с отворотами сапоги, фанерная дырявая тара. Полугниющая земля, полуживая. Зато небо высокое, навылет небо. И запах яблок из сырых садов. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Познакомился с Фаиной. Потом уж, после колхоза, пригласил в однокомнатную квартирку друга. Стыдно, всегда стыдно. Не дотронуться. И холодно, плохо отапливается квартирка.

Фаина умеет взглянуть. Глаза черные, фаинистые. Прожгла моментально. Он легкий на прожог. Бретелька на плече под свитером. В колхозе на зернотоке засмотрелся, на рыжем, рассыпчатом зернотоке, горящем в угольной ночи. Фаина с лопатой стоит, улыбается, белозубая.

На выходные к ней муж приехал, блондин худой и ухоженный. На своей машине, значит, денежный, хоть и щенок совсем. Петечка. В колхозе обедали вместе. Она говорит: „У курицы крылышки совсем подгорели“. Андрей Львович: „Высоко летала, наверное“. Рассмеялась. Он остроумный. Мужики обсуждают баб, у каждого мнение всякое. Он: «Главное, чтобы нога была плотная». У него любовь к словам, он умеет сказать. Тут Петечка что-то о теории относительности. Блеснул соплей. Андрей Львович: „Есть вопрос по теории: относительно ты меня или я тебя?“ – „Что?“ – „Относительно ты меня или я тебя?“ Опять смеялась.

Он идет на службу. Улица Промышленная. Все можно ускучить. Люди убивают воздух. Слева, в темноте, больница. Там он окажется с микроинфарктом. Через восемь лет. И вспомнит, как шел. Думал про Фаину. Профаин. Лекарство.

Тогда, после колхоза, когда пригласил, сел на диван рядом. Притянул неловко, а диван – бум вперед. Разложенный, равновесия не держит. Смех один. Смех – интимности враг. Враг интимности – смех. Она то притянется, то нет. Боится. То ближе, то упирается. Локотками так. В целом не худая. Объемная и округлая. Мягкая тоже. И дышит. Имя играет значение. Или роль? Фаина. Имя ночное.

В девятом классе на даче на Украине тоже была Фаина. Ночью провожал. В саду перегибал ее на пинг-понговый стол. Фаина была затмевающая. Взимающая, но и влагающая сколь. Сказал бессмыслицу. Не тереби. Жарко. Под деревьями около хаты. Там звезды в натуральную величину. Сверкают. Потом друг перехватил. Он умелей был, взрослей, жилистей, прямолинейно уверенней. В нежной наглости деловитой. Андрей не в обиде. Только на себя. За неумелость. Тюфяк. Всегда в тюфяковом провисе, в гамаковом. Как в гамак положила мать, так и лежит. Две сосны и гамак между. И спит. Это детство. В провисе немускулистом. Зато развивает речь.

Речь на месте мускулов, речь восполняет, ветвится в направлении лакун телесных. В попытке приспособить теловладельца. Приноровить к жизни вальяжной. К обхождению с женщиной с локотками. Речь исхитрится. Речь выживет. Речь прикроет его и защитит. Потом. Всегда потом. Когда поздно.

Ей пора. Петечка ждет. А что на обоях? К обоям он прикнопливает стихи. Напишет – прикнопит. Чтобы читали. Хочешь? Вот тут. Она хочет, но ей пора. В другой раз. Другого раза не будет. Он знает.

Он идет на службу в КБ „Вымпел“. В стихах про шевеление жизни. „Мычащий коровник, гремучие цепи на шеях“. Так начинается. Потом: „…предчувствие гибели, эпос, приснившийся стаду“. Серьезная раскачка с теплой слюной дыхания. Завязывается. Потом: „…пульсирует рядом, пульсирует воздух в крушеньях огней запыленных, и, сопротивляясь распаду… и сопротивляясь распаду…“ Как дальше? Дальше в проходную. В черный декабрьский день. В боль сердечной мышцы. В сон за рабочим столом. Фаина и Фаина. У него всего бывает по два. Он засыпает. Голова на руках, руки на рабочем столе. Да. „Уходит в солому, но тянется повествованье тягучей слюною горячей, оно не о нас ли шумит на отливе, на тяжести, на расставании и крепнет опять, согревая дыханием ясли“. Он спит. Он выживет. Стихи спасут.»

Выход из лопотания в чистую внятность, свет, прерывающий темноту, и явление яви похожи на сокращение дроби – на алгебраическую задачу, когда густо разросшаяся дремучая дробь внезапно обнадеживается правильным убыванием, и – вот он, выключатель, и все проясняется и сводится к миниатюрному и красивому решению.

Я помню эту радость на контрольных, когда Василий Иванович, учитель математики с отъявленно выпуклым лбом, короткие брюки, очки на тонком изогнутом носу, дает мне и еще двум-трем задачки повышенной сложности: «Ну, сегодня я тебя, каналью, посажу в лужу!» – радость разгона в распутывании алгебраического клубка.

Но пора в аэропорт… Иду. Я не понимаю, что живу. Что я когда-то не иду. Что есть вот улица, по которой иду, без меня. Как это понять?

Страх смерти – высшая форма самовлюбленности. Мир без меня? Как это? Невозможно. И впрямь невозможно, поскольку там, где нет меня, нет и мира. Особенно изощренные трусы (то есть те, которые опасаются разоблачения), основываясь на практике тихого и сладкого сна, придумывают, что покой, если он вечен, тем более хорош. Они предусмотрительно забывают, что сон сладок только в виду близкого пробуждения.

Все творчества – кульминация головокружительного ужаса смерти. Но они же, по третьему закону Ньютона, – отчаянная жажда самоутверждения и жизни. Взаимно уничтожаясь, эти две силы в большинстве случаев производят нечто равное нулю, иными словами – банальность. Остальное появляется так же редко, как гений.

(В подобных случаях Эдуард говорит либо: «Одна голова – хорошо!», либо: «Нет – заменителям!»)

Трамвай, автобус. Автобус, трамвай. Смотреть в окно на проезжающие картинки – разновидность освободительного движения. Это детская прививка, взгляд с верхней полки в поезде… Реклама: выставка-продажа «Шуба России».

Сегодня прилетает из Москвы в Питер мой школьный друг Саша, в командировку. Ему Василий Иванович давал задачки отдельно от всех, даже от нас, «повышенных». «Ну, каналья…»

У меня «фонарные» отгулы, потому я соскочил из своего Н. на несколько дней: встретиться с другом. Еду, смотрю в окно, мне интересно смотреть, просто смотреть. Вот уже сколько лет я просто смотрю. Сказать по правде, я отсутствую.

Я столько лет отсутствую, что, если встречу себя на улице, уже не узнáю.

Как это случилось? Я положил в портфель контрольные работы – дети, убегая, побросали их на стол, – заглянул в первую попавшуюся и подумал, что Эдик прав: не воображай, что можешь чему-то научить. Иначе сойдешь с ума. От отчаяния. Мы работали тогда в одной школе, я учил физике, Эдик, он и сейчас там, – литературе-русскому.

На обратном пути в автобусе передо мной сидела понурая пара, муж и жена, оба какие-то заводские. Занюханные, некрасивые, хотя и молодые. Она в профиль, а у него затылок убитый. Что-то случилось, и он со своей бедой не справлялся всем затылком. Она ему говорит: «Юр, ты со мной поделишься, скажи, поделишься, не сейчас – дома? Ладно? Юр, ну ведь люди ленинградскую блокаду пережили, войну. Ничего ведь не было тогда. А сейчас ни блокады, ни войны. Юр…»

На этом месте я потерял сознание.

Месяц в больнице, работать больше не смог. С тех пор я вообще не в состоянии делать ничего, что меня отвлекает от рассеянности. К книгам это не относится. К наблюдениям тоже. Только к деятельной жизни. Я потерял волю к совершению общественно полезного труда.

Позвонил своему бывшему ученику, который стал главным инженером в ЖЭКе, и попросил куда-нибудь пристроить. Сказал ему, что ничего не могу, только думать, но направление моих мыслей не оплачивается. Он рассмеялся и взял меня фонарщиком. Обходить и сообщать о неисправностях.

Я знаю свои фонари наизусть. Пожалуй, прошел бы их вслепую. И не только. Я знаю почти наверняка, какой сегодня не горит, а какой начинает предупреждающе помигивать. Некоторым из них я дал фамилии своих бывших учеников: там сутулится «Измайлов», а там, на перекрестке, болтают, склонившись друг к другу, «Капрелова» и «Сулоева», они сидели рядом – и фонари на углу парой… Для постороннего все они одинаковы, но я знаю некоторые нюансы: легкие отклонения от вертикали, неравномерная окраска, царапины и вмятины, – все это придает им индивидуальную выразительность. И, конечно, имена связаны с их успеваемостью: есть отличники, а есть отстающие и двоечники. Отстающих подтягивают. Слова какие придуманы…

Саша был отличник по всем предметам, кроме русского и литературы. Мы сидели на одной парте, на первой, в средней колонке. Принимаясь за контрольную, он пощипывал кончик горбатого носа большим и указательным и громко втягивал воздух, вроде как рыжий паровоз на продувке цилиндров…

Сейчас, набредя на это сравнение, я вспомнил клубы белого пара и сладковатый запах угольного дыма и машинного масла. Самая огромная тоска – ощутить себя как живого в своем детстве. Или просто давно. Но чем давнее – тем тоскливее…

Он бросал победный взгляд на расставленные, но уже высмотренные ловушки и моментально все решал. Мне казалось, что и остальное, «не-контрольное» время он был занят какими-то каверзными задачками по физике, химии или математике, а слова, которые при этом произносились, могли быть любой чепухой, не имевшей никакого отношения к работе извилин. Он словно бы решал наперед то, что ему потом предлагалось на уроке.

Странная история приключилась. С пятого курса его отчислили из Технологического института, – он неосторожно читал разную диссидентскую литературу, как многие в те годы. И, прежде чем его, блестящего студента и почти аспиранта, пристроили по крупному блату в родственный вуз в Москве, год пришлось помыкаться. Саша не унывал, подрабатывал чернорабочим в магазине у родителей и совершенствовал карате в нелегальной секции, которую аккуратно посещал с первого курса.

Дальнейшее – со слов Саши.

В этот трудный год темным зимним вечерком выпивал он с теперь уже бывшим сокурсником Лешей Клюевым, – тот пришел в институт после армии, был изрядно старше, здоровый, сильно пьющий, но по-крестьянски сметливый. Староста. Пили в пивном баре, потом по пути к метро купили бутылку и пошли в парадную, в парадной Клюев подобрал котенка и засунул за пазуху. Он сентиментально любил животных. Пили, расположившись на низком и широком подоконнике, между вторым и третьим этажами. Саша пить больше не хотел, потому что не мог. Клюева разобрала злоба. Он начал издеваться, у него всегда были соображения по национальному вопросу, звучавшие обычно с добродушной иронией, но словно бы готовые зазвучать всерьез при случае – и случай подоспел, – ну и попутно, под горячую руку, издевательски сообщил, что на Сашу донес, конечно, он. Кто же еще. Староста. И тут вмешались посторонние силы. Котенок рванулся к форточке, Клюев – за ним, и со всего размаху ударился башкой о стену. После чего медленно осел на подоконник и замер. Саша ушел, никто его не окликнул… Клюева нашли жильцы – мертвого…

Может быть, котенок был евреем и обиделся?

(В подобных случаях Эдуард говорит: «На сцене никого нет, но и это немало».)

«Тут такое началось. После командировки на аэродром в Жуковский. Холод зверский, пар, ангары, самолеты вверх-вниз. Андрей Львович привез схемы, какие-то разъемы привез. Они разбирают, прямо в ангаре, а он стоит, в голове стихотворение. „Из утра в утро черное валясь…“ Стоит, стоит, душа ноет. А неподалеку двое: он и она. Лет им по тридцать примерно, инженеры. Видно, что любовники, все шушукаются и смеются. Но и в схемах понимают, не то что он. Стоит в ушанке, смотрит в небо. Они – на него и в смех, вид у него идиотский. Плевать. В ушанке он и без понятия. „Не помню, кем я был, одним из вас…“ У инженеров такие слова: мутота, например. Тошнит. Мутота! Он смотрит искоса – чего смеются? Что ушанка завязана под подбородком? Ну и что? Бантиком завязана. Как мама завязывала.

Вечером общежитие. Комната человек на пять. Сгрудились и пьют с тумбочек спирт. Массандру. „Сколько ребят сгорело,“ – это бортмеханик, местный, „бортач“ по-ихнему. Спирт, говорит, сушит. И сжигает нутро. У меня, говорит, заход по схеме. Сегодня пьяный, значит, домой.

Вернулся в Питер, тут и началось. Сирано такое дебержеракское. Декабрьский холод, и опять зверский. Конференция молодых поэтов в Союзе писателей. Интерьер темного дерева, резной, лаковый, шторы музейные. Из дворцовой роскоши вид на Неву – белый до слепоты. Царственный лед.

К нему девушка подходит. Сначала некрасивой показалась. Но дала сразу понять, что восхищенье у нее. Чем? Стихами Андрея. Это уже признание в любви, без разговоров. Сразу стала красивой. Андрей рассутулился, протер очки. Он влюбляется мгновенно. А тут она первая. Тогда он тем более.

Его только обижают. Сколько обид. Сколько умственных расправ с обидчиками. Годами не проходит, тмится в мозгу, злободневничает. В троллейбусе дядька на ногу наступил – и смотрит. Беременная жена, уступи место, мол. Андрей не видел, что беременная, уступил. Но зачем на ногу? Потом, уже выйдя из троллейбуса, Андрей его долго убивал. Подлец.

И вот. Она. Лицо острое, хотящее.

Перед этим то, се. Семинар поэтический ведут поэт и два критика. Матерые. Все „семинаристы“ читают, потом разбор. То, се. Поэт Сытин за главного, крупный, в пиджаке, с брюшком. Говорит последний, итожит. Гудит. Толстые губы, нос – вытянуты вперед. Подводит черту. И опять обида. Все, замечает, читали сидя. А вы встали. Зачем встали? Не надо. Выставляться не надо. Скромность, ах ты боже мой, скромность! Андрей сгорел от стыда. Он встал, это правда, но ему дыхания не хватает. И от волнения. Не выставлялся он. Промолчал. Про себя оправдался. А Сытина казнил. Руки отрубил, ноги. Голову.

Тут она, Настасья, в гости зовет. У меня коммуналка, правда. Мама. Но в соседней комнате. Друзья там. Математики, лингвисты. Она математик. Живет уроками английского и математики. Быстрая, с игрой в глазах. Потому и началось. А что началось? Хочет в ЛИТО, где Андрей. А зачем? Ну так, слушать. Вы пишете? Нет. Вот видите. Могут не принять.

Пригласила в гости, он и пришел. Еще двое, уверенные в себе. Ядовитые. Антисоветчики лютые. То Солженицын, то Бродский в разговоре. Оба с бородками. Как братья. Сидят, вино пьют. Цитируют кого-то. Потом один говорит: „Let us go then, you and I…“ А второй: „No“. Первый ушел. Сказал строкой из стихов. Это уж Андрей после узнал. Мол, пошли. Второй остался. Стали сидеть. Ночь почти. Кто уйдет? Андрей бы Львович должен. Он здесь впервые, гость. Но он уж выпил. Он уж не он. Разговорился. Глаза замаслились. Он второму: „Вас Яша зовут?“ Тот: „Почти“. Он: „Бывает человек – типичный Яша“. Выступил, как Дмитрий, хамовато. Зачем? У него замкнулось. Вспомнил Фаину. Фаина украинская. Брат у нее Яшей звался. Скрипач. И у него замкнулось на Яшу. Он стал рассказывать. У меня, говорит, всего по двое. Две Фаины, две кражи. Этот с бородкой: „И двое родителей?“ Так они обменялись. „Нет, только мать. Отца не было“. – „Вообще?“ – „Гвадалквивир“. Мать заныла в душе. Забыл позвонить. Теперь поздно. С бородкой ушел. Андрей слегка приблизился. Настасья поцеловала. По-матерински. Говорит: „В другой раз“. Ушел вслед, вслед легче. Одна все ж осталась. Ни с тем, ни с этим. Любовь. Любовь пошла жечь. Он легкий на прожог.

„Я за вас напишу. Чтобы приняли в ЛИТО. Я знаю, что надо“. Она быстрая, с игрой. Включилась. И пошло-поехало. Ее приняли, да еще как. Андрей ей гражданскую лирику сочинил. Сработало. Антисоветскую, но подспудно. Потом еще. Сирано пошло дебержеракское. Шеф – пожилой поэт Сергеев. Все понимающий. В социальном смысле. Либерал. Сидит с папироской, сгорбленный немного. Руку отставит, смотрит в сторону. Говорит. Искоса – на того, с кем. И опять в сторону, на стену. В профиль покуривает. Головой покачивает. Нога на ногу. Ну-с, ну-с. Чья очередь? Тут Настасья.

Из утра в утро черное валясь,

не помню, кем я был, одним из вас,

я был провалом памяти у века.

Когда мой век работал на износ,

не помню, кем я был, я службу нес

в разжалованном чине человека.

В глаза летела дьявольская сыпь,

был год Дракона, общий недосып,

от всех людей, единого их лика,

щемило сердце, – мертвенно-белы,

не люди к проходным своим брели,

но призраки театра Метерлинка.

В них гибла страсть, состарившись среди

корысти и насущного пути,

и, голосу другого неба вторя,

я о себе напомнить не умел

тому, кто шел, рассчитывал, умнел

на цыпочках второго ряда, в хоре.

И все звала удобная строфа:

что наша правда, истовость, слова,

и всходам сердца медленным, озимым,

как дотянуть до марта, если нам,

пока не поздно, тоже по домам,

по темным корпусам за магазином?

Уж я готов был следовать за ней,

и ночи становились все длинней,

и беспросветней дни, и жизнь короче,

но всякий раз, я помню, всякий раз

все более обязывали нас

декабрьские мерцающие ночи.

„Ну-с. Говорите. Какие-такие „проходные“? – „Это – не от себя. От имени работяги. Человека зачуханного. Но не сломленного“. – „А-а!“ Вот так. Учи́тесь, говорит, остальным. Сам сгорбился, курит. Головешкой такой дымится. Глазом одним щурится. От дыма. Дымок вьется. Расщепляется в перламутре. Смотрит хитро. Нога на ногу. Все поэты взбудоражены. Андрей Львович ликует. Они вместе. С Настей. Духовно вместе. Это его жизнь в стихах ею сказывается. Трудная: встал – на работу. Полусон-полуявь. А когда с похмелья? На работе руки на стол. Спит. Он не сломлен. Он выживет. Стихи спасут.»

Мир становится все громче. Радио «Шансон». Шанс-о-о-он! «Я куплю тебе новую жизнь, откажись от него, откажись…» Брюзжание старости вовсе не зависть к молодости, – это ответ на разрушение привычки. Тяжело слышать непрекращающийся публичный ор. Но для того, кто с пеленок живет в этом крике, ничего не происходит. Проблема отцов и детей в том, что отцы создают проблему. Дети заняты собой, плевать им… Но отцы – нет! Откуда такая отвлеченность на детей? От незанятости собой. А незанятость собой? Оттого, что тебя остается все меньше. Чем заниматься, когда тебя почти нет?.. Но честного брюзжания ради: если бы и было чем заняться, как прорваться сквозь этот крик?

Сижу в аэропорту.

Человек с зализанным лицом. Чиновник. Сметает с подноса все, вплоть до пакетиков с сахаром и солью, не ест, а молотит безостановочно; под музыку в наушниках и ответное дрожание ноги открывает баночку с йогуртом, капля стреляет ему в щеку; закончив, начинает работать зубочисткой. Хочет использовать абсолютно все, что есть под рукой, – использовать, истратить, поглотить. Прикрыв глаза, все это продолжаю видеть и слышать…

И в полусне слышу ядовитый голос Леонида: «„Как стойко люди умеют переносить жизнь!“ Кто сказал? Кафка сказал. Помнишь его идею наручников, сделанных из канцелярской бумаги?»

Леонид умеет разрастаться в язвительность и злобу. Взгляд его становится неподвижен, он впивается.

(Но и на более протяженных участках жизни он впивается в какую-либо идею и замирает. Так было с его преданностью идее ритмического соответствия прозы герою, так было с идеей чистоты и порядка, которая была не идеей, но манией – подчеркнуто ровный строй книг на полке, тщательная расстановка канцелярских принадлежностей на столе, учащенные подметания и вытирания пыли, – и это никогда не претерпевало изменений, став, мне кажется, незримой причиной отвращения Леонида к браку, предполагающему некоторую перестановку предметов и учтивость, то есть учет и приятие другого. Брачные попытки имели место, но не имели успеха. Он носил пиджаки и галстуки, что было в нашем кругу редкостью. Он был пунктуален и несгибаем, и я затрудняюсь сказать, с какой силой это могло бушевать в замкнутом пространстве семьи.

Интересно, что, обсуждая одного слишком дотошного прозаика, которого я защищал, он сказал, как отрубил: «Гусеница не может по ходу превращения в бабочку сменить кокон, вот и все. Но беда, если превращение затягивается».

Поделившись этим обсуждением с тем, кто проходит в рассказах Леонида как Дым, я услышал: «Твердолобая гусеница. Это он о себе».)

Пытаюсь представить, как выглядел «зализанный» клерк, когда был ребенком. Но как представить? Ребенок не пациент Фрейда, у него нет сублимаций.

Провезли мальчика-калеку. Такая длинная шея, как будто только она и росла, а он в росте остановился. Служащий толкает тележку, а сестра (видимо, сестра) поддерживает его голову, потому что шея «гнется и скрыпит» и, кажется, сейчас сломается. Порция горя внезапного.

Когда-то я спросил жену, что главное, как ей кажется, в «Процессе», в двух словах. Она сказала: в двух словах – двойной поворот ножа в сердце К., на последней странице. Через много лет я нашел объяснение самого Кафки – в одном из писем он говорит, что вот они, ключевые слова в повествовании о несчастной жизни и несчастной смерти К.: «Как будто этому позору суждено было пережить его». Может быть, это и есть двойной поворот. Для позора длиной в жизнь хватило бы одного.

Я смотрю на людей в зале ожидания. В каждом, как в космическом аппарате, свое пространство-время. Поэтому у Кафки обычная комната судебного заседания – из‐за того, что набита людьми, стоящими даже на галерее и упирающимися головами в потолок, – начинает казаться огромной или безразмерной.

Помню, как я навестил Сашу, единственный раз, классе в девятом, наверное.

Его родители были продавцами, мать работала в овощном отделе. Помню ее руки, тесно набивающие банку квашеной капустой провансаль или вылавливающие с хлюпаньем огурцы. Саша и в школе, и потом, став известным ученым-фармацевтом, образцово, как и все, что он делал, опровергал теорию наследственности. Хотя что я знаю о его родителях?

Переступив порог, я попал в чужой мир, тотчас захотелось уйти. Новое скорее отталкивает, чем притягивает. В комнаты я не прошел, никто не пригласил, – в конце коридора показался отец с отечным красным глазом и скошенной челюстью, изуродованной, вероятно, осколочным ранением на войне. Показался – и скрылся. Через открытую дверь в правую комнату я увидел Сашину мать, лежащую на кровати, большое тело в халате, которое стало поворачиваться на бок… Я отвернулся. Слева была коридорная стена, то есть не было ничего, кроме рисунка на обоях. Помню, что Саша что-то быстро прихватил в комнате и мы ушли. Наверное, он стыдился своих родителей и этой беспросветной нищеты, которой дохнуло из глубины квартиры.

Потом, когда через много лет я читал в «Процессе», как над кроватью художника, к которому пришел К., отворяется маленькая дверца и за ней простирается коридор канцелярии, мне это несообразное искривление пространства-времени с уводом в другой мир не показалось неестественным – наоборот, подтверждающим то, что я уже знал.

«Год канул. Андрей Львович к Настасье. Даже ночует. Редко. Иногда. Почти никогда. Он любит. Да? Да. Но не любовник, если честно. Что-то не так. Ночует, но мука одна. Настасья ласкова не как любовница. Как мать. Вот в чем дело. Но с виду роман. Для всех – роман.

Мама почти обрадовалась: наконец-то! Рано радоваться, мама. Рано. Он привязан к маме жалостью. Постромками извилистыми. Он у нее единственный. Долго в одной комнате, тесно жили. Спали в одной кровати. Долго, почти до его юности. Какой там Фрейд… Бедность. Никакого Фрейда, не надо подспудничать. Вся жизнь впереди. Комната. Столик со скатеркой кружевной. Скорее тумбочка. Фото отца в военной форме. Столетник на окне. Одно окно. Одна кровать. Никелированная. Всего по одному. Потом уж мать съехалась с сестрой. Сестра умерла – вот и квартира. Спрашивает про Настасью: „Она работящая? Не фифочка?“ – „Что за фифочка? Мама! Ну что за фифочка?“ – „Не ветер в голове?“ – „Не ветер“. Бушует над бором. Некрасов. С детством слился. Мама читала вслух. Мелодика. „Старый Мазай любит до страсти свой низменный край“. Вот именно.

Андрей Львович в квартире друга, у которого квартир две. Одна родительская, вторая про запас, в новостройках. Продувные насквозь дома. Продув насквозь. Ночь ленинградская. Вечная мерзлота. Пустырь и ночь. На службу. Со службы. Портвейн-портвешок или водка с водопроводчиком. Водкопроводчик зашел чинить ванную. Засор. Пришлите колонизатора. Распили. Разошлись. И личности вот эта несвершенность. Трагикомическая. И общее недомогание души.

Тогда ехали вместе после конференции. Сытин с критиком и Андрей с приятелем. Критик вздохнул и кивнул на них, на „семинаристов“: „Неужели им не светит?“ Сытин: „Нет“. Вздохнул. Ночь на дворе. Не будут их печатать. Поэзия запрещена. Сам печатает. Нет-нет – да и книжка. Они-то прорвались, в шестидесятые повылезли. Грибки оттепели. Эзопоязычники. Смысловики-затейники. У Андрея Львовича несвершенность. Размытость. Размытость определенности. Расплыв неточности, несовпадения с собой, неслияния с оригиналом. Как от переводных стихов. Мука одна.

Настасья. Носик острый. Глаза вкрадчивые. Смотрит как прикасается. Ощутительно смотрит. У Андрея закипает. Он ей стихи. Она прочтет на ЛИТО – хорошо. Игра, они в заговоре, в подмиге взаимном. Дурачат дураков. А ляжет рядом – нет, он не может. Он волнуется. Я волнуюсь. Ничего, не расстраивайся. Ты хороший. Лучше всех. Да? Да. Тогда ладно. Приходит к ней, разговаривают о поэзии. Она: „Вот, Иванов, который Георгий“. Он: „Да“. – „Ты слышал о таком?“ – „Да. Кое-что“. – „Вот у него: „Веточка, царапинка, снежинка, ручеек. Нежности последыш, нелепости приемыш…“ – „Да. Всегда трезв. Притворяется, что навеселе. На дивном веселе“. Она: „Непреклонная грация“. Тут Андрея Львовича как громом. Это не ее слова! Это слова Березина, одного из местных. Еще до ее прихода в ЛИТО он слышал эти слова. Березин выступал с докладом об Иванове. Это его слова – „непреклонная грация“! Признавайся, Настасья. Признаю́сь.

Любовь. У Березина любовь. Влюбился в стихи. В мои. В твои. Что делать? Не знаю. Представляешь? Я тут при чем? Значит, он в тебя влюбился. Как бы. Хорошенькое дело. Я не по мужской части. Я ни по какой части. Березин. Надо же. Под Иванова он и пишет. Соблазн простоты. Кажущейся простоты. Обманчивой меж тем. Меж тем обманчива она! Вы встречаетесь? „Встречаетесь“! Сколько фальши в слове. Сирано сплошное. Сразу невзлюбил Березина. А нравился. Только что нравился. Сдуло в момент. Про стихи врет. Настасьи добивается. Или добился? Ничего. Пусть. Я не жадный. Мой тезис: жизнь больше любви. Любовь проходит. Еще при жизни проходит. А жизнь живется. Несмотря ни на что. Двоих что связывает? Не только любовь. Не столько. Одна орбита связывает двоих. Метафизическая орбита бытия. Если связывает. Есть жизнь, и есть любовь. Двое живут жизнь. Любовь может кончиться. Да, может и кончиться! Могут быть посторонние любви. Мимолетные. Они говорят: „Измены“. Они говорят: „Связи“. Какие измены? Вранье. Жизнью претерпевается все. В преодолении насущном. Тоска, конечно. Но что не тоска? Посторонняя любовь тоже любовь. Не измена. Она должна быть прощена. Точнее – помилована. Потому что не виновата – раз. И потому что жизнь больше – два. Жизнь милосердна. Любовь жестока. Даже если не виновата. Жизнь милосердна, потому что забывчива. Зачем ей что-то помнить, если она есть? Любовь жестока. Злопамятна. Что ей делать, если ее больше нет? Помнить. Измена не физическое дело. Настасья поделилась мной. С ним поделилась – мной. Вот где измена. Жизнью моей души. Что ты говоришь? Ничего. Штучко-образный папирус. Что это значит? Ничего. Голяк в оркестрационной. Штучко-образный папирус. Се-ги-кей-смен-ствен-ность. Дрехкандр. Алум.

Она призналась Березину в итоге. Что стихи не ее. Тот чуть не рехнулся. Я его вызову! На дуэль! Так кричал. Кричал и бедствовал. И бедствовал крича. Внутри себя. Внутри своих ресурсов. Боль его. Боль его острая. Как он мог полюбить? Он полюбил? Эти стихи? Дерьмо это? Как? Пусть придет. Я ему по лицу съезжу. Так кричит Березин. Наверное.

Андрей Львович не против. Я приду. Куда? Туда? Приду. Березин плачет. Наверное, плачет. Бьется головой об стену. Так попасться. Так разыграли. Неискупимо. И ты, ты, Настасья! Скажи, что это ты! Ты написала! Это не он! Так умоляет Березин. Не он? Он. Будь мужествен. Бьется Березин. Рана его пожизненная.

Березин не явился. На выяснение. Андрей Львович не трус. Пришел. Потом тот позвонил. Был нетрезв. Сказал: „Она со мной“. Андрей Львович: „Понимаю“. Тот сказал: „Она с тобой не спала“. Андрей Львович: „Целый год“. Тот: „Что целый год?“ Он: „Абсолютно все. Голяк. В оркестрационной. Штучко-образный папирус“. И добавил про себя: „Встретить бы этого Березина до того, как все раскрылось. Интересно. Его можно было бы узнать по словам, мыслям. Но по моим словам и по моим мыслям. Меня отдали ему в дар. Увидеть себя в таком зеркале. В кривом. Можно ведь ужаснуться. Воистину. Большая тема. Здесь не только измена. Не только предательство. Здесь и любовь. Так странно выраженная. Да, да, ты меня любишь, Березин. Бедный Березин“.

И пошлó, пошлó. Стало длиться. День, другой. Неделя, две. Месяц. Через год они поженятся. Она станет Березина. Еще через год уедут. В эмиграцию. А пока. Пока Андрей Львович отходит в сторону. Он почувствовал, что оживляет их любовь. Делает ее острей. Я не приправа. Я не перец. Не соль. Не корица. И устранился. Это унизительно. Я не катализатор. Дайте объявление: „Ищу катализатора“. Меня нет. Обнял маму. Ветер в голове? Да, ветер. У нее. Я так и знала. Не везет моему мальчику. Ничего. Он не сломлен. Он выживет. Стихи спасут.»

– Я привез тебе свой препарат. Вот эти – раз в неделю по одной, в маленькой баночке. А эти – три штуки под язык. Каждый день.

– Омолаживающие?

– Не сразу. Надо попринимать месяца три. Результаты, где применяем, хорошие. Для памяти. Если боли в суставах. Ну и прочее.

– Как ты? Давно не виделись. Лет пять? Как сестра?

Только что, по дороге из аэропорта, он заезжал к сестре. Завозил свои препараты. У него небольшая фабричка. Делает таблетки. Я не пошел, ждал во дворе. Декабрь не холодный, мягкий. Едем дальше, он в гостиницу, я в Леонидову знакомую квартирку.

– Все в порядке. Тесно там. Не могу. Лучше в гостинице. Четверо.

– Что?

– Четверо их. Дочь ее с мужем и пацан лет семи.

– Понятно.

– Сестра готовит ежиков. Ха. Ты знаешь, что такое ежики?

– Ежики?

– Ну. Пацан с папашей лежат, смотрят телевизор. Сестра тараторит: «Нельзя же лежать, он ведь маленький, будет неспортивный». Неспортивный. Представляешь?

– Да.

Он стал еще более горбонос, рыжесть выцвела и поредела. Так же глубоко втягивает воздух, прикладываясь указательным и большим к ноздрям.

– Сестра им покоя не дает. Говорит, попроси его вынести мусор, на помойку сходить попроси. Она хочет, чтобы он занимался делом… Этот муж странный. Лежит – и все. Такое впечатление, что в депрессии. У тебя бывает? Ты попринимай, если что.

– Конечно.

– И потом, сестра его не любит, этого мужика. Говорит, надо было такого в дом привести. Лучше, говорит, совсем никак. Дочь ее прибирается, так она бросила ежиков, стала ей мешать. Дочь кричит: «Твоей приборки сейчас здесь не будет. Не бу-дет!» А потом: «Вот здесь лежало колечко. Его нет. После того, как ты прибирала…»

– Колечко.

– Пока сестра стала помогать, колечко пропало. На палец которое надевают.

– Да.

– Тогда сестра кричит, мол, давай проверим в мусоре. И вывернула ведро с мусором на газеты. Дочь ее тоже закричала, что не будем в мусоре, что не надо никакого колечка. Жалко сестру. С таким психозом она. Говорит дочери: «Лучше бы ты бросалась на того, на кого надо бросаться…» Ты представляешь?

– А что пацан?

– А что пацан? Все время втягивает сопли и хнычет. Броуновское движение.

Мы едем дальше. Я не философствую. Броуновское движение. Вечер чудный. Ни о чем не поговорили, конечно. И только в конце я спросил про Клюева и кошку. Саша сказал, что не помнит никакой кошки, что он его просто ударил и попал в висок. А сейчас ему выходить.

– Я все забыл. Из этой раз в неделю, по одной?

– Да, из этой.

Он выходит. Я еду дальше.

НОЯБРЬ

«Андрей Львович идет на службу в конструкторское бюро „Вымпел“, ядовитые дымки над трубами, Нарвские ворота в ад… Но сегодня не идет, а лежит.

Больница. Не инфаркт, предынфарктное. Вот это „ы“. Толстостенное и предупреждающее. На „и“ тоньше и быстрее, на „и“. На исходе год 1981‐й. Зажглось к вечеру, на работе. Дошел до больницы. Она тут же, с Промышленной направо. Фонарики сверкают, примораживает. И уложили. Нехорошо. В больнице вонь, это на первое, сразу и резко. Андрей Львович пошучивает: допрыгался. Медсестра отзывчиво улыбается. Клюет ласково на каждого живца, краснеет.

В коридоре женщина. С привязанными к спинке кровати руками. „Отвяжите, отвяжите“, – как юродивая в кино. Просительно. Извиваясь. Вид. Избитый вид. Испитой. Андрей: „Отвяжите“. Сестра: „Нельзя. Будет снова прыгать“. – „То есть?“ – „В окно“. – „А-а“. Это на второе.

Простыни. Пятнистые. Андрей включил „мертвую зону“, „Умышленную Мертвую Зону“, так он придумал. УМЗ. Когда не видишь то, что не хочешь. Перед тобой, а не видишь. С мыслями то же: не подпускаешь. Испуганный человек, человек испуганный. Поэма. Рядом, в коридоре, он и она. Андрей уже с включенной УМЗ. Чтоб расплывчато. Она во сне подвывает от боли. Муж сидит рядом, поглаживает ее руку. Мимо то медсестра, то больной, то черт его знает кто. То черт его знает кто. Не обращая на нее внимания. Отдельный мир – боль и сон. Борьба. Физическая. Все жилистые силы в сцепке. Жилистые силы души. И краем мозга фиксирует там, внутри себя: я есть. Я здесь. Боль как удар. Стон. Внутри нее колокол. Стон идет эхом, эхом колокола. Остальные – в своем мире, в здоровом. Медсестра все, что положено, сделала и ушла. Муж – в двух мирах. Но почти в одном, во внешнем. Туда, в ее борьбу, не проникнуть. Он бы и рад – здоровье не пускает. Здоровью не до болезни. Как бы душа ни рвалась туда, на помощь. Это на третье.

УМЗ не очень-то работает. Срывается в смотрение, в мысль. Андрей не трус. Он видит. В палате еще один, лицом к стенке. Выцветшая майка блеклая. Это слово „блеклый“. Больничное. Оно через „е“. Через „е“ оно не блеклое. Надо понимать. Тело. Койка. Капельница. Больница! Тоже слово. Воспаленное. С прицельной лампочкой посередине. В сто ватт. Точное слово. Только что была вольница. Соскок на „б“ и – передерг ударения. Во славу вони, в сто ватт и во славу вони. Йод, моча, хлорка. Сокрушительная смесь, тошнотворная.

Андрей Львович встречал маму. Незадолго до ее смерти. В больнице. Вышла как из преисподней. В желтом освещении, на венах следы уколов. Стигматы. „Больницы наши, умиральни“. Лежи, смотри в потолок. Ира была как раз беременна. Когда? Дочке три. Три года назад. Стыдно. Мама не хотела его женитьбы. И он не хотел. Так вышло. Беременная она, и вот. Обыкновенная история.

Началось в театральной студии. Студии, студии. Кругом студии. Как грибы. Грибница в гробнице государства советского. Дмитрий его привел. В ДК им. Первой пятилетки. Вот поэт, говорит, будет вам помогать сценарии стряпать. Глава студии – Рубль. Рублев сокращенный. Рубль! Практиковался на Таганке и в той же стилистике заварил кашу. Типа будущий театр. Шурум-бурум, трам-тарарам. Полузапрещенное что-то. Андрей Львович им тексты пописывает. Один из студийцев – дворник. Рагим-заде. Тут же, на Декабристов, в огромном подвале живет. Сборища. Тайное общество на улице Декабристов! Бурлит. Вино, стихи, любови. Гитара. Класс гитары ведет Нодар. Для желающих. Дарик. Девушки взволнованы. Ира за Андреем приударила, за долговязым. За очкариком. Пришпилилась, хвать – и все. Приклеилась. Из Удмуртии Ира эта. Немного раскосая, немного плосколицая. Красивая, на татарский лад. Хвать – и все. Красивая-то она красивая, но рассмотреть не успел. Сквозь очки-то запотевающие. У Рагима в подвале маты. По отсекам разбросаны. На них и падали, заночевывали. И получилось. Получилось у Андрея Львовича. И сразу забеременела. Прописка ей нужна – так мама подразумевала. Моего мальчика дурачат. Прописка так прописка. Не жалко. Семья. Дочь Наташа, Таша. Мать умерла. Не дождалась. Наверное, не хотела. Не того она хотела для своего мальчика. Ничего не говорила. Только подразумевала осуждающе и скорбно. Вслед посмотрит Ире, но как! Андрей Львович помнит. Он включает УМЗ. Но она не включается. Помнит он все.

Вопрос проскока. Как живут люди? Вопрос проскока ситуации, трудной ситуации. Позорной, трагической, нежеланной. Когда не хочешь видеть, слышать, знать. Так строится жизнь. На инстинкте. Нет! Не хочу! Только не кричите. Хорошо, скажу тише: не знаю. Не видел. Падение. Где-то там. Всплеск. Не слышал. Андрей Львович засыпает. Сон – проявление инстинкта. Его высшая точка. Инстинкта выжить. Во что бы то ни стало. Выжить – значит забыть.

Койка напротив. Кабанов Петр Сергеевич. На боку, с газетой.

– Что пишут, Сергеич? Что-нибудь о твоей жене? Нашли ее лифчик?

– Да, нашли. Разбежались искать. – Сергеич снимает дачу. С соседями по коммуналке. Этим летом повесили белье сушиться. Утром нет трусов и лифчика. И комбинашки. Комбинашки нет! Всего нижнего белья.

– Зайцевы украли, соседи. А кто еще? Мать твою за ногу.

– Зайцевы у Кабановых? Скоммуниздили, что ли?

– Ты коммунизм не трожь. Салага. Это тебе, понимаешь, не так просто… – Фразу не держит. Забывает. Иногда на полуслове забывает. Пенсионер. Курносый, глазенки маленькие, юркие. – Вот такой зоопарк. Мы на Зверинской живем. Рядом с зоопарком. Поэтому… Эх…

– А что коммунизм?

– Ты не смейся. Есть непроходящие ценности. Не-про-хо-дя-щи-е. Да. Моб твою ять… – Это иносказательный мат. До настоящего Андрей недозрел. Так считает Сергеич. – Мы за коммунизм ого-го-го. Мы, понимаешь… А вы? Болтуны без роду без племени. Никто не забыт, понимаешь… Да. Вот как надо писать. Сползла погодя… На бархат заката слезинка дождя. На бархат заката! Слезинка дождя!

Андрей Львович думает: „сползла погодя“. Отрицательное звучание. Наперекор задуманному…

– Да, красиво. Сергеич, будем держаться! Если сползать, то погодя.

– Вот именно. Будем стоять, как на подстаменте. Насмерть.

На подстаменте. Андрей представляет памятник. Он рядом с больницей – Кирову Сергей Миронычу. Слова. Странная штука. Блеклый, больница, сползла погодя. Прописка. Сколько проклятий и писка. Жилплощадь. Жилплощадь. Как жить на жилплощади? А кто сказал, что жить? Только расплющиться. Всеми жилами. Вот эти сокращения советские и эти слова. Уплотнили. Подселили. Подселили одно к другому – и они взаимно задохнулись. В спертости. Все точно. Аббревиатуры тоже. КГБ. Калечить. Гнуть. Бить. Крушить. Грабить. Бдеть. Скольких погубили!

У Андрея Львовича институтский друг был Стасик. Папа большой чин занимал. Там, в ГБ, как выяснилось. Но друг остался другом. Он не виноват. Наоборот, давал самиздат. Самиздат! „Доктора Живаго“. Отобранные у диссидентов книги давал. Они к папе попадали, а потом домой. Просвещение от КГБ. Годы какие? 70–71‐й. Стасик говорит: ты осторожней. С поэтами твоими. Писателями. А что? Есть среди них которые доносят. Сидим, пиво пьем в „Пушкаре“ на Петроградской. День золотистый, ноябрьский. Солнце в полуподвальчик – наискось – на деревянные столы, кружки. Нам пиво и по наборчику. На тарелке соломка. Брынза. Брынза! Тоже слово. В солнечный день слово.

Стасик: ты осторожней. Поротова знаешь? Слышал. Его мать – адвокатша. Ну и что? Он на нее писал. На мать свою? Зачем? Попросили. Мать защищала этих… Диссидентов. Кто это такие? Антисоветчиков защищала. Тех, которые попались. Папаша его вызвал. Я тебя, говорит, за яйца подвешу. Это у них называется „сталиновать“. Стасик хохочет. Поротов схватился за живот и на пол. Уделался. Папаша ему: уматывай. Быстро уматывай, воняешь. Завтра придешь с материалами, только не жри перед этим. Тот пришел, выкрал у матери. Защитные материалы. Переснял, жиденок. Почему жиденок? Не по чему, а по кому. Кто по матери. Кто по отцу. У этих полукровок раздвоение. С ними легко работать, папаша так говорит. У них русская половина ненавидит еврейскую. Внутри себя. У них в душе коммуналка, смердяк с черным ходом, с черносотенным. Почему? Потому что били в детстве. Как жида били. Во дворе все знают. И в школе. Где чья половинка. И по какой бить. Настрадался он, хочет быть русским. А есть и без половинок. Цельнокройные. Но не хотящие своего еврейства. С такими тоже легко. Они с гнильцой, папаша говорит. Спросишь такого: ты кто? Я? Мнется. Не любит в себе пейсатого. Обрусевший я. Ах, так? Тогда служи. Доноси, мол. А среди этих много той же нации еврейской, которую он в себе спирает. Среди антисоветчиков. Понял? Андрей Львович не верит. Наивный ты, Андрюха. А папаша мой – мастер инсценировок. Смотри, что разыграли. Тебе, говорят Поротову, предложат вступить в партию. В Союзе писателей. А ты откажешься. Публично. Зачем? Чтобы свои не подозревали, беспартийные антисоветчики тайные. На которых он стучит. А взамен? Взамен – будешь печатать свою дрянь. И паспорт тебе поправим. На русского. Андрей Львович не верит. Потом уж задумался, когда с Яшей случилось. Скольких погубили, мерзавцы.

В день проводов Насти с Березиным помогали им с вещами. Такси. Я, Андрей Львович и Яша. Тот, кого спрашивал: вас Яша зовут? Так в уме и остался Яшей. Яша безапелляционен с шофером: езжай туда, потом туда, потом еще раз туда и туда. Там забрать то, сям – се. Сям-Се. Потом – в аэропорт. Таксист говорит: не поеду. Не понравилось ему, что надо туда-сюда мотаться. Яша: поедешь. Так несколько раз повторили: поедешь-не поеду. Поехал. Скукожился и поехал. Яша, когда внутреннен, несгибаем. В достижении цели несгибаем. Целевой человек. Андрея бы Львовича в момент выкинули. Да и выкинули однажды. Вот еще одна обида тяжелая. Взял такси. Так-Си. Из гостей вышли с Настей на Васильевском. Нетрезв немного, и вальяжно так: нам, шеф, в аэропуэрто. В аэро-пуэрто! Ему несвойственные шутки. Научился у Дыма неприродному, наглому, несвойственному. А шеф: выходи, не поеду. Как почувствовал пренебрежение. И вышли. На голом проспекте вышли. Ветер. Позор.

С Яшей прочно. Сели – поехали. Березин ни слова. Так злобно и улетел, а Настя заплакала, но вскользь. Андрей Львович в душе рыдал. Не из‐за расставанья. Ноябрь чернел. В переблеске лиственном. На него этот месяц как нацелен, действует пронизывающе. Пронизывающий ветер проябывал – Дыма выраженьице. Одно из многих. Дмитрий умеет, у него обаяние. У него и у Дарика, у них оборотистая сноровка. К жизни надо припошлиться, чтоб ни шва не видать. Ни сучкá, ни того… Заподлицо. А не припошлился – вылезай, топай пешедралом. Года не прошло, эта история: донесли на одного, другого, по цепочке – до Яши добрались. Антисоветская агитация. Вызвали в ГБ. Он вены вскрыл накануне, и кончено. Когда внутреннен, несгибаем. Сказал: не дамся. Точка.

Ира навестила. Пришла, принесла сырники, компот из сухофруктов. Тумбочка. Компот. Сырники. Сколь жалок натюрморт и бледен. Сколь жалок, бледен натюрморт. Я натюрморту присоседен. Кровать. Салфетка. Третий сорт…

Ира. Оживленная, бодрая. Это вечное двухголосие больничное. Навещающий – там, откуда пришел, пахнет воздухом. Больной – потным халатом, дезинфекцией. Ира как шарик надувной. Рвется на волю. К форточке. Душно у вас, говорит, надо проветрить. Старается быть озабоченной. Но шарик рвется. К форточке рвется, на волю.

Ира. Существо легкое, не задумчивое. Хотела в театральный. Органика. Провинциалы органичны, как правило. По дикости своей, по наивности. О, этот наив! Наив души неотягченной. Но не прошла, слетела с третьего тура. Рубль подобрал. Сидел в Театральном. Подбирал, кого отсеяли, для студии своей в Пятилетке. Ира порывиста. Ира говорит: слышал? Нет. Самолет задел человека. За голову. И он в коме. Кто? Что? На взлетной полосе во Флориде. Представляешь? В коме. Задел – и в коме. Сергеич: еще и не такое бывает. Андрей Львович поражен.

Вот Ира. Откуда это? Это воодушевление, интерес к ничему. Этот ноль точки кипения. Апатичный интерес. Чужая. Не отталкивающе чужая, нет. Как прохожий. Идет мимо. Сидит мимо. Стоит мимо. Говорит мимо. Вот это слово: мимо. Как сквозняк. Сквозь форточки двух гласных. Как выдуло. Потом хлоп, вернулось. Они в студии этой. Животных изображали, птиц. Ира – гусыню. Насмотрелась у себя на родине, на речке Иж. Смешно изображала: идет, идет, переваливаясь, вытягивает шею. И крыльями переполох: пях, пях, пях. Озирается – и дальше. Вот эти остановки гусынины в оторопи. Пях, пях, пях. Задел – и в коме. За голову. У них там сценречь. Сцендвижение. Вокал. Как в институте.

Андрей Львович заходил изредка по поводу сценария. Обсудит – и домой. Дарика повидать заходил, Дмитрия. Оба по девочкам. Дмитрий говорит: клеевые потуги. Время, говорит, утеплить бабца. Заклеит – и нет. Исчез.

Рубль! Что притянуло к нему? Пустое место. Пустое место притягательно. Вокруг пустого роились. Вот и они с Ирой. У него спарились, у Рагима в подвале. Совет студии, устав студии, гимн студии. Студии, ЛИТО. Плодились и плодились, страсть пложения. Нерест. Подпольный нерест. Гул подледный. Ложные флажки. Игра в коллектив. В сплочение. Зачем? В единомышленников. Единомышь. В сплочение против. Против официоза, против лжи. Рубль. Лидер без черт. Болел он как-то. Навещали. Лежит в малиновом свете, в колпаке. Почему в колпаке? Кругом студийцы. Лицо худое, со щетиной. Говорит о театре, глаза воспалены, пылают. Вахтанговская школа. Захава. Ах, Рубль. Мил. Вогнут. Вмякостен. Вмещающ. Никаков. С требованием правды на сцене. Я в предлагаемых обстоятельствах. Не врать! Не наигрывать!

Я. В предлагаемых. А если нет „я“? Одни обстоятельства? А если нет обстоятельств? Одни „я“? А шарик вернулся. А он надувной. Я гитару настрою. На лирический лад. Незнакомой тропинкой. Уйду в звездопад. Полночный автобус. Номер 22. С Декабристов на Невский. Бог мой. Букет их тел. С бутонами голов. Бутоны стукаются. Расцветают ртами. Плещут языки. Сколько любви. Большой. Не навсегда, но большой. Не навсегда любви. Сколько пены. В песок шипящей и шепчущей. П-ш-ш-ш…

Ира навестила. Пришла, ушла. Андрей Львович скучает по дочери. Остро. Подробно. Прогулки с ней. По дворам, по дворикам. Колокольная. Разъезжая. Достоевского.

Баня там. В ней ишачил. Подышачивал. Вот это „ы“. Толстостенное. Предупреждающее. По выходным. Деньги, деньги. С соседом за компанию, тот банщиком. С Толиком. Пиво клиентам поставлял, ящики с пивом. Притащить и оттащить на черную лестницу. Утром пустые бутылки погрузить-сдать. Деньги, мятые рубли дохлые, замусоленные. Ханыги в бане в простынях, сидят разваленно после парилки. Мат-перемат. Пиво, скумбрия. Курево. Историйки. Анекдоты. Притащить-оттащить. Погрузить-сдать. В окно высунуться на черной лестнице. Вдох-выдох. Воздуха глотнуть ленинградского, зимнего. Пар, звезды, фонари. И обратно.

Андрей Львович скучает по дочери. Баня кончилась. Ящики уже неподъемны, теперь не растаскаешься.

А то еще был заработок – поехали под Лугу кусты рубить вдоль шоссе. Вместо отпуска. С тем же Толиком. Взяли по топору – и пошли рубить под корень. Ира не требует, но канючит: денег нет. Ребенку надо это? Надо. А то? Чтоб все как у всех. Дачу на лето снять в Горской. Или в Разливе. Сарайчик. С электрички сойдешь – дохнет травой. Незатейливо, но проникновенно – пыльной травой привокзальной медленно дохнет. С работы сойдешь в тишину. Сосны, дочь любимая. Чтоб как у всех.

Поехали рубить с Толиком. Месяц рубили. Еще позор на возврате случился, позор и ужас. Пили в автобусе, приехали, вышли. Толик: куртка. Куртку забыл, грязную свою джинсовую забыл в автобусе. С деньгами. Рванулись назад. Нет автобуса. Весь его заработок. Четыреста рублей. Андрей Львович отдал половину своих. Жалко было Толика. И денег. Больше денег, чем Толика. С трудом поделился. Поделился, но с трудом. В этом и позор гнетущий. Зажавшейся души позор неистребимый. Ира в крик. Потом заплакала. Ты тут при чем? Он потерял. Алкаш. Потерял – пусть ищет. Неудачник. Господи, какой неудачник. Нет денег. Не было и не будет. Вы посмотрите на него! – это она подругам. Те хихикают, смотрят. Хихичат лупоглазо.

Ира продавщицей в салоне „Красота“, в парфюмерном на Невском. Помог Рубль с устройством. Директор салона – Елена Александровна, его знакомая. Страшна как черт. Молодая и прыщавая. Самое место в „Красоте“. Ира таскает духи. Как придут „Клема“ или „Фиджи“, французские. Купит, потом перепродаст. Десятка-другая сверху. Ира живая, крутится. Пях, пях, пях. У нее инстинкт рыщущий, инстинкт выживания. Вы посмотрите на него. Ляпсус. Мой ляпсус лысеет. Чмок в темечко, смеется. Мой ляпсус толстеет. Щип за бок. То злится, то смеется. И копится усталость. Изо дня в день. Как пыль. Копится. Оседает в тебе. Залежи усталости. Тридцать с небольшим. Всего-то. И устал. Здравствуй, Чехов. Возвратились мы не все. С работы прийти – лечь. Прийти – лечь. Книга. Колыбельная книга. Две страницы – и в сон. А зимой? Полгода зима. В одиннадцать светает, в пять темно. Зайдет в салон в выходной. Ира: посмотрите на него! Елена Александровна: о! поэт пожаловал! Ну-ка, поэт, зайди в кабинет. Сбегай, моя душа. Сует пакетик. Отнеси. Со двора. Сюда, в „Коньяки“. Взамен дадут шампусика. Андрей Львович идет, отказать не умеет. Опять же подработку даст – ломать коробки из-под товаров. Час-другой, сломал-связал. Потом сочинил в шутку: „Елена Александровна была собой нехороша, нехороша. Елена Александровна пила. И говорила мне „моя душа“. Я в парфюмерном офисе служил. Коробки я ломал из-под духов… Потомки, я духовной жизнью жил и сочинял лирических стихов…“ Это позже, когда уж Елена Александровна померла. Ее отчитали на партийном собрании, вышла – сердечный приступ. Прямо в „Пассаже“. Бесследно. Как не было. А зачем было? Лопаются как шарики на демонстрации. Лопс – и нет.

Разлетаются шпарики. Одежда шкуркой в шкафу. Висит в остатке. Как не было. В шкафу. Мамины вещи. Откроешь – висят. Тихое пальто. Ира: я его выброшу. Андрей Львович молчит. Не ей решать. Тряпка тряпкой, но выброшу сам. Когда время придет. Подружки забегут, пощебечут. Пастух, значит, в Ирландии. Его заподозрили, что он того-этого. С овцами. Того-этого! В отношения вступает сексуальные. Ха-ха-ха. Под суд попал. Андрей Львович острит, он умеет: молодец среди овец. Ха-ха-ха. Отличное название. Где вычитывают? Смотрит: Ира. А вроде нет ее. Никого. Шарик улетел.

Сергеич: твоя из-под Ижевска? Хорошая. Сразу видно. Вот как раз про них… Слушаешь? В газете пишут… Что? В газете, говорю. Да? „Началось движение по асфальтобетонной трассе… Обнаружено большое количество брошенного алюминиевого кабеля различного диаметра в виде отдельных кусков. Здесь его несколько тонн…“ Андрей Львович спит. И видит Сергеича, который ходит по пустырю и ворчит: „Разбросали добро, сволочи…“ Курносый, глазенки маленькие, юркие.

Андрей Львович идет на службу. В конструкторское бюро „Вымпел“. Ядовитые дымки над трубами. Нарвские ворота в ад. Проходная. Пропуск. Окошко. Коридоры. Лаборатории. Цеха. Страшный запах. Запах металла. Запах смерти с маслом. С машинным маслом, с олифой. Начальник лаборатории Наталенков. Нафталенков, скажи: мутота. Мутота. А вот еще: Лиознянский, старший научный сотрудник. Сотрудник! Со-ратник. Со-камерник. Со. Сосо. Со-веты. Совместное вето. На все. Наложили совместные веты. На все. Советский Союз. Сокращенно: сосо. А вот еще: партком. Партийный комитет. Два трупа слов. Сидит гэбист, шмат колбасы ливерной. Бесцветен. Нет, зеленоват. Видимо, глисты. Видимо-невидимо глистов. Мучают. Даже так: мучат. Коротко. Мучат глисты. Нет его. Исчез в самосмердении. В самоуничтожающем смердении исчез. Парит гниеныш, в бдении парит. Андрей Львович ненавидит. Ненависть убивает. Пробивает до сердца. Трещат переборки. Передние и задние стенки. Горят и рушатся. И рушатся горя́.

Зажглось к вечеру, на работе. Дошел до больницы. Она тут же, с Промышленной направо. Фонарики сверкают, примораживает. И уложили. Передышка. С напоминанием. Как человек живет? Делая вид, что смерти нет. По-хамски. Значение смерти этическое. Она подмена Бога для атеистов. Надо продумать. Дарик. Дмитрий. Душистые люди, благоуханные. С них как с гуся. Кругом беда, несчастья. Не видят. Такие не видят. Упоены собой. Есть упоение собой.

Дмитрий. Всклокоченный, кудлатый. Ранней сединой продернут. Врывается в палату. Тебе надо лечь, не откладывая в долгий ящик, ты хорошо выглядишь, хотя заметно подурнел. Знаю, знаю. Шутит на всю больницу. Я проскоком, пролетом на таксовочке. Стоит внизу. Лечу. Куда? Один клиент ждет оценить картину. Малевич вроде. Малевич? Кто такой? Темнота! Темнота непролазная, неуч безвыходный. Художник он. Который „квадрат“? Квадрат, ага. А что? Читаю Толстого дневники. Арзамасский ужас помнишь? Когда он в „нумерке“. В „нумерке“ очутился. Пишет, что мучительно ему, мучительно было, комнатка попалась квадратная, именно квадратная. Пишет: „ужас красный, белый, квадратный“. И что же? Это Малевич, Малевич проиллюстрировал ужас Толстого арзамасский. Хочу статью вчинить. Кому? Человечеству. М-м-м. Все, лечу. Ты знаешь, с кем? Не поверишь. С Ольгой. С Ольгой? Александровной. С училкой по сцендвижению из студии. Помнишь? Андрей: да? Не удивлен. Она ждет, в машине, выздоравливай. Шарик улетел.

С Ольгой Александровной. Как не помнить. Незадолго до Иры. Она пригласила домой. Откровенно. Муж уехал в Африку. Прямо в Африку? Экзотично. Это обостряло. Но и страшно. День ноябрьский, как сегодня. Морось серебристая. У нее невозмутимый вид. Никогда бы не подумал. Не заподозрил разврата. Разврата в ней планомерного не заподозрил. Она старше лет на десять, бывалая. По сцендвижению. Мальчики пред ней раздетые кувыркаются. Лицо как слепое. В усилии она невыдавания себя. Но всегда полыхает внутри, хотение ее разбирает. Пришел. Типа мастерской. Маски висят. Африканские. Муж художник. Она по-деловому, без лирики. Говорит: надо предостеречься. Хорошо. Ящик в тумбочке хлоп-хлоп. Принесла предостерегатор. Села верхом. Раз, два, раз, два. Тут и сказке конец. Безрадостный. Среди масок. Одна маска хохочет. Напротив висит – и хохочет.

Андрей Львович прилег. Он выживет. Стихи спасут. Неужели не светит? Сытин говорил: нет. В пиджаке. С брюшком. Пальцы скобой делал. Указательный и большой – скобой. Очки поправлял. Говорил: не светит. Не будут их печатать. Ночь на дворе. Сытин пригласил после конференции. Когда? Лет десять назад. В свое ЛИТО пригласил. Пришел. Читают. По кругу. Сначала классиков. Пушкин, Баратынский, Тютчев. Всех голосов перекличка. „Веточка, царапинка, снежинка, ручеек. Нежности последыш, нелепости приемыш…“ Споры. Поэзия. Путь к личной святости. Вот так. Не меньше. Что есть святость? Смирение. Не задирай носа. Никаких величаний, так Сытин учит. Никакого „я, я, я“. Гудит. Никаких скидываний с кораблей. Кто-то: а новаторство? а бунтарство? Отвечает: нет. Традиция. Только традиция. Бунт – это против, против традиции. Бунт бессмыслен. Против чего бунт? Против того, что его обеспечивает? Обеспечивает его существование? Кто-то: смешно. Не так все просто. Жизнь – чудо. Как выразить чудо? Чудесным образом. Верно? Верно. Откуда же у смиренника чудесные средства, если он использует готовый язык? Сытин эдак пышно: кто сказал? Кто сказал, что подлинный путь прост? Что он не большой и не долгий? И никаких гарантий! Вероятность поражения велика! Да. Вероятность неизвестности. Непризнания. Больше, чем вероятность победы, славы. Да. Поправляет очки. Все на нем большое. Громоздкое. Очки. Пиджак. Продолжает: но есть глубинная победа. Она гарантирована. Долгий путь. Путь самопознания. Бунтарь – что? Все перевернул. С ног на голову. И дело с концом. Выполнил требования времени. Идиотские они зачастую. Как правило, идиотские. Не выполнять! Не выполнять требования времени! Слушать себя. Себе верить. Смирение! Кто-то: а если усохнешь? В смирении своем? Усохнешь в традиции? Не дойдя до себя? Не обновив ее? Что тогда? Сытин: ничего. Лучше, чем бунт. Бессмысленный и беспощадный. Не тонуть в бессмыслице! Нет. Увидеть! Понять! Слово сопротивляется ей. Со-про-ти-вля-ет-ся. Бессмыслица слову противопоказана. Про-ти-во-по-ка-за-на. Кто-то: а Хлебников? Сытин: юродство. Кто-то: но волшебное юродство! Сытин: мы смысловики. Андрей Львович думает: умен. Андрей Львович его уважает. Потом свое читают. По кругу. Сытин замечания делает. Вы, говорит, не сутультесь. В стихах. Вы, говорит, и в жизни сутулитесь, и в стихах. Вы распрямитесь. Жизнь – чудо.

Андрею Львовичу стыдно. Он больше сюда не придет. Позор. Он выходит на улицу. Черно. Снег талый. Мама тоже говорила: не сутулься. Не сутулься, сынок. Распрямись. Будь на „товсь“, говорила мама. На „товсь“! Мама. Мама говорила: увы и ах. Увы и ах. Он больше сюда не придет. И не пришел. Десять лет минуло. Не пришел.

Великий поэт Андрей Львович? К вам можно? Нодар с апельсинами, с зачехленной гитарой. Дарик. А где сосед? Выписали Кабанова. Ну и чудненько. Пальто скинул. Сел на койку, румяный, сияющий, избыточный. Я тебе напою дуэт Медеи и Ясона. Тему. Ты текст пиши. К весне запустимся с картиной. Ешь апельсин. Ешь, ешь. Расчехляет гитару. Как самочувствуешь? Как середце? Тут спор. До драки спор. Он входит, Ясон кривоногий. Похотливый Ясон. Она: я тебя спасла от быков, от дракона, от Пелия. А ты? Дерьмо твои клятвы, кобель грязный. Что мне делать? О боги! Дарик берет два-три аккорда. Стучит по гитаре. Медсестра: потише вы. Радость моя, зайдите. Как вас зовут? Вот и хорошо. Присаживайтесь. Вы знаете, кто ваш пациент? Великий русский поэт. Медсестра отзывчиво улыбается. Клюет ласково. Краснеет. Андрей поясняет: он пробивает мюзикл. Второй уж год. На «Ленфильме». Дарик: никуда не денутся. Мы их возьмем. Приступом. Апельсин. Не откажите в любезности. Вот и хорошо. Вот и чудненько. Медсестре нравится. Андрей Львович смущен. Ты спой. Дарик: конечно. Медея воет: куда мне идти? Воет. А-а-а-а. О Зевс! Лгун! Подлец! Я тебя спасла! Тут вступает Ясон. Не ты! Не ты меня спасла. Твоя любовь! Любовь движет созвездьями. Мы квиты. Кто тебя вытащил из грязи? Прозябала бы там, в Колхиде дикой. Ты в Греции. Дарик стучит по гитаре. Ритм. Медсестра застыла, замерла завороженно. Дарик: я ради детей! Мой брак – ради наших детей. Медея: нет! Воет. Не хочу такой ценой! Нет счастья такой ценой. Будь проклят. А-а-а-а! Такой дуэт. А затем – хор. Но сейчас нужен дуэт. Андрей Львович: будет. Будет дуэт. Дай выпишусь. Даю. Мы можем его выписать? Когда? Сегодня. Сегодня нет. Тогда я остаюсь. Я могу переночевать здесь? Где? В палате. Медсестра улыбается. Радость моя. Я остаюсь. Медсестра: ой! У меня обход. Выходит. Дарик вынимает бутылку. По граммульке.

Сегодня выписывают. Андрей Львович сидит на кровати. Он один. Радио. Он думает: дочь. Если бы не дочь… Пошел бы домой? Не очень. По радио: ноябрьский номер журнала „Новый мир“ открывается „Воспоминаниями“ Леонида Ильича Брежнева. Двое встречаются. Любовь? Не только. Это еще и нашествие исподволь. С последующим опустошением. С вы-по-тро-ше-ни-ем до изнанки. А кто знает, что с изнанки? Что там окажется? Кто из чего сделан? Никто не знает. По радио: рассказ о прошлом в главе „Жизнь по заводскому гудку“ органично переплетается с раздумьем о высоком историческом призвании рабочего класса… Потом еще: контрреволюционные элементы предприняли провокационную вылазку против жителей одного из микрорайонов афганской столицы. В ночь с 14 на 15 ноября… Сегодня 16‐е. Андрей Львович выходит на проспект Стачек. Пахнет землей. Тянет оттуда, из‐за универмага. Со стадиона тянет талой землей. На Дворце культуры им. Горького три огромных вождя. Морщит под ветром. Легко. Тяжело. Тревожно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Обойдется.»

У меня сохранился акростих героя повествования, написанный, думаю, сразу после его выписки из больницы:

Хмурый, ноябрьский, чудесный,

Уличный вечер безвестный,

Детство песочного сквера,

Облачно, серо.

Жизни промокшие снасти,

Невское небо, ненастье,

Искры, пантограф трамвая,

Крона сырая.

Ветер речной и холодный,

Пеший, всем ходом свободный.

Если же песенка спета, —

Только вот эта.

Резкий, фонарный, лучистый

Отблеск и профиль твой чистый,

Палые кленыши-черти

Около смерти.

Лепет над островом Млечный,

Едкий подстрочник аптечный.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Пусть всегда будут свежими наши основания!»)

ИЮНЬ

После очередного обхода фонарей и долгой обратной дороги я захожу в кафе рядом с моим домом. Хотел что-то «взять на заметку», но забыл что. Вот сию секунду хотел и сию же секунду забыл. Иногда является мысль, а записать нечем. Я знаю, как поступать в таких случаях: не пытаться ее удержать, но помнить только, что она есть. Я стараюсь не стараться ее воспроизвести. Я знаю, что иначе непременно забуду. Именно это и произошло. Ничего страшного. Если она решит, что никто лучше меня ее не запишет, что это она забыла меня и что я такого жестокого забвения не заслуживаю, – вернется.

Старик, худющий и высокий, на выходе. Кого-то ждет. Подходит к часам с маятником, шкафчик такой застекленный… Засматривается. Как работают? Изучает. В упор. Потом – сбоку. Минуту изучает пристально и – так же, как заинтересовался, – вдруг теряет интерес. Как не было. Возможно, понял, как устроено время. Только здесь, в этом кафе, я понимаю, насколько я не молод. Сюда заглядывают в основном мои ровесники, а то и люди постарше, и я как бы вижу себя со стороны: кто прихрамывает, кто кривоват, и эта белая с примесью синьки кожа, и осторожная походка. Падать уже нельзя, костей не соберешь. Эти беззубые или полубеззубые рты… Здесь недорого, потому публика не блестящая.

Я выпиваю свою водку и начинаю что-нибудь зарисовывать в блокнот. В ожидании тихой мимолетной мысли. Я рисую рояль, стоящий в углу. Я рисую свое ощущение колесиков у рояля. Он ведь на колесиках. Каково роялю? Каково колесикам? Это надо проницательно понять.

Куда подевалась мысль? Что она такое? Философ думает о том, как он думает о том, как он думает… Смертельная тоска белки в колесе. Между прочим, Ницше, я слышал, после возлияния с приятелем причудилось, что он катится в огромном колесе… Философ забалтывает жизнь, заговаривает, – как бы не раздавила… Гениальная находка: чтобы колесо не переехало, поместить себя внутрь. Смертельная тоска предпочтительней тоскливой смерти. Вы не согласны? Как угодно… При этом любой глубокий философ меня убеждает. И переубеждает, если он противостоит предыдущему. Но не любой поэт. Наверное, это означает, что философия мне неподвластна. Или я ей.

И тут я вспомнил. Проезжая по Стачечному, я увидел азиата, может быть, туркмена-гастарбайтера, он сидел на корточках возле аптеки и курил. Глубоко так сидел, не как европеец, задница почти на земле. И целый веер мыслеобразов в единый миг распустился и сложился, не дожидаясь осмысления. Сначала мелькнула строка: «Пробочка над крепким iодом!» – и давнее мое соображение, что важно именно авторское, старое написание «йода», с десятеричным «и». Потому что точка и есть «пробочка». Это было первое показание неоспоримой поэтической правоты, выданное с аптечной точностью, а второе, хотя длилось несколько секунд, захватило продолжительную картину минувшего.

В пору своей учебы на факультете физики Педагогического я ездил со строительным отрядом в Казахстан и там впервые увидел вот эти глубокие «корточки» – один из местных заходил к нам на огонек, когда спадала жара, и сидел точно так же, с цигаркой. Вкусно сидел и вкусно курил. Старик, совершенно высушенный, продубленный на беспощадном казахстанском солнце, почти чернокожий. Притом он был не азиат, а русский, но за многие годы впитал словарь, акцент и привычки аборигенов. В 50‐х, после окончания срока в дальневосточном лагере, его поселили здесь, под Мангышлаком, и о своем времяпровождении он говорил кратко: «Босякую». Так мы его и звали – Босяком. Мне нравилось вести с ним лирические беседы, из которых я узнал, что большую часть своей рабочей жизни он был нормировщиком, хотя по образованию филолог… Странные стихи я тогда любил – на дворе стояла бардовская песня и хватала проходящих мимо за душу. Мимо – и за душу.

От Босяка я услышал это странное имя – Мандельштам, которое было коряво-созвучно Мангышлаку. Имя это для меня ничего не значило, но стихотворение, которое старик прочитал, я запомнил. Запомнил и записал.

Событие великолепной жизни

здесь и сегодня так громадно,

что в воздухе висят флажками призмы

домов, и зелень скошенная ароматна,

в ветвях уже закат рыжеет,

а проявление коры так крупно,

что то, что любишь, в корне хорошеет,

нельзя не жить и быть собой не трудно.

Сейчас тоже июнь, и жара, и вечерний запах скошенной травы, и вот это удвоение реальности: вспомненные строки с их неопровержимо-ясной рельефностью.

Жизнь превратилась в записную книжку. В то, чем она всегда была, но не признавала, претендуя на сюжет. Если сказать в духе ложно-выразительной прозы, то в юности жизнь вроде перекидного календаря – вперед пролистнул, отбросил назад – ничего не меняется. Но в старости мы имеем дело с календарем отрывным. И записи становятся отрывочными…

Я иду от фонаря до фонаря. Сажусь на скамейку, записываю, дальше иду. Сядь на пенек, съешь пирожок… Не жизнь – сказка. Жизнь стала отрывочной радостью. Настолько, что стенографировать не обязательно. Не потому, что несущественно, а наоборот: не стоит отвлекаться. На днях я прочитал в письме Витгенштейна издателю: «Моя работа состоит из двух частей: той, что представлена здесь, плюс все то, что я не написал. И именно эта вторая часть является наиболее важной». Подходящий текст.

Сегодня, когда я шел от «Махорина» к «Шелест» (это имена двух фонарей – около первого обычно курят работники соседней парикмахерской, а от Пети Махорина всегда несло одеколоном и табаком, около второго я когда-то встретил сумасшедшую, которая пролетела мимо с гневным монологом – именно это случилось с моей выпускницей Мариной Шелест, – с таким же безумным рокотом она шла мне навстречу в другом месте и в другое время, когда я еще не знал, сколь типичны эти семенящие проходы несчастных женщин), – сегодня я наткнулся на двух мальчиков-близнецов, и знаете что… Как если бы я сейчас увидел увидел близнецов близнецов… Я похолодел. Вот такое удвоение природой не предусмотрено. Здесь было столь явное нарушение установленных правил, что от этой наглости я мгновенно устал и зашел в булочную передохнуть за чашкой кофе. Не тут-то было. Напротив сидела молодая пара, и он все время работал зубочисткой: ковырнет – и смотрит, что наковырял, – тихий ужас. Перекинется словом с подругой – и опять за свое.

Замечательно, что в записи, если она точна, наблюдаемые неприятности становятся той самой отрывочной радостью.

Перед сном я совершаю ритуальное погружение в прошлое. Я люблю засыпать, люблю растворение в родной стихии, утрату всего личностного и случайного и обретение безусловного. Странным мне это давно не кажется. Как в стихотворении, в котором заново открывается закон тяготения (в виде взаимного притяжения слов), во сне развязываются все узлы и разрешаются все головоломки. С законом тяготения не поспоришь. Он есть до того, как есть. Он есть до толкования. А толкование может лишь затемнить неопровержимо ясное высказывание, которое упало – и найдено. «Звук осторожный и глухой / плода, сорвавшегося с древа…» Только в данном случае упало не на голову ученого, а на голову поэта. Там и дальше интересно – «среди немолчного напева / глубокой тишины…» Вы слышали напев глубокой тишины? Это родственно сну.

Июньский двор, когда меня почему-то не вывозили на дачу, бывал до помрачения пуст. Я слонялся, заглядывал исподволь в окна друзей, но никто в них не маячил, кроме бабушек у кухонных плит, да и те плавали в темной глубине, на заднем плане. Ни игра в песочнице в «подзрывалки» (которые произносились без «в», искажая свое происхождение от «взрыва»), когда закопанные щепки выдергивались за веревку на песочной дороге или под мостом и игрушечная машинка взлетала на воздух, ни игра в «ножички», когда в очерченном кругу земля соперника (или твоя) отрезалась перочинным ножиком, который лакомо шуршал в земле, кусок за куском, пока он (ты) еще мог уместиться на ней, стоя, по-цапельному поджав ногу, на одной ступне, – ни одна игра не обещала занять меня и управиться с маятой, – во дворе было пусто. Тогда я шел домой, проходя через холодно-каменный и темный тамбур парадной, и слонялся по комнатам.

Абсолютная человеческая неприменимость принадлежала, вероятно, мне, но адрес указан не был, потому что я не умел читать столь сложные вещи, а раз так – то и висела она где-то на задворках моего будущего разумения. Босяк, когда я расспрашивал его о детстве (меня всегда интересовали ранние впечатления взрослых), говорил так: «Мир детства складывается из комплектующего зрения. Там нет мысли. Там есть побочное зудение недорожденности. Зато все нарождающееся происходит на глазах и – в резко запечатлительном режиме». Забавно он говорил.

И дальше, в том смысле, что у зрения нет предпочтений, что именно так, без предпочтений, сам собой оформляется миф, в котором все равны и все равно. А возникновение мысли – это дребезжание и налаживание технологии предпочтений. На этом кончается детство и начинается романное воспроизводство самопознания. Вещи приобретают этическую окраску, теряют четкие контуры, сплавляются и становятся лаокооновой путаницей, борясь за личную, навеки потерянную отчетливость.

Но вот что странно: в определенный момент, в ту, еще мифическую пору, на горизонте появилась девочка, которая в меня вмерещилась. Это значит, что впоследствии я встречал ее подобье множество раз, а иногда казалось, что это она и есть… Как такое вообще бывает? Откуда берется этот первый раз? Почему среди всех живых существ взгляд (сердце) останавливает и обжигает именно это существо? И разве это согласуется с тем, что у зрения нет предпочтений?

Я увидел ее в песочнице, когда-то, не знаю, в каком возрасте, – увидел, и все. Ни словом с ней не перемолвился, ни имени ее, ни голоса никогда не слышал. Она появилась – и исчезла, и все, что я могу сказать: глаза. Несомненно – глаза, дело только в них. Я с грустью вижу всю банальность и невыразительность своего заключения и, устраивая поспешный побег из него, нахожу более острое слово: хрусталик.

Это лишь слово… Если бы я был Богом и сотворил человека, человека в целом, не ведая, что творю, и он по сотворении открыл глаза, то я бы изумился этой материи взгляда, я изумился бы тому, что создал, и, возможно, испугался и навсегда исчез бы из его поля зрения. Я бы решил, что не хочу так уж буквально отражаться в нем, – в своем образе и подобии. Как Бог я решил бы, что лучше внушать страх, чем его испытывать.

Но и это только слова… Почему человек просыпается? Потому что его сон кончился. Там, где я бродил в своей неприменимости, я перекочевывал из сна в сон, пока он счастливым образом не иссяк. Но в старости или в смертельной болезни эта дурная бесконечность разыгрывается совсем по-другому, и хотя там тоже томление, но оно существует в другом своем значении, в значении «умирания». Бывает ужас во сне, из которого ты очухиваешься, а он по-прежнему с тобой, пока не сбрасываешь его вторично, и снова, и снова… – пока не обнаруживаешь, что это был сон. Здоровый сон здорового человека.

Но вот – смертельная болезнь, – и, сколько раз ни просыпайся, проснешься в ужас.

Снится, что умер отец, мы с мамой в комнате, он лежит – только что умер. Я заплакал. Мать легла рядом с ним, тоже плачет. Потом я проснулся и заснул снова. Иду по городу – совершенно пустому – домой. Знаю, что умер отец и что надо скорей добраться, но никак не могу дойти. Иду в халате на голое тело, я, почти старик, который наяву ходит по своему дому в этом халате, и одновременно – во сне – еще молодой, в том возрасте, когда умер отец, и халат путается в ногах, как бы вдвойне путается, мешает, в каком-то дворе я его снимаю, оставшись голым, и пытаюсь надеть снова, – иду и плачу, – не дойти. Город не цветущий, а вымерший, так бывает в отвратительные, холодные и солнечные, летние дни.

Просыпаюсь в ярости. Иду в ванную – отключили воду, без предупреждения… День погиб.

Я начал этот рассказ вчера вечером в кафе «На закате» и продолжаю сегодня на рассвете. Но прежде я должен спасти день…

Иногда вещь стареет не от износа, а от долгого присутствия в жизни. Вот я дорожу ею, и нежданно, по прошествии скольких-то лет, появляется возможность, которой не было все это время: возможность с ней расстаться. Мы друг другу надоели… Я ухожу гулять и по дороге выбрасываю свой ненаглядный халат, я только что доносил его во сне.

С прогулок я всегда возвращаюсь с уловом. Человеческая комедия разыгрывается на каждом углу, только замечай и записывай.

Сначала стою на нашей Канашенской у газетного стенда и что-нибудь читаю. «Всю жизнь мне хотелось остаться наедине с собой» – и фотография немолодой красивой женщины. Это Катрин Денёв. Всю жизнь провела с героями-любовниками, которые ее боготворили, а хотела, оказывается, одиночества… Футбольный тренер озабочен совсем другим: как следует из интервью, его волнует бедро нападающего Шишова… «На тренировке динамовский голеадор почувствовал боль и был отправлен в руки эскулапов»…

Потом я сворачиваю на Сельскую и захожу в новый супермаркет. В ассортименте колбасного отдела хлеб мясной «Пицца», купаты «Фэн Шуй» в синюге и блинчики с сердцем. В соседнем отделе любуюсь банкой черной икры; на ней написано: «Икра получена прижизненным способом»…

А завершает сегодняшнюю прогулку росчерк на фасаде церкви, что на углу Сельской и Пригородской: «И хули?»

Подниматься на свой пятый этаж стало не так уж просто, особенно жарким летом. Из-за стены доносится низкий голос Людмилы Петровны, жизнелюбивая соседка поет: «Товарищ, мы едем дале-о-ко…». Я бормочу вослед: «Мы едем, поздно, меркнет день…». – и осторожно, чтобы не потревожить хлопком ее пение, прикрываю дверь.

В квартире тихо и прохладно. Окна выходят на запад, солнце вкатывается поздно. Я смотрю вниз, на небольшой сквер, которому весь день никак не удается вдохнуть полной грудью, хилый, мертворожденный, точно попадающий в само слово – «сквер». Но к вечеру он оживает. Появляется пара-другая шахматистов с часами да бабушки или мамы с детишками.

Дядька, с которым меня частенько оставляли на даче, был «выпивоха». Так говорила мать. Но выпивал он легко, опасности не представлял и заботился обо мне сверх меры. Папа над ним посмеивался и называл «в жопу раненный». Я не знал, насколько отец буквален: война закончилась для его шурина быстро, счастливо и издевательски. А закончилась потому, что попалась добрая женщина-врач, которая пожалела и комиссовала восемнадцатилетнего мальчика. Папина кличка имела в виду не только его позорное ранение, но и повышенную оживленность. Дядька страстно хотел нравиться окружающим, и на производство обаяния уходили все силы его души. Он устраивал детские праздники – «там будет бал, там детский праздник» – веревочка меж двух деревьев с подвешенными призами, которые дети вслепую срезали, – он пел, подыгрывая себе на гитаре, романсы и не только, в зависимости от того, кто из дачников заходил к нам на веранду, на ночь глядя он рассказывал мне страшные истории и представлял их в лицах – за кем-то гнался, в кого-то стрелял, кто-то его убивал, и он, вскрикивая и хватаясь за сердце, падал на пол… Короче говоря, меня опекал тип весьма опереточный…

День сборов и переезда на дачу бывал суматошным и тяжелым. Мне предстояло расставание с родителями, – отец нас отвозил на своей «Победе», мать сопровождала, я с дядькой на заднем сиденье, обложенные корзинами, пакетами и подушками. Долго-долго мы ехали по шоссе, под промельк высоковольтных линий и километровых столбов, а в конце пути – проселочной дорогой, сквозь сосновый лес, где в низинах попадались березы и ели, но в основном – сквозь ярусы сосен, потом, дальше, по холму, который на южной стороне спускался к озеру слоями песка и гальки, и вскоре, с мягким шорохом, подкатывали к даче. Где-то в округе, когда мы наезжали сюда поздней осенью, ползали с бидонами собиратели брусники, но это случалось в выходные, никаких расставаний… На обратном пути, уже в темноте, меня блаженно укачивало, а мать с дядькой пели на два голоса.

Песок сыпучий по колени…

Мы едем – поздно – меркнет день,

И сосен, по дороге, тени

Уже в одну слилися тень.

Черней и чаще бор глубокий —

Какие грустные места!

Ночь хмурая, как зверь стоокий,

Глядит из каждого куста!

Мое кафе – с противоположной стороны сквера, на втором этаже небольшого застекленного торгового центра. Субботним вечером я на привычном месте.

Мать и дядька, которых давно нет в живых, никогда не узнали о том, что в 1830 году, в июне, Тютчев проезжал той же дорогой и вглядывался в «бор глубокий», а через несколько месяцев, по пути в Мюнхен, написал эти стихи. Я и сам проведал об этом недавно, читая том «Литературного наследства». Удивительно. Да и разве знали мои родные, чьи стихи пели? Вряд ли. Я в детстве никогда не слышал чуткого имени «Тютчев», в котором словно бы идут часы.

Зато в моем кафе часы остановились. «Стоп машина», – сказал Пушкин…

Бывает, что и у человека кончается завод. В прошлом сюда заходила бурная пьющая девушка Юля. Извилистая, с тазобедренной походкой. Я видел ее с разными мужчинами, всегда громкую, на взводе, без каких-либо нюансов, мгновенно переходящую от смеха к слезам и обратно и неизменно влюбленную в своих спутников без памяти (вероятно, поэтому у нее не оставалось о них никаких воспоминаний)… Она представляла друзей, не скупясь на восторги. Пусть их таланты, по разумению Юли, говорили прежде всего о ее достоинствах, я с удовольствием прислушивался к хмельным трепыханиям. Она была похожа на светофор, где чередовались цвета пошлости, наивности и тщеславия, и – попутно – на сумасшедшего ловца такси, выбегающего на дорогу, какой бы свет ни горел. Между тем суть состояла в том, что она воистину любила то мгновение, в которое кого-то или что-то любила, и потому на нее засматривались все «прохожие» без исключения…

Долго ли, коротко ли, кудахчущая курица превратилась в курицу выпотрошенную и стала спокойной замужней тетей. Стоп машина. Любопытство к жизни, которую воплощали для нее мужчины, иссякло. Но и сейчас, глядя на ее, увы, пустующий столик около рояля, я слышу обрывки разговоров.

«Почувствуй свое пушистое тело (с театрально-вкрадчивым смехом в телефон)… и как ветер шелестит в твоей гриве (смех)… я слышу, как ты облизываешь губы (смех)…»

«Ну ма-а-ам, я же сказала, переведут деньги, тогда отда-а-ам…» (в телефон).

«Котенок, котик такой, я была у подруги на даче, котика забирала…» – врет в ответ на вопрос «Куда пропала?» и умиленно добавляет для достоверности: «Котик такой черненький, Васька, с белым пятнышком…»

А это уже возлюбленный (в телефон): «Пусть они на меня выйдут…»

«Юля, за тобой мама пришла!» Этой присловицей, помню, в моей юности дворовые наркоманы окликали друг друга и дико хохотали… У Юли был талант художника, она прекрасно рисовала, но при недавней встрече сообщила, что все, все, все, больше графикой не балуется. На вопрос «Почему?» ответила просто и хорошо: «Талант кончился». Что ж, талант – одно из самых заурядных свойств человека.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Своя матка – своя схватка».)

Но как может иссякнуть удивление жизнью? Я смотрю в окно кафе, вижу эти кривобокие призмы домов, балконы с бельевыми веревками и хозяйственным хламом, все это уходящее вдаль небогатое и не одаренное особым вниманием людей устройство под названием «город», с бережно-ровной синевой над ним, и если нет восторга, то есть тоска, и она не худшая разновидность удивления. Тоска сродни жалости.

Чувство – вроде туннеля, в который всматриваешься только затем, чтобы увидеть свет, а свет начинается там, где туннель кончается. Чувство – инструмент пути, но если признать его неким достижением, то тогда, как в глупых анекдотах о влетевших в туннель соседях по купе, пародийно-похабные события тут как тут. Чувство – инструмент истребления чувства.

Совершенно не к месту я вспоминаю южные причерноморские туннели, когда купе захлестывает грохочущая с проблесками темнота, и выезд в объятье света с отбеганием грохота в ровное постукиванье, секундное ослепление и возвращение волнисто бегущего пейзажа…

Не к месту, потому что разрушается метафора. Ну и черт с ней. Детство не знает метафор, оно само – метафора, и если вы живете на Севере, то оно великое северное сияние, а уж взрослый устраивает из этого «размышление о Божием Величестве». Хотите быть непонятым – попробуйте объяснить ребенку, что такое талант.

Талант – дело прикладное. Он тоже инструмент, но инструмент не предваряющий суть, а следующий за ней по пятам – инструмент оформления. Если, конечно, вы художник и хотите непременно запечатлеть свое открытие. Но талант не только дело прикладное, но и недостаточное. Он не ровня открытию, он не одновременен ему и вдохновляется узнаваемым разложением необъяснимого события – то есть жизни. Пусть пропадает, не жаль.

А как же великие стихи? – А никак. Они пишутся пониманием, не талантом. Без попытки представить себе понятое. Ясно? – Не очень. – Ну, думай пока.

Второй раз я ездил в Казахстан на летнюю шабашку, уже окончив институт и работая в школе. Я только что познакомился с Марией, но отменять поездку было поздно. Находясь в разлуке, мы часто – в письмах или по телефону – произносим ничего не значащее «думаю о тебе». Думанье предполагает мысли, но мыслей нет. Есть некоторая светоносная опора, состоящая из черт любимого, из одобрительного излучения его взгляда, – есть что-то, чего не было до сих пор: на тебя обращено внимание того, кто был отмечен твоим вниманием, и дитя этой встречи – воодушевление. Странным образом все начинает жить в отчетливом согласии с тобой. Казахстанская земля виделась в предельной выразительности выжженного жеста, а восход или закат поражал ясностью своей небесной работы, без полутонов, не заслоняясь ни облачком.

Потом, когда я вернулся и мы с Марией полгода почти не выходили из квартиры, мне нравилось смотреть, как она спит, – совершенно сливаясь со сном и напоминая сквозной прозрачностью утренний штиль Каспия – без малейшей ряби, или барханы, белые-белые, по которым иногда прокатывается, подобно сну, легчайшее перекати-поле.

Сейчас я вспоминаю эти слова: рихтовка, шпалоподбойка, фаланга, скорпион, каракурт, джейран, вспоминаю, как местный работяга говорил «Припека-ат!» – жара стояла сумасшедшая, нам подвозили к «железке» цистерны с водой, мы, рыча, как животные, утоляли жажду и возвращались к подбойкам, а в редкие выходные отъезжали от лагеря, чтобы поглазеть на скальные останцы с удивительно нежным слоистым разноцветьем. После изнурительного рабочего дня, приняв ледяной душ (горячей воды не было) и рухнув в койку, я сочинял стихи, а точнее – они сочиняли меня, стихи, которых сейчас не помню, но суть их была в ощущении цельности, в том, что раствор мира схватился, в соединенности всего со всем, – стакана молока, подносимого к губам, с лазуритом неба, – в переживании мира как замысла, в обоснованности без обоснования, – и даже мимоходом увиденная дикая картина: вцепившаяся друг в друга казахская семья: жена в волосы пьяного мужа, дочь в пьяную мать, и все это кренилось в проеме какого-то сарая, – смотрелась как фреска, – суть возникала поверх влюбленности, но вела к ней влюбленность в Марию, чувство было тем самым проводником большего, а физическая, рабская усталость каким-то чудом давала право говорения. Может быть, потому, что во всем организме живым оставался только голос.

Поэтическому голосу не требуется логический ход мысли. Стихотворение – это «озеро, стоящее отвесно». Строка Мандельштама хороший пример еще и потому, что она совсем не о стихах, но – как это бывает у него – заодно и о них, она атом, дающий одномоментный срез Вселенной. В обход логики, в метафорическом отрыве, такие строки просверкивают сразу во всех направлениях.

Согласен, «понимание» – неудачное слово, просто мания какого-то пони. – А озарение? – Ну, знаешь ли… – Тогда ищи сам. – Я хочу сказать, что открывается внезапное знание, и поэтому оно – сокращенно говоря – вне-знание. – Что это значит? – Это значит, что оно не сумма твоих предыдущих знаний. – Ты хочешь сказать, что поэзия не ищет, но сразу находит. – Да, никакого искательства, особенно богоискательства. Выпадаешь в открытое окно истины, а значит, выпадаешь вверх, – и все. – Пальцем в небо? – Да. Первая строка – это безошибочная обмолвка. Сказал не то, что хотел, а что сказалось. А дальше – держи обмолвку в непогрешимости на всей дистанции стихотворения. – Как же удержать состояние обмолвки в безошибочности? – Не отдавать себе отчета, что обмолвился, и не пускаться в рассуждения. Логические костыли всегда наготове, чтобы уковылять тебя в дурную бесконечность. Поэтому их нет. – Но они есть. – Не смотреть в их сторону! – Наверное, поэтому в хокку и танка три-пять шагов, не больше? – Наверное. Но есть еще и традиция, которая не может быть заемной. Традиция не в бездумном следовании русскому стиху, а в том, как русский язык образует твой состав. Представь себе, что уже образовал, что состав тронулся и он длиной не в пять шагов, а в двенадцать вагонов. – Мне нравится этот глагол – «тронулся». – Ничего особенного.

Фонарь № 12, непременно гаснущий раз в месяц, этот не-жилец беспросветный носит двойную фамилию: Первый-Второй.

Первый не был моим учеником, он был соучеником, сидел в третьей колонке на предпоследней парте и сразу после окончания школы умер от рака. Смерть ничем не замечательного да еще такого юного человека бьет в упор и высекает из тебя топорный, но оттого не менее горестный вопрос: зачем? Он был пухлый, некрасивый, прыщеватый и ни в чем не одаренный подросток. Сальные шуточки, доносящиеся с задних парт… Ну, обычное дело. В школьной столовой, прогретой пыльным и неуютным солнцем, подходя к столу со своим коржиком и киселем, он произносил всегда одну и ту же фразу: «Приятнейшего аппетита», – ему казалось, что это остроумно. И все.

Второй, тоже умерший рано, но доживший лет до сорока пяти, всегда напоминал мне Первого, поэтому в памяти их фамилии сцепились. Он не был ни соучеником, ни учеником, возник на казахстанской шабашке и, объявившись в нашей квартире, на сабантуе, напился и стал липнуть к Марии, асимптотически к ней приближаясь. В результате мой кулак, метящий в его физиономию, попал в стену, к счастью для кулака, халтурную, а наглеца увели. Беда состояла в том, что он всерьез увлекся и впоследствии то и дело являлся с повинной головой и глазами человека, примирившегося с судьбой, хотя праведность его была поддельна. Тогда еще молодой, но уже лысеющий, он страдал от своей нескладности, сидел на кухне, только что не говоря «Приятнейшего аппетита», потел, и все получалось неловко, потому что он пытался острить, но остроты подавались под невкусным, ехидным и пошловатым соусом, скрипучим голосом, словно бы с задней парты, и Мария как-то раз надела на его круглую голову шляпу – он ходил в неприемлемой для его заурядного облика черной шляпе с широкими полями – пришмякнула ее и выставила Второго за дверь. Конечно, он был плачевный соперник, – я понял это особенно проникновенно, когда Мария ушла от меня… вроде бы никуда, а на самом деле – к человеку, который с некоторых пор опасно маячил на горизонте и которому не соперник был уже я.

На первый-второй рассчитайсь…

О халтурных стенах «московского злого жилья» я узнал от Марии. У нее были стихи Мандельштама, отпечатанные на папиросной бумаге, не первая, затертая копия, некое синеватое привидение, но все же более вещественное, чем мимолетный звук его имени в мангышлакской степи. «Как кони медленно ступают, как мало в фонарях огня…»

Она рассказывала, как в детстве на даче простудилась, как ближе к ночи температура подскочила до сорока, как бабушка подняла переполох и сосед, у которого была лошадь, повез ее в районный центр, в больницу, как жена соседа, молочница Груша, сидела рядом в телеге и держала Марию за руку, а через много лет она узнала то, что бессловесно знала с давних пор, – что бывает вот этот «нежный лед руки чужой».

Июньский вечер. Иду мимо своих фонарей-«учеников». То и дело попадаются гогочущие старшеклассники, время выпускных экзаменов. Их голоса то приближаются, то идут на убыль и доносятся издалека, – звенят, как посуда. Я долго преподавал, заблуждаясь, что у меня есть преподавательский талант. Не умея ни требовать, ни видеть согбенного страха да и обычного волнения детей на контрольных или экзаменах, я выходил из класса, давая им свободно списывать. Я ненавидел ставить тройки и не ставил. Это не доброта, а душевная слабость.

Легендарная Роза Михайловна, ко времени моего прихода проработавшая уже лет двадцать, «гроза металловна» всей школы, выучила несколько десятков детей так, что у тех просто не оставалось ни сомнений, ни выхода: уходили в физику и были ей, маленькой, кругленькой, черненькой, усатенькой и непреклонной, бесконечно благодарны впоследствии.

Странное дело, я последовательно терял интерес ко всем привязанностям, кроме самой жизни. Смысл поисков утраченного времени состоит не в конечном обретении его (это невозможно), но в утрачиваемом времени, в том времени, которое уходит на поиски… Я интуитивно стремился к тому, чтобы выпадать в это, по существу, безвременье. Именно так. Я останавливаюсь. Я хочу это повторить. Находясь в поисках утраченного времени, мы находим и обретаем утрачиваемое время. И это главное. Правда, о нем нельзя сказать «находим и обретаем». Вернее сказать – мы в нем бесследно исчезаем. А раз бесследно, значит, счастливо, – там нет горя.

Обретенное время – это время утрачиваемое.

Возвращаюсь. Сегодня я должен закончить этот рассказ, и у меня мелькает какое-то предчувствие, еще не мысль, но почти… завершающая идея, которую я должен донести до дома. Только бы не забыть. Поэтому надо отвлечься. На что? На приборку: перепроверить все стежки, которыми прошит рассказ, и, если есть хоть один, который блеснул, но забыл вынырнуть и подтвердить свое существование, спасти его вторым рождением.

Когда мне было лет одиннадцать, дача изменилась, – дядька с горем пополам окончил какой-то вечерний вуз, переехал в Ярославль, женился, потом, по ходу долгой жизни, родил троих детей и дослужился до замдиректора завода металлической тары. Оставаясь жизнерадостным «выпивохой», он никогда не напивался – в день по «маленькой» (которая стоила в разные времена по-разному, я помню цифру 1 руб. 49 коп.) – и в любое свободное время читал Зикмунда и Ганзелку, Тура Хейердала и, конечно, журнал «Вокруг света», – стопки печатной продукции скапливались на прикроватной тумбочке, а многие прочие стопки и опустошенные шкалики были посмертно обнаружены женой, – они прятались от нее за «миклухами-маклаями» в его пространной, бесхитростной и любознательной библиотеке…

Я начал с того, что дача изменилась… Теперь я оказывался там только во время отпуска родителей.

Все дачи почему-то сопровождались сосновыми лесами, было ли это на Украине, на родине отца, куда мы добирались единожды на его «Победе» и на подъезде к городку попали в страшный ливень, – дорога хлюпала почти на уровне окон, а кругом прыгали местные чертенята в оборванных и облепленных грязью майках и орали: «Загрузнешь! Загрузнешь!», или в Прибалтике, где я встретил девочку из соседнего класса, которую вожделел, – невероятность этой встречи была такова (в лесу, вокруг ни души, нам лет по тринадцать), что впоследствии на место реальности претендовал сон, – но подросшая девочка, когда ей было под тридцать и мы могли спокойно отомстить всем преградам юности, но не отомстили, реальность встречи в сосновом лесу подтвердила.

«Мы дышим легче и свободней / не там, где есть сосновый лес…» – я помню, что где-то в начале рассказа упомянул йодистую строку Ходасевича и сейчас удваиваю стежок.

Немного переиначивая Библию, можно сказать, что поэт сначала произносит слово, а потом оказывается, что это хорошо. В этом смысле поэт – бог. А по-другому сотворить новое невозможно. Если же поэт заранее знает, как хорошо, значит, есть образец, по которому он творит.

Та дача, где я проводил лето с дядькой, находилась в Горьковском, – так когда-то было переименовано финское Мустамяки. В статье «Литературного обозрения» за 1991 год я прочитал, что летом 1911 года «Мандельштам отдыхал в санатории Конкалла под Выборгом, откуда писал В. Иванову о <…> новонайденных тютчевских стихах» и что с пребыванием в пансионе Линде связано стихотворение «Как кони медленно ступают…».

Пансион Линде также находился в нынешнем Горьковском, и где-то там проезжал Тютчев, рассчитывая, вероятно, на то, что он сочинит стихотворение, которое я упомянул выше («Песок сыпучий по колени… / Мы едем – поздно – меркнет день…») и которое подхватит Мандельштам:

Как кони медленно ступают,

Как мало в фонарях огня!

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут они меня.

А я вверяюсь их заботе.

Мне холодно, я спать хочу;

Подбросило на повороте,

Навстречу звездному лучу.

Горячей головы качанье

И нежный лед руки чужой,

И темных елей очертанья,

Еще невиданные мной.

Идею срочно разыскать что-то об истории создания этого стихотворения я довез до дома, не помня о ней, чтобы не забыть, и был за свою бережность вознагражден. Мне кажется, что вознагражден.

Часть вторая

(время действия в рассказе от автора – 2013 год, Санкт-Петербург)

ИЮЛЬ

Иногда замираю у полок с книгами. С бессмысленной неподвижностью во взоре. Никакая не нужна сейчас. Стою рядом и хороню время. «Похоронный марш» Шопена, под звуки которого мимо окна пролетает Фридрих. Какой Фридрих? Младший брат последней русской императрицы, вот какой… Ужас.

Все не так. За исключением Шопена. Только что звучал по радио его «Революционный этюд», и я отчетливо вспомнил уроки музыки в ДПШ (Дом пионеров и школьников) в Дзержинском садике (сейчас – Лопухинский), зажатом между Малой Невкой и улицей Академика Павлова, и Витю, который этот этюд играл. Я восхищался его талантом, хотел играть так же, но не умел…

Это случилось, когда мы подросли и Витя работал фрезеровщиком – ему отрезало кончики двух пальцев, на чем его пианистическая карьера завершилась. Я вспомнил, что до сих пор переживаю это как трагедию и что позже, при наших редких встречах, он бывал неизменно весел и словно бы равнодушен к тому, что произошло. Вероятно, эта трагедия носила не личный характер.

В ранние годы Пушкин призывал спасти его поэтический труд «от взоров зависти косой». Позже, в записных книжках 30‐х годов, он пишет: «Зависть – сестра соревнования, следственно из хорошего роду». Неужели? Чтение «Моцарта и Сальери» (сохранилось черновое название «Зависть», относившееся вроде к трагедии) не подтверждает правоту этой сентенции… Живое непостоянство идей и настроений… Завидую тому ребенку, который был мной.

Сначала написал, что Витя работал фрезеровщиком на заводе. Потом «на заводе» вычеркнул, – но ведь так можно вычеркнуть абсолютно все.

Сказал: «Я вспомнил, что до сих пор переживаю…» Так бывает. Выпьешь стакан воды и вдруг вспоминаешь, что целый день мучился жаждой.

Собирался начать по-другому… Недавно прочитал у одного писателя: «Я был бы счастлив создать хорошую книгу. Так не случилось; но время, когда я мог бы ее улучшить, ушло». Меня растрогало его высказывание. Взял бы эти слова эпиграфом к своему рассказу, но нельзя…

Так я хотел начать. Теперь поздно.

Потом рассказ заглох. От безысходности я послал несколько этих фраз своему другу Эдику. Он написал: «Начало сильное и многообещающее. Меня оно захватило сразу, поскольку, окончив Станкостроительный техникум, я полтора года работал именно фрезеровщиком на одноименном заводе, и запах механического цеха до сих пор стоит перед глазами. Начальником цеха был Сойбельман. Рядом со мной на внутренней шлифовке двадцать лет подряд работал полный поц Нолик. Двадцать лет только на внутренней шлифовке одних и тех же втулок… И чтобы закончить фрезерную тему… Моя бывшая соседка с первого этажа служила упаковщицей фрезерных станков на станкостроительном заводе им. Кирова и после работы горизонтально вышвыривала в окно своего крепкого мужа Василия. Он пролетал на моих глазах непосредственно под моим же балконом… Такое не бывает не к месту. Пока не чувствую, как будут развиваться события в повествовании, но знаю, в чьих руках находится болванка».

Друг.

«Запах стоит перед глазами»! У Эдика есть любимые истории. Подозреваю, он их записывает – уж слишком стройны. В пору студенчества он зашел по делу к отцу своего приятеля. Пожилой человек всю жизнь вкалывал (именно!) мясником на городском рынке Одессы. В руках у Эдика был журнал «Иностранная литература». В конце разговора папаша взглянул на журнал, который видел впервые в жизни, и спросил: «Что это?» Эдик был правдив: «Иностранная литература». – «Иностранная литература? На русском языке?»

И вот что я решил, когда рассказ заглох: буду писать то, что пишется.

Мои «фонарные» обходы давно закончились. Не стало Андрея, Дарика, не стало Дмитрия-Дыма. Неудачная операция на открытом сердце. Сепсис. Атеист, весельчак и бабник, умирая, он что-то шептал, и его поняли: хочет принять крещение и приобщиться Святых Тайн. Принял и приобщился. Мне осталось не так много, так что надо во всем разобраться, и прежде, чем закрыть лавочку, выбросить ненужное и (по завету Леонида) прибраться и подмести.

Иногда я замираю у полок с книгами. Стою рядом.

Уборщица кабинета Кафки говорила после его ухода на пенсию:

«Доктор Кафка исчез тихо и незаметно, как мышка. Как все эти годы жил там, в этом страховом обществе, так и исчез. Не знаю даже, кто его стол убирал. В шкафу только висел поветшавший уже от времени старый запасной плащ доктора Кафки, который он надевал, когда вдруг начинался дождь, – зонтика у него никогда не видела. Плащ забрал один из служителей».

Вот так – если и оставить, то запасной плащ, не больше. И то по недосмотру. Еще жизнь щемяще процитировала литературу. Уборщица говорит о стаканчике, чайной чашке и тарелочке на столе: «А доктор-то Тремль, который смотрел, как я убирала, и говорит мне: „Уберите, – говорит, – отсюда эти черепки!“ <…> Так вот, я и унесла эти, как доктор Тремль сказал, черепки домой».

Это, конечно, финал «Превращения».

Забыл главное: я вернулся в мой город… Только не продолжайте… С небольшой поправкой: уезжал из Ленинграда, вернулся – в Санкт-Петербург. Марии здесь больше нет, вот и вернулся.

Июль, жарко. Иду мимо Петропавловской крепости на Троицкий мост. Загорающие тела. Есть такое безделье – загорать. Лежит человек и загорает. Кругом столько горя, а он лежит. Загорает… Ну и что? Разве ты способен увидеть, как его мозг бомбардируют все несчастья мира? В нем, неподвижном, под прикрытыми на солнце вéками, может быть (кто знает?), мелькают черно-алые пятна как эхо сердечных взрывов.

В моем городе остался Леонид, лето он проводит в Комарово, где давно получил комариный домик от Союза писателей. Ездит по стране и заграницам, выступает. Вчера написал в фейсбуке: «Свобода политзаключенному П. З.!» – и уехал на литературный фестиваль в Пизу… Ну и что? Разве ты видишь, что у него глубоко внутри? Разве ты знаешь, кто сейчас клонится Пизанской башней и упадет замертво от несправедливости и сострадания?

Да, глубоко внутри. Глубоко и внутри.

На перилах похлопывают флажки, переговариваются картаво, ждут праздника. Вдалеке вижу на «подстаменте» военного дирижера – его правая рука со шпагой вскинута легко и уверенно. Быть военному параду.

Справа Мраморный дворец, в школьные мои шершавые годы – филиал Музея Ленина, где нас принимали в пионеры.

Пора, пора. Но мы уже на спуске

с моста. Рука в руке. Потом в гробу

музея слабо дышим, как моллюски,

и салютуем ленинскому лбу.

Так это было, с тишиной, вбитой в красные ковровые дорожки. Так осторожно из нас, радостно-румяных, делали бледно-пугливых и передавали государству. По той – в колонке пáрами – дороге в музей я запомнил стенд: «Дутье с повышенной влажностью». Несу это в своей душе десятки лет и на поругание не отдам. Дутье этого не любит.

Когда Леонид возвращается с «гастролей», он неизменно «обдает» коллег-гастролеров зорким презрением. Тем самым он хочет сказать и говорит (как и многие, не полагающиеся на прозорливость собеседника, знающего все эти нехитрые уловки по себе), что не имеет к дурной компании отношения. И точно так же, как большинство, он не видит своей неизбежной принадлежности к среде обитания, в которой, если уж ты в ней оказался, надлежит чувствовать себя как рыба в воде.

Леонид самонадеянно полагает, что его отличают от прочих «рыб» подлинная одержимость и трудолюбие (которые уживаются с законным желанием официального признания), в то время как у многочисленных собратьев по перу это желание беззаконно за отсутствием той самой подлинности.

Непостижимость, если она часто встречается, становится элементарной. То занудная, то пылкая нравственность моего друга, обладавшего скрипучим назидательным голосом и внешностью Сократа работы Лисиппа, но без бороды (определение Дыма), сочетается с неразборчивостью в выборе… Но какой там выбор?

«Смотрящий вдаль, – Леонид копирует, – надутый, напыщенный этот журналист, как его, ты знаешь, на выходе из кафе в ожидании такси. Смесь величественно-туповатой вовлеченности в устройство мира – прищурившись, он смотрит в воздух, в воздух, туда! – и высокомерной непричастности к конкретному окружению. Вздернутый нос с собачьим подрагиваньем ноздрей. И все это – при исключительной незаметности. Если он не из „органов“, то наверняка был их мечтой… Мечта сначала страстно обволокнула его, затем поглотила и в конце концов выплюнула в журналистику…»

Я смеюсь. Зло, но красноречиво и убедительно.

Леонид распаляется: «А этот, с двумя перстнями на жирных пальцах… Как его… Ты знаешь…»

Я не знаю. Не моя среда обитания. Но мне любопытно.

«А девушки? Имелись?» – «Имелись, еще как имелись. Та, к которой все подкатывают, Кошкарева, ты знаешь, невозмутима, холодна, бела. За ней богатый муж… Она бы и не прочь, но побаивается доноса… Боязнь пьет из нее соки и выедает краски. А? Выпитость и выцветшесть – ее будущее, которое ухватисто претендует на неотвратимое „сейчас“… Все как обычно, мой дорогой… Это пьеса, пьеса… К ней – не к ней, к другой, но какая разница?.. – подкатывает поддавший поэт в пенсне, вылитый из вторичного сырья Чехов: „Поехали со мной, Люба, в Петербург, сбежим навсегда!» – „Куда я поеду? У меня двое детей“, – заметь, отвечает серьезно и грустно… А христианская поэтесса?! Мне, говорит, папа римский дал аудиенцию… Вышел, говорит, листая мой сборник… Зачитался… А?.. Боже милосердный, тетка с таким дальнобойным запахом исповедального пота, что впечатление двоякое, весьма двоякое, мой дорогой…»

Леонид делает паузу, начинает что-то лопотать, вытаскивая ручку и блокнот и на несколько мгновений совершенно обо мне забывая. Затем возвращается: «И тут передо мной, буквально из-под земли, вырастает в дымину набравшийся критик, как его… забыл, и внятно шепчет: „Не гений. Ты не гений“, – и растаивает в ночи…»

Я слушаю и сочувственно улыбаюсь, понимая, что рассказчик и сам навеселе и что это не столько репортаж, сколько черновик прозы.

«Когда-то эти мусорные старики смеялись над „евтушенками“, над их тщеславным и распутным громыханием по городам и весям, а теперь сами шныряют и шастают…»

И – фьють! – Леонид, втягивая шасси, улетает на фестиваль «Культура – врата в будущее».

Флажки ждут праздника. Обхожу «кулек» (Институт культуры) и – дальше, вдоль Лебяжьей канавки и Летнего сада, к Мойке. Один из наших с Марией маршрутов.

Странно. Прошло около сорока лет… Там, в Михайловском саду, вскоре после расставания, я их увидел, бросился вслед и, плачась за деревьями, пылался… Да, все расплывалось, как набоковская собака в начале «Дара»… Где они сейчас? Во мне? А потом, после меня, тот горестный соглядатай и счастливая парочка – куда они денутся? Никуда не денутся – мы были дублерами, и нам найдутся, хотя кто же признáет себя дублером? Боль индивидуальна. И, к счастью, смертна.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Солнце сядет – весь вечер прохладит».)

Мы познакомились в школе, в той самой, которую я окончил, – я преподавал физику, она, придя позже, литературу.

Есть события, которые произошли раньше и были предвестниками события любви и о которых ты ничего не знал, потому что они высветились только сейчас, когда любовь проявила те, сделанные судьбой, мимолетные снимки. Повторения оригинала, случившиеся до него. В этой школе, в тех же коридорах я, восьмиклассник, волновался при встрече с девочкой, очень похожей на Марию. В июле, у кого-то на даче, мы, школьной компанией сойдясь в кружок, играли в волейбол.

Незабвенно эта девочка подпрыгнула, пытаясь отбить мячик, неловко и незабвенно.

Воображение читателя, дублирующее мое, подскажет ему траекторию встречного движения поднятой руки и мяча, которые разминулись в воздухе, а также на мгновение чудесно изменившиеся очертания чуть дернувшейся футболки… Не полет, а зримая песня… Девочка плачет: шарик улетел… А через два года была другая предвестница, и с ней мы настигли зримую песню в Учебном театре на Моховой.

Смотрю в сторону Нижне-Лебяжьего моста и улицы Пестеля, с легким солнечным изгибом уходящей к Моховой.

Другая, уже не вовсе недотрога (о, чувствовал я, но робел печально), дважды – с промежутком в год – посвятила меня в тайны поэтического и театрального искусства.

«Первооткрывателям, романтикам, людям с непоседливым характером мы посвящаем этот вечер!» – так, с унылым пафосом, сказал бы я сегодня, было начертано на пригласительном билете. В зале стояла тишина нерушимая, как Советский Союз, присыпанная архивной, но всегда первозданной пыльцой в лучах юпитера. Уровень тишайшести ее превзойти было немыслимо, но, когда читал Евтушенко, уровень сей воспарил до тишины космической. В фирменном и продуманно запестренном галстуке, стягивающем рвущееся из воротника певчее горло, поэт своим подвыванием и протянутой в боковую кулису рукой выводил на подмостки героев «Братской ГЭС»: учительницу Элькину, Изю Крамера, инженера-гидростроителя Карцева и бетонщицу Буртову Нюшку, и они запечатлевались в моем ученическом мозгу с такой определенностью, что никакой пятновыводитель не вытравил их по сей день. «Когда поют „Интернационал“, со мною происходит очищение, а на губах такое ощущение, как будто знамя я поцеловал». На поругание не отдам. Как дутье.

О, печальное робение, тишайшесть промокашки и фиолетовая вечность чернильных пятен!

А затем – «Зримая песня». Выпускной курс Товстоногова. Недавно, показывая своей соседке запись песни «До свидания, мальчики» в том студенческом исполнении, я был удивлен ее реакцией: испортили песню. Как?! То, что так потрясло меня и всех, кто был в зале! Не может быть.

Тогда я полюбил этих юных артистов безоговорочно, до слез, до благодарной дрожи, запомнив их внешне и поименно, каждое движение: и как мальчики шли попарно на зрителя, правую руку держа у подмышки, большим пальцем как бы оттягивая ремень винтовки, чуть раскачиваясь и переступая с носка на каблук, имитируя тяжесть пути и замедляя ход, увязая в страшном болоте войны, и как девочки, стоя обок, смотрели им вслед и вдруг падали на колени, и их руки… Прекрасно было то, чем они занимались.

Они воссоздавали трагедию расставания, и во мне, неискушенном, не возникало сомнения в подлинности происходящего, того сомнения, которое впоследствии отвращало от душещипательных сцен лагерной или военной жизни, от раздетой массовки, расстреливаемой или загоняемой в декорации газовых камер, отвращало и отвращает, когда я вижу наживчивое бесстыдство режиссера.

Моя благодетельница тоже впечатлилась, мы прошли пешком от Моховой весь тот путь, который я сейчас проделал до Нижне-Лебяжьего, но в обратном направлении, и расстались возле ее парадной на серенькой, графически серьезной и архитектурно прочной улице Графтио.

Обе предшественницы Марии, благосклонно посматривая на романтичного и почти восторженного меня-юношу, тождественного, с их интуитивной и безошибочной точки зрения, чему-то расплывчатому и трусливому, ждали другого – мужественного и грубоватого.

Зачем девушке худшее, когда есть лучшее и оно не за горами?

До свидания, девочки.

В Михайловском стало темнее и прохладней, и сад, как и положено ему, предложил скамейку. Так ли уж была неправа моя соседка, холодно взглянувшая на запись стародавней зримой песни? Произведение искусства – возможно, просто впечатлительность человека и сиюминутная готовность полюбить. Что? То, что подвернулось и случайно вошло в резонанс с ритмом его жизни.

Совершиться в гении. Так живет Леонид и многие другие. В затаенном отчаянии. Уйти из мира, ничего не сотворив? Не дополнив его тем, что ты есть: небывалой новостью? И утешительная мысль, что ты и так неотразимая и небывалая новость, что ты уже прибавлен к миру, учтен и высвечен, не утешает. Потому ли, что человек не верит в свое существование? Нет, потому, что он верит только в то существование, которое должно быть замечено и одобрено миром как нечто одухотворившее его.

И те же люди, глядя на себе подобных, называют это заносчивостью, тщеславием, они, стремящиеся к тому же, не любят чужих амбиций. Потому и отчаяние затаенное, а жажда неустанно алчущая. Когда все внутри вспыхивает, разрывается и выгорает дотла, ничего не остается: только прикрыть свою страсть деланой невозмутимостью.

Где-то я читал, что нет счастья, равного переживанию, что в замысле Божьем тебе назначена своя роль. Но как играть роль, не зная текста, а о замысле зная наверняка только то, что тебе предстоит умереть?

Когда-то мое жилье на углу Колокольной и Владимирского было притягательно для друзей и знакомых.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля…» – о чем? Ведь все наоборот: счастье есть, а покоя и воли нет. Так заведено в мельтешении материального мира. Однако речь у Пушкина идет о духовном пространстве, не о материальном (которое нам изменяет, потому что изменчиво), но о незыблемом и – если ты не святой – недостижимом. Счастья как неколебимого события нет, а значит, нет и вовсе, покой и воля – неколебимы, потому они есть, и – навсегда. И все происходит не столько «на свете», сколько «на свету»…

Это вспомнилось давнее дружеское застолье у меня дома… Там, где Мария однажды осталась… Думаю, из чувства благодарности за мои молчаливые или кротким словом отмеченные участия (почти неучастия) в разговорах… Тогда я решил: Мария, и больше ничего.

Глядя на Леонида и его собратьев по перу, я понял, что гением имеет смысл быть только потому, что в верховной роли духовного лидера легче быть сострадательным и великодушным. «И милость к падшим призывал».

А сейчас я понимаю, что великодушный человек без всяких доспехов еще необыкновенней и ценнее, потому что гений слишком занят собой и может запамятовать, что есть падшие…

Вот только где они, все эти вооруженные и безоружные?

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Что отец куда вобьет, то мать оттуда и выбьет».)

Я вышел из Михайловского на Садовую и пошел в сторону площади Искусств, к Пушкину, раз уж так.

Для Марии разговор о Пушкине не был чем-то неожиданным. Она взяла с полки томик и прочитала удивительное его стихотворение, раннее, 1823 года, которого никто из нас не знал.

Надеждой сладостной младенчески дыша,

Когда бы верил я, что некогда душа,

От тленья убежав, уносит мысли вечны,

И память, и любовь в пучины бесконечны, —

Клянусь! давно бы я оставил этот мир:

Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир,

И улетел в страну свободы, наслаждений,

В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений,

Где мысль одна плывет в небесной чистоте…

Но тщетно предаюсь обманчивой мечте;

Мой ум упорствует, надежду презирает…

Ничтожество меня за гробом ожидает…

Как, ничего! Ни мысль, ни первая любовь!

Мне страшно… И на жизнь гляжу печален вновь,

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой.

Назвать жизнь «уродливым кумиром»! Сбежать туда, где покой и воля, где «мысль одна плывет в небесной чистоте». Но нет, нет ничего за гробом. А потому пусть длится жизнь и длит хотя бы образ желаемого. Удивительное по композиции стихотворение.

И его удивительным образом продолжил Дым. Он обладал многими талантами: кудрявой красотой, вкусом к странной и слегка женственной одежде (грудь всегда кипела какими-то рубашечными кружевами), остроумием, знанием всевозможных искусств и памятью, необыкновенной памятью. Евангелия знал наизусть. Не оттого ли крестился перед смертью?

Он молвил: «Не откажите мне в ликбезности, вот что писал Василий Андреевич, принимавший роды смерти Александра Сергеевича, это о той самой мысли, которая „плывет в небесной чистоте“. – Не поручусь, что Дым повторил текст слово в слово, но в таких случаях ошибался он редко и незаметно. – „Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание“».

«Удовольствованное знание!» – Дым поднял указательный палец, повторив эти чудесные слова.

И от текста, и от великолепно декламирующего Дыма все, конечно, ошалели, хотя и знали его необыкновенные таланты, а во мне колко колыхнулись зависть и ревность. Он же, не посчитавшись с этим, добил строками из стихотворения Жуковского «Пушкин»:

Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою

мыслью

Было объято оно: мнилося мне, что ему

В этот миг предстояло как будто какое виденье,

Что-то сбывалось над ним, и спросить мне

хотелось: что видишь?

Проскрежетал трамвай, я схватился за фонарь – уличный друг всегда под рукой – и уставился в сторону Михайловского, чтобы никто не увидел моего лица. Что-то, что требовало себя скрыть, его исказило. Дыма давно нет, никто из друзей после операции его не навестил, Леонид был на фестивале (который носил душераздирающее название: «Часовые любви»), я в отъезде… Но ведь мог вырваться. Не вырвался. И не трусость, а такое… Невидимой рукой души: «А-а-а-а…» И еще, уткнувшись во что-то свое, уютное, маленькое: «А-а-а-а…» Заспать, забыть, помня. Помнить, забыв. Так зиждется: помнить, забыв. «Вопрос проскока ситуации» (это Андрей Львович). Еще одна гремучая человеческая смесь: пошлость и острословие, чуткость и бесчувствие, кружево и паутина… – исчезла. Была поздняя и единственная в его жизни и смерти жена, чье присутствие отменяло многочисленных девушек, из тех, что ценили доброту и веселость их неверного любовника. Несколько лет спустя я узнал от нее, что, умирая, он еле слышным шепотом попросил о крещении, улыбнулся и добавил: «На всякий случай…».

А меня однажды, словно предчувствуя близкую смерть, попросил по наступлении оной отправить от его имени телеграмму Богу: «Ушел из жизни. Скоро буду». Потом подумал и сказал: «Да ведь он ее уже прочитал. Забыл, кому адресовано…».

И многое промелькнуло – скорость воображаемого! – многое, говорю, промелькнуло… Вот он сидит в нашей литературной компании, Леонид подсунул ему какой-то свой текст – Дым продолжает болтовню, у него легкая одышка и легкая седина, и листает, артистично выгнув кисть и высоко откидывая страницу вбок, а затем укладывая ее в конец стопки, – страницу за страницей, задерживаясь две-три секунды на каждой, вроде бы что-то читая, но не с такой же скоростью! – и вдруг кивает: «Это хорошо!» Не прерываясь, успевает страницу нам показать… – зачем?.. А затем, что Леонид болезненно ухватывает, какую именно, и впоследствии подтверждает, что Дым почти всегда точен, отмечая лучшее. О, эта удивительная чуткость к сочинению в сочетании с наплевательским отношением к сочинителю!

Он никогда ничего не писал, возможно, именно потому, что требования не соответствовали возможностям, и я всегда ценил самосознание и самостояние таких людей. «Как говорил мой любимый Анри, – небрежно замечал Дым, – я слишком люблю книги и поэтому чувствую себя неспособным написать какую-либо». Он только живописал, то есть был прирожденным искусствоведом. Его мнением в нашей компании дорожили.

Изъясняясь внятно и беспощадно о недостатках современных литераторов, он перечислял по пунктам: дряблость мышц, автоматизм движений, сентиментально-музыкальное безмыслие, живенькость, гуманистическое притворство, гордыня скромности, расплывчатое представление о мире, неимение голоса при постоянном его подавании… Каждому пункту соответствовало имя литератора. «Моя проблема, – добавлял Дым, – узость невозможного». Никто никогда не спрашивал, что это значит.

Второй трамвай не успел проскрежетать, хотя был бы уместен. Не успел, а у меня опять промелькнуло… Сказать по правде, промелькнуло раньше, еще на мосту, но запись не идет по пятам за реальностью, у нее своя голова на плечах, и она музыкальная шкатулка, а не голова. Помните, как у пианиста правая и левая руки иногда скрещиваются и вторгаются на чужую половину? Так и здесь – трам-пам-пам! – и правая перепорхнула налево: на мост и мой взгляд в сторону загорающих.

«Вот лежит и загорает. – Дым в одно из посещений моего иногороднего убежища. – И все. Это единственное, чего вожделеют ее душа и тело». (Он о той подруге, что описывал Леонид, о пловчихе, с которой крутился и вылетал иногда в трубу. Встречались, расставались, она побывала замужем, у него менялись любовницы, но друг друга никогда из вида не теряли…) «Все время клянчит деньги. Говорю: надо бы тебе завести богатого. Да, отвечает, нужен запасной аэродром. Запасной аэродром! Что это? Где подхватила?.. Стала содержанкой. Любовь? Как говорил мой любимый Анри, любовь истощается довольно быстро. Женщина не представляет собою материала для бесконечных ощущений… Ну и алкоголизм… Это ведь не слегка пьяненькая барышня, которую так приятно заваливать… Захожу все реже. По старой памяти… Есть объекты для освоения помоложе… А вообще она обладает редким сочетанием красоты и уродства…»

Мы идем мимо моих фонарей. Кто стоит прямо, кто слегка покосившись. Тоже пьет, не иначе.

«Ей делали аборт дома у Верки, ее рыжей подружки, на обеденном столе, пока мать Верки была на работе. Помнишь ту историю? Пришел доктор и, еще не сняв пальто, в прихожей, попросил вызвать такси. Через пятнадцать минут уехал. Боже, как мы жили!..» – Дым смеется.

Он любил ее, но обзаводиться… Нет. И все-таки эта история его мучила, он знал, что в итоге заслужил потребительское отношение подруги к себе – ее давно интересовали только деньги. Интерес был прямолинейным, она не знала смущения, а возвращение долга натурой казалось ей делом утомительным и нежеланным. Чувство смущения или вины ей никогда не было знакомо, а сейчас тем более. Как человек примитивный, она, если происходило что-то непотребное, быстро перекладывала свою вину на другого, и на другом вина эта расцветала всеми цветами вывернутой наизнанку радуги, вызывая в Лидуське, как называл ее Дым, разнообразные чувства: от неприязни до отвращения и ненависти… Она жила безотносительно к чему-либо, и, когда жизнь переступала черту легкого касания и намекала на обязательства взаимности, когда возникала опасность сердечной отдачи и душевной работы, она исчезала.

В то время он сопровождал толстосумов по заграницам и показывал им живопись европейских музеев. Счастливое время! – увидеть воочию то, что знаешь назубок по альбомам. Все больше задыхаясь, но с неизменным воодушевлением он рассказывал по телефону или навещая меня в моем городке о своих поездках. Приветствуя его закордонные выгуливания самцов и самок, я по-учительски заметил, что без гуманитарного знания они одичают безвыходно и безысходно и что он занимается богоугодным делом. Им должно быть вменено в обязанность заглядывать раз в год в великую книгу или в музей изящного искусства, поскольку там всегда есть евангельское напоминание…

«Да, конечно, – отвечает. – Выходим из Прадо, где только что смотрели „Распятие Христа“. Веласкес. Картина умиротворяющая, чистота и покой… В группе парочка средних лет, молчащая такая парочка, но напряженно молчащая, чувствую, что на пределе… Все слегка разбредаются… А эти рядом. Меня не видят… Слышу: „Не понимаю одного: почему ты не можешь себя преодолеть? – Я устала. Что я должна преодолевать? – Себя. Себя, понимаешь? – Чтобы что? – Чтобы угодить мне. Да хоть кому-то. – Не умею, не хочу и не буду. – Тебе не удалось родиться. Ты родилась смертью“. Такой примерно диалог… Дай Бог им счастья и долгих лет жизни и смерти».

Я не поверил, но подумал: хорошо, пусть не Библия, но масштаб шекспировский, с размахом.

Двинувшись дальше по Садовой, я продолжал размышлять о друге. Сочетание красоты и уродства, отмеченное им в долговременной любовнице и свойственное чуть ли не любому, в людях, нам близких, проступает слишком уж отчетливо. Не потому ли, что в них мы узнаем себя и оттого (от пушкинского «с отвращением читая жизнь мою») малодушно позволяем себе изобличать в этом не собственную персону (в отличие от А. С.), а близкого человека. Дым бывал в своих рассказах жесток, опускаясь порой до сплетни, а я видел, как в нем самом это сочетание – красоты и уродства – переливается из непустого в порожнее и обратно. Он бывал и слащав, и пошл, вроде бы пародируя дешевку и угождая компании, отвечающей участливым смехом, скажем, на анекдот, присыпанный матом, он и сам смеялся, показывая обаятельно неровные и безупречно белые зубы и вскидывая кудрявую голову. Между тем игра зачастую теряла контроль над собой, сплющиваясь в плоскость…

С возрастом, в разговорах с приятелями, поэтами и художниками, он освоил новую манеру: тянул слова, почти пародийно, и с доброжелательной улыбкой проговаривая иногда нелицеприятную правду, словно бы извиняясь. С вопросительной интонацией. То была мягкая клоунада.

Он понял, что дурными словами нельзя засорять пространство и что любую нелицеприятность, если лгать и хвалить какого-нибудь претенциозного писаку совсем уж тошно, можно выразить словами безобидными.

Именно потому, что он не мешал их витийству, освоив роль благодушного старшего брата, уступчиво ироничного, умеющего задать вопрос и выслушать ответ, а в случае сомнения или возражения согласиться с неприемлемым так, что размягченный оппонент понимал: неприемлемо, – дружескую распрю увенчивало дружеское расположение. Годам к сорока он, всегда нетерпимый к неопрятной, вычурной или просто слабой литературе, так усвоил нейтральную, а потом и одобрительную манеру отклика, играя роль мудрого в своей всеохватности критика (ни один не лучше другого, во всем есть своя прелесть – надо только ее разглядеть, и в этом высшее назначение читателя, не говоря о критике), что начал раздавать похвалы своим знакомцам направо и налево. Эта тактика приносила ответные сладкие плоды – ему верили и его любили. Даже в тех случаях, когда некто был бездарен, он хвалил его без тени смущения, и только редкие прозорливцы пытались усомниться в глубине души: да любит ли он хоть кого-то, если любит решительно всех, притом ровно и обосновательно…

Он, ярко ироничный в молодости, не выжег в себе страсти противоречить любому художественному утверждению, но перенаправил ее в себя (и достиг необходимой глубины), а вовне не осталось ни единого изобличающего змеино-выгнутого вопросительного знака, – знак распрямился и стал восклицательным, и даже чуть больше обычного, – да, именно так.

Самое же замечательное, что он был беспощаден к собственной персоне и уничтожал себя с преувеличенным тщанием. Я льщу, говорил он, не от страсти быть любимым, а от полного равнодушия к себе и людям и просто – из «политических» соображений: лучше быть в хороших отношениях, чем в плохих. Если же случаются плохие отношения, я не особенно расстраиваюсь, а со временем и радуюсь, поскольку – разрыв, и не надо ничего длить вообще. Конечно, проходит и эта маленькая радость, и тогда я возвращаюсь к своему подлинному, врожденно бездарному состоянию равнодушной мудрости: какое красивое дерево! Или: какое голубое небо!

Он был истинно великодушен, когда я остался один. Это теперь, почти в старости, я примирился с тем, что ничего из молодых мечтаний не сбылось, а тогда все обрушилось. Мария могла стать спасением – ведь меня полюбили, и это было невероятно… – но не стала. Тогда, в моем отчаянии, Дым был рядом, помогал мне с переездом, паковал книги, грузил их в машину… Сколько раз я перевозил книги с места на место… В ту раннюю пору, еще непрестанно и неумолимо сардонический, он наткнулся на мои записи, никому не ведомые, и был щедр.

Дым умел любить. Это касалось искусства и тех, кто его создает, и не касалось женщин, которым уделялось частое, но мимолетное внимание. Он любил Андрея и его с юности примечательные стихи. Дым знал их наизусть. В один из дней, когда нам было лет по тридцать, он заплакал, читая мне стихи Андрея и рассказывая, что (и как! как равнодушно!) ему в очередной раз отказали в журнальной публикации. То были не пьяные слезы, совсем напротив: трезвые.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Что-то и существенно, и вещественно».)

И он запросто мог назвать любящую его подругу шлюхой. «Эта городская матерая шлюха иногда шмыгает носом, как деревенская девчонка».

Я рад, что никогда не заговорил с Дымом о том, что мне было известно от нашего общего приятеля, посвященного в мимолетное, но чрезмерно благосклонное внимание Дыма к Марии. Рассказав мне об этом, когда Мария уже скрылась за горизонтом, хотел ли он утешить меня, намекнув, что если порыв друга не остался безответным, то я ничего не потерял? Хотел ли причинить мне двойную боль двойным доносом? Мне стало стыдно, но, испытав сочувствие к нему, я был не в силах обрадовать его хотя бы малейшим огорчением и махнул рукой: «Ерунда», на что бедняга ответил: «Не ерунда».

Я вышел на площадь Искусств, к памятнику. Есть романтическая фантазия, что умирающий Пушкин сказал «прощайте» книгам. Уверен, что так и было. Людей ждет та же участь, зачем прощаться? А книги – либо неумирающие, либо мертворожденные. Во всяком случае, мне говорили, что там их нет.

АВГУСТ

Идею, что мы убиваем тех, кого любим, Марсель Пруст мог позаимствовать у Оскара Уайльда, который последние годы жил в Париже – там была написана и вышла в 1898 году «Баллада Редингской тюрьмы». Ее седьмая строфа гласит: «Ведь каждый, кто на свете жил, / Любимых убивал, / Один – жестокостью, другой / – Отравою похвал, / Коварным поцелуем – трус, / А смелый – наповал». Впрочем, для этой мысли большого ума не надо.

Не для того я затеял разговор о Прусте и Уайльде, чтобы о них продолжать. Но – еще два слова.

Первое. В августе 1891 года Уайльд был гостем в доме родителей Пруста. Есть свидетельские показания, что Оскар и Марсель танцевали друг с другом. Очаровательная картина. В том же году, но раньше, Уайльд встретил свою любовь в лице Бози, о котором, вероятно, и думал, танцуя с Марселем. По ходу дела он, по-видимому, прозрел, разозлился, нахамил хозяевам, сказав, что их дом уродлив, и ушел.

Второе. В истории с Дрейфусом Пруст был на стороне невиновного, тогда как Уайльд был в дружеских отношениях с истинным предателем Эстерхази.

Забавно, что «гейнии» могли видеться на улице Изящных Искусств, где в конце XIX века Уайльд жил, а Пруст бывал. Но об этом ничего не известно. Хотя, учитывая вышесказанное, едва ли они этой встречи желали. Разве что побеседовать о Джоне Рескине, которого единодушно любили…

Тем не менее встреча произошла, и это случилось на страницах «Содома и Гоморры», когда старшего давно не было на свете, а младший все помнил, беспощадно воспроизвел и победил. К счастью, Уайльду на это было глубоко (кладбище Пер-Лашез знает) плевать.

Я прожил одинокую жизнь. У меня была одна женщина, и странным образом ею ограничились мои интересы в этом облаке. Любовь перешла в боль, боль стала памятью, живая память заморозилась, но я могу ее отогреть, когда заблагорассудится, и отдаленно почувствовать боль, то есть на какое-то время ожить. До любви в этом обратном движении дело не доходит. Я себя не жалею, но есть недоумение: почему Мария никогда не объявилась, не поинтересовалась, как я живу, да и живу ли… Где она?

У меня не было заметных, бросающихся в глаза талантов, которые создают поклонников. Ничего такого. Конечно, для поддержания ложного тонуса жизни я тайно считал… Но – тайно! А когда появилась Мария, все совершилось само. Молодые, заурядные и мучительные борения «гений – не гений» улетучились, потому что оказалось, что она и есть мой гений. Чистой красоты.

Или это не было окончательной правдой и она разглядела то, от чего, как мне почудилось, я освободился? То же неосвобождение произошло и после ухода Марии, когда я в литературном отчаянии сформулировал, что я ее, конечно, люблю, но не более того. Неправда. Скорее уж осталось «более того», а не «люблю».

Я не боюсь проходить мимо дома на углу Владимирского и Колокольной, где мы жили. Наоборот, мне это место даровано. Я не упрекаю Марию в том, что она не объявилась, но именно недоумеваю: как можно пренебречь тем, что даровано: вот этим домом, памятью о том, как мы обитали в нем? Объяснение простое: она меня не любила. Значит ли это, что мое недоумение – глупость? Пусть это означает что угодно. Моя скорбь (слишком сильно, но так и есть) не эгоистична, она чиста, как небесная лазурь. Не себя мне жаль, а ее, и не высокомерна и не презрительна моя жалость. Жалеть – значит любить.

Не знаю, почему я начал с цитаты из Уайльда. Мое чувство никого не убивало, а ее чувства не было.

Под кухонным столом стояла огромная запыленная бутыль самогона. Она принадлежала хозяевам, жившим в деревне и давно сдавшим мне эту квартиру. Посудину мы иногда наклоняли, но долгое время самогона словно бы не убавлялось, пока – вмиг – его не стало заметно меньше. Вечерами заходящее солнце проникало под стол и прощально золотило пыльную бутыль. Счастье было очевидно. Мое счастье. А ее?

В пору учительства, особенно интенсивно во время летних каникул, я готовил абитуриентов к экзаменам по физике. Работал в паре с филологом Олегом, худым, красивым блондином – тонкий нос, змеиный рот и легкая летящая аристократическая походка, – он давал уроки русского и литературы. Олег был начинающим переводчиком с английского и любителем сухого вина.

В непоздние августовские вечера, закончив уроки, мы сидели у него, на последнем этаже дома, выходившего одной стороной на набережную Кутузова: он, я и Мария. Ровно через полтора стакана вина на его щеках загорался румянец, глаза вспыхивали, и речь, разогнавшись, неслась на всех парусах в Финский залив.

Его речь была столь же легка и безукоризненна, как походка, он знал это и бравировал умением мимоходом прикоснуться к пейзажу или человеку, не задерживаясь на описании и не углубляясь в него, словно бы не тяжелые и въедливые, но некие акварельные пчелы устроили свои соты в его устах.

Какая-нибудь веранда, ослепляющая с утра пораньше ребенка, выходящего из затемненной комнаты, – кубик Рубика, но с прозрачными гранями, которыми правят солнце, деревья и облака, то и дело переставляя световые пятна и на минуту-другую замирая и обдумывая следующую перестановку. Какой-нибудь сарай, пахнущий сеном и бензином, и ты, пройдя по сырой и прохладной траве, выкатываешь из него недавний подарок – велосипед «Орленок», чтобы прокатиться по еще не распылившейся дороге мимо дач к заливу. Неизбежный вид на Кронштадт c едва различимым золотящимся куполом Никольского собора на Якорной площади, вид, который вроде закладки в «Графе Монте-Кристо» будет перемещаться, но не по дням, а годами, меняясь только в зависимости от сезона, но неизменно напоминая о графе, освободившемся от мешка и привязанного к ногам ядра, – в этом месте вровень с ускоренным сердцебиением ты перескакиваешь абзац, чтобы убедиться: освободился! – и затем, уже со сдержанным триумфом просматривая пропущенное, видишь, как герой плывет куда подальше от замка Иф (Кронштадта) к соседнему островку Тибулену (более всего с ним рифмовался форт Тотлебен).

Детские, а затем юношеские воспоминания наслаиваются и взывают к тому, чтобы на них оглянуться и перекликнуться с сегодняшним днем, потому что побережье залива то и дело открывается взгляду в разные годы.

Время стягивается в одну точку, и ты видишь себя собирающим с классом желуди в том же Кронштадте, и это осень, и обязательно щемяще-щенячья затаенная радость по поводу какой-нибудь девочки, уже умеющей блеснуть глазками, чтобы радость не утихала. В той же точке – поездка к девушке, снимавшей дачу в Комарово (именно эта поездка была в основе припомненного сейчас монолога Олега), а ответвления в прошлое и будущее ваших встреч – лирические завитки.

Олег умел синхронизировать разновременные события, что придавало рассказу объем, но центр тяжести исчезал. Возможно, девушка была субтильной. Во всяком случае, запоминались именно отступления, в одном из которых он сидел в кафешке со стороны писательских дач в ожидании подруги и обретал особую проницательность, когда «…мне мир прозрачен, как стекло».

Мы увлеченно слушали с Марией, но сейчас я понимаю, что при всем интересе мне хотелось домой, чтобы остаться с ней вдвоем, а ей… А ей?

(Взгляд Марии всегда был чуть поверх – только сейчас я это увидел, через тысячу лет, – словно бы знала она, что продолжится и осуществится где-то там, без меня и не здесь. Так будущий великий актер Миодушевский из рассказа «Январь» смотрел поверх любого собеседника, вызыркивая свою славу.)

Они были литературно образованны и не только читали анемичные перепечатки неизданных стихов, но и знали их наизусть, и, когда прозвучало «…мне мир прозрачен, как стекло», Мария мгновенно узнала автора, и разговор продолжился, но уже без моего участия, и Олег прочитал целиком длинное стихотворение «Обезьяна», а Мария на строки «Всю воду выпив, обезьяна блюдце / Долой смахнула со скамьи, привстала / И – этот миг забуду ли когда? – / Мне черную, мозолистую руку, / Еще прохладную от влаги, протянула…» – отозвалась цитатой из стихотворения в прозе Тургенева «Морское плавание», где есть это самое рукопожатие.

Было чудесно за окном, где начиналось морское плавание, и в комнате, где оно странным образом его опередило.

В унылом социуме тех лет человек легко прислонялся к умеренному и комфортному пьянству, из которого некоторые, несчастно избранные, упадали в объятия алкоголизма. Но тогда трудно было представить себе Олега садящимся мимо стула или ползущим зимним вечером к своей парадной – колени разъезжаются на заледенелой луже, земля вместе с домом кренится в одну сторону, потом переворачивается на локте в другую, – и проходящая мимо взрослая падчерица пихает отчима ногой… Нет, тогда до карикатуры было так же далеко, как и сейчас, когда Олега давно нет на белом свете.

Во времена так называемого застоя, начиная года с 1968-го, когда моим друзьям было по двадцать, когда трусливые вольнодумцы тюрьме или ссылке предпочитали бесчестье и вполне ладили с ним, подменяя открытый индивидуальный демарш энергичным и возвышенным застольем, даже если приходилось запивать ячменный хлеб «Солнцедаром», у тех самых «несчастно избранных» красивые молодые лица медленно, но верно становились неряшливыми, а Высоцкий, поминая поэтов, погибших в роковые тридцать семь, пел о современниках-шестидесятниках: «А нынешние как-то проскочили» – и о них же в связи с судьбой другого человека: «А в тридцать три распяли – но не сильно».

В черный понедельник дефолта 17 августа 1998 года Андрей чуть ли не с ночи занял очередь в банк, где лежали его четыреста долларов, накопленные за несколько лет. За полчаса до открытия с черного хода прошла «группа товарищей», среди которых он узнал Сытина. Они прошли по высокопоставленному блату и свои накопления вынесли, слегка вспотев и стыдливо дрожа от счастья. Андрей ушел ни с чем. Лет через пять, между делом, вспомнив этот эпизод, он сказал со своей беззащитной улыбкой: «А нынешние как-то проскочили – и ладно, какое нам дело».

В отличие от довоенного поколения, которое успело высунуться и зацепиться, послевоенных к печати еще очень долго не подпускали. Власть имущие для удержания власти с садистским наслаждением или с невозмутимо самоуверенным равнодушием затыкали глотки неугодным, а неугодные, презирая или не замечая власть имущих, с удовольствием пестовали свою правоту в домашних условиях, гордо вопрошая «А Иисуса Христа печатали?» и дыша «ворованным воздухом».

За исключением тех, кто воровать воздух не хотел и выходил подышать, зная, что сейчас его перекроют. И воздух, и лично его, обнаглевшего дышать не прячась. Они не ошибались.

Каким-то летом, я к тому времени только-только вернулся в Петербург, Саша снимал большую дачу за Зеленогорском и пригласил меня пожить. Он стал в своей витаминной фармацевтике удачливым бизнесменом, по-прежнему увлеченно пропагандируя и навязывая свои таблетки всем встречным и поперечным. На даче гостила его старшая сестра с дочерью и ее семьей: мужем, сыном и недавним приобретением – собакой никакой породы.

Когда-то он упоминал о них по дороге из аэропорта, где я его встречал. Наша тогдашняя краткая и рассеянная беседа прозвучала в рассказе «Декабрь». Значит, дачное лето – 2007 год, посредине между двумя смертями: Андрей Львович – в 2004‐м, а Дмитрий – в 2010‐м.

В Комарово обитал Леонид, заимевший когда-то писательскую дачку одного прозаика-мариниста, выпавшего, как он говорил, за борт во время упоительной качки. Леонид писал рассказы, в основном портреты людей, кропотливые, тонкие исследования характеров простых, но с крупинкой какой-нибудь необъяснимой странности. Он и сам был такой, и знал об этом – вдруг во время разговора взгляд его перемещался в пространство, он прекращал слушать и слышать и, последним усилием воли контролируя себя, отходил в сторону и что-то говорил, иногда размахивая руками и вскрикивая. В профиль видны были его внушительный толстый и по-сократовски курносый нос, край оправы и линзы очков, и поблескивала набирающая наглость лысина, с которой, как с вертолетной площадки, словно взлетали к небу его заявившиеся без спросу перепалки с героями его же рассказов и пьес, бывших «в процессе»… Понятная и простительная странность, в конце концов.

Из Питера наезжал Дмитрий. С тяжелой одышкой, но всегда в каком-то расфуфыренном морально-нравственно-эстетическом образе, он сиял всем лицом и словно бы выглядывал на белый свет из пенных кружев жабо, хотя давно поменял взволнованные рубашки на более спокойные, но – для пристального взгляда – по-прежнему дорогие.

Как Леонид, охладевший к выкрутасам и обручившийся с уравновешенной прозой, Дмитрий остыл к амурным похождениям, женился на простой и верной женщине (в соответствии с толстовским «порядком вещей») и всем больным сердцем привязался к своей дочери, родившейся пару лет назад. Невольная мысль, что наслаждаться ему долго не придется, печалила всех, кто видел его задыхания. Есть такие жизнелюбы, чья смерть особенно непредставима.

Его вечная пловчиха за буек не заплывала, всегда была на виду в свободном, но никчемном доступе и оставалась предметом циничных и хамских упоминаний Дмитрия, равно как и его пожизненной привязанностью, и, хотя он говорил, что все кончилось тогда, когда ее облик стал путаться с другими, продолжение следовало…

Любовь, которая искрила в самом начале их романа, убилась по вине того, кто полагал, что любовь не узы, а свобода, и, конечно, в его цинизме проглядывала мстительная самозащита. Свобода предназначалась прежде всего ему, и по преимуществу это была свобода от всяческих обязательств по отношению к подруге, а малейшее проявление ее свободы вызывало естественные, а чаще наигранные вспышки ревности, выгодные его душевному спокойствию. «Когда женщина в ответ на твои ревнивые подозрения глаголет: „Я тебе потом все объясню…“», считай это признанием в измене», – говаривал Дмитрий. И еще: «Великая самонадеянность думать, что любимая женщина тебе не может солгать. Не стоит переносить свое возвышенное чувство на ее добродетели. Вообще чувство, как правило, затемняет суть дела».

Сейчас, когда он делился с ней самым сокровенным, это было не доверие к близкому человеку, но совершеннейшее равнодушие к тому, до кого ему не было никакого дела… Она отвечала взаимностью.

В Лидии давно не ночевала ни любовь, ни ревность, а теперь скоропалительно истаивала и красота, еще цеплявшаяся за природное спортивное здоровье, но безуспешно. Она жила с матерью, попивала все сильнее и протяжней, в лице появилась припухлая размазанность, и так же, как развязное красноречие Дмитрия являлось уже автоматическим следствием его аппетита к выразительно грубому слову и никак не характеризовало объект его издевательств, так природные уступчивость и доброта Лидии стали следствием ее нынешнего равнодушия. И даже те удовольствия, которые были всегда под рукой, – вкусная еда или телевизор, – были ей как бы в лень.

Дядя Ваня – Елене Андреевне: «Какая вам лень жить!»

Но в трезвые секунды, когда на кону стоял так называемый смысл жизни, ей казалось, что в том искрящем начале она воистину любила Дмитрия, что это было чем-то настоящим, оправдывающим… После третьей рюмки подлинность затмевалась.

«Она остановилась что-то отыскать в сумочке, я оглянулся и увидел чуть расставленные, тяжеловатые и покривившиеся ноги крестьянской бабы.

Войдя в парк, стала шумно вдыхать, восклицая: „Какой воздух! Какой воздух!“»

«Негодяй», – отозвался Леонид на этот пассаж. Но Дмитрий продолжил своей любимой и пригодной ко многим случаям жизни цитатой из Ницше: «Узнаю сволочь по склонности к сентиментализму».

Восклицание «Какой воздух!» не имело никакого отношения к сентиментальности, и он это знал. Но… Ради красного словца…

Однако не приведи Господь, если кто-то, желая подыграть Дмитрию, позволял себе молвить о ней дурное слово. «Убивать своих позволено только своим» – его слова, и он уничтожал статиста с особой тщательностью.

Саша оставался на даче помогать сестре с ужином, а мы шли к заливу, спускаясь с косогора, на вершине которого располагалась дача, по крутой с выпирающими корнями тропинке, размытой дождями, цепляясь за попутные деревца, пересекали шоссе и через солнечно и неспешно поднимающийся сосновый бор выходили к открытому пространству – к песочному и пустынному пляжу с кустами можжевельника и шиповника и гранитными валунами вдали.

Так было и в этот раз. На пляже Дмитрий вспомнил свою недавнюю поездку в Нормандию, «в поисках Марселя Пруста», в городок Кабур, один из прообразов прустовского Бальбека. Пустынное побережье, ранняя весна, вдалеке двуколка – словно бы выписанный тонкой кистью черный силуэт на желтом фоне песка… На протяжении многих лет Пруст был нашим с Дмитрием избранником. Я вспомнил, что, когда Марсель наведался в эти края в зрелом возрасте, он не нашел райского Бальбека, сотканного из детских воспоминаний.

«Ничего удивительного, – блеснул очками Леонид, считавший Пруста аморфным и скучным, а нас эстетствующими притворщиками. – Ничего удивительного. Смаковать и пестовать воспоминания – значит творить идола из собственной персоны. Последнее дело».

Дмитрий сообщил миролюбиво, но с ироническим и приглушенным пафосом: «„Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой…“ – Его черты обрели отчетливо пренебрежительное выражение. – Не мной замечено, но это и не важно, – в слове „воспоминание“ есть „поминание“, и тут не до смакования и пестования».

«Отчего же? Скорбь очень сладостна для извращенцев. А кто не извращенец? Ты? Он? Не смеши. Чужие воспоминания отвратительны. Хуже только свои». – Леонид плюнул междометием «тьфу» и пошел в отрыв, ускорив прогулочный шаг.

«В Нормандское побережье он бы не вписался. – Дмитрий прищурился вслед удаляющейся лысине. – Не двуколка. Ты замечал, что логика всегда банальна?» – «Он слегка устал, живет здесь уже неделю и впечатлен бытом Сашиной родни. Сумасшедший домик иногда выходит из берегов и обрушивается на головы гостей…» – «Дурдом – благодатная почва для писателя. Сварганит рассказ». – «Но он ведь прав. Художник творит идола, как в „Портрете Дориана…“» – «Назовем это идолизацией…» – «И паразитированием на религии…» – «Дело не в религии и христианском боге, которого нет… – Дмитрий театрально огляделся, проверяя, нет ли вокруг римских пап, и сообщил, что отсутствие бога ничего не говорит о его несуществовании. – Да, дело в неистовой вере в него, верно? Притом не самих творцов средневековой живописи и архитектуры, оформлявших веру, а монахов. Благородство веры, ее мощь и бескорыстие породили благородство соседнего мышления. Но мышление художника выражается в красках, он поклоняется цветовой гармонии. Ты знаешь эту историю, когда Карл V спросил Тициана, молится ли тот, изображая Господа. Тициан вежливо отрезал: „Я, ваше величество, чтобы не перепутать ничего, когда пишу, тогда уж пишу“».

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Вера и гору с места сдвинет, и место уничтожит».)

Мы шли вдоль воды, посматривая то влево, на валуны, так уместно «идолизирующие» пространство, то вправо – на сосны, с которых стекал свет солнца, на нижних ветвях превращаясь в темную зелень, а на земле – в глубокую черную тень. Когда мы нагнали Леонида, Дым снова заговорил.

«Мы решили, друг Леонид, что ты прав. Хоть и банален. Согласись, не только художнику, но и всякому человеку свойственно любить некий идеал, поводом для которого служит кто и что угодно. Мне сейчас пришло в голову… Дориан Грей влюблен без памяти в актриску, считая ее красавицей и гением, тащит на спектакль лорда Генри и Бэзила, где выясняется, что она бездарна. Нечто похожее происходит у Пруста: маркиз Робер де Сен-Лу влюблен в актриску Рашель, в которой Марсель при встрече узнает девицу из борделя. А?»

«Оба персонажа, как и их создатели, гомосексуалисты, – Леонид походя проявил знание предмета, – и могут только убить влюбленных в них бедняжек, а затем предаться своей потаенной и подлинной страсти». – «И впрямь – девушка Дориана покончила с собой. А что стало с Рашелью?»

Леонид не помнил. Я тоже. Скорее всего, с ней покончил Пруст.

Через несколько дней Леонид прислал мне свои впечатления от проживания на даче. Действующие лица и их прообразы: Зинаида – сестра Саши, 75 лет; Ксения – ее дочь, 45 лет; Николай – муж Ксении, 50 лет; Алик – их сын, 17 лет.

«Зинаида. Двенадцать часов дня, спит без просыпа. Где это видано? Я ухожу. (Роется в сумке, перекладывает вещи. Что-то вынимает, что-то кладет обратно. Надевает панаму.) Собака не выгуляна. Я не пойду. Мне это не по силам. Эй, вставай. Летаргия какая-то.

Ксения. Ну спит и спит, оставь его в покое. Иди уже.

Зинаида. А ты меня не гони. Я все перемыла, перестирала, теперь иди. Сделал дело – гуляй смело. Домработницу нашли. (Кивает в сторону комнаты, туда, где Николай.) И этот гонит. Даже не вылезет из своей норы. Есть в кого лежать средь бела дня.

Ксения. Мама, Коля болеет. Что тебе?

Зинаида. Болеет! Я тоже болею. Все болеют – и ничего. Чем он болеет? Воспаление хитрости одно. И порок нахальства. Не может ведро вынести. И сынок туда же. (Снимает панаму. Принимается вытирать пыль.) Грязью заросли – дальше некуда. Чем он болеет? Выпил вчера и болеет. Вон чихает, это аллергия на алкоголь, ничего больше. Всюду квитанции. Сняли показания?

Ксения. Какие показания?

Зинаида. Со счетчика. Сколько нагорело?

Ксения. Мне некогда.

Зинаида. Тебе некогда, ты работаешь круглые сутки. А ему? Со счетчика не снять показания. Оштрафуют. Давай я оплачу. (Смотрит на счетчик.) Ничего не вижу. Ты можешь посмотреть? Спиши показания.

Ксения. Мама, я глажу. И опаздываю уже. Потом.

Зинаида. Потом – будет суп с котом. Грязь, как в казарме. В казарме чище. Эй ты, вставай, пролежни образуются от лежки. Человеку восемнадцатый год, пропадет в армии с таким образом жизни. Ему там покажут кузькину мать. По первое число.

Ксения. Зачем ты каркаешь? Собралась идти – так иди. Тебе надо поехать в дом отдыха.

Зинаида. В дом отдыха? Я сама знаю, куда мне поехать. (Смотрит на потолок.) Ты видишь, у вас тут протечка образуется? Техника вызывали?

Ксения. Это у тебя протечка. Вот тут. (Показывает на голову.) Ты не обращалась? Обратись.

Зинаида. Я обращусь. Не к врачу, а в домовой комитет. Пусть придут и проверят. Я ухожу. (Возится с сумками.) Тебе не нужен этот шарфик? Может быть, Алику пригодится? Или он женский? Алик! Спит идиот. Вон как раскинулся. Носки здесь, штаны там, рубашка хорошо, что не на потолке. Зачем было собаку покупать? Собака тот же человек. Требует ухода. (Вынимает что-то из сумки.) Вот еще средство. Моющее средство. Ксения, тебе надо?

Ксения. Оставь себе. Мне надо переодеться. (Уходит в комнату, где Николай.)

Зинаида. Иди, иди к своему. Может, у него чихота пройдет.

Ксения (выглядывает). А ты к своему. Как он поживает?

Зинаида (кричит в ответ). Так и поживает! (Сама с собой.) На черта он мне нужен? Все время о лебедках говорит. (Громко, в сторону комнаты.) Тягает камни с берега на участок своими лебедками. Зачем мне его лебедки! Пусть катится колбаской по Малой Спасской! (Идет на кухню.) Чашку можно за собой помыть? Я про вынести ведро уже не говорю. Все бросают как попало где попало. В дом отдыха! (Кричит в сторону комнаты.) Я не могу на свою зарплату по домам отдыха кататься. Еще скажи: на Черное море съезди. Я должна проходить как льготник, я блокаду ребенком здесь застала.

Ксения (выходит, стоит у зеркала, прихорашивается). Слушай, мама, ты пришла вывести меня из себя? Ты уже добилась своего. Уже вывела.

Зинаида. А меня? Когда я после операции болела, благодаря тебе спаслась. Спасибо, конечно. Но лучше бы мне не возвращаться с того света. Зря вернулась. Посмотри, как живет твой сын. Лучше не видеть.

Ксения. Так и не видь. Езжай домой. Ты сама кого хочешь сгноишь. Здесь лежала моя расческа… Где она?

Зинаида. Какая расческа?

Ксения. Которой причесываются. Ты наводишь такой порядок, что потом ничего не найти.

Зинаида. Украла я твою расческу! Опять он чихает. Спроси у своего. Собаку взял причесывать, может. Пусть идет работать, нечего лежать. Ничему не уделяет. Сын беспризорник, днем спит, ночью гуляет… Сойдешь с ума с вами…

Ксения. И часов нет. Куда запихнула? Я не могу без часов и расчески.

Зинаида (начинает перебирать свои сумки). На, проверяй. Я украла. Вот, смотри. Я за свою жизнь копейки ни у кого не взяла, не то что украла.

Ксения (выходит, возвращается). Вот они, в ванной.

Зинаида. Естественно… Я уже проголодалась, пока то да се. Чаю попью и уйду. (Идет на кухню.) Этот принес сюда смерть. Мама сразу умерла. Через год, как он пришел. Пришел и лег. И лежит. Здесь никогда не было такого. Пьяниц в нашем роду не было. Чтобы вот так чихать. На все и на всех. Даже лампочки перегорают. Чихнет – и нет лампочки. Не напасешься!

Ксения. Либо ты уходишь, либо я остаюсь и не иду. Или – или.

Зинаида. А ты скажи, что у Алика на губе?

Ксения. Где ты разглядела на губе? Послушай, пей чай и выкатывайся. Я не могу тебя оставлять в доме. Я опаздываю на работу. Ты это понимаешь?

Зинаида. Выбрасываете хлеб! Это ж надо. В блокаду крыс ели, а вы хлеб выбрасываете. (Залезает в ведро.) Смотри сколько. Я лучше голубям отдам, их у помойки видимо-невидимо. Я ему говорила: не тереби рот. Какой рот выдержит такую нагрузку?

Ксения. Почему ты орешь? (Орет.) Почему ты орешь?! Давай, давай, вываливай ведро на стол!

Зинаида. Сама прибирала, сама приберу. Вон сколько хлеба навыбрасывали… Такие, как вы, и фашистов бы кормили.

Ксения. Лучше фашистов кормить, чем тебя терпеть. Никто не выдержит.

Зинаида. Надо ребенка к врачу. Я сама не знаю, к какому врачу идти. Всю ночь сердце болело. (Пьет корвалол.) А то еще третьего точь-в-точь месяц назад приснилась красная клубника размером с помидор. Плохой сон. Я растворила в стакане соль, сказала: соль растворись, беда уйди. Вылила в раковину: брысь чтобы с глаз. Видишь, не помогло.»

Леониду я ответил строкой Тютчева: «О, как убийственно мы любим!»

СЕНТЯБРЬ

В сентябре 1976 года Андрея Львовича забрали на военные сборы в Кронштадт.

Написал «загребли», потом «заграбастали», потом «забрали». Не хочу производить намеренно живую прозу. Слышу Дыма: «Не волнуйся, все равно не получится – ни умышленно, ни нечаянно!» Но делаю вид, что не слышу, и продолжаю: хочу обходиться своими скромными силами, без намерений.

– А что, если у автора природная талантливая живость? – Дым продолжает: – С очаровательными грамматическими нарушениями, сбивчивая, доверительная, проникновенная? Или изысканная? А что, если в зыбкую пору ученической зависти автор начитался Пруста и захотел быть Сваном и утонченно разбираться в венецианской и флорентийской живописи, ну или, на не такой уж худой конец, стать светским Тютчевым и блистать в журнале «Щеголь», или как он там называется?

Дым на минуту-другую замолкает.

– А ты заметил такое странное сходство? То, что у Свана и Одетты называлось в грубом переводе «орхидеиться», а в нежном – «творить орхидею», Тютчев называл «васильковыми дурачествами» – вот они «цветочки»! Есть и «ягодки»…

– Почему «васильковые»?

– Потому что на языке цветов василек – это про любовь… Знаешь, почему ты не хочешь писать «намеренную прозу»?

– Мне это не дано.

– Не потому, что не дано, – тут Дым решил загладить резкость первой фразы, хотя чего там заглаживать, это его манера, – а потому, что все мировые рекорды, которые устанавливали Пруст, Джойс и прочие, которые поменьше, устарели до того, как их начали устанавливать графоманы-новобранцы… – Мы шли мимо кинотеатра «Родина», и Дым кивнул в его сторону. – Замечу, мой друг, что рекордсмены особенно старательны в области кинокритики, где графомания процветает, и это не случайно – она процветает на почве самого графоманского из искусств. – Дым презирал кино.

Этот диалог закончился на моих словах, имеющих в виду то, с чего я начал: «Обойдусь собой».

Осень наступает со скоростью разрубленного одним махом полена – холодная белизна воздуха. Пора топить.

Синева неба. Как описать ее, чтобы в образе она прозвучала сильнее и чище, чем наяву? Почему у древних не было слова для определения синего цвета? Если нет слова, значит – неописуемая? Звучит романтично. А сухо и трезво? Пока нет слова, нет явления, точнее – ви́дения явления. Так у Иоанна, но в более крупном масштабе: «В начале было Слово…», а там – посмотрим. И увидим.

«А небо, небо – твой Буонарроти…» Ссылка на краску. Не только в последней строке, но и в первой. «Я должен жить, хотя я дважды умер…» Дважды умер Лазарь. Лазарь – лазурит.

Если бы фарфоровая тарелка насквозь была пропитана синим кобальтом, то в осколке сверкнула бы острая синева сентябрьского неба.

Другой вариант: если бы в сентябре наступил апрель…

Иду гулять по Петроградской стороне.

След Марии еще не простыл, потому острота восприятия не притуплялась: я услышал музыку, случайную музыку по радио.

Как вчера я хотел, чтобы ты

слышала ту же музыку, что и я,

эти крошечные все еще битвы

за осязаемые края.

А сегодня осталось одно сиянье,

мысль додумала ли себя,

потеряв сознанье,

но никто никого не просит: «Иди сюда».

Прохожу мимо детской Филатовской больницы, что на улице Чапыгина, 13, – лежал там не раз, – и мгновенно вспоминаю «…где воздух синь, как узелок с бельем у выписавшегося из больницы». Как я мог забыть об этой несравненной синеве? Не важно, действительно ли узелок с бельем синь… Выписавшемуся из больницы все подано с удесятеренной интенсивностью. И еще: «Неистощима только синева небесная…»

Как обычно, едва начав, я застрял на этой прогулке в прозе, послал первую страничку Эдику и получил в ответ: «Пиши еще, хотя бы для консенсуса!»

Друг.

Продолжаю движение по Уфимской к Лопухинскому садику. Рядом, на профессора Попова, стояли обе мои школы – начальная № 83, и с пятого по восьмой класс – № 67, существующая поныне.

С конца августа я начинаю слышать школьные позывные, они раздаются в самом сердце, сосет под ложечкой, и «солнечное сплетение» становится точнейшим словосочетанием для сентябрьских календ. Вот здесь по правую руку был стадион «Медик», вокруг которого мы с Андреем Львовичем давали большие и малые круги в пору его учебы в Электротехническом институте, сюда их выводили на полысевшее, но по краям еще зеленое футбольное поле, в этот прощально острый и сногсшибательный запах травы, и физрук, ко всеобщей застоявшейся подростковой радости, называл их «мальчики-фальшивоминетчики».

(На военных сборах, рассказывал Андрей, был свой воспитатель, капитан второго ранга Иванов, с подчеркнуто невозмутимым лицом, вещавший мерно, четко, изредка, чтобы не приедалось, используя в виде вводных слов мат. «Корабли полста шестого проекта отличались от сорок первого, главным образом, блять, конструкцией корпуса».)

Были и у меня (как у всех) такие учителя, но главным, определившим мою первоначальную профессию стал не упомянутый ранее математик Василий Иванович, а физик Давид Соломонович Гарфункель. Он ходил всегда в одном и том же сером заношенном пиджаке со свисающими нитками, в отчаянные минуты чьей-то тупости восклицал «Боже сахарин, куды я попал!», Юру Лозинского, медлительного отличника, гладил по голове: «Ах ты, лоза моя виноградная!», а к Маше Брежневой, которой было не до физики, подкрадывался, чтобы разбудить: «Пшшшш, яичница!»

В недобрую минуту своей жизни Давид сидел перед классом, раскачивался и упал. Раздался грохот, потом гробовая тишина, ни одного смешка, потом появилась его рука на столе, следом – он сам. Давид произнес только одну фразу: «Кто хочет, может смеяться, кто хочет, может плакать, я просто упал…».

Андрей Львович, высокий, сутулый и нескладный, очень неспортивный (классе в пятом он прославился тем, что, выйдя на замену в баскетбольном матче, немедленно забросил мяч в свою корзину), то и дело по ходу жизни пресекался затишьями души и невидимыми миру внутренними слезами. Они душили его бесплодно, пока он не достучался до стихов, а уж потом душили во славу рифмы.

На беглый взгляд они проистекали от первых уроков физкультуры – от всех этих козлов, брусьев, коней, матов и шведских стенок, от предупредительно-тревожной атмосферы раздевалки – смеси резинового запаха тапочек из тряпичных мешков, затянутых на шнурки, и подмышечного пота, от торопливого переодевания сильных и спешащих в зал и неохотного преображения слабых, бредущих в лакированный холод опасливо и обреченно.

Но нет. Все началось еще в дошкольную пору. Андрей не мог уловить, с чего именно. С дачной колонки, из которой лилась вода, когда он повисал на ручке? С песочницы и совочка, которым он докапывался до прохладного сырого слоя?

Он замирал, глядя на забивание свай на реке Карповке возле Петропавловского мостика, который переходил всякий раз по пути в институт и обратно. Ритмичное и бессмысленное движение копровой установки под моросящий дождик было сродни колыбельной, и оно завораживало так, что удары молота не мешали погружаться в блаженный и кратковременный сон. Фоном прислуживала больница Эрисмана с ее проходным садиком, и больничная отдаленная аура – голые деревья за железной оградой, желтеющие стены зданий – действовала как новокаиновый укол, промывающий сон до особенной яви.

Эти замирания и объекты, их порождающие, сближали нас, оттого мы и стали друзьями, оттого и прогулки наши не взывали к обсуждению увиденного и не замусоривались разговорами. Андрей учился в Электротехническом, а я жил здесь с рождения и оканчивал школу как раз за садиком больницы, напротив Первого медицинского, там, где сидел на первой парте с будущим убийцей Сашей (когда-то Дым, узнав об этой истории, прозвал его Моше, имея в виду, что тот убил египетского надсмотрщика). Мы выходили с Андреем на улицу Льва Толстого, где погромыхивали наивные, еще живо брякающие, но с таящейся безысходностью во взгляде, трамваи, и шли направо, к Кировскому.

На загляденье всегда был пончиковый (пышечный?) аппарат: из двух цилиндров на горячую ленту выпадали два тора сырого теста и медленно двигались в закипающем масле, следом выпадало еще два, и еще, в то время как первая пара подкатывала к металлической с дырочками плоскости, которая делала переворот на сто восемьдесят градусов и укладывала пончики на лопатки, и они, доходя до золотистой горячей кондиции и припудриваясь, выдвигались с ленты на продажу.

Не джойсовские эпифании – те были слышимы и зримы, – скорее столбняки выпадения из реальности, безмолвные, без признаков жизни, хронически несущей угрозу, то есть – спасительные…

Наглядным пособием по увиливанию от лобовых столкновений бывали долгие обмороки на остановках автобусов или троллейбусов, не только набитых людьми в часы пик, но и уже полупустых. Андрей не мог двинуться с места и войти внутрь и пропускал их один за другим. Один за другим. Долгие получасовые столбняки.

Путешествие домой в сторону Новой Деревни, к матери, привыкшей к поздним возвращениям сына, но любовно мучившей его неотступной тревогой, откладывалось и откладывалось, темнело, сырело, мерзли руки и пальцы ног, и хорошо, если вся эта «мелкопоместная» эпопея расплачивалась одной-двумя строчками в конце пути… Но, кажется, Андрей не обращал внимания на улов.

Я провожал его до остановки у входа в метро «Петроградская» – одной из кардинальных точек отсчета всего, что пишу. На той стороне стояла (и стоит) серая конструктивистская громадина «Промка» (Дом культуры промкооперации, он же – ДК им. Ленсовета), где школьник Дмитрий в майском рассказе Леонида развлекался в театральной студии и откуда возвращался домой, преследуемый типом с крючковатым носом, – Дмитрий, оказавшийся, когда мы познакомились, моим соседом и соседом Леонида с улицы Академика Павлова, пограничной Лопухинскому садику.

Это было точкой отсчета еще и потому, что прямолинейный в обе стороны Кировский множил парные фонари в череде воображаемых вертикальных негативов, в неотразимом блеске своем, заштрихованном моросью сентября, претендуя на конечное изображение и пророча, пророча, пророча в перспективе мою «фонарную» судьбу.

В ту пору мы только начинали подрагивать в литературных «шинелях» и не знали, насколько они изношенны, но какая разница, если ты, пусть припозднившись, примериваешь их впервые, если ты, как Леонид, служивший на Псковской улице в архиве, переходишь Калинкин мост, еще не встречая никаких призраков Акакия ни днем, ни ночью, или «примериваешь» улицу Майорова, а она оказывается Вознесенским проспектом с цирюльней из гоголевского «Носа», с его «достоевской» зябкостью и всеми униженными и оскорбленными и бесконечно мертвыми их диалогами, даже если они живые, на фоне бесконечно живого пейзажа, даже если он мертвый.

Катится себе спортивный снаряд «ядро» по траве «Медика», катится, и ты смотришь то на неяркое солнце осени, неподвижно летящее по небу, то на лениво замедляющееся вращение ядра, и в этой несопоставимости вечного и абсолютного с секундной случайностью разверзается бездна воздушной тишины.

Шевелятся под легким ветром маечки и трусики, полощется вдали флаг, выцветший и прячущий в складках эмблему какого-то застиранного спортивного общества, и, если не ошибаюсь, комок подступает к горлу.

Моменты замирания у Андрея всегда совпадали с уже случавшимися в детстве и утверждались в качестве звезд на частном небосклоне, образуя истинный рисунок судьбы. Он даже полагал, что есть последний такой момент и он установит окончательный узор его земной жизни, которая на этом прервется.

В сентябре 1976 года Андрея Львовича забрали на военные сборы в Кронштадт. Приезды на выходные и возвращения в часть происходили в позднее зябкое время. Бессмысленные лейтенанты запаса ежились в шинелях. Черная вода плюхала и блестела за бортом катера.

После проводов Настасьи и Березина Леонид сблизился с Яшей – у того водилась запрещенная литература, а поскольку все в нем было наведено на резкость, он притягивал и просто в ранге редкого человеческого экземпляра. И хотя Леонид обладал своей отборной библиотекой (мать служила в привилегированном книжном магазине), он, исступленно нацеленный на писательство, тянулся к свету, откуда бы он ни исходил, пусть даже из тьмы подполья. Кто знал, что это будет не только взгляд «из-под глыб», но и проза лучезарного Набокова?

И он тянулся. По окончании лекций в институте, где они учились вместе с Андреем Львовичем, все отправлялись в пивной бар «Пушкарь». Леонид виновато бубнил: «Некогда. Призван работать» – и непреклонно отправлялся «работать» – писать прозу. Половых проблем он, счастливчик, как-то не ведал ни тогда, ни потом (его малоприятный голос, как будто не вышедший за пределы горлового клокотания, нелицемерно вещал, что половые сношения негигиеничны, а позы, принимаемые при этом, вызывают, вежливо говоря, недоумение), и единственный раз, когда его затащили в бар и затем понуждали продолжить вакханалию в общежитии, с менадами, отбивался и отбился, крикнув вслед удаляющейся компании: «И вообще не люблю этот ваш оргазм!» Фраза обрела статус крылатой.

Некоторые другие его выражения, помельче, в частности: «Скажу без лишней скромности, но и не хвастаясь…», «В силу сложившихся перипетий…» – также имели хождение.

В силу сложившихся перипетий его родительский дом пребывал в блаженстве и благоденствии: отец – военный, «обеспеченный», гостеприимный, щедрый, называвший жену «мать», и мать – добрейшая, потчующая разгульных и полупьяных гостей Леонида своими соленьями-вареньями, при этом оставаясь невидимкой. На разночинном советском фоне они смотрелись хлебосольными и зажиточными помещиками.

Однокомнатная квартира, купленная впрок для сына, либо пустовала, либо предоставлялась тем из нас, кому негде было преклонить голову, а то и две… Он и сам дважды там «преклонял голову», но обе его женитьбы длились по году, не больше, и незаметно, без свадеб и каких-либо видимых причин и скандалов, истаивали бесследно. В эти «бермудские» времена он исчезал, а затем появлялся как ни в чем не бывало, ни словом не упоминая о том, где пропадал.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Родных так много, что и пообедать не с кем».)

Тем вечером, как и любым другим, когда Леонидовы пальцы просились к перу, а перо к бумаге, что-то пыталось проклюнуться… Работа не клеилась, и это нервировало, потому что по возвышенному кодексу чести, установленному Леонидом, только каждодневным творческим трудом, скрупулезным и честным, возможно оправдать свое пребывание на земле. У него имелось философское обоснование: освобождение человека от себя, от своего внешнего присутствия в мире, и погружение в работу угодны мирозданию, поскольку в этом погружении исчезает агрессивная пульсация жизни отдельно взятой личности, – личности, в итоге обретающей себя в не опознанной никем божественной иерархии этого самого мироздания. Ни социальные катаклизмы, ни личные обстоятельства, ни всемирные катастрофы не вправе нарушить заведенный порядок.

Леонид готовил себя к великому поприщу.

Дмитрий не упускал случая поиздеваться: «Как говорил один художник Третьего рейха, главное – это живопись, которая врать не может, если она подлинная. Хоть лес малюй, хоть Гитлера – все хорошо, если нет фальши. Наш Отто Беккер живописал виды Освенцима, горящие печи, штабеля трупов. Его живопись не врет. Не хочет же художник сказать, в самом деле, что он обыденный трус, что он готов жить в изуверской стране, подчиняясь изуверским законам, что его интересуют успех и слава, ради которых он готов молча и жадно впитывать красочность убийства, устраняясь в медитацию. Но именно это он и говорит. „Наше вам с кисточкой! Прежде всего – мощь живописного языка, ее актуальная неизбежность“, – и маэстро удаляется в мастерскую».

Леонид верил в свою миссию, был неумолим и, укладываясь в три буквы «б», незлобиво объявлял Дмитрия болтуном, бездельником и бабником.

Тем же осенним вечером позвонил Яша и попросил приехать, не уточняя, в чем дело. Подробные телефонные разговоры по отчетливым причинам не практиковались. Но в минуту звонка Леонид успел зацепиться за свой рассказ и визит перенес на завтра.

«Возвращение с дачи» он писал в спокойной и вразумительной манере, до того, как его ужалила змея модернизма и принудила пуститься на поиски экстравагантных форм, то извиваясь одной фразой на несколько страниц, то замирая в гипнотическом сне, как перед факиром, и произнося нечто отрывочное в два-три слова на протяжении всего рассказа.

«Возвращение с дачи». Это событие требовало досконального воспроизведения. Оно походило на ожидание спектакля в ярком и холодном, как ситро, фойе, где ты, нарядный, чистый и немного скованный из‐за еще не ношенных костюмчика и ботиночек, почти в обморочном напряжении и гордом сверкании предвкушаешь темный и теплый зал и поднятие занавеса, когда внимание перенесется на сцену и праздничное и чрезмерное волнение уляжется и вовсе исчезнет в бархатном кресле.

Каким-то подобием фойе будут медкабинет и осмотр, предваряющий начало учебного года, мурашки на предплечьях, обновленные, с запозданием на секунду узнаваемые лица девочек и мальчиков, загорелых, только что стриженных и, может быть, по-иному причесанных, с чуть изменившимися голосами, выдача новых учебников с их свежим типографским ароматом и неутолимое его вдыхание. В учебниках таится опасность, но такая дальняя, что только приятно щекочет из‐за обложек.

Успокоение наступит, когда все войдет в свою колею, но сопоставление с театром начнет хромать сразу после звонка, после грохотливого рассаживания по партам и премьерного захода в класс Зои Ивановны. Это не тот роскошный и отдохновенный покой в зрительном зале, но – установление ритма жизни, от тебя не зависящего и, стало быть, потихоньку убаюкивающего.

И все-таки театр, не желая сдаваться, то и дело будет встревать: фуражкой с блестящим черным козырьком, ерзающей на голове, препоясывающим ремнем на гимнастерке, шершавящей голую спину, когда задирается рубашка, воротничком, намокающим и грязнеющим от пота, – всей этой костюмерной и бутафорской чепухой, которую отторгает твое тело.

Да, проблема формы и содержания! Не зря так и называется: школьная форма, армейская форма… Плевать она хотела на твое драгоценное содержание, а дитя насквозь состоит из содержания, потому и не в силах оказать сопротивление, и только инстинкт тела подсказывает: что-то не так.

Забавно, как ребенок попадает в паутину социума, как протягиваются нити от одного к другому, и устанавливаются первые приязни, и настороженно маячат первые антипатии…

Затем у Леонида следовало отступление о пауках, ткущих вычурные паутины, чтобы заманить побольше насекомых в свои сети. О том, что немыслимые украшательства притягивают не только будущих жертв, но и варваров-разрушителей. И – самое поразительное – о том, что есть пауки-извращенцы, чьи роскошные ковры своими узорами и раскраской призваны отпугнуть тех, кто ими соблазнится.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «А это зачем?»)

На следующий день он узнал, что Яша был вызван в ГБ и ночью покончил с собой, вскрыв вены.

Яша, как мне кажется, не только не мог представить себе унижения допросом, но и опасался своего поведения, зная, что оно может быть непредсказуемым, если тебя бьют и пытают.

На военных сборах лейтенантов запаса возили на полигон. Учили стрелять по мишеням. Из автомата и пистолета. Один вид оружия вызывал у Андрея Львовича ужас, что уж говорить о прицельной пальбе. Утешения он искал в прогулках по вечернему Кронштадту, с каждым вечером холодеющему, простеганному морским ветром и прощелканному падающими желудями. Остров – не материк, он, особенно если невелик, отзывается острым в животе чувством опасности и ненадежности – кажется, вот-вот сорвется с насеста и пустится в открытое море.

Но что до этого капитану Иванову? Он попадался Андрею навстречу, и в его нетвердом шаге упоительно поддавшего человека, в котором военно-морская выправка неумолимо и тайно от него изнашивалась, но не износилась, как ни странно, выкаблучивалась неколебимая уверенность в том, что все пребудет в лучшем виде, а его райское возвращение домой планирует (планирует!) быть вечным, как и сам дом в своем услужливом уюте. Вечным. И даже чуть дольшим, блять.

Готовься к походу,

пусть запахом йода

ударит с холодной волны,

ударит с холодной, зеленой,

и ливень нам явит наклонный,

классический профиль войны.

Здесь что-то нечисто,

здесь будет убийство,

так много цветов на плацу,

так много цветов и военных,

и на море волн белопенных,

что женщине слезы к лицу.

Внезапной гуашью

военного марша

расчерчена воздуха ширь,

распорота воздуха ширма,

как легкие выкриком «Смир-р-но!».

Вольно вам орать, командир.

Не к нам ли, взгляните,

протянуты нити,

еще оборвутся они,

еще оборвутся от крика,

и ясность Господнего лика

затмится – а что мы одни?

Субботним вечером на исходе того сентября – Андрей Львович пребывал в увольнении в Питере – Андрей, Дмитрий и Леонид пришвартовались к ресторану «Приморский» возле Елагина моста. Дмитрий опоздал и сразу сделал комплимент Леониду.

– У тебя сегодня галстук аделаидина цвета. Тебе к лицу.

– Думал, ты будешь с Аграфеной, старался. – Леонид был мрачен и подыграл неохотно. Он винил себя за то, что не откликнулся на Яшин звонок, и сейчас смотрел в окно, в котором закат безуспешно пытался конкретизировать свое лицо.

Дым всегда поддразнивал. Даже в беседе с друзьями он не столько откровенничал, сколько провоцировал, и они это прекрасно знали. Особенно когда речь заходила о политике. Тем не менее Андрей клевал наживку и откликался на провокации вроде бы всерьез и с нервным воодушевлением.

Как вторила за «оттепельной» Ахматовой золотая молодежь, перевалив за тридцать к началу 90‐х (мои герои на десяток лет старше), брежневские времена были вегетарианские. (Так, вероятно, и думал замученный тюрьмами в эти годы Анатолий Марченко.) Они отказывались от пафоса – любого: про– или антисоветского, – они хотели делать дело и предлагали свои интеллектуальные услуги нарождавшимся высоколобым изданиям. Буквально за углом их ждало ненавистное им сотрудничество с гламурными журналами и прельстительно увесистые гонорары от свободных и просвещенных олигархов, а к началу нулевых, за другим углом, – ясное понимание, что никаких независимых олигархов нет и, значит, понятно, кто твой работодатель. За третьим углом – честное отчаяние «на местах» или эмиграция из России одних либо продажность и обыденно-повальное превращение золотой молодежи в позолоченную, а затем и золотушную буржуазию – других.

Оставалось какое-то количество отчаянных храбрецов…

Есть они и поныне.

Разговор шел о политике. Андрей Львович, в душе страстный максималист, а сейчас вдобавок разгоряченный водочкой, сказал:

– Ты человек страха, потому – страхолюдина. Тот, кто не был уничтожен до 53‐го года, дрожал. Не на дрожжах всходило тесто будущих пирогов, на дрожи. «Мы не пироги» – такой плакат вывешивали обэриуты, и они ими не были. А мы во втором-третьем поколении – пироги, и конца этой кулинарии не видно. Философия даже тех, кто задумывается об избавлении от издевательств государства, проста: если я заплачý за свободу так называемой родины своей жизнью, то как я эту свободу увижу? Нет никакого смысла платить… По слову Гоголя, ты существователь, не человек…

– А ты?

– Конечно, я говорю прежде всего о себе… Ты знаешь, чем отличается Гоголь от Достоевского?

– Фамилией.

– Тем, что Гоголь не виноват.

– А Достоевский?

– Виноват. Кстати, он говорил, что, если появится хоть один истинно русский либерал, он его первый поцелует.

– И что?

– А ничего. Ты хотел бы поцелуя Достоевского? То-то. Лучше не появиться.

– Это остроумно. Дорогой мой, твои муки совести – от лукавого. Ты ведь ничего не можешь изменить. Стоит ли мучиться?

– Мученику совести не может прийти в голову мысль о лукавстве. Он забит до отказа муками. Но герою Достоевского, коим ты являешься, запросто.

– Я сам себе заранее безразличен. А ты, пытаясь обидеть меня, всего лишь удваиваешь загубленность своей чистой души. Ленечка, он рвется меня обидеть. Он забыл, что я хочу ввести мир в заблуждение. Всего лишь…

Андрей скинул маску догматика, виновато улыбнулся и неловко погладил Дмитрия по плечу. Его жесты всегда были целомудренны.

Леонид молчал, глядя в окно и, по-видимому, добиваясь от заката того, чем он является.

В том же сентябре 1976 года готовился обмен Владимира Буковского на чилийского коммуниста Корвалана.

Много позже я прочитал в книге Буковского «И возвращается ветер…», что причины, которые его загоняли в тюрьму, «неизменны, как неизменна и сама советская жизнь, как не меняешься и ты сам. Никогда не позволят тебе быть самим собой, а ты никогда не согласишься лгать и лицемерить. Третьего же пути не было».

Еще позже я прочитал у Владимира Набокова о героической речи Буковского на суде и о том, что «пять лет мучений в отвратительной психиатрической тюрьме будут помниться еще долго после того, как сгинут мучители, которым он бросил вызов».

Да будет синева сентябрьского неба благословенна, как благословен параллелепипед белого ослепительного неба, отраженного в зеркальном шкапу на третьей странице «Дара». Аминь.

ФЕВРАЛЬ

Он прикрывает глаза и видит слякотный зимний вечер, улицу Декабристов и ДК им. Первой пятилетки.

В аквариуме автобуса № 2, на задней площадке:

гриф гитары, руки и лица студийцев,

их счастливо орущие рты —

«Лунный снег, звездный лед…»

И беззвучная погремушка тонет во тьме.

Потом – перехват огня, пробег по многоочию световых пятен —

окон и фонарей —

пилястры фойе, —

и они сидят полукругом в репетиционной.

Штучко-образный папирус.

Голодные алчущие глаза. Похотливый зверинец.

В подвале соседнего дома студиец и дворник Рагим,

желтолиц и горбатонос.

Витийство подвальное, облади́, обладá, жизнь прекрасна.

Танцуют. Трутся друг о друга.

Искрят и валятся на маты в темных отсеках.

Голяк.

Едва полюбилось кукольное лицо,

сияюще-красной губной помадой едва полюбилось, —

ладно прицепленное к тугому телу, – идет,

и платье льнет к грудям и паху, – едва полюбилось,

как заваливает куклу кукловод могучий.

В недосягаемости сливаются и дрыгаются в воздухе.

Дригозан личазый.

И все дрыгаются в винных парах, пьют друг друга истошно,

крутятся, сплетясь и повизгивая.

А кто и на карачках уж лает иль ржет гоготливо.

Липкая сополимеризация.

На распахе дверь – флюорография позднего вечера —

мельк – Ира стряхивает снег с шубейки.

Тающий, тая́щий, мельк в распахе.

Быстро завладевает, квохтаньем сугубым

обволакивает струистым.

Из «Андрюшечки» в «Рюшечку» прыг-скок и пошла-поехала:

«Рюшечка мой, Рюшечка»,

пеструшка хлопотливая.

Дрехкандр. Алум.

За красивым лицом можно послать тысячу кораблей.

Вманивает в себя – и так вманивает, и сяк.

И ласковым наделяет приливом, раздвинув

врата рая в иерусалимской стене.

Мозг от черепа отделяется в себя

и выбрасывается в забвение животворящее.

Благослови, Господи, греблю великую и доприродную

и гребцов тысячи кораблей.

Сегикейсменственность.

Пухнет, пухнет живот Иры, сначала медленно под пальто,

на ощупь, потом наглядно и быстро.

Весна прорывается через март к апрелю и маю и растет,

растет экспоненциально.

Выпуклая функция, да.

Множатся бактерии, выходит из себя радиоактивный распад.

Надувается насосом мяч, пролежавший зиму в кладовке.

Свет наполняется запахом.

Тянет в сон среди бела дня.

Ира пред свекровью будущей как есть.

Белая кружевная скатерка, будильник на тумбочке.

Свекровь нарядная – хоть и черная кофточка,

но с голубыми пуговицами, и само платье хоть и черное,

не толстит зато, и туфли не старые, на низком каблуке.

Смотрит на Иру, улыбается, а холод в глазах ледяной.

Чай с вареньем смородиновым.

Ничего никому не сказала свекровь бесприветного,

исподволь глядит на мужа —

что, полковник, скажешь? А что он скажет?

Тридцать лет, как умер, – и фотография тусклая, не дышит.

Абажур свисает огромной тюбетейкой с бахромой.

Ира китайским болванчиком кивает,

слухом к животу никнет, ждет, но рано еще шевелению.

До свидания, до свидания! – потоптавшись улыбками.

Вот ее родители приезжают с речки Иж, дарят деньги.

Папаша в темно-синем костюме

в клеточку, незаметную черную клеточку, галстук,

мамаша в красном платье джерси,

в старательных нарядах приезжают издалека,

пьют красное вино, потом поют:

«Мне говорят: „он маленького роста“,

мне говорят: „одет он слишком просто“,

мне говорят: „поверь, что этот парень

тебе не пара, совсем не пара“» —

и тут, на припеве, танцуются

с детской наивностью и радостью, и подпевает Ира:

«А он мне нравится, нравится, нравится,

и для меня на свете друга лучше нет!

А он мне нравится, нравится, нравится,

и это все, что я могу сказать в ответ».

Гаснет сценический круг, задвигаются вглубь декорации.

Пухнет живот, за февралем март, за мартом апрель, май…

Тянет в сон среди бела дня.

Море мелкое, почти горячее,

цвета расплавленного свинца, слепящее море,

Ира с дочерью трехлетней Ташей в панамке,

бегущей по песку, бегущей по песку, пяточки, локоточки.

Тела сидящих, и лежащих, и прыгающих в отдалении

тела волейболистов неумелых,

рука протягивает персик розовый ребенку,

рука протягивает на ладони

горсть виноградин, и одна

с ладони скатывается и полдня висит зеленоглазо в воздухе.

Дитя – роса с невидимых ресниц.

Прислонившись к валуну —

на прибалтийском пляже —

осень и скупое солнце,

облака, меняющие освещение, – то накатывает тень платком

фокусника, то приливом прибывает луч расшторенный —

Ира, прислонившись к валуну, и Таша пятилетняя руками

машет чайкам, их распугивая, – птичьих лап следами

испещрен песок.

Еще зима во дворике-колодце,

играет с девочкой постарше, снег в ведерках носят,

орудуют лопатками, мелькают валенки в калошах, шапки

с завязками щекотными под подбородком, замирают

на миг, и старшая ей что-то говорит, и Таша

бежит к стоящей у парадной Ире: «Мама,

ты знаешь, что она сказала?

Что я умру!»

Придурочная девочка Олеся.

«Эй ты, шпион вонючий,

ты за собой следи! А я уж как-нибудь сама… – то с кухни

дворничиха своему. – Иди проспись!..

И не чихай – землетрясение, дом рухнет!»

И – через двор – товарке в верхнем этаже: «Спускайся, жарю

картошку, мясо свежее, Толян принес со скотобойни…»

Крутят Кобзона с Лещенко, скоро День Победы.

Весенний вечер, окна приотворены.

Звонок – на лестничной площадке Дарик —

круглолиц, с подвижными – вверх-вниз – бровями

и с поперечной – вширь – улыбкой,

с тюльпанами – «Тебе, жена великого поэта!».

Апельсины

рыжеют крупно в сетке, заходящее

косым лучом с площадки

светило, перерезав кухню и стол с клеенкой, гаснет.

«За наш успех!.. – и рюмку маханул. – На худсовете

играл вступление к „Медее“, королева…

Мы запускаемся… В прологе плач: „О, злы мои страданья. О!

О, смерть! Увы! О, злая смерть!“ – твой муж, король поэтов,

создаст шедевр – и воспарим во славе!

За наш успех!.. Не только плач, но и молитва.

На свете что милей семьи, где с мужем

живет жена согласно? Но Ясон, сей грязный

и кривоногий грек, их ложе

на ложе новое сменил и гонит прочь Медею

рыдающую. Плач: „Кто спас

тысячу кораблей, плывущих из Колхиды?“

Плач, молитва,

и жажда мести, даже дети

ей стали ненавистны… Все погибнут!

За наш успех!.. Мы приземлим трагедию,

пусть будет быт такой, как наши кухни,

немытые кастрюли, жратва, в корыте стирка…

Ясон приходит…»

Ночь. Таша спит. Ей снится

окно настежь. За окном пролетают

две диковинные длиннохвостые птицы.

Кто-то спрашивает ее как будто: «Что бы ты еще пожелала?»

Она отвечает молча:

«Хочу, чтобы они пролетели снова».

И они пролетают снова.

Таше мальчик читает Гумилева, за руку держит, читая.

О жирафе ль изысканном, о капитане в ботфортах?

Что за чудный мальчик, что за чудный вечер!

Ира с Ташей из гостей счастливых.

На свете что милей горящей лампы настольной?

В один из дней миф горький видит в книге «Мифы

Древней Греции» – орел похищает красавца-юношу Ганимеда.

Радость Зевсу и горе отцу, тоскующему по сыну.

Зевс отца одаряет золотой лозой виноградной и конями

и бессмертие дает Ганимеду. Но отец безутешен.

Таша листает книгу.

Вечер осени ранней.

То в магазине Ира продавщицей – салон «Красота» —

в голубых халатиках шелковых девушки за прилавком —

за витриной Невский проспект мелькает.

А пойдет за товаром в кладовку, грузчик прижимает и грубо шутит.

Если французские духи привезут «Клема», тащит домой

перепродать на десятку дороже.

Голубые, как шелковые халатики, «Клема» кубики.

Бедная, бедная Ира.

Едет в автобусе, засыпает, рот приоткрыт —

и на миг один – будущая старушка.

То полы моет в жилконторе.

Линолеумные рваные полы цвета грязно-салатного.

То осветитель она

в ДК Первой пятилетки —

благодать! – театр в лучах юпитеров ежевечерне.

О, пыльные лучи юпитеров!

Гений французской сцены,

с гастролями —

бог ты мой, что творится, студенты толпой

из Театрального.

Выходит после спектакля в фойе в немыслимом

черном бархатном пиджаке, взлетает на стол какой-то,

показывает, как надо дышать. Как дышать свободно.

И ладонь к груди прижимает.

Тут приходит уборщица с ведром и вонючей шваброй.

«Выметайтеся!» – кричит.

То камлает, теряя себя, уносясь куда-то.

Даже и не помнит, вернувшись, куда уносилась.

Огненные змеи в трубы домов влетают,

и хозяйки превращаются в черных кошек.

А иные ходят вокруг домов горящих —

и пожар сникает.

Колдуны удмуртские знают дело.

С телефонной трубкой снует из кухни в комнату

и обратно.

Таша над тетрадкой склоняется, слышит всхлипы.

Всхлипами Ира движется,

смехами, плачами, краткими самосознаниями,

движется набегами на пограничные государства ближних…

Женщина в кинескопе: «Двадцать лет, как мужа не стало…

Лишний у меня остался кусок жизни…» – двадцать лет

не на кого ей набежать.

Ира всхлипывает: «Явится за полночь, Ясон несносный…»

«Я всю жизнь на тебя положила!»

Ира превращается в белое куриное яйцо.

Как извлечь,

не повредив скорлупу?

Нельзя по-вре-дить скор-лу-пу

ни медленно, по слогам, нельзя, ни быстро и незаметно.

Разгерметизация ее убьет.

Во сне, не умеющем прерваться.

Или наяву? Схлопывается видение.

Вот лицо ее отделяется

и летает возле безликого тела,

искажаясь гримасами и заливаясь слезами,

и вопит ртом пластилиновым: ненавижу я ненавижу я

и всегда ненавидела ненавидела,

и взлетает плоское и, кружась, возвращается с другого бока,

мято-белое с просинью, вновь вопит голосом,

наизнанку вывернутым, голосом уже не земным —

исчадным.

Раскаленная злоба ее поджигает.

«Я всю жизнь на тебя положила!»

Во входных дверях оборачивается Таша,

смотрит долго в пустоту квартиры

и захлопывает дверь навеки.

Он прикрывает глаза – и все это промелькивает за секунду.

Сердце ослабевает, ослабевает и уходит.

И он слышит его последний, совершенно прощальный толчок.

Сначала останавливается сердце, потом соображение.

ОКТЯБРЬ

Последний раз мы виделись с Андреем в октябре 2003 года, в феврале следующего он умер, в худшем для жизни месяце года.

Я приехал на неделю из Н. в теплый и солнечный Петербург. В октябре? В октябре. Так здесь заповедано, в единственном городе, где я не турист, где улица – продолжение квартиры и где нет никаких достопримечательностей.

Какие музеи, если я родился во Владимирском соборе и меня, по слухам, крестил Пьетро Трезини? Тогда это была фабрика «Ленмашучет». Мама шла мимо, начались преждевременные схватки, приехала «скорая», и роды приняли прямо там, в раздевалке.

Там же, на углу Колокольной и Владимирского, я жил с Марией.

Мы зацепились с Андреем около Кузнечного рынка, где в любую погоду сидят бабки с разным барахлом, цветами или зеленью, в зависимости от сезона, зацепились рассеянно и бесцельно, из привычного праздного любопытства, праздного настолько, что оно толком и не видит то, что видит.

Медленно пролетел диалог двух торговок:

– Они на свадьбу заказали цыган.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Цыган зачем?

– С тобой невозможно разговаривать. Ничего не соображаешь. Для веселья.

– Почему ничего не соображаю?

– Спрашиваешь, для чего цыган… Для веселья.

Андрей рассмеялся.

– Этим летом сижу у нотариуса в очереди. Секретарша спрашивает мужика: «Вы по какому вопросу?» – «Справка нужна. О нахождении в живых».

Около Музея-квартиры Достоевского завернули на бывшую Ямскую. Мимо бани, где лет двадцать назад Андрей ишачил вечерами или по выходным – помогал закупать пиво приятелю-банщику, прятать его на черной лестнице, собирать пустые бутылки и рано-рано утром закидывать ящики в грузовик. В тот год пиво в бане продавать и распивать запрещалось, тем живее шло дело…

Поход с папой в баню в детстве… «Потри-ка мне спинку!» Его коричневый саквояж, лимонад, обжигающий холод улицы…

Я помнил, что отец Андрея умер, когда он был еще маленьким, до возможных совместных походов в баню, и своим видéнием не только не поделился – я его прервал.

(В подобных случаях Эдуард говорит: «Долой вседозволенность!»)

Место прогулки обязывало, к тому же мой друг только что перечитывал «Униженных и оскорбленных», «Неточку Незванову», что-то еще… – и сейчас тихо и вопросительно бормотал, словно бы разговаривая с собой.

– Бешеная энергия недоношенности… Берущая бесконечно тараторящий реванш…

– Мерзкие диалоги и монологи… Но пока не добьет, не успокоится. Садист… Все эти девочки-нищенки шляются…

– Если кто-то любит, то с мучением…

– Если улыбка добрая, то преднамеренная…

– Какая-нибудь спивающаяся бездарность, воображающая себя гением… Но как! Она хочет пребывать в ничтожестве в оправдание провала…

– Две молоденькие идиотки, влюбленные в идиота и рвущиеся пожертвовать своей любовью ради другой… Одна из них кричит, всплеснув «своими руками»… Так и пишет: «своими руками»…

– Вот вам ангелоподобные характеры… Да ведь у ангелов вывернуты крылья…

– То милуются, то прощаются, то проклинают, то рыдают, то восклицают, то бросаются кому-нибудь в ноги, ни единого спокойного жеста или слова, и только главный опереточный злодей невозмутимо проговаривает правду: «Теперь мы все гримасничаем – такое время пришло»…

– Нет там живых униженных и оскорбленных. Никого, кроме автора…

Мы зашли в «Буше» на Разъезжей. На стене висел каламбур: «Бушевнобольные». Этот развесной – или развесистый? – юмор вовсю украшал нынешний Петербург. Рюмочная «На бровях», цветочный магазин «Лютики-цветочки», кафе на Пяти углах: «На пяти углях». Скучно перечислять… И еще нежно-умилительная повадка обслуги… Спросил как-то официантку: «А что это плавает такое в водке?» Отвечает: «Ледик». Грузчик звонит в домофон: «Доставочка!»

Сразу вспоминается: «Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится…»

Где-то неподалеку бродил Федор-младший (Разъезжая, 31), он же младший бес – Сологуб. Здесь они скакали, ряженые, с обезьяньими хвостами, по салонам, а те, предсказанные Федором-старшим Левонька с Боринькой, давно (с 1861 года, когда вышли «Униженные») набиравшие силу и ждущие нынче – с минуты на минуту – захвата власти, уверяя блоковскую «интеллигенцию», что они народ… – стояли в подворотне, поплевывая и покуривая. Все было решено. «Левон и Боринька, отличные ребята!» – это грибоедовский Репетилов. Рептилии давно все решили. Как только образовались.

– Ты читал Кутзее?

– Я читал Кутзее.

– Он пишет о Достоевском, что в какой-то момент стыд в нем утратил былую силу, сменившись пустым, безнравственным безволием, которого никакие крайности не страшат.

– Почему же в юности так впечатляет?

– Потому и впечатляет. – Андрей уставился в одну точку, куда-то за окно, автоматически воспроизводя Северянина. – «В студеный полдень октября – / в такой обыденный, но вещий – / у Сологуба на Разъезжей, / от нетерпения горя…»

Не в теплый, в студеный октябрь умирал наш друг – то была первая из череды потерь, потому так врезавшаяся в память, и не только мне, но и Дмитрию, и Андрею, и Леониду, который описал посещение могилы друга в первом из присланных мне рассказов, вошедшем в мой «Апрель». Там же упомянуто о тайной влюбленности Гриши в подругу Дыма, с которым он соперничать не мог и не хотел.

Гриша попал в автомобильную аварию, получил тяжелые травмы, но, как выяснилось впоследствии, не смертельные. Его устроили по блату в лучшую больницу, где врач совершил ошибку…

Я его навещал, несколько раз ночевал в соседней комнате, палата была двухместной. В один из дней, когда еще было неизвестно о вопиющей врачебной ошибке, тот самый врач привел в палату своих студентов, чтобы продемонстрировать «случай». Я представил себе, что происходит с Гришей, ведь он не был в беспамятстве. Его взгляд не выражал ничего, но пульс бился, сознание работало… Я представил это, когда уверенность в Гришином выздоровлении не позволяла мне окончательно проникнуть в безвыходную жестокость зрителей того, что не было спектаклем. Я представляю это всегда. Есть переживания, которые не расстаются с нами пожизненно, и, как правило, это происходит, когда нет того, с кем они связаны, когда живое соседнее существование больше не служит оправданием нашего легкомыслия.

В последний раз утром на смену мне пришел его отец. Гриша сел в кресло, глаза полузакрыты, то ли спит, то ли бодрствует, и вдруг стал захрапывать. Я пошел в ординаторскую. Была суббота, дежурили двое молодых – парень и девушка. Они обстоятельно завтракали. Сказал, что больному плохо. «Сейчас, – парень потянулся с ленцой, – только допью кофе…» Я ногой ударил по столику снизу. Все, что было на нем, разлетелось в разные стороны. «Вызывай милицию!» – взвизгнула девица. Парень полез в карман за телефоном. Я впал в свое фирменное секундное беспамятство и выдернул фирменный нож… Детки побледнели и боком вышли…

Гришу перевезли в реанимацию, ночью он умер.

Через сколько-то лет приснилось, что он входит в приоткрытое окно, за которым строительные леса. Сначала стучится, потом медленно входит. Стоит на подоконнике. И вот ощущение: он пропал, и все уверены, что погиб… Я говорю: «Но ведь ты…» – он молчит, чуть улыбаясь, словно бы хочет сказать, что да, я впрямь мертв, но жив… Пятно над щекой, немного как тление…

Еще я вспомнил, как в один из последних дней он подошел в палате к окну – с двенадцатого этажа открывался унылый серый вид на новостройки, на точечки людей – и тихо спросил ни у кого: «Почему они такие недобрые?»

Все это промелькнуло у меня в голове между первой и второй северянинскими строками.

Отец Гриши – никогда не толстый, но всегда полнеющий, небольшого роста, безоговорочно кроткий, не умеющий громко разговаривать – единственный из встреченных мной на земле людей стал родным в одно мгновение. Мы никогда не были друзьями, виделись редко, а после смерти Гриши – еще реже, только на какую-нибудь годовщину…

Был однолюб, после развода (в Гришином детстве) не женился и никого не присоседил. Не оттого ли я и проникся и приникся к нему таким добрым чувством, что в крови моей жила та же, еще неведомая мне, однолюбая судьба (и не оттого ли – смеюсь, вспоминая – мне была любезна «бесполая» часть философии Леонида с его «не люблю этот ваш оргазм!»), как будто я предвидел и одобрял свою будущую холостую жизнь.

Он жил в коммуналке, напичканной его тетушками, которых, вслед за родителями, смиренно хоронил и подхоранивал.

Есть люди, которым выпадает эта участь: заменить тех, кто убирает траурное ложе миртом и виноградом, плакальщиц, причитающих женщин, тех, кто рыдает и посыпает голову прахом, валяется по земле и бьется об нее головой… «Презренной прозой говоря» – участь хоронить родных, все формальности выполнив четко и по-деловому. А разумно задержавшимся и принесшим свои соболезнования, когда все кончено, – накрыть стол, чтобы они могли совершить очищение ополаскиванием горла.

Потом тетушки кончились, а дом расселили…

(Ах, тетушки – разбитый вдрызг, дворянский

уклад, – им в коммуналке нет числа.

Ни бэ ни мэ по-вегетариански

не знает Время. Впрочем, не со зла

надует всех (и паруса вначале),

а потому, когда придет пора,

не дуйся на него, всему свои печали.

Так зов родительский уводит со двора.)

Ежедневно, начиная с рождения сына и своей инженерной работы, поднимался в пять тридцать утра, чтобы в семь выйти. Так длилось почти шестьдесят лет. Все точно, размеренно, безропотно… (Почти как у американского Грэга из моего второго рассказа «Май».)

В молодости ходил в шахматный клуб им. Чигорина на Желябова, иногда в Дом офицеров на Литейном, если там выступали знаменитые шахматисты. Восхищался Талем, его игрой и остроумием, любовно и, как бы лакомясь, цитируя Мишу (так его называли поклонники) и посмеиваясь, словно мурлыча. С друзьями по клубу разбирал партии гроссмейстеров, и не было, возможно, большего удовольствия в его жизни. Укромного, мыслящего, головокружительного удовольствия…

Происходил из дворянской семьи, из тех, кто каким-то чудом выжил, затаившись и скрыв родословную. В отличие от дворян, перелицевавших себя и превратившихся в холуев советской власти, иногда в своем холопстве превосходя холопов от рождения, сохранил свои стать и достоинство в том микромире, в котором это было возможно…

Притягивал человеческим устройством, уютием и соразмерностью движений души. Это притяжение походило на детскую тягу к улиткам и моллюскам – а что там внутри? – но, конечно, свободную от детской жестокости, или – на детский же интерес к таинственному содержимому часов или, скажем, фортепьяно.

Из коммуналки вывез старинный трофейный рояль, на котором играл еще его отец. Этому черному озеру на трех ножках, с гладкой поверхностью, скрывающей подозерную жизнь: сокровенные струны и молоточки, – никто крышку не открывал, поскольку за рояль садились только любители. Ее протирали тряпочкой, удаляя налет недельной пыли.

Никогда не учился музыке, подбирал по слуху, и это всегда был праздник.

Лет через десять после Гришиной смерти мы собрались у него дома. Кто-то попросил поиграть. Он помолчал, пожал плечами и сказал, что за рояль с тех пор не садился. Просьба повисела и растворилась в воздухе.

Вернувшись с прогулки, я заглянул в «Униженных и оскорбленных», которых не помнил.

Стариков Ихменевых бросает любимая дочь ради какого-то патологического придурка Алеши, и отец неистово страдает.

Андрей ни словом не обмолвился об этой линии, но я отчетливо понял его неприятие и гнев, тем более что имя «достоевской» изменщицы – Наташа. Есть и параллельная линия, и тоже с прóклятой дочерью несчастного отца…

Он толковал свое отвращение, говоря, что ситуация подстроена Достоевским, что она лжива, что ради того, чтобы швырнуть старика в отчаяние и заняться разглядыванием его судорог под микроскопом, он выдумывает ситуацию, и она фальшивый фундамент, и весь этот ужас затеян не для установления истины или хотя бы правды, а для того, чтобы усладить и насытить свой взгляд картиной разрушения.

Он вспомнил Дыма, который, сравнивая Достоевского с Прустом, утверждал, что Пруст подвергает своих героев эстетическому препарированию, а Достоевский – этическому. Поэтому у Пруста все освещено светом (даже эпический грешник барон де Шарлю), а у Достоевского – тьмой (даже святой князь Мышкин). Где обитают сами имена? – королевское «де Шарлю» и подвальное «князь Мышкин»…

Андрей говорил, что Достоевский заманивает героев в волчью яму, которую Юлий Цезарь называл красивым словом «лилия», по сходству ее замаскированной поверхности с цветком, а по сути – справедливо, поскольку цветок сей ядовит и дурно пахнет, что не в пример погибавшим в римских ямах варварам, герои Достоевского, не все, не все, но многие, «вытащены» им наружу, они каются перед проклявшим или уничтожавшим их, а тот перед ними, каются неизвестно в чем, и примиряются, и вылечивают свои загубленные души. Слякотные качели охотника, остервенело убивающего и безутешно рыдающего над своей жертвой. На этой «качке» начинается «морская болезнь» читателя. Результат? Палуба прозы заблевана.

Он говорил, что Достоевский создавал этих своих персонажей по типу кукол вуду, наделяя образ фрагментами подлинных людей (в итоге – его читателей) и налаживая таким манером с ними магическую связь. В данном случае – случае истеричного разрыва отца с дочерью – оскорбляя истинные чувства карикатурным их изображением и нанося моральную травму читателю. Подобно первобытному колдуну, он избивал свою «куклу», протыкал ее иглами, используя для этого литературные средства, и добивался немалых успехов, поскольку обладал сильной припадочной энергией – подопытный кролик откликался на истовость психической атаки и начинал верить в загробный мир психологии.

Андрей купиться на это не мог, а вот оскорбиться и испытать отвращение – несомненно.

Вспышки презрительности и брезгливости сопутствовали ему в моментальном, но и моментально испарялись. Никакой агрессии в его характере не было, а гневные речи он произносил немного по-актерски, но актер он был плохой – точная и злая правда его речей совершенно не вязалась с его природной мягкостью и добротой, и это его роднило с Дмитрием, но отличало от Леонида, словно бы являвших в умопостигаемом масштабе творческие подходы Пруста и Достоевского.

Все, что перемещалось в память Андрея, обретало черты великодушия, проявленного лично к нему, незыблемую ценность, и вызывало в нем любовь. И чем более отдалялось событие, тем оно становилось дороже. Он умел наслаждаться прошлым и не упускал этой возможности, поселяя его в своих стихах и облагораживая статусом настоящего.

Мать пролежала после инсульта несколько дней и открыла глаза за минуту до ухода. Он был рядом, держал ее руку, и ясный прощальный взгляд матери неотвратимо переместился в него с физиологической убедительностью и стал его взглядом. Он обрел вторую натуру, и отныне всякое явление жизни становилось одновременно явлением смерти.

Переход от бытия к небытию поразил не столько тем, что на глазах живое дышащее стало бездыханным, сколько своей обезоруживающей простотой, никак не согласующейся с мыслью, что происходит нечто невероятное.

Он спокойно поправил белую кружевную скатерку на тумбочке с будильником, продолжавшим невозмутимо тикать, посмотрел в окно – тот же тополь с раздвоенным стволом, земля с редкими островками снега – ничего в мире не изменилось… Если бы не изменился он сам.

Андрей не сразу сформулировал, но сразу увидел и понял, чем отличается та жизнь, которую он вел, от смерти: смерть – это серьезно. Определенно, безоговорочно, абсолютно. А раз так, надо ей соответствовать.

Впоследствии он хотел написать книгу стихотворений, в которой любой объект представал бы непостижимыми встречей с ним и прощанием, соединенными в одном мгновении. И если замысел не воплотился, то потому, что отвлечься от драгоценных пустяков жизни, которые легко соглашались на встречу, но прощаться не намеревались, Андрей был не в силах.

Его равнодушие к публичному литературному процессу являлось пониманием того, что слова – только символы пульсации жизни, только проявление человеческой слабости и трусости безвозвратно стать самому этой пульсацией, где нет счастливой и плачевной привязанности к любимому.

После смерти матери он уединился в душе своей. Все наружное стало автоматическим и поверхностным. Но сущностная связь с миром не прерывалась. Она углубилась. Так бывает, и даже проявляется очевидней, когда кто-то из близких смертельно заболевает, и с момента выдачи диагноза – немедленно – все обретает другие смыслы и пропорции.

Как и вся жизнь, Ира и дочь для него были всегда присутствующей и в то же время уходящей натурой, и расстаться с ними значило бы утратить надежду на приращение этого капитала в будущем.

Но и вне всяких надежд и накоплений: бегство дочери было для него тем, с чем он смириться не мог. Оно было убийственным, и оно его убило.

В протестных движениях Андрей не участвовал, утверждая, что полумеры – суть выступления на публику и что есть только индивидуальный путь, прямиком ведущий к гибели.

Его мучило, что к такому пути он не готов, и считал себя ничтожеством. Обращаясь к себе, говорил: «Следует понимать, что история все расставит по местам, но постыдным для тебя образом».

Он считал, что «история трусости» – самое точное определение истории человечества, что лучшие умы оттачивали свои мысли в социологических и философских попытках оправдать трусость, используя изворотливые псевдонимы вроде «терпимости», «толерантности», изыскивая пути к смирению и подставлению поочередно всех щек для пощечин и к неумножению насилия любым путем и, из собственной же трусости, не подпуская это определение к своим трудам. Они прикрывались плащом-невидимкой фирмы «Благими намерениями вымощена дорога в ад», забыв, что это действительно лишь там, где больше одного человека, и исчезали в совокупном растлении страхом смерти. Они прекрасно знали, что чистосердечный индивидуальный шаг требует доблестного усилия, потому что мудрого рассудком (но не душой) человека от этого шага удерживает следующая мысль, всегда – следующая, перекрывающая и перемудряющая мысль возникшую, обладающую неопровержимой и пристыжающей труса правотой. Это шаг к переустройству мира, направленный внутрь себя. Все всё знали, но что с того?

«Да, – говорил Андрей, – они преуспели, а заодно и мы, подыгравшие им угодливым пониманием. В наших правилах – жить за чужой счет, но умирать все равно придется своими силами».

Минуты очарования, когда вселенский гармонический Замысел ясно и вдохновенно просматривался несмотря ни на что, использовались в личных целях. От них оставался, в отличие от найденных вилок, не осадок, а любезный остаток, но он исчерпывался задолго до того, как появлялись новые минуты очарования. А что?

Вы считаете, что жизнь – есть то, к чему необходимо приноровиться, чтобы жить как все: хитро и незаметно? Не обращая внимания на клоунов во власти и на то, что они совсем не клоуны, а клоны предшественников? Вы не знаете, что если человек становится политиком, то он сознательно выбирает путь преступника? Что он в открытую издевается над здравым смыслом, а значит, над вами?

Но ведь вы твердо знаете, что творчество – наоборот: вечное обновление и никакого приноравливания к известным образцам.

Неужели? Как творец может длить жизнь, пребывая в этом затхлом нутряном конфликте? Ах да, ведь он творец с маленькой буквы. Он строчный творец.

Андрей объявлял знаменитую песенку «Времена не выбирают, в них живут и умирают…» дешевым гимном поп-культуры второй половины XX века.

Сократ, говорил он, выбирает безграничного воздуха ширь, облака и язык как священную троицу, опровергая власть Зевса. Он отстаивает не того бога, который выбрал его, а того, которого выбрал он, Сократ. Он выбирает свое время. Так было и в жизни. Над чем смеется Аристофан херов?

Андрей не опубликовал ни одного стихотворения. Сначала не стоило и пытаться, потом, когда свобода слова затрепыхалась, цветя и ароматничая, он трепетал в одиночку.

Ира передала его стихи Дмитрию, Леониду и мне, чтобы мы составили и издали посмертную книжку. Мы составили и издали.

«Сейчас я вам что-то скажу, – Андрей беседовал с известным филологом, профессором Европейского университета в Санкт-Петербурге. – Поэзия – есть трепет души».

Профессор долго смеялся, до икоты. Недавно он защитил диссертацию под названием «Извлечение откровения из профанации» (по стихам Целана). Эпиграф к диссертации (эпиграф – к диссертации!) был простой: «Бог – это коробочка».

Один из своих циклов Андрей назвал «Шесть трепетаний».

1

Только тайна тайн,

перебирая воздуха ткань,

темное серебро расстояний,

Петропавловского графина грань,

люблю мглу,

гулкую под ногами глубь,

к булочному теплу

желтому еще льну,

возвращений прищур,

в блеске причуд

замысла не ищу,

раз подарен приют.

2

О, помещенность

в тихий раствор

дымков дыханий еще есть,

осени парусиновый сор,

из молитв

все еще состоим счастливых,

жизнь не моя меня изумит,

ровно дыша в приливах,

поздний известки подъезд,

входишь, захлопнув звезды,

все о тебе затопляет весть,

и не бывает розно.

3

Пыльной музыкой ДПШ

надышавшихся детств,

долгим пригородом кружа,

о, принуждений свет,

в горле комом так и застрял,

чтоб с ума не сойти,

ты своими стихами стал,

ими и перепрятан, поди,

в них тебя не найдут, найдут

лужи блеск нефтяной,

фортепьянный напрасный труд

врет без промаха за стеной.

4

Мы здесь бродили,

берег родимый, берег родимый,

как далеко нас везли

забыть на краю земли,

здесь и учили

нотам, плаванью, языку,

в страхе потом сличили

нас до и после – нашли тоску,

нет, не имею

больше к тебе отношенья, дитя,

медлить нельзя и уйти не смею,

берегом тихим бродя.

5

С этой горечью не знаю сам,

но поверх нее, поверх,

как выныривает к небесам

быстрый птичий век,

ничего и не грозит уже —

в этой точке я иду,

в этой я лежу лицом к душе

и лопатками ко льду,

чистая беспримесная даль,

ставшая жильем,

но любви так жаль,

пусть не быть, но и тогда вдвоем.

6

В этой ясной кривизне

и цветных плоскостях

человек идет на дне,

вдруг его охватывает,

быстро, быстро он дрожит,

и взлетает, горсткой

снега рассыпаясь, шрифт

свежей верстки,

я ведь был в гостях,

все забыл в гостях,

вдруг объял меня великий

и исчез впотьмах.

МАРТ

Последняя главка названа «Март», поскольку написана в марте, только и всего.

Моя крайняя справа и трогательнейшая профессия – фонарщик. Этому просветительскому труду я уделил в городе Н. лет семь, пока в 2006 году не вернулся в Питер.

Я всегда помнил две фонарные истории. Одна из них – сентиментальная и жестокая – таков уж Ханс Кристиан! – сказка «Старый уличный фонарь».

Фонарь Андерсена служит последний день и боится, что его не переведут на другую, пусть менее престижную, работу, но бросят в переплавку.

Вспомнит ли он о том, что был фонарем? Такова его дума тяжкая.

Размышляю вслед за ним: в смерти я ничего не узнáю. Там не будет примет жизни. Верно? Иначе бы ее называли по-другому. Вспомню ли я о том, что был обходчиком фонарей?

Еще старый служака у Андерсена отчаивается: в любом случае придется расстаться с опекавшими его стариками. Таково его горе горькое.

Хорошо, пусть он не вспомнит ни себя, ни родных, но его кто-нибудь да вспомнит: тот счастливый юноша, читавший любовное письмо под любезным его освещением, или тот несчастный, отставший от похоронной процессии и плакавший, опираясь на фонарный столб.

Глаза ясные и счастливые и глаза, полные слез, – зря он, что ли, в них отражался?

Сентиментально? А вы не плачьте.

Там еще прилетает ветер – попрощаться с фонарем и проветрить напоследок его память. Покружил, покружил и – улегся. Улегся!

А в конце фонарь смиряется и воображает, что в своем посмертном существовании станет подсвечником.

И Ханс Кристиан пишет, что с тех пор «уличный фонарь обрел душевное спокойствие – и он его заслужил».

– Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий.

Во второй истории имеется планета, на которой нет ничего, кроме фонаря и фонарщика. Ни домов, ни жителей – ничего. Маленький принц недоумевает, зачем там фонарь и фонарщик.

И решает: «Это по-настоящему полезно, потому что красиво».

Теперь – плачьте. А я в это время шепну занавесу: «Надо же так опуститься!»

2020 г.

Второе отделение: комментарии к стихам автора

Предуведомление:

Я написал «От фонаря», вполне автобиографическую историю, хотя она изложена моим героем. Дело в том, что есть существенные фактические расхождения в наших биографиях. Однако они не столь значительны, чтобы не считать автором изложения себя и не говорить в этом предуведомлении от первого лица.

Я написал «От фонаря», ни разу не упомянув своего двоюродного брата Александра. Он, годом старше, до поры до времени был самым близким мне человеком. Затем наши пути разошлись, после шестидесяти он тяжело и долго болел и умер пять лет назад, когда роман я уже закончил.

Я умышленно не упоминал его, чтобы каким-то боком не задеть, не всколыхнуть и ненароком не травмировать его память. Между тем он был другом и поэтическим соратником Андрея с самых ранних лет, и его отсутствие в моем повествовании весьма сковывало меня. (Интересно, что и он в своем романе ни словом не обмолвился обо мне. Думаю, по другой причине, но это не имеет значения.) Что касается стихов, то иногда казалось, что их стихи написаны одним человеком, до того они походили друг на друга.

Александр сотворил свой странный роман-комментарий, свое свидетельство о жизни, но опубликовать его не успел или не хотел – не знаю. Сейчас, когда свидетелей и прототипов повествования нет в живых, я считаю необходимым это сделать. Пусть он станет второй частью этой книги.

КОММЕНТАРИИ К СТИХАМ АВТОРА

То, что поэт говорит о своей вещи,

далеко не принадлежит к лучшему,

что о ней можно сказать.

К. Г. Ю.

1

О, согбенность,

слезливость, плаксивость, завал,

крышечки, тряпочки, бедность,

все, все, все, я устал,

чушь, осколки, заплатки,

разве так у других,

слабость, вздохи в осадке,

преувеличенность их,

так вот глухонемого рассказа

мык один изнутри,

иль во тьму туда водолаза

соскользнувшего пузыри,

и проклятья на людях, и стоны,

сытых отпрысков их

стыд за них раздраженный,

все, все, все, никаких…

Стихотворение написано в связи с многочисленными заходами автора в родительский дом. Согбенность – несколько преувеличенная, отец не только не скрывает немощи, но и театрализует ее. Что-то патетическое появляется в жесте, даже в дыхании. Крышечки, тряпочки и пр. – по материнской части. Изо дня в день собираются: железные – для консервирования, пластмассовые и с резьбой – для сметаны. Ни те ни другие в таком количестве не используются. Копятся скорее из мистической жалости к вещи, чем из соображений плюшкинских. Тряпочки – для вытирания пыли.

Отец выходит, стоит в коридоре. То ли глухонемой мык, то ли пузыри водолаза, соскользнувшего в черную воду.

Наедине с детьми нет прежнего воспитательного напора («у других дети как дети!»), зато «на зрителях» то и дело вырывается нечто горестное, и трагическая усталость стариков, сталкиваясь с раздраженным за них стыдом детей, сливается в едином отречении: все, все, все…

Стихотворение имитирует бормотание, смешивая авторскую речь с прямой.

Одна из самых характерных сцен, запечатлевшихся в авторском сознании и связанных с этой душераздирающей суетой, – сборы и отъезд родителей на дачу. Автор, в котором чувство жалости к ним грозило перейти в слабоумие, по мере возмужания все более умело отмахивался и дерзил, чтобы не расплакаться. Пока слезоточивые железы не пересохли. Времена, когда наивная и любящая (неизвестно что) юность, путаясь и подражая, писала: «…как застекленное рыданье, неимоверный свет стоял» (вероятно, в окне), – прошли. В окне мелькали парадные, подворотни, люди – сначала все поголовно знакомые, но – по мере удаления от дома и приближения к вокзалу – все менее, и автор, провожающий родителей, то и дело сгорал от стыда, поскольку мать, едва сев в такси, начинала с глупой и заискивающей кокетливостью заговаривать с шофером. «Наш папочка всегда волнуется… Знаете, это ожидание, сборы… А потом приезжаем за два часа… Наш папочка нервный…» – и она, покашливая, оглядывалась на делано-сосредоточенного «папочку», который едва не плача смотрел в сторону, за окно.

Через много лет, когда отец уже умер, а мать умирала, простившись, не зная, увидится ли с ней еще, он сел в такси и устыдился своего мелкого давнишнего стыда…

Нервы… Сборы на поезд… / Как бы к сроку поспеть… / Старикам беспокоясь / в полумраке сидеть; / ничего не осталось, / никому не грози, / полоумная старость, / ожиданье такси; / эти проводы схожи / с тем, о чем умолчу; / я такой же, я тоже / никуда не хочу…

Такого рода бормотанием он пробовал извиниться за свою прежнюю стыдливость, настоянную, конечно, на малодушии.

2

Здесь, в дне солнечном (пока я здесь)

вы идете, грех мой смертный

равен счастью тех

деревьев с изгородью светлой,

здесь, пока рука звонит

женщины, с которой двое

нас – ведь по двое живут —

мне слепит глаза живое,

я в окно молюсь,

и грех мне застит

свет (дрожал и лепетал: «боюсь»),

как в окне их медленное счастье,

и река, где я мальков,

закатав штаны, ловлю,

отражает сына, он стоит в снегу,

я о чем-то говорю: «люблю»,

вижу я еще веранду,

и в саду рыданье

слышу… Что я сделал им,

почему им смерть моя страданье?..

Дело происходит в комнате умирающего, точнее: в его сознании. Еще точнее: в сознании автора, находящегося в той же комнате и в сочувственном порыве взявшего на себя воображение и прямую речь отца.

Комната, а это явно столовая со всем присущим ей книжным и буфетным стеклом, освещена в угоду мгновенно проступившей пыли. Умирающий не может видеть деревья, стоящие по пояс в окне, но, увидев, легко переместил бы эпитет «светлый», который должен принадлежать листве, на несуществующую изгородь. За него постарался автор, замерший в дверном проеме и полагающий, что самые противоположные чувства уравниваются перед лицом смерти, уравниваются не в силе, а в значении, которое перестает быть этическим. «Пожалуй, – он думает, – это уже не чувства, но видения». К сожалению, этическое звучание (грех) появляется и выдает присутствие отнюдь не умирающего, а потому и не свободного от этической шелухи автора.

За словом «грех» (неуместно грохающим) скрывается припадок клептомании, испытанный автором в подростковом возрасте и наскоро приписанный умирающему.

Оттого и возникает в стихотворении сын, перепутываясь с отцом, еще раз подчеркивая равенство всего со всем (в этом четверостишии также времен года: лета и зимы). Все странно отныне: почему люди живут по двое? иногда произносят слово «люблю»? страдают от смерти близких?

В последней строфе автор неожиданно вспоминает приятеля, жившего когда-то в пригородном деревянном доме. На девятый день после смерти матери, в огороде, где они жгли сухие листья и пили вино, он отошел по мосткам к кусту смородины и разрыдался.

Таким образом, действие переносится на веранду, и читатель, естественно, никогда не увидит столовую в городской трехкомнатной квартире, на которую столь безосновательно рассчитывал автор. Заметим также, что разрушение единой картины началось с того момента, как он закатал брючины (отцу) и вошел с ним в реку, полагая, что летейским водам безразлично, впадает ли в них Нева или деревенская речка (как в данном случае).

По мнению комментатора, вóды забвенья должны приливать к решеткам стиха, но – никак не затоплять его.

Все же размытость места действия (город, деревня и пр.), вероятно, входит в замысел. Где прошлое? Для человека, расстающегося с жизнью, – везде (или нигде).

3

через ночь прижмусь

семь автобусных перебежек

вдруг в испарине встречу куст

кто с тобою так нежен

время сплющено в сплю

ночь асфальтовой оспы

под колесами лязгнет люк

позвонить или поздно

мать с отцом подойдут

заплачет жена

лампой вновь пытаемый труд

будь хоть так спасена

Подруга живет на площади Льва Толстого. В семи остановках от улицы Салтыкова-Щедрина и – соответственно – от автора с женой и сыном.

Как бы засыпая и потому без знаков препинания неверный муж летит над черным весенним асфальтом. Воспользовавшись лингвистически устраненным временем (и пространством) – «время сплющено в сплю», – он почти заглядывает в окно третьего этажа, из которого не раз смотрел на знаменитый своей красотой, серый с черными оборками дом напротив, тоскуя в обратном направлении, то есть по жене.

В этот дом его приводили к учительнице по музыке, в узкую с фарфоровым барахлом и кружевными салфетками комнату, малиново освещенную, вдовью, а затем утешали в булочной через дорогу горячими пончиками.

В этом же доме ютился кинотеатр «Арс», в последнем ряду которого совершались первые прикосновения к девочкам под тревожный аккомпанемент фильма «Над Тиссой» или «ЧП». Райский раек и Райский (артист Тихонов?), очаровательно лгавший, скрестив указательный и средний.

На этом же полукружье площади желтел рыбный магазин, из всех магазинов мира тоскливейший и – единственный, впечатливший когда-либо автора. Рыба в мутноватой воде бассейна, медленно повиливающая хвостом, словно пожимающая плечами и говорящая: «Да ладно…» – уникальный профиль уныния, наплывающий на ребенка…

Как-то поздним февральским вечером, который навсегда улучшен строкой Пастернака, автор (назовем его А.), только что влюбившийся в свою будущую жену, заходит сюда и, купив мороженую треску для кошки, мысленно пробегает еще одну остановку (восьмую) до улицы Графтио, где расположен его отчий дом.

В географическом треугольнике: Кирочная – Петропавловская крепость (там, служа гидом, он познакомился с женой (назовем ее В.) – и дальше, по прямой, через площадь Льва Толстого до улицы Графтио – именно в этом географическом треугольнике, увы, ставшем ко времени данного стихотворения любовным (АВС), – «мать с отцом подойдут» и «заплачет жена». И А. ничего не останется, как спасать уже посматривающую по сторонам С. ночной записью.

4

двое есть на земле

есть песчаный к озеру спуск

в паутине ель

ясных яблок вкус

двое есть и зыбь

всхлип белья с низин

спуска снись изгиб

белизны белков явна синь

время весь

день смотреть вдвоем

явный вкус и вес

в ясный воздуха взят объем

Стихотворение претендует на плотность с бóльшим числом согласных, чем имеется, то есть – на плотскость. Написано в манере предыдущего, когда А., вероятно, казалось, что двенадцать строк без знаков препинания – золотой слиток.

Двое: он и С. – проводят несколько дней в Прибалтике, хотя вернее было бы сказать – в постели. Основной мотив – явность и безусловность существования.

В эту пору А., воспользовавшись ссорой и оставив на время (как оказалось – на год) В., живет у родителей. Его роман в расцвете, но той полноценности, к которой стремится стихотворение, написанное позже (о чем говорит лакмусовая строка «спуска снись изгиб», где нас интересует всего лишь просяще-вспоминательный глагол «снись»), – того счастья нет и в помине. Есть заурядная раздвоенность: наслаждение, нарастающее со скоростью звука (глаза закрыты) и мелеющее со скоростью света (открыты) – и участившиеся визиты к жене, связь с которой становится все сложнее, глубже и невозвратимо-неразрывней из‐за жалости, ревности, вины – довесков к почти физиологическому ужасу потерять ту, с которой он, как ему кажется, каким-то чудом равноудален от смерти (или равноприближен к жизни), – метафизическому возвышенному чувству, не имеющему ни малейшего отношения к сексуальности, которое, совпав, единственное способно навсегда, как он опять же полагает, соединить двоих.

Возможно.

Возможно, стихотворение, позаимствовав плотскость из связи с С., воплощает идею союза с В.

5

Мокрое лицо барбосье

Каменноостровской осени

вышумит навстречу, ткнется в ноги,

от скамьи с налипшим шрифтом

новостей свернем с дороги,

у рябой реки, творимой

серыми маневрами дождя,

обернемся, и на морось,

остров охватившую, еще раз

обернемся, мост переходя,

и еще раз – опустошены,

как бывает только в раннем

детстве – с Петроградской стороны

обернемся и другими станем.

Трижды обернувшись (а не оглянувшись) на осень с типичными атрибутами: рыжим спаниелем и скамейкой в мокрых клочках газеты, – трижды обернувшись с моста на остров, где А., работая кочегаром и отапливая нежилой двухэтажный дом с разместившимся в нем культурно-просветительским отделом ЦПКиО и – вечерами – театральной студией, увидел впервые семнадцатилетнюю красотку С., но не рискнул и приблизиться (лишь спустя лет шесть, на Невском, когда она уже числилась актрисой театра на Литейном, а он был женат, подошел, покраснев за все годы оптом, и пригласил на закрытый просмотр «Лапшина»), трижды обернувшись, А. и С. чувствуют холодок отчуждения. Еще через несколько дней она позвонит в его родительский дом, и отец с истерической честностью скажет единственное, что ему запрещено говорить, а именно что А. переехал к жене.

Нет, роман на этом не закончится, но потребует от А. куда большей изворотливости.

6

Двусмысленный знакомец – есть.

Жена при случае изменит.

Все, все, что дорого, – все честь

утраченная обесценит.

Страсть быть услышанным смешна.

Но полагать самодовольно,

что подлинное – тишина?..

Нет подлинного. И не больно.

Так выгорает существо

от солнц нутра чернорабочих,

не оставляя ничего,

что отличало бы от прочих.

Плоский прямолинейный текст, без пресловутой поэтической тайны. Орудие таранного типа, пробивающее крепостную стену с трех попыток. Легкая лирическая плаксивость в строке «все, все, что дорого…», сдобренная залежалой «честью», опресняется во второй строфе и обезвоживается в последней.

Некий прозаик, похожий на ящерицу, не скрывает своего восхищения женой А. и, двигаясь по узкому коридору их квартиры, говорит польщенному мужу, что ничего… ничего подобного он никогда не видел.

По ходу многолетнего знакомства он то и дело хватает руку В., что-то бормочет, однако бормотание контролирует, неизменно демонстрируя оригинальный литературный, кинематографический и прочий вкус. Визуальное свидетельство тому – намеренно расколотая на две изящные части псевдодревнегреческая ваза в его доме, поэтическое – склонность к пышной духоте персидских мотивов, вроде: сон – это роза.

Он любит прогулки и знает трогательные закатные маршруты. Освещение стен на Крюковом канале или на Пряжке, являясь предметом его лирических забот, не оставляет равнодушной В. Ее готовность к прогулкам определяется недостачей внимания со стороны мужа, не говоря о его сначала тайных, а затем и явных отсутствиях.

Возвращаясь, А. находит еще живой хвост ящерицы в виде ускользающих упоминаний жены, а позже, лет через десять, когда они оказываются в другой стране, – хвостик, уже засушенный, мелькает в почему-то горделивых письмах прозаика с цитатами из Ходасевича. «Господи, какая боль! Боже мой, какая грусть!» Увы, но своих слов не имеется, а чужие помнятся не в том порядке.

Второй (и последней) в реестре поражений идет не столько «страсть быть услышанным» (А. – не печатающийся в то время поэт), сколько поддельная смиренность.

7

Руки твоей мерзлой

холодок-снегирь,

город угольный, промозглый,

человеку нужен поводырь,

и прогулка хороша

тем, что тянет

в комнату, за чтение, душа

возле лампы перестанет,

но, напомнив из чужого гула

о себе, за чтением еще мелькнет,

и висевшая на спинке стула

вещь вдруг упадет,

и тогда одно цепляясь

за другое, как состав,

дрогнет, остановится и в запись

перейдет, теперь уж перестав…

Место действия – одна из сторон треугольника: Кировский проспект. Время – поздний вечер, ноябрь, сырой, тающеснежный.

Впрочем, А. сидит в своей комнате, смежной со столовой, той самой, где будет умирать отец, и пытается вынырнуть из хаоса беспокойства. Он только что проводил С., и чувство избавления странным образом освобождает место для нежного к ней обращения. Но дальше дело не идет. Прерывистый, с захлебами храп отца, неравномерные паузы, к которым невозможно привыкнуть – возьмет ли он очередной подъем? – попытка чтения, когда, едва закончив страницу, начинаешь ее с начала, ожидание звонка с того берега, от В., чья благородная невозмутимость (недавно родился сын) переносится и на А. и прощает, не ведая что и неведомо как, – все это, включая начатое стихотворение, в котором надлежит упокоить душу, напоминает манипуляции с биноклем (и картинкой, расплывающейся то больше, то меньше), пока, наведенный на резкость, он не фокусируется на свитере, брошенном на спинку стула, а тот, почувствовав взгляд, не вздрагивает и не падает на пол.

Теперь, продолжив опус, можно уговорить себя, что ты из хаоса вынырнул и освободился…

8

Площадь черная Искусств,

памятник у неба подаянья

просит, серебристый куст

и цветное во дворе фигурное катанье,

Кировский в игольчатом дожде,

мимоходное окно подруги,

с кем она сегодня, где,

что тебе до их веселья-скуки,

набережная с пивным ларьком,

названная в честь убийцы

Лермонтова, кочегарка с затхлым запашком —

храм, в котором хорошо молиться,

улица короткая в снегу

первом, от подошв следы сырые,

сердце, дрогнувшее на бегу,

со смертельной ясностью все увидав впервые.

А. констатирует наступление зимы утренним, легким и белым, как фехтовальщик, выпадом снега.

Мемориальный проход начинается в темноте, часов за двенадцать до того, с площади Искусств. Площадь дорогá не архитектурным ансамблем, но более не существующим кольцом автобусов: 19 и 23. Старого львовского образца, пустые в вечернее время, они всегда предоставляли А. место у окна, перед кассой, – в сущности, как он позже решил, лучшее место в мире, учитывая неторопливо разворачивающуюся проезжую картину. Она загрунтована мерцающими высадками и походами в кукольный театр с мамой, ее черно-бурым воротником и муфтой с лисьими лапками, снегом, спущенным на ниточках, очередью за подарками, сплошным: вернемся же за руку муфта с лапками лисьими в темно-синее за реку в тишину за кулисами —

Примерно так.

Теперь на этот грунт нанесено несколько – с зачехленными инструментами наперевес – музыкантов, рысцой перебегающих от гостиницы к служебному подъезду филармонии, и на углу – горстка меломанов – два притопа, три прихлопа, – поглядывающих в сторону метро.

Затем, по мере разворота автобуса, справа – школа с катком во дворе, с секцией фигурного катания, с переодеванием в гардеробном коридоре детей, болтающих безучастно ногами и головами, с сидящими перед ними на корточках родителями, – крест-накрест шнурки на белых высоких ботинках должны быть туго подтянуты, во-о-т так, мой хороший, теперь иди…

А. возвращается в кочегарку на набережную Мартынова. Недаром вначале Пушкин «просит подаянья» – Лермонтов тут как тут.

Все это в порядке нормального бреда проносится в голове А. Подбросив в топку угля, он засыпает углекислым сном.

Рано утром А. констатирует… (см. первое предложение).

9

…это было два

дня тому, я шел через Елагин

мост за пропивкой. Сумерки уже

легли на парк. Летел тяжелый, крупный,

как хризантемы, снег. Автомобиль

на набережной замер. Вышел консул,

по-видимому. С ним жена и две

дочери, одетые роскошно

и непомерно ярче, чем погода.

И двинулись за мною следом, друг

друга в снег толкая, и смеялись,

и падали. Вдруг женщина одна

спросила иностранца: «Извините,

который час?» Тот закатал рукав

и молвил: «Поль-четвертофа», и эти

неправильные русские слова

задели бездну… Консул посмотрел

на уток, оглянулся на семейство,

с которым он приехал погулять

в ЦПКиО, скучая без отчизны…

И женщина, когда бы поняла,

что это иностранец, не спросила б

о времени его… А я два дня

не понимал – чему так память

открыта, благодарна, но сейчас

я вспомнил…

Переходящего через мост А. поддерживает В. Ходасевич («…ни одна Рука / такого благородства очертаний / не заключала! Ни одна рука / моей руки так братски не коснулась!») и А. Ахматова «Северных элегий».

Тихое таинственное время суток. Столь многое дремлет, что, появись ангел, его никто и ничто не спугнет. В эту пору можно услышать вздох жизни, увидеть и полюбить дымок из трубы или след самолета над кружкой пива.

Ночью к А. – человеку в ватнике и валенках – приходит бомж с Крестовского по кличке Адмирал. Спит, уткнувшись головой в кладовку. Вздрагивает, рычит, говорит, что во сне ему на грудь кидается рысь.

В другой день заходит приятель с немецкой овчаркой, спускает ее с поводка и гоняет перепуганную театральную студию. Его здоровый хохот и фашистские замашки привлекают белокурую студийку. Через год он разобьется на мотоцикле, перелетев черным кричащим комком перекресток с мигающим светофором, и, уткнувшись в канаву, избавит от себя жену и двоих детей. Студийка с букетом полевых цветов запомнится вблизи замызганного морга посреди дикой и выгоревшей травы.

В третий, в четвертый, в десятый день – девушки, так по-разному переживающие или изображающие восторги любви на шатком топчане. (В эту нору А. спрятался от папок и дыроколов служебной и социальной жизни и в качестве попутного подарка получил ночные смены.)

Сейчас, проходя мимо стеклянной «Чебуречной», пересекая каток, поднимаясь по деревянным ступенькам в бухгалтерию, – он свободен от физической привязанности к людям и видит их появление и исчезновение в одновременном воздухе.

10

мы просыпались дождь перед этим стихал

в распечатанный как бы конверт его почерк стекал

за занавеску потом когда по лесу шли

пар поднимался над медленным телом земли

ровное зренье со вспышками крыльев-догадок

фетровой бабочки нефти клонящейся набок

тихое шевеленье в яблочный влажный поселок

шли и колонка в росе и россыпь сосновых иголок

шли и когда оглянулись смеркалось уже

стало тогда тревожно еще душе

Прибалтика и утаенные от жены стихи.

Правдивость человека, любящего двоих, не беспредельна (беспредельна лживость). Одному из них (одной) он может еще признаться в любви к другому (другой), но не в состоянии (и, вероятно, не вправе) поделиться сопутствующим сему обстоятельству счастьем. Эфемерная же природа счастья, его сомнительная (в поэзии, по крайней мере) репутация облегчают задачу – во всяком случае, оно не навязывается правдивости в попутчики. (Другое дело – горе, им поделиться легко.)

Чувство вины перед любимым существом, философски размышляя, связанное с возлияниями на стороне, подобно чувству вины живущих перед не живущими и даже – родившихся перед не родившимися. Чувство вины, которое не знает за собой вины, и есть первородный грех (на этом слове нас передергивает), и если мы блаженно проспали гром и молнию, то капли дождя еще стекают за занавеску.

Стихи, как по грибы, уходящие в лес по волю и покой, не забывающие делать, однако, культурные зарубки на «фетровой» и «набок» Фетом и Набоковым, выбредают туда, откуда пришли, – к тревоге.

11

переезд через реку

душа жива

гуляющий по крыше ангел там

сухопарый собор

есть автобус один

есть разгон его вольный на мост

с дирижерскою палочкой полководец

вдох и выдох

лавы черно-холодной

блеск гуляет внизу

в глубине ее ломкой

мысль дрожит пассажира

мы с тобой провели

в этом желтом кусочке тепла

бессловесный вдвоем переезд

Привычная переправа через Неву – Кировский мост. Ангел, аккуратно срезанный с Александрийского столпа, покоится на дальних крышах. Собор – Петропавловский. Полководец – Суворов.

Явная попытка А. придать стихотворению вещественную кривизну и скрыть швы. Указательное местоимение «там» служит этой цели, направляя световой луч на небожителя и примирительно оглядываясь на остающийся позади собор.

Как на всяком мосту, А. вспоминает «Мост Короля Людовика Святого» Уайлдера, да и кто не примерял на себя железную коробку автобуса, летящую кубарем в реку… Вопрос: что предпринять первым делом?

В конце стихотворения следовало поставить два тире – их двое, чудом уцелевших на переправе, и пара взмахов дирижерской палочки полководца, приветствующего завершение военной кампании, пришлась бы впору – —

12

Рядом, рядом пока

ты, от которой скрыта

не о тебе строка,

сумрачного должница быта, —

ей тяжело

собственное появленье,

счастье стыдливой, порочной тенью

в ней залегло,

чувства непрошеного язык,

чуждо-родимый,

сник бы, но запись, но этот сдвиг

необратимый…

Мое дело – комментарий, а не оценка. Не тыча пальцем, все же замечу, что стихи такого типа обречены. «Стихи начинаются там, где кончается человек», – сообщил один модный философ. А здесь? Открытые, как банка консервов, они долго не «простоят». Или – в той же продовольственной терминологии – бутылка должна быть хорошо запечатана. Тем жаднее мы, комментаторы, на нее набрасываемся, тем изысканней и разнообразней дешифруем (фаршируем). На кухне, на кухне впору лежать этой записке…

Частное признание А. своей жене? Не наше дело.

Комментарий к строке, сумрачной должнице быта:

А. и В. живут на служебной площади. Год примерно 80‐й, и С. еще на сцене не появилась, только мелькнула в кулисах. За квадратные метры В. нанялась техником-смотрителем и по совместительству – дворником, А. – в кочегарах. В пять утра, пока спит маленький сын, она моет лестницу, он выносит ведра с пищевыми отходами, а затем, забравшись в переполненную помойку, приминает разлетающийся мусор. Зима, темно. Серые закопченные тетрадки с показаниями манометров. Кишащие кошачьими трупами и завшивленные теплоцентры. Придурковатые соседи, хлебающие на кухне борщ из одной тарелки, любовно и в упор глядящие друг на друга. «Ты, зайка, ешь, ешь…» – «Я ем, зайка, ем, и ты ешь…» Роста оба крохотного, и, пожалуй, они бы сошли за натуральных заек, будь с виду поопрятней и не имей чувства зависти, впрочем, вполне примитивного: едва на столе у А. и В. появляется бутылка портвейна, – «заяц» стремглав бежит на угол.

Иногда, в пятницу или в субботу вечером, уложив дитя, А. и В. ходят в кинотеатр «Спартак» на последний сеанс. Иногда, возвращаясь, застают сына в слезах. Он проснулся, ему страшно.

13

В час предрассветный на пригородном

мы стоим шоссе

в сумерках синевы неприбранной,

теплые дачники спят еще все,

как в одинокой вселенной под острыми

фарами автосчастливца

вспыхнут – и тени в две быстрые росписи

нас обегут – и погаснут, состарившись, лица,

ты бы могла быть раздражена

холодом, и недосыпом, и тем неуютом

мокрой осенней дороги, но рано еще, тишина,

мы еще с толку не сбиты ни ветром, ни холодом лютым…

Та самая «строка», которой тяжело собственное появленье. Медленные, неохотные – как туманом обволакивающие – слова.

Под Таллинном, проездом, в ожидании автобуса, проведя ночь на уже покинутой родителями А. холодной даче. На той же койке, на которой спала жена, жившая здесь с сыном прошлым летом…

А. не покидает ощущение предательства. Любая точка пространства-времени, в которой он оказывается с С., помнит о В., и делать вид, что вселенная одинока, тем самым возводя пребывание с подругой в разряд событий исключительных, не удается. Оттого и лица стареют.

Актриса С. – из тех простых, легкомысленных и добрых людей, чье раздражение, вызванное естественными физическими причинами – погодой, голодом и пр., – легко обрушивается на окружающих.

В то время как В., печальная, едва ли добрая, не зависит от метеорологических и вообще внешних условий. «Раздражение» было бы неподходящим для нее словом. Скорее – «подавленность» и «угнетенность».

А. знает ее тяжелую правоту, и его незамысловатое жизнелюбие, льнущее к С., навеки посрамлено скорбной сосредоточенностью В. Тянет к жизни? – значит, к пошлости, к цыганам… Измена – что-то краткое в сравнении с тем, чему изменяешь… В конце концов, думает А., мы изменяем смерти с жизнью.

14

Запомню, запомню тебя навсегда,

как странно, что и напоследок увижу:

в цветастом ты сходишь с автобуса платье

и в солнечном свете неподалеку от «Арса»,

и несколько комнат: одна канифолью пропахла —

там муж твой над схемой скучал вечерами,

другая была уже летом, и темной сиренью,

чернильной сиренью тянуло из сквера,

и в третьей мы жили, холодной и полуподвальной,

на уровне листьев шуршащих и мокрого снега,

и жажда животная жизни в тебе пропадала

внезапно, и рано, и рано темнело,

и все, что ни есть, – все вина перед этим

твоим непристрастием к воздуху, дереву, снегу,

я видел, как медленно оно проступает,

и что я мог сделать, что я мог сделать…

Происходит постоянная идеализация В. Автор заверяет жену, что даже в его предсмертном видении она будет царить безраздельно.

Площадь Льва Толстого – арена их первого и многих других свиданий, обрамленная витринами, одна из которых принадлежит тому самому рыбному; обрамленная окнами, в одном из которых, малиновом, мы уже музицировали, а в другое, напротив, в доме с «Аптекой» и ее анальгинным светом на втором этаже, – пытались заглянуть.

Много позже, когда С. подвернется (в лучших традициях пошлости) некий импресарио и она сбежит к нему на пару недель, – А. будет простаивать часами в телефонной будке возле рыбного и переводить взгляд с ее подъезда на окно и обратно, делая при этом вид, что разговаривает по телефону.

«Из телефонной будки твой подъезд, – записывал он, освоив пышноватую манеру и забыв, что заслуга в преодолении себя принадлежит не ему, но времени, – выслеживал и стер глаза на черном / окне вверху, и Кировский окрест / пустел в моем присутствии позорном. / Мертвело во втором часу метро, / и, в ревности сгорая многократной, / моя любовь, презрев мое нутро, / впивалась в небосвод звездой обратной. / Зато ей чужды горечь или стыд / теперь, и с равнодушьем бесподобным / то место, видит, – пусто, и горит / беспримесным огнем, как ты – холодным. / Так, над скалой рассеиваясь, взрыв / двойною тишиной дарит предместье, / иль страстно и впотьмах творится миф, / одушевляя именем созвездье. / И вот еще: так в смертном сне старик, / став рыщущей душой с ее стезями / небесными, вернет ее на миг / в сплошную ясность, в жизнь, в мешок с костями».

Собственно, одно из особенно героических простаиваний, когда возлюбленная появится сереньким утречком и, торопливо семеня (семеня, семеня), юркнет в подъезд, а он рванет следом, – одно из дрожащих дежурств и закончится ее косящим (косым и скашивающим) признанием. А. полуразмахнется, актриса полуиспуганно шарахнется, в полуслезах он потребует у нее разрыва с соломенноусым негодяем и затем дважды вновь уличит (с улицы, с улицы) ее во лжи. Она промямлит, что из жалости к соломенному и что спала в халате и на кухне… И все же побег будет сорван, она вернется в надломленные объятия А., и агония затянется.

В комментарии с покупкой трески А. и В. не доезжают до кошки.

Муж, с которым В. к моменту знакомства с А. практически (но не формально) развелась, положительный и бесстрастный инженер (вечная претензия к жене: недозавинченный тюбик зубной пасты), муж – предусмотрительно – в командировке, и теперь во второй строфе мы наконец добираемся до кошки на улице Кораблестроителей, где всеми мыслимыми выпуклостями, впадинками, пушкáми между лопаток и ямочками предоставляем заниматься тем, кому не дают покоя литературные лавры (литавры) «Лолиты». Окончательно распоясаться они могут в другой комнате, снятой на лето (Кондратьевский проспект, дом 14, квартира 21), но в третью, служебную, мы их не пустим. Они и сами туда не сунутся.

Две последние строфы важны для понимания характера В., страстно направленного против течения.

Автор вправе сокрушаться, но повторенное «что я мог сделать» звучит несколько самовлюбленно и, я бы сказал, лиричнее допустимого.

15

В том я стою углу,

я никому не лгу,

елку пойду зажгу,

книги уснули в шкафу,

птицы уснули в пруду,

я еще не живу,

обнял курсант сестру,

кожаный пахнет диван,

клонит ко сну, к стыду,

трудно им на свету,

лучше им погасить,

надо ли жить…

Фрагмент детства. Трехкомнатная квартира на Чкаловском. В волновой и дискретной теории стиха, которую разрабатывает автор, это стихотворение служит иллюстрацией ко второй части теории.

У курсанта кортик… «Кортик», «Два капитана»… Саня, Ромашка… Он сидит на ручке кресла. Сестра прикрывает дверь…

Видавшая виды картонная коробка с елочными игрушками стаскивается с антресолей, в глубине которых вечные рулоны обоев. Опушенная годовалой пылью и перетянутая бельевой веревкой, – заветная картонная коробка.

Кожаный диван с двумя валиками и подушечками – голубого атласа с задней стороны и – пестро и выпукло вышитые крестом – с передней. Мулине…

У сестры студенческая вечеринка. Недостижимые молодые люди. Танцуют. «Когда мы были молоды, / бродили мы по городу, / встречали мы с подружками рассвет. / Свиданья назначали мы, / и все тогда считали мы, что лучше мóста места встречи нет».

Девушки садятся на колени к юношам. Шепчутся. Пьют вино. Курсанта нет.

А., иногда впускаемый в столовую, смотрит влюбленно на его соперника, – тот за роялем, на слух подбирает любую мелодию и сердцем еще сомневающейся сестры овладевает с явно бóльшим успехом.

Они поют. «Утки все парами, как с волной волна…» Они смеются. Они счастливы. Они остроумны. Одного называют «мать» за пристрастие, мол, к определенному выражению. А. не знает, к какому. Не важно. Другой предлагает повеситься под елочкой. Третий раздергивает окно, с треском, потому что оно заклеено, – в черную белую холодную зиму. Следует выпрыгнуть, не ступив на подоконник. Юноши отодвигают разворошенный стол и с разбега вылетают во двор. Оттуда задувает ледяной воздух и быстро остужает разгоряченную комнату…

Здесь в былые (еще совсем недавние, кстати) времена прозаик порадовался бы возможности перейти (конечно, без паузы и предупреждения) к такому окончанию: сестра, беременная, стоит в дверях, красное от слез лицо. За ней – растерянный «соперник». Она вернулась. Она не может у них жить. Там по вечерам водочка и картишки. Пошлость, пошлость…

Предлагавший повеситься уходит на три дня от жены к любовнице и затем выбрасывается с седьмого этажа. А. всегда его помнит…

Они стареют, выходят на пенсию, страдают от сахарного диабета, стенокардии…

Располневший «курсант» умирает от рака в должности профессора физики Московского университета. Сестра узнает об этом через год, позвонив поздравить его с шестидесятилетием… Прозаик сказал бы «с днем рождения», – эффектней. Но нам важнее цифры.

16

В комнате к холодному окну

подошел – снег, снег, снег,

ты спала, ночные разговоры

умерли к утру,

ничего не надо было делать,

воскресенье, воздух за окном,

люди, ты спала – все поднимало

и вытягивало душу,

и тогда я все утратил разом,

отвернулся и забыл,

и в последнюю еще секунду

промелькнуло: если есть

Страшный суд, то это воскрешенье,

длящееся сплошь…

А., сбежав якобы на ночное дежурство, просыпается у С. Возвращение к жизни от двух маленьких смертей – от вдохновенного опьянения, без которого свиданий с С. не бывает, и – от обыкновенного сна.

Алкоголь, поднимая фальшивую волну сиюминутного, по-пиратски раскрашенного и снаряженного, как бы с полунамека поспешно затуманивает все, что вы не желаете видеть (горизонт и жену с сыном). Проще говоря: ваш челн устремлен в заветную лагуну, где и разгружает контрабанду (на всех винных парах несущуюся).

Иногда А. покидает подругу среди ночи, под предлогом все того же спасительного дежурства. (Но нет, нет! – от пустоты и тоски по жене.)

На сей раз он возвращается к жизни ранним утром, глядя в эркерное окно на площадь, на Кировский, на пространство, которое пробует озвучить то один, то другой пешеход, но которому отгороженный падающий снег исправно закладывает уши, – А. возвращается, но вдруг, понимая, что наступающей тишины ему не выдержать, – отворачивается и все забывает.

Последняя секунда (см. стихотворение) хоть и не столь хороша, как предыдущая – этот поразительный трюк, который выкидывает психика, не справившись с собой и отключаясь (называемый по Фрейду цезурой), – но хороша: сознание прощально ей салютует.

Уходя, А. совершает обходной маневр, направляясь в сторону отчего, а не брачного дома – на случай, если возлюбленная вздумает проводить его взглядом из окна (дикое предположение: до полудня она спит неправедным сном актрисы), – и уж затем, отшагав почти остановку, берет такси.

17

В шортах мальчик, в платьице в горошек

девочка, подробный есть кустарник

за спиной, где столько вьется мошек

и топорщит крылья жук-пожарник,

но они не вышли, как не вышел

(по другой причине) наш фотограф,

нет во рту оскомины от вишен,

родственников нет и их восторгов,

мы стоим в раю, который тут же

разлетелся со щелчком по разным

сторонам, и разве нам не хуже,

нынешним, чем глупым тем и праздным,

вот безделье, залитое солнцем,

мальчика полуулыбка и капризный

взгляд сестры, и светотени кольца

разбегаются вокруг их жизней.

Фотофрагмент детства. А. изображен с двоюродной сестрой где-то под Ленинградом, на даче. Тарховка, Дудергоф, Сестрорецк, Разлив…

Как он писал в недалеком будущем («и разве нам не хуже, нынешним…»): «В кресле, взявшись за голову, / за голову, посидим. / Тосно это, Кавголово, / Мга, Сосново, дым. / Васкелово, Лемболово / промелькнуло, слева было, / Комарово, Парголово / промелькнуло, справа было…»

Но не о том речь.

В сладком романе «Ада», содержащем описание, конечно, Рая, детки уже порезвились. Каталогизировать Рай: шелковистая кожа, глаза, полные истомы, или глазки-миндалинки, страстность запястья или поцелуев, грациозные изгибы, теплый аромат тела, полуоткрытый рот, кончик высунутого языка, пушок предплечий, неземная складочка, бархатистая развилина, сладость на грани одержимости, острое и безмерное блаженство, что-то, сулящее несказанное что-то, страсть, которая взорвалась, коснувшись лепестка орхидеи (в пропрустовом ложе), – Рай, выкроенный из памяти нежными ножницами, каталогизировать можно, но он, с тем же аллитерационным успехом, немедленно вянет под лапами палящей пошлости. От всего этого спертого и приторного саРая, этого – в щелочку – аквамарина, с внезапным кваканьем расколовшегося на Акву и Марину (см. роман) и т. д., этого повидла и шоколада, то и дело залепляющих, к счастью, праздные рты персонажей, – мутит. Мутит. Помножим все вышеперечисленное на мафусаилов возраст вспоминающих сей Paradise и неприятно затянувших с кончиной старичков, – и положим (с глаз долой) внушительную сумму на счет Набокова. Авось найдутся наследники и как-то распорядятся.

Сейчас, зайдя в родительский дом и стоя в знакомой нам столовой, где проходили вечеринки у сестры, где умирал отец, где – на том же диване – А. не раз оказывался рядом с С. – АС, где, вероятно, все буквы алфавита перебывали в парных и взаимных сочетаниях (имеем в виду количество родни и прочность старомодной мебели – перпетуум-мебели, как непременно бы сострил Н.) – (не написать ли историю дивана?) – стоя с фотоальбомом в руках, в вечереющей столовой, А. оказывается в том самом Раю, но, в отличие от мэтра, на долю секунды, так что не успевает и подумать о нем, не то что – описать.

18

Мысль дорогá древесная, простая,

строка с китайского переводная,

и треугольная на голове солонка,

и плащ в дожде, и скарб в мешке, и джонка…

Еще бы. Красный томик китайской лирики, лежащий, кстати, рядом с фотоальбомом, приводит в сознание, как нашатырный спирт. А. натыкается на книгу в год пребывания в отчем доме, в разгар любви к С. – он помнит ночь, единственную, проведенную с ней под одним кровом с родителями, которые уже вернулись из Эстонии, он помнит эту ночь, потому что ранним утром С. с несравненной открытостью и нежностью, впоследствии не повторяющимися, призналась ему в любви.

Той же осенью В. едет в санаторий (в Боржоми?) и возвращается с полусерьезным-полутаинственным рассказом о вечеринке, о каком-то красавце-грузине с гнусными предложениями, о ее отказе и его угрожающих уговорах, где-то у реки, в безлюдном и страшном месте, и далее – на мольбы А. признаться ему во всем – ее расчетливое умение причинить боль, не произнося ничего внятного, относящегося к развязке. Впоследствии еще два-три раза она будет наносить ему подобные удары, поражая не столько их неотразимостью, сколько своим даром предчувствия, обнаруживая его в наиболее опасные для их союза мгновения и тем самым немедленно укрощая еще не успевшего пуститься во все тяжкие А.

Учитывая вышеизложенное, томик китайской лирики необходим.

Дело не только в бесхитростности, спокойной грусти и краткости этих тянущихся на юг осенних строк, но и в особом свойстве переводной картинки: не причиняя острой боли, которую может доставить оригинал, она вызывает тонкую и ни с чем не сравнимую тоску по подлинности.

19

День дождя. Зашторить. Неподделен

плеск, вплетенный в дни недели.

Спи, хитрящий, спи, неумный ум.

Мокрых листьев-истин нежный шум.

Плеск дождя. Вечерняя прохлада

пробивает штору как прямая правда.

Спать. Зашторить. И не знать ночной

той тоски по людям, черной, той…

Тот же период. Одна из трех комнат. На этот раз – самая маленькая, та, в которой умирала бабушка. В разные годы, заходя в одну и ту же комнату, А. застает разное расположение мебели, словно бы разные стадии шахматной партии. Кожаный диван, уже упоминавшийся, на котором он помнит себя ребенком, сидящим с кошкой, – фигура давно съеденная, в дебюте. Затем – две кровати (фигуры наиболее подвижные), стоящие напротив друг друга: на одной А. – на другой бабушка. В этом затянувшемся подростковом миттельшпиле обе кровати уцелели, но бабушку А. зевнул, находясь на даче. Через год он попытался отыграть зевок стихотворением с подкупающе-наивной расстановкой слов: «Куда ты делась, бабка, нет тебя. / Ты умерла, но ты куда-то делась. / Лежала бы, платочек теребя и бормотала что тебе хотелось. / Старуха дорогая, где же плоть? / Я через год проснулся среди ночи: / не понимаю, бабка, где ты хоть? / Не под землей же ты лежишь, короче?»

Однако эта шахматная задачка, имея множество ложных решений, не имела ни одного настоящего и вызвала слезы (все-таки не пролившиеся, перехваченные жгутом гримасы) у сестры. Затем партия перешла в окончание, и кровати сдвинулись посередине комнаты – на них спали родители. Дальнейшее развитие образа (король и королева, ненадолго сошедшиеся перед вечной разлукой) неубедительно по разным причинам, одна из которых – исчезновение их в абсурдной для шахматной партии последовательности.

А. ложится на бывшую бабушкину (теперь – мамину) кровать, чья история, будь таковая написана, включала бы и первую близость с С., еще совсем недавнюю.

Красота С., немного открыточная и в точности соответствующая самым порнографическим фантазиям подростка, казалась А. недостижимой, невозможной, незаслуженной. И вдруг С. пришла, простуженная, с температурой, А. предложил ее растереть, она легко разделась (он помнит, как дрожащими руками готовил на кухне какую-то домашнего рецепта специальную растирку, в которую входил желток) и легко отдалась.

Что имел в виду П.: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»? Вечное счастье и мгновенный покой? Или тот свет? Во всяком случае, на этом А. если и обретает покой, хотя бы мгновенный, то зашторив комнату и уснув. Гроза идет всю ночь, и сон, являясь доступным средством привыкания к миру без тебя, надиктовывает ему что-то о левой (изнаночной) стороне грома: о тишине.

Что это? – слой за слоем / так гром отслаивает глыбы / и в вагонетках воздух гиблый / откатывает из забоя, / и тишина всей плотью плоской / окно залепливает тесно, / глухой улиткою с присоской… – / все то же, но тебе здесь места / нет, даже если ты ничтожен, / с глаз спала пелена, и зренью / дано – но без тебя! – все то же, / как этому стихотворенью.

20

Зрение еще, зрение,

слух, слух,

тела дышащее строение,

лед сухой – дух,

шаг, еще шаг

через прорытый мрак,

гнется мосток,

воля к движенью, ток

крови еще не ослаб,

еще, еще,

вспыхивает, как лампа,

мозг горячо.

Пульсация, заданная светофорами вдоль Пушкарской. Одно из счастливых состояний, когда боль не имеет определенных координат, то есть расположена вне человеческих отношений. Можно назвать это точкой замерзания души и образованием «льда сухого». Тем более что А. проходит мимо дымящихся белыми брусками лотков с мороженым.

Дело к весне, к оттаивающей земле.

Это время года и время суток, помимо особенного, с брусничной искрой уличного освещения и воздуха, не умеющего скрыть своей одаренности, имеет шелковую подкладку легкого демисезонного пальто, в котором А. выходил пятнадцать лет назад из своего подъезда во двор, сочинив одно из первых (подражательных) стихотворений: «Когда с дерев сползала тень / густого, горького отвара, / на черный траур тротуара / сбегал я с девяти ступень. / И шел на зов проклятой тьмы, / туда, где, серый снег тираня, / туман лизал живые раны / уже мертвеющей зимы…»

Бытийные чистота, искренность, взволнованность и пр. не гарантируют поэтического открытия. (Потому, между прочим, желая задеть поэта, похвалите его за искренность, и он, если не окончательный идиот, сообразит, что сказать вам совершенно нечего.)

К тому же времени относится пассаж: «По крайней мере, улица – ничья, / по крайней мере, фонаря ночного / непостижим, впервые или снова, / безумный свет, достигнувший плеча. / По крайней мере, город-нелюдим / принадлежит единственному Богу, / придумавшему чудную тревогу / средь черных дней и белых льдин…»

В отличие от первого, где на эпитет «проклятый» у А. не было никаких оснований (кроме графоманских), здесь в оговорке «по крайней мере» наблюдается некоторая, с горчинкой, реакция на мир. Это ваше и это ваше, но улица-то, по крайней мере, ничья и принадлежит сердцу поэта. Романтический штамп, вкруг которого А., пойдя по ложному следу, какое-то время неотчетливо плутал, выныривая то на один, то на другой огонек, неизменно оказывавшийся болотным. Соответственно, то соскальзывая в адскую трясину, то выбираясь из нее, он все чаще чертыхался, пока не поменял лексику (легкие ботиночки на болотные сапоги) – она помрачнела, оставляя тяжелые этические следы, на которые следователь уже указывал. А. представлялось примерно так: ни один Ад его не примет, поскольку пошлость льется рекой, полной скуки по самое устье. Стоит ли бояться тленья за гробом, если он сыт им по горло здесь? Не стоит. Но если и там есть совесть, тогда, мол…

Для таких, как А., всякое облетевшее (или наоборот – на подлете) время года (поздняя осень, ранняя весна) тем предпочтительней, чем бестелесней (грачи улетели). По той же причине милее темнота, в которой с тихой несомненностью проясняется, что благороден один труд, что только вымысел не зарится на людей, что и в любви он нелюдим, что жадность или зависть ему не свойственны и что разрушительная сила жизнелюбия только в нем теряет свой агрессивный эпитет.

В комментируемом стихотворении мы находим А. вне этих проблем. Странным является то, что мы его тем не менее находим. Возможно, нам следовало дать крюк, чтобы, отобразив зигзаг автора, с тем большим отдохновением выскочить на Пушкарскую и убедиться: «ток крови еще не ослаб». Словечко «еще» здесь явно путеводное, короткими стежками прошивающее стихотворную ткань (подобно дыханию, подающему ритмический пример литературе).

Мимоходом уместно указать на дом, в котором проживает один из героев одного из ненаписанных рассказов А.: проходя, он неизбежно вспоминает трухлявое нутро коммунальной квартиры (откуда беременная сестра и убегала: «мещанство!») и ее престарелый, прихрамывающий (на левую конфорку) запашок. А. всегда симпатизировал бывшему мужу сестры. Сочувствие вызывала его верность: а) старикам-родителям и множеству тетушек – за всеми преданно ухаживал и всех похоронил; б) футболу – со второго класса начальной школы и по сей день не пропустил ни одного матча «Зенита», включая те промозглые дни (и годы), когда на 26‐м секторе, по центру, над комментаторской кабинкой собирались только самые заядлые болельщики, небольшая стайка фанатиков, залетевших в этот мир на футбол и перекликающихся на своем языке на склонах пустой чаши выдохшегося вулкана; в) сестре – более никогда не женился, признаваясь за рюмкой-другой водочки (после очередного матча) уже изрядно оплотнившемуся сыну, чья наследственная стрелка, словно бы некоторое время колебавшаяся, бесповоротно дрогнула и установилась в направлении «отец», – признаваясь ему в том, что, кроме его матери, он никого не любил.

Все это проходило на фоне размягчения, располнения и потускнения, и, минуя дом, А. видел обычно яркий летний день на берегу залива, где муж сестры и будущий самоубийца, предлагавший повеситься под елочкой, тогда совсем юноши, восхитительно играли в волейбол: высокий самоубийца – в нападении, небольшого роста, ладно скроенный и с замечательной реакцией муж – в защите.

21

Есть тяжесть нашей памяти, что мучит

того, кто любит нас, кто приневолен

к ней ревновать, к той жизни, – как падучей,

он ею болен,

и тем больней, что ничего не изменить,

и тем темнее,

что никогда ему свидетелем не быть

театра-до-него-теней…

Утешь его, скажи:

не помню ничего, – он сам нарушит,

и пробудит, и, как себя, задушит

отзывчивость твоей души…

Знакомая ползучая тема. А. не ведает, насколько она разработана (особенно Прустом).

Исходя из данного одышливого стихотворения, можно подумать, что памятью о прошлом обременен автор, а ревностью к ней – возлюбленная. Нет, конечно.

А. обременен памятью о прошлом возлюбленной и, не владея им ни в коей мере, – ревностью к нему.

У истоков появления личного Бога или, как минимум, приобщения к мудрости тех, кто Его обрел, может лежать (на ковре) предельно избалованное дитя, которое не знает запретов и которому принадлежит весь мир. Весь – потому что он настолько обернут любовью родителей, настолько оберегаем, что достижим и самодостаточен. Это безвоздушное непроницаемое пространство заботы и любви делает их предмет хрупким и уязвимым, подобным египетской мумии, столь же тщательно запеленутой и обставленной всей необходимой для жизни утварью.

Ребенок не знает времени, потому что он им является, если определять время через нечто, подверженное изменению. Непонимание времени как трагедии (иными словами: невидение себя со стороны) – не есть ли это знак любви к нам? Здесь от родительской любви до Божественной – один шаг, но шаг через пропасть включения в сознательную жизнь. Не вдаваясь в соблазнительные детали того, как это включение происходит, заметим, что «мумия» скорее рассыпается от ее прикосновения к внешнему, чем внешнего к ней. То есть не столь страшна грубость и жестокость обманывающих или предающих нас людей, сколько наша попытка окружить любовью того, кого мы любим (любовью, неосторожно и с успехом преподанной нам в детстве), когда неспособность удержать возлюбленную в мире, который бы стал для нее самодостаточным и в котором никого, кроме нас, нет, приводит к отчаянию, с удовольствием принимающим идею Всемогущего, способного бывшее сделать небывшим. Бывшее возлюбленной – если не ее, то хотя бы нашим – небывшим, что звучит уже мельче и как-то по-свински бисерно, но зато и ведет от высоких материй к предмету разговора: к автору.

Из двух особ (В. и С.) прошлым – в тягостном для А. смысле – обладает только жена. Воображаемые эротические ужасы, в которых участвуют В. или С., доводят его до белого и яростного обморокаления, но только в случае В. припадок имеет непрекращающееся последействие и как раз потому, что любовные привязанности В. никогда не эротического, но духовного свойства и, значит, не имеют никаких оснований исчезать.

Третье четверостишие иллюстрирует довольно зверские попытки А. вызвать духов и воплотить их, чтобы затем закопать живьем. Убийства или самоубийства страстных натур – есть бессильная попытка подменить собой Бога, от которого все равно не дождаться устранения бывшего. Бессильная – потому что, происходит ли освобождение, известно одному Богу.

А., столь страстной натурой не являясь, добивается отупляющего взаимного согласия полувидеть, полуслышать и т. д., добивается на некоторое время, пока любовь, со всем пылом несовершенства, не возобновляет свои притязания. Забавно то, что несовершенство любви не есть ее истинная (и чистая) природа, потому что, когда она случилась, прошлое возлюбленной, существуя, никак не мешало А. – попросту он ничего о нем не знал. Теперь же есть некий промежуточный слой, некое торфяное упорствующее тление прозябающих мыслей (вроде: чу, измена!), которые, возгораясь, когда-то прожигали А. насквозь, но со временем, обретя тот самый жалкий опыт полувидеть, он научился их не подпускать, они реяли на полупроговоре, как если бы черты лица человека могли даваться розно, чтобы уберечь от ненависти все лицо целиком.

22

Ты печальна всегда, тяжко так с тобою,

точно кров – на двоих с птицею пленною,

мне веселье любое

мнится горькой изменою.

Смерть заелась и так. Было меньше спроса б

на живых у нее… Может быть, вздор она?

Есть испытанный способ —

не смотреть в ее сторону.

Так давай будем жить дальше без опаски,

между этим и тем нет у нас выбора,

хоть и плохо с шампанским —

вот, две трети от «Фигаро».

Стилизация в духе Горация.

Обращено к В. и относится ко времени обитания на Салтыкова-Щедрина.

Печаль, о которой идет речь, не имеет конкретного приложения – в ее силовом поле длится существование В., и, куда бы она ни смотрела, она смотрит в себя. Глубина нежизнелюбивой человеческой натуры, бессознательная ее глубина, в том, что она не умеет отвлечься от внутреннего зрения – все органы ее чувств, подобно увеличительному стеклу, той вожделенной в детстве «прожигалке», фокусируют световые лучи и превращают их в черную дымящуюся точку, принимающую на себя смерть. Глубина – в решительности саморазрушения и – тем самым – в категорической ненаправленности энергии вовне.

Как все, принадлежащие этой касте, В. темноглаза.

В первой строфе слышен отголосок новоселья у подруги С. «Нежные ночные мотыльки, / празднующие новоселье. / Как завидовал я им – легки! / Как любил их зыбкое веселье…» – так можно было воскликнуть, но тут же тянуло смотреть за окно, в дожизненную бездну, на черный зимний пустырь, освещенный за свой счет, то есть снегом. Измена интерьеру с пейзажем. И следом, почувствовав, что в его «отсутствии» прочитывается высокомерие, что он пробавляется страхом, что на слепых пирах не место зрячему укору, тем более укоризненному, что направленному в сторону, – А. совершал обратную измену, думая напоследок, что веселье не приживается не только лексически (что за глупое слово!), но и по сути: худосочные новостройки, анемичный воздух, бледная немочь округи. В том, что устраиваются праздники (и – как), думал А., есть внятная обреченность, и тяга людей к массовым сборищам не только не попытка общения (понимания), но напротив – стремление избавиться даже от того, кто (гипотетически) на это способен: от себя.

На этой мысли, однако, намечалась лысина, и А., отворачиваясь от своего отражения, видел изумительно красивую С., легко, как рюмку, опрокидывающую… Ну, скажем, те самые песочные часы. И верно: как все, принадлежащие этой породе, С. была светлоглаза.

Предложение второй строфы не смотреть в сторону смерти обманчиво напоминает характерное для А. умение жить при полупогашенном свете (или полузажженной темноте), но здесь срывается плод умственный и умышленный: нет разгадки – нечего и смотреть, – и утверждается усилие невнимания к тому, что слишком легко к себе внимание приковывает.

И наконец, в третьей строфе, выпив брудершафт с А. С. и дописывая свою маленькую трагедию, А. устанавливает время поэтического события: первое января.

Время это, обладающее самым высоким уровнем тоски в череде календарных дат, достойно эпоса, где все войны закончены и длится чистое отсутствие, для которого не подобрать ни одной формы забвения, потому что у него нет формы, и от которого не отвернешься, потому что оно всюду. Пустырь. И даже более: замороженная вспышка окна, фотографирующего сей пустырь неустанно.

Один из канунов Нового года, отмечавшийся по месту работы, в Иоанновском равелине Петропавловской крепости, явился встречей А. и В. (А. и В. сидели на трубе): они сидели за столом друг против друга, пока не произошло то, что А. – вспоминая холодный каземат, внезапную ее обиду на попутчика и быстрый уход из‐за стола, слезы в коридоре, свою мимоходную и смущенную попытку что-то ей сказать, – пока не произошло то, что А. в порыве сентиментального вдохновения называл бессмертием или шаровой молнией мозга.

23

Какой разрыв пространства ты…

Что так сгустилось в твой состав, —

как бы изнанка пустоты,

внезапным шелком просияв…

что так хотело затвердеть,

из ничего себя соткать,

и проясниться в жизнь, и в смерть,

как эта дрожь, перебежать…

Лестница в доме С., на площади Льва Толстого. А. видит подругу снизу, от дверей, сбегающую по нижнему лестничному маршу в его объятья. Окно – за ее спиной, и потому лицо приближается из темноты и проясняется постепенно.

Образ довольно изощренный: изнанка пустоты, или подкладка небытия, или – бытие. Изнанкой чистого небытия в фабрично-заводском исполнении может быть только шелк («внезапным шелком просияв»), или – в исполнении Жуковского и Пушкина – «гений чистой красоты».

Далее «красоте», еще не воплотившейся, приписывается хотение быть («что так хотело затвердеть»), и тем самым – по крайней мере, лексически (а не единственный ли это способ доказательства недоказуемого?) – утверждается предвечность красоты. Здесь же доказывается и положительная ее избыточность. Дело в том, что «ничего» («из ничего себя соткать») – есть избыточность отрицательная и очевидная: живые в ней категорически не нуждаются и не заинтересованы, притом что в некотором воображаемом (а потому – реальном) пространстве безусловно ею обладают, и, если избыточное ничто вывернуть наизнанку, только избыточная красота и возникнет.

Две последние строки переводят стихотворение в другую плоскость. Можно бы сказать – в горизонтальную… И вообще – место действия одним движением строки переносится в постель, и все стихотворение невольно перечитывается заново, обретая эротическое звучание…

Каков бы прогулочный маршрут ни был, его прелесть увеличивалась для А. по мере реостатного наступления сумерек и темноты. Таким образом, зимние прогулки, укрывая лицо от встречного взгляда – В. мнилась повсюду, – оказывались предпочтительней.

Но, выйдя из стихотворения, мы попадаем на весенний Большой проспект Петроградской стороны и движемся – чем скорей, тем лучше – к кафе «Орбита»…

Там, в коньячном полусвете, в А. дотлевает только что на улице вспыхнувшее воспоминание визита к профессору античной истории, другу и в прошлом преподавателю его жены, жившему по соседству с кафе, – точнее, быстрая цепочка воспоминаний: визит, они с В. только-только женаты, и она хочет, вероятно, познакомить тех, кого любит, – естественная и простительная форма тщеславия, когда оба, профессор и А., любящие, в свою очередь, ее, наверняка восхитятся друг другом и возведут слагаемые в третью степень, – визит, книги по искусству, – в своих коротких с отворотами брюках худенький профессор дважды в день обегал букинистические магазины; затем, через несколько лет, известие о его смерти и нераздумывающее горе В., когда А., без подготовки, сообщил ей об этом на кухне и она заплакала, стоя к нему лицом, – окно за спиной, – темным лицом, тут же погасшим в ладонях… И, уже отхлебывая коньяк, А. избавлялся от воспоминаний, рассказывая С. о том, как умер один его знакомый, как он задыхался, как жена открыла окно и кошка, едва остановилось его дыхание, выпрыгнула с пятого этажа.

С прыжком кошки разговор выпархивал в легкую область необыкновенного и ничего не значащего.

Только так, сняв с себя все обязательства (чем не синоним к «воспоминанию»), А. мог прийти к приведенному стихотворению, то есть полюбить С. Странным образом их жизнь воспоминаниями не обрастала, и, когда А. думал о любовных клятвах, об их абсолютности и бесконечности, об этом сплошном «да» ночи напролет, он думал о том, что с опытом сила и количество этих клятв могут только возрастать, но именно потому, что нет смысла скупиться на то, что исчезает без малейшего следа.

24

Всё – ожидание

неподвластно-тяжелого.

Видеть свое выживание

в зеркале желтое.

Ты сумасшедший, дом,

с черным прицепом окна,

спящим отцом,

всё – лишь одна

есть мысль о нем.

Всё – истощенье сил,

если б в углу

зеркала так не лил

дождь, сотрясая мглу.

Прежде всего – выдуманная концовка. Увидеть дождь в зеркале, висящем в комнате, а тем более – только в углу зеркала, А. не приходилось. Но стихотворение иногда внимательней поэта. Особенно – рифмованное, готовящее на второе что-нибудь неожиданное.

Действительно, рифма, когда она перестает быть детской графоманской забавой, даже заурядная, как в третьей строфе, притягивает непредсказуемостью добычи, попадающей в перекрестье прицела (в слове «рифма» роль прицела, как известно, выполняет буква «ф»).

Вероятно, осенний поздний вечер в отчем доме, из тех, что уже мелькал и запомнился нам свитером, падающим самопроизвольно со спинки стула. А также дыханием отца, доносящимся из смежной комнаты. Все дело в этом прерывистом дыхании, грозящем пресечься.

В самóм существовании близкого человека содержится угроза, устранимая только вместе с его существованием.

К чести А. заметим, что волнует его не собственное «желтое выживание», где к подлинной горечи: ожиданию смерти отца (первые две строки) – подмешано неизбежное кокетство (3‐я и 4‐я строки): чистосердечно в зеркало смотрят (взглядывают) только случайно, но тогда себя не описывают, потому что не узнаю́т.

Конечно, А. ведом собой. Но не по своему поводу, и это, как ни странно, доказывает, помимо выдуманной концовки, одна неточность: черный прицеп окна, который таковым может оказаться только снаружи, поскольку изнутри он зашторен. То есть А. не озабочен ни своей прической, ни прической стихотворения, что в данном случае одно и то же.

Тем интересней неведомые ему перемещения в пространстве: сначала с помощью все того же зеркала, которое, вроде бокового зеркальца в автомашине, выносит его из «сумасшедшего» дома на улицу и вынуждает увидеть этот самый прицеп окна, а затем – с помощью мысли, которая, не в силах освободиться от отца, возвращает А. в дом, таща за собой дождь с улицы и сотрясая им (почти как слезами) угол зеркала. С помощью мысли, самонадеянно претендующей восполнить собой убывающую с каждым выдохом жизнь.

Райский сад – это отсутствие кровного родства и воображения, питающегося кровью близких. Воображение в здешнем мире играет роль полезного хищника, перехватывающего то, что станет добычей Провидения, и понуждающего переживать нас то, что мы не вынесли бы сейчас наяву и в упор. И подобно тому, как природа в стареющем человеке великодушно (?) стирает грань между жизнью и смертью, отбирая память и физические силы, мы из чувства самосохранения и (и это удивительное сообщество чувств) сострадания бесконечно воображаем его умершим, чтобы реальный момент утраты не ударил бы нас наотмашь, не поверг наземь и не вынудил бы увидеть смерть как нечто Иное.

Что ж, если смерть не Иное (а что же тогда?), то в нашей воле называть воображение полезным хищником. И тогда наступившее отсутствие любимого человека может стать освобождением от тяжести, может стать той подменой, которую – единственную из всех подмен – следовало бы назвать не только опустошительной, но и счастливой.

25

Завода глухонемые дымки.

Крушенье затормозившей реки.

Дом, дом, дом,

сбросив смысл, как кожуру,

миг единый стоит на том. —

Вдруг – лишь цвет на ветру.

Так, до точки координат

устранившись, молчишь, молчат,

посреди листа протыкая тишь, —

чтоб с испода

смысл в-вернулся в свой дом, как мышь

вдоль реки скользнув, вдоль завода.

Замечательное и редкое состояние, взятое данным пейзажем, ассоциируется у автора с чередой семейных скандалов, приведших в конце концов – этим путем, по набережной Кутузова – к разводу.

Точечное выпадение в соседний мир. Соскок с подножки первого вагона, короткий инерционный пробег по ходу жизни, остановка-онемение и – опомнившийся инстинкт, настигающий поезд.

Другими словами, в момент остановки (вы спрыгнули) у вас не все дома, а затем, как указано в стихотворении, смысл в-ворачивается в свой дом в образе трусливо шмыгнувшей (вдоль реки, вдоль завода) мышки.

Река на набережной Кутузова, естественно, имеется, с заводом сложнее, но если перебросить взгляд через ледяное поле, то, казалось бы, злостное пренебрежение поэта топографией окажется всего лишь беспорочной скоростью зрения: там вдали, за рекой, заводские трубы тоскуют в полную серо-буро-малиновую силу.

К тому же слезящийся от холода и ветра глаз кристаллически множит картину и, устремленный вперед, несет с собой косое отражение того, что сбоку или сзади.

И – попутно: не предоставлен ли этим оптическим свойством слез выбор: не размазывать их по щекам, но воспользоваться преломляющей и режущей их силой.

В этой немигающей, а тем более – не подмигивающей точке декартовой системы координат, устранившись до себя в чистом виде, то есть не имея о себе ни малейшего представления: ни поэт, ни возлюбленный, ни муж и т. д. – никто, ни о мире (хорош, плох), можно ощутить то, что А. впоследствии найдет в «Картезианских размышлениях» Мамардашвили (система координат была указана правильно): только волевое усилие способно удержать эту точку, волевое усилие, длящее «я», не имеющее причинно-следственной связи с предыдущим мгновением (выпадение случайно и не необходимо; оно избыточно: мир в нем не нуждается) и не имеющее никаких оснований длиться. А дальше, на волне этого беспредметного усилия – уцепиться некому и не за что – начинается свобода. Свобода на волне воли. Дикая догадка Декарта, и отныне трактователи Пушкина, то и дело норовящие понимать волю в стихе «на свете счастья нет, но есть покой и воля» как несгибаемое качество субъекта, могут соединить оба значения и устроить из «французика» внимательного читателя-француза, а заодно – и Мамардашвили, в свою очередь, внимательного читателя не только западной, но и восточной философии.

Представим себе пассажира, отставшего от поезда и не предавшегося панике, тут же, вó поле, сбросившего представление о себе как о пассажире – а он воистину перестал им быть, – и прекратим философствовать. Стать собой, то есть родиться не от родителей, по биологической необходимости, но беспричинно (от Господа то есть), означает выполнить невыполнимое: требование реальности, которая есть длящаяся тишина взрыва.

Итак, набережная Кутузова, приведшая к ЗАГСу Дзержинского района. Сам развод явился угасающим завершением длительной череды ссор, когда, в сущности, энергия взаимной ненависти, отведенной в разных дозах любой супружеской жизни, исчерпалась. Но и связь А. с С. потеряла остроту, и А., выполнив формальные обязательства по освобождению от брачных уз, не имел ни малейшей решимости связать себя с С., а С., формально же оценив отвагу А., к счастью для последнего, чего-то там мямлила и юлила.

Колода из трех карт осталась неперетасованной. На следующий после развода день А. и В. продолжали жить как муж и жена, а С. – завершим в духе классического рассказа – сошлась с небольшим актером Малого театра и угнездилась в его квартире на Невском.

До этой анемичной развязки А. довольно часто выходил на набережную глотнуть воздуха (один из таких выходов мы имеем в стихотворении), а там и взять такси, которое действовало в соответствии с нашей геометрией, то есть строго прокатывало по двум катетам (наб. Кутузова – Кировский пр.) и доставляло А. к подруге.

По дороге, изведенный склокой, дающей, впрочем, психологически комфортное, наращиваемое со щелчками счетчика, обоснование правоты побега, он видел только что отпущенную дверь парадной, сглотнувшую черноту лестницы, белый двор света, стоящие, как на смотру, пригвожденные к зиме ограды и стены, а затем переносился в эстонский городок, куда вдвойне предательски (потому что прежде был там с женой и сыном) сбежал с С. в начале их романа, в городок, где, помимо абстрактно-прекрасного моря, из листвы дерева, коротко шуркнув, летел конкретно-прекрасный желудь с крупно-карим зрением косули, где есть гостиница, в номере которой, запершись на два оборота, хорошо было бы сейчас заснуть и умереть от стыда.

Тем более что, доехав до подруги, А. совершал из телефона-автомата примирительный звонок жене, чтобы окончательно успокоиться.

26

Дом-запустение,

сад вещей

брошен, любимые тени

бродят вокруг,

жив ли здесь кто,

улицей зимней пальто

не пахнут,

в три – в полчетвертого

комнаты чахнут,

разве природа

это не долгая пытка,

выдвинешь ящик комода:

штапель, свернулась в клубок

черная нитка,

ты не один одинок.

Легко заметить, что для А. существенно указание на время суток. Не обладает ли каждый час своей метафизикой? Мы согласны с А.: обладает. И рекомендуем тому, кто еще молод и склонен к идеям, написать цикл из 24 стихотворений, обойдя дважды круг циферблата и перекуривая на цифровых зарубках.

Коридор, или прихожая, есть в то же время костюмерная, реквизитная и грим-уборная, есть некое преддверие двуликого Януса мировой сцены, при этом актуальность одной или другой его стороны зависит от того, куда мы направляемся и где предполагаем действовать: на подмостках домашнего стационарного театра или – уличного и кочевого.

Раскрывающая зеркальные объятия двукрылая птица трюмо то мелькает усложненным и продолженным за открытые на лестницу входные двери пространством, то замыкается в привычном отражении прихожей. Вообще это место во вселенной настолько же важнее всех прочих, насколько ожидание театра значительней театрального действия, всегда подпорченного угодливой несогласованностью участников. Мы всегда находимся на подходе к дверям дома, оттуда или отсюда, и в обоих случаях А. сопутствует чувство страха, являясь предметом всю жизнь повторяющегося сна: то ли дверь заперта изнутри на тяжелый крюк и в нее ломятся, то ли приоткрыта (вид с лестницы) и за ней – шорох и копошение.

А. никогда не оставляли дома одного (бабушка, сестры), и возникновение первого страха он связывает со смертью дяди и ночным появлением в квартире двоюродной сестры, в тот год семилетней девочки, и ее матери, доставленных отцом на улицу Графтио прямо из больницы: в особенно яркой после сна столовой он видит их, обнявшихся и заплаканных, у стола. Фотография горя.

Причина второго, помимо общего и неопределенного ужаса, внушаемого парадной и лестницей, в том, что бабушка имела склонность (ввиду укороченной – деформация – эвакуация – ноги́) к падениям. А. слышал из‐за двери ее слабо-отчаянное причитание «ой-ой-ой», неизменно пугался и звал на помощь дворника Ибрагима, жившего напротив, – тот вскрывал топором дверь, а затем поднимал легкую, негнущуюся бабушку. Прикрывая рукой спасенную, лысоватую голову, она – сквозь стоны благодарности – утверждала, что для ее подъема необходима рота солдат. А. представлял себе детей Ибрагима: Зайду, Сафу и Шамиля.

К моменту стихотворения бабушки и дворников нет в живых, но «дом-запустение» маячил и тогда, особенно «в три – в полчетвертого».

Со двора за тюлевой занавеской кухонного окна туманился силуэт бабушки, читавшей – всегда стоя и водя пальцем по строчкам – газету. «Может быть, бессмертие и есть», – наивно и безгрешно, совершенно в ее стиле, думал А., глядя на окно. Было грустно и жаль бабушку. «Жаль неземная о земном», – записал он в графоманскую пору.

К «любимым теням» относится и тень отца: он надевает черную морскую шинель, а перед тем надраивает до золотого блеска пуговицы.

Как-то назывались пластмассовая дощечка с прорезью, тряпочка (бархотка?) и белая жидкость («Сочи»?), которой пуговицы натирались, но имена испарились вместе со скипидарным острым запахом и военной бодростью отца.

Вешалка, напоминающая заваленный раскоп, где покоится одежда разных времен и стилей, будь то шинель, драповое пальто или плащ-болонья, соседствует с набитым несметными сокровищами комодом, в котором вещи доживают до второго пришествия, то есть снова входят в моду, а из качественного сукна, полученного отцом по службе в баснословные года, что-то бесконечно выкраивают и шьют сестры.

Точнее – выкраивали и шили.

Теперь, навещая мать, А. застает там одну из них, она на три года младше попадавшейся ранее, но интерес к комоду ослаб и у нее и в значительной степени перешел по наследству к дочери (третье пришествие).

Завершая смотр теней, А. видит сестру зубрящей что-то на кухне, с годами все более раздражительной, в громких перекриках с родителями, усталой (работа и учеба на вечернем), затем – сладко-глупого ее деревенского жениха и всю его родню, нахлынувшую с какими-то мешками (семечек?) на свадьбу.

Все это сгинуло, «повышивав рушник» пьяно-бабьими голосами за свадебным столом, сгинул и муж, дав, прежде чем разошлись круги по воде, пару прощальных блинков, то есть – явившись взглянуть на дочь, в чьей равнодушной памяти он и запечатлелся как бездарный кинокадр: пыльное окно грузовика, кепка и папироса.

Теперь, повторим, навещая парализованную мать, А. попадает в театр пантомимы и, пытаясь дешифровать ее «да-да-да, уо-уо», идущие под аккомпанемент левой руки, думает, что она выступает в роли полуглухонемого суфлера и, возможно, видит, что сын ролью не поглощен и куда-то торопится. Что у него, вероятно, несколько ролей и потому ни в одну из них он не может погрузиться полностью. Что он как бы уже на улице, где снег, слякоть, огни, где точного пейзажа она не видит, отчасти умышленно, из того же чувства самосохранения, из которого сын не поглощен ни одной ролью.

Оказавшись на улице, он мысленно (и тоже «половинно») возвращается домой, а значит, вновь пребывает ни там, ни здесь и нигде.

«Вот почему, – говорит он, подходя к рампе, – когда мы умрем, мы друг друга не узнáем – все будут на одно, окончательно отсутствующее лицо».

27

Темных закоулков тихих

в комнатах, где столько по углам

совести, и столько психов

медленно копило хлам,

или пауков, жучков древесных,

блудных дочерей и сыновей

темных закоулков тесных,

возвращайся, этот прах развей,

знаю, в доме плача сердце мудрых,

все же горя всех похоронить

столько, сколько счастья в наших утрах —

одному другого не забыть,

не развеять, вот и бродит совесть

возле нас, чтоб заплатить могли

за безумный шепоток любви:

Бог и есть твое лицо и голос.

Пояснения требует грамматическая конструкция.

Безветренная погода стои́т только в именительном падеже. «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». Никакая вечность положения не изменит: «все будет так». Шаг в сторону родительного – и мы чувствуем дуновение ветра, и канал покрывается ледяной рябью. В приведенном классическом случае – ненадолго: сквознячок немедленно блокируется: «Аптека. Улица. Фонарь».

А. рывком открывает дверь в родительскую квартиру и – с одноименным падежом наперевес – семью шагами (семь первых строк) взбаламучивает семью психов, пауков, жучков и т. д. Затем косой луч фонарика находит выключатель: «возвращайся, этот прах развей», – и в установившемся свете тени усопших и на мгновение встревоженных пытаются исчезнуть. Безуспешно.

Тахта, на которую смотрит А., помнит не только усталую смерть отца, но и безустанные ночи любви. «Одному другого не забыть», тем более что непостижимое изменение лица, его молниеносный передрог и уход в другое измерение равно присутствуют в смерти и в высшей точке любви. Разница в том, что любовь всего лишь произносит то, что смерть видит: Бога. Утверждение не мое, но – косвенно – самой любви в лице А., который иначе бы и не винился (см. последнюю строфу).

Раз уж мы вновь в этой комнате, то следом за тахтой, по периметру, видим швейную машинку, от которой остался глагол «прострочить» и хорошо запомненное движение материнских пальцев, проложенных воротничком и рискующих попасть под иглу, чей тупой с ушком конец учащенно снует, находясь в таинственно-утробной зависимости от узорчатой ножной педали либо никелированного штурвала по правую руку.

Наружный механизм с очаровательно женственной талией (один из тех предметов, которые пробуждают в ребенке сексуальность), к тому же стоящий в неприлично-горизонтальной позе, закрывается деревянной в виде саквояжа крышкой и однажды подменяется безликой полированной современностью, которая по своему прямому, ремесленному и внятному назначению не используется: в ней прячут от А. какие-то коньяки, подаренные к юбилеям.

«Прострочить». И – «вытачка», уже явно относящаяся к сестрам.

Затем идет неправильная дробь буфета с многоэтажным и мелким числителем (чашки, рюмки, вазочки – несколько трофейных с буколическими картинками, – вывезенные из гитлеровской Германии, и несколько – с воинственно-лесбийскими – из единственной туристической поездки по мирной, но сильно продвинутой Югославии) и монолитным знаменателем, набитым пластинками на 78 оборотов (например, Кострица; Леонид? «куплеты Курочкина» и пр.) и нотами, трижды не разобранными (А. + сестры), с нервными пометками Сары Соломоновны. Здесь же хранятся воинские награды отца, обладающие приятной тяжестью, и коробки с поздравительными открытками к февральским, мартовским, майским, ноябрьским и новогодним праздникам, написанными до боли шаблонными фразами, говорящими сначала больше о лености ума, чем чувств, которые (ум и чувство) с годами в мертвенной бледности сравнялись.

Следом за роялем, единственное отрадное воспоминание которого относится к середине 50‐х, когда с его инструментальной помощью курсант был побежден будущим кратковременным мужем сестры, – идет кресло.

И мы вздрагиваем, обнаружив в нем старика.

Отец А., освещенный вечерним солнцем, сидит у окна и смотрит то в телевизор (почти любой человеческий сюжет вызывает у него слезы), то на книжные полки, замыкающие периметр комнаты, в которых выставлены многочисленные фотографии родни. Он думает, что они – суть неудавшаяся месть ускользнувшему времени, что в этом пустом доме, в полурассеянном свете, в полуразвеянном прахе, в ожидании неизвестно чего, в полуразрушенном кресле, он просиживает день за днем свою скучную жизнь и что он не только не у дел, но и, господи, ничего не хочет. Он думает, что, находясь в полном ничтожестве духа, в тождестве себя самого, потеряв очертанья особости, то есть весь затраченный на него материал, находясь как бы уже в мнимой области, он знает правду, а именно: ему нечего сказать. Не миру, но – кому бы то ни было.

А., глядя из проема дверей, – он всегда приходит или уходит, – испытывает привычную жалость к отцу.

Трудно сказать, откуда в ребенке появляется ужас, что родитель когда-то состарится и умрет, и почему страх смерти за отца/мать возникает раньше, чем за себя.

Возможно, возникновение его – одна из первых пунктирных точек на пути человека. На жалостливом (вообще – эмоциональном) пути. На пути, как это ни странно прозвучит, отпадения от любви, данной при рождении любому существу, никак не выражаемой эмоционально и не направленной персонально к кому-то. Любовь – не эмоция. Любовь – это то, что вызывает к себе любовь, тут же перестающую ею быть, становящуюся сочувствием, в данном случае – жалостью. В этой безвозвратной точке ребенок еще не раздваивается до собственного страха смерти, он видит впервые другого человека, но еще не видит своего отражения в его зрачках. Не следует ли отсюда, что видеть другое – означает – сразу – бояться? Младенец, вызывающий нашу любовь (и, кстати, немедленно – жалость), нас либо не видит вовсе, либо видит перевернутыми – и в том и в другом случае мы не отдельны от всего, что он есть, и не вызываем в нем страха ни в виде угрозы для его жизни, ни в виде дорогого ему объекта, могущего, не дай бог, исчезнуть. Этот младенец и есть любовь, то есть нечто, целиком поглощенное собой, без остатка.

Как появляется ви́дение другого и заинтересованность в нем? Как младенец превращается в ребенка? В эгоизм? Откуда берется точка, с которой мы начали отступление (в прямом и переносном смысле)?

Объяснения дать не могу.

Но могу дать необъяснения.

Нечто испытывает нас физической болью до тех пор, пока мы не пробуждаемся к соображению, что избавляет нас от нее другое. Мы пробуждаемся к приближению кормящей груди, к склоненному лицу или протянутой руке. Или, скорее, так: мы пробуждаемся к осознанию другого, когда физическая боль неотступна, а заветного приближения нет или оно запаздывает.

Я ставлю в отступлении точку на физической боли как на чем-то, во всяком случае, безусловном, и, не ответив ни на один вопрос (потому и – необъяснение), довольствуюсь попутными замечаниями и возвращаюсь к А.

Для А. жалость и ломота в горле начались с болезни и отцовской руки, просунутой под одеяло. Мгновенная прохлада, тут же обнятая жаром, малиновый свет настольной лампы и настенный над кроватью коврик с итальянским пейзажем и юношей, играющим на мандолине.

28

Слабый ветреный день весенний,

окна детской больницы,

островки пожелтевшего снега, и нет спасенья,

задувает, как блеклые свечи, их лица,

ты провален в себя, и душой зияешь,

и аптечное небо белеет в раме,

одиночество – это когда не знаешь,

что оно говорить умеет стихами,

той покинутости в палате

ничего не равно, и затреплен томик

позолоченной хрестоматии,

в каше масла прямоугольник тонет,

все, что тусклой бессмыслицею казалось, —

переждать эту вечность, до выписки две недели —

состояло из мертвых пауз —

только то и взойдет жизнь спустя, в апреле.

Весенняя анемия.

В стихотворении встречаются две детские больницы: Филатовская, на Чапыгина, где А. лежал со скарлатиной, и некая безымянная, которую он видит из трамвая по пути на работу. Между ними три октавы лет: одну из них безуспешно штурмуют слепые пальцы ученика музыки («гуттаперчевый мальчик», он же – «слепой музыкант»), а две последующие неразборчиво брошены на произвол судьбы, которая, касаясь то одной, то другой клавиши, извлекает из расстроенного инструмента поэтические аккорды, столь же искренние, сколь и фальшивые. Подростковый пот, сия плачевная порча, как раз и выделяется из отчаянного непонимания этого парадокса, и только в зрелом возрасте мы узнаем, что фальшь распознается по чувству стыда за чью-то искренность.

Желто-зеленоватые боксы, ледяной градусник, казенная пижама – вот приметы первого в жизни расставания. (Возможно, и последнего.)

Только томительные пустоты бытия дают всходы. Желать их не хватает ни мужества, ни мудрости, но и сопротивляться бессмысленно, потому что они отнимают привычку со всеми ее защитными рефлексами. Логически продолжив это соображение, можно бы заключить, что от смерти следует ожидать самых обильных всходов, но логика здесь неуместна, как сиделка при покойнике.

Сейчас часов пять-шесть, когда детей забирают из музыкальных школ или с продленного дня. Я неизменно представляю тебя девочкой в твоем городе и то время, когда мы друг друга не знали. Сегодня, чувствуя, быть может, свою вину, оно оказывается необыкновенно одаренным.

А. вспоминает больничное кормление по первому и второму разрядам, и прежде всего – вареную треску с пюре, и, глядя из трамвая на землистое в окне лицо лысого мальчика, – ожидание передачи от родителей.

Наверняка и ты помнишь явление нянечки с этими драгоценными пакетами, стянутыми черной резинкой, под которую втиснут белый квадрат записки.

Передвигаясь сейчас в начале 80‐х, автор на мгновение впадает в состояние, описанное неведомым ему Борхесом…

Пятнадцать лет спустя А., уже образованный, напишет мне: «Рассказы этого аккумулятора библиотечной пыли и любимца золотушной молодежи, творящего коллажи из тысяч зачитанных до дыр (и – соответствующей им – собственной слепоты) книг, – напоминают каталожные ящички, до отказа набитые наименованиями книг и выписками из них. Он занимается, грубо говоря, каталожеством. А говоря нежно, я рассматриваю пчелиные соты (ящички), куда наведывались сладкоязычники всего мира и где работал, прикрыв лицо, за двоих (за пчелу и пасечника) мыслящий тростник (сахарный) Борхес». Ах!

В одном эссе Борхес занят проблемой вечности и вслед за Платоном, христианами и пр. дает ей свое определение. Бродя по городу, он оказывается в местах, овеянных его детским присутствием тридцатилетней давности. В местах очаровательно сердечных: в частности, «пела какая-то птичка, и я почувствовал к ней любовь, крохотную, как сама птичка». Далее – основное: он чувствует, что все «не просто совпадает с тем, что было на этом углу столько лет назад, это вообще никакое не сходство, не повторение, это то самое, что было тогда». И, значит, время – иллюзия. Число таких состояний не бесконечно. Само состояние – безлично. Вывод: «жизнь слишком бедна, чтобы не быть бессмертной».

А., конечно, не додумался до такого вывода, но объясни, что он значит? Если несомненная бедность наша заключается в потере себя и обретении (а все же тогда – кем?) безличного состояния вечности-безвременья, описанного Борхесом, состояния, пусть изредка, но обретенного, то… Что?

Вот здесь Борхес приходит в себя и доигрывает пассаж на публику, опережая ее готовность изобличить вдохновенного афериста и виртуоза собственным признанием: не пророк. Писатель. А говорит он, что «в бедности нашей мы не можем быть совершенно уверены, коль скоро время, легко опровергаемое нашими чувствами, не так-то просто опровергнуть разумом…». И наконец «в итоге нам ничего не остается, кроме раздумья над забавным сюжетом».

Ну что ж, в понимании писательского труда как претерпевания добровольного краха что-то есть.

29

Падают на землю яблоки,

кладбище с крестами слабыми,

ночь его, печаль его и жалоба,

городок паромный, тихий,

тихий, неродной, укромный, ихний,

тень единственная на двоих,

будущего жаль, там нет нас, не с кого

написать его, влюбленность – несколько

строк счастливых, и веранда тесная,

и в откинутую ветром шторку —

вся несбыточность и любопытство отрока,

нас подсматривающего до обморока.

Второе бегство в Прибалтику А. с С. и попутное «пророчество», что общего будущего у них нет. Стихотворение опережает и омрачает реальность помимо и против воли автора. Кто сказал: рыба гниет с головы, а горизонт – с карканья?

Прямолинейность текста позволяет нам ответить ему тем же и сразу перейти к концовке, падающей в обморок. Дело происходит в прошлом, с самим А., к моменту события (и подавно – стихотворения) весьма очнувшимся и подменяющим собой придуманного отрока.

Первые признаки «подглядывания» обнаруживаются в детстве, в одной из трех комнат многократно упомянутой квартиры. Солнце с пылью клубятся из глубины гостиной до коридора. Плывет пространство. Тихо. Мультипликационно пьет молочко кот-домохозяин. Разморенные, как крылья мельницы зноем (никогда не виденной, кроме как на картинке в «Дон Кихоте»), ленятся стрекозиные стрелки ходиков.

Сохранилась звуковая запись подобного дня, сделанная позже (и потому – с наслоением посторонних книжных реалий). Вот она:

Был день похож на решето, / в муке и фартуке прислуги, / ни то, ни это, ни про что, / на тонком уровне разлуки. / Дрожал на кухне блеклый куб, / дышали жабры, коридора / темнел в дверях тяжелый круп, / перебирала бусы ссора. / Не зная, чем себя занять, / дыханье высилось и никло, / и сквозь рассеянность в глаза / текли какие-нибудь иглы. / Варилось в собственном соку / весь день неясное волненье, / как будто тень без утоленья / тянуло время по песку.

Добавим к этому послешкольные в чернильных пятнах потные руки и томливое слабоумие ребенка, который на ковре, в темном углу, трогает стеклянную красавицу из-под духов.

О другом, уже не метафорическом подглядывании также сохранилась стихотворная запись, совершенная, как и само подглядывание, в более зрелом возрасте. Обещанный обморок:

Вот они углубляются в Усть– / Нарве в медленный зной, / хрупким отроком ты их видишь, пусть / день сражен белизной, / ее плоти полупрозрачный сосуд / им обхвачен и сжат, / и живые губы его сосут, / рай несобственный – ад, / вот он входит в устье ее, ее, / рычаги то локтей, то плеч, / и со стен сосуда бежит чутье / нарвы, рвущейся встречь, / вот рычащее перетеканье влаг, / и ползет по спине / костный свет и обрушивается, двояк, / трубным ревом вовне, / пусть ты видишь, как бурно исторгнут мозг / из своей темноты, / – то в Усть-Нарве каплет горячий воск. / О, несчастнейший, ты!

Заметим, что стеклянная красавица и женская половина усть-нарвских любовников являли собой последовательное приближение к облику С.

Дальнейший опыт отрока был, как и положено, столь же неутешителен, сколь и типичен, так что присутствует реальный малолетний шпион в комментируемом стихотворении или его дублер – не имеет значения.

По дороге к маме я заглянул в театр, возникший в нашем дворе на волне студийной перестройки и агонизирующий поныне с переменным успехом. Решил предложить им свой сценарий по «Камере смертников». В предбаннике меня окликнула воинственная девица в очках: «Что вам нужно?» Я покраснел, отвечать не хотелось. «Нет, что? Нет, что?» Сказал. Она провела меня в мыльное отделение, где сидела шайка порядком истасканной на гастрольных ветрах немолодежи и стояла пара, наоборот, нераспрыщавшихся с юностью мальцов. Внутренне я сразу вышел, а внешне довел дело до обмена телефонами и вышел еще раз. Камера смертников у них уже есть.

Ненавидишь ли ты театр, как я его ненавижу? Гениальное изобретение, не будь в нем людей…

Выйдя окончательно, я вспомнил о своем неутешительном опыте, когда мальчиком посещал кружок художественной самодеятельности в ДК Ленсовета и однажды режиссер (с выпуклыми и влажными губами и зверски-опереточной фамилией Рысьев – сейчас-то я вижу и слышу) пригласил меня к себе домой. Почитать стихи. К счастью, он не был насильником, и я бежал в полурасстегнутой рубахе.

Вспомнив тот черноватый вечер и свой трагический проход тем же двором, которым шел только что, я дописал комментарий к «отроку».

Затем сестра попросила заменить перегоревшую лампочку, и, пока я, воздев руки, стоял на стремянке в слабоосвещенной столовой, с люстры падали пластмассовые лепестки.

30

С этого берега на тот

оттолкну я плот,

близко вижу твое лицо,

белотлеющей ночью трамвая кольцо,

воображенье – отсутствие

того, кто любим,

речь устную

оттолкну к берегам твоим,

путь безлюден,

бегство вон неба армий,

равным быть тебе – скуден

(горе истинно непоправимое) дар мой,

потому что ты – есть,

а зренье,

слух мой, речь – только весть

о тебе в отплывающем стихотворенье.

Стихотворение написано в той же географической точке, что и № 3.

Квартира на Салтыкова-Щедрина. За стеной спят жена и сын.

Все, что могло произойти у А. с С., – произошло.

Если всерьез принять, что литература выигрывает, когда строки каются на скамье подсудимых («и с отвращением читая жизнь мою»), вызывая сочувствие к автору и заодно восхищение его распаляющейся смелостью, от слова к слову, как цепная реакция (она же – пес, сорвавшийся – на себя – с цепи) растущей в самобичевании, то А. следует засчитать поражение: мышечная усталость опустившихся на другую скамью – скамью запасных – строк. И вздох облегчения. Более никакой ответственности, тихое и спокойное признание, что любимая (и потерянная) действительность (С.) превосходит любимое (и присутствующее) ремесло, которое всего лишь эхо… Ну, весть.

Комментатора сейчас, однако, интересует человек (А.), лежащий на диване в темной комнате. По правую руку, метрах в пятистах, колеблется Нева и, колеблясь, пустить ли по течению фразы корюшку или оставить легкий улов набоковским сиротам, уходит под Литейный мост. Поздно. Еще часа через два мосты поочередно полузевнут несколько ладей, воспользовавшись знаменитым затемнением, которому отведено полчаса…

Комментатора интересует так называемый процесс мышления А. Обыкновенный человек не мыслит. Он пребывает в рассеянности, к тому же – неглубокой. Возможно, любовь есть единственный вариант рассеянности окончательной, непрерывной, не половинчатой, вариант сплошного «недуманья» о предмете любви.

Возможно, искусственность творческого акта состоит в попытке сосредоточиться на какой-нибудь рассеянности, и только «гулякам праздным» удается без усилий устремиться за облаком, за одним из бесчисленных, проносящихся по сюрреалистическому небу воображения, словно бы угадав в нем некое подобие своего мозга, угадав, что из смутных и меняющихся очертаний выпадет (выстроится) град.

Внутренняя свобода – увидеть облако, несущееся со скоростью, превышающей скорость мысли (мелькающие картины – ее элементарные частицы, они почти невидимы, а скорость размывает их и без того ничтожную величину), – увидеть облако и немедленно, доверившись значительности и уникальности мимолетного притяжения, последовать за ним.

Предположив, что А. последовал, – последуем за А.

Облако первое.

Сидя на кухне в доме родителей летним ясным днем, он видит в дальней комнате форточку, затянутую марлей с оторванным углом, и в тот момент, когда ветер откидывает ее в сторону, листва тополя, также тронутая дуновением ветра, перебегает освобожденный треугольник из тени к светящемуся раю: каждый листок на мгновение поворачивается лицом к солнцу. Для А. эта картина не образ его души, но облик. И не случайно: знакомству с С. – несколько недель, и все, что есть, не напоминает душу, но воплощает ее. Жизнь целиком умещается между двумя желаниями видеть С. – как черновик, задвинутый с вечера в ящик стола и погруженный в темноту, весь проникнут ожиданием своей явленности утром. Настолько проникнут, что подобно тому, как А. может видеть изменение и рост овеществленной души, словно бы склонившись над ней, так в черновике может появиться за ночь новый росчерк пера, – ниоткуда.

Второе облако проносится по грозовому небу Прибалтики, превращаясь в тучу. Гроза застает парочку на шоссе, укрыться негде, и, обнимая перепуганную, оказавшуюся трогательно суеверной С., А. видит побелевшую зелень холма, блеск, мгновеннее которого только блеск другого холма, поодаль, а затем, между двумя молниями, – резко потемневший лес, чье глубокое безмолвие исчерпывается без посторонней помощи.

Если что-то и кажется А. абсурдным, то представление об окончательной невозможности когда-то, скажем, в одно из утр, увидеть С., и если что-то кажется ложью, то любое время и место, где С. нет.

Теперь, в пору ночного бодрствования, видя то лицо подруги, то кольцо трамвая где-то в Коломне, то бегство армий неба – облаков, отталкивая стихотворение от своего берега (наб. Кутузова) к берегу Петроградской стороны, А. пытается освободить его от балласта болящей совести, от мерцающей догадки, что он разлюбил жизнь, точнее – от более страшной догадки, что он хочет жить, ничего о себе не зная, что его, в сущности, нет, что все, задуманное не Богом (и бессильное явление Бога подтверждает это), не Богом, но им самим, – пошлость. И пока он отбрасывает раздавленную жабу, впотьмах застигнутую на мостовой (облако № 2, Прибалтика), и мелькнувшее в уходящей молнии соображение, что ни одна мысль не додумана до глубинного холода, до спокойствия и одиночества, что она и не хочет быть додуманной, потому что строку питает блудливый стыд, что нет ни простодушных, ни мыслящих, зато тьма чувствующих, не согласных ни за что звериный и примитивный свет вдохновения променять на ум, что и он (А.) таков, и хуже всех весьма, пока все это длится и стихотворение невольно приобретает черты усталости, потому что в него слишком многое не допущено, —

я под покровом темноты высаживаюсь на Литейном, недалеко от А. десятилетней давности.

(Не плодотворней ли судить о произведении по бесконечным умолчаниям автора?)

Идя в сторону нашего бывшего жилья, я не могу отвязаться от только что увиденной картинки в троллейбусе.

Распространенный тип женщины средних лет с ребенком. Умная, немного утомленная женщина, утомленный, немного умный ребенок. Мать говорит, что завтра они вырежут из фольги и наклеят (что-то на что-то). Сегодня 23 декабря, пятница, самое время. Завтра Рождество. У католиков и протестантов. У христиан. Христиане верят в Христа, а Христос… Ребенок смотрит в окно, потом – перед собой, слушает, чтобы не обидеть, потом – снова в окно. Мать просвещает неназойливо, не перегружая. Что-то усвоит, до остального сам дойдет. Важны ориентиры. Тот особенный, не сюсюкающий тон, доверительный, но и слегка «общественный»: голос чуть громче тихого, чуть на публику.

В троллейбусе специфически-слякотный свет. Параллельное, невероятное бытие на колесах. Странно слышать так много молчания в такой тесноте. Как будто все в чем-то виноваты.

Ребенок впитывает запотевшую черноту стекла.

Дописываю эту страницу уже в гостинице.

Самый запоминающийся цвет – желтый. Цвет света.

31

Похороны в южном чаде, пороха

цвета воздух, море, потроха

рыбы образуют облака,

пыль, жара, провинция, вполшороха

бледная акация томительным

полднем, грузовик бортов вразброс

в приторном благоуханье роз

с чем-то белым чересчур, и длительным

солнцем человек не слишком стóящий,

вталкивая за щеку бисквит —

кадр мигает, зрение знобит —

меленько смеется: «я живой еще…»,

стороной сбредает: «так-то, то-то же…»,

тает в испареньях дрожжевых,

маленькие теплые увертыши,

хохотки предательски живых…

Евпатория. А. лет восемь. Хоронят главврача города.

Стихотворение построено на сочетании двух случайных и ничего для автора не значащих встреч: с траурной процессией и с горбоносым, тощим, загорелым художником, выходящим из кондитерской. Ничего подобного он не говорит («я живой еще…» и т. д.), но его сладострастно-мефистофельский профиль на фоне медленного сотрясения воздуха духовым оркестром читается именно так: увернулся. Этот жизнерадостный человек – приятель тетки и дядьки, с которыми А. проводит лето. При них дочь, ровесница А.

Из евпаторийских впечатлений остаются слова «курзал», «лиман» (не только слово – вонючее и мелкое болото и обмазанные «грязями» курортники), «топчан», «тент», две девушки (идущие на танцы?), одна из которых в белом платье, с неподвижной левой рукой в черной перчатке, фильм «Большой вальс» в кинотеатре под открытым ночным небом, затем несколько раз пересмотренный с дерева (не из любви к художеству, а ради дерева), остается море, удивляющее обитателями:

прозрачное изящество краба, стремительного на дне, и его катастрофическая неуместность на суше – эти отверстия в панцире, в которые страшно заглянуть (жестокий интерес детей к насекомым, рептилиям и т. д., не священный, но фамильярный, основанный на принадлежности к одной касте, завершается во взрослом человеке стыдливым отводом глаз, словно бы страхом встретиться взглядом с небытием); удивляющее обитателями:

в полдень это размокшая в море папиросная бумага медуз и – обжигающая в студенистом отчаянии на берегу (невозможность «студенистого отчаяния» равна невозможности медузы как таковой).

Сделаем обетованную паузу.

Весь этот умопомрачительный ракушечный крах разума, если вы нанизывали когда-нибудь на нитку крошечные конусы, кальциево-кольцевидные, с дырочками в розовой мочке…

Если вы спали убитым послеобеденным сном в затененной комнате с холодным, крашенным почти вишневым цветом дощатым полом, а вечером выходили на чебуречную набережную в сопровождении взрослых взглянуть, не зажглась ли в море хрустальная люстра теплохода «Россия»…

Не знаю, должна ли быть упомянута подозрительная возня с двоюродной сестрой. Все, казавшееся чем-то неожиданным и запретным, чем-то, что происходит только с тобой, впоследствии оказалось обыденным житейским явлением, происходящим чуть ли не с каждым мальчиком, более того – оказалось литературным штампом. Но детству не дано знать, насколько оно разочаровывающе (о-вы-ва!) типично. К счастью.

Сойдя с поезда и пробегав весь день, я заявился к кузине поздно вечером. Открыл чернявый подросток, симпатичный, но с мутным взором, сын Г. и Т. Пахло дымом.

Из туалета, сигнализируя шумом спускаемой воды, вышел Т. – маленький, с непропорционально большой головой, в длинных семейных трусах и в майке. Пожилой, курносый, с мешками под глазами, осторожный в движениях после инсульта. В туалете он жег бумагу. К запаху дыма прибавился запах пота.

Живут они на окраине, и еще по дороге, когда я втискивался в трамвай, а затем ехал, сжатый поддатыми и усталыми согражданами, я возблагодарил судьбу – давно следовало вылезти из комнатной норы и отправиться куда-то в послерабочее время.

Квартира заросла невообразимой грязью. На полу в огромном количестве – полусгнившие овощи, привезенные с приусадебного участка, – картошка, лук, свекла… Белье вперемешку с бумагами, книгами, проволокой, сумками. Диванчик с засаленной накидкой-простыней и заспанной подушкой – дневное ложе инсультника.

Пришла Г. Засновала между столовой, где мы приветливо и мирно беседовали, и кухней, где раздавался ее истерический крик – от сына требовался отчет в истраченной тысяче (стоимость пачки сигарет). Затем было налито, я предложил помянуть тетку. Чуть позже Т. в сердцах (сердечник!) послал ее на хер. Ненавидел при жизни и ненавидит посмертно.

Их сын, оповещенный, вероятно, о дяде заранее, напряженно вглядывался в меня и вслушивался. То и дело изгоняемый учить на завтра историю, он возвращался, а затем принес фотоаппарат. Я попытался оправдать его ожидания и видел, отправляясь спать, как он умиротворенно заснул на диванчике. Г., детски-капризно покудахтав, приткнулась к мужу (всю жизнь орали на тетку, а затем нежничали, зарастая грязью), а я через пару часов проснулся: по лицу бегал таракан.

32

В синем сыром кафе,

искривленный позвоночник спички-аутодафе,

все, все, все,

хватит, моя дорогая,

все, посмотрим на мир

с благодарной болью —

небо, набережной тишина,

точно грома левая сторона.

Добавим, что это кафе-мороженое. Слякотные, тусклые, часто полуподвальные помещения, присыпанные опилками. Ладонь помнит – пальцы расходятся на среднем и безымянном – холодную металлическую розетку с разноцветными шариками, безрукую чашку кофе, а позже – граненый стакан с портвейном из-под полы.

Для А. есть два незабвенных.

Первое – на Кировском, между Карповкой и площадью Льва Толстого, куда он заходил в юные годы с девочкой из драмкружка. (Она жила возле Сенной, и проводы заканчивались в парадной, у батареи, бурными поисками ее тела в ворохе зимней одежды.)

Другое – в двух шагах от дома, где А. жил с женой и сыном. Там, возвращаясь с работы поздним вечером, можно было блаженно и туповато посидеть с алкоголем, прощая себе банальную череду картинок, «развешанных» между памятными кафе, – там А. и останавливается помучить спички.

Среди «картинок» – прогулки вдоль залива с дачной любовью: он ведет за седло велосипед и читает худшее, что есть у Есенина, либо они целуются в лодке на берегу, и рука впервые касается полоски голого тела между свитером и брюками и скользит вверх, к груди, преодолевая невнятное сопротивление… Кажется, А. отпугивали суровые взгляды, которые культивировала семья девочки, вроде: дотронулся – женись. Отсутствие в доме мужчин подтверждало его подозрения – провинциально-повышенная нравственность старших трудящихся женщин (бабушка и мать) разогнала всех, кого могла. Девочке готовился жених с надежным будущим, предпочтительно из военного училища, порядочный. Стоит ли говорить, что через несколько лет она бежала от мужа из убогого военного городка, с дочерью, и в доме, который А. тогда проездом навестил, появилась, несмотря на прибавление, нежилая и обреченная чистота. Они попили чай с вареньем. Не зря лучшим временем в пору их свиданий были возвращения А. темными летними вечерами на свою веранду, первые стихи и сигареты, жадное поедание какого-нибудь помидора-огурца с хлебом…

Драмкружковская любовь тоже осталась девственной, хотя ей это далось труднее: две-три ночи (вразнобой, разумеется) несчастные промучились в постели, но и новоявленная поклонница театрально-поэтических дарований А. – не уступила, раздеваясь до предпоследнего.

В памяти высвечено: а) девочка дарит ему цветы, белые астры, покраснев до корней волос, в присутствии своей бабушки и у нее в гостях – этот роман проходит тоже под бдительным присмотром: избранника надлежало как бы невзначай показать, – и произносит: «Поэтам и артистам дарят цветы…» (Боже! Чай с печеньем); б) встреча Нового года вдвоем; не столько встреча, сколько ожидание: из окна виден огромный пустырь и дорожка от трамвайной остановки, по которой она должна прийти, холодная ясная ночь, часов десять-одиннадцать, и редкие, торопящиеся к праздничному столу прохожие. Слезы прихода: заблудилась, чуть не опоздала.

Гордиев узел, завязанный в паху, разрубила, как водится, откровенная оторва (в том однокомнатном кооперативе, купленном отцом для несостоявшегося счастья дочери и деревенского жениха), успев за ночь окровавить простыни, поинтересоваться, любит ли ее А., и, услышав смущенное «нет», влепить юнцу пощечину, при утреннем расставании попросить в подарок бюстгальтер – А. возненавидел это слово навеки (как задолго до того, и тоже из нижнего-белья-словаря, – «кальсоны») – и, как выяснилось на следующий день, заразить его французским насморком.

Добыв опыт такой катастрофически-пародийной ценой, А. ничего, кроме опыта, и не приобрел.

Опыт, будучи способом выхолащивания души, безобидно появляется на уроке физики как слово, а изобразительно связывается с колбами и принципом сообщающихся сосудов. Комментарии излишни.

Пока А. сжигает очередную спичку, завершим его образование, которое есть приноравливание к бесстыдству.

Первая жена, длившаяся около года, на прощание пожелала ему попасть под трамвай. Он же, хоть и не трамваем, но раздавленный, попал под опеку женщины с ребенком и несколько лет прожил с ней выпивающим и приходящим когда заблагорассудится.

Стихотворение № 32, которое мы столь потребительски используем, не говорит ни о разрыве, ни о том, что отныне автор будет смотреть на мир с благодарной болью, – но лишь о воображении (может быть, он думает, сворачивая манатки, душа и есть воображение? может быть, воображение и есть единственная реальность?), которое, как умеет, сторонится предписанного хода событий, чья суть не ход, но артистичная уклончивость (может быть, он думает, выходя на улицу, материальный фасад жизни и есть сплошная уклончивость и нереальность? – если хотите, он поскальзывается и забывает, с чего я начал предложение)…

Пытаясь его продлить, А. идет не домой, но к Литейному, минуя питейные темноты у лотков, поглядывая на небо, где четыре облака медлят в ладейном эндшпиле, на углу встречает Лужина и думает, что тот направляется в Таврический, где с кленов слетают ферзи, а я, оказавшись напротив дома наших друзей, шлю тебе зарисовку. По-моему, уместную.

Они встречаются раза три в неделю и идут на снятую по знакомству квартиру (на Сенной!). Он бурно рассказывает о прочитанной сегодня лекции и эффектной паузе перед завершающим аккордом, затем – в том же ритмическом порядке – они делают свое хрестоматийное дело и, следуя опять же учебнику, усталые, но довольные, расходятся по семьям.

Она первая достигает цели и цветуще и пышуще заполняет кухню, что-то безостановочно говоря и глядя в мужнины глаза столь неотрывно, как будто в детстве с избытком наслушалась упреков во лжи: «А ну-ка, посмотри мне в глаза!» – и вот – овладела нехитрой наукой смотреть на мужа в оба, я бы сказал, с запасом, и врать при этом с напористой безмятежностью.

Вероятно, муж, не будь его рыльце в такой же щетине, ни о чем бы не догадывался. Он и не «догадывается», потому что – привык, и лень, и скучно. В сущности, оба настолько уверены в том, что другой не подведет и не поведет себя несоответственно ритуалу, что взаимная серьезность исполнения носит скорее инерционный характер. Вечерами они пьют сухое.

Лектор добирается до дома, скоропалительно мрачнея. Мрачность его, уставившегося в телевизор, руководствуется принципом: лучшая защита – нападение, и смещает подозрительность и раздражение бесхарактерной жены в сторону вопросительного сочувствия: не стряслось ли что на работе? Но и здесь, как в предыдущем случае, ничего давно не стряслось, а то, что жена не имеет встречного опыта, дела не меняет – не до разборок, час поздний, пора спать.

33

Такое вдруг обволокло,

что стал неслышим, стал невидим.

Скорее погубило, чем спасло —

я ожил вновь, хоть не хотелось быть им.

Остаться там, среди стволов,

хотелось, медленных, покорных,

незамечаемых – ни смертных слов

раскаянья, ни слез позорных.

Но этот ход не удался.

Безумие. Себя с природой

немыслящей сопоставлять нельзя,

как время жить и время года.

Оказавшись в Михайловском саду, А. с удивлением и стыдом припоминает давнее восьмистишие:

«Была столь светлая пора, / что мы не преодолевали / друг друга и уже с утра / значенья дню не придавали, / и день, пока не перестал, / неуясним был, и за гранью, / как застекленное рыданье, / неимоверный свет стоял», – с удивлением, потому что никакой «светлой поры» с «подтрамвайной» женой не было, со стыдом – потому что лексика глупо преувеличена.

Тем не менее в истинности и чистоте состояния сомневаться не приходится, не говоря о мелькнувшем следом:

«Над пустырем и дальше, там, / за железнодорожной линией, / шел снег, торжественен и прям, / и ослепителен, как римлянин».

Тоскливые эти вытяжки (то ли до разрыва, то ли сразу после) скромно подтверждают, что, копаясь в помойных баках биографий, можно выудить разве что ботинок того, чей след простыл.

Другое подтверждение А. находит в забытом стихотворении, адресованном «женщине с ребенком», из которого на слух выдергивается нервное начало: «Ну в синем, синем переменчивый сад», – где стихотворение? – «чайник с керосинки на веранде снят, / сосны перевалнываются, шумят». И что-то еще от электричек, гудящих там, от фонаря по ветвям, от прикуренной горячо сигареты и в звездах чернильных ям… (Дачная местность, какой-нибудь Мельничный Ручей.)

Стихотворение невосстановимо, но фантазия в нем простиралась – разве не убога скорость словаря? – но фантазия в нем фазанила изощренней, чем в римском облачении. «Ты еще любима не мной, – ритмично продолжал А., – то есть горя нет». Не только гарантия любви («еще не, – но…») – чувства, которого никогда не было, – здесь домыслено и трагическое расставание, обязательное в этом деле, и увод его в лирический (а значит – самодовольный) пейзаж: «Только из-под колымаги луной выплеснут свет, да белеет дороги след».

Чушь, обрастающая чушуей, предсказывающей, однако, то настоящее в расставании, которое унастоящивает себя, панически принимая каждого второго, встретившегося на улице, за утраченную возлюбленную, и по этой причине боится выйти на улицу вообще: «И тем более вдруг / не леденеешь еще нутром, / обознавшись. Потом, потом. / И судьба еще делает крюк / перед тем, как вломиться в дом», – чушь эта сбылась много позже в истории с С., когда любой выход из дома причинял боль, а любая прохожая парочка язвила своим счастьем, когда А. угнетал собственный малодушный расчет, что ему удастся вырвать с мясом стихотворное слово за внутренний тайный отказ от любви, но куда более угнетало знание, что это неправда и что отказ от С. вызван всего лишь страхом потерять В.

Малодушие А. заключалось в том, что из всего выжимался сладкий сок выгоды (о, не материальной), но до тех пор, пока он не становился кисло-сладким и замусоленная ситуация не грозила структурным распадом.

И теперь, добравшись до Михайловского сада и застав А. в коротком забвении, благотворном, потому что выход из него ознаменован простой и разумной мыслью, завершающей стихотворение, мы вынуждены А. покинуть окончательно – он трогается домой, я тоже.

Приснилось, что наш сын женился, его свадьба.

Есть такие сны с последействием, когда шлейф увиденного тянешь за собой весь день. Тянешь, тянешь, в тягость он.

Если время во сне течет в обратном направлении, когда мы видим некое будущее, если это пророческий (хоть и объясненный научно) сон, то – что? Особенно если это счастливое пророчество? Откуда тяжесть?

В каком-то рассказе героиня, которой приснилась близость с малознакомым мужчиной, потом его избегает, как если бы что-то запретное случилось наяву.

Дело здесь не в том, что «разоблачено», скажем, ее подсознание, отныне тяготящее. Возможно, дело не в «авторе» сна, а в соучастнике. Как будто с ним произошло что-то, чего он не знает, – так, чаще мы не можем смотреть в глаза человека, который врет, а не – которому врем, то есть мы как бы выступаем в роли провокатора его вранья самим своим бытием – врет-то он нам, – так вот, с ним произошло то, чего он не знает и на что мы его спровоцировали. Его реальность для нас становится утяжеленной его двойным существованием. Мы видим, как по его спине, прислоненной к оси абсцисс, пробегает холодок мнимой области. А что такое –1, как не вранье о +1? Он врет – нам стыдно. Возможно.

Вот другое рассуждение. Очнувшись от такого сна (опередившего события), мы оказались отброшенными во времени назад, но при этом смутно знаем еще не свершившееся. Смутно, – ведь сон понятен лишь чувственно, но событийность и причинно-следственные связи ускользают. Не является ли это состояние образом того, в детстве не сформулированного пробуждения к объясняющему знанию (а еще дальше: образом Адама, по которому пробегает ток от безгрешной бесстыдности к осознающей себя как стыд наготе)? Образом, но – обратным. Обратным образом. Потому что, двигаясь по направлению к сну (здесь нельзя сказать «ко сну»), пытаясь, проснувшись, его различить, мы идем к бессознательному и случайному, а пробуждаясь из детства – к причинно-следственному и логичному. Не столь важно. Встречные поезда проходят сквозь одни и те же сумерки.

Есть ли и там, в детстве, тяжесть? Во всяком случае – томление. Если ребенка (досознательного) наказывают, он плачет не от обиды и не от боли, но – от неведомого, за которым маячат люди, предлагающие дать неведомому свои объяснения. Это роса пробуждения, в которой неизбежно отразился мир – он ее и выветрит. Он научит ее не быть. Возможно.

Сон пересказывать не стоит: во-первых, он неинтересный, а во-вторых, в пересказе улетучивается повторно. Как Бог. Уместнее его переслать Фрейду, в чьей фамилии, кстати, есть нечто испаряющееся.

34

Вспомнил я грехи, свой состав хитрящий,

все унынья дни, все измены ночи,

и не мог заснуть, в черноту тараща

бедные очи,

справа за стеной сын с женою спали,

за двенадцать лет непрерывной распри

ни умнее мы, ни смирней не стали,

желчнее, разве,

в детстве человек – человек, в дальнейшем,

грешный, лебезит, и скорбит, и стонет,

чтобы стала смерть на подходе к ней же

тем, чего стоит

он, понятней все и тоска, и немощь,

жадность, хорошо, к жизни пропадает,

гаснет пусть земля, засыпаю, небо ж

пусть рассветает.

Пусть, конечно.

Стихи положены на музыку Горация, но отвлекающий маневр не спасает их от невыгодного в поэзии прямоговорения.

Написано в худшие времена – таковыми были для А. начало 80‐х, когда личный распад совпал с началом вялого умирания страны. А. видит вокруг себя скучный воздух. Погасший. Бледно-зеленый. Смертный. Тленный. Слабый. Анемичный. Видит, как люди с хорошим запасом жизнелюбия его загоняют в квартиры и, отогревая, наделяют естественными, хотя и не природными качествами здоровья и теплоты. Не о природном воздухе речь. О надышанном.

А. видит, как частная жизнь более не тяготится и не вдохновляется совестливой зависимостью от страны, как снятие этой зависимости происходит не намеренно, не вследствие, допустим, отвращения к идеологии, но по причине переориентации биологической деятельности человека. Потому же, почему вымерли динозавры, то есть по тысяче причин, равноудаленных от истины. Говорить о том, что это хорошо, так как приближает к метафизической сущности, к одиночеству, душе и прочим прелестям, так же смешно, думает А., как и утверждать обратное. В обобщениях конкретного человека нет.

Я восстанавливаю то, что мог бы думать А., прилаживаясь ко сну, – восстанавливаю несуществующее. Вежливость не позволяет мне имитировать поток сознания, которым иногда балуется герой. Слишком элементарно: к сну прилаживаясь как к греху лишь ребенка врасплох застигает льняной бог все все разорено отказавший стиху прав Рембо под руки перенесли отца оперный радиовой певца есть сочувствий комки кровяные в весне равнодушно промытой с белее муки небом не…

Рецепт: берется внятный текст, затем удаляются связующие звенья и все знаки препинания. Поток потек. О, грязные потомки сознания…

Накануне написания № 34 А., с похмелья, навестив отца в госпитале, идет по сухой и мусорной улице, вслушиваясь в соседний мир. Идет по краю этого, чувствуя себя иноземным уродцем, который вот-вот канет в одну из черных дыр. Под ногами палящий спуск в солнечных пылинках, мерцающий кварцем. И когда ты хватаешься за воздух, ни позор, разрушивший тебя, ни пекло, именуемое совестью, ни умственная отсталость, толпящая перед тобой недотыкомок, не стóят того, чтобы о них говорить в стихах. Не благородный старец, но обрюзгший тип, которому рано умереть и поздно жить и которому остается один шаг до тошнотворного предательства: поделиться с себе подобным, в случайной пивной, как N лет тому назад весна была теплой от верб, и в нем, как в стеклянном колодце, трепыхалась синева неба, и грудь дрожала, как мембрана, как летний день походил на жаркую зевоту собаки, и он бежал перед поливочной машиной, выпустившей прозрачные когти, бежал, немного радуясь, а затем срывал шиповник и, просыпая белые его зернышки, шел и безостановочно думал об отце, боясь его смерти, – один шаг до бесстыдства сентиментальности.

Основное, о чем я хотел сказать в предыдущем письме, – о томлении пред-чувствия или пред-мыслия. О том, что тянущийся за нами сон – это также и мы, тянущиеся за сном, и что это, второе, можно использовать как обратный образ очень важного и интересующего меня переходного состояния.

В литературе с особенной силой его воплощает Эдип, сужающий круги над убийцей отца (Лая) и оказывающийся лицом к лицу с собой. В эту секунду мир мгновенно удваивается: жена становится его же матерью, дочери – сестрами, возникает круговорот дерьма в природе:

Каких еще недостает вам бед?

Отец убил отца, он мать любил,

родившую его, и от нее

вас породил, сам ею же зачатый…

За страницу до пробуждения Эдипа Иокаста восклицает: «Несчастный! О, не узнавай, кто ты!» Эдипов комплекс – это комплекс познания. «Кто хочет знать, что было и что будет, что под землей и что под небом, тому бы лучше совсем на свет не рождаться» (Талмуд).

Не в литературе, а в жизни, в раннем детстве, мы все бродим, томясь, вдоль этого полупрозрачного занавеса, и я бы хотел уловить в стихах последние мгновения перед его поднятием. До них – слóва еще нет, после – уже написано, а здесь, в пред-рождении человека, еще мелькает, по своему недомыслию, абсолютная, последняя и прощальная чистота, и в то же время слово, переставая быть святым лепетом, вынужденно перенимает захватывающую грязь мира и культуры и потому может быть услышано и прочтено собратьями по несчастью.

По счастливому несчастью, если стихотворение написано.

35

…дрогнувший куст человечества,

слово топорное, чадное

втиснется, вклинится в речь его,

к жизни любовь беспощадная,

в зимнюю, сонную, раннюю

пору по мерзлой поверхности

едем дыханье к дыханию

то ли в тепле, то ли в мерзости,

тонкая ниточка все это,

куст бледнолицый в автобусе,

небо зимы невысокое,

снега ресничные робости…

Ничего страшнее раннего вставания зимой нет.

В безумии казни издевательский разум проблескивает в выборе времени суток: до рассвета, когда жить все равно не хочется.

А. просыпается школьным утром, от зашторенного окна тянет морозом. На улице зима выстелет холодными полотнами холеную душу. Мертворожденный, расчетливый эстамп. А. подходит к замкý на сарае, к заиндевевшему и примерзшему наискось, и перебрасывает его на другую сторону. Чтобы опровергнуть расчет. Затем зацепляет ветку и ударяет портфелем и мешочком с тапочками по забору. Затем возвращается на двадцать шагов назад и проделывает все снова. Но его хмурое упорство никак не вознаграждено, и утро остается изваянием неустройства всего мира. Он плетется под мерные скребки лопаты (Ибрагим). Белый с синевой свет в раздевалке, урок физкультуры, перед которым А. конвульсивно сдергивает с себя форму. В затылке гудит сон. Все блестит: пол, шведская стенка, баскетбольные щиты. Запах спортинвентаря. Он начинает бегать по залу, сгонять мурашки. Через час, разгоряченный и потный, и насильно пробужден.

Есть еще гимнастерка, выдернувшаяся из-под ремня, который прилипает к голому телу, и оно сравнивает колючий кошмар шерсти и гладкий холод кожаного ремня, есть скатывающаяся за ухом крупная капля пота, есть воротничок, намокающий и грязнеющий, и – возвращение, днем, по снегу, залитому солнцем. С ноги сползает шерстяной носок и вываливается из-под брючины дохлой гармошкой.

В приведенном стихотворении А. едет на одну из своих работ. Время действия то же, что и в предыдущем.

Вот тебе заголовок в газете: «Коготь Ельцина увяз в Чечне. Гаденыши задолбили граченышей. Чубайс догрызает народную собственность. Шахтеры жуют каменный уголь». Слышу в трамвае: пир во время Чечни. Слова, звучащие по ТВ: Назрань, Моздок, бандформирования. Лицо российского политика отличается мгновенной незапоминаемостью. Зевок природы.

Если бы о каком-нибудь я писал рассказ, то начал бы так: «Он вышел из туалета и быстро заговорил».

Живу я сейчас в гостинице, впритык к Крестам. На улице метет и по-киношному завывает. Узники перекрикиваются с родственниками. Прими донесшееся: «Я тебя целую. А ты?»

Р. S. Сколько сил уходит на то, чтобы надеть пододеяльник!

36

из небесной ночью синевы

вестью о тебе дохнет

черные круги там у Невы

под глазами царственный там проплывает лед

как бумага корчится горя

так бессонница с окном крапленым

с лампой января

с полувыпитым вином крепленым

все чуть сдвинется как будто вкось

и уже не надо встречи

все равно бы слова не нашлось

лучше прозвучавшей речи

Умышленно скособоченная вещь, но, на мой взгляд, в стихах такого рода А. наиболее органичен. А может быть, я говорю это из чувства благодарности: понимая, что мне надоел комментарий, он не предлагает ничего замысловатого и позволяет распорядиться оставшимся пространством и временем, не держа ру(ч)ку на его пульсе.

Именно поэтому я и не оставлю А.

Правила игры требовали указания на адресат того или иного стихотворения, но, по правде говоря, это не важно. Любая попытка изложить на бумаге все как было оборачивается дважды сплетней или доносом, потому что доходит до читателя в дважды подержанном (через автора) виде. Но бывает ли иначе?

Вы знаете ответ: бывает. Когда все как есть.

Вы хотите сказать, что иначе бывает в стихах. Я почти согласен, но прежде, чем дать окончательное определение, приведу ход мысли А., обыкновенного, то есть мучимого временем, человека.

Что происходит в любви? Разве мы в состоянии освободиться от прошлого (будущего) возлюбленной – а оно неизбежно становится и нашим прошлым, поскольку становится нашей мыслью, а мысль всегда в прошлом – от прошлого той, которая любила не нас? Ведь возлюбленная для любящего целиком в настоящем (вместе со всем прошлым и будущим) и, значит, всегда обнимает кого-то еще. Трагичность любви (А. предрасположен, как вы заметили, к возвышенной лексике) в том и заключается, что вы любите женщину до и после себя, но ее «жизнь без нас» происходит с кем-то, а это любить невозможно. Трагичность любви – в ее невозможности. В подсматривании в скважину ревности. В нашем постоянном присутствии. Не забавно ли, что третьим является не «он», а мы сами?

Ревность, по сути, есть ненависть к тому, что нам не принадлежит полностью. То есть – к собственной мысли о прошлом (будущем) – ведь все происходит в ней. Не значит ли это, что мысль и не может принадлежать нам полностью? Трагичность любви – в ненависти. Говоря физиологически, я хочу, чтобы стон любви был вызван мною, не кем другим. Но если его причина не я, то желания жить нет. Во всяком случае, – знать. Прошлое или будущее, время вообще (разве не длится все в настоящем?) – ловушка ненависти. Как умереть для мысли?

Я не могу ответить на вопрос А. Бывает ли иначе, спросили мы выше, и вы ответили: бывает. Когда все как есть. В стихах, например. Еще, добавлю я, в детстве. Но их время (стихов, детства) – я обещал дать окончательное определение – я назову не просто настоящим (для того и рассуждение А., чтобы показать, что в настоящем настоящем не спастись), но – несуществующим настоящим. И только в нем возможно любить. Внезапно. С той внезапностью, с какой через мгновение после обыденного хода мысли А. сжигает мосты:

«О живи, живи, живи, / там, за мостом / черноты, дорастворенной в крови, / горем, вывихнутым стыдом, / через мозг / паром обморочным подниму / свой состав, осядет солью, насквозь / пробегая мозговую тьму, / то ли, выветрившись из глазниц / тканью глаз, / шелком быстрым, как сполохом зарниц, / доизбуду нас».

Равновесие восстановлено в № 36.

Вижу улицу сегодня днем – логарифмическую ее линейку плюс таблицы Брадиса новостроек – и на пороге магазина женщину. «Зачем ты водку?» – спрашивает ребенок. «Чтоб дома было». Улица гаснет.

Потом на трамвайной остановке бездомная собака, боязливо обегающая людей (с косой, однако, готовностью поднюхаться) и фраза: «Вот бегает стихотворенье».

Следом проносится еще одна строка (я сижу на парапете, смотрю на крышку люка, на которой написано «Керчь»): «Крышки люков делают в Керчи».

У мамы вчера кружилась голова, потом она заплакала. Было не при мне. А сегодня поехал за твоим письмом и посидел с ней рядышком. Иногда (и все чаще, по-моему) она как бы отключается; сознания не теряя, но испытывая то ли отчаяние, то ли страх. Тогда я чувствую тот излишек своей жизни, на который я дольше и в котором неведомым образом виноват. Единственное, что со всей откровенной банальностью порывается извинить живого, – вечность, перед ней все равны… Но умирающий никому не завидует, никем не обворован, и потому соображение неверно, а живой всегда виноват…

Но в чем?

37

Благодарю белой ночью сквозной

за выходящую из берегов

кровь, вдохновенье, окатывающее новизной,

небо, вынутое из меня,

за папиросу проспекта, протянутого к реке,

с огоньком светофора,

благодарю белой ночью, взбегающей налегке

за тобой по ступеням,

благодарю в этом городе тихих стен,

приснившемся самому себе

городе, несравненную тень

благодарю любви.

Мое юношеское стихотворение, которым я в последний момент подменяю уже приготовленное для заключительной главки стихотворение А.

Кировский проспект, увиденный не в направлении площади Льва Толстого, а в обратном – к Каменноостровскому мосту, к дому и дальше, к Приморскому шоссе, увозящему на дачу.

Пятилетний мальчик понятия не имеет, что окажется когда-нибудь с тобой, еще в ту пору не родившейся, в одном городе или в одной комнате, что будет невозможно поверить в одновременность и приближенность друг к другу, в солнечные блики на мебели, настолько, что вопрос – где были мы, когда мы не были? – явится сам собой, а следом и вопрос о том, как нас расположат неизбежные смерти – рядом? таким же светом осветят нежные вещи?

Тем сильнее его счастливое (потому что сбывшееся) незнание обернется через много лет другой невозможностью: поверить в то, что все, ему дарованное, уже недоступно тем, кого он любит и кого больше нет.

Я сворачиваю в проходной двор и иду сквозь пряный запах черемухи, сквозь спиртовый раствор стихотворения, и голубоватые язычки зыбких созвучий и горенье рифм выхватывают клочки ночи.

И мне приходит в голову абсурдная мысль, что творчество – есть неумение осилить безучастное и истинное смотрение на мир без себя, что оно возникает из нашего страха не появиться и из ревности к бытию, в котором любимое уже есть, а нас еще нет, что если мы созданы по образу и подобию, то и Всевышний вошел в мир и овеществил его Собой из того же страха, из страха, что обойдутся без Него.

Но было бы повторной трусостью попытаться взять свои слова обратно, и, пока этого не произошло, я перевожу взгляд на ребенка, просыпающегося на даче.

Ни осады осиной, / спят шмели в джемперах, / и дрожит над росинкой летних сумерек прах. / Мир так тих и просторен, / что в его тишине / слышно маковых зерен / созреванье во сне. / Щелкнут ставни затвором, / и окно, отворясь, / задохнется простором – / И проникнет, как будто / просветлясь на лету, / утонченное утро / в июньском цвету, / и еще не обнимет, / но, скользнув по лицу, / как капустница снимет / с век дрожащих пыльцу.

И – последний взгляд:

Под вечер – стада хмурое упорство, / разматывают головы коровы / вдоль улочки из ревеня и рева / и еле разбредаются. Все просто. /

Расслабленный, ссылающийся словно / на завтра – молока парного запах, / округлый и сплошной, на теплых лапах, / и плавно оседающий на бревна. /

Не торопиться. К шапочным разборам / не поздно никогда. Не торопиться. / Пока весь мир един и не дробится, / и миг не разворован разговором.

Владимир Гандельсман

ОТ ФОНАРЯ

Дизайнер Н. Агапова

Редактор Д. Ларионов

Корректоры М. Смирнова, Е. Полукеева

Полукеева Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Content

Владимир Гандельсман
От фонаря

Первое отделение: от фонаря

Часть первая

АПРЕЛЬ

МАЙ

ЯНВАРЬ

ДЕКАБРЬ

НОЯБРЬ

ИЮНЬ

Часть вторая

ИЮЛЬ

АВГУСТ

СЕНТЯБРЬ

ФЕВРАЛЬ

ОКТЯБРЬ

МАРТ

Второе отделение: комментарии к стихам автора

КОММЕНТАРИИ К СТИХАМ АВТОРА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37