Александр Уланов

Разбирая огонь

© А. Уланов, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© А. Фролов, фото на обложке, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

После это было разрушено. Но люди живут — строят — противодействуют. Бывшее для будущего.

— кто ты и я?

— кто сможе(т/м)

— мы происходим

— как ни стоишь на балконе, дым от тебя всё равно на меня. Если местами поменяемся, ветер тоже переменится. И волосы твои — дым

— занимать место — как в долг — хорошо, если отдать получится, а многие так и зажиливают

— занимать время — чем вернёшь?

— в?

— вне

— с?

— с и без

— если от, за

— без — пока не

— даже в дождь не?

— пока не. И не дождь

— дождь без конца. Мягкостью падения эхо дистанции

— для разделения дождя не к дождю

— идет идём

— грея твой холод своим

— Бланшо умер. Будет мемориальный блок, надо статью, и поскорее

— не решившимся в выборе места волосом

— метром ветра сегодня? первая половина на работе, потом ничего

— дальше чем зайдет без конца переворачивая день вызвать солнце на середину между шестым и седьмым подкреплённые страхом голода голоса ходят вертикально по дому в поисках

— cолнце не лифт, но если знать время

— солнце — само время. К завтра высохнет после четырех вод

— ветер открывает и закрывает окно в ритме удивления от книги

— туман — морское дно. Нести чай и орехи, сидеть на сундуке под стукающимися о сундук листьями, кидать в окно виноградины — не разбудят, но вдруг что-то хорошее приснится

— шоколад сна. Всегда без десяти три ночи

— бабочки мягкие, попросить моль обмахивать тебя крыльями при засыпании и просыпании, особенно ступни. На карте земли хорошо сидеть

— событие никогда не такое, как предполагали. Описать — только память о представлении о событии? или слова сами станут событием. Вызывая будущее событие?

— всегда-будущее — в точке настоящего, доступной после достижения предела настоящего (прошлого?) и возвращения (невозможного) обратно?

— о том, что возможно. Не память — настоящее. Если прошлое интересное, оно тоже здесь

— может ли вернуться невозможное? или и не уходило? или перестаёт на мгновение (события)?

— невозможное не уходило, уходило возвращение, чтобы вернуться?

— падающим движением

— удержать тебя — не от падения, а падать вместе с тобой, стараясь, чтобы тебе при этом не очень удариться

— единственный способ удержать меня. Любое движение кажется падающим, лишенным точки опоры (ставшей точкой отталкивания) и неоднозначно направленным

— на падающее — попадающим

— Эпикур и Лукреций говорили о мире как падении атомов, где атомы чуть отклоняются и соединяются так или иначе

— уже понимаю по трудности раскалывания орехов

— в машущих стенах почти в сыре ждать

— в оранжерею средним утром

— скорее в среду или завтра между сном и сном вверх корнями

— как спишь без можжевельника?

— уклоном головы углом укола разведкой сока сквозь плотность вереска смещённый крест искателем теней не дней по иней романика сквозь вечер — и соль река возможно между

— углом угля вести дорогу об арках невозможных разговорах на волос вопроса ивой навстречу взлётом слоем за каплей сквозь пену башни иным инеем переменой миллиметрами метро к цветкам волн

— пока ежи спят, иголки улетают и блестят в воздухе. Спокойных дров и теплых ладоней

— капля стремится к своей тени, змея от нее отталкивается

— буквы сцепляются репейниками. Праздник — очень быстрая медленность. Дочитываю пропасть. Снов с мягким морем в ракушке

— весна качается на кончиках веток, апельсин коркой ожидания

— ласточки собирают хвосты

— ласточка летит так быстро, что не может закончиться

— ромашки и шалфей из-под снега летящему горлу

— два часа различия внутри камней над городом вдоль резьбы чайного тепла

— тишиной тумана? Или в туман навстречу?

— снилась змея из деревянных скамеек, ползла куда-то

— в фонтане плавает жёлтый удав — толще ноги, длиной метра два с половиной. Хозяин держит его за хвост, чтобы не уплыл, потом поливает бортик, вытаскивает удава, удав сворачивается, хозяин наливает воду внутрь свернутого удава, бассейн на кромке бассейна

— чувствую ногу удава в недостающей коже. С удавом хорошо бы змея пускать

— боль во внешних уголках глаз — от дальней твоей? ближней пыли? будущей морской соли? потому что тебя давно не видели?

— боль перьями на запястье перелётным песком

— дождь прячется между шестью и семью, наблюдает, пробует. Ждёт, пока спрячется увидевший его, на шаг впереди идёт

— этот не прячется, занимает место лета. Знает, что чужой реке, которая теплее его, чужой ласточкам, яблокам. Пробивает каплями щели для осени. В нём вода, но не держащая, а падающая. Почти все рыбы очень осенние, в своём холоде. Кажется, что тебе будет уютно между орехами — сухими, теплыми, постукивающими

— от таблеток заметно лучше — видимо, поджелудочная. Если сильно не волноваться — совсем не чувствую её сейчас

— книгой, выросшей на орешнике, ходом со дна моря в чашку кофе

— мандаринами южной Африки завтра вечер?

— да

— с да в руке когда

— мгновенностью бега после 9.30

— где бег касается земли

— в сторону молчания

— проводить меня на край света — ночи

— за край

— самолёты виснут между небом и небом

— видение «сквозь» представление пустоты. Но и здесь не конечное отрицание (потому что неуверенность/неопределённость?). Шаг через/сквозь — затем уход от однозначного утверждения/отрицания, сохранение энергии, кружение — снова шаг через/сквозь

— пустота и перед предметом, и за ним, а за ней — возможность? и на месте предмета, и за пустотой

— утром небо темнее крыш, днём точь-в-точь

— облако не греет, оно поднимает или пригибает взгляд. У меня — рабочая тьма

— ничего не успеть сказать, поэтому сразу с половником за землей для тополя. Знаю, как не потерять счёт времени в городе троллейбусов

— квартира от тебя так сдвинулась, что я в ней теряюсь. Тут ветер сейчас, между столом и диваном, видимо, разбуженный тобой и тебя ищущий

— планы прокладывают траектории (для) падения. Острый лист падает лодкой. Лодка падает домом

— расстояние колебаниями невесомого, непрозрачного, выцветающего звоном слоя под кожей. Шагами полными сны, руками несхожими мысли, скорым дождем и ходячим теплом, продолжая

— близость жёлтым запахом камнем для метеоров той же страницей бесконечностью падения полетом по себе ходом норами частью следа языком дождя секундой за каплей начиная

— полёт делается падением только от конца, удара. Когда земля стала круглой, конец света оказался в любом месте, у шара конец в каждой его точке. Так что взлететь можно везде

— предательство мрака разное — когда предаёт мрак, вдруг проваливаясь в падение (а не полёт), или подсовывая что-то тупое, не понимающее, давящее. И когда предают мрак — не отвечают на предлагаемое им пространство, режут его обволакивающее молчание

— дождём вбок читаепишу

— рассвет на кухне в малине, ночь в стрижах, плавание в очках

— с бамбуком подарочным влагой горы греющей собирающую(ся) заговорить угли грозами над головой за травами по две стороны воды

— раскручиваясь бамбуком собрав ветер дороги место для ягод к яду травы когда к стороне?

— с языком дома в работе холода без тебя. Исправленное углами, новое внизу. Стукаясь о восток сжатой чёрной водой, сном внутри камня уходя от ухода. Рюкзак пока бездельничает, ракушка хочет быть замком

— устаю до письма хожу (с) твоим оставленным снегом — (на)встречу

— когда спина не боится взгляда

— когда за ней — за чьей спиной она. И когда летит так, что никому не догнать

— каким будет доверие — до веры (не в религиозном, конечно, смысле)? началом пути? узнаванием?

— доверие к религии не относится, оно свободное и осмысленное. До — не от церкви ли, которой хочется слепой веры, а не слепая неполноценная? Не начало — в начале и не может быть. Не итог, конечно. К узнаванию ближе. Что-то накапливающееся. Важное, но не продолжение, а средство для продолжения

— началом, кажется, может. Начало осознанное (как результат решения), но путь непредсказуем. Начинаешь, часто не зная, не веря, но, может быть, доверие и начинает

— доверие начала — да, может быть — риск доверия (совсем без доверия и не начать) (может быть, круг вроде невозможности литературы — чтобы появилось доверие, надо пройти некоторый путь, но невозможно начать этот путь, не имея уже некоторого доверия)

— ешь? прозрачнеешь? встречаешь? ты всегда (на)сквозь (на)ходишь

— более расстоянием рассвечивая раскачивая(сь) более праздника пришедшего врозь разбиваясь клубясь утончаясь (предпослав цвет другому) стылыми прожилками всегда в-не (на)ступая

— стальные бусины сна на разведку голоса

— мимо рек морю, железом воде?

— приближение распутывает руки волосы

— головой движусь, складываю ночное небо, транслит воды

— по касательной к запаху крапивы вверх перевернутым городом, сквозь буквы которого продают колбасу и газировку

— завтра и в субботу могу еще взять. Ключ трёх билетов между капель и кукурузы прорастая к тебе подходящей рекой

— вечерними хвостами позвоню

— окнами электрички о тебе бега смеха

— книги в спальный мешок. Спим спинами

— встреченное болью лицо встретишь полем?

— ко многим состояниям невозможно прийти, можно только себя в них обнаружить. Забвение. Но и любовь. Спрашивающий не живёт, слишком нуждается в ответе, слишком ждёт. Жить — забыть о вопросе. Нехватка времени, не успевающая замечать эту нехватку (когда замечает, приостанавливается)

— в падении между забытым и будущим. Секрет, упоминаемый в «Ожидании забвении» — может быть, сам человек, она?

— да, но секрет и сама речь, и ее поддерживающее: интерес, невозможность, бесконечность

— к мандариновому потолку добывая Италию в Китае добивая Китай Италией

— солнца больше с за-горящей ночью переступая кадыком ветра вечер

— своей работой (на)встречу радостью отставания, ненаступления вечера — каждый раз утра

— спящими птицами заговаривая

— двойным временем разделив подушку за пределами сна улицей утра умывая каплями работы

— днём растущим работой (не) успевая в твой

— экспериментальным дыханием укладывая слова в половину голоса в точке сцепления с месяцем

— в бровях дома вместо горгулий, выше орехов

— дырами яблок и хлеба по греко-буддистской пустыне Шамшада Абдуллаева

— утро к вечеру воздушными перепадами ферганской долины — вдоль касания очень — найди, пожалуйста, чью-нибудь шкуру, чтобы греться

— дома без меха, звери с воробья, греюсь твоим голосом в ночь Венецией к парусу отдыха тебе

— на косточках магнолий сон ушел в гости к утру

— мягким снегом и шёпотом лампочек жду твоего сна

— поиском сна и вопроса, горящими вдоль, роспуском утра обратностоящего ветра склоном встречая

— наклоном превращённого дня поднимая далёкое утро крепость облаков открывая

— испеченными буквами дождём(ся)

— косточками звуков растирая бег мимо ночи

— ночью в снежки, сейчас к мокрым ниткам мимо капель. Сегодня?

— в ожидании у тебя и меня часть одного времени

— падая по речи и ожиданию

— присутствие (неважно, реальное или нет, у Бланшо постоянный переход одного в другое) как гарант подлинности. Связь одиночества и присутствия другого, они не противоположны, но продуктивное одиночество письма, одиночество как множество, «основополагающее одиночество». И на следующем витке присутствие вступает в связь с одиночеством, «уже присутствующим»

— свобода не-одного — после пути? речи? «Ожидание забвение» завершается иной просьбой: «сделайте так, чтобы я не смогла с вами говорить». Знак близости — когда приходится оберегать уже не её, а расстояние

— люди в новогоднюю ночь говорят о переходе. Но переход каждую секунду. Новый год схож с известием о смерти, когда каждый определяет себя в протяжённости. А если — не как там в новомвремени, меня постоянно опережающем, но — как там в твоёмвремени, более изменчивом и способном услышать вопрос?

— ко мне прилетела ёлка и застряла в ветках, теперь смотрит и пахнет сумраком. Может, у тебя горела ёлка, а трещала её тень

— куда уходят тени исчезнувшего? Тень жалуется, что исчезает то, что ее отбрасывало

— хорошую маленькую томатную пасту, оливки, помидор, красный/зелёный перец, чуть зелени, пармезан, тесто есть, как тебе после девяти

— скорее после десяти обязательно пармезан? набираю скорость в карманы рюкзака, твой затылок

— если коснуться листа с севера дождь если скрутиться в нить никто не заметит скачущим приближением дня слишком устать с наступлением окон

— наконец катится. Окна медленно разворачиваются

— печатаю фотографии до ночи на рыбокоптильном заводе, день многих голосов и одного запаха, завтра около часу-двух дня поблизости

— в волнах сна тебя. Хорошо находить ложки, лежащие по-твоему. Год в мешке

— завтра собираюсь и разношу подарки, потому что новым год из мешка не вылез. Лучше у тебя пять утра

— будущего происходящего ветра открытого праздника пронзительного времени и пространства, расщепления пустоты

— восемь минут спасибо быть

— год начинается белым, совсем другим, чем заканчивается. Восемь минут все разные, тебе и мне не хватит

— восемь хватит, но не хватит времени большего; дело во времени, которое не

— хорошо, когда времени не хватает — быть чем(у) — то ещё. Длинный лёд. Тебе большой Введенский

— «когда ты идешь вперёд, прокладывая мне к себе дорогу». Помочь другому стать ещё более им

— помочь другому стать ещё более

— вакуум дня — когда ничто не может произойти, когда все скрывается?

— когда ни одна капля воздуха не касается плеч

— совсем без голоса, можно ли немного твоего?

— но ещё только в сторону дня, вечером догоню голосом

— могу и до, собирая после в твое отсутствие кусочки твоего голоса по углам и щелям

— вещи и углы там совсем дикие, смотри как тебе

— слова общие, слово становится моим, если вкладываю в него необщий смысл. И этот смысл остаётся множественным

— нельзя сказать «город как ты» — сравнение с претензией, что тебя знаю, а это не так

— но можно пользоваться не одним сравнением

— оговаривая его частность и ограниченность во времени. Сейчас так, а потом нет. Ты поворачиваешь голову в сторону сна. Сейчас в левую, но сон у тебя тоже меняется, каждый раз неизвестно с какой стороны

— крот под кроватью, когда будешь в музее?

— перевёрнутым ведром стола попросили к шести, к тебе могу раньше

— превзойти ночь трудно. Небо — ночное, а не ночь небесная

— не о той ночи, которая приходит со стороны неба, но о ночи неба как его движущей силе (изнанке), что приключается и переворачивает

— не приходит с неба, а проступает сквозь него, как её переступишь? Следующий шаг тоже в ней

— и чем будет тень ночи?

— возможностью?

— тебе сложные геометрические тела

— в семь на спуске к реке

— в готовности к бросанию в воду

— отправлено. Кожей сна

— пришёл только сон без письма

— ещё раз. Но мелкие соображения. В древних для будущего

— пришли, дожди в одном окне

— обещают грозу с абрикосами

— еду по капельным ямам, но доберусь

— чешуя верчения спин сна

— моль досыхает, когда приносить чистую искупавшуюся?

— Греция выветривающейся скалой собирается в гости, шурша листьями смородины

— Греция съеденным сыром и оставшимся морем. Подземной водой и крепостью воздуха к тебе с греческим маслом. Рыба катится на орехах

— сегодня в книгах и чуть городе — попробовать к послеобеденному? отсюда движением жасмина в дождь, чей конец ожиданием греческой рыбы

— между чего не и что есть пропасть

— перепрыгивая

— между чего не и что есть пропасть

— заговаривая — и появиться за

— пропадая, не зная, что/где появишься

— заговаривая — и начиная, и продолжая

— смещая речью

— губы порезаны несказанными словами, пальцы тем, чего не коснулись. Напряжение — но свет всё ярче — ещё чуть

— скрепящим письмом воздухом предчувствуя предчувствие забывая свернуть(ся) растерянности вдоль выдохом-выстрелом часами черпать дрожа тобой

— солнце пришло раньше обычного развернувшимся бегом

— дом поворачивается к солнцу. Живешь в подсолнухе?

— раскачиваюсь

— смотреть Пину Бауш

— весна с манго пока без каштанов. Пишу статью

— каштаны трижды проткнуть и пятнадцать минут жарить

— сном вытягиваясь не хватая дыханием в рост возле держа

— головой к голове поперек пробираясь ищу Грецию. Носом в ольху жду

— сон и взгляд бывают вместе — есть взгляд сна, он внутри век, но чувствуется. Есть взгляд на сон — ты спишь, я на тебя смотрю, чуть убеждаясь в существовании, днём угнаться труднее, хотя интереснее

— песок оставляет пыль после себя. Даже не пыль, а состояние кожи после песка; сейчас оно кажется невидимой пылью, стягивающей и забивающейся в поры

— скорее соль. Море лёгкое, когда плывёшь, но царапает, когда отойдёшь — не хочет, чтобы уходили? Но соль/пыль летит, даже если в море не входишь — солёный воздух

— ночь на берегу — сосредоточенно-рассеянная энергия моря, расслабленного днём; огни, небо и ветер, бьющийся об одеяло, но совсем не подозревающий о моём в нем наличии — не тревожащий

— волнующееся пространство. Далёкий маяк, к которому всё же однажды придешь и будешь видеть сноп света над головой. Плыть в чёрной гладкой воде. А огни отражаются в море, и это уже космос, где свободно и кометно в любом направлении. Кто рядом — не помеха — другие глаза, другое удивление. Потом так можно с морем в любом месте — и там, где моря нет

— зубочистками оконных перемен линяющие зёрна звёзд

— к постоянству бега по временной дописанности. Дома в облаках краски

— в малоподвижном пути

— оба кита высматривают паруса лопаток

— камни скучных сторон спотыкаемые, осторожнее. После девяти темнотой слив

— к хвосту текста воображаемым одеялом головы

— с вилами за перевалы холода, соляным горением

— не хочешь ли в пространство к листьям? или ночью греться запасённым в них светом?

— само о(т)казалось дождем. Жду роста теней

— слизывая капли с веток. Вкус коры и почек — почти весны

— своих по жестам. Я тобой — увидев, как раскидываешь кучи осенних листьев, найти истлевшие до прожилок

— мне твоя спина внушала большое доверие

— дойдём до бабочки и повернём

— деревянный куб, обломок со стройки. Какая сторона тебе больше нравится?

— где глаза, как сова

— мне тоже сначала, а потом понравилось, где шеврон

— оставив запах кофе. Идем вечером ловить сумерки?

— могу в среду — дуть в неё, в небо

— мысль — жизнь со скоростью мысли?

— в двух смыслах «со»

— как решаешь, что я пропадаю в телефоне? говоришь, что пропадаю, посреди не моей речи, а твоей. Пропадают важные шорохи, дыхание? или как лицом к лицу — не столько теряюсь, сколько теряешь?

— кажется, что пропадаю среди твоей речи (моей, становящейся твоей?). Ощущение всегда очень чёткое, наверное, пропадает чувство связи; остаётся пассивная приближающая(ся) тишина, странно не слышать тебя и знать, что меня слышишь

— все реже «ты». Друг другу не точка для указания, а воздух, который вокруг. «Ты» однотипное слишком

— пока с конференцией и галечными письмами, желтизной кипения

— а после восьми? с надеждой на субботних змей?

— в гости к дому с изумрудными девушками

— долгими разговорами не успевая утра

— от ночи утру — ночь и день не стоят, но быстрее всего колеблются, так что нельзя выбрать главного, и, говорят, равны — одеяло несдающаяся улитка

— день и ночь замедляются впустить шаги, море, метеоры. Одеяло ползет на север

— по радио добрым таким голосом, мечтательным и вдохновенным: «Растворить в поэзии сердца людей…»

— что люди будут делать без сердец, растворившихся в поэзии? будут совсем бессердечными

— окно сухоцвет лестницы после шести после следами пространства

— у двери велосипед и колючка. Куда к тебе?

— теплой изнанкой крыш — левой справа

— колоколами непроглядной кратности, может быть уже и за орехом, со дна ежевики корица не по зубам моли/моря не сказав ещё по колено

— свистом воды про Владимира Казакова точностью за морем

— виза с двадцать седьмого на год. Бегом листьев, вишневой змеёй

— у змеи посчитать позвонки. Плыву, наевшись солнцем, как завтра утром/днем?

— пальцами толпящегося корабельного нетерпения, попробую совсем в ночь. С твоим паспортом иду осторожнее — в кармане ощущение недопустимого к потере

— выходящей из берегов полнотой дали — запорошенным падением, ставшим верностью — здесь взгляд не боится быть увиденным — зная, что никогда не равен себе — дрожью продолжая движение

— Бланшо по ту сторону времени, событиями, мерцающими в отсутствии времени, в его нереальности, Владимир Казаков по эту, проживая каждое призраком желания. Человек живёт в камне каменным, но смотрит звёздным и говорит молчащим. Жёсткость языка, себя не(у)знающего. Твёрдость мгновений — литых, сколотых или желанных? Пространство поцелуев и решимости. Лицо девушки и лицо света, обращённые на «вы»

— Казаков с вещами, ими думает и чувствует, кажется, что для него и любимая (когда не романтический штамп) — угол зрения на вещи. Твёрдость мгновений-предметов. (Мгновение Бланшо — расширяющаяся до бесконечности воронка?) Время — изменение. Вещи теряются, разрушаясь, и у Казакова много боли от этой потери. Боль возможного, но не происходящего? У Бланшо боль другая, от невозможности? Он понимает бесполезность речи, Казаков стремится говорить, даже когда не готов. Прикосновение у Казакова — тоже взрыв. В его вспышке предметы могут гораздо больше, чем они/ими думали. У Бланшо ночь скорее метафизическое понятие, у Казакова — то, куда выйти и жить. Небо у Бланшо предметнее — острая точка? А смерть — не предмет и у Казакова — потому похожа?

— и вещи в воронке уже-ещё не. Разное ожидание — у Казакова напряжённое ожидание предметов (боятся исчезнуть / пропустить?) Множественность говорящих у Казакова. Кажется, когда говорят двое, слушают гораздо больше

— у Бланшо ожидание с забвением, у Казакова вещь исчезает раньше забывания. Ночь Бланшо охватывает, её скорее обнаруживают, чем входят в

— встретить / проводить с зонтиком? Не придёшь искать себя и гречневую муку?

— приду завтра днём украдкой поработать

— если ты украдкой уже тут и работаешь, просто я не вижу?

— ты птица, которая сначала улетает, а потом смотрит, надо ли было улететь

— но потом иногда возвращается

— сначала оборачивается — птицы хорошо оборачиваются, голову наклоняют, шеей крутят

— напряжение — это собранное время, когда в каждую минуту уложено много других, прожитых ранее, и тех, что потом из неё вырастут. Семечко очень напряжённое, твёрдое. Нет времени — не мало, а — всё оно там, в напряжение ушло

— и мы никогда не только в чём-то одном, потому что иначе нам будет нечего дать этому одному. Всегда что-то ещё

— делят и не делят — даже в одной постели каждый в своей голове, каждый — сам. Каждый в своем мире один — и хорошо — так возможны индивидуальность, встреча. Но и вход в ощущение, когда гладишь и чувствуешь счастье кожи, которую гладят (которая гладит — тоже). Одновременно и делить, и не делить, и отдельно, и вместе

— начинаются дни Дона? Донный город ближе к соли пока останавливает? Ближе к лету цветом улиц?

— ближе к лузгающей семечки заката Швеции, берёзы светлее ночи прорастаю(т) животом засыпая на спине

— движется последний снег ветреницы к спине лопаток в синем чае весны. Город всё ближе к тебе — ломкая бесконечность, линии пыли

— мозаика из церкви — люди из стен собаки тоньше выше цветущей тени

— Дон с мозаиками почти греческое море. К твоему дому собираются звёзды

— 04.22 в субботу, седьмой вагон, но тебе совсем не удобно, дойду

— (из-под потолка) знаю, дойдёшь, но хорошо увидеть и не быть тенью на твоем лице

— Дон на дом, если встречать, можешь взять ключи от дома у мамы Кристины и переночевать

— дом без тебя другой, легче дойти из моего, почти выхожу

— сплю наяву тобой в дождь кружится голова можно сегодня? если не — голова и на расстоянии от тебя еще как

— сегодня всё же не, воздух полон движения

— листья разворачиваются навстречу каплям, облака вылезают на гору из волн, улыбаюсь в твоем воздухе

— реки запинаются и начинаются снова, они никогда не пересекаются. Не бывает речных перекрёстков

— реки упрямо вниз. Ещё ветки деревьев не встречаются. Люди свободны и могут встретиться. Покупаю «Диссеминации»

— диссеминации у меня есть. Рассеялись в глубине. Пересекаются в небе

— диссеминировать вместе? В небе в полёте

— листья обманщики. Понравилось, как они падали в углу двора, и освещение там интересное, жду с камерой — за десять минут ни один не упал. Хотя в других местах — падали

— пыльная, бесконечно истончающаяся, крепко настоянная, но не настойчивая, будто даже не касающаяся память Лоренса Даррелла. Болью — напряжённостью, чуткостью и рефлексией, когда опадают границы осторожности — и энергией радости

— если учитывать, что у скорости и огня один результат — зола, от огня не убежишь. Читаю наощупь и в лучшем случае половину

— читать — и до ночной половины. Не порежься об осколки неба и осколки земли

— осколки всегда нас превосходят — не порезаться, а быть задавленным. С утра набирают свою колкость

— утром небо жёстче ночного. Можно между — идем?

— осколки — просеки. Куда нам?

— к комнате, морю, книге, мосту, лесной клубнике, прикосновению

— потому что любая находка — лето. Потому что понимаешь, что понимаю

— можно попросить зайти утром, с разводным ключом, не могу воду перекрыть

— осторожно нечётной пыльцой памяти

— взглядом колодца улитки вдоль воображающих волос

— дымом крыш, обнимаю уши

— расшатанными горловинами в одном времени. Дома удерживаю рыбу, жду

— пусть они вздыхают о потере того и этого. Попробуем найти и собрать

— Соловьёв «книгу счастья» о своих индийских поездках пишет

— счастье здесь, не в Индии. Только встретить

— вырастающей за ночь чужой работой, пространством, дважды звучащим от каждого падения непойманной Александрии, теснотой, удаляющей от вместе, желанием разговора

— «так мало наше знание, но уверенность, которая нас не покинет, заключается в том, что надо держаться за сложное. Хорошо быть одному, потому что одиночество сложно. Хорошо также любить, потому что любовь сложна». Рильке в письме к Ф.К. Каппусу

Морской город, от которого ушло море. Зубцы домов — попытка привлечь его обратно, предложив скалы его птицам. Многие дома предлагают не одну скалу. Город тянется, пытаясь увидеть море с верхних этажей. Взгляд тянется к этажам, болит шея от постоянно запрокинутой головы. Город держится за море каналами. Дома растут из следов моря, выходят из них ступенями, располагаются над ними эркерами, сохранившими в сырости своё дерево — так пропиталось солью. Кирпичные корабли на якорях, вдоль воды менее прямые и ровные, чем вдоль улиц. Море рабочее — не тёплая карнавальная путаница Венеции, каналы прямее и шире. Больше места для отражений — порой и деревьев. Дома сужаются, и окна не хотят располагаться друг над другом, перепутываются с башенками. Над окнами, даже прямоугольными, всегда арки, держать тяжесть неба. Оно тут нагружено дождём и не очень далеко.

Здесь у чертей во рту селёдочные хвосты. Романская башня подняла все свои окна к девяти шпилям. Другая утыкается в небо зубчатым носом заморской рыбы-пилы. Третья пристроила сбоку беседку — чтобы удобнее было смотреть на море. Четвёртая выбросила над собой совсем другую башню. Мосты тихо впадают в дома, переходя в них сложными наборами арок. Некоторые разводные — продолжая надеяться на корабли. Шлюзы держат прилив, который давно ушёл. На крепостном валу поселились мельницы, там удобнее ловить ветер, соревнуясь в круглости с городскими воротами. Яркостью тюльпанов, пробирающихся и под мосты, оранжевого кирпича, фиолетовых крокусов.

Между ними идти и находить предметы, которые станут словами языка этого города. Сходя к воде по ступеням осыпавшейся листвы. Замыкать арку можно нависшими бровями — а можно высунутым языком. Под колонной можно с крестом — а можно с лютней. Угол бережёт девушка точнее шахматной фигуры. Геометр с циркулем залез на трубу. Всадники и кони состоят из дыр, но тоже тянут головы вверх. Драконы поддерживают скамейки — отвернувшись от сидящих, чтобы не пугать. Руки тянут навстречу друг другу указующие персты.

Паутина предложила плести кружева — они боятся ветра, и дома для них ниже. Но кружево порой выбирается на углы и арки — и кирпич рад его держать. Порой скапливается паутиной света в окнах. Голубое море, на берегах которого цветы — в памяти и на белом фасаде. По морю девушки раньше ездили на запряжённых козлами колесницах, отстреливаясь из лука от преследующих. А мужчины запрягали собак и играли на флейтах. Кони — для той, кто с лирой. Город объезжают Леда и Зевс — их везет Прометей на Пегасе.

У церкви цвета заката для заката не шпили, а шлемы. На ней змея, которой понадобилось колесо, а внутри — тяжесть костей и лестниц, одежд и мешков. Стороны арок тянутся друг к другу удивлёнными головами рыб. Ветви деревьев — по перилам мостов. Каменные петли — из труб. Каменная пушка сломала колесо и застряла в траве. В руках девушки — три утки, плывущие по каналу.

Лучшее украшение церквей внутри — память о море и небе. Дома подхватывают у них готику, волнующийся камень и башни, всё более становясь похожими на маяки, светясь по ночам всем контуром. Небо — то, что получится сделать внутри. Над окнами — плотники и кузнецы. То, что они делают, доберётся до моря само, ждать не будет. На доме и на флюгере — кометы, здесь их не боятся. Юноша и девушка улыбаются друг другу с разных сторон входа в собор. Когда двери закрывают на ночь, они уходят целоваться. Солнце засыпает на рассвете город морской водяной пылью.

— полуночными разговорами, западным дыханием сонного оборота в боку приближения

— кромешный дождь позднему ношению гор, соль улитки

— что хочешь?

— сыр

— всегда просишь то, чего у меня сейчас нет, как-то догадываясь об этом

— после девяти смотреть романику, если

— буквы у тебя просыпаются, растут, ищут места. Окружата — окружена и сжата? магазин самооблуживания — там продают средства, чтобы стать сверкающим, как лужёный чайник? получить лужёную глотку? окружить себя лужей? сесть в лужу?

— дождь крупной чёткостью в керамическое блюдо изнанки взгляда. Здесь запахи клювами ласточек прорастающей разностью капель

— голосом к голосу проходя ладонью ловя несерьёзное картой будущего шага во вдох

— кажется, что долго и хорошо ходилось. Хорошо опираясь ступнями

— вроде понятно, почему от меня убегаешь, даже когда очень хочешь приблизиться. Так попадаешь куда-то ещё, и я за тобой, а иначе — так и лежали бы на месте

— вишня от сестры. Ты любишь без косточек, вытаскиваю

— давай помогу

— забрызгаешься

— разденусь

— совсем?

— совсем

. . .

— тюлени крапчатые

— хватило ли вчера змей и пространства?

— забежать за книгами и альбомами, пространства, конечно, не

— лимоном и косточкой смоковницы

— пешей длинноносой птицей

— гигантские кальмары ночного винограда тянут щупальца сна

— гладко-слоёным морем во рту где разноудалённостью людей от совсем неожиданно очень

— и на всякий текущий план парад насекомых сгустками ночной геометрии ближе к шару пора мухи светляками читаю о пчёлах треугольным деревом

— позапрошлой и прошлой ночью во сне очень сильно кусаю язык и просыпаюсь от боли, сегодня утром казалось, что язык раскушен пополам, раздвоенный, как у змеи

— подводная чуть светящая вишней удерживая майского жука не добыть корой дуба настоять часы

— поздравляют с выходом книги

— да, недавно во сне тебя с книгой, подарив шкуру акулы змеиной расцветки — чтобы носить на спине, глядеть и гладить разлитым молоком

— из сада на балкон, без воздуха без воды

— полусимметрично — отключили воду. Но воздух — тёмный и быстрый

— голос всё это время с балкона расставленное пространство трескаясь от колебаний не синхронных вечера и анемоны жить без моря как город без рима по(с)ле как

— ночью балкон собой море в тебе и мне есть трещины в воздухе к ним кран поднимает дождь укрепляя небо пальцами в клее торопясь проводами скоро

— около тише страниц и роста листьев

— гриппа не боюсь, он медленный гриб, убежим. В длину яблок

— тогда буду ждать вторника стаями речной ширины

— опередившая тебя на секунду фраза: «тоска по месту, где сбывается ночь»

— ночь сбывается не в месте, а вместе, когда ей помогают вдвоём

— дом — то, что отпускает последним, когда проваливаешься в сон, и пробуждает первым

— тогда дом — человек, обнимая которого, засыпаешь

— початки ковров растерялись вдали, безрукая зима зря хлопочет. Небо маячит впредь горизонта размякшей кружкой на ржавой банке. Гости из Питера

— небо цвета берёз после дождя. Прищепки ждут стрекоз. Зиме не нужны руки, обходится дыханием

— руками зима вытряхивает из ковров старость

— старость вплетается в нити, никакой зиме не вытрясти

— прикосновение оживляет. Ответишь в мою форточку, а я на балконе, в воздухе?

— в форточку буду шептать ше(потом)

— жду, когда (ря)дом. Лучше перешёптываться, чем переговариваться

— словами, написанными водой

— входы озёр и выходы цветов. Утро с руками в воде

— (ш)мели дождя скоростью (мо)лью

— между трещин и крыльев. Касаясь ниткой в полотенце, как получится, воскресенье или в римской трубе недели

— воздух цветёт перед цветами

— перевёрнутым ветром стола

— в облаках у колодца? В третьем зерне колоса?

— что-то за спиной хлопало, показалось, что ты бежишь за мной

— может быть, это я и есть

— это не нормально, это чудесно, потому что очень близко. Поэтому так и прекрасно, что не зависит от того, что было или будет. Совсем не нормально, и «пойдёт дальше» только потому, что невероятно, а если нормально — дальше тоже нормально, и я не знаю никакого дальше в таком случае

— ты можешь не вспоминать? что не прекращает возвращаться само, будто не из памяти, из более личного и более бессодержательного, чем память. Когда возвращается, я хочу вспомнить, но ничего не получается. Только волнение, которое закладывает уши, я повторяю, не вспоминая

— собрать из того, что было с нами в какой-то момент — что было бы окном в то, чего не было. Звёзды, видимые со спины, дом, который над водой и на языке

— луком и стеклом у мамы, спиной и карандашом у тебя

— с края прожитого касания в трещинах света вечера город дышит не считается с временем

пропуская поезда подошедшей запаху тополя синевой с твоей рукой не спящей

— в ожидании вечерней просьбы сна

— гребешками силы

— как хвост?

— по(до)спевшей крепко подаренной темнотой

— без тебя заблудившись в скуке «Нового мира»

— в городе воздухе ещё не дома всё в порядке

— буквы раскрываются, позабыв места

— нервы не рвутся

— спутанные, устают не рваться

— чтобы порваться поодиночке? интересно, из двух половинок нерва вырастают два?

— каждая из двух половинок связана с чем-то ещё, но может быть, и не растут в разорванности

— или от разорванности и растут

— может быть, требуют навести порядок, который невозможно навести, и нервничают от этого. Но рост, кажется, от чего-то ещё

— больше нервов — меньше нервов или больше? какое-то обучение терпению скорее

— нервы не только нервничают, но и думают. Больше нервов — больше связей? хотя от них больше нервностей

— растут от собственной скорости, переходящей в рост — скорость ветра в рост веток — умещаясь в промежутках касаний

— наверное, сигнал, проходящий по нерву, удлиняет его. Но растущее не умещается, и касается нового

— выдыхая говорить о вдохе?

— пока не, о выдохе — не говорят, делают

— делать — касаясь выдохами (на)встречу — попробуем?

— на работе маленькая сороконожка, тебе не надо?

— можно

— ушла уже, быстрая, скажу, как придёт

— у меня нет причёски

— чихаешь? Пыль? Не смылась?

— наверное, просто въелась, хожу очень много

— в день без ночи с топлёным утром дом мёд и кофе в равных чашах кресла, на площади дьяволы

— тепло расползается по полу, в комнате шероховатое, в коридоре гладкое, оба с ископаемым кофе ждут тебя, дьяволы улетят на башни костёла. Подсчитан ли день? Сегодня уже завтра?

— кофе и мёд согрели, подсчёты до утра

— греют ещё трава душица, руки. Спи, и я — до вечера?

— ещё не дома на пороге тумана

— в журнале попросили твой e-mail. Как сон после тумана?

— сон через приоткрытую дверь

— раскатом недоразумений лёгкость последней капли воды. А вы отсюда? — нет конечно!

— я здесь, когда с тобой и с собой, не здесь — на работе. Капля волна разбивается на частицы, которые волны. Сдают номер журнала

— покрываюсь тонким слоем тебя

— надеюсь, слой с дырами и не мешающий? Снежный дикобраз бросает первые иглы

— ещё иглы листьев не, а уже снежные

— листья скорее угли, чем иглы. Если слой, тогда я сейчас одеяло тебе в сон

— не пущу!

— ты о чем? что не впустишь или не отпустишь?

— Бланшо о письме как индивидуальной власти, превосходящей власть (языка в том числе)

— поэтому Бланшо и не настроен так агрессивно к языку, как Барт? Знает, что справится, и что язык от человека тоже зависит, а не только давит

— во сне по Риге у зданий папы Эйзенштейна

— не умещающимся в горле-проводнике утра удивлением, окнами-электролампочками и девушками, ни за что не желающими спускаться в горловине лифта

— посмотрев египетский альбом, за египетский труд — чистить плиту, стенку около неё, чайник, крышку сковородки, раковину на кухне

— на сундуке выросла верба. Если будет наводнение — взбирайся на неё, выдержит и спасёт

— веером вербы улыбаться в арку. С кончиков собрано немного сумерек, влажных от росы. На ветках буду встречать гостей, спасибо

— не-мехом, не-пухом, мягким и белым, щеку и плечо

— падать так легко, весна ковров

— попробуем поискать уплотнения и просветы в темноте?

— перед глазами отличный кадр, который бы тебе подарить

— так дари — положив руку на мои глаза

— прикосновение не оставить на картине или фото. Оно мгновенно, его фиксация ложна — или оно окажется связью, удерживанием. И лицо в литературе и фотографии сейчас всё менее возможно. Конец сюжета — и конец словесного портрета, который оказывается стилизацией под XIX век. На смену — портрет через ассоциации или частичный взгляд, часть, знающая, что она часть. Аналогично и в фотографии: лицо либо слишком характерно, досказано, либо слишком неопределённо. Выход — лицо как предмет среди предметов, некоторая многозначная форма?

— дело не в том, что завуалированное-зашифрованное лучше, а в том, что прямое называние огрубляет. Вода — какая? вода — и только?

— преждевременная весна на хвостах толстощёких ящериц, обветренная, обгоревшая, обточенная. Приеду встречать прозрачную высокую

— опираюсь на вербу. В клетках таблиц, но завтра вечером скорее дома

— облачный сок и остров сна руки

— ночь несёт на длинной спине. Сестры Эдды сеют лед и пекут яблочные пироги, знают невечность богов и прочность людей

— стрижи иглами от воздуха сзади

— иглой просыпающегося ежа — пыль будет глиной

— есть апельсины и свет

— спины нет

— что же ещё вижу, когда убегаешь

— но и я не сплю, отправляй бессонницу обратно. Без сна хорошо гулять и подглядывать

— нет, пока спи. Потом ты с моей бессонницей, я с твоей, подглядывая друг за другом

— киты уплыли в другие края

— с пятнистыми берегами, чтобы можно было чесать спину. Набираю солёное море, не выдерживая плечами и грудью, сгорающими в кольцах бестолковых осад. Бродящие после полуночи воспоминания оставляют морщины гор и лесов вокруг глаз, вопреки подводным законам аэродинамики

— киты обрастают ракушками и домами. Царапины уходят, освобождая место новым

— расстояние кончиков косточек груши

— Прага? может, туда? нет моря, но улицы узки

— а Неаполь? но там страшные жулики на юге

— жуликов перепрыгнем. Тут тугой беспалостью спин и ключиц, вперед(и) дождем облепиховой тишиной

— апельсин стал немного синим — дело к апрелю. Крыши — конверты, а прожилки — истлевающих писем

— лучше присутствие твоего молчания, чем молчание твоего отсутствия. А ещё лучше удвоение молчания

— ух

— ты не только ухай, ты прилетай

— люди — искры, скрываются быстро

— в твой костер — каштаны и вербу

— сплю вокруг кулака собранной в напряжении гортанной лёгкости, ветер швырял её обжигающей по краям бесчувственной медузой по небу, шея-кузнечик — говорят, если держаться за воду, то выключать свет и прятаться в разрывах «иди сюда» сегодня — найти скоростное погружение и разболтать о нём — потерять укрытие от ветра и дождя — боюсь собрания вчерашней ночи скрипящим воздухом — с таким скоро пить вино из за(о)конного винограда

— спина раскапывать и звенеть, (вы)носить. Дождь на плечи волосами воды, вино будущей страны

— медленно о медленном Шамшаде Абдуллаеве в горячий сон из дождевого бега. Вернули хороший альбом по модерну, взятый одиннадцать лет назад — приходи смотреть

— сажая косточки в течение корабля. Как твоя лекция о Драгомощенко?

— почти не понимая почти не читавшим. Драгомощенко яркий — не предметами, у него все приглушено, пейзаж — падающие листья, осока, мусорные баки. Вспышками связей, выходящих из предметов

— Драгомощенко антиинициационный. Инициация — рассказ об устройстве мира, вписывание в ясную и прочную картину социального. У Драгомощенко — обнаружение текучести в прочном, и неустранимости этой текучести

— темнота пальмовых веток под подушкой шестипалой корой выше запаха подушки на удвоенный взгляд навстречу

— раскрытым до Гауди летом — чисткой зубов островами громоустойчивых бакланов всё в подошве левого мизинца — не спеша вереница с воздухом рукой в кармане венецианского двора — группой ветра

— тюльпаны обиделись и нагнетают тени. Земля в ногах. В весенних цветах тени больше. Они утренние-вечерние, и что-то от зимы ещё в них. Больше сумрака и синего. Оставляют свои сухие тени на плечах-ножницах — у тебя (ли) дождь неразложенным креслом к велосипедной пятке?

— внимательность у Казакова не отпускает, держится за свой объект — время, железо, волосы и губы, молчание, гости, зеркала и отражения — но почти не продвигается дальше. Даль почти не меняется. Железо метафорически, кажется, может заменить всё: небо — время суток — поцелуй

— почему железо? сверкающая жёсткость, наносящая рану? У Казакова много напряжения и боли, хотя чаще не названных прямо

— глаголы меняют объект и направляются теперь на подлежащее: «От хозяйки не ускользнуло». Дальше пропадает и глагол: «Они умолкли, — вернее, просто они»

— скорее не пропадание, а размывание во множество? Они — наличные и совершающие множество действий?

— почти нет телесности? Волосы, губы, локти — скорее часть пространства, а не человека

— при том, что у него развитая предметность. Может быть, человек продолжается в крышах и воздухе, это тоже его тело, причем более точное и подходящее. Волосы и губы одного порядка с этими новыми частями тела

— у Казакова много военных. Не видел ли он в войне романтику, как в карточной игре? У него вставки и с описанием виноделия. Вино — тоже часть романтического мира? Но эти вставки сухи, фактичны, некоторый контрапункт совершающей сложные скачки ассоциативности, опора для неё?

— некоторые исторические места обретают новый смысл: буркандья — не мёртвый поселок на Колыме, но новый тип мысли и прозы. И постоянные сомнения и сбои вокруг речи. «Это показалось словами, а было другим»

— хотелось конфетой поздравить с апрелем — но ворота закрыты

— ворота пустуют впустую. Можно и в апреле

— на закрытых воротах не виснет ни конфета, ни письмо — никакая буква. Апрель завтра

— кажется, что всегда только буду. Читаю инструкцию к глазным каплям — глаза устали, но не читать, а писать отчеты. Апрель совсем не, да

— усталость копится в уголках губ и глаз. Радость тоже

— временем сна замоченный горох вечер каплей суток сухо смолоть

— сегодняшние кости высушить запахом Этны

— перепуталось; оказалось намного проще; дважды неожиданно; документы отданы; за тобой

— над — отсутствие тебя, внутри ты/сон

— сбоку, сверху ожидание/никого; собираю потихоньку по лицу/телу тебя

— соберёшь рассказы и глаза? Окна вращаются, ночь превращается в снег. Последнее купе пустое спрятаться с тобой

— собираю как морскую соль

— сон твоим минутам. Вечер парит над Кристевой. Возвращаясь к взгляду в спину стиха

— параллельные миры — горение с нескольких сторон. Быстро (несколько жизней), интересно, хотя порой немного страшно, а за другого, в котором видишь эти напряжения течений, страшнее, конечно. Но тут и оттенки, и поддержка рядом текущего плеча, хотя параллельных снов, мне кажется, не бывает, там как раз пересекается, но и наяву перекрестья хороши, если выдержать

— город всё больше напоминает другие, вдруг озадачил вопрос о моей принадлежности к нему

— упругостью синего винограда — мозаичный дворик в Питере — мои фото накрывают столы в Штутгарте. Положив руку на спину прерваться на счет кофе мхом букв

— с протоками лета оборачиваясь каплей дождя вверх к дню полёта

— объятья изъять зелень и запястья — угл(ё/о)м глаз пусть захоронение с антенной и водопроводом на горе не совместимых смещение

— письмо на ощупь, а оказалось перед глазами. Совсем болею, но только второй день

— как температура? Хорошо быть-и-не-быть (ты-и-я слишком более не). У Дубина самого толстого Бланшо кто-то читает

— сегодня показалось, что пошёл снег, настоящий, хлопьями. Бери тонкого

— переснято три книги. Спать в четыре — тоже ночь с тобой

— спасибо! плохо сплю после снега. О чём-то неизвестном

— 37,3

— к тебе летит паук с капелькой темноты для горла

— встречу имбирем сельдереем

— паука или меня? пауку крошка черного хлеба

— паука

— катишься? как температура?

— качусь, падает по мере удаления

— тело твоё почти полностью определяется сознанием. Кажется, едешь на налимах

— отбиваясь от бумажного ветра

— навстречу, чуть удерживая себя бегом. Болезнь длиною в ночь попеременным пробуждением-касанием тёплого края взорвалась желтым маркером в промедлении сжимающегося со взглядом возвращения

— сесть около твоего края, взять твою болезнь в свою? болезнь медленная, останавливающая, пусть она к моей медленности

— с болезнью пока не понятно. Кажется, что и она очень ускорилась, извернулась хрупкостью взрыва

— горлом вдоль горла

— волосы шевелятся ночью, прокладывая траектории роста

— волосы — встреча с воздухом

— хорошо расти в поезде. Он раскидывает

— рост в одиночестве и тишине, поезд слишком меняет время

— в Москве ничего, в Нижнем — только проверь, есть ли автоматы с газировкой

— автоматов с газировкой нет, летают тропические бабочки и садятся на людей

— чехарда сборов застилает окно снегом. Если бабочки — ищи воздушных змеев на горе

— змеям слишком холодно. Город не знает, что мои — твои. Разобранным порой хорошо ночью

— ночью хорошо дышать сквозь пятиконечные лепестки простыни, слушать воду, ночевать, не спать, спать тоже, распоясавшись

— ночью плыть в городе воде себе друг друге на горе на горе на радость

— осенний ветер в прядь вплетает похищенные крайности движений. Стылой ощупью. Головой к окну — к дождю

— в книжных продают мумий во вложенных гробах, а я ногами от бумаг

— ногами расти из ночи так прорастает луковица

— из ночи растёт ночь, человек, встреча, лепестки тюльпана, всё это слои луковицы. Если лицо станет маской, оно, возможно, будет светиться в темноте. Книга — дом, а на луне огород. К тебе идёт тепло

— став маской, лицо парит над телом. Тепла дошло немного, теперь вместе в кофейной чашке под столом вниз головой. На луне хорошо играть в футбол

— на луне были и футбол, дорожный указатель, кладбище. Лицо всегда с телом и не — закрывая и проявляя. Тепла ушло сколько было

— время сбежать из дома и кататься в аквариумах монорельсовой дороги, пролетая мимо застывающих окон. Тепла больше, не всё сразу. Спасибо. Голубым (б)ликом подсматривая в пустоту, думаю, что возвращаешься

— возвращаюсь, ожидая. Спи, у тебя почти два ночи

— это не бежевые, а белые нитки

— белый совсем другой. Молоко?

— молоко — но не совсем белое. Придёшь в магазин и попросишь подобрать молоко под цвет ниток?

— ряженку

— фото можно и (завтра)

— фотозавтра фотозавра он светится

— между веткой и вечером. Между вдохом и выдохом сплю

— ждёшь, и во мне игла, спать наудачу навстречу

— нашлось, где сделать уколы сегодня и завтра, не беспокойся. Студёным шагом разницу вечера

— чёрная радуга под снегом и землей?

— чтобы сказать — дождаться

— снежок из летящего ночного «мимо»

— в «сейчас» живешь — невозможность этого вне прошлого и будущего, и невозможность внутри «сейчас» преградами в нём

— будущее как существительное очень некрасивое слово

— не настолько. Двойное У — труба. Щее — вползание, будущее вползает в настоящее постепенно, змеей, неясно, где его туловище, голова и хвост

— чужое утро пахло дождем

— когда соберёмся собраться?

— работаю до 9.30. Голубой — зас(ы)панного пляжа

— пойдём загорать под ночным солнцем?

— как вернёшься — оказывается, у всех дела к тебе. Сегодня весь день ищу коня

— пусть сами ищут! И конь свободен

— конь нужен мне, чтобы устроить человеку праздник

— не купить ли билет? На дне озера

— пыль дождя, большая комната с двумя креслами зарезервирована, жду в других странах

— снилось созвездие с названием на к — с таким названием все его звёзды легко было полностью увидеть ночью — и как ты смеёшься. Здесь камни и липы молчанием норманнов. А лошади крылатые и ехидно дисциплинированы

— догоняя ночью склоняясь к югу (раз)вернув дыхание

— укрывая не с читая уводя хотя у ходя в ночь отставая

— обратно можно из Рима, можно из Мюнхена

– +27, веснушки медового дерева, тогда из Рима, пока не знаю, куда меня

— балкон, отражающий трижды, заносчивые, не привыкшие удивляться французы, за неимением слонов угощают кофе, всюду встречается Шевийяр, все по-прежнему очень медлительны. Летними барахолками, спутавшимся солнцем с ночными мыслями звуки города лёгкость

— тенью воды касаясь выше вечера улицы жду не ответа тебя раньше ночи оборачивая усталость усталости к самому старому новому мосту

— с велосипедом вместе в поисках юга размывая

— выше будущего рёбрами листьев на чердаке спины полотенцем закручиваясь

— пере(п)летая перелистывая, нет штор, только ставни, тремя цветами в тепле, билеты Париж-Рим

— лес каштанами, вызревшими уверенным подножным соком, с пригвождёнными к земле трассами и седалищами. А также местными захоронениями. Похоже, они во времена Османа последний сук укрепили и облагородили. Не спеши только — утро акации

— солнечным кустарником сплетать остроту в дорогу хвостами белок по плечам, углами поездов и листьями самолетов. Ночь — ожидающий нераскрывшийся каштан

— перехожу на суп и кофе

— чуть боюсь твоей усталости, суп её смывает, а кофе консервирует?

— суп смывает дождём и балконом. Усталость приближается к локтям, но совсем короткая, моя радостью, сумерками, темнеющими камнями, беспокоюсь о твоей

— кажется, что в Париже архитектура бежит. Не останавливается ни в готике, ни в модерне, разве что выпить горячего вина или съесть супа. Как за ней угнаться — или как обойти?

— остаюсь на неделю дольше под крышей с радио и вдольоконными ананасами

— течёт и уносит, завтра иду менять страховку, с когда?

— не могу выяснить, когда конференция. Пусть с часу?

— думаю под землей весна можжевельником, с часу хорошо. Под землёй морские анемоны и морские уточки, с Америкой всё запутано, плыву по дождю

— Сан-Джиминьяно равноудалён от Флоренции и Сиены, совместить поездку туда с переездом из Флоренции в Сиену? Удобно ли с рюкзаками? поездом до Поджибонси (станция между Флоренцией и Сиеной, оттуда автобус в Сан-Джиминьяно)

— от бумаг можно замерзнуть. Но согреемся в беге с поезда на автобус. Ты, конечно, выбираешь самый напряжённый вариант

— листьями солнца нести

— ночь прогрызла гриб в горле ореха фонари богомолами над изгибающим тонкость днём не успевают следом и собираются в усреднённое собрание тепла от камня к полуночи

— ночь не отвечает за город держит строения вдоль спускающихся чтобы рассчитать шаги на сон идущего — тексты чуть позже в прорастании из шороха рядом

— спасибо за квартиру, будет спокойнее ронять листья

— дождь выпрямляет деревья внутри согнувшегося под ним, исходящее себя место бормотание усталости, город раскопан в поисках тепла, твоя квартира нашла, моя пока не. Я вне холода, на который сил не. Над тобой постоянный дождь, бока ракушек с боков. В тени укропа и беличьего хвоста

— библиотеками в поисках света для дома дождём приближая ожидание

— голос хлеба к прогибающемуся вверх Римом потолку

— улыбкой каменных вкраплений, вмятиной в крышке термоса, расскажешь Сафо?

— козий мед более реальный — вместе с закатом с романской стороны собора. Поезд по волнам Сицилии

— осень сквозь листья рыбы

— стены не по сезону покорные, несмотря на то, что Бастилия. Бегу к подвижным

— Бастилия рассыпалась в танец, как помнишь

— Сафо в Сицилии точно была

— всё ты про Сафо знаешь. Но Сицилия ей подходит, природой, переменностью, вулканами

— проводами на потолке тебя

— вдоль утра прорастающей винтом в речь Венецией

— греками улыбок башнями ожидания к спине Сиены

— улетает крыша, скованная утром

— крышу прибили к пыли, улетают вместе. Фонарь набирается жара ночи

— из окна не отличить тень от снега

— прошлого снега? будущего?

— тень исчезающего сейчас, но спокойного снега, скорее будущего, контур не понять. Жабес, когда берусь переводить, нелепой становится сама попытка. Честнее бы сказать, что я по этому поводу думаю, а не перевести

— тень появляющегося снега? перевод и есть попытка прочтения. Тень остаётся под снегом

— перевод возможен только при крайней интимности с текстом

— интимность — опять «всё или ничего», чёрно-белая ошибка, мне кажется. При интимности, скорее, наоборот, риск подстановки своего. Очень искренний текст обычно плох

— птица не очень любит, когда её гладят, даже гладящая ладонь стесняет. А ветку можно

— ветка позволяет гладить — знает, что всю целиком не охватить, пока растёт

— может быть, тогда и птицу можно — пока летит?

— птица из сплавляющихся по реке совсем ещё молодых ладоней листьев

— тогда это будущая птица из будущих листьев

— будящая птица солнечных сплетений ловкостью нанизанных на кончики пальцев чаепитий

— ночная не будит

— дневная днём не разбудит, а ночью сама спит

— кажется, речь может кончаться очень различно. От перехода в не-речевое, в действие — до расплывания в такое множество возможностей, что саму себя не находит. У Жабеса, может быть, дохождение речи до такого места, где она не в состоянии длиться далее

— вопрос о конце речи — его связанность с человеком, более ставшим речью, чем собой, но речи всё равно не принадлежащему. Что значит конец речи для того, кто не принадлежит ни себе, ни речи? невозможность конца?

— но нельзя стать более речью, чем собой. Речь индивидуальна, это не общий словарь. Человек больше своей речи. Это потом речь может жить сама и стать больше человека, но это уже она, а не он

— видимо, самоустранение было необходимо после романтических гор самовыражения, но совсем пустота тоже не слишком интересна. Малоинтересна индивидуальность биографии, но интересна индивидуальность взгляда

— разговором печёной алгебры

— как будто чей-то сон ходит вкруг лёгкой водой на лицо — не мой

— может быть, мой сон, доходя до тебя, теряет тяжесть

— и сонность

— положив двести пятьдесят евро тебе в морскую жару. Полно места для твоей тёплой одежды и будущих книг

— лопатками и пятками меняясь местами

— думаю, что всё в порядке с карточкой. Просто такие дела очень сильно занимают время и нервы. Это очень далёкие вещи, которые почти никогда не совпадают, стараюсь ограничивать своё время на них

— занимают; далёкие; но все-таки что-то надо делать внешнее, частью, наверное, это ещё одна форма пути к тебе, для себя я тоже в такие раскопки не влезу. Ты в сон меня — когда встретимся — буду сну показывать всякое хорошее, может быть, он снова ко мне. Тут мне ему пока мало что, но буду собирать

— переплетением пены гороха с мелким песчаником

— память твоя бежит и убегает, может быть мне (только частично, но) быть ей?

— быть — не памятью

— кажется, дошло твое сталкивание — совсем сплю

— потолком затылком полыни с половиной луны (где и спуск) с центром тяжести

— полным книгами полом, расклёванным балконом вплывая в разговор крыш половину сна тебе, а в половину сейчас

— какие книги растут на орешнике? А на тополе?

— порой и я — в камнем устремлённых сеющих, расслаивающих воздух.

— твоё движение навстречу не званным названием рыбы теплым ливнем

— расставленностью чешуей раковиной хвостами вихрями-стопами, Бордо

— квартира сицилийской жарой и ломящимся виноградом

— и Темного Фому тогда заодно французского, он в шкафу около кресла

— Фома в шкафу около кровати

— может быть, мама поменяла все местами, она оставалась. Или сами, книги особенно

— квартира скребётся и ехидничает. Джемпер влез в чёрный рюкзак

— с собой гречка-Малларме-пустырник-зелёнка, клей днями куплю. Фотоаппарат?

— немного чернослива. Малларме и мешок да, фотоаппарат пока не знаю. У угломера не распознанным ракушечником улыбка больше человека, солнечный раз рез костью пьющей топь редкости меткий в муке бок птицы предместья налима. И стакан муки, если у тебя есть, для рыбы

— налим дружит с фламинго и меряется с ним извивами. Из моих фотокниг высунулась рука

— сведённая светом комната: к весне выбивают железо крыш и варят одежды для прорастания

— а ночь из квартиры уходит сейчас, та, которая приходит, и та, которая живёт. Может быть, заходят, проверяют, как ты

— голосом в момент чтения письма из него. Кажется, проверяешь голос со мной — есть ли

— в Милане — Giardini Pubblici как ориентир? там к северу километр до вокзала? Milano Garibaldi в 14.55

— Жардини большие, потеряемся, может, около Дуомо? чуть гречки — сколько? фотоаппарат ждёт твоего решения под шкафом

— еду в твою сторону и работаю как ископаемый скат. У листка из железного белья подпись «упаковщик 3/4» — видимо, он три четверти упаковывает, а остальное так отпускает?

— испарившимися лекциями все уже на каникулах. Забывая названия улиц, ориентируюсь по людям, радостью театра, тыквенной половиной дыни. Сегодня ветер колокольнями быстрых промежутков и стульев в делении Щ на два

— щ когда делится, часть возвращается в Европу L, часть сохраняет обособленность Ц

— дорогой разветвляя, пленку две черно-белые Ilford 36 кадров светочувствительность одну 400, а другую 1200–1600. Если нет — тоже 400. Позвони в шесть утра, если не будешь спать — боюсь проспать. Клубясь вокруг ночи

— сна в одном времени. Бегом лета вдоль моря

— инеем гор плетутся контуры тени — опаздываю на час

— от Гарибальди до Дуомо можно быстро на метро, билеты в табаччи. Я на возвышении у дверей

— Прижан пытается дроблению слов придать намерение нерационального\первобытного?

— слишком многое в ХХ веке работает на примитив. Разум, конечно, много что натворил, но примитив точно хуже, потому что тупее и безвыходен

— в коридоре сидит девушка и читает «Анну Каренину»! подарил «Анну Каренину» француз по дороге в Россию, то же издание читала француженка, ехавшая из Парижа во Флоренцию. Вот опять в поезде из Рима в Неаполь

Живое не цельно — из слоёв. Оно — то, что с ним было. И от перестановки слагаемых сумма меняется, так как одно видимо сквозь ранее бывшее другое. Память — не факты, а отложившееся.

Город начинается с подземелий. Был вынут оттуда, где текут ледяные реки с легкой рябью от подземного ветра. Под потолком, шершавым работой каменотёсов, с отверстиями, через которые вынимали город. На то и ручки у горла амфоры, чтобы опустить её за водой глубоко вниз. Казематы крепостей, рассчитанные чуть не на атомную войну — суше и выше.

Глубже — огонь Аида, корни бомб Везувия и Сольфатары. Которые дали поля для оливок, винограда и пшеницы, с чего всё началось. Которые в любой момент могут забрать. Свист и шипение безопасного вулкана для туристов — напоминание.

А город продолжает слоями. Греки оставили беспокойство и свободу. Римляне силу построек. За ними норманны, анжуйцы, арагонцы. Город пытались зацепить чудовищностью крепостей. Одна вросла в море, другая в землю, третья в гору. Против моря — а скорее против самого города. Белые ворота с завитками безнадежно сжаты башнями. Пленные силы. Но сильнее ломающего стены тарана — пренебрежение тех, кто не хочет иметь с властью ничего общего. И крепости превращаются в прибрежные скалы. Пена волн подпирает отвесность. Через амбразуры сейчас стреляет небо.

Опирающиеся друг на друга через улицу этажи. Улицы сквозь арки древнего театра. Дома на остатках акведука. Белизна фасада собора хочет напомнить о Милане или Сиене — но плоская крыша пришла от римских базилик. На улице древний верстак и модный мотоцикл. Газовая плита в древнеримском подвале, сложенном плоскими книгами кирпичей. Одежду вывешивают из окна, чтобы она пропиталась пылью города. Бумага объявлений въедается в стены. Становясь новыми и новыми слоями. Даже в музее особый слой, где висят наглядные пособия из лупанария Помпей, и сатир элегантно образует круг с козой, которую трахает.

Не хватает места. Церкви втискиваются в кварталы. Каждый дом хочет быть крепостью — даже с зубцами на крыше. Людям тесно в них, и они стремятся на улицы, вынося с собой тесноту. Хаос вначале пугает. А потом становится понятно, что ему нет до тебя дела — разве что до твоего кошелька, но кошелек можно и поберечь. Мир вообще обычно нами не интересуется.

Львы у собора в гладкости сна. Микроцеркви на улицах — как вынесенные на улицу столики кафе. Множество кукол. Рождественские домики с компанией волхвов и волов, манекены в форме американских и немецких войск, сценки XVIII века в подвале, святые на перекрестках. Нарисованного мало, надо потрогать. Жестяные акробаты держат звёзды на ладони или пятке. Быковолки под кометами на улицах. Замок на цепочке влез внутрь фонаря. Внутри другого фонаря — лента-девушка, в третьем идущий странник, в четвёртом глаза. Стоящий на книгах состоит из книг. Змеи по углам многократно переплелись с собой, но спрятали головы в камень.

Торжественная растрёпанность. Повисшие углы лестничных переходов. Внутренний цвет города — серый. Покрашенный дымом известняк. Смерть — тоже слой. В музее скелет держит кувшины. На улице череп с костью на столбике. И философ на своей огромной вилле в Геркулануме ставил на стол фигурку скелета. Смерть глицинии на старых строительных лесах — достаточный повод, чтобы вывесить объявление, как о похоронах дорогого родственника. Где-то здесь умерла из-за Одиссея сирена Партенопа — она его любила? Или хотела съесть? Или и то, и другое — слои? Тут и площадь — скорее площадка, пьяцетта — божественной любви, растрёпанная, как всё остальное вокруг.

Город подъёма от моря? Возвращения к нему? Соседство на карте почти параллельных улиц обманчиво, между ними сто метров вверх — и подниматься негде. Человек растерянно смотрит на птиц — но все трое трещины и пробоины в металле. Белизна святых и ангельских крыльев над входами. Кирпичи повёрнуты ромбами от землетрясений. Дракончики или Пульчинелла спускаются на парашютах крыш на углы переулков. Море — зелёное у стен крепости, голубое вдали. Острова туманными предположениями.

Дела здесь откладывают — но так и откладывается новый слой. Пары маленьких белых колонн голубями устроились у крыши башни, не желая ничего поддерживать. Фронтоны барокко разорваны — середины нет. Расколотость мира? Прорыв за его пределы? Пустота в центре всего? Слой, которого нет — но который есть.

— успев посмотреть на реверберирующую Терезу (она близко к вокзалу)

— Италия волнуется и расставляет вечер, понимает, что со мной не справиться — кружится рядом и накрывает свободой голоса. Усталости совсем нет. Италия вспоминается тобой, Марсель — наполовину холм для праздника, первый день по пустому городу дождя, музей римских доков с чихающими от безделья якорями, монетами и гвоздями; средневековые башни порта, повёрнутые дома. Второй — море и скалы, город сверху и стелющиеся дубы

— наверное, твоя усталость догоняла тебя кусочками, а моя ждала и вся собралась потом. Лучше, потому что не мешала смотреть и ещё держать твою усталость, хуже, потому что много и без тебя всё-таки

— мозаики с кораблями и заморскими птицами, гроздья кораблей и самолётов — макеты, полнящие не занятое прежде пространство обращённого взгляда; корабельные тени танцуют в праздник крещения. В Старом порту остались, по преимуществу вечерние, кусочки средних веков: форты с пушками, в последний момент развёрнутыми в сторону города; морские больницы; жилой угол дома, оставленный при реставрации и развёрнутый на девяносто градусов. Около берега, растущие из одной трубы меланхолией снега в сумерках лёгкими и податливыми временной перспективе ребрами из другой

— форты хуже сопротивляются времени, чем дома — во многих городах на месте стен бульвары. Наверное, надо или стоять в стороне, или быть огромным, как Анжуец, чтобы уцелеть. И посмотреть бы тебе псковские стены, равные природному камню. Нехваткой в длину снега

— огибая волос водой, говорить с воздухом, он сворачивается в хвост скорости, бесприютностью ответа; гранатом лёгкости в ком усталости — головокружением работы

— я с несъедобным стиральным маслом и разбежавшимися пружинами

— горстью нечётных связей

— Киньяр: «Писать, найти слово — неожиданно извергнуть семя. Это сдерживание, напряжение, это внезапный прорыв»

— а вдруг потом это слово окажется неподходящим?

— Киньяр не допускает такую возможность — серьёзен

— оказаться выше снега, в метель все крыши скользят

— весенняя скользит, зимняя колет

— за: втра тает снег, может быть послезавтра

— дома кран струится, плыву

— кран тесен, надо хотя бы комнату или облако

— последнее облако замело все следы. Что-нибудь хрупкое

— письмо — белое, как тюльпан?

— пёстрое, как яйцо дикой птицы

— поймать момент, когда река замерзает. Столбики льда шуршат, река поёт. Пытаюсь записать звук

— ледяной треугольный подарок. Пока он завёрнут на себя и склонен к вечернему торжеству

— утром он тебе покажет пространство

— лёд потихоньку принимает форму времени

— тонкие пальцы уходящего

— любопытно, что и русская стопа, и французский шаг pas несут в себе явную остановку, и даже английское step близко, хотя совершенно разная этимология

— шаг и есть остановка, достигаемое (пусть тут же разрушаемое) равновесие

— с высоким небом затвердевшими боками шороха волн, поиск смысловых связей похож на поиск становящегося текста: чувство, что находишься в общем подвижном пространстве, но перед неизвестностью и порой огрубляющей (на-за-у-с-певающей — иногда и при/от-крывающей) стеной пустоты (отсутствием не то что гарантий — возможностей двигаться)

— поиск связей и есть текст. Множество возможных связей (и слов), в котором выбирается обоснованный (основа мне тут кажется важной) путь (и еще успевать — поспевать). Бег тем и отличается от шага, что касания земли при постоянно движущемся теле, которое сразу не остановить

— тени мягче полотенец и пахнут книгами

— (с)ложность глаза кора мёда

— чай из осенних листьев. Буду спать к тебе

— трижды ячневые в мехах и попыхах, кто в профиль, тот стережёт и хоровод

— попыхах с трубкой, а хоровод сам себя стережёт хором и кругом, ты-я вне, я к тебе по разомкнутой кривой

— каштаны отменные, кошки-мышки и сторожевая башня

— будить утрами? К голове?

— головой хвосту буду в твоё, почти уже

— не помещаемся на кровати. Может, мне диван купить?

— только если будешь его с собой приносить и уносить

— лететь твоим волосом

— морем земли до середины

— вечер вращается вокруг твоей сосульки. Жду тебя и статью

— сосулька заостряется от кружения, отправлю завтра днём-вечером

— ответ на ответ скоростью тебя

— варю диссертацию с персиками, жду, когда Сан-Джиминьяно

— внутренним ветром (соль в мягкой судороге реки) непрерывно обходя (столь подробно) обернуться кольцами (ощупью) находя во сне удерживаясь от когда

— тополь пьёт чай, жасмин ходит в носках

— в сон разговор ночи

— сном пытается договорить день, а разговор ночи — неясный звук, встреча ощупью. Ньюман в «Комментариях» очень спорный, но как раз о «Безумии дня»

— Жакоте видит свет либо как ловушки, либо как оттенки единого Дня. То есть опять дьявол и бог. Свет — разные лица. Которые порой с нами говорят, порой им дела нет до нас. К невозможности литературы можно подойти разными путями, более и менее плодотворными. За Жакоте традиция разговора, что слова не могут описывать абсолютно адекватно. У Бланшо иные источники. Может быть, в понимании, что противоречиво и невозможно вообще всё? для Жакоте есть спокойный приют, идеальное место, на которое он ориентируется, и стремится к этому идеалу приблизить слова. Бланшо бездомный

— музыка минималистов — повторения темы с небольшими смещениями — применимо ли к Бланшо? он ходит вокруг одного и того же, возвращаясь, приближаясь, смотря то с одной стороны, то с другой

— собирать воздушные ягоды на лету лета

— (на/у)клоняющегося городом моря в рост глаз

— белыми гребешками хитрости, песком лица

— хитрой площадью, сейчас с горизонтальными молниями и вертикальными звёздами

— тихими пружинами восходящего солнца

— зеркала стрижей над блестящим ветром воды под вертикалями

— горячие ветки шёпота вечера ищущие во сне птиц

— тенями капель навстречу на диких яблоках

— ветром поиска в лист города ночи воды

— вечер вино или тростник?

— я с тобой дерево

— скорее ветка. Тонкая и ломкая

— сегодня лодка, деревянная, с тонкими бортами. Кажусь порой гораздо больше с тобой

— иногда ты море. Иногда что-то совсем маленькое в руках. Иногда одинаковые. Получаешь силы от меня и даёшь их мне. Вечный двигатель

— у тебя тоже снег? У меня твои фото, тексты тебе и ожидание тебя. Когда?

— сейчас нету снега. А днём — зонт снега над головой. Завтра вечером, не знаю пока

— снег скорее внутри, чем вне. Сейчас «сейчас» у нас разное. Завтра возможно когда будешь знать?

— вечером. Если появлюсь, когда окажешься в делах — значит потом

— итальянские музеи надо называть закрытыми обществами — или персональными проблемами

— анчоусы сватаются к африканским бараньим головам слоновой кости — Египет? выбирая пейзаж геркулес городская галька звучит мягкой плотной темнотой, заглядывая под закрытие по кусочкам квадратов света позволяя выпрямиться врозь к блинным дырам между нарядных морских колонн от одного все лица

— тонкой ночью выкопанного тепла домом твоему вечеру

— в сон нетерпенья складчатая близость теплого воздуха химерой задумавшего дня, темнотой листьев изрезанные окна

— твой, из сна пока не чувствую. Горстью пролитой против ночи воды

— утром Эктора Гимара — населяя ночь, не успевающую за убегающим утром, разница в скорости углом над головой Исис

— провожая по ступеням сна в дыму каштанов

— сон из дыма летней на сантиметр удивления над травой дымкой, утро стуками и котами

— метель фильмов в соседей?

— неустойчивыми песчаными корнями затылка

— я просто так, находя юг камня, соединяя свет

— хвостами и языками сонные звёзды взглядом под голову

— солнце завуалировано — тюльпаны высыхают, раскидываясь

— ветер — можно попросить, чтобы принёс

— ветер слишком ветреный. В ближайшие дни не

В восьмистах сорока семи ступенях от моря острый край чашки — на нём чабрец. Половину чашки море отбило, раскидав куски по всему берегу. И поселило в чашке город, поднимающийся по её краям. Привезя ему полосы из Византии для соборов и арок. Самый короткий путь по стене. Город лестниц. Ими город разделен по вертикали, как Венеция по горизонтали каналами. Ими связан — улицы окружают провалы, в которые не съехать, сойти. К смотровой площадке не подниматься — спускаться между домов, чтобы наконец открылось пространство. Но в пространстве — море с мачтами океанских кораблей, до Америки, не перепутать с закрытым венецианским, которое до Китая.

Дома, опираясь на скалу (не венецианская вода), стараются вытянуться, и улицы превращаются в кривые разрезы ножом, открывающие цемент цвета недостатка неба. Фрески не выдерживают — выцветают. Пять фонарей — достаточное основание, чтобы назвать в честь них площадь. Но всегда будет крыша, которая выше. И на многие крыши вход с более высоких улиц. Дома поднимаются крепостями, опираются друг на друга через улицу даже не арками, а просто прямыми балками. Карнизы смыкаются. Стиснутое пространство. Узость улиц не к воде, а к еще большей сухости. Ловушки в глубину девяти этажей. А над ними выжигающее солнце. Только вбок — спокойное море. Человек возможен бегом и прыжком.

Гранёные башни соборов. Крепости в самых неожиданных местах — у автобусной остановки, на языке горы, колокольня пристроена к чему-то башне-бочкообразному, не очень-то церковному. В городскую стену въелись буквы и номера. Средневековые бойницы прячутся в стенах домов. Башни ворот впустили квартиры. Другая башня стала домом в ряду на набережной — оставив себе башенный верх над домами, по которым внизу галерея с рыбами только что из моря. Церковь поставили поверх торговых рядов — чтобы место не пропадало. На углу прикован дракон — поддерживать свет? поддерживать флаг? Скучающие львы положили друг другу головы на зады. В церкви святой Иуда печально смотрит на пришедших. Море осталось сбоку. Не смогло раскачать скалу?

Но подвижность и несерьёзность воды рядом. Море не справилось — справляются люди на балконах, причалах, пляжах, за столиками кафе, на полосатых площадях. Дворцы, как вино, по цвету — россо, бьянко. Цветы превращаются в ракушки на колоннах. На стене то ли святой, то ли охотник идёт с книгой и ружьём, ему удивляется длинношеяя птица, раскрыв длинный клюв. На углу ягненок с длинным телом, похожим скорее на крокодила. Дерево в пустых окнах на крыше — но этажом ниже живой балкон. Полосы над входами превращаются в чёрные лучи.

Осколки чашки и недовезённые полосы вдоль берега, разлинованные белым, сами пытаются разлиновать море. В них прятаться актиниям и ракушкам, бликам и взглядам, на них хорошо опираться стенам домов, по ним хорошо идти вдаль воды. Туда и перешли лестницы, спускающиеся к лодкам. Там колокольни — маяки, там змеи цветут вдоль стен. И горизонта хватит на далёкие горы в дымке, на подходящие корабли. Балконы поддерживают не атланты, а черти с копытами, змееногие хтонические существа. У девушек крылья, под которыми они прячут руки.

— обгоняющему ночь утру вытягиваясь радостью не знающей дня

— моё время не обгоняет, все равно отстаёт, только смотрит на тебя спереди. Радость не только дня не знает, но и ночи, она удивлённая, удивляться — не знать

— сон кажется снова ближе к тебе, клетчатым разноголовием в углу у взгляда лицо

— сделаю сон из круглых столов, рисовых зёрен и синих рукавов рубашки

— сон, кажется, обживает время между и превратил его в ночь. Холод союзов и наречий другой стороной себя не зная копя слова дождём. Читать с подушкой пробелов между

— в пробелы падаешь, подушка держит и накрывает

— подкладывая тепло между веток приближения со строчками быстрее в сон

— сон решил встречать утра на восток — догнал твоё настоящее утро?

— догнал, но сон всё-таки ночное существо?

— да, днем быстро устаёт, но очень любит встречать чужое утро, просыпая своё после

— во сне бутоны ландышей — к твоему отсутствию?

— бутон ландыша к цветам. К отсутствию скорее отсутствие. Дни журавли, ночи — колодцы. Скоро не, не знаю

— ландыши не мешают трубам, у меня хватит места на твою длину

— деревья превращаются в мох и раскатывают себя по скалам раскатами смеха. Дождь топчется на месте

— сегодня ночью комната вместила семь человек, согнутых спиралью. Дом иногда любит быть гостеприимным, мой воздух сиреневый

— дома с двумя билетами на поезд. Теперь их три, и медузы. Солнце цепляется за уголок лица и его больше не отпускает. Левую скулу или кончик носа, и не отвернуть голову. Солнце всегда выбирает чуть-чуть. Невозможно читать письма, когда солнце. Оно образует тропическую пустоту где-то посередине, там тишина находит свою пустоту

— к твоей ночи, наступающей в точке сомнения дня с направлением мысли, в самой растущей точке; к необращённости, иногда разобщённости окон с их светом — ускользая поводырём римских стен; к местным наводнениям; к спешащему, чуть успокаивающемуся времени в соприкосновении с поверхностью, имеющей центр тяжести (замедлением за счет силы трения?)

— длинноногим птицам полёта по деревянной лестнице грусти чернокожей мельницы ёлки пакуются к празднику сквозь трубу воскресения локтем приближение

— длиной твоих пере(п)лётов оплетая белый камень обещанием витой романики. Днём разговором населяющим город ускользающий в неповиновении ножек стола

— булыжниками улыбающимися всходами выходного дня заражая наблюдающий свежевымытым паркетом воздух сквозь день собирающимся смехом вытягивая сон из итальянских зёрен стоя на электрическом свете

— голосами растущим(и) количеством книг держусь мостами. Зима черепичными плавниками в ветре оттаивающей воды

— такая ли радость — потеря субъекта? хотя кажется, что под ней часто имеют в виду отход человека от своего центрального положения, способность дать говорить предметам, другим людям, видеть не только свои интересы. Но тот, с кем происходит — остаётся

— отправляя вчера со сном, сегодня с тобой, отданным на испуг птицам завтраком

— пятами и кометами овощей к воздуху заполняя шорох поверхности

— скольжу Понжем, стираю водой, отправляю сон по снегу в дождь

— животом самолёта подо льдом работы

— хвостом фотографического фосфора кружа

— крупой письма меняя падежи откладываемой ночью

— обещают заморозки на почве. У тебя есть почва?

— конечно

— тогда побереги ее завтра

— к сахару снега лётом лета

— часть книг и вещей — итальянские карты, альбом по площадям, полотенце, мускат — на буфете справа. Твоего у меня такая куча, что за один раз не

— голова вытягиваясь в сон летним маревом находит точку соприкосновения с сомнением, цедит цепко теряющей последние листья шмелиной забывчивостью. Поиск пути вдоль до пяти с хвостиком

— утра! слизываю усталость. День прибавляется навстречу

— без интернета и почти без времени, с дорогой, входящей, с порогом не отступающим днем, направлением тебя

— капитель — фантазией романика, тонкостью готика, но не удивлюсь, если недавняя стилизация. Ты с крыльями и ветками, и не совсем человек

— капитель очень твоя тоже — спокойным взглядом на безумное изогнутое, обращённое и ещё не совсем показавшееся — Виолле ле Дюк

— Виолле — без него не бывает такой смеси

— докрашивай чемодан и приходи

— из чемодана идёт дождь и торчат облака. Некоторые кошки спят по ночам, некоторые нет — почему?

— ты тоже ночью иногда спишь, иногда разговариваешь

— голова засыпает и просыпается, она твёрдая, твёрже всего в человеке

— а что еще твёрдое?

— ноги, наверное. А грудь твоя не засыпает и не просыпается, всегда в полусне, полуяви

— персонажи Бланшо бережны. Не-приезд героя «При смерти» к умирающей Ж — не жестокосердие, а оберегание её свободы — может быть, с учетом явно высказанного её желания («Не приближайтесь!»). Сквозь стекло, кажется, жестокость невозможна. Скорее жёсткость — замкнутость в себе, непроницаемость (стекло не жестокое, жёсткое). Сложные балансы внимания к другому, нежелания/неспособности ему открыться, нежелания ему мешать

— поэзия не жестока — она внимательна — отчего ночь порой сгущается ещё больше — но видно некоторые модуляции тьмы. Интенсивность жизни, переживания позволяет хоть что-то увидеть

— за радостью разговора спины помнящей вес расходящийся на впереди

— животом гололедицы локтя гранатом гранита спина путаницы сбрасывает ядра как кожу снега с пересвистами городской ветки

— мосты пахнут усталым гранитом, приду

— не помню тебя

— как можно одновременно переживать о человеке и не помнить его?

— не помню, кто из них ты

— проведать комнату — если тебе удобно, беспокоюсь только за правый дальний угол

— углы и между в порядке, ноутбук совсем вылез, его за доску с летними снами

— спасибо хлопать углами! пришёл запах веток, здесь спина протирает сон о гречиху рук. Воздушные корни взгляда подступая в месте фрески именем, танцующей потерей прижаться на секунду, год надломившегося счёта

— углы без тебя тихие, но не сонные, смотрящие в небо. Моль водит хором, одну удалось перехватить, другая спряталась

— перехватывая моль поперек талии, кружась с ней в танце, с хлопаньем в ладони — что-то испанское

— гречневая каша у меня связана с тобой не только потому, что любишь, но и цветом, и железом

— птицы её обычно не любят, но гречневая все равно немного птичья. Морскими усами, показанными дважды в неделю, влагой сквозь кожу

— гречка для острых гранёных птиц, таких мало. С немецкой гречкой хорошо: buchweizen, книжная пшеница! конечно, буковая — потому что гречка как буковый орех. В Европе татарская, во Франции арабская, в Греции турецкая, в России греческая, нигде не своя

— гречка немного влажная, самим касанием, тонкостью коричневой корки. Подводная лодка собравшейся скоростью вертикали и шеей. Самый лёгкий день — живущий в лесу и смотрящий на смотрящих, собирая длину воздуха дня в устье веточной кисти, перескоком на первое

— гречка хрустит лесным хворостом — рассыпанная на полу. Но самого лёгкого не бывает! лёд разбегается углами, но река ещё касается воздуха темнотой

— «самый» — да, попасть в дупло/сети дня; если любой момент вглядывания не сравним, то в завороженности днём думаешь, что видишь в какой-то момент весь возможный день и себя рядом с ним (менее лёгким, чем), прерывая взгляд. «Самый» — слишком быстро поддаться, тонкие шумы внутри воды и домашние шаги — сжимают медленность совсем рядом

— наверное, лёгкость (как другое при встрече с предметом) — с обеих сторон. День в себе лёгкость не найдёт, но и человек без дня тоже, и из какого попало дня лёгкость даже при лёгкости в себе-человеке не найти. «Самый» — если бы мог заменить другие, но ведь не. Что не исключает ни

— привезли запахи и вкусы Бретани. Соль — крупная, из моря

— да, долго тающая. А запахи — яблоки, наверное? И запах мегалитов? Ракушки? Венеция пахнет морем, но и мороженым. А Сиена — глиняной черепицей и виноградом. Не знаю, как пахнет Ростов, не могу опознать его запах на тебе. Сейчас пахнешь дорогой и дымом — но дымом ты часто пахнешь, потому что горишь

— а сейчас ты пахнешь орехами. У левого уха запах сахара

— а теперь пахнем друг другом. Твоя пыль на мне. Говоришь о тонком слое меня на тебе — частички пальцев, губ

— белое снега — тишина никого (белое простыни — чистый лист сна и всего с ним), кран капает? Сегодня чинить?

— падение невесомое и одновременно оглушительное снега, (воз)можно и сегодня

— серое спокойно? Дверь не протекает?

— серое ржавеет синим, не могу нигде найти Левинаса

— что именно? синий пока сдут ветром

— нашлось, не надо больше. Серый под ногами

— кран куплен, книга о танце интересная, покажу, перефотографирую?

— боишься-обманет-убежит

— боюсь-повредить-не понять

— не спишь. Серое неожиданно открытой вовнутрь дверью когда ты внутри

— просыпаюсь к тебе. Серое мягкое соединяющее, синее свобо-да-ль

— фонари снова смотрят снегом, приходи смотреть спать, работаю, о тебе

— договорю и бегу, взять вкусного хлеба? не занесёшь ли танцевальную книгу, если по пути

— к тебе на чистый пол с ночными словами?

— снишься донеся сон до дома будит вошедший снег

— может быть, весна опускается со звёзд и туманностей. Спит, как ласточки в небе, только выше?

— утро, у тебя есть беговые лыжи?

— есть, и ботинки — принести?

— деревянные или пластик? Сегодня вечером буду заниматься, но если тебе

— деревянные. Ботинки посмотрю, как с работы. Но лыжи не вокруг! лыжи вдаль. Берег лучше летом, когда можно остановиться спокойно. Зима сама стоит, а других погоняет

— надпись у сантиметра: «измерительный прибор». Но с приборами осторожнее, они прибирают. Поездки с тобой обгоняют шахматы, прячут в тебе крыши. Но пни не разогнать, даже пнув

— может быть, разборка — прогуливание предметов, которым надоело на одном месте во всё той же компании?

— сейчас не холод, тонкий и летящий, а мороз — башней, о которую только расшибиться. Дед, который уверен, что всё знает, и ничего нового не надо. О холода — с мягким х и скользящим л, мягкая дыра, в которую. О мороза — щит звенящий. Чем прямее и тверже деревья, тем легче белки хвостами

— как ты? Меня не теряешь?

— кажется нет, а себя, кажется, да

— кажется, что и я себя. Может быть, ничего не потерялось, но что-то моё у тебя, а твоё у меня? И нам кажется, что нету

— продолжая дрожь и ожидание. Будешь грибной суп? снег, осторожно твою руку над одеялом

— рука с ручкой и огнём, слишком много впечатлений, грибной да

— пей имбирь, он как тёплая земля. Вместо сосулек падают крыши

— крышам лучше летать. Летучие крыши. Медленные ночные бумаги. Норы за ночь стали дырами. Можно встретиться пока солнце

— неровно терпеливо весело полдня инжира, ты? Расправляются листья ступней, к ночи

— сегодня завтра бродить без сна лица

— встретимся превращать вечер в ночь

— Майкл Палмер: «Это дело любящих быть рисунками книги/ Неразборчивой книги/ Меняющейся с поворотом страницы/ Сейчас соединившиеся сейчас срывающие плоды с ветвей друг друга/ Сейчас переплетающиеся сейчас разрывающие горло и вены/ После неповоротливые после крылатые после тлеющие/ Как музыка книги/ Шелестящая сквозь ладони/ Обучает»

— вплелось в солнечное сплетение. Самое близкое за сегодня

— последний день зимы свернулся, как сворачивается молоко, не дожидаясь своего окончания

— день тает пыльным льдом, но не растаял ещё — можно появиться

— сегодня спать — в снег и за реку вереском

— снег располагает, жду твоего времени завтра ищу сыр для него

— вкусной дырки на завтрак ночь пришла самая белая книга

— собранностью сна над водой, блуждающим чуть разбуженным утром

— сплю вдоль тебя

— продолжая вверх

— по твоим часам с большой папкой работы

— работа в жёлтой папке улитками, мороз пряча

— папка красная, работа чёрная тараканами, снегом завинчено в яблочный пирог, тебе ночи песка мидий

— позади тишиной пульсом косточки

— косточка манго твоя лопатка. Греть(ся)?

— сто двенадцать шагов налево, лицом к

— так неправильно! Сначала сказано сто двенадцать шагов налево, а куда я лицом?

— нет, ты прочитаешь про сто двенадцать шагов, и у тебя возникнет вопрос, откуда? Вот там и сказано — лицом к университету, потом 112 шагов налево

— когда хожу с размаху треугольниками прямоугольниками скучаю. Кампус большой фрукт с твердой зелёной корой вроде авокадо снаружи, с кротовыми пустотами внутри. Как с теплом?

— кора угловатая и со многими отростками. Колонны без крыш, пространственные кривые. Красная земля. Город без книг. Пока оглядываюсь, пока полёт. Пасмурно, фотоаппарат просит вспышку. Моё скучание пока не прямоугольное — здешний постоянный размытый туман

— когда скучаю только по дорогам, площадям и стопами. Скучать никогда не дольше, но дальше. Скучать всегда впереди, тенью себя. Облокотясь на угол падения углами сопротивления, дыхания

— красные бабочки, чай со вкусом кофе, корень лотоса. Ступни — одно из открытий близкого. Первыми просыпаются, касаются. Гладить и оттолкнуться. Дорогой человек может быть дорогой. Хочешь дальше — но и дольше. Скучание — не обмен тоски что-я-не-там на тоску что-ты-не-здесь. Оно о твоём впереди больше, чем о моём, о возможных дорогах, отброшенных вперед взглядах и тенях. Девятипалым листом черепахой памятью веером гинкго к твоей зиме, чтобы не дождём досады, а снегом полевой мыши

— зимой всегда город старый ветер улыбается продавцом гранатов не хватит простынь все испытывают кто же

— зимой пешком по воде к твоим каменным пенным близким? Для неба цветок, для тепла лестница, но простыня горяча

— сосновый чай, белый цветок аистом

— хрустят шоколадные шарики, бабочки декабрьской жары, трясогузка переоделась ласточкой. Ешь хотя бы дважды? Ступни не скользят? Стулья моей квартиры не разбежались по городу?

— если хотя бы дважды. Ступни нагретым песком с утра. Стулья в городе не встречались, до квартиры ещё не получилось. Ко мне напрашиваются на следующие две недели, если пущу, придется мне к твоим стульям

— лучше бы трижды. Лопатки и всю спину пальцами ящерицы. Простыни и полотенца слева вверху в полках гардероба. Одеяло в гардеробе ниже рубашек. Если мало — в шкафу в прихожей среди кучи рюкзаков — мешок. Кастрюли в буфете на кухне внизу

— мучная изнанка окон, тот, кто с абажуром и в профиль — отдельно

— не позволяющие птицы, водопад с дырками. Высота библиотеки. Ты в фигуре камня, в свете у кресла

— птицы, видимые с одной стороны, нежнее фильмов о смерти

— в бамбуке мохнатый паук, во мхе ручей, в воздухе гора. Небо в камнях и мышах, ночь в цикадах. Молнии обещают. Ветер показывает путь хлопком твоим ступням

— озеро коркой арбуза жёсткость отвесной тени обращённость фотографии в одиннадцать оттенков зелёного. Стулья, накормленные влажным и подвешенным ничегонеделаньем, отдыхают дома. Спеша к пределу чужой возможности, в какую каплю тумана вырастет ветка, если это не проводы. Опережая только заблуждаясь заблуждая других в этом быть (со)причастным, опережая избегая причастности. Забота не горловая, но по периметру, невозможностью мы, требованием — не моим — исключённости. Держа в руках

— если у зелёного одиннадцать оттенков — все ли зелёные? Тень камня мягче тени человека. Стулья заняты — ждут тебя. Не зная предела своей возможности, чужую тем более. Никогда не требуя, никогда не мы. Не в руке — на ладони. Ветка встречи растёт из тумана, если в причастности — и при, и части. По периметру, по коже, но самое глубокое кожа — вспомни Валери

— стулья дождались и отдыхают, заботливо замирают рядом со сном. За чай спасибо, жасминовый, из большой чашки. Каждый настолько зелёный, в удивлённом здесь и сейчас, что нет никакого общего зелёного; поэтому каждый, конечно, зелёный. Чужая возможность всегда кажется пределом, только тем пределом и отличается от моей. Поэтому и стремиться, поэтому и к чужой, потому что не знаем. Время не удержишь на ладони, в руке, рукой поддерживая

— дождаться — начать ждать снова. Чужое — предел моей возможности. А возможность может стать возможностью выхода за предел, выйдя — она уже моя, не чужая, хотя не только моя. Видимо, есть разница между чужим (глухо закрытым) и не моим, но могущим быть и моим, причем это и — не обязательно разделение, сопричастность. Может быть, встреча с чем-то, что на части не делится, чему можно быть причастным, но не сопричастным. Солнце или вечер не делят. Время не удержать ни в, ни на. Но можно поддержать его перемены

— половина. Дождь и клеточки к работе. Экран на экране, в коридоре оба конца без стен — для ветра. Тень — контуры темноты на свету, или отверстие в свете, или проход, коридор от света в темноту и обратно. Пульс темноты. Вода у тебя шуршит? здесь холод мокрый и длинный, рыба из стоячего пруда. У цветов скрученные бутоны-пионы, цвести на новый год? У римлян он, когда расцветала пальма. Пустишь ли каменную мышь?

— моя тень изгибается в северно-ледовитом, тебя касается блуждающая и опоясывающая, в которой моя лишь падает метеоритом

— твою узнаю — она блуждающая и не всегда в одну сторону, иногда в мою. И твоё солнце скорее с запада, значит тень ко мне. Иногда опоясывающая, обвивающая. Метеориты видно? От меня их дождь закрыт водяным

— метеориты пьяными орехами в облачной вате, ничего не видно, а голова кружится. Внутри, разлито китайским кружевом выше пояса, продолжаю

— Пятнадцатое декабря — международный день чая, котлы одели в праздничные цепи. Или вентилятор подует, и котлы смогут взлететь, если захотят

— на праздничной цепи не полетаешь. И они всегда так. Приделали ноги и посадили на цепь

— скука и скучать по отличаются, как английское miss — вспоминать-потерять. Скука — не-существование. Человека, жизни. Мир закрыт — как раковина или дверь. Скука круглая, не уцепишься, замыкает, мягкая — утягивает, тонешь. А скучание с углами и зазубринами, цепляет и колет — сшивает. Переживание — не отсутствия, а меньшего присутствия. Присутствие есть, есть разговор. А поскольку всегда что-то невозможно — наверное, скучание всегда, даже в присутствии

— отсутствие напряжённее скуки, оно направленное и продуктивное, связано с присутствием, скука нет, она иначе направлена. Скука — запертость в момент, когда мир наиболее открыт. Скучание в присутствии как скучание по себе-тебе невозможным

— человек всегда частью не-здесь. Возможности дальнего — идти к, говорить, возможности близкого — делать, касаться. Забывая — искать новое, совсем другое, о присутствии или отсутствии чего ещё не знаешь. Отсутствие и чтобы не мешать присутствием другому присутствию, присутствие — для события

— «Отсутствие — конденсированное присутствие» (Дикинсон, письмо 632). Бесконечность вариантов, в разных копиях, письмах — отличия. Стих 291 начат в 1862, в 1883 последняя версия, пять версий. 796 — начат в 1864, первый черновик послан в письме Холландам, второй в 1866 Сьюзен, около 1873 есть третья и четвертая версии, одна послана Хиггинсону, последняя пятая в 1883 Томасу Найлсу. Нет окончательного текста. Сберечь от омертвления законченности. Сопровождение текста предметом — цветком, мёртвой пчелой, сосновой иглой — тоже входящим в стих. Не фрагментарность, а нестабильность текста, дающая ему способность к самотрансформации

— китайские слоны толще — думают, что они есть — дачные знают, что не совсем. Всякий предмет/событие не совсем — может превращаться, может быть подделкой, но может и собой, и никогда не знаешь, что когда. Но кажется, что дачных слонов это смутило, они встали, поэтому в них сон и накапливается. А ты не совсем есть не совсем здесь, но не смущаешься, поэтому в тебе сон накапливается только к утру, пока лежишь, тогда ты более есть, но потом просыпаешься и снова не совсем. И у тебя ступни ступать, а не стопы для стопа

— китайские слоны декоративные, навязчивые и зрячие (и зримые). Дачные ночные, не остановились, просто не проснулись, заблудились между ночью, когда их нет, шумящих, и утром, когда они есть, спящие. Утром спящий так далеко, а со стороны все убеждены в его неоспоримом спокойном присутствии. Слонам, быть может, лучше деревянными

— китайские работают декоративно. Заблудились в существовании. Спящий, кажется, во многом здесь — нет сил на отсутствие, его отсутствие — не путь, а дрейф. Дереву труднее не быть. Надо расти и/или стареть. Работать не декоративно — слон-горка-для-санок, слон-тотем. Прорастать сквозь шляпу. Человек порой у/от-клоняется, камень пережидает

— но спящий помнит себя там, где сразу же забывает, утром в особенности, он отсутствует на избытке сил, в бессилии. Деревянный слон не матрёшка, хотя прорастает и стареет. Безработный слон летает и хорошо ложится на бумагу. Понедельник не работаю

— у риса появился вкус перловки. Сон восстанавливает силы, но спящий/проснувшийся слаб. Может быть, для появления силы нужна ещё встреча с собой. Отчасти с памятью? Может быть, память в какой-то степени обеспечивает существование, поэтому ты её и не очень любишь, она тебе не-существовать мешает? Но существование не равно присутствию. Слон не матрёшка, хобот не входит в хобот, ухо в ухо, для матрёшки надо быть гладким и жёстким, круглым и скучным. Безработное вообще хорошо ложится. Занятое слишком занято, чтобы летать и ложиться, или не умеет. Интернет перегрызли гигантские лягушки. Вещи сложены. Жду

— ранним и весенним будем

— собирая с листьев тени листьев, горит спина

— воздух мокрые ландыши приходи за тенью

— приходи ты, не в гору

— я в тени кошки. Когда?

— утро/вечер

— как спина? Твои утро и вечер переменны

— спина из колец, после девяти и с семи

— кубарем затаясь, сплетаю и расплетаю радостью меж дыханья. Взгляд голубей носит гречку в свёрнутом как ожидании. Голубым цветом яблок переносицы твоей работы — прячась под ковёр чтения

— узкая кровать — изобретая тебе место для сна. Горлом раскрашенного Пинзеля. И чаши с радостными скелетами философов, призывающих наслаждаться жизнью

— Пинзель отвёрнут к желанию, чтобы бог был? к сомнению? к попытке порыва навстречу неизвестно чему? тонкая трескающаяся оболочка пустоты. Кофейной свернувшейся корой жду таяния дерева

— белым камнем средних среди не узнанного цвета жду

— обмотавшись вокруг работы, утром ем Венецию, днем завод. Лучами внутри камня

— с ног до головы дрожью глаз. Так звуки по-настоящему разогревают пространство, и возможность выбирать из трёх сильнейших, вдо(во)ль закрытых глаз, слышащих друг друга ровно настолько, чтобы продолжать один или три или набросок голоса, две ступни для тепла непроходимостью лёгкости, слов но (ты) уже здесь — чувствуя твою ночь, знаю, что поздно, но через пространство получается только вместе с ней

— здесь пока каменное или железное, лежащее, слишком твёрдое, чтобы двигаться, кажется, что вечер и ночь убежали к тебе и ночью здесь тоже день над светом городских линий, но скоро за

— косточкой граната в сон

— с гранатным сном осторожнее, гранат Персефоне из Аида. Четыре спешных работы, все обязательно до отъезда

— на деревьях таблички. Ель колючая, ель шершавая. Будто они ходили и трогали их

— персикобобовник. Интересно, что на нем? Персики размером с горох? В стручке?

— или он по настроению, если обиделся — горох, если доволен — персики. А вот ещё — яблоня ягодная

— фикус поникающий. Зал поникших растений

— хочется спать. Тут хорошо. Хочется остаться

— дай мне сейчас пропасть

— будто не даю — ты потом появляйся. У меня для тебя и пропасть есть на горе — пойдём?

— там, где Бланшо говорит в «Литература и право на смерть» — писатель — можно поставить — человек. Любое действие в его многосторонности и возможной невозможности, в ожидаемости и неожиданности результата, в бесполезности, в полноте и пустоте просьбы или требования, без начала и конца (которых нет, потому что мир продолжается). Пытающееся, мечущееся, прерывающееся. «Если бы речь, и в частности литературная речь, не стремилась постоянно и заведомо к своей смерти, она не была бы возможной» — кажется, тут дело ещё в подпитке словесного несловесным. Когда слова пытаются попасть туда, о чем сказать нельзя, они терпят неудачу, но что-то оттуда прихватывают

— просьбой ночи быть ночью нити спокойствия протягивая возвращая лопатки

— протяжённостью удивления глаз тепла дождём гостеприимством утра

— головой к снегу загибая углы неба возможностью сна, так и не привыкнув

— сон — ночное существо с большими глазами и ушами, ему днём хуже, устаёт и слепнет

— сквозь поры овсяной ночи согревая на кончиках каштана

— битым карманным зеркалом, найденным на мостовой козерогом

— дважды разделяя подушку на ты я сон утро. Просыпаюсь навстречу засыпанию

— каштановый плетень смеха держит ластик держит горечь горения держит (г/х)олод пропаж держит тонкость сечения букв держит совсем навстречу утро

— с(в)ечением дороги

— книга в приёмной ректора

— впуская настенную незанятость жилых пространств спасибо! день увеличивает количество кладей и протягивает вымокшие от кратной скоротечности числа

— жилое не равно живущему. День на меня столько, что ночи не разобрать

— невозможность прямого ответа между подставленным плети воздуха плечом и горло разжигающим переступившим тело воздухом

— Мария отвечает в пространство — и там уже слова могут попасться тому, кому отвечает — хотя специально искать его не будут. Может быть, какие-то ответы мне попадают к тебе. Или ещё куда-то

— настенная незанятость шуршит и стрекочет. Буквами скорее кидается, чем читает. Ответ, может быть, ищет вопрос, но вопрос не место

— знающий путается в ответе, потому что знает, частью чего он

— шоколад легче съесть, тебе твоё с заметками, дождь съедает снег

— шоколад обрадовать не съесть, ответ на ответ

— слушать/трогать воду — сегодня?

— вообще писать и спать, но если воду

— писать и спать у меня с собой. Танец переписан, когда отдавать? ночное письмо ночному вдоль табуретки гладить ногу по рисовым зёрнышкам

— твои комментарии в тексте возмутительны. То есть хороши, но читать невозможно, возмущают и взрывают. Это не диалог, кажется, что это не мой текст, а что-то иное, к тебе, может быть, более близкое. Смотреть с выключенным светом

— совсем поздно без сна моя комната разгоняется твоим снует настольным Поллоком не уменьшая сворачивая сон корабельным углом косточкой сухого фрукта о(т)пуская пришёл ли сон?

— работаю второй день в основном носовые со-гласные и глазам на ощупь, но до этого разговорами кружащими расстояние между грядками «почему» к кончикам снега не запомнившимся разбитым бокалом (у)ступая сну

— из твоей статьи растут веточки

— статья прорастает усталость, предлагая капюшон, сворачивает с дороги

— папа умер. Приезжаю. За меня не беспокойся — но, пожалуйста, будь целее, насколько возможно

— осторожнее

— завтра 15.55 держусь не бойся за

— пожалуйста держись жёсткостью прибрежного дерева (не) отпуская с тобой

— просто много хлопот и беспорядка, много чужого

— почта отвыкла и не узнаёт адреса. Город меняет цепкую известь краев на выцветание перьев — сейчас движения. Ношу щепку взгляда, знающего близкую потерю и её близость

— нер(о)вность разговора воротом — вороном часы огромным циферблатом

— оглохшим небом определенно дома

— гречкой задними статьями возвращаюсь к не с тобой

— водой следа ноги в промежутках голоса не спать рядом провожая

— пыль убегает освобождая место колебанию прозрачных ягод спать говоря

— в длину света по пыли в луче к тебе

— день мыслью о лете пылью забывая смех в шуме города ночными ливнями саксофон

— сон между страниц в мебельных деревьях. Не переставая и не

— с(п)летаешь? жду, слетишь — скажешь?

— поездом к поезду, воздухом к ветру

— разлёживая тепло и простор квартиры, не веря в холод

— снежную пыль от взгляда вечером измоченных яблок (двадцать один день на скрутку осени) с твоей скоростью не торопя торопясь

— тебе ирис одиночества и ящерица сна

— вокруг меня два

— ирис острый, отгородит?

— Бланшо не пригоден для подтверждающего/дополняющего цитирования. Он вносит беспорядок, его аргументация построена иначе, то, что высказано, либо уже является опровержением, либо само будет частично опровергнуто. Всё частично и изменчиво

— падать в свежий снег, чтобы плыть в нем

— печалью медленно обходя(сь)

— оставляя ночи приглашение в ночь, сухостью губ

— воды ночные намерения не успевают наполнить виноград предплечья гроздь и грусть

— вокруг косточек слов переводя в губы тепла

— фрески церкви в Альби — наиболее правдоподобное — неизвестные фламандские мастера в 1475–1480. Босху было, у кого учиться. Босх родился около 1453–1460, по возрасту мог участвовать в этих росписях; но известно, что он далеко из дому не ездил. Перед ним Ян ван Эйк, Мемлинг, Дирк Боутс, Робер Кампен — совсем другие, ближе к Возрождению. А живопись готики — чаще всего примитив, стилистически довольно радостный. Тоже не то

— полный рот холода небо

— последним слогом ударения Гауди квадратом египетского сна

— мурановым плетением плавника к спине, укрываясь обесточенными «о»

— ежи шевелятся в коленках небо Чюрлениса в весне

— небу дельфинов и глаз, коленям песка и полыни. Подземельями ветра

— ветер в пещерах и трубах, льды ближе или растут быстрее ищу

— собираю тебе окна, уши, крылья

— жар внутри себя июль медлит в августе крылья сушат полнолуние

— камнем обходя город засыпанной воды заходя к морю

— каменная вода смотрит на дно жалит быстрее снега рыб прилетая

— каплями камня мельницами египтян летняя речь готовит к паутинам орлов

— вода засыпая внутри камня а где их нет ловить ускользание

— трамвайной травой издалека страной

— предпочтением угла птицей и длением дороги. Приснилась история Аристофана: заселённое птицами небо, и нет земли. У одной птицы умер отец, и она не знала, как его похоронить, носила с собой несколько дней, а потом положила в свою голову, и проросла память

— птица очень сухое существо. И ты, когда птица. Жару, чтобы быть точным, нужна сухость. Стрижи спят в воздухе — может быть, и хоронят там же?

— кажется, что став чем-то, умирать легче. Как возвращение. Нейтральному труднее соскользнуть в смерть, потому что отчасти оно уже там, оно блуждает и путается

— потенциальное разворачивается, оставаясь при этом потенциальным. Хочет развернуться так, чтобы выйти из потенциальности, имея с одной стороны жизнь и реал(изован)ность, с другой смерть. С третьей, возможно, другого, которого я до конца не знаю (сохраняет потенциальность по отношению ко мне), и который, даже если существует в собственной альтернативе жизнь-смерть, предлагает мне (возможному во мне) иной выход

— наращивая себя, а не теряя в реализации. Когда дорога, выбранная из пяти, открывает десять новых?

— и никаких гарантий, поэтому и усталость

— даже зубы устали, отламываются. Работой застраиваемой ночи. Обменяв сон на кашель

— уставший ждать сон ходит вокруг и отражает только часть плеча в окне. Кашель — поспешность выдоха. Прячься от работы, пожалуйста

— усталость глаз хуже усталости зубов, держись. Снег — попытка воды стать сухой? Вода — жизнь, а сухость — оглядка на? тогда снег — попытка воды оглянуться на себя? а небо всегда смотрит. Неподвижность птиц заряжена взмахом — или хотя бы прыжком. Может быть, раскалывает на до и после? невозможна птица, плавная, как кошка

— губы не болят? пью забытую воду

— губы уснули в воде, там не болят. Ночь в косточке апельсина

— в косточке берег ночи в запятой. Сон изгибается, поддержу ближе лучше будь больше легче

— с тобой ночь когда завтра — завтра когда ночь с тобой

— с тобой ночь когда откроешь закрывая ладонью глаза

— ночь внутренней ночи, кажется, что не сплю вообще, дыхание, встречаю рассвет и птиц, не слышу звонка, на грани, выдают глаза, не надо внутренней ночи

— хватит что не сплю из-за тебя и за тебя внутренняя ночь всегда есть не всегда открывается

— с ветром и шорохом крыльев, в сундуке и в нерешительности, к утру и к расстоянию

— расстояние не обязательно даль. Скорость улитки. Навстречу утру

— ночами скал спины сворачиваясь на кончике утра взглядом догоняя руки друг друга левой продолжая римскую улицу в Марселе

— бессонному морю от замерзшей земли, Массилией чувствуя. Холм для праздника, радуясь длине дыхания твоих букв, черепахами сна

— в сон лиственным чихом непропечённого Монмартра

— внутренним морем разворачивая юг некрашеной глиной участвовать в сне

— отпуская стаи дорог в сон, ногами к реке, голосом к голове

— нету лекции, я у Сорбонны, ты как?

— в том же зелёном через пятнадцать минут

Город выпрямили, сделали удобным — и он отступил в кафе, музеи, библиотеки, разбился на тысячи кусочков, которые хорошо искать и встречать. Даже станции метро распускают бутоны, желая дать имя стилю, но он тоже остался внутри домов непрямоугольностью столов, волнами потолков и подставок, прозрачностью павлинов, показываясь на улицы только мечтательно-завлекательными улыбками с витрин и афиш. Стены стали маршалами, но продолжают окружать город. Всё, что за ними, он не считает своим, установив границы. Прячет в комнатах комоды в цветах и овальные зеркала, воздух. Прячет в подъездах лифты, предлагающие обниматься — иначе вдвоём не поместиться. Отступает в световые колодцы. Разбивая окна на мелкую сетку отдельных стёкол. Сочетая архитектуру ар деко и классицистический рельеф с богом, едущим в микроскопической коляске, где он еле помещается. Но внутренний угол двора может захотеть стать окном.

На фасадах оружие, плоды изобилия, а колонн больше, чем в Риме и Афинах, вместе взятых. Итальянские садики на крышах без итальянского непринятия себя всерьез. «Машину для жилья» придумал скорее Осман, чем Ле Корбюзье. Она получилась довольно увесиста и не очень поворотлива, лепнина добавила основательности, а не лёгкости. Девушкам топлесс на фасадах остается только ехидно улыбаться, выглядывать из листьев, оставлять корзинки с каменными цветами. Дерево из кадки выбрало стену и распласталось по ней, теперь его не передвинуть. Огромная церковь притворяется греческим храмом. Арки сбоку притворяются узкими домами с окнами. Банк обзавёлся колокольней. Фонтанчики украшают улицу, но ни одна из четырёх девушек попить воды не даст. Лёгкость не в медленно темнеющих от времени домах, а в людях. Ирония у них же. На частной улице один дом — философов, другой режиссёров, влюблённым понадобились два. Но философы прихватили себе ещё кафе, а книги по искусству поселились на фабрике шляп.

Сверху — не сомкнутая черепичная чешуя, а окна мансард и сигареты труб. Город в небо — взглядом и дымом. И людям жить до самого неба. Готика сделала город — и её никаким выпрямлением и закруглением не прогнать, разве что иногда заставить отступить внутрь. Углы, бросок вверх, разнообразие, фантазия. Линии золота хорошо подчёркивают темноту. Но свет витражей ярче, он свет, а не цвет, он кружит голову, одновременно высвечивая и обостряя внимание. Готика не только для церквей, дворцы и частные дома растят её на балконах и крышах, вытягивают горгулий ещё дальше, переманивают к себе орлиноклювых химер, чертей, обезьян, акробатов. Она выгнала на холм гладкий попсовый пряник Сакре-Кёр, у которого нет своих сил, чтобы подниматься к небу, который не рискует положиться на воздух, чтобы тот подпирал его стены. Честнее маленькая новая церковь, поднявшая готическое горение с завершения окна под самую крышу, к кресту, над своим красным кирпичом. Или центр современного искусства, который тоже вынес наружу свои ребра, трубы и лестницы.

Прошлое отпечатками ракушек в стене, башенками, вклинившимися в углы домов, перекрестьями балок под острыми крышами на бывшем болоте, выщербленной крепостной стеной, которая появляется в самых неожиданных местах, чтобы около неё играли в футбол гимназисты. Музей прячется под землю и накрывается пирамидой. Римский амфитеатр скрывается во дворах. Римские термы уцелели, обернувшись монастырем.

Город помнит о своём корабле. Дом собирает заморские чудеса — зубастая акула выпрыгивает из кораллов, не менее зубастый крокодил уверенно направляется к крыше, белобивневый слон смотрит на высокомерного верблюда, тигр разговаривает с внимательной змеёй, летучие рыбы гонятся за попугаями, рыбак в зюйдвестке вытягивает в лодку сеть сельдей — наверное, самое экзотическое? На другом фасаде среди лангустов и рыб размахивает щупальцами осьминог. За головами учёных в нимбах из носов рыб-пил прячутся скелеты китов и ламантинов, вышагивают вымершие заморские страусы. Верхушки домов — шлемы рыцарей или водолазов.

Башня, которая просто так, не колокольня и не укрепление, распространяя горгулий со своей крыши, дала возможность другой башни, прозрачного выражения высоты, которое только потом приспособили под радиостанцию. Ещё башня спряталась внутрь школы, не хочет, чтобы к ней подходили не желающие учиться. Третью с трудом видно в промежутке между домами, к ней подойти только живущим в ней. Открыв дверь с улицы, попадаешь не к ней, а во двор, полный ковров и лоскутных одеял. Деревья раздеваются от коры, подвешивая в воздухе зернистые шары. В магазине для жизни предлагают череп.

Голуби аккуратно рассаживаются по одному на изгибах фонарей. Застывшая симметрия парков. Музыка, живопись, литература разбегаются от академического блеска. Рациональное — хорошее основание для иррационального. В полутьме крипты, в разделении потоков света витражей накапливалось думавшее, что идёт к богу, потом понявшее, что идёт. Узнавать Сорбонну по башне обсерватории. География обзавелась длинной метлой, фармацевтика глиняными крынками на крыше.

У химер много различных частей — много различных жизней и возможностей — потому они и задумчивы. И изломаны противоречиями. Не пугают — смотрят, стремятся из камня в воздух, улыбаются, говорят, разрывая словами собственный рот. Наверное, человек и есть самая химерная химера. От пустоты шпиля королевской капеллы перехватывает горло. Осы просятся в дома. Не праздник и свобода, но большая возможность свободы и праздника.

Модерн проглядывает кипением зелёных цветов вокруг совы и летучей мыши. Морской конёк, повернувшись спиной к прохожим, поддерживает балкон улыбающихся лиц. Колонна растет из негладкости корней и приходит к негладкости цветов. Платаны вспыхивают зеленью на золоте. Радуешься, найдя книжный, который пропал на старом месте, но теперь обнаружился в новом.

Часть города решила включить небо в себя, спустить его к себе (витражи уже пробовали за шестьсот лет до). Выстроив для него раму. Предложив ему зеркала под разными углами наклона от мостовой до крыши. Привлекая подобием — прозрачностью домов, их формами, похожими на волны ветра, сгибы его складок, остроту его порывов. Чересполосицей света, дрожанием его бликов. Небо иногда касается — но предпочитает оставаться в глазах и в голове. Оставляя зеркала отражать друг друга и странность скульптур — слишком доволен собой большой палец.

Расплываясь в разные стороны, девушки образуют за собой цветы. Те, кто плывут вокруг них, встретятся в поцелуе так, что общими станут даже глаза — но головы всё-таки останутся различными. Подниматься по лестнице навстречу падающей с деревянных ворот воде. В одной надписи демократия и любовь, сопротивление и птицы, молчание и кино — с которого в 1968 и началось. Память восстания впечатана в стену ядром. На стене остаётся тень дерева с листьями, пусть дерево давно облетело. Движение камня требует тонкости от людей. Светло-серый города — холст для их красок.

Книги встали во всю стеклянную высоту по четырем углам. В ваннах купается трава. Кто танцует на вертикальной стене, держась за ленту. Собирая головоломку расколотых от собственной скорости всадников. Сложностью и надеждой. Круглыми разноцветными кружевами на стене вокзала. Лодками, ставшими лепестками огромных серебристых цветов. Тряпки, превратившись в железо, прилипли к стене. Дракон, дыша паром, гремя челюстями, хрустя балками, поедает на глазах собравшихся старый дом. Другие драконы подрабатывают, подпирая балконы, но платят им немного, некоторые совсем отощали. Сфинксы — женщины, но не столько спрашивающие или душащие, сколько тоскующие. Велосипеды летают — один удобно устроился за окном, другой высовывается передним колесом над каналом. Глаз да глаз за ними, иначе скроются совсем, и к ним присоединится улетающий от себя, не справившись с увиденным, Рембо. Красный камень стекает по стене дома, обтекая окна, за которыми остаются белые следы.

Город основание, людям дальше выходить из удобства вопросами, свободой, одиночеством. Танцуют красные ленты, увлекаемые воздухом из-под земли. Пока на улицах продают книги, город не умрёт. Самый старый мост — новый. Солнечные часы продолжают исправно идти, и ракушки сыплются на них.

— Фобур Сент-Антуан, иду к Бастилии, у колонны?

— к колонне не подойти, стою в начале Ла Рокетт

— через тринадцать минут на приватной улице, если она открыта

— ходят толстые толстощёкие ящерицы

— ходят лифтёры и с помощью недель ускоряют грядущие подъемы и спуски. Найденными дворами и криптами, замечательными особняками на болотах

— неужели во двор с башней? болото-Маре вроде ты вдоль и поперёк, ещё и я там среди ковров

— дома с криптами для овощей и собирателей в стеклянные мешки монет, к башне пока не, ещё немного солнца. Дворовая башня, должно быть, остатки укрепления Филиппа Августа — стена проходила по улице розовых кустов, совсем рядом. Обрастаю бегом берега

— переменчивым пеплом тепла полуночного отсутствия пыли

— рюкзак совсем дома болью плеч, большой цветок-без-цветка хорошо, полено коричневеет кончиками, но пока живо

— тесно от простора одиночных семидесяти семи, спиной о пол ночи

— твоя кровать здесь восемьдесят девять сантиметров. Не проверишь ли семьдесят семь, на которых помещались у тебя там — не ошибка?

— семьдесят шесть и четыре десятых

— возможно, кипящая огнём дыра — продолжение утонувшего зонта, упавшей в трещину земли ложки и улетевшей в воздух пенки. Свет возвращается к себе от холода земли

— потеряв кипение в кипении, но жар — только часть огня, даже если пол в пепел. Грибные натяжения до сих пор не посещаемых в вымытом звоне уединения проветриваемых лицедеев вместо указания пути потесниться и расплести сказ другим кончикам места

— но огонь берёт жаром, как земля трещиной. Можно ли взять светом?

— жар довел до кипения, но не забрал — забирает пламя? а свет, может быть, следующая стадия. Сухость слаживает трещины, чтобы теплее: шишки, листья, птицы, черепицы

— снишься, говоря о ком-то, что он стал щепочкой, поэтому с ним надо разговаривать совсем иначе. Но вот заберёт жар двести евро залога за комнату

— дыра настолько ничья, что она даже в урон французской собственности не пошла

— дыра очень быстрая? или достаточно художественная? что возьмёт огонь, не взявший дыру?

— дыра, видимо, не поддалась описанию — только опасению. Её при мне внесли в документ как лёгкие повреждения пола, а не как «прожжённая с помощью нагревателя дыра в полу». Но огонь дыру взял — оттого и дыра, дальнейшие вопросы собственности его мало волнуют, мне кажется

— ходить она не мешает, ничего в неё не провалится, повреждение действительно лёгкое

— в свете всё исчезает, оставаясь. Звёзды тонут в свете дня, но они при этом есть. Здесь их столько, что наедаюсь ими. От сухости хрупкость и поломка. Тепло кажется отдельным от сухости. Тёплое течение воды. Каменный город интереснее металлического — металл слишком зависит от людей

— сухость — расселение трещин. От сухости не обязательно поломка — в трещинах воздух, тепло и пространство, всегда казалось, что воробью купаться в собственных перьях, а не в пыли. Вяжет огонь

— сухость дает обострение, сжатость внутрь себя, прочность. Обжиг глины. Но и трещины. Китайская идея о том, что губы (влажные) прочнее зубов — остаются у человека, когда зубов нет. В трещинах воздух, тепло и пространство — они и раскалывают. А купаться во внешнем. Даже человек плывёт в другом, не в себе

— это моё тепло, но не я. Я далеко в глубине

— но тепло твоё. Из глубины ночь растит листья, лепестки и бабочек, а у меня твоё стекло в руке

— бусины — небо, дым, два красных огня. Летучие мыши — выходи быстрее, пока не улетели

— хорошо, тогда там, где всё превращается в тонкой темноте в зубы и челюсти

— половицы и глаза бабочек спрашивают

— расскажут солёные изгороди

— достаточно ли темноты? Не встретить(ся) ли?

— бессонницу не отпускаю, но сплю хорошо

— привет с перевода перевод привета улыбаясь навстречу жду тебя и бессонницу. Съедены ли буквы? Не протекает ли крыша? Времени, конечно, нет, но вдруг есть для нас?

— у Бланшо голос — медленный, кружащийся, ощупывающий. Прикосновение — почти всегда судорога

— голос — туман, прикосновение — укол ветки в тумане. Прикосновение доходит. Голос блуждает, наталкиваясь чаще на эхо, чем на то, что ищет — ответ

— блуждающий, обходящий голос-взгляд выявляет столько сложностей, что коснуться никогда нельзя, и прикосновение происходит как прыжок в воду, отказ. Рост внутреннего напряжения, выталкивающий, чтобы всё-таки решиться на прикосновение

— что между голосом-взглядом и прикосновением?

— стекло. Решимость его разбить или обойти. Интерес — который ведёт от взгляда к прикосновению. Бережность — которая определяет прикосновение, каким оно будет. Риск, неуверенность — потому что возможен отказ, или при встрече-прикосновении выявится совсем не то, что было видно

— не прикосновение является судорогой, но — его предчувствие, (пред)полагание. Потому что ничто предметное, кажется, не может довести до такого состояния рассказчика и остальных героев, как внутреннее напряжение, не нарушаемое внешним. Прикосновение — после, если рассказчик выдержит напряжение. Прикосновение — развязка, расслабление, обретение уверенности. Наивысшая же точка напряжения — это стремление к прикосновению, страх, доходящий до предела, слабость, или даже так: всё что угодно, молния с неба, только не прикосновение, раскрытие. Прикосновение в «Когда пожелаешь»: «я, набросившись как безумный, вцепился изо всех сил в её руку, а она и не пыталась высвободиться». Далее «наше общее потрясение», потом в героя вцепляется уже Клавдия. «Я так и стоял, накрепко схваченный ею». Далее «воспоминание о том нервном объятии». Прикосновение, в котором герой выдерживает чужую судорогу («При смерти»): «Стоило мне в это мгновение содрогнуться или испугаться — всё было бы потеряно» — но «я обнял её, меня стиснули её руки»

— прикосновение в «При смерти», о котором ты — бережность. Прикосновение скорее как медленно находящий взгляд. Встреча, раскрытие глубины друг другу, не судорога. Прикосновению предшествует напряжение, которое далее в прикосновение и может вылиться, не будь напряжения, не было бы прикосновения. А может и не вылиться

— в путешествие — город, окрестности, дом?

— если только вечер, город, бегом

— бегом не путешествие

— не знаю, захочу ли завтра. Вечером напишу. Не планируй

— с тобой не планировать, а пикировать. Для тебя страшнее плана на завтра только план на послезавтра

— а кто тогда я?

— сладкое вряд ли. Тонкое и кислое. Суховатое тоже. Лимонная кислота? Она в виде легкого порошка. Но ещё что-то, острое. Перец. И много. Лимонная кислота с перцем. Любишь смешивать

— лимонная полынь не только горькая, но и просторная (не открывает ли кислота пространство? А сахар тёплый, шоколад еще теплее)

— шоколад не столь внезапен, у внезапности вкус разных цитрусовых

— сон и правда обрадовался твоему приближению, перебирает косточки эха — сейчас слушать вечер. Стихом показался тот, который исчез, и то в момент исчезновения

— несуществующее совершеннее, но менее плодотворно. А как стих может исчезнуть? собирается не мгновенно, письмо — только завершение конденсации. Бесследно — нет, слишком многое уже собралось

— получается всё ближе, на это смотрю, и немного страшно

— чем всё кончится?

— скорее до чего дойдет

— меньше б голубей — было б больше балконов. Через семь часов буду костром

— у тебя пламя холодное, фосфоресцирующее. Приходи греть(ся). Тебе камень для встречи

— я бессонно сегодня в юном театре и горьком музее

— древние греки под Битлз таскают большую яичницу

— во сне загадываю девочкам загадку про волосы, и пока загадываю, ищу под кроватью ответ

— искать другому его ответ. Свой знаешь, но это свой

— и хочется сделать такое, в чём можно было бы долго ходить, встречая то и это — может быть, потеряться — заблудившись, можно попасть в места, до которых иначе не добраться

— как спектакли?

— непривычно из зрительного зала, даже если в первом ряду, теряя язык в тишине

— думаю, что ты уже там, прочной дороги

— с театром для других невероятная аномалия. Начались приключения с летающими гардинами и ночами в полях с костром в отсутствии транспорта. Театр для себя свернулся в клубок, я тоже

— когда «других сторон» много, то и «эта сторона» не слишком принципиальна

— но она есть, и все другие стороны состоят из «этих»

— входя в сплошные экзамены о четырёх и не четырёх расстоянием жду

— буду белками между

— экзаменатор — вне, экзотичен

— где постранично плавниками губ, держись

— письмом держу глаза, губы будущим голосом, лети

— будем спать в тени трёх листьев и полена?

— с устойчивыми от неубранства тенями перебираясь углом закрытых глаз не утоляя сна

— звоном говорящие соборы фотографировать, потому что как с ним ещё сладить, слышным и не видным движением

— рисовать (писать) людей так, чтобы было видно, как они летят, идя по земле

— забываю каплю мёда возле ночного дерева

— твой мёд у меня у вина. Счастливого дудения в ветер

— ракушки сворачивают темноту до отвердения

— трава сбежавших вещей

— предметы и слова сами себя разбирают. Продолжая

— с мешающими руками и чёрно-белыми фильмами. В тенях пальм полуденных голосов стрекозы ночи к

— ночные стрекозы очень острые. Вечером пойдём собирать звуки? собраны глаза и тени? а я — книги и раму

— складывая пыль

— пыль сама себя собирает лучше всех, без цели, зато с местом — мельчайшие фрагменты важного, мешающие друг другу — складывает влага?

— пыль собирается скорее временем и местом, чем собой? Влага — собирает и остается внутри, останавливается ненадолго

— в большом количестве пыль давит на себя и становится камнем — как снег льдом в леднике

— Бланшо взят у Юлии. Темно-зелёные ягоды осени. Прочтя твоего Палмера, Леонарда Шварца и моё твоё

— к ночи сонмы слоги хорошо, по уши возвращаясь

— над Москвой с облака на облако в середине ветки стула

— в медленном поезде быстрого времени почти навстречу

— твои 783 Парщикова получены, запасаюсь рыбой

— рыбу суши глаголом я потом заберу

— Беккет настроен на неудачу. Но вдруг получится? пусть частично. Или что-то иное? но получится же

— Беккет настаивает на том, что неудача — не конец/предел. Не думаю, что он подразумевал, что в конце что-то получится, но — что неудача принесет своё. Сравнимо с тем, как Бланшо настаивает на невозможности, которая заставляет двигаться?

— абсурд у Бланшо есть, но как пространство возможностей? персонажи Беккета ощущают свою жизнь как чужую, персонаж Бланшо стремится что-то сделать с чужим? И скорее вместе с ним, чем из него

— это термос свистит

— похоже на птенца, вылупляющегося. Или пытающегося залезть обратно в скорлупу

— в сон дочитывая ветер изнутри к Пуатье. Тишина замеряет шаг, в них воскресает город; скучающий взгляд девушек остывает на сервированной книжной странице; цветущую церковь закрыли в огороде, рыбный день для кота — шанс повстречаться с Ахавом; отзвучавшие вдоволь церкви тихо пируют летучую радость вдоль, и впервые — ощущение цвета. Возвращаясь осторожно проходить сквозь игольное ушко дня и павлинью канитель голубей

— только лоб высунешь из стены, как заставят подпирать колонну. Арабские джинны вьются рыжими клеточками по стене? Огород, чтобы стать городом, пытается вырастить дом. Бывает ли цвет впервые? распадаясь на контуры, появляясь на рассвете

— уместиться в геометрию слоистости, помогая себе хвостом. Цвет множится на вариации и поры дня. Огороду вырастить дом и перепрыгнуть изгородь, зажатый в кулак сумрак не удовлетворяет условию кориандра — в тепло ночи лук окрашивает в цвет его же тающих в кипении листьев полулун пальцев

— бабушке передано — показалась прямоугольноликой

— бабушка кажется цвета фиолетовой корочки мёда

— как твоё море сегодня? или море дождей?

— сон ещё следом, море неизвестности

— акула сегодня не ловится, есть плоское круглое, когда принести?

— вернусь в понедельник-вторник, сон в сон

— крашу пути газа, чтобы не споткнулся о ржавчину

— бегущую выходную улицу никак не перейти не обойти ни дать ни взять только вместе из бегая неподвижно прикрепленный образ пятки кусающий за губу. Пути газа молоком и солью

— газ пока едким запахом в горле. Но бегущую улицу и не пройти — пробежать только, чуть отклоняясь

— улицу пропустить? пробежит, и пройти

— с балкона город совсем другой. Графичный. Быстрый. Деревья. Ковёр потом — как тени от листвы

— как чёрно-белая фотопластинка? Текущие вдоль улицы огни. Ни дома, ни на улице, ни на земле, ни в воздухе. Иногда волны холода — как на море

— очень радостно, и хочется сразу всего. Идти в лес, в город, смотреть Италию

— балкон — лес и город

— на мне пыль

— к ней привыкаю и съедаю

— косточкой дождя. Где вместе не

— скорее рядом

— письменное лето — но посолить тебя и накормить глаза волнами?

— запахом внешнего моря внутри пальцев от холодного края листа

— на улице нашелся пфенниг 1979 года — не евроцент!

— den shönen tag mit Honigsternen

— ежевичный дождь когда возвращаешься?

— ежевика темени вокруг шаги ни души к ночи как ты?

— я вокруг темени твоей головы к вечеру/ночи с розовым и Магриттом?

— если только после 22.00–22.30

— но это и есть темень

— тогда после 22.30

— в меня врезалась трясогузка. Лето пока прячется в жасмине

— событие — всегда будущее. Рисуют ли кисти ирисов?

— событие кажется отменяющим будущее (то, что из настоящего), задающим безвременье, но и будущее. Кисти кажутся нарисованными, когда я на них

— хорошо бы психоаналитикам рассеяться с твоей помощью так, чтобы и не собраться. Психоанализ хочется назвать психосинтезом — сбор моделей из фабрично выпускаемых деталей

— снегом после грозы по пене пещер стараясь не провалиться в ожидание

— сестры Эдды пекут яблочный пирог. Выпускаю летние ботинки

— втрое бегаем по городу, моста слож(ен)ность доверяя внутреннему сцеплений вод губ

— готовя голову за ветреницей

— по коре диссертаций хлопаю балконом доделывая догоняя

— перечным сводом ночи кружа за кончики ожидания за спиной улицей фиговых деревьев ведёт сон

— от оливки весны к маслине ночи копя спину для книг

— движение, которое не позволяет выделить какое-либо из них

— не выделяет как остановку, но одновременно даёт и возможность заметить?

— недоговоренность в момент появления, а договоренному так и ходить, если не обломается о другое слово или что-то ещё

— интересна манера Бланшо утверждать. Утверждение начинается с собственного опровержения/иной точки зрения, реже — вопроса. Блуждания вокруг. Например, Бланшо сначала говорит, что мельчайшие детали, описания лиц, предметов совершенно не важны в повествовании, но! дальше он говорит, что есть другая сторона, которая стоит за этим. В итоге выводит некое равновесие, результат взаимного вычитания, и сразу дальше, о Кафке: Бланшо говорит, что только детали, предметы (в пример приводятся лица, совсем недавно свидетельствовавшие об обратном) являются важными в повествовании, но! и здесь снова опровержение, другая точка зрения. В итоге этой пляски точек зрения все снова сводится к нолю, к смерти в пробуждении, к единственной возможности выражения в исчезновении

— но смерть — это другое, это когда нет — утверждения, опровержения, опровержения опровержения. А когда всё это есть — жизнь в напряжении, делающем её интересной. Кажется, напряжение — одно из ключевых слов при разговоре о Бланшо, хотя сам он им почти не пользуется?

— теплые листья чая цветом мёда вдоль лопаток

— ночь снегу, горло грозе, без листьев цвет — горсти расплетая в утро до кончиков ожидания

— двери юга медленно приоткрываются — бабочка уже пролетит, змея ещё не проползет. Одеяло оборачивается к Парижу

— в тёплом воздухе сухие шершавые впадины для разговора о заложенных укусах книг разворота взгляда в высоту трёх прохладные корневища стрижиных игл. Кристине ищу сонное просторное место

— просторного сонного места около тебя быть не может, дробится, складывается и бежит. Впадины в воздухе могут управлять разговором, как форма глиной. Стрижи острые сзади — против догоняющего воздуха

— странным путающим сном иногда: засыпаю, а голова не спит, и чувствую её соседство в начале сна, как будто кто-то рядом, хотя знаю, что она; просыпаюсь, а она уже что-то придумывает, совмещает работу с дождём и всяческими превращениями. Осторожным прыжком минуты, идеальные часы-окно, особо задерживающиеся между зодиачными IV и V, руки в руках греть о из вернувшийся огонь скандинавского модерна. Очень по

— чем чувствуешь соседство головы? другой головой? чьей? Головой головы, головой рук, плеч? египетские династии ожидания

— засыпаю чаще телом, оно медленнее головы. Голова прислушивается к дыханию и к удаляющимся кончикам пальцев, локтей, собирает по телу сон и засыпает сама. Когда голова не спит — усыпив тело, остаётся рядом (немного как ты) — голова головы. Засыпающей головой чувствую голову головы (сбоку сзади), которая непонятно как и когда засыпает, если вообще спит, и кажется достаточно самостоятельной. Разность и хитрость головы? во сне подумаю о

— квартира в порядке, но не пришлось бы тебе с ней в первое время разговаривать через меня-переводчика? Откладываю стирку до приезда — стирать с твоим

— в квартиру тогда набегами, показаться, поговорить с ней и уйти в твою

— может быть, ночь начнём успевать днем

— ветром сна из высыхающего дома

— (с)вернувшись в пятке кусающей ск(р)ученость за хвост бессонницей из Пуатье

— сна между половинкой лимона и четвертью сыра

— сколоченность опоздания здания осторожно к лёгкой кости сна

— ветрами вёдрами лета

— с девяти до девяти о Бланшо, кончиками слабости до сна

— взмахом лимонной бабочки волоском лета

— не пересечь бегущую улицу только что вместе с

— вместе дольше только что и не вместе. Снегопоедающий дождь, прямизна белизны

— попробую в РГГУ, пока не ясно. Греющей горло гречкой

— гребни гречневых волн греческим ветром со-разделяясь

— прибрежные деревья разные. Ива держит гибкостью, за неё легко держаться. А огромные подмытые осокори — скорее мне их держать. Есть мангровые заросли, которые так удержат, что не выберешься

— мангровые хороши в плетении крепком чая, тростника бессонного биения. Счёт страниц несравнимостью со счётом дней — радостью растущей разницы. Не успевая к моей твоей ночи, догоняемая волнами ночи не спящего, рука открывает в окне дождь. Вытянувшись голосом

— как глаза, уши, ключицы и далее? Болит нижний левый зуб. Варю черную рябину

— глаза лукавят, а ключицы выспались, минус один. Не могу ничего вспомнить, перед воспоминанием поселилось безумие, которое не дает вспомнить. Начат набросок, пришлю начало ночью. Сегодня или в воскресенье вечером в поле рыбьей чешуи ржавым филином

— сегодня в ночь лучше в воскресенье на весь день. Возьми змея

— и карту неба

— смотрю в яркий свет, глаза смотрят светом, не разбирая ничего кроме, сегодня здесь невозможно

— усталость правда замок — никуда. А пронзительность не вязкая — пронизывает, то ли лететь, то ли плакать, то есть одновременно

— плач — пронзительность открывающегося и теряемого — мгновение уходит, и со всем открывающимся не встретиться, сил, точности, жизни не хватит — захлёбывание полнотой происходящего, с которым встреча удалась. У человека берегов нет, только точка, открывающая и открываемая, острие взгляда, перемена движения (и движение перемены), внимание, касание, ускользание, сосредоточенные осторожностью и ограниченные ей, открытые открытому, сбывшаяся радость

— берега — места сопряжённости, взаимодействия с чем-то другим. Подвижные и влекущие, становящиеся дном и туманом. Берега видят больше, чем точка, точка более пассивна, несмотря на крайнюю осторожность и сосредоточенность, и самодостаточность, благодаря им. Для берега движение кажется естественным, для точки — обусловленным. Берег — линия движения. Точка — горечь потенциальности и свободы. Постоянно меняясь местами. Человек — и то, и то, и многое другое, никогда «только точка»

— «кто говорит» — вопрос, важный для современной литературы и критики (по-разному Флобер, Пруст, Беккет). У Бланшо меньше вопрос, чем осторожное размывание оснований для вопроса. «Кто» смещается и дробится в перспективе говорения и письма

— у Введенского проблематично и «говорит» — была ли речь?

— невозможность тебя на губах

— буду в Москве в 7.40, чай под ногами

— под ливнем Введенского в невидимом зеркале, в собирающейся дороге

— распространённость и вывернутость, октябрьский вокзал

— вокзал притворяется, хочет на день раньше, но лёд/т реки ещё в небе. Странностью встретить не перегнать. Введенский — не футуристская радостная самореклама, а горечь: это сложно, и с этим что-то надо делать

— в спотыкании меняю направление — провожая раз вернувшимся в камне холодом

— словно несколько дней провожая себя. Падение зрения оказалось рассеянным фокусом фотоаппарата. Перелётами льда закаляя черную дыру. Если вода — половинка грейпфрута, то падать на бока луны до сонного равнотравия

— зрение возвращают города и язык на глазах

— работа с чужим словом — только основание (все начинают с чужих слов, словарь не нами придуман)

— в гаражах и погребах со шьющими машинами — пространствах прямолинейного биения падения, прячусь у возможности — реками земли в руках

— за углом утра здесь ждёт лом металлический и деревянный, свод требующих починки; твой — угрём снующей комнаты, чешуйчатыми бликами субъектно-вопрошающих деепричастий — а я

— переплавка деревянного лома — грибами? через огонь — свет для другого роста?

— в постоянстве непостоянства — упор слов. Пора и пора, поддержка, ограниченность (узел предела), он же спор. При-держивая и вы-держивая в длящемся падении слов. Падение намагничивает падение и исключает парение как пропасть — взятую напрокат газовую лёгкость шара. «Углы вырисовывая дотла» — только предвестие огня — «подожди». Между уже огня («дотла») и его если бы никогда (то есть всегда) ещё не или уже не — «подожди», что само проживает нить внешнего «сквозь бумагу сквозь руку» и хватается за угол предложенного «за-угла», оставаясь — давая остаться (где?). На гравюре Дюрера женщина и маленький мужчина с крыльями среди отчаянья геометрии и ярости символизма. Неслучаемость смерти в речи: тело, собранное с нити, переворачивает и растит из ступней ветви ступеней, бегущие навстречу собственному движению. Вынести «опасность» на грани интенсивности, длящей невесомость (расшитое болью) встречи «живой = другой» — где-то рядом возможно вопрос сообщества. Речь обещает и уходит от: подожди — я потом. Кажется, что — начало

— мне и тебе вяжут, устаю, поселилась неспешная птица

— отдыхай птицей к птице. У нас много непрямых перепутанных нитей. Искать тебя на полке внизу, принести чай и длинные бегущие тени

— Женя с книгами, я с твоим сердцем, у тебя их несколько, каменное со мной. Вокзал без шапки, я с журналом

— кутаю нос питерский свет, как Женя?

— Женя запутана и прозрачна, питерский свет маяком, ни Ксении. Выхожу в Питере — кажется, что сейчас меня встретишь, как обычно в городах. От всех убегаю, хожу по городу. Сфинксы спрашивают, где ты

— сфинксы утром сутулостью ночи тени под потолком где живешь?

— сфинксы бьют хвостами, в Перекупном переулке. Завтра Александр, от него/ему ничего?

— сутулость не моя, сфинксов, сутулость ступней, а сейчас вот хвостами. Подумаю

— воронки — узкое — двор, комната, человек, голова. Широкое — проспект, река, воздух, голова

— в сфинксах тонкая ночь печаль часовой пружины, голод затылка, щиколоток, запястий, покорми их пожалуйста хотя бы два раза

— Питер просится к тебе в карман, хорошее выступление Рубинштейна и Ерёмина. По Фонтанке плавают ежи

— колю орехи, читая Нанси, жду где. Если у меня, возьми Даррелла и голубую чашку

— лес может быть дома, тебе шесть растений, спать и смотреть танец

— вечер да, не волнение от встречи, но встреча от волн

— способ из Питера без сожаления — к тебе

— Рубинштейн кухонно прекрасен очень

— Рубинштейн между кастрюль и стаканов, кухни и коридора, слова и предложения

— если вдруг встретишь — Атлас. Всеидущим дождем Гуро. Но тоже необязательно и если без Лотмана

— с тремя Драгомощенко, Лотманом, Петровичем и вроде бы визой. Гуро поздно уже

— дрожащие дотла фамилии, спасибо

— привет от Жени, с танцем Ду Фу

— рас-сыпающей ночью полным вечером работы запахом листьев ближе

— сломанным рюкзаком через ширину льда

— изломанным беспокойством вечером соли ночными шагами после 9.30, у тебя есть грабли?

— у сестры на даче? Пробуя успокоить книгами и пространствами

— собирать в огонь — как в дождь. Привози усталость

— дление и тление — два разных деления

— удержать — и лишить свободы, и спасти от падения

— я всё время боюсь, что ты исчезнешь, а ты знаешь, что я не

— я этого не знаю

— да, не могу обещать, что не исчезну не по своей вине. Скорее ты знаешь, что всегда буду стараться тебя найти. Так точнее

— да, будь точнее

— невозможно быть уверенным в отношении другого ко мне. Но уверенность — не ослабление ли внимания? Не лучше ли неуверенность? Но без уверенности нет доверия близости. И как что-либо дать, не понимая, лучше ли от дара. Одновременно быть уверенным, потому что иначе невозможно ничего сделать, и не быть уверенным, чтобы не отобрать свободу у действия и его последствий, не получить мир без возможностей. И можно быть уверенным в своем: в решении беречь

— если бы меня расколдовали, мне бы это не понравилось, надо заколдоваться обратно

— да ты и так. Что я могу — минимум сберечь как есть, максимум — стараться заколдовать дальше

— день долгого утра и двух секунд, как ты?

— шью тишину закладка для отдыха глазам завтра запятая. Сны продолжение ветра

— спорно. Вечером буду смотреть на длинноволосых птиц если после девяти

— поищем змеиные шкурки

— да, воздух такой, что об него хочется почесаться, может быть, змеи это и делают?

— если сбрасывать рюкзаки с горы, можно ещё очень много интересных расселин и камней найти

— за ботинком кто угодно в воду полезет, но ты нерационально. Надо было разуться сначала. Вот будешь теперь с мокрыми ногами ходить

— наверное, потому что он часть тебя, поэтому и лезу быстрее

— не могу закрыть дверь сквозняк из твоего дома. В пятом часу утра свет не приближает к пяти — отталкивает вопросом. Но радость тебя — в раскрытых ладонях. Меня — в бабочке, севшей на руку. Можно ли не бояться друг (за) друга?

— пойдём отдыхать в гору смотреть с одного поворота головы факелы завода и самолёты аэропорта

— письмо прыгая с камня на камень. Писать — срываться вниз, и отвес в сгустке времени равнина

— выдёргивает теряющего, но и потерянного, кажется, они так даже не встречаются, а лбами сталкиваются в потере. Она очень ограничивает. Вода не от потери, она сама вода, унося в своём направлении — тоже ограничение

— не спросить (когда вьются свистом щели города) и возможно (голова из сна вьёт две веточки можжевельника) понедельник или среда попробовать берегом норы грозы искать ветер пить

— мгновение как исток без истока (основа того, что ускользает от основы, иным образом её создавая) для образа? Образ развивает, проживает, забывает мгновение, но, в первую очередь, создаёт его (другое, но то же самое, — сказал бы Бланшо). Превращаясь в образ, мгновение сопровождает личное (но напрямую недоступное) в безличном (открытом, разделяющим личное; там, где появляется другой, не может быть данного однозначным образом личного)

— образ — след мгновения, создающий другие мгновения — не одно, а веер — у всех прочитавших? их различное личное. И другой не один, и сам для себя тоже другой

— образ кажется связанным с внешним присутствием, чаще всего служит для того, чтобы быть высказанным/переданным. Мысль — не обязательно. Образ собирает мысль вокруг того, что ускользает от мысли?

— попробуем об опоре на внешнее, им может быть предмет, но и другая мысль тоже. Но после это внешнее становится опять внутренним. Но мысль движется логически последовательно, образ дан целиком одномоментно. Мысли легче опираться на другую мысль, образу легче быть противоречивым и многосторонним

— до кино было устало грустно, пронзительно вязко, сейчас холод, наверное, музыка

— сна птичьих цветов. Белых каменных игл для угольков ночи. Сегодня Реджио и занавески?

— усталость замочной лентой скважиной, учебники после, пока Бланшо

— не простудился ли Бланшо? вечер?

— часы пошли с утра, сейчас половина одиннадцатого, завтра пока не знаю, напишу. Солнце ветряной капели

— солнце спелого шиповника. Чтобы проснуться завтра, надо уснуть сегодня, я о сегодня

— не сегодня-завтра

— буду спать и играть в шахматы

— я чёрными

— хорошо, но сначала доиграю прошлой ночью чёрными. На часах день?

— не видно пока

— солнце ковром. Сегодня-сегодня не завтра?

— солнце снопом и щелочью. Сегодня после десяти

— люди чаще всего думают, что хорошо только близко, изо всех сил стремятся к близости, выпрашивают её — и теряют. А тебе и мне хорошо близко и хорошо далеко

— один твой глаз зовет целовать дальше, другой говорит, что пора уходить — есть и другие дела

— момент встречи — возмущение времени (его абсолютности?) против его длительности — порождает одновременно движение остановки, (невозможного) возврата и повторения, разделения, смен интенсивности. Вторжение точки (вторжение почти что отсутствия пространства; оно тоже заимствует у времени своё отсутствие — окончание) во время и в то же время. Образ соседствует с мгновением как раскалыванием времени, возможно, как след раскалывания, порождает другие связи и раскалывания

— точка тоже интенсивность пространства

— но и сведение к минимуму, на пороге исчезновения — интенсивность малого. «Пустая точка», которая так и остается пустой

— точка на белом листе собирает весь цвет с него

— и пустота, и точка у Бланшо часто связаны с движением, силовые линии взаимодействия с пространством: пустота — то, что лишает движение направления, точка притягивает и концентрирует. Пустота точки — снятие излишней концентрации интенсивности (интенсивность рассеянного?), длящееся разделение, незаинтересованность притяжения

— может быть, пустота заводится в точке, когда её начинает разрывать концентрация? но это внутренняя пустота, надо различать внутреннюю и внешнюю. Внешняя даёт возможность движения — в переполненном мире не двинуться. Но и внутренняя тоже — цельное-непустое летит по прямой по направлению к цели, это не движение, не его свобода, а реализация уже заложенного. Пустота точки — от предела полноты, но отказ сознательный, не просто взрыв, нужно ещё больше сил, чтобы эту пустоту поддерживать

— «почему вы пришли?» — «я забыла» из «Ожидания забвения» — хороший ответ в мире «не-совсем-причин» и «свободы-не-доходящей-до-крайности»

— начатые мешки с конфетами от мышей, дрель, дверь с галстуком. Твоя пыль прячется во взгляде на пробуждение, здесь стабильно чихаю

— головокружением тебе отдыха от отдыха

— горящей кожей, догоняющими мыслями о

— то ли вдогонку, то ли навстречу. Воздушная яма? Вираж? летим, непонятно, вниз или вверх, сердце где-то в плече или ниже последнего ребра. На губах твои губы и сушёная клубника (как они, одновременно упругая, сладкая, сухая, в царапающих крапинках), на диване плед изогнулся тобой, голова кружится от всего — тебя, недосна, усталости. Восьмое сентября, 66.50.72

— песку, где мы были, никогда не отключат воду (во всяком случае, в человеческом, не в геологическом времени). Яблони светились по дороге

— предметы часто уже вне человеческого времени и ещё не совсем в геологическом, а их торопятся выбросить. Все предметы относительно человека во времени — немного часы. И насколько открыты для смерти, когда движущимся в геологическом кажется неведомой смерть

— предмет вне человеческого времени кажется не потерянным, а освобождённым. Не сводящимся к выполнению работы, а живущим своей жизнью. Отсюда интерес к развалинам и свалкам. Человек выбрасывающий отпускает предметы. В природу, в не человеком сделанное и не имеющее внешней цели (как хорошо думать, что трава просто так, а не сделана богом для коровы, которая для человека). Все предметы — часы, потому что время узнаётся по изменениям. Но они и друг другу часы. Треснувшая рукоятка при целом металлическом наконечнике

— различие моей и чужой смерти. Своя — домашняя, привычная, вроде выключения долго работавшего износившегося компьютера. Чужая — страшная. За близкого человека беспокоишься. Из-за этого и к своей смерти осторожнее, знаю, что нескольким людям от неё будет хуже, а не хотелось бы, чтобы им было хуже

— аналогом состояний Бланшо кажется напряжённое внимание, умноженное на безнадёжность. Смерть: внимание и на то, что — она, и на то, что происходит с умирающим, что тут можно сделать? И двойная безнадёжность — ничего не пойму и ничего не смогу

— «сухое испаренье света» (Драгомощенко) и открытое ожидание неизвестности как истоки следующих вовне фигурных «очертаний»

— поворотами дождя продолжается форма поиска

— пока караулю трубу, конец неясен

— труба кончается бегущими каплями, есть ли у тебя бумажный Пиранези?

— есть, труба слишком толстая для капель

— с курсовыми тебе курс к сну

— со стороны от черенка до кончика по канавке щёк прикосновения ночующего в ветре листа

— буду спать, лето твоего ключа утром

— ответ обгоняет вопрос теплом языка ящерицы

— совсем без сыра, последний был неплох. Только если лежит ответом на вопрос, специально не

— вечер — крапива. На спину запрыгнул сон — бёдра и плечи

— в ванне жёлтая пробка-сетка, чтобы мусор не утекал. Вхожу и вижу, что на этой пробке ещё затычка сверху, почти по её диаметру. Думаю, зачем затыкать сетку? смотрю, а затычка на меня тоже смотрит. Это мышь шариком. Далее как обычно — мышь переходит в ведро и выпускается

— карандашница нашлась в рюкзаке, теперь флешки нет — дома?

— смотри в рюкзаке. Хор ложек

— не хватает печати на анкете на загранпаспорт, снова застряло. Попрошу тебя снова о. В Москву просят ещё статью

— статья нормальная, чуть поправь, скоро отправь

— а то я свой мотив урезаю до двух страниц, и другого нет, ты меня второй день уже у(с)коряешь

— отвечаю белому тополю окнами. Можно ли спрятаться у тебя от яда? ускорить тебя ещё более почти невозможно — может быть, убираю препятствия?

— хорошо чувствовать твоё ускорение, так догоняющее, глядящее спереди на меня

— складываю парижское одеяло и единорога. Кора обветренная, ветер застревает в её бороздах, может не дойти

— ветер в три раза сильнее, чем по области, и стены домов чуть толще на крепко загоревшую сторону песчаных волнорезов — для ветра может быть, поэтому подвижнее и легче звуки, просыпаемые ночью

— дни в неуловимой полуночи, в продолжающем всегда ином времени, в существовании вне меня

— твой камень ест свет и прыгает по воде. Я тебе тоже иное время и существование вне тебя

— жидкое сложено с твёрдым Брейгель со временем если к тебе когда?

— угол молчанья с дробью неба пьёт в горении / говорит(ь) по тому кто

— серьёзность не скроешь — не скроишь

— серьёзность точкой отталкивания для самого лёгкого и несерьёзности волос

— серьёзность — земля-камень, мёртвое, на которых и от которых живое

— земля кажется мёртвой, а сама не, серьёзность тоже перемешана?

— мёртвое — скорее более медленное и иначе подвижное?

— где грань между мёртвым и живым? радикальная перемена движения? тогда в смерти движение вызревает слишком долго, я так пишу

— видимо, да, сильное изменение скорости. Вроде перехода между льдом и водой. Но кажется, что ты не так пишешь. Скорее как эволюция живого — появились кистепёрые рыбы, потом динозавры, потом млекопитающие, они все живые, но разные, причём процесс конца не имеет, то есть может быть оборван только извне вселенской катастрофой или требованием скорее публиковать

— яблони просыпались, а я собравшись сплю. Плов из морского языка. Позвать на/принести?

— язык моря, выступ моря в сушу, выражения боцмана. А мой язык — морской? Подождёт ли до завтра?

— в холодильнике не съем. Но концерт не забудет поесть и сегодня?

— в непредвиденной ясности и времени, когда ступни сомневаются между, радуюсь

— ясность открывает, радуя и сомневая возможностью/выбором

— здесь разматывает свиток горечи в колокол прохлады жасмин

— волосы вцепились в расческу египетским бессмертием, (в)вернуться за сумкой — свалять снадобье от кори редиса

— запах краски пересиливает костер — ввер(г)нуться в воздух. Волосы бессмертные — у мумий сохраняются. Выспишься ли к девяти после девушек? Спи чёрным и белым с ласточками

— понедельник среда пробовать берег грозами стрел после скажу

— как скажешь в возможности перемены гаража погоды

— фотоаппарат плёночный, если там плёнка

— в воздухе стул цвета вечернего неба

— бесконечной ромашкой к звёздам со спины

— водолазный костюм подойдёт для народного бунта за спящий порог сна в аквариуме Кальдерона. А фото хорошие — себя не узнаю

— для погружения в сон костюмы, похожие на их отсутствие

— в словаре маленькие муравьи, перевёрнутую кружку сушит моль изнутри

— проводив, нахожу ещё крыло киту, не получилось донести. Тополь хочет прорасти с другой стороны двери

— режу пальцы и губы об о(б/т)ступающее присутствие тебя

— отсутствием бе(ре)гу в ночь относя сон

— обещая день обратной стороной ночи окружая

— веткой бросая свою ночь держу

Подступы паутиной в проёме моста над драконьей речкой к деревне с волчьим именем. Над деревней — куда вход под животом слона, ушедшего на север от Ганнибала. Решившего беречь вытянутые вдоль складок своих одежд фигуры и четвероногих птиц, склонившихся над ними. Растёт вначале в высоту тяжестью башни, держащей купол над перекрестьем, туда дверь с ключом, не покидающим замка. После неф медленно рос в длину, с квадратных колонн, настаивающих на остроте граней, отделённых от арок чуть заметными карнизами. Глубина капителей начинается нишами-отверстиями, тонкими усиками ростков. Потом всё дальше отходят в воздух листья папоротника и лепестки. Колонны приобретают плавность рек и делятся на потоки, держатся за основания четырьмя углами круга, которые превращаются в змеиные головы. Стенам не нужно ничего, кроме белизны и потёртости старой ракушки. Олени, всадники и деревья стёрлись на них до прозрачности. Не оставлена — в алтаре стёкла и свет, рядом в углу жонглер, встав на голову, дарит то, что может подарить.

Дальше через поля, распростёршись на одном, нечаянной магией повышая его урожай. Обнаруживая над пологостью холма колокольни и башни, затем ленту стен. Не грановитыми воротами — потайной узостью входа, выходом через башню в ров. К неожиданно просторным и пустым улицам. К серым рыбам домов, прячущим окна в хаосе каменной чешуи, поднявшим на второй этаж деревянные рамы, что потом ушли в Германию, и двери, которые остались. Строгость — только в линиях окон. Если наклониться к проёму у земли — получится подсмотреть за спящей в глубоком подвале в тонкости арок и колонн церковью. Ей солнце спила древней балки, факелы и молчание. Белому, фиолетовому, зелёному — не разбудить, блекнуть вместе с черепицей во внутреннем тумане. Капители стали сиденьями у стены. За спиной совсем рядом Ла-Манш.

Цезарь, проезжая тут, потерял имя, оно через тысячу лет приклеилось к каменной ракете с четырьмя ускорителями по бокам. Ракета уже на круглой стартовой площадке, но дракон безуспешно приглашает её в небо. Хотя некоторые участки кладки соседних домов и правда могли прилететь из римских Кастра Регины или Тревирума. Но ракета столь тяжела, что стоящий рядом святой Кириас не удержал огромных окон зубчиками рам — и на всякий случай замуровал и двери боковых порталов, сначала частично, а подумав, полностью, сберегая внутри розоватую пыль заходящего солнца, лица котов с высунутыми языками, зубастых задумчивых чудищ, будущих китайцев, ящериц в листьях. И его колонны стекли на углы складками ткани.

А город стекает вниз, к людям, к фальшивой реке, раскрывающей желтые ирисы в берегах домов, и чёрт на углу запутался в своих руках и ногах. Беспокойный святой Айуль долго устраивался, построил две церкви, снёс, оставив только столбы, поддерживавшие купол, склеил готику и романику, прорубил в древней стене окна, которые подошли бы вокзалу или крытому рынку, потерял крышу и нацепил высокий колпак, притворяясь огромным с одной стороны и совсем маленьким с другой, собирая ярмарку и вино, солнце и путаницу. От него выйти к Средиземному морю. Крылатые усатые кентавры дышат с него огнём. Ласточки выбрали его для жилья.

— американцы Школы языка местами слишком экономически настроены. Может быть, раньше литература не замечала языка, потом сосредоточилась на языке, на его предметности — но потом приходит время смотреть сквозь этот предмет, понимая, что он преломляет, разлагает цвета, увеличивает, уменьшает — используя именно это, чтобы смотреть сквозь?

— с Лоренсом Дарреллом скоростью листьев с другой стороны неба гладко-слоёным морем во рту где разноудалённостью людей от совсем неожиданно очень и на всякий текущий план

— парад насекомых сгустками ночной геометрии ближе к шару, пора мухи светляками читаю о пчёлах треугольным деревом

— да невозможного нет дождю метущему небо под стать столько никого пахнет мокрое дерево сухостью погреба так я, сегодня восемьдесят седьмое июня

— сухость дождя проходима планета блуждает не падает дерево молчит к перемене дома земля держит встречей после восемьдесят восьмое июня

— прогоняю одну — влетает сонм

— летучий сом. Рот у сна горизонтальный и широкий

— сколько ты я там

— врач говорит — что-то вроде разрастания жировой ткани, из-за удара? Посмеялись, что с меня весь жир туда собрался. Самый тёмный — полдень, читаю в отраженном стационарном свете

— с ветром вечером по кусочкам загара

— и синяками по косточкам

— подземным дождём деревянной кожурой света завтра

— кристаллом в тени пододеяльника

— Бланшо — порой свет, система прожекторов, ослепительно (не ослепляюще) белых, так, что можно потрогать свет. И эти прожекторы часто гаснут, каждый сам по себе, как лампы маяков, но не периодически, так что каждый из них передаёт какой-то сигнал, и в то же время свет оказывается штрихованным. Различие источников света. Продирание электронов, расталкивающих атомы проволоки так, что те отдают в свет своё движение. И горение — расщепление — переобъединение веществ, выбрасывающих в свет скорость своего объединения

— ножная (не ручная, но тянущаяся к) вода. И от камней ступни не откажутся? А рядом чуть оформленная пустота. Иногда предметы живут в себе (новая луна — чуть появляется, кажется, что подглядываю, лучше не мешать, не смотреть) — иногда им хочется прикосновения — листья хотят шуршать и летать. Дело не (только) в памяти. Чтобы за время отсутствия тоже что-то интересное приходило к тебе и от меня. Головокружение от твоего письма — собираюсь в его чтение более собой. Но так и в мысль к тебе. Сжигает неожиданность, но она горит, и не темно

— проделать пятьсот километров для семейного посещения аквапарка в городе камней, если со своей лужицей

— если тебе вода на общем пляже на курорте уже не та, в аквапарке вообще не вода? не понадобится ли тебе химзащитный костюм? Приходи чихать читать. Тут растёт ветер окном падающим ночью

— время вовне уши глазами ставшей кожей пенкой падение в разговор утра

— видеть спиной гладить начиная день тобой ночью падая вплавь

— синим на язык, последние вывернутыми рукавами «ты», склоняясь медленнее, но слишком явным образом к диалогу (не убегая вместо — один из вариантов ожидания, медленность смещает грани возврата (для) движения), побуду немного с

— пустой рыбой в дожде, заклеивая ступни около Всеволода Некрасова, в поисках интернетной воды у запертой двери. Убегание — реплика в длящемся диалоге. Глажу без рукавов

— когда возвращаешься?

— когда увижу тебя. Вечер завтра, в воскресенье можно за реку или в мёртвый город

— может быть завтра вечером, хочется живых городов, я разобрано

— концерт без перемен?

— без перемен, завтра после трёх, отличные волны, плаваю весь день

— добравшейся до порога зубов аллергией (прячусь ознобом лесной земляники), пылью и рабочими погромами. Комнатный лист недолго летит выше диких, но не хватает сил вылить тяжесть. Движением и на мгновение выпущенным катышком остановки ночной бабочки во встречном машущем страхе закрытых ладоней, пока выносишь в ночь. Бес счёта спрятавшихся насекомых — запасливы ли китайские ласточки?

— скорость запасается в фотографиях, в лежании — на кровати (вдвоём, но и одиночном), в лесу, на берегу

— телескоп, не привыкнув питаться пылью, водрузил себя в спячку. Колотым горохом, очень устав

— усталость сама талая, хлюпающая, когда она тает, порой не остаётся вообще ничего, и нужно время, чтобы появиться

— моя усталость жёсткая, сама одергивает своё железо до краёв (воздух, метущий металлическое море Введенского). Прошедшая усталость — высокий воздух с железным привкусом, не хочешь — прыгай вниз. Два коврика-пенки шестьдесят на сто восемьдесят сантиметров, толщиной семь миллиметров, зелёно-розовые

— есть вишни со вкусом солнечного затмения. Приходи пробовать

— наотмашь рукавами горения. Зная, что из вод по крепости края (глина) засохший трескается от огня, множа стороны ухода, виноград прорастает в не растущую более линейность дерева (хоть и окно, да не растёт), исключая из падежа ложку гортани, извитую кривой встретиться с. Чем больше сторон, тем больше возможность, что не в одну обратную. Льётся сердцевина «останавливать»

— виноград ищет опору, уходит взгляд. Больше возможность встретиться одними из

— стадо комаров, отбиваюсь орехами

— приучи комаров лететь на тепло компьютера

— на корме щеки щепкой глаза исподволь и вовне наставать продлевать невидимыми

— почти яблоком длить и тлеть вспыхивая ветром ожидания

— в утро девяносто первого июня

— утро сорок первого моря

— пропали комары — надоело быть комарами, они теперь выбегают сороконожками. Часы упали с шестнадцатого этажа на асфальт, поскакали немного, прибегаю, а они без единой царапины и продолжают идти — сместилось ли время, что ношу на руке, во время полета?

— могло стать более летящим. Если подняться на высокую башню по винтовой лестнице, а потом прыгнуть с парашютом, сохранив левую или правую закрутку, не размотав её при спуске?

— падающие предметы хранят в себе падение, сложно представить движение, обратное падению. Невозможно вкрутить пробку обратно тем же штопором. Подъём старается заботой восполнить скорость. Что противопоставить падению? пошаговым впадением в сон с тобой

— падение пассивно. Может быть, поэтому и раскалывает. Обратно взлёт птицы или ракеты — хотя бы змея. Против падения бережность. И воздух. Ты со мной падаешь, зная, что не упадёшь. Дождь падает, зная, что вернётся в небо

— один человек рассказывал, как стоял на Уральском хребте и видел, как отличается влажное небо Европы от сухого и прозрачного Азии. Хожу по клею. Зуборезные двери, крошащиеся бутылки с газом, возвышающиеся батареи. Понемногу падает потолок

— вечер не ожидает углом тепла, провишнёвываюсь, чуть пишу (как сказали бы «чуть дышу»). Статья убежала дальше, а развивать хочется очень много, ужимаю руками и ногами

— не уж, части на будущее пусть растут, а статья бежит своей частью. Керосиново-цифровыми колючками пробираясь. Чем тебе та статья была плоха? В этой больше, но работы ещё дня на три минимум

— спасибо, до отъезда не успеваю, возьму с собой. Не возвращаться же к старой

— старую поправить за вечер

— старая по объему подходит, но не доделать — возьму в дорогу

— мое ухо съедено тобой

— ухо ищи, я осторожно. С девушками, да, птицами

— ухо нашлось не до конца. Гроза накатила мокрыми студентами

— ухо ищи дальше, могло погулять, пошуметь морем в раковине, но вернётся

— не пора ли продолжить о Бланшо и не о?

— пора впору. Только не знаю, когда. Время глупых обид и серого цвета

— если не тратить на глупое, время будет. Тень чёрная, снег белый, пусть не смешиваются. Грейпфрутовая свежесть ожидания

— на глупое всегда тратишь время, обида как укус

— боль, потому что обида на своё

— как приходит пора? ощущение, что пора поры? как осенняя или зимняя?

— наверное, когда чувствуешь, что потом не сможешь изменить. Ты обычно думаешь, что сможешь, и чаще всего да, но не всегда. Понимаю, почему это тебе не нравится — вот она, пора, пришла, тут поселилась, никуда ее не денешь. Но есть же она

— в состоянии поры, мне кажется, не находишь себя вовсе, или когда прошла уже, и за ней бежишь

— ты ко мне придвигаешься во сне, то ли пытаешься в меня зарыться, то ли просто движешься в том направлении, и я тебе только мешаю

— после ночи разговоров воздух цветёт

— да, на уровне чуть выше головы

— он разными цветами цветёт, как поле. Из-за весны — большими бело-розовыми цветами, вроде магнолии, они гладкие, чуть скользящие, их все чувствуют. А из-за тебя — маленькими светло-светло голубыми, мягкими, махровыми, сильно пахнущими

— не найденный промежуток беспокоит возможностью. Слишком мало забываю

— ненайденное растет из найденного — иначе о нём не знали бы. И беспокоит — оно ненайденное. Помню больше — но мне так лучше

— дождю очень не хватает резкости контуров и света. Кажется, он любит зонтики, образующие в нём пещеры. И фары

— ночные бабочки сидели на лице, или что-то в лице стало бабочкой; ночной дождь прошёл и не намочил листья, как свет. Упражнения от усталости, с этажа на этаж ветра

— из: виноградная тетива распущенная губами населяет с четырех сторон кальциевое ожидание нижней строфы-взгляда. Свить шею, душа в одеяле

— в трёх одеялах три души, все тебя греют. Шея вертится поездкой, удлиняется работой. Кальций куда хочет пещерным случаем, игнорируя бороду

— устьем сна выгибая проволоку утра в плечей соль

— сегодня устраиваю сливовый день рождения

— сливы как луны?

— сливы лианы ириса

— сливы очки вечера

— как добыть горячую воду на мысе? Котёл, конечно, не потащим

— треть кружки вскипает на двух свечках за пятнадцать минут. Не быстро, но не торопимся? кружка вся в копоти, но отмывается, море рядом, попробую улучшить. Расходуется около четверти свечек

— дрова из кусочков дыма, заплатанных травами

— укрывая изгибом снега на крыше

— на половину влажность между зёрнами и шелухой подаренного времени, коммунальными боками Флоренции

— упершись в каменный б(л)ок времени, скатываюсь к тебе сном ската

— вечер совсем убежал к тебе

— два бега обернули к ветвящемуся сопротивлению профиль совершенно сухого голубя, лопатками уверенности, что воскресенье

— «ненужные стороны» текста — это что?

— думаю, что они есть. Иначе хаос ассоциаций, броуновское движение. Совсем без дыр — стоячее болото. Но если кругом только дыры — тоже круглая лужа, которая никуда

— мыслями о тебе став болью излучины левой голени просеивая висками вторую ночь

— вечерним неписьменным табаком, северо-западом головы

— распускать тяжесть внутри (петли разноусталости), вороны о венецианских чайках спрашивают ставший в позу непрозрачности воздух, какой-то яростью ночной ясности головы, спрячусь

— как ты? Насколько высок вечер? Туман тонет

— вечер проросшим семечком, вряд ли далеко в выходные. Туман тонет до земли и сквозь, туман ест рыб

— туман ест деревья, а рыбы холоднее, это они его съедают. Если завтра недалеко — не дальше дома?

— Бланшо только честен: нет начала истории, нет конца, мы не знаем ничего до конца. Но что-то есть, и что-то в какой-то мере мы знаем, хотя не знаем, в какой. Сомнительность возможности сказать «я», неясность границ этого «я» — тоже честность, а не утверждение об отсутствии «я». Литература против лицемерия речи, полагающей, что легко сказать неясное и что сказанное — ясно. Всё высказанное автоматически становится сомнительным. Сказанным человек попадает в порядок речи и одновременно в хаос сомнения. «Вместе, хотя ещё нет» — бесконечное приближение, понимание

— невозможное — иногда каменное, непробиваемое. Иногда приглашающее, не то чтобы мягкое, но с неясной границей. Зовущее приблизиться. Дойти не получится, а приблизиться можно. Кажется, что невозможность литературы, о которой Бланшо — похожая. Писать интересно о том, о чём невозможно писать — пытаясь хоть как-то увидеть словами эти состояния. А то, что ясно — оно и так ясно

— невозможное непробиваемое — данность. С ним смиряются или об него разбиваются, оно не длительно. Мне кажется, что чаще имеем дело с тем, другим невозможным. Оно — желаемое? Невозможность литературы — желаемый (то есть (пред)полагаемый и осознанно недостижимый) предел литературы? В нем напряжённость

— но то, о чём невозможно написать — не предел, а мир. Напряжение разное. Иногда как столбняк, судорога. Иногда — сжатая пружина, толкающая что-то или себя

— кажется, у возможного и невозможного есть третий полюс — обязательное, или возможное — между обязательным и невозможным, причем и обязательное, и невозможное равно мертвы — и в то же время порой желанны — например, обязательное — как уверенность. Хотелось бы уверенности в близости, но уверенность — нарушение свободы, чего не хочется — так между возможным и уверенным

— как моя квартира?

— шумами извне, сама спокойно (немножко лениво) размышляет отвёрнутой стороной книг. Заказным письмом конца июня. Полив землю, немного себя

— в полуподвале, окно открыто, но с решёткой. После обеда на подоконнике грозди мелких красных ягод, эффектные на фоне серых железок. Тобой из Европы набросано?

— сон рассыпается песком, утренним и ветреным по знакомым и не— местам, никак не соглашается (с)вернуться на несколько часов в улитку дыхания, день (бр)из немой коры испаряется. Сон приходит в лопатки, и там ждёт голову. Довольной змеёй на крышке критского кувшина, как ни зови, не прыгнет внутрь

— в ночь скорее соскальзывают — попробуешь пораньше? Ночь сама не рассыпается, она большая и текучая, так не может рассыпаться река. В день попадаешь рассыпанным и собираешься, дождь — не рассыпание, это постепенное собирание. Пар — сон воды?

— ночь поддерживает рассыпанное — ночное небо. Как засыпает то, что уже рассыпано и ищет сна? вода — не сон снега. Сон песка — ночная упругость?

— то ли пытается собраться, но не затвердеть, то ли ещё больше рассыпается и так засыпается уже не сыпучим, а втягивается, как воздух в насос

— вынимать из кипящей воды большой предмет, вода ненадолго успокаивается, вынимая себя из кипения. В стволах белизны вкус земли, под подушкой прохлада в выемках совсем не ждущего по себе ожидания

— некипячёная вода самостоятельна, кипячёная уставшая. Ближе обратный рассеивающий сон, может быть, рассеивающий для спящего, спрессовавший(ся) для смотрящего со стороны? сон не только сновидение — расхождение с собой, падение, плывущая неподвижность, пространства, внутренности изгибов. Сон сна: один снится другому, а во сне меняются местами, или борются друг с другом, поэтому и не уснуть. Не у всего есть сон, что-то, кажется, просто живет в своих формах медленности и соотнесённости движения с днем, с предметом или с человеком

— воду кипятят, чтобы не слишком бегала в желудке. Утро рассеянным китом

— в первый раз подумав, куда тебе пришлось убегать в таком смятении, потом вспомнилось. Ключи повёрнуты (все три), но газа всё равно не было. Три часа с холодильником, пусть докапывает без меня. Город проеденных снов, в ворота закрывающихся рынков

— где три ключа, он один? обратно закрылись? орехами извинений

— два около плиты прямо, быть может, открываю, закрывая. Все выключено, уставшей рукой вдоль. Квартира сначала была мятая и как будто обиделась, что не попрощались, но выпрямляется, меняясь без меня. Корни поспешили за усами и пока стоя в воздухе стен растут к колодцам разнобедренного рассвет(р)а

— лететь над тобой. Каштаны дышат и у меня. Песок с Енисея?

— вдох на каждый третий сквозь собранные кружева скал. Пролетая надо мной, не буди. Привези что-нибудь со станции что вдоль поездов

— все станции поперёк самолётов. Не бужу — буду. Вдоху и выдоху помогут столбы солнца, блеск соли, тихое нахождение. Тебе игольный плод. Как ухо? Вода подаёт знаки. Только что читал стихи Иван Жданов. Отбиваясь от позолоченных зеркал, летаю на камне, поползень клюет в ботинок. Яр красен, деревья синие. Жду среды четверга?

— торопит расставание. Торопит время, потому что четыре всегда пять. Торопит других, они те же гости. Слоновая кость солнца

— приучаешь не спать летать — до двух твоего, шести красного. Листья теней вокруг тебя на цыпочках. Дуги и долины, коричневые оболочки. Четыре часа между почти съедены. Завтра и после завтра жду

— ждать, чтобы вернуться, воздух в голове, пробую связаться с Юлией

— улыбка Бланшо ящеричная, сухая, лёгкая? В тебе ветер

— ветер кружит всё выше теряюсь. Завтра к вечеру?

— до-бывать с тобой по одному на морские столбы?

— пере(п)лётный станок, с амортизацией для скороплетений и фиксатором перпендикулярности в режиме сведения коры, не нужен? После приезда воздух особенно пахнет рекой. По лучам и бёдрам рук кончается кожа

— кажется, что море при нехватке камня выращивает его само — кораллы

— войду ли в мешок с визой до первого июня?

— вряд ли ты в какой-либо мешок поместишься. Не захочешь, и шило вылезет

— «войти» — мера усидчивости, а не объёма

— показалось коленчато устремлённым, стрелой дыхания со свёрнутым кончиком вдоха, мягкостью стрел не в фокусе и точ(ё)ностью ближних, пересечением

— мягкая стрела не пробивает, а цепляет, окружает

— чем ближе к земле, тем чётче тени. День полуденных сот

— чёткая сухость на сырой земле. Вечер обрезков

— ты — нечёткая тень далеко от земли

— резь тени на руке

— и ухо ты тенью? а внутри одеяла тени нет

— одеяло тень в тумане, как раз об этом

— кажется, что простуда может быть связана (с) укусом осы — оставила в тебе жало укуса — и теперь тело собирается с запозданием, поищу что-нибудь для/от жала

— стебель ещё не решил, каким усом ему стать. Как подумаешь, что колени — будущие блики, так и они начинают казаться совсем неуверенными, ни в месте, ни в свете

— ключицы у истока глаз, гордого, не устающего повторять(ся)

— твои глаза — из ключиц, ис-ключение, а шея из лопаток, ископаемая. Пуговицей у твоих ворот. Змеиная кожа к счастью, твое растрёпанное и длинное. Горло не болит, рана в другой раз

— кружится ли голова? взялось ли из сундука?

— следы смычков, в близкие дни не

— гибкость, растущая внутрь, час оставить не здесь, радость

— проваливаюсь — всюду ускорение рук — нет, да, да

— только быстрые пальцы смычок ручку руку. Дневной глаз медленный, гибкий огонь внутри ветки

— радость — никогда не та же, всегда не та. Падает семиугольным снегом

— я тоже не всегда здесь. Внезапное не всегда растить вечер (из) дали тени одной из капель тумана

— не пришли дальние дни? Лимонный холод

— пока не, холод дорог

— осторожно(сть) теряя

— жду твоих половиц, иду тебя находить, где?

— на самой лиственной улице

— пустота и для Малларме — самое продуктивное, что может быть, недаром у него всё подлежит уничтожению — aboli, anéanti — стихотворение оперирует пустотой, делает её значимой, кроме языка и пустоты ничего и не нужно. Драгомощенко менее сконцентрирован на пустоте — «способы видения» мира, не пустоты

— Малларме — одновременно и предметность, от веера мадам Малларме до превращения слова в предмет. Кажется, что Малларме исходил из идеи максимальной точности — воссоздать именно этот предмет, именно эту эмоцию, словами и ассоциациями, только к ним относящимся. И получил всё большую неточность — хотя и всё большую содержательность текста. Предметен и Драгомощенко, кажется, что такие поэтики чаще всего опираются на предметы. Но у Бланшо предметность не слишком велика — что её заменяет?

— для Бланшо слово — предмет, рассказчик «Того, кто» чаще наталкивается на слова, чем на предметы

— кажется, что у Бланшо предмет и слово — более узлы отношений, чем предметы. Стакан воды — нехватка, слабость, схватка, а предметность воды в этом мало участвует

— у Бланшо, быть может, вообще отсутствует объектная наличность, предметы даны в каком-либо модусе (сомнение, предвосхищение, время/исчезновение), а собственные связи предмета отсутствуют. Это в каком-то смысле реализация теории Малларме о том, что предмет исчезает в языке вместе с его внутренними связями и возрождается в нём же в новых связях, в структурных связях стихотворения. «Вибрирующее исчезновение предметов»

— у Бланшо в центре язык и человек, а предмет относительно них (интересно, как он к Понжу относился?) И предмет скорее обходим (осматриваем с разных точек), чем познаваем

— в центре у Бланшо человек и мир через язык, но так, что в этом отношении и человек, и мир присутствуют совершенно растерянными. Обход, причем обходит как человек что-то, так и пространство, присутствие — человека

— у Драгомощенко «Восклицание „море!“ превосходит намного/ то, что открывается в проеме гор»

— тут не только предмет! «Таласса! Таласса!» — «Море! Море!» — возглас десяти тысяч греков, которые наконец увидели море после очень долгого и тяжёлого прорыва из персидских степей и пустынь. Тут и «дом!», и «спасены наконец!», и ещё много что. Хотя у Драгомощенко определённо предпочтение языка предметам, тут ещё и предпочтение истории

— всякое ещё когда-нибудь превратится в уже, сказано всё-таки будет. Как? Мне кажется, словами, отходящими от устоявшегося — и опирающимися в этом отходе на встречу с предметами?

— велосипедные ночи, совсем не хочется уезжать

— совсем не хочется работать. Ночь улиткой. Ежевика горит

— уснув на крыше падаю(щими звёздами)

— звёзды запутались в твоем винограде обнимаю спину на крыше ночи

— пока не думаю, что стоит менять билеты из-за полдня и ночи, позвоню как проснусь

— но несколько часов — очень много, а ночь на море — вообще геологический период

— за не спящей к письмам рукой меряю город зайцами завтра

— сверчки сверлят яблоки и селят там червяков

— червяки чертыхаются (хотят выбирать сами), но чревоугодничают вовсю

— червивое яблоко без дырки

— и без червяка?

— яблочный червяк очень похож на тебя. Но ты не походишь на яблочного червяка

— мёд остался с тобой а имбирь в горле книги рыбами и камнями вокруг тебя можешь поселить у себя ос

— ближе носа к твоим глазам ни к чему не привыкая медленней подоконника на переломе тени

— тенью голоса памятью стирая предыдущий след ежевики

— ежевика идет впереди уходя оставляя место морю, городам, сумеркам. Пока рожь, значит, тебе калитки. Змеи спрашивают о тебе

— сегодня праздновать новый год, умываться сухими ладонями ржи

— в новом году завтра к тебе на крутых волнах груш?

— новый год всегда ночью за памятью телефон устал еду с анти-эдипом завтра?

— ночью не всегда завтра или послезавтра

— но есть и отчётливое присутствие («сад», «люди» в «Том, кто»; «снег» в «Желанном миге»)

— присутствие, может быть, и отчётливо, но сами предметы очень не отчётливы и в этом случае

— отчётливы (как резкая тень, контур), но и настолько же призрачны

— контур и тень — отчётливость присутствия, а не вещи. Нечто есть, но неизвестно, что внутри контура

— но «отчётливость» и относится к тени — «чёткий». Какова «отчётливость вещи»? чёткость (подробность?) внутренних связей?

— видимо, да. Внутренняя структура и ещё характеристики (которые во многом внешние связи)

— мерцание заражает. Как начинает мерцать человек?

— для себя — когда начинает сомневаться и меняться, для другого — когда тот начинает сомневаться и меняться? сомнение не совсем мерцание, так как само существование (и существование сомнения) в мерцании прерывно, но, кажется, база для него?

— в голосах ласточек, прилетела очень сложная птица

— покорми ее молью и спроси, как зовут, ещё спроси о философии, совы и марабу её знают, может и эта. В раковинах часть ночи, темнота шкафа

— кресло меняет форму пола, ракушки долго собирали

— комната обводит вокруг руки, ракушки будут собирать твою ночь, а мою понемногу выливать на тебя

— совсем легко, держусь на лопатках встречи

— непоникающим ветром друг другу. Встреча за лопатками и перед ключицами

— ты смотришь под ноги, и наверняка много всего находишь

— да. А ты вдаль?

— и спотыкаюсь

— я буду смотреть под ноги, а ты вдаль, и будем говорить друг другу, когда что-то интересное увидим

— сегодня день, когда все смотрят на руки

— дрожь в руке дереве шёпотом шпагатом растянется билеты замечательно шелестом будущего моря дрожью ступней на камнях и друг друге

— длинным яблоком неспелым морем подходя (к) тебе

— ожидая приближение пути поднимая глаза в глаза

— градом на путях молчания вслед машущей спиной

— после камня и ковыля с железа на дереве встречаю щекой

— ступни — сторожевые ключи(цы)

— твои ступни — те ключи, где вода. А твои ключицы — лёгкая ящерица печали. Ответ — как вырастет

— хотелось в ответ немного света, но не нашлось. Сейчас нагромождение неожиданностей. Почти Одесса. Что привезти?

— в кошачий сон зелёных яблок на сундук проснувшись компотом. Пейзажи

— успокаивать — ни в коем случае, не спать хорошо, поднимаешься сначала над кроватью, потом выше, выше. Успокаивает игра, если вдруг удаётся

— успокаивает ли игра? даже если удалась? или она звенит, требует продолжаться? Победа не оставляет сил так же, как поражение. Вне создается возможность для внутри. Выйти — хотя бы в другую игру. Не лучше ли — во временное не-существование, в восприятие — огонька, строчки, тишины, руки на плече, шага. Ночь в городе себя — та пустота, в которой больше всего энергии

— Бланшо ничем не поддержан, мне кажется. Если только уверенностью в двусмысленности пространства литературы

— а этика не поддерживает?

— поддерживает этическое требование к себе и к миру, требование, идущее от литературы (как невозможного отношения) к реальности. Оно и растет из двусмысленности

— а не наоборот? понимание многосмысленности во многом растет из этичности, из внимания-уважения ко многим. Сомнение кажется одним из видов мерцания

— наверное, если оно включает и сомнение в сомнении. Остановившееся сомнение не работает: скептицизм, который решил, что ничего нет, и потому ничего сделать нельзя. А сомнение в сомнении предполагает, что может быть, и есть, или нет каким-то иным образом, так что всё же стоит попробовать. Что настоящий скептик усомнится и в сомнении, ещё Антонио Мачадо писал

— Бланшо о Малларме: «Поэзия всегда открывает что-то другое»; «…сомнение является частью поэтической уверенности, так же как и невозможность быть уверенным в своём произведении приближает нас к уверенности, свойственной самому произведению, заботу о которой эти пять слов вручают мысли: „наблюдая сомневаясь кружась сверкая замышляя“»

— «что-то другое» — не только против очевидности; против данности, против самотождественности

— море пробуждением цвета мягкостью муравейником, сегодня сквозь чужую печаль и потерю. Если с утра, где будешь в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое?

— море само иногда печаль и потеря. В поезде к двум

— встать в море, оглядеться — будут и башни

— мыс кажется чем-то ископаемым и очень будущим

— море стоит, хотя волнуется

— до морских звёзд улыбкой улиткой не поднимая ветра

— не выспавшимися в созвездиях звёздами

— звёзды ждут утечь в август вертолётом вертикаль неба не для сна собирая(сь) к дыханию воды

— падаю за пазуху ночь(ю)

— сверчок посредине, бабочка на животе, ты всегда перемена, рюкзак сложен с местом для твоего, ветка растёт к морю море меняет цвет глаз полёт волос вкус коленей попробую угадать мимо

— постепенно соль ночи пыльцой на крыльях лежать на воздухе бесконечно спеющей каплей

— за краем с кофе и зелёным для твоей соли внутреннего кружения капли

— в автобусе серпантином, утром в четыре-семь говорят

Камню лучше жить в море, в дружбе с его подвижностью и переменой. Мыс почти мысль. Медленно и последовательно отложенные страницы внутри хаоса слипшейся щебёнки — который порой обёрнут белой гладкостью. Твёрдое кипение. На камнях цепочки лопнувших пузырьков, ты вкладываешь в них пальцы. Светлое кипит сильнее всего. Внутри себя, крошась. Становясь пеной навстречу волне, что вскипает, проталкиваясь. Обмениваясь наклоном и кружением. Не совсем на суше и не на воде.

Камни глотают друг друга и выплёвывают. Затвердевший песок пытается удержать в себе большую твёрдость, та ускользает — скорость твёрдого велика. Выпавшее создает глаза — камень смотрит. Взгляд порой разделён перемычками, закрыт наконечником стрелы или рыбой. Наверху одного выступа собралась толпа не раскрашенных амфор. Между камнями над вплывом в грот поселилось существо вроде морского конька, только гладкого, полметра ростом. Уставшие профили, зубастые пасти, одноглазые утконосые печальные разбойничьи рожи, смотрящие в море. Гладкий камень, другой рядом волнами, третий рябой. Пространство различия и различения. На середине горы щели гигантского радиатора, но туда так и не соберёмся. Пробираясь к воде между нагромождений.

Красный, белый, коричневый, чёрный — в серо-зелёном. Камни-плоды с белой мякотью в коричневой кожуре. Глина собирается в след на каменной крошке, рыжая — стопы, серая — трёхпалой лапы. Зелёный камень хочет стать ветками и листьями внутри белизны. То, что ещё белее, впечатано древней костью с глазницами. А перья даже и серый цвет не меняют. Верхняя вода вытягивает из камня блеск и собирает в непрочные кристаллы горячего льда, в не вянущие ржавые розы. Что острее — тени или отражённые от камней лучи?

Никогда не знаешь, что встретишь — обточенную ветром плавность, тихие лбы и губы, колонны и своды, волны самого камня, впадающего в море, или углы ветром же сваленных глыб. Где на этот раз окончишь плавание, выпустишь его воздух, как вернёшься — водой, сушей, шёпотом. Ванны, где лежать, касаясь воды камня друг друга.

Головы и ладони, пробивающиеся наружу. Застывшие удары, ломающие пласты. Твёрдые дельфины и ящерицы. Длиннолицые крокодилы. Пёстрые шкуры каменных змей. Их рябые треугольные головы. Оживая во взгляде. Рыба улыбается рыжим ртом, фараон лежит в своём саркофаге, радостно помахивает маленьким хвостиком кит — хочется позвать их с собой, но не сдвинуть им с берега свои тонны.

Трава — редкие кусочки тонкой плёнки (но такую же плёнку камень и сам на себе, только белую или рыжую). Деревья — клинья корней, у которых почти не остаётся сил на крону. Редкость съедобных цветов и несъедобных чёрных ягод. Прятаться только в камень, в его осыпающийся шорох. Остывать только в море.

Глыбы держатся на бликах воды. На мягкости водорослей. На случайности равновесия. Доверять камню — что глыбы не рухнут на заплывающих в грот. Тысячи ночных искр, стекающих с плывущих рук и плеч. Удар медузы в живот. Вздох дельфина у берега.

Небо разлиновывает камень вертикально, море горизонтально. Но камень продолжает кипеть. Известь просачивается из твёрдых листьев на гребне. Так же кипят камни среди высохшей скрученной травы, и пар выходит в неровно окаймлённые прорывы твёрдых пузырей.

Вид многослоен — камни вблизи, выступ следующего мыса, в дымке скала после залива, в двойной дымке горы вдали. Мыс серым испарением из воды под сверканием неба. Стены, которые не пройти — только обплыть по более мягкому и текущему. Слишком малы мы для таких ступеней. Но ты отвернёшься от пляжа с людьми в купальниках, потому что это не море. Надёжно то, что обточено волной. То, что дальше — крошится, не подняться. Поверхность скалы неспокойнее поверхности моря. Пространство твердеет и разламывается. Твёрдое не уверено никогда. Выходить на камни к созвездию Кита и спускаться с камня к звёздам в воде, не различая отражения и ночесветок.

Отложение прошлого и опора для будущего шага. Приглашение и продолжение. Потому что не пройден самый острый гребень. Вода запасается солнцем и втекает в гроты. Проницаемость гладкого пола, а потолок — уходящие в темноту проёмы. Радость находится, если её встретить. Если не выронить с лица и ладоней. Плыть на спокойном воздухе по неспокойной воде.

Камень тянется в воду головами и плавниками, дающими дом чёрным птицам с длинными шеями, место желанию посмотреть со стороны, читать письмена на скалах-стелах. Плиты будущих городов, листы книг. Камни притворяются. На одном прямолинейные полосы — как от зубьев ковша экскаватора. Другие входят в море квадратными плитами древней дороги из ниоткуда в никуда, разбегаются радиусами мощёной площади. Богомолу тут нечего ждать. Ты и я — единственные живые, пришедшие к жизни камня и моря не за кормом и местом — за видом и голосом. Жар продолжается в тебе и мне, и разбивает более быстрым колебанием волну.

Кипит на камнях на трёх свечках твоя каша, задуваемая ветром, и подглядывает за ней с заднего каменного двора сколопендра. Вверх по стене к маяку, светящему водой в канистрах и завитками печенья, к разговору с миром — внизу камень и море. Издали гладкий спокойный кит. Его спина стряхнула оружие и ловит ржавчиной ветер. Но французский кит всегда оставляет. Так высыхает соль, заброшенная штормом.

По серой коже слона, вставшего ногами в солёную воду и опустившего туда хобот. По голове уставшего носорога. Там ждать, стоя на камне. Протягивая плавание всё дальше. Глаза в море. Где кружат птицы — может быть, ловят рыбу дельфины. Чем ближе к морю — тем яростнее, добела, камень. Может быть, облака, которым надоело в небе. Норы, ждущие цвет ос. Натёки серого мёда.

— прогуливая голос в письме, он спрятался от вытянутой шеи, устаёт в ней напрасно вытягиваться. Выставка — в зависимости от времени, которого нет

— шея кажется способом обратиться не двинувшись. Хотя ты обращаешься и спиной. Вместо шеи руки. Смотреть пальцами. Ими же и ладонью — сказать, звать. Пока ты и я в — есть твое спокойствие, погружённое в себя, за стенами меня, держащееся за меня и внутри. И моя близость к этому спокойствию — тоже очень спокойная, охваченная тобой. Неподвижно, как всякие спокойствие и надёжность, долго так нельзя, но иногда передышка

— когда так проваливаюсь в сон, чувствую расширяющееся пространство от неподвижности касания, и от этого хорошо очень — оказываюсь во сне, не успев подумать о сне

— город встречая запрокинутой головой к пламени крыш

— кольца хвостов нанижет вода утекая подземным утром к западу

— сохраняя темноту светом каменные змеи встали на хвосты

— камнями внутри камня, зубами древнего песка. Малыми реками и городами гор в пещеру лета

— подземным ветром над подземными озерами амфорами поворачиваясь к твоим коленям

— кастрюльками и чайниками, асфальтом и пылью не догнать твою Грецию

— кастрюли летают, пыль древнее всех греков. Тремя пещерами к выходу

— тремя — это деепричастие?

— медленным мёдом поворачиваю навстречу

— мимо ночи внутри наклонных персеид бабочек беречь-отпустить не держать улетели к тебе ли

— дождь находит свой цвет, бабочка стала Кассиопеей. Чуть задерживаюсь, семнадцатого в шестнадцать точно

— говорят, дождь. Листья тяжёлые и осторожные (весной-летом лёгкость цвета, осенью лёгкость — сухость). Прение грантовых дел

— гранты преют, как силос в башне. Париж приближается к тебе теплой осенью, влажными листьями

— и пирожными

— можно вообще ночью — тоже тепло и огни в воду. Горечь и длина

— как температура зуба? колеблясь в равновесии ночи и дня

— зуб легко лёг на жареного судака. Температура 37, ночь движется

— астения — слабость — отсутствие стен

— я лучше, качаясь в лодке

— стих на левом правом плече перевёрнутым где ноги

— левое плечо совпадает с правым, когда обнимаешь(ся)

— кажется, что из сюрреализма больше всего извлекли не сюрреалисты, а те, кто были рядом, как Пикассо, или после, как Шар. А сюрреалистам мешали догматизм и эпатаж

— опилки ореха и шоколада различать языком с колонной пленённых яблок, здесь лето корабельными голосами

— падающий дождь и идущий поезд — две перпендикулярно прерывающиеся прямые, направленные тяжестью и колеёй (идущий дождь отклоняет идущего человека, он защищается зонтом, чтобы не сильно уклониться) — из них собираются кривые (ожидания)

— цель (поезда и вообще) как тяжесть, но идущий поезд не прям, порой видно из окна голову или хвост, и дождь не прямо продолжает по земле. Тяжесть крутит и по кривой (планета вокруг Солнца). Ожидание сейчас кажется чем-то вроде покоя или равномерного движения (они неотличимы) — массой бывшего и будущего

— поезд — пространство, свернувшееся в линию, даже в тесную точку, чтобы сильнее развернуться потом

— поезд — очень спокойная змея, слушает память и несёт к завтра, качает и выпускает

— по железу и снегу все ближе. Голова сна вокруг тебя

— на хвосте змеи — вся змея, не удержать, когда ускользает

— думаешь воду? Когда додумаешь, напиши

— с песком, улитками и многим другим. Собираешься? Где?

— я то и дело восхищённо. Нашёлся целый журнал про Бланшо

— неделя — долго. Улитки успеют уйти

— отправились ко мне, полагаю. Листья винограда стряхнули капли и делают вид, что ничего не было

— вымытая ящерица оказалась ушастой мышью. Надо мыть — а то бы и кормление не то

— падение в себя — в поезде, дважды, при просыпании. Кажется, что выворачиваюсь наружу где-то между грудью и животом, образуется дыра, и я туда падаю. Всё это — доли секунды

— непрерывность — частный случай прерывистости, которая задумалась, замешкалась, решила посмотреть, что дальше будет. Постоянство, осознав себя, понимает, что надо меняться — потому что всё меняется, и ему тоже надо, иначе не получится остаться постоянным

— чуть дольше задержавшаяся прерывистость (как задержать дыхание) — незнакомым образом [прерывистость] разматывающая себя/меня [прерывистость] нить [непрерывность] в направлении ответного [прерывистость] снования [прерывистость] поиска [непрерывность]: кусты/кисти) общее: горсти, горение [прерывистость] не присваиваемых повторений []. Прерывистость не связана с постоянством (будучи движением, постоянство прерывисто): возможно(,) «до» твоего забывания слов, «до» моего забывания потери

— прерывистость соединяет время и пространство, для неё дольше и есть дальше — вытягивающийся штрих. Кажется, что задержаться для прерывистости означает двигаться, продолжать, а потом она исчезает и начинает в другом месте и иначе

— но и не задерживаться для прерывистости — тоже двигаться с возможностью полного исчезновения и тут же появления. Прерывистость — не до и после, но в течение

— мелкое штрихование, мельтешение — не прерывистость, чтобы что-то прервалось, оно какое-то (какое?) время (расстояние?) должно быть (пройти?). Всякое постоянство началось и закончится, но это тоже не прерывистость. В таком промежуточном виде многое зависит от смотрящего — что для одного постоянство, для другого прерывистость. За полным исчезновением не может быть появления, появляется другое, иначе исчезновение не было полным. Прерывистость не исчезновение, а смена направления? Не штрихи, а ломаная?

— прерывистость — движения, присутствия, направления, памяти — разная, скорее всего, уже есть (идёт) или вот-вот начнётся (открытие новых прерывистостей\непрерывностей). Ломаная — прерывистость направления. Таким же ломаным — и движение, присутствие, память. Исчезновение возможно — ломаная присутствия — после него другое, да, очень хотелось бы. Прерывания ценнее в переходе от одной прерывистости к другой, чем в её конечном пропадании

— может быть, прерывистость одного поддерживается непрерывностью другого? прерывание всего — полное исчезновение. Прерывание присутствия — не исчезновение, есть присутствие в отсутствии. Прерывистость направления ломаной хранится непрерывностью линии, прерывистость связи линии хранится непрерывностью памяти, говорящей, что старый штрих был в таком-то направлении?

— появляющееся после прерывания кажется очень необходимым способом начала\действия: продолжающегося-начинающего заново, всегда в разной степени

— что хранит прерывистость присутствия? что её и что она? насколько ожидание отличается от памяти? кажется, оно в ней живёт, ей питается, как червяк в яблоке

— если снизу смотреть на провода, белые линии соединяют один край дороги с другим. А потом снег опадает, и тогда над дорогами во всех направлениях торопящиеся и прерывающиеся навстречу. Потеряв половину себя, линия становится пунктиром

— не теряет направления и протяжения — только прячется, оставляя догадываться

— во сне ты лежишь на другом конце сна, как на плёнке. Когда поворачиваешься, боюсь, что ты с неё свалишься, но одновременно боюсь, что провалишься в мой сон

— слишком далеко — свалюсь, не удержишь. Слишком близко — провалюсь и помешаю. Но есть ли у сна пространственный конец? Или он охватывает?

— полёт снежинок и теней, когда снежинка встречается со своей тенью, она падает

— зашивая ночь беспокойством таблеткой ресницы сниться

— сегодня учусь играть в карты, завтра открывать фестиваль французского кино. Завтра совсем вечером голоса голосить напросвет

— когда мы? сегодня после карт? завтра после голосов? С равноденствием! Юпитер всё ближе

— день держит ночь, теснее, есть от головокружения присутствия вне времени

— день укрывает ночь, кормит, ждёт. Не держит — она все равно уйдёт в головокружени(е/и)

— трещинки поперек пальцев и глаз топят печку сна — морковь светотенью сытости в точке полусоли

— настоящая полнота содержит неполноту и ускользание. Подписью горячих яблок — в ночь?

— уголками глаз

— куда с тобой. Уголок уголка твоего глаза в Помпеях

— не увидели из-за света камня

— Рим маковый камень светится

— маковые зерна будущей сиренью

— Брейгель говорит по-итальянски, улицы уже теней

— Сиена зубчатая черепаховая, Флоренция круглая светится, вслед тебе плывет ворона

— солнцу пять углов вместо сна глаз китом в небе черепахой черепицей греться к

— башни, башни, башни, углы, оливки, зову сюда твои ступни, грею глаза. Венеция тоже девушка рыба передаёт привет

— скопить запах не рассчитав силы коснуться рядом

— запах ящерица, ловить вдвоём, перехожу с воздуха на железо, почти касаясь завтра?

— приехала Кристина, между болезнью, Левинасом и Бланшо

— знаю, что без залезания в прорубь ты не ты, но хоть чуть осторожнее. Тени в твою сторону

— не беспокойся, сейчас лучше

— лекарства, бруснику?

— только фрукты

— большая сила — да. Но не только Бланшо. Рильке. Поэт как выдерживающий напор. Как бросающий мяч в ответ чему-то, что ему этот мяч бросило. Как человек может хоть что-то сделать? только соприкасаясь с тем, что больше него. Слушая, получая силу через борьбу (и герой «При смерти» теряет Н., когда в усталости не способен эту большую силу выдерживать)

— можно ли в равной степени чувствовать свою силу и свою слабость?

— конечно, сила без слабости тупая, слабость без силы бессильная. Одновременно уверенность и неуверенность, одна без другой не могут

— помыслить самое зыбкое и немыслимое

— точнее, часть его. Счастье — тоже зыбкое и немыслимое. Попробовать увидеть полноту?

— притаившись ожиданием, что не здесь, загораясь ёлкой, которой здесь нет

— дошли колени, а потом ещё иероглифы пришли

— у ресниц ёлки касаясь. Снег просыпается? Гладит(ь) языком по утрам? Тенью весны

— медленно появляя углы ключиц навстречу блестящему посвистывающему

— перечисляя по снежинкам собирая по буквам по чечевицам пути

— что о французах?

— перепутали даты, сказали: oh Mon dieu!

— тогда на толстом спуске

— вписывая голос в пусть ночи

— весь день утро

— у меня во сне? Бабочка медленная — только ко сну долетит

— если только слегка, наощупь. Буду ждать

— прошёл ли сон? На меня смотрит камень

— сон испарился вместе с дождём и французами. На почту не успею

— держусь твоим обвиванием — камень плющом. Когда за временем?

— притаившееся на дне осенних лето, после 21.30

— скорее сразу весна. Дом, город?

— кажется, что в «открытом ожидании неизвестности» второе слово неверно — ожидание чего-то относительно определённого, неизвестности можно быть открытым

— ожидание одновременно открыто (ожидаемому) и закрыто (неожидаемому). Открытость ожидания неожидаемому?

— холод вынимает из шкафов — но осенний не сухой, это ты дома сидишь

— всё ты знаешь. К зимним сухогрузам

— зимние сухогрузы возят сухой снег, рано ещё

— они сначала привозят сухой воздух, снег из него

— с тобой по ту сторону жизни — именно по ту, где жизнь

— ты снишься, очень хорошо. За окном в ветках

— в проекторе перегорела лампочка, вспыхнула так, что выбило пробки. Теперь у тебя проигрыватель без иглы, у меня проектор без лампочки

— один из вариантов — потому что в другой момент или с другой стороны всё будет выглядеть иначе

— не совсем. Для Бланшо именно с этого утверждения (его невозможности) начинается головокружение, «другой момент» и «другая сторона» сами, как воронки, втягивают (возможно, вибрацией искомой «точки») и разгоняют движение/изменение по изгибам воронки так, что они остаются по другую сторону (внутри) для «взгляда совсем иначе» (должно быть ещё другое движение, противоположное). Кажется ещё, что через них связь письма с желанием. Гораздо более сознание и дистанция/направление между сознанием и миром/другим, чем сам мир. Столкновение сознания с дистанцией

— другая точка — снова и снова другая, и внутри себя, и переменяясь на иную точку. Воронка, которая выходит в другие воронки. Перед «но совершенно иначе» у Драгомощенко стоит «всё было так»

— тебе гостей без стука, а у меня свой Кржижановский, работаю и жду воскресенья. Кометы тихие

— мешать день и ночь в радостной близорукости тумана спишь?

— день и ночь сплетаются (не смешиваются, не мешают) с тобой, сейчас у меня день, потому что работаю. Коснись сна, будет ночь

— брожу касаясь

— тогда я в ночь к

— убираешь в холодильник вино, а неблагородную кашу забываешь

— да, причем вино могло бы и так, а каша на молоке, надо было убрать

— тебе на подоконник кто-то положил перец, потом свёклу с карандашом — а потом пропал горшок с цветком — а потом появились ключи — так вот начнёшь, а продолжаться будет неизвестно как

— есть высокая концентрация, высокая связность языка, но она не нуждается в поэтической резервации для осуществления

— обыденный язык старается точнее информировать, поэтический неопределённостью живет

— что будет экспериментальной/эмпирической проверкой художественного текста?

— этическое действие на его основе?

— миг обнаруженности и случайности. Случайное я для случайного мне. Никогда заранее, всегда иначе. У всего, на что смотрю, есть взгляд, вниз, вверх или в сторону, иногда — ответный. Точка приложения взгляда

— может быть, возможность того, что будет. Сложность без дна. Втягивающее развёртывание пространства — вглубь, вширь. Улыбка человека или предмета. Ветер. Не отдых — вопрос — и до тревоги, до «Ein jeder Engel ist schrecklich». Случайность скорее щепка, чем клочок. Тебе ещё ракушки, пусть ветер ввинчивается в них и не уносит сна

— и правда собирают ветер на подходе, вырастают в углах листьев, освещённых близостью

— река стеклянная и всё же немного сыра. Ветер расталкивает углы

— река из множества кусочков полупрозрачно-синего полиэтилена, что-то хочет перегореть

— прячусь за своим двуоконием. Трубы в часы раннего вечера радовали звуками, но вновь погасли. К тебе — в зависимости от холода и угла нависания слоёв неуверенности — пока работать

— обменяемся книгами сегодня?

— где когда? День мокрой солью

— день сухостью легких

— хвостатые на завтра, расстояние на кончиках пальцев

— завтра сегодня после девяти вечера с хвостами?

— хвостатые тени машин с утра, уже завтра, раствори треугольности

— есть только круглое, его по холоду не докатить. Дом(а) жду

— снег не поперёк? Тени уже вдоль — вдаль? Здесь?

— скоростью ответа поперёк сна

— воздух цвета тумана изгибов чайных листьев дроби чабреца. Позвать тебя в него

— цвет тумана у воздуха снятых змеиных кож и засыпающих камней. Регулярно пропадают мелкие предметы (ручки, прищепки, ложки) — нахожу их заложенными в книги

— завести пожароустойчивый ящик для кожи змей и прочих предметов? полдевятого скатился и разбудил апельсин

— переносимые в ушных пазухах как в стебле улитки палаточные створки, когда впускает осень, цвета спины Поджибонси. Сложно понять, впереди ты или позади, вернее и там, и там; можно подождать спереди и догнать сзади

— дневной несинхронностью пламени (ближние язычки — совсем) — видишь ли своих людей?

— выделение человека способом речи (более никто так не скажет), поступком (именно так только он, что-то возможно только с ним), выбором себя, ответственностью за, выделение никогда не полное и никогда не окончательное

— у Драгомощенко — калейдоскопическое сознание/присутствие, постоянно отсылающее к другому и не равное себе, множащее и отражающее: «каждая частица зеркало, в котором собрано моё (его/её) тело, вспыхивающее безразличием…»

— и множественные виды (кажется, что в калейдоскопе невозможно выделить, что является отражением чего) проживаются, а не проигрываются?

— в постмодернизме зеркало воспринимается как симулякр, у Драгомощенко (и Бланшо) отражения и множественность — единственный способ смотреть и говорить

— у Драгомощенко любовь «расслаивает палимпсест тел» — не соединяет, а разъединяет, придает лицо, выделяет из общей слитности

— разделение не только в не-касании, хотя и в нём, но и в касании — которое всегда другого, палец не может коснуться себя

— хаосом разговора приучили малину, болезнь чуть ближе и чуть дальше мне кажется

— как почка и палец? думаешь, что холод и кипяток тебе друзья, а они не всегда

— кипяток и холод как будто расположены, но между ними неосторожность. Сегодня не смотрю, почка неплохо, работаю, сегодня около 9.30 без бака. Статья сейчас совсем разворошенная, не знаю, отправлять ли тебе

— приходить разбирать развалины?

— кем развалено, тому и собирать

— птица летит к птице, гибкость кружит(ся), возвращая(сь)

— слова исто(щ/ч)ают усталость ночи

— приближаются ли слова (за) усталостью?

— вытянувшись, в порядке?

— прилетали три серые птицы? почка думает о тебе?

— между столом и утром почка пока привыкает быть водою ко мне

— почке пора тебе листом, цветком, веткой сна

— грибные споры и соревнования подножек

— грибные споры — съедобен ли гриб? И чей он?

— есть нервные окончания — когда что-то оканчивается нервно

— коридоры коры для ветра

— крашу темени ржавый выступ, белый волос в дорогу

— еду в пустоте с кусочком твоего сна

— праздник драконьих лодок! Если поменять билет и остаться до послезавтра?

— у меня командировка! Лодки обычно в мае, это так сдвинулось

— считанные с интернета свадебные пожаления — почётная нотариальная регистрация дыры в собственном заборе со сбором подписей всех пострадавших

— хор удивленных своей синхронностью гвоздей

— гвозди, забившие сами себя, причем криво

— Гранд Каньон — большая пушка. Можно ли спуститься в пушку?

— можно — если не бояться вылететь

— пушка огромна — вылетая почти в туман

— каньон спокоен — внутренний уровень перистых облаков — немного цветёт? рыжеют сороконожки. Тонким сном у

— высушенный лист сбегает с(пел/леп)ой мышью вывветривания — на белых стенах пушечного ствола как будто маленькие норы. Затон из красного бисера на переднем плане воды

— в одном учебном плане на предмет минус 16 часов самостоятельной работы студента (так по сумме часов выходит). Это разрушение чего-то? забывание? студент заставляет кого-то работать? Ночь лететь — уже третья без сна — без твоей тренировки не получилось бы

— не успевая поворачивать сон в твою сторону — засыпающей рукой опускаю книги

— стороны света свисающими занавесками запутаться. Боюсь за твой сон, не убежал бы за моим. Сон — ещё единица измерения события. Во встрече с тобой больше снов, чем с Большим Оврагом

— в четыре утра сильная звуковая трещина в районе шкафа, зашатались кресло и шкаф, после неё получилось уснуть, жду в длину рыбы

— уезжаю около четвертого, пока без билета, хочу погулять и найти мёд

— мёд на овраге. Из института на тринадцатом трамвае за тобой

— бамбуковые стрелы перепончатой пустоты коленчатый перебор имён подстрочных к шагу

— спящими сверчками, двадцать шестой буквой У в сонетах к Орфею, самой западной тенью

— пересечённым выбросом из седла пере(в)падения

— кажется, они решили довести до предела идеи Драгомощенко, что «вещи сами превращаются в те самые связи, они не являются никакой сущностью, а только возможностью соединения одной связи/сущности с другой», и писать не словами и предметами, а чистыми отношениями. Что опасно чистой абстракцией

— Франкфурт большой, знаешь, куда бежать, удаляясь?

— два часа пересадка, стоим, никак не могут отмыть от снега

— волосяной узостью дивана, вращением пола к завтра тебе сон на кончиках фонарей

— променяв десять квадратных метров в самом латинском центре в месте Декарта на восемнадцать под боком у Дидро, под паром

— медленным чаем букв поверх дыма

— с зубным набором, в пуху танца, знакомлюсь с немцами. Дом еле справляется с задумчивостью ручных изгибов и встречными арками, бежим все вместе

— твоя квартира светла и обеспокоена. Оставив веретёна ожидания, фотоаппарат и два мешка с одеждой, надеюсь, что не сильно помешают. Попрошу забрать книги, живущие у меня, твои и некоторые мои

— с твоими взглядами, один оставлю в комнате, второй отнесу на кухню. В скорлупу морского ежа и в резной шар растения, который потом тебе, посмотрим, останется ли там голос

— мокрыми ветками ночи голос, сжатый во влажном кулаке чабрец, неспящим сердцем и высокой головой, твои ключи между сухо-красных солнечных сплетений

— кажется, что в твоей сжатой ладони может закипеть чай. Стопками книг пить твоё отсутствие, постараюсь забрать сегодня же, пока не остыло. Солнечные сплетения у тебя и в винограде

— тетрадь — выдержать тепло кастрюли, шатание стола. Длина пути к находящемуся за спиной. Поселили под трубами фабрики по переработке отходов, уверяют, что не дым, а пар, поскольку почти белый, и безопасный. Три с лишним квадратных метра кровати, ноль пять квадратных метров сковородки, балкон, ветер, паук, запад (вектор солнца считает горизонтальные перекладины балконной решётки — кому вертикальные?)

— сыплется солнце

— твои маленькие прямоугольники чуткого водопоя ломаными разрывами дальше

— изучение Бланшо требует большого отдыха? или смещает время (лето в осень)? и явно просится в ночь. Языки кажутся гибкими сталагмитами, и ты меж них

— дождь всё утро смывает ночь, после трёх просыпается солнце, крыши домов начинают сплетничать. Языки не только гибкие, но и скользкие, несовпадающие

— кучи листьев о тебе. Между совпадающих языков не протиснуться — между скользкими проскользнуть. Встреча кажется медленной — быстро подойти, но встать

— прыгнуть в ответ с противоположного берега: морская ящерица по глиняной кромке воды бежит на помощь Горгоне. Аппендикс для конного хвоста подобен акватическим птицам, чьё направление бега не сломит змеиного полушария ручки кувшина, маленькая птица сопровождает большую в изъяне плеч. В руке вьётся сквозь марлю горечь гороха

— кажется, что снег уже пришел, это он притворяется асфальтом, пробует и привыкает, чтобы залечь на всю зиму

— нападение праздника начинается с пустынных солнечных улиц, закрытых дверей и радующей неопределённости встречных лиц, не спешащих принимать выражение. Не веря до закрытых дверей библиотек, день перемирия 1918 года. Бросай, пожалуйста, хотя бы что-нибудь из работы, не выберешься! На охоту за пеликаном

— пеликан похож на птеродактиля — углами, бесхвостой шеей, огромным всплеском вертикального входа в воду. Вслед за ним никого не поймаешь — всех выгребет

— длинные носы Виолле ле Дюка ежедневно пробуют блюда из Сены под новым соусом ветров и перцем взглядов. Пеликан — лебедь, пригвождённый осиротевшей парой плохо прилаженных ножниц, вросший ребром батареи в очень жаркий день, или, наоборот, оцепенел, как цапля, очень холодной ночью, как пеликан, врастёшь носом в бумажки — ни в бумагу, ни в воду. Кажется, что из шоколада, с горячей водой — с чаем, гладить полученным паром — паромом индейских перьев

— наверное, бумажки вокруг носа можно поджечь, если сразу броситься в море. Сдать работу не сдав

— пеликан завидует двум лебедям неподалёку, один из них неподвижен, что ближе к берегу, другой вертится вокруг своей оси, уступая хвостом роль руля течению. Слон осторожный, в непривычной компании, на непривычных высотах (пятьдесят метров). Мелкая и непрестанная влага в воздухе неосторожна — предположение прикосновения в самом движении, мармеладная прослойка сумрака желания. Неустойчивость форм и опоры (ноги и взгляда) — быть выбранной венецианской улицей. Будь, пожалуйста, хитростью дерева

— слон не пробует летать? за летучей пилорыбой? ходить по водяной пыли? насколько трудно выйти из «всё того же» — всё тех же листьев, тех же селёдок. Не помогает ли посторонний, встречающий /создающий различие? Не чувствую твоего отъезда — кажется, что это я, утонув в работе не показываюсь, а ты с моими глазами на плече

— Понж о возможности различия в самой симметрии («Мы выпутаемся из деревьев только за счёт самих деревьев»)

— квартира ворочается в пустоте, усы собрались в кучи (теплее спать?)

— тебе доколумбовый для закрученной воды — обвиться и меньше уставать. Сороконожки из волос с головы, не с усов

— определённо направляющаяся вереница изгибов парусов — водонагревателей. Сон в толщину листьев лука. Сороконожки скользят слюдой? хранишь в волосах сон, а они бегают на его энергии?

— безвоздушная спешка оседает взглядами в корытах отражения. Память сейчас выдумывает себя

— кости китов продолжают выделять китовое масло много лет после смерти, в китовом музее стоит бутыль, в которую ещё десять лет будет стекать масло. Кит несёт в себе или на себе кусочек земли — лучший проводник по средиземноморью

— кит и с кусочком воздуха. Несёт землю и взгляд на неё, дельфин выпрыгивает с ним. Не родственники ли китам подсолнухи с их белыми масляными косточками?

— сто восемьдесят арок королевского двора — хороводы пуговичных прострелов на праздничных пяльцах кружевниц-куртизанок, в щели игорных домов скатывать ломоту победы. Французские галереи замкнуты в квадрат и открыты в две стороны, чтобы легче было сбежать и спрятаться

— сто восемьдесят арок кажутся поворотом назад, растянутым на целую окружность. В галереи прячутся от внешнего, чтобы ещё сильнее толкаться внутренне

— с другой стороны мостков трава была совершенно сухая, пытаюсь снять её, а она моментально расцветает во взгляде

— (с) тобой всё быстро меняется

— приближается воздух? медленно проводами

— не остановить кружение вокруг ипподрома, стенами коврами ракушек, ожидая не заходящим ни в семь, ни в девять солнцем

— не лошадью птицей к земле касания

— вечер! Маленькой мороз камерой размером с синий лепесток, слегка пьяными от прикосновения к плечам и вискам усталости волосами к твоему зубу

— Сицилия или Сиена-Неаполь?

— скорее середина, но подожди до завтра. Известью в горении

— тебе письмо с вопросом о существовании поезда. Небо вечером сталью, ночью чугуном

— не спеши, красными щеками от

— свитер в Москву. Бегом между холода

— на границе сна — вода расправляет камни каждый раз иначе, чтобы уместить не выпитые трещины дождя — в теплые скобки запахов ночного света

— картами ярким небом к спящему вулкану сна конусом в круг юга ночью теплея новыми холмами старых камней

— книга Рабате у меня с собой. Влагой человека в осень

— прося/принося сон будущим древнеримским солнцем

— луковицей перочинного дня разматывая голову вдоль переспросов сна сном

— Паскаль о да Винчи: «Леонардо не испытывал откровений. Рядом с ним никогда не открывалась пропасть. Пропасть бы его заставила задуматься о мосте. Пропасть послужила бы экспериментам над какой-нибудь большой механической птицей». Можно ли иметь «пропасть под рукой» и думать о птице?

— не о мыслящем тростнике? Не инженерные способы — принять пропасть как данность, порадоваться, что она для чьего-то полёта, чьей-то свободы

— пропасть в каждом шаге. Возможно, страх пропасти зависит от точки опоры (ноги, хвост, голова) (подруга, повредившая позвоночник, теперь в инвалидной коляске. Береги себя — не мне говорить, но всё же — обнимая хвостами головы)

— змея не боится пропасти, может медленно стечь. У птицы опора на крылья, ненадёжная, береги ты больше

— облачно уже, и чайки вниз головой

— сняв красных вылезающих еду сильным дождём встречать

— из дыма дома еле дыша морем прячущимся тобой городом

— река морем выше дамбы. Грею воду навстречу

— на мосту тебя находя город отдаляя туманом людей возвращая солнцем; Лапицкий книгами голосом; вечер твоими губами в памяти города

— туман приближает солнце уточняет ночь открывает губы мосты

— сон окружает темноту в антресоли печей выступы холода искривленность линий ворота-взгляда. Бужу всех ночным беспамятным смехом. Окна в лабиринтах дистанций

— радуюсь, что совсем закружило городом

— е(де)шь?

— сплю в чём-то вроде облаков и во сне жду тебя выставленной наружу ногой, чтобы найтись в облаках — барочные ангелы, может быть, тоже подают знак своим, чтобы их не потеряли в крайне туманных областях — с не выспавшимися, и оттого облупленными, пятками. Укус лампы за ночь думает расправиться крылом бабочки. Канал переходит в бульвар плетёными беседками, разменивая направление на скорость, с какой откладывается ожидание. Спор двух колонн и материально незаинтересованной куклы застревает в домах, отрастивших животы между первым и вторым этажом, забывает о себе ло(м/в)ким пером воздуха

— многие бульвары — засыпанные рвы, они порой принимаются искать крепостные стены

— пока ракушки закрыты, им прилив сна тяготением книг

— тяготение темени в тени сна, мысленно ускоренная аллергия плавлением ночи вместо плавания, собирая из тонких памятей плот

— горлышками неровных признаний в сне, хвостиками звезд-отшельников

— за твоим моим сном растрёпанным мостом за стеклянным каналом с прячущимся в рыбе

— горошинами кофейных ожиданий

— бестолковая прядь безоконья

— провожая пропастью дня распусканий

— ковшом сеночерпателем поливая набережную не выспавшихся волос

— в сквере на рю Бродель у входа в красную церковь

Город ушёл из средних веков, оставив ворота, расположился позолоченной серединой в рококо — расцветая модерном на окраинах. Белым маком по голубой стали. Камень выходит в воздух переплетением острых веток, сосновыми шишками — а то и вилами-пилами-половниками. Змеи тянутся друг к другу над входом. Двери становятся крыльями. Встречают иронической улыбкой девушки. Окно нижнего этажа выбрасывает побег столь быстрый, что делит надвое окно выше. Металл цветов и усики побегов на балконах. Волны листьев над входами в дома. Город становится лесом — не переставая быть городом.

Горизонтальное ровное остаётся — оно превращается тем, что встаёт на него, идёт по нему, есть ровность морского горизонта или степи. Не бывает ровных живых вертикалей. Крыши нарушают гладкость фасада, выдвигаясь над окнами угловатыми козырьками. Балкону скучно быть плоским, он превращается в волну — или выбрасывает вперёд среднюю часть, опираясь на деревянный трезубец. Окно отступает внутрь бойницей, оставив вглядываться в мир свод своего верха. Даже забор выращивает над собой пни.

Витражи — не святых, но стрекоз, рыб, городов, цветов. Средние века разошлись по углам — ажурностью башенок, держащих не бойницы, а стёкла окон в криволинейных рамах. Дозорными башнями — смотреть более в небо, чем на землю. Если от готики болит шея, которая пытается за ней угнаться, от модерна делаешься несколько пьяным, следуя его колебаниям. Окна закругляются, чтобы не раскалывать своими углами стены. Распространяются вширь, дробясь при этом внутри себя, поднимая павлиньи хвосты. Поднимаясь к небу, уменьшаются, но увеличиваются в числе.

Город дал имя людям, которые превращали кровать в бабочку, шкаф в морское дно. Нервные неровные пятна стекла — очень пригодились его застывшая текучесть, несмешиваемость отдельных красок. Стол избегает канцелярской прямоугольности, держится на ветках вишнёвого дерева или на стрекозах, а не на мёртвых брусках. Здесь решились сделать внешнее столь же подвижным, как внутреннее — и решились придать предметам подвижность эмоции. Симметричное не превращается, центр пытается приманить днём позолотой фонтанов, ночью световыми шоу — и только подчёркивает отличие отрепетированного спектакля от жизни.

Речь неровности и различия. Тогда и литература поняла, что может не рассказывать, а создавать. Не пытаясь скрыть, что мир — путаница. Понимая, что он этим и держится. Город хочет запасти движение на своих стенах и в своих комнатах. Запасти полёт — не разламывая карнизы над окнами, как барокко, а превращая их в крылья. Рамы окон — ветвящиеся деревья. Один балкон — тяжесть стены, в которой проёмы более узки, чем стойки, другой — висящая в воздухе корзинка из прутьев. Разнообразие личных пространств от открытой веранды у сада до беседки на крыше. Даже обычный дом выращивает на стене пещерные натёки кальция или каменную паутину.

Треугольные окна поселились в башне, отгородившись карнизом от всего, что внизу. Зубастые головы поддерживают крышу над круглой комнатой, в которую превратился угол дома. Бородатые маски — крышу над балконом. Не отпугивают — удивлённо смотрят. Что с этим движением сейчас? Ушло в мысли? Почему бы ему не появиться снова на стенах — в динамике не гигантских залов Калатравы или Хадид, а личного пространства? Необработанный камень тоже может собраться в дом и растить под крышей виноград, к которому окнам подниматься ступенями. И виноградные листья настолько прочны, что могут поддержать полукруглые каменные балконы со всеми их перилами.

Голуби башни между открытым солнцу треугольником и уходящей внутрь себя трапецией. Дом наклоняется головой в сером платке, его плечи греются на солнце. Переплетение металлических линий, из которого в воздух растут звёзды? железные одуванчики? Рёбра ската крыши изгибаются дельфинообразно. Металлическая паутина не ловит, а бережёт стекло. Дерево тоже здесь — углами балок, несущих лёгкость крыш, навесов, балконов. Жёлтые цветы распускаются из голубых листьев.

Лицо вырастает из чёрных волн. Проступает из листьев. Линии столь же подвижны, как тени деревьев. Город движется. Для тех, кто не боится, вернувшись, застать свой дом не совсем таким, как при уходе. Кто не боится девушек — проходящей сквозь лес, сидящей на кольце, вырезанном из огромной ракушки, плывущей над зеркалом — слишком свободных, чтобы оставаться. Серебристые змеи приползли к вокзальной площади и разрешают сидеть на них тем, у кого совсем закружилась голова.

— Драгомощенко и Шамшад Абдуллаев: кажется, что у Абдуллаева замедление идет извне, от ситуации, что-то вроде пата, в котором оказываешься. Он в этом замедлении обживается. У Драгомощенко замедление — выбор изнутри, остановка для внимательности

— остановка Абдуллаева тоже в определённой степени внутренняя, необходимо быть рассеянным, чтобы быть влекомым миром

— рассеянность, влекомость, внимание, эротизм — любая остановка. Абдуллаев обнаруживает себя влекомым и устраивается в этом потоке, а Драгомощенко в него входит и выходит?

— для меня важная черта Драгомощенко (и Бланшо) — ощущение создания этого потока, не просто авторефлексивность, но (в/с)плетение, создание пульсирующего пространства (опыта?) (акт письма одновременно как уникальный, как несуществующий и при этом возникающий из связей с миром/ в мире. Так что нельзя сказать, что вот здесь авторефлексивное высказывание, а тут высказывание о мире или обращение). Письмо — телесное — эротическое/обращение слиты, причем ни одна из сторон не доминирует (что усложняется постоянным отрицанием, оговорками, отношением подобия). Письмо Драгомощенко и Бланшо кажется очень настойчивым (в том числе за счёт нераздельности переживания, «секрет» и «загадка», столь важные для Бланшо). У Абдуллаева исчезновение/ остановка/ прерывание связано со зрительным, по крайней мере проговаривается как таковое: «ровная смена чем-то наполненных исчезновений, или/ мужской силуэт, оставленный в хрониках, или недавний зной». Субъект высказывания у Абдуллаева кажется гораздо стабильнее

— так улавливается существование — как человек одновременно что-то делает, думает (не обязательно об этом), сомневается, чувствует (тоже разное). Настойчивость — может быть, наличного, от которого никуда не деться? От которого — часто ощущение бессилия. И какими языковыми средствами это сделано? не метафорами, и не многозначными словами (хотя Драгомощенко их любил). И почему не проваливается в хаос структуры. Субъект у Абдуллаева стабильнее, скорее статичнее, но может быть, полагает, что не вырваться, и нет смысла делать резкие движения?

— тексты Драгомощенко и Бланшо включают смотрение, помогают «видеть» тоже, хотя и отказываются от этой метафоры. Как соотносится смотрение с непредставимым? с забвением, которое тоже непредставимо? Здесь различие: у Драгомощенко материальная спрессованность (в том числе на уровне стихотворения: фонетика, лексика, синтаксис), у Бланшо — визуализация бесформенных и нематериальных структур? наличное существование одновременно улавливается и полагается неуловимым

— пломбе качаться между телом и камнем. Наедаюсь звёздами на железных тарелках

— с двойным шипом и растительной мышью

— вкус хвостиков лесной клубники. Суббота — пока любые свет и темнота

— к памяти асфальтового корабля плывущими кедрами с гор Гильгамеша как получится

— змеи просыпаются первыми цветами

— слышу много дрожи в разных местах

— щупальца отложенного разговора. Облака отбеливают трубный дым, особенно тесны в местах домашних притертостей (плеч и стен дома в узких проулках, например)

— на каждой коленке по красно-чёрному дому, утренним ковшом воды — самый свободный от касаний смех (не относящийся к и высвободившийся от)

— твой шаг, убежавший из рыбы. Окна после тебя ещё прозрачнее. Читаю Фуко с кружащейся головой

— Фуко да, локальное притяжение и его потеря

— кактус-лилия собирается цвести, тебе заметка. Притяжение локальное ли? Теряемое ли?

— книг еды не надо, притяжение локально, поскольку предполагает источник, который не всегда, не теряется, но приходит из разных точек одновременно и попеременно, не любишь Фуко

— притяжение и в источнике, и в согласившемся быть притягиваемым. Фуко социальнее. Вкусной сирени. Принесу Валери о непостоянстве

— ночи не только в ночи, время самое гибкое. Завтра работаю, перевожу весь день

— ночь качается улыбкой бабочки вокруг тебя

— выставка «Молодая фотография», скучная и описательная, и там Анна — написавшая, что её фотографии выражают точку зрения одинокого ребенка, и прочую тоску зелёную. Неужели она так думает? но если позволяет собой манипулировать, подстригать ради выставки — не лучше. Будет нормальный преуспевающий вписанный в систему никакой фотограф

— маленькие деревца без стыда и совести бросают на снег свои тени. Если бы автобусные остановки умели бегать?

— деревья опираются на тени. Остановки бегают! их во многих местах нет, убежали. Некоторые вырастают до домов, некоторые уменьшаются до аквариумов

— на орехах блики парижских фонарей, сплю в одном, тебе другой?

— улыбающиеся в длину слова ящерицы белых островов

— соль гречневых черепиц сквозь голос

— полевым ветром среди точек глаз

— памятью изменений, изменяющей память

— если ко мне, возьми кусочек пальцевого растения

— не только зрение, но вообще прикосновение, причем подробное, но не обязательно предполагающее понимание (не английское I see, равное I understand, потому что от всё более подробного всматривания понимание может убывать). Какое слово подошло бы лучше? Встреча? Но она точечная? Соприкосновение? Но не обязательно вблизи. «Увидеть» словами можно и непредставимое, это ещё Мандельштам делал. Тут нет необходимости в визуализации

— встреча — отчасти, когда ты встречаешь мир, встречает ли он тебя? и может ли быть встреча однонаправленной?

— видимо, да — мы встречаем Новый Год, лето, но не они нас

— круговая карта движений с локтевым Бахом в изголовье: двое догоняют музыку по дороге своего круга к пересечению с другим, движущимся по-своему, не успевая, расходятся в постоянном отвороте, обгоняя себя к следующей возможности встречи. Гипотенуза (тетива) шага в круге: шаги лежащего сопровождают шаги идущего, с каждым лепестком смена устойчивости, дрожащий якорь руки. Точно не раскрутиться

— ум понимает, что никогда не дозрел, и не упадёт

— ем ядовитые кости с магистерскими лимонами

— добывая айсберг докладывая доедая

— в первый дождь лесной клубники объясняя работу чертополоха сентябрьских змей

— в дождь увозя дождь в направлении писем

— в американской путанице с белым столом на балконе. Осы мёдом и морем

— не пугай форточками

— беречь боль дня растущего в ночь моря плывущего в гору около окном проводящим (бе)речь

— является ли письмо ожиданием, воспоминанием, забвением, созданием возможности, производством встречи? или всем одновременно? или разных встреч?

— письмо — все эти процессы, хотя они происходят не одновременно. (Интересно, как время подменяет соединение. И повторение, в английском two times — два раза, а не два времени)

— речные ракушки расчёсывают волос ночной птицы в доках, датские придыхательные — сложенные в маленькие паруса на случай метрового опоздания. Квартира с рощей на крыше не менее опасна, чем со скалой, может улететь в сильный ветер, зато ночью тихо качает дом (кажется, что корни пропитаны качанием веток), не откажусь

— квартира с рощей ещё и растет вверх, может и вширь. И ветки, на которых сидеть (всегда жалею, что твой виноград тебя не выдерживает)

— тенью виноградины в твоём окне, листьями мёда вдоль шагов

— Орионом скатанных дорог в пучок из четырёх колкость

— Орион из окна? из стиха? колется всякий перекрёсток, даже морской. Сегодня говорить о дорогах?

— Орион из моего Орионом не бывшего чужим ставшим ставшего

— компас и корма сквозь землю — уедешь? или завтра? Ставшее стоит настоящее, скорее своё, чем твоё или моё

— приезжают в гости. Гудят и стучат — не то радостно, не то голодно

— помнишь складчатую статую в Риме? складки эротичны — прячущиеся в них темнота, распрямление. Мох на камне — возможность гладить обязательному распр

— кажется, почти всякий камень имеет отношение к не ямлению и внутренней темноте

— всякий камень прячет. Даже песчаник — вроде бы спрессованный песок, а там странные камни внутри (камень камня?). Кристаллы, окаменелости

— и тогда воздух в складках камня (кораллы, Тереза) тоже уплотняется и грозит разворачиванием

— скорее сами складки, всё время готовые развернуться и перейти в другие складки — реверберация

— складки — числитель неспокойного свободного пространства: море, дюны, юбки

— у тебя всё больше моря. С твоим гребешком как с парусом. Но закрученные так закручивают воздух, что он теряет движение и только шумит. Кит с ногами с собора в Вероне мог бы в таком доме. И он устал — таскать Иону в животе, выплёвывать, и, наверное, съесть хотелось, а нельзя

— кит, может быть, хетт. Ахейцы сталкивались с хеттской империей в Малой Азии, чудище Кетос оттуда

— с хвостом (с ногами?) ли греческий кит?

— кита рисовали с зубастой пастью, львиными передними лапами и рыбьим хвостом

— приходи за новыми хвостами и лунами. Или встретить сыром?

— бегущие тени луковых поцелуев сбрасывают косы переменчивым солнцем

— столетние звуки в греющейся воде своей дорогой под колокольчиками склонов

— сегодня не, очень много успеть в свернутости и её скорости

— ночь оборачивается орехом, поливая ковёр в рост салата. Издалека горящий, вблизи вывернутая сеть света

— листья неужели не все упали, что хотели? Скоро новым пора. Но хватает ли бакланам длины шеи? Сенные рыбы хитрые

— разматывают хвостами дождь, забывание, ход по краю скалы, поиск недостающих букв, шершавость, разность и ямочки после каждого из них. Бакланы обитают исключительно в полицейском затоне и в парке современных скульптур — сидят на железных столбах упитанные

— может быть, бакланы признают, что в современной скульптуре что-то родственно полиции? Чтобы веселились с приколами — и не лезли в политику?

— русский полдень предполагает недостающую половину, французский midi — середина. Середина дороги, половина килограмма. Французское время путь (и пространство — середина комнаты), русское — вещество, которое высыпается (льется — половина стакана)

— тепло(м) вдоль твоей ветки, запах змеи на плече. Чистой дороги, круглого города

— Иван вывихнул ногу и недоступен. Ветки собирают облака в листья

— точ(еч)ность скорость (сила)

— ветка линия длиннее различ(н)ая в апельсинах и сонетах, есть параллели, жду о

— в дорогах слоях воздуха и открытости твой номер журнала и немного денег в книгах

— как лицо узнает о своём не имении во времени?

— скорее не лицо, а время пропадает. Причём при отсутствии событий это, видимо, ощущается, а от избытка событий захлёбываешься, и часто отсутствие времени опознаётся только потом

— о другом, иногда лицо, видя себя или зная, понимает, что оно не принадлежит тому, к чему обычно, пускай условно, причисляло себя (времени, движению вперёд), но (горит) само по себе. Точка очень непонятного времени

— это скорее чуждость? Чужим можно не только времени, но и месту, человеку. Когда лицо вспоминает, что оно лицо, от-личающееся. Встреча обогащает, но связывает

— соль дневных перепонок, бегу — дикая (этим вольная) усталость в провалах рук, искомом падении в птицу пространств

— по субботам на Карлсплац блошиный рынок, опоздаешь

— всюду не опоздаешь

— велосипед обзавёлся рогом

— распугиваю утренний сон на шкафу в прихожей встречу пешей мышью

— работаю, южный свалявшийся воздух в кусочек соли

— иногда среди кусочков темноты те, что с моря

— небо ковром городом переворачивает

— ветер к осени выдул всё с балкона, моль принесла ещё одну твою шоколадку, небо перевернётся снова

— а у тебя нет клубничного варенья?

— просторным дождём!

— лед вытесняет воду в воздух

— сырым ветром воды, вернуться хотелось бы туда, откуда не, обнимаю дерево во всю длину во сне, разобранный взгляд не выдержит так что

— разобранное можно собрать иначе вернуться куда уходить неустойчивым сердцем. Как летается с утренней едой?

— с ускорением. Бью током весь день

— «Only poetic language can grasp the world, because only poetic language has sufficient materiality to allow it to do so» (Lyn Hejinian)

— интересно слово sufficient — сопоставимость материальности языка и мира. Но за материальностью стоит ассоциативность, как мира, так и языка?

— видимо, материально (независимо от нас) событие текста. Ассоциативность опирается на материальность (уже в смысле качеств предметов и слов — которые тоже независимы от нас)

— текст как событие, непредсказуемое, неуловимое, всегда предстоящее, и, тем не менее, присутствующее

— как будешь порою буду

— ненадолго в одно время. Груз из фотографий

— гранатовыми ядрами родинок в месте ожидания в 19.15

— как около тебя хоть какие-то предметы неподвижны?

— неподвижность раскачать порогом любопытства. Страх мыши проходит с замиранием шагов, неподвижность дыма с отворачиванием взгляда

— скорее бережность, чем любопытство

— но любопытство бережно и осторожно

— любопытство разное, часто не бережное. Если любишь, хочешь, чтобы другому было лучше — значит, не тревожить, радуясь, что ему хорошо, не потревоженному. Сложнее (и более нервно) — понять, когда можно тревожить, а когда нет. Выбор между присутствием и отсутствием (и их степенями)

— испытание того, в ком интерес боится выйти за границу

— не всякий страх плох. И не всякое переступание границы хорошо. Испытание умения различить?

— любопытство как раз держит на/вдоль границе/ы и не даёт переступить. Переступание — уже не любопытство. Испытание дробности и слитности напряжения

— любопытство всё-таки (порой) ведёт за границу (с чего бы тогда переступание), к поиску встречи, которая уже не любопытство, но за встречей новая граница и новое любопытство, снова решающее, стоит ли прятаться, можно ли переступать

— знание того, что обижаю, складывается и раскладывается тонкой фольгой дрожи застрявших в сумерках фонарей, ядовитой медовой коркой под коркой зуба. На радость ответить радостью (радость — самый большой вызов)

— знание того, что обижаю (делаю), только умножает боль, слишком белую даже для мела. Знание того, что (кого, какое состояние) обижаю, только притворяется знанием. Оба не тонкие, в дырах плохо размешанной глины, в масляных тупиках. Чтобы ответить на радость — её сначала принять, не выгнать на тонкий лёд

— еду. Расстояние одновременно двоично (здесь — не здесь) и непрерывно (в нем чуть ближе)

— каждое второе раскр(о/а)шенное «без» как догнать если ночью

— сладость изогнута и меняет длину. У сахара больше граней, чем у соли, но оба пропускают свет и темноту

— зову прятаться и плавать с мандаринами

— автовокзал работает в итальянском стиле. Автобус вот уже час на подходе

— орехи ждут раскола, щётка утром чистит зубы снегом. Встречать с вещами?

— ещё даже не в направлении, но доберусь (с легковым сундуком) в работу вечера/ночи

— сундук бывает легковым, но не бывает лёгким? Высохло навстречу

— кашалот заглотил 60 пассажиров, говорят, впереди пробки

— жду с хрустом помидоров. Параджанов?

— 21,2 лета и на сцене вихрь листьев Нанси, два света борются за непокрытие короны своих ночей, сплю львами кронами

— чужой ночью время вилкой солнечного сплетения сворачиваюсь

— своим воздухом твоему чёрной вишней свежим соком букв

— догоняя ногами дождя ковыля

— радуясь удлинению древней гречкой по зёрнышку жду целую воду

— танцем-решетом полным бессонным временем разговора считая реки отлёжанные колени урожаем спешащих рук

— как статья? дочитываю Гейде. Горячим балконом, ягодами ветра со всех сторон, дверями страниц, звёздами воды

— статью не дают, горохом балкона прячусь, рассеянно в ветре кожей

— спрячу пирогом с капустой

— моим завтра в твоё ожиданием (об)витое в отставании после

— альтернатив никогда не две, можно спросить это «или — или», можно выйти из него

— безоговорочность тороплива, но иногда приходится быстро, иногда отсутствие решения — негодное решение. Может быть, «хорошо-плохо» — как внутренний промежуточный и пересматриваемый, лично человеком определяемый, но всё же итог оговорок в более спокойное время, чтобы успеть что-то сделать во время (вовремя) менее спокойное? Скорость ситуаций различна. В порохе меньше энергии, чем в нефти, но он быстрее сгорает

— все ситуации разные, но поэтому не может быть общего итога, даже по самым «этическим» соображениям. Морскую воду не промыть от соли, пересоленную кашу можно

— итог — похоронное слово. Но есть текущее (именно текущее) состояние взглядов, исходя из которого человек действует. И есть некоторый стержень, представления, за которые человек готов многим пожертвовать (они тоже изменяются, но гораздо медленнее). Как описать выбор? Причем настаивая на текучести человека, нельзя и об этом стержне забывать, иначе стандартный постмодернистский релятивизм

— стержень конечно, и тем не менее выбор очень часто пытается перехитрить то, в чём уверен, чему доверяешь (стержень)

— да, так стержень меняется. Но он должен быть, чтобы было чему меняться

— медузы делятся почкованием света, совмещают туманности в близоруком впадении неба (впадине глаз) с траекторией звёздного падения, вьющейся узлами собственной скорости. Щупальца копят монетки падения, будучи замеченной, их тень жалит

— свобода взгляда не теряется, а пугается присутствия, которое всегда иное, а дальше дело меры и гибкости — уклониться от мешающего, выйти навстречу прибавляющему. Веток столько, что две зелёные и одна синяя

— отложив твои, удалив свои. Кажется, что прорастаю очень сильно в направлении тебя (врастая во всё более полое пространство напряжения), гораздо дальше, чем можно было представить. Разучиваясь говорить и смотреть с (врастая в закручивающую пустоту), внутреннее горение (голос, но научусь без)

— как бы научиться если не без напряжения, то хотя бы с меньшим. Сломаем(ся). Страх ли страх помешать? уважение пространства? зов не мгновенен, он — предложение возможности, ответ на которое только возможен

— страху спрашивать, можно ли ему быть и быть страхом? самостоятельность открывает для, и тогда некое пространство между двумя стоящими, способное, возможно, на самое далёкое. Жизнь прерывна и многонитчата, ждать всегда с дырами, но тянется и оборачивает (ткань тоже с дырами). В скрученности не поделиться, она скручивается ракушкой и закрывается, и болит внутри, сдавливая себя. Но дрожь возникает навстречу, будем искать

— страх потому и страх, что появляется, не спрашивая. Уважение другое, для чужого и своего одиночества и роста. Страх не бережность. Самостоятельное само стоит, с пространством вокруг, где возможно показывание на что-то в далеком, возможно обнимание, а когда тесно — ничего не возможно, рукой не двинуть. Страх не знает, что с этим пространством делать, обходит, это лучше, чем нарушать, но недостаточно. Не разберётся, какие дистанции оставить, какие сократить, какие повернуть наружу. «Моё» не рассеяно, собрано (иначе расползётся), касается многого, но не делает его своим, оставляя его принадлежащим самому себе

— где заканчивается обход и начинается встреча, и наоборот? обходная встреча и встреченный обход гораздо более привлекают. Танец у Кеерсмакер: две окружности, лепесток их пересечения, бег навстречу, устремляясь при приближении, не успевая на пересечении, одном и другом, рядом по сходящимся для расхождения, проделывая круг снова (навстречу), снова не успевая, дисбалансом уступов и отходов клонясь близко

— встреча начинается в радости другому в его неожиданности и отличии. Танец в устремлении и расхождении, но окружности пересекаются, хотя и не совпадают

— открывает (в) темноте сухость её тумана, размыкая воздушные полости почти не оседают словно сшиты дыхательным пунктиром в подъёмах (весна). Стол изгибается пустотой умещённого полукруга для движения ног и пальцев, далёк от скупости. Совершенно не представляя тебя (и себя) в, пред(о)ставляя тебе

— чуть отойти от края карьера, чтобы не улететь. Около

— на расстоянии ветра, натыкаясь на солнечные части

— касаясь кружением головы вовнутрь ленты камня оставляя солнцу соединять

— дочитываю Полана. Слипание всего в конце — скорее не зачёркивание, а отчаяние, плодотворное у авторов после Полана. Растя встречу

— слипанием глаз, травой по ноге

— переспишь всех птиц, после десяти в городе около

— ягодами песка и ветра догоняю

— радикулит неба — не хватает растянуть до горизонта, вычищенный первыми огнями от пыли войлок ветра складывает уши американской поэзии. Голые деревья — потусторонний мир, отставка от банкета — туда же. Церемониальное падение подвижных элементов одежды — к отмене спектакля, перчатка, шапка (во время гаданий на органах птицы). Бог-защитник проходов и порогов. Дырочки для пальцев и глаз

— в чае расцветает жасмин, укрытый неводом полу-пред-сердечий шьёт себе одежку из штрафного билетика метро, листами ожидая складывая проживая швы (го)р(а)дости. У вагончиков молчания никто не спросит, что они видели, когда вскипали в анисовой настойке новолуния. Стратосферные косточки (по)желания. Провисающая горлом птица — высыхающая вода, что тяжелее спящих ног. Море светится, если тронуть

— высокого вина, речного сна, а мышей мылом от яблок

— утро дом всё легче, немного кружит и готов взлететь, дельфин с поездами

— размыкает ли слова жизнь с ними? Пруст со словами жил, да и Сартр, кажется, а у Бланшо — смесь доверия слову и подрыва слова, причем подрыва такого, что слово при этом освобождается и тоже получает больше возможностей — на стыках и в размыканиях. Не сплавив, но найдя ключ для дыр

— у Бланшо скорее каждый раз попытка установления отношения/не-отношения с неузнанным (в том числе прошлым), «того же» субъекта с «тем же» прошлым, но каждый раз разных с разными

— с вокзала вывозят пустоту. Сижу улиткой, догоняемой сном. Жду пути с тобой

— разгоняя пустоту направлением ветра

— один человек спросил меня, утро сейчас или вечер, другой говорит о зелёном существе, всё время меняющем форму. Взлетаю на разогнанной тобой пустоте, встречай

— ты как в бочке, гулко и смутно. Вечер начнётся твоим голосом. Комната снега

— шипами пиона жасмина белый ступенчатым источником липы сворачивается бессонным берегом не торопится тобой. Образ — действительное в воображаемом?

— воображаемое уже во-образе. Пион бесконечен внутрь, жасмин наружу. Слушаю ключ

— быстрыми губами можжевеловых крыльев смещая длину солнца

— синхронно — греюсь дождем, кружусь луком

— связь дает форму и опору (иначе растекание в лужу) и одновременно сковывает как произошедший выбор возможности из многих. Бессвязная речь плоха, но и связанному человеку не особенно хорошо. Может быть, речь даёт письму подвижность, связь с временем (есть ли у Деррида время? во всегда уже?), а письмо речи — свободу от этой связи с временем?

— письмо нелинейность и длительность

— этим близко к времени? может быть, у Деррида письмо вместо времени?

— для Бланшо письмо — не текст и не реальность, но необходимость писать и мыслить. Письмо скорее не обладает длительностью, но имеет «внутренние необходимости», которые связаны больше с пространством (прерывание, интервал, блуждание). Оно, видимо, не длится само по себе, но существует иначе (созвездие Малларме?), провоцирует встречу со временем

— внутренняя необходимость мыслить оказывается нуждающейся в выходящем вовне. Тоже длится, чтобы чем-то стать, принять какое-то состояние. Вспышка — точка, не имеющая направления

— открытость — направление, не имеющее точки

— точка ориентирует пустоту? Создаёт в ней напряжение, неоднородность, возможно, рождающую (в абсолютной пустоте ничего не появится). Движением точка образует линию, направление. Но точка всегда под угрозой поглощения пустотой

— есть промежуток времени и промежуток между временами. Первый существует, второй только разделяет. Направленное ожидание концентрирует, может дотянуться сквозь, линия присутствия в отсутствии, а если встречает другое направленное ожидание, линии образуют уже пространство

— косточки видели кости?

— косточки видели подземные звёзды, французские подземелья узнаваемы по барной стойке в узлах пути

— ирис иронии к левому безымянному

— о духе противоречия: из десяти сданных в библиотеку книг шесть становятся срочно необходимы через несколько часов после сдачи. Но как будто совершенно независимо от меня. Разветвлённые запятые ушных раковин совсем опутали сном

— написав Марии, спрашиваю её о концепте. Она обещала ответить подробнее в конце недели. Опыт позволяет предполагать, что конец не этой недели

— непереходность обещаемого конца. Напало странное состояние, много сделано, но потерялся сон. Но справлюсь, не волнуйся, пожалуйста. Может быть ещё из-за ночи подземелий, там совсем пропадает время, говорят, что всегда сбивается и время после

— захлёстнутость миром, когда столько всего видишь, и хочется и туда, и сюда, и больно, что на миллионную долю не хватит. Волнуюсь, но спокойнее, что это от хороших вещей? Положу под тебя мою память, она толще и крепче

— толщина памяти, возможно, для плаванья в ночи. Твоя будет слишком крепка с непривычки

— гребешок дождя с убежавшим зубчиком, успею в прореху

— но я по-прежнему в растрёпанности, кажется, что всё делаю не так — меня бы кто чем посыпал

— твою растрёпанность — осторожным раскрыванием листьев и скалыванием волос вне линий рук

— нервности — следы, в которые задрапированные колени любят класть головы, чуть горного мёда?

— нервность накапливается в нижней части головы, горле и плечах. Мёд Красной пещеры горный или пещерный?

— скорее степной. Пещерные пчёлы собирают каменную пыльцу и настаивают её в горных реках?

— у пещерных пчёл своя пещерная река и соты из кальциевых кристаллов. Мёд белый и спокойный, был бы хорош тебе уснуть

— читаю журнал «Русского Гулливера», церковно-приходская школа, не везёт мне сегодня

— за молью с треском везучим днем

— мышь из дивана, тополь с балкона на горе без горя, ругаюсь с церковным приходом по почте

— листом ставшим цветом, а у липы — хвоя

— около рук в глине думаю в дереве

— около губ бороздя велосипедом город не торопись глиной

— каменным комаром зелёной болью реки жду спрашивая

— на восемнадцать десятых каплями и звучащими полами смотрю на свой спящий глаз, в порядке

— не впуская два часа разницы в дожде у памятника камня самому себе, битым университетом не менее ожидая

— расправляя вдоль земли в тесноте ругаюсь на бестолковых и невежливых солнце прячет

— со стипендией посольства ускоряющимся внутри себя вечером

— в две Франции с двумя диссертациями

— продолжая радоваться бегу внутри вне за перед

— голосами плечом навстречу, напугав радостью

— паутина сплетённого ночным ходом дыханья

— ночными колесами к переплетению ракушек и винограда

— у! сорок ног и два колеса

— буду с пещерой и глиной, но после семи-восьми

— выхожу из воды дома

— читаю о полуторавековой (и более) традиции обсуждать французский язык как самый не приспособленный для письма и творчества, немузыкальный, слишком рациональный, безличный, с неподъемной грамматикой

— занятно рядом с восхвалением «великого и могучего» русского

— во Франции язык как проблема, по-видимому, чуть ли не с начала функционирования французского как опыта письменного и устного выражения (еще не кодифицированного даже)

— он, наверное, с начала был под ударом сторонников латыни, так что не очень важничал

— у меня спячка какая-то

— что бы против неё? Кофе? Острые шарики?

— да, я их вижу, закрыв глаза — острые шарики, красные и синие, ты состоишь из них

— только не пироги рогатые

— а пенка абрикосовая? кручу вал, пришиваю песок

— твой город цветёт головокружением взгляда разговора, издалека собирающийся и направленный. Будет твоим оппонентам не по зубам

— тебе китом кабачком несу море для сна

— глажу медуз патисонов, головой среди шагов. Чабрец зубами за замками под пологом шишек, горы крошеной зелени, завтра хочу с французами, но они меня пока не слышат

— горстями уклоняющегося ветра после наполовину дня

— Лоран Мийе чудесно чувствует линии

— линии и суставы (сустав близок синтаксису). Преследование вывихов в скулах воздуха, радость видящей воды, но тяжесть скворечников для веток

— сустав — внутренняя связь, а у Мийе или внешние — нити, или движение линии, которой никакие суставы не нужны, как воде, она течёт

— внутренняя суставность всё же — часто линии с узелками, но потому и живые-текучие

— нервы-ниточки?

— голос. Иногда он буд(е/и)т ночью, не давая понять, свой или чужой. Голос, идущий от живота, но из груди и из головы. От живота он отталкивается, из груди исходит, из головы слышится. Говорить в голос, чем громче — тем глубже в себя, петля возвращается бумерангом

— боится ли голос быть вне времени?

— он сам себе перемена и время. Устраивается в порах ночи, не мешая дышать, письмо часто пробирается в поры сна. Мои долгие не пропускающие сны спящие ночи, надеюсь, не слишком беспокоят твои. В ботаническом саду агломерации коньковых хвостов

— ночь ночью не спит, если спит — болеет? тогда действительно сон не пропустит. Коллективное действие и есть коньки, зацепившиеся друг за друга хвостами. Но если болеет, лечить. Переходами, переводами, пересыпанием, перечитыванием

— стараюсь, перепонками и перестановками

— есть скалывание — окаменение собранного в пучок

— наверное, это оскаливание, а скалывание — дробление с отвердением и утончением

— скалывание волос еще закалывание, кажется, что копны волос для жертвенных действий

— закалывая волосы, приносить разные волоски в жертву разным богам и духам. А растущие можно снова закалывать, новым богам, если старые не помогают

— для волос не счесть богов — у стоптанных подошв ещё, у теряемых монеток?

— у быстроты вкус апельсина, шоколад медленный

— смешались сахар и рис, как разделить? Водой? Тогда сахар пропадет

— просеять рис в мукой обернутых ладонях

— белое к белому? может и соль?

— белый муки рук, чтобы не испугать сахар влагой рук, соль наоборот очень влажная, вряд ли сахар пойдет на соль

— высыпать на стол и постучать по столу, рис легко собирается в длинные отдельные стайки, сахар медлителен

— или рис более пуглив

— сквозь Лоренса Даррелла формулы цветного стекла Нанси сна

— библиотека думает до конца недели вырастая из углов

— хвост обнадёженный удивлённый афишей городу сквозящим лицом внахлёст

— ладонями листьями на лопатки окружённо вопросами дышу летом

— ладонями картами распозвоночными в ветре точными листами между увиденного летом уже убегаю

— после толстого вечера буду догонять

— буду совсем с темнотой, спрячу ключи на твою скорость

— не прячь, проснулись земляные червяки, унесут. Не раньше девяти

— визуальное как отношение непосредственной данности в противовес синтаксису как отношению дистанции и опосредования

— соответствует визуальному как пространственному и синтаксису, связанному с письменным и временем? Дистанция тоже скорее внутреннее (визуальное — касание поверх неё)

— визуальное не кажется слишком пространственным, скорее — метафора непосредственности, легкости/ возможности установления отношения. Синтаксис связан с письмом, иногда генератор подвижной пустоты (как с двоеточием). Дистанция — ставшее внутренним, но сама по себе предполагает внешнее, кажется, что не может быть полностью внутренней

— утро наблюдается из окон, и только поэтому проходит

— мир держится на взглядах, но поэтому им и не надо мешать?

— я смотрю в окно и вижу другое окно. В этом смысле окно равнозначно небу

— окно, которое хочешь видеть, неравнозначно небу, потому что там жизнь, вариант жизни, а в небе никого. Но часто то, чем этот вариант отличается от никого, взглядом не увидишь, а спугнёшь, а часто он и не отличается от никого

— нелепость ног без крыльев. Французские снизу переходят в заполненный подвешенными на зевоте взглядами воздух

— зевота кажется втягивающей и уничтожающей, в ней пропадает, а не висит на. Человек может быть поглощен своим зевком

— различать пустоты по их подвижности?

— еще более по возможности подвижности в них. В зевоту как в черную дыру проваливается и не выходит, мёртвое равновесие пустого шара «всё-кругом-тлен». А есть пустоты порождающие. Ночная, например

— мгновенность — время, но и временной срез пространства, установление личного времени как преодоление дистанции. Может ли взгляд поддерживать дистанцию, не сокращая?

— время включает течение, которого мгновенность лишена? Кажется, что время не из мгновений, а из их перемены. Течение песка в часах — время, но сами песчинки не время, кажется, что и с мгновениями так. Мгновение не освободилось от прошлого и будущего, оно их и не знает (хотя содержит в себе), у него нет времени думать и освобождаться

— мгновение — песчинка, исчезающая от прикосновения

— песчинка, исчезающая саму себя

— что компьютер? Вирус? Моль? Жду баррикадой и каплями. Царапина на левом плече неизвестно откуда. Под норвежско-чувашским у коры чая падающим дном моря сном к тебе

— неровностью светопанцирной вместо утра Италией открывая

— если я впереди тебя, а ты впереди меня, встретимся

— жестом до потолка встречаешь чертовски чайная дорога

— боком в бочке белого чая у пуха головы

— речной камень хранит холод дольше запаха, рукавами послеливневого безветрия

— прибавление дождя к реке или озеру гораздо больше, чем прибавление к морю. К морю сильно прибавляется ветер. Запахов у моря больше, речному камню хранить почти нечего

— речные запахи хранят углы трения, в том числе и воды трения, кажется, что соль сильно унифицирует и дезинфицирует (слишком втягивает и втягивается?), река жёстче сплетает. Речные запахи резче морских (речная рыба), но холод — жёсткость еще более. Драгомощенко речной

— часто ли нюхаешь морских рыб? наверное, все замороженные были. Надо с тобой во Владивосток нюхать звезд и ежей. А ещё и ракушки. Унифицирует поваренная соль, но в море не только NaCl. У моря тоже очень много трения — и удары

— нюхаю приготовленных — живые не даются. У моря трение расплетённое, утягивающее, ритмичное; речное — вдоль, подробнее и в плетении течения, не размывая, впитывая (намывая)

— море кружит, река несёт

— трение реки более одномерно, протирает коридоры, потом сама же из них изгоняется

— горные по пути наименьшего сопротивления. Равнинные пытаются убежать, протирают бок

— что делать с ранними завтраками от гостиницы?

— может мне отдашь, как приеду? или я тебя буду будить?

— если не встану до

— не надо — а то встанешь до меня и не ляжешь, пока я не приеду. Бритва нашлась, притворялась ключами. Иду в «Фаланстер», надо ли книгу о музыке и что-то ещё?

— да, можно ещё «Жизнь способ употребления» Перека

— ни музыки, ни способа уже давно. Завтра приеду, растеряв сон в Мозеле и Рейне

— граница — тоже форма? пустота в кувшине имеет форму и объём. Создавать форму и не устанавливать её — неопределённость и потенциальность. Движение с пустотой в сердцевине

— это кувшин имеет форму и объём, а не пустота в нем. Пустота подвижна, может входить и выходить, может быть более или менее насыщенной, более или менее пассивной. Пассивная неразличима, сидит внутри кувшина, активная образует ускорения и иногда раскалывает кувшин изнутри (ветер — активность пустоты?)

— литровая пустота да, скорее содержащая, чем содержательная и порождающая, но порождающей пустоте и форму породить по силам. Видимо, одна пустота породила кувшин, а другая в нём живёт

— пустота гончарная ускоряющая?

— пустота в гончаре крутит и жжёт, пустота в глине спит

— у Мамардашвили опять абсолюты. Говорит, что смерть сводит всё воедино, но она не жизнь, и потому жизнь невозможна. Но не бывает жизни абсолютно всеми частями существа. В человеке этих частей много. Какие-то простаивают в то или иное время. И даже смерти всё не собрать, не выпрямить. Душа никогда не вся целиком, какими-то частными открытиями можно попробовать поделиться, а всем — если кто-то может, значит, душа слишком маленькая

— Левинас: «неистинное как сущностная форма подлинности». Нечто, не претендующее на то, чтобы быть всеобщей истиной — но обладающее своей индивидуальностью (то есть сущностью) и верностью себе (то есть подлинностью)

— из окна гром, потом тяжёлый рок, из ниоткуда

— наступление ангельского воинства?

— это дом рядом отражает звуки концерта на площади в полутора кварталах

— мандариновым диким виноградом на голос

— голосом снега писем запахом бывшей воды травы

— на расстоянии ста двадцати секунд различая кожей

— от акул защищает одежда с дырками утром разворачивающим

— пишу о Фонткубьерте, держись среди университетских акул

— выйдя за солнцем за Бенвенистом утром

— к тебе с красным ненадолго

— если только с красно-оранжевым если тебе

— сплю бегу буду

— радуясь всем трём

— днем дерево образовало вокруг себя темноту, сверлит воздух, три рога сна

— раздвигает воздух ветками-трещинами

— ты ветка. Но есть змеи, маскирующиеся под ветку. И есть птицы, маскирующиеся под змей

— может быть, я — птица, которая маскируется под змею, которая маскируется под ветку?

— ты ко мне прижимаешься ночью, впиваясь углами. У тебя столько углов. Может быть, так трепетно прижимается напильник. И трепещет. Стачивая

— утром невозможно распутать волосы, которыми голова о подушку

— Иван Жданов: «Преодоление пространства предполагает выброс времени, но время не сохранишь, сидя на стуле». Не сказано, как сохранить, поскольку Жданов — о нерастрачиваемом времени, хотя хочется пересечения. Интересно сравнить со стулом Введенского: «Я бежал. И когда я бежал по дороге, то понял, что убежать мне некуда. Потому что время бежит вместе со мной и стоит вместе с приговорённым. И если представить его пространственно, то это как бы один стул, на который и он, и я сядем одновременно». Стул как возможность (и опасность) пересечения двух разных времён (движения и остановки). Тоже совпадение времени с собой, в модусе растраты?

— кажется, что для Жданова воскресение — перемена в обоих, воскресающем и встречающем. А Введенский имеет в виду, может быть, время, которое бьёт по нему односторонне, меняет человека (независимо от того, движется он или стоит), оставаясь неуязвимым для него?

— лечу Катины руки-ноги

— у меня камфара есть натирать

— если только с амфорой

— у меня только кратеры и лекифы с маслами, но масел много

— забыт Faux Pas. Пепел исчез

— пепел точит воздух огнём

— цветок печален и хрупок — может быть, твой страх?

— цветок слоёными кистями/опущенными сухожилиями. Скорее усталости, чем страха. В воздухе не пропаду

— Делёз становится на разбитых часах время до тебя

— свежим воздухом касаясь уснувшего в зацветающей водой рима делёза ожидая бенвениста корнями бисквита ступает свет ускользая от суммы дня трескаясь кожей дельфина

— отсюда пустой апрель к городу сухой скорой корой сна существуя в событиях что бы стоики и Делёз ни

— март стеклянный стакан (для) весны первой тенью в длину твоих слов и коленей метой опрометью песком моря ожидания

— тонкостью гречневой весны теснотой белого спиной взглядом снизу радостью нового вне бывшего ставшего мгновением города

— ув(и/е)денные шаги распутывают не узнавая себя время снега тонкой опорой для идущих мгновением ставшим городом клювом тяго-теней разбуженным бег не надёжнее воздуха «ты»

— сухими колючками дня к осторожной кукушке клю(в/ч)ом временного го(р/л)ода настоящим не бывшим дыханием находя

— коп(т)ящимся вечером тыльной стороной невесомости рук не жалея

— ветром вербой бегом камня поворотом гибкого стекла горьким вечером полынной тревоги трещиной камня поворачивая сном в направлении тебя ругаюсь с Делёзом, жду

— собираю на губах, равноденствие закона, без пяти песочным Деррида

— ступенчатой совой темнокожего пространства между пальцев отсутствия

— стуком ковыльной рыбы пробиваясь к

— каждой пылью ночным ходом углами воды пробираясь

— шагом самым не осторожным терпким пением твоим когда позвонками дроздами погружения укрываясь откликаясь

— обернувшись твоим падением навстречу в воздух завтра

— прилетаю со сложной тарелкой без сна

— день ко мне или я в твой ранним

— из собранности под рукой утра, из цепкого молчания

— голосом к голосу, руками к падению

— затылком к рукам, щелящим светом

— не спеша с сантиметром по сантиметру

— разогревая чай исчадием площадей несовпадений

— тряся зацепившиеся друг за друга трубы

— рыбья чешуя сыра

— какой сыр? есть сыр-пемза, сыр-замшелый лес, сыр-дрожащее болото (очень сырой сыр)

— чешуя — засохшая корочка дрожащего болота на стеблях хлопчато бумажного козьего смерзания — отчасти пресность застрявшей на траве заречной воды

— чешуя — рыб, вышедших на траву?

— рыбы сбрасывают чешую, чешась о траву, как наскальные змеи, как река о воздух. Пирамиды около ночных арок

— пирамиды там и должны быть, в них живёт ночь. Ночные арки — из теней и света?

— откуда приходит потенциальность? Извне? Почке — из воды, земли, прежних деревьев. Она всё-таки свернута, а её дело — то, что сможет при разворачивании

— в кулаке природной потенциальности — связь скоростью, светом, углами, не различает внешнее и внутреннее, человеческий кулак зажат крепко и не показывает, что в нём

— в почке тоже не всё, из сирени магнолии не будет

— без тока, читаю абрикосами

— воздух оттянул электричество. Собираю свет для завтра

— и 20 листов чистой бумаги, если под рукой

— сейчас принести? Или утренняя чище?

— огонь уничтожает оболочки и следы. Подбросить воду в воздух, чтобы увидеть зашедшее солнце

— память огня — пепел? кто будет подбрасывать воду? или человек и есть подбрасывание?

— выжимая из снега ночь

— выжатая ночь утекает лестницей, разламывая дольки концентрации

— целую вторым глотком кофе

— ночью птиц и мягким сослагательным вычитанием кошек

— восстановлением чёрной пыли будущих букв в самую левую щиколотку

— испанскими камушками на зубах, домом вулкана

— городом перца солнца морщин

— не совпадающим песком ночи шею сзади дождем стучащим летом снизу в лопатку

— свёрнутой глубиной ореха бегущее колено.

— полным балконом звёзд длинным шоколадом к югу дорогу к тебе

— возможно, точностью слов, как те, что только (что)

— постоянная точность невозможна, и слова всегда другие

— раскалённость — беспамятство, лёд хранит, воздух меняет, земля помнит? подъём воды — летающие черепахи колодцев

— хранить не значит помнить, помнить — менять, расти. Колодец — скорее пушка, стреляющая водой, летающие черепахи ближе к камню, может быть, вулкан извергается черепахами, помнишь их на Карадаге у воды?

— черепахами сицилийские, крымские — ящерицами и корнями, чтобы удержаться как можно выше

— помнишь большую арку в Сиене у Дуомо? они хотели построить новый собор, в который старый вошел бы небольшой частью. Но город пришел в упадок, и дело далеко не двинулось

— арка постаментом для отсутствующего монумента — тоже отпущенное воздуху; намерение, испугавшееся себя

— незавершённое — хорошее место для взгляда на произошедшее

— дождь ближе окна, воскресенье далеко

— в субботу смотрим вместе

— так дрожит язык на языке

— смотрением семи яиц и залеганием ветра

— билетами к овсу, нащупавшими утром морской край волосами, оси малины

— протягивая тебе дождь

— соединяющее — когда дважды встреча — опора для перехода, а один теряющий бросает хвост в воду, передавая соль волос

— китовыми крыльями мыса. Шею до хвоста, сон виноградом к волосам, бабочками к щекам

— висками ежевичных споров поменяв чай на книги

— подстрочиями ночи над запахом берега к

— кривыми Орты под крыши Порту засыпай к свету

— превращение в путь направление

— превращающееся имеет путь или нет? для пути то, что его совершает, должно быть относительно постоянным?

— превращение в путь — превращение в превращение. Превращающееся скорее всего не имеет пути впереди, если только позади, растущая ветка имеет пространство, но сама и есть путь/направление

— рост — одновременно превращение (потому что перемены) и путь (потому что рост чего-то). Путь и направление различны, путь — состояние движения, а направление отдельно от движущегося

— направление — вектор, путь — скорее предстояние (или отстояние) движения движению, или его направленности (настоящему)?

— последствия работы Драгомощенко дворником — пыль

— дворник не убирает пыль, а перегоняет её с места на место — вариации? тавтология?

— снег — посмертное продолжение звёзд падения, в лёгкости холода

— звёзды сгорают, не сгорая, падают, не умирая. При падении становятся рыбами, потом снова снегом

— снег — ограничитель холода. Ограничивает ли температуру дождь?

— дождь не из температуры. Он ограничивает свет, его резкость. Снег и дождь совсем из разного

— у тебя краска на плаще, свежая синяя. С мостика? Единственный синий предмет по дороге, но его явно красили очень давно. Обнимаешься с мостиком? С небом?

— восток сухой и травяной, в какой-то степени всегда с собой

— восток сухой в направлении Челябинска, а во Владивостоке восток сырой туманный серый, выбрасывающий морских звезд, а в Даляне прыгающий рыбами, но во всех трёх случаях не слишком человеческий и, кажется, себя мало сознающий, как человек в толпе

— граница между востоком и западом в человеке, ос(ь/о)ю оборота (позвонков) за широкой спиной привычек?

— наверное, кроме человека границы между востоком и западом и нет. Можно встать так, что по одну сторону восток, а по другую дальний восток? Сторона света — сторона хода — сторона вида, уже потому, что туда и оттуда идет свет

— не одновременно, «сторона света» — словно свет поворачивается разными сторонами. Тогда менее стабильно положение наблюдающего, более надёжным кажется отклонение хода

— у предмета тоже стороны, порой хочет на эти стороны разбежаться. В накапливании капли, которыми копится, в разрушении уши, слышащие треск. Предмет, кажется, может иметь стороны света, если сам хоть в какую-то сторону светится

— отчасти своим существованием, и свет тоже — раскалённое существование

— тепло не свет. Есть жар горящего торфа под чёрной землей, есть блеск фосфора без тепла. Свет кажется избыточностью, броском за свои границы

— жду ходьбой навстречу

— кажется, что Португалия вытеснена в океан самой землей, восприимчивая корочка, которая не может ни убежать вперед (слишком широк океан), ни вернуться назад

— страна, название которой от порта, встречи земли и моря. Не оторвана от земли, как Англия (потому и не могла положиться только на флот, открыта удару чужого с суши). Кожа, которой все синяки и царапины

— ветряным электричеством мысов

— внутри каменного пудинга плаваю на воздухе

— выеденными мысами в пустоту маяков, белой корой камней

— чихающие дельфины, камень, расколотый камнем

В морской стране отойдя подумать на гору. На вершине не собор и не замок — университет. Желтоватый камень со временем вырастает в страницы книг, распластанные жилы деревьев, нерегулярные соты для жёсткого мёда.

Мимо цветочника вверх по булыжникам через прорезь в стене домов над стеной стены, над её башнями, превратившимися в дома. Чтобы были силы, кормят белой треской-бакалау. Улица узкого берега. Лепнина крыш столь же открыта взгляду поднявшегося, как детали фасада поднимающемуся. Дома ступенями романского собора. Трубы домов переходят в стены. Чем выше, тем уже проходы и окна. Горизонтальных улиц нет. По подъёмам нести на спине, кого любишь — под чёрным криком птицы, перед голубым лицом воды, под улыбками бородатых мореплавателей, они все тоже живут в стенах. Дверь окружают якорные цепи и пологи парусов, под окнами скрученное напряжение канатов — чтобы окно собралось в распускающийся над ним цветок.

Собор — плоские стены с бойницами и контрфорсами, зубцы окружают плоскую крышу. Распространившаяся по горизонтали, не утеряв вертикальности, башня выдерживает крен земли. Мраморный портал сбоку — лишь заплата. Вход иной, уводит вглубь четверной аркой, между птиц и ракушек, листьев и сетей. К тому, что защищать — рассеянность света сквозь верхние арки, запрокинутость головы к поднятому над плоскостью крыши, окна между маленьких колонн. Выше колонны всё тоньше и чаще — близость к небу подробна. Резной алтарь напрасно пытается оттянуть на себя взгляд, собор не для него, разве что терпит, улыбаясь с высоты купола женскими и мужскими лицами внутри своих жёсткости и мудрости. Ни одного одинакового узора над окнами во дворе. Воздух превращает камень в книгу. Скрученные ростки молодых папоротников, усики побегов, копья листьев, клюющие виноград птицы, лица котов и ещё не открытых индейцев начинаются от римской кладки. Белизне с широкими окнами это не заменить.

У крепости университета контрфорсы мощнее, башни выше, окна дальше от земли. Улицы там не выдерживают, превращаясь в лестницы, ломая свою длину. Студентам по силам — восстанавливают после военных разорений, крадут колокол, пьют за свободу, отправляясь за это в тюрьму на семь лет. Цветы разрастаются на колокольнях, на вертикалях колонн, обвитых лентами, на стенах горы, что переходят в стены домов. С этой высоты купол собора — торт. Всегда слишком мало времени, чтобы вернуться к железным воротам университета, собору библиотеки, тропикам сада, теням арок акведука. К запутанным? неясным? растерянным? дворцам, которые тоже там.

В нижнем городе сцепила пальцы девушка, облокотившаяся на кувшин. Другая обнимает свои плечи, став лютней для фаду. Третьей надоели розы модного магазина. Шире окна, ближе переменчивость моря. Балконы выходят в воздух вина. Фонтан под горой притворился замком. Монастырь за рекой двинулся к морю — под воду, впустив её на первый этаж. В нижний город из верхнего нельзя, но соблюдавший запрет стал всего лишь диктатором. Прошлое смотрит на последующее, загибает зубцы на память, удит проседью. Крепость остаётся с теми, кто крепче — но в какой-то момент перестаёт понимать, в чем крепость.

— нить Ариадны — нить памяти? даёт память пути, но потом Тезей Ариадну оставил — оставил память старого пути, чтобы начать новый? а Ариадна стала с Дионисом — видимо, нить при опьянении весьма необходима

— память обратного (или обратного как предстоящего, возможна ли память предстоящего?) пути — и крошки хлеба, ссыпаемые птицам, которым искать обратный

— как память о предположениях — память возможного, а не бывшего. Выходящее за свои границы проявляет чужие, за которые, в свою очередь, стремятся выйти

— так и происходит встреча. Может ли проявить чужие границы, не уничтожая?

— касаясь

— чем тогда должно быть касаемое, чтобы не сгореть в близости горения?

— касаемое может быть холодным, сопротивляющимся горению — а может длить горение ради касающегося. Близость вызывает самоподдерживающееся горение. Если взять два электрода (например, угольных) под током и сближать их, при малом расстоянии между ними вспыхивает вольтова дуга. Но это не горение углей, это электрическое поле, горение пространства между ними. При большом расстоянии дуги не будет, но и при тесном контакте тоже — просто течение тока без света

— имя касается предмета через связь с другим. Звёзды появляются из втянутого прозрачностью неба весеннего снега. Попробовать найти в яде ландышей

— пыль ещё белее места продолжают исчезать если не закрывать то ночнее с тобой не меньше пройдет

— чуткостью пыли появляется в цветах пены проходит дальше если не закрывать

— на асфальте жёлтые реки липовый цвет сдувает в трещины

— дождь украл луну Пикассо сопротивляется ищу Родос

— горячими ладонями в жёстком небе. Позвать стрижей на Крит — увезут быстрее

— ласточкины крошки — мошки

— мошки на месте не лежат — может быть, ласточки наедаются полётом

— показалось, уезжаешь далеко. Когда унесены, не теряемся

— показалось, что пахнет черёмухой

— это сирень и яблоня вместе пахнут, как черёмуха

— или я очень быстро иду. Звук и цвет от быстрого движения смещаются, наверное, и запахи тоже

— зверей не слышно, открывая сну волнами гор

— приносить сегодня почти завтра послезавтра днями ступней доньями дней

— дни и ночи не в руках, а на руках и ступнях, как пыль или бабочки. И/или идут на руках и ступнях. Накапливаясь

— сундук спокоен, как получится. Дым шиповника

— Алехандра Писарник — неприятие одновременно с вниманием. Недоверие, рана, неравновесие. Отказ, потеря основания. И — чрезмерность внимания к биографии, начатое ей самой. Замкнутость в смерти — замкнутость в себе

— у Писарник скорее отграничение себя от себя (прошлое законченное в отличие от длящегося прошлого Бланшо). Кажется, что будущее (пере)создает удивление прошлого

— за само— (и миро-) недовольством порой отказ застывать в принятом, но порой и неумение. Закончить прошлое — потерять его, не успевшее удивить(ся), длить — идти им и дать ему идти

— компьютерная ночь зеленый ключ собирая молчанием (вол)оком ночи по(ч)кой шиповника

— медленно распрямляясь в направлении северном ветра

— едешь? Я гречневым одеялом

— галечным термосом, сединой глаз по ступням вчитывая из луки света

— имя существующего кажется его остановкой, попыткой свести бесконечное к одному, вызвать («их зовут — так что ж они не идут?»). Может быть, для течения разговора, который иначе бы утекал в бесконечной глубины колодца первого упомянутого. Имя несуществующего — семечко, из которого оно будет расти?

— имя несуществующего — такая же остановка, хоть и дающая материальность нематериальному. Несуществующее воображаемое — кувырок (в) имени, имя расплетает и плетет, поскольку само существует и не

— имя кажется окликом потенциальности, попыткой определить неопредёленное (существующее тоже, потому что оно живет неопределённостью). Окликание, устанавливающее связи, ими же связывающее. Потенциальность существующего тоже пока не существует. Скорее встретить, вовлечь (себя в и приходящее в себя) — и так создать (и себя, и пр(о)и(с)ходящее) — а различают наличное (Деррида). Для пения нужно лицо (хотя бы сирены), то есть тоже существующее

— что — в существующем и не — требует ответить ему, образом окликает человека?

— поперёк не навстречу, поперёк река, а мост вдоль того движения, которое он предлагает (и которое ему предложили, строя), поперёк другого движения, уносящего

— да, но пересекающее, даже стремясь скорее преодолеть, тоже встречает. Встреча не навстречу

— пересекающее тянет в свою встречу

— твои пометки в Зенкине очень едкие, стираются только с текстом. Вкусного кита

— кит отдыхает воздухом справа как тебе

— зонт и мешок длинноногие со мной

— из мешка дно, а зонт Москвой?

— с плечом радостью ореха испечённого рассветом хлеба, комары спешат превратиться в последний натюрморт

— стальные бусины сна на разведку голоса

— ожидание настолько длинное, что и при тебе буду тебя ждать

— пещерный ск(о)л(он) ночи — пещера имеет очертания, а ночь проницаема и охватывает. Не сопротивлением ли (отталкиванием) движение?

— сменами отталкиваний (сил, поверхностей, направлений) теряя собственное, увеличивая(сь) в скорости того, в которое (по)падает

— сменами отталкиваний — да, а терять собственное — уже превращение, а не движение (перемена как перемена превращения и движения превратившегося до нового превращения). Твой запад — север, бульвар Венсан Ориоль севернее библиотеки

— странно писать тебе, кажется, что вечером увижу. Просветы переплётов, как с багажом?

— безмен научился обману, и рюкзак оказался двадцать три с половиной килограмма — простили. Маленький рюкзак четырнадцать с половиной — не заметили, на себе камера и мелочи две, в сумме сорок. Но самолет стоял в Париже сорок минут, а у меня всего пятьдесят пять между рейсами. Переопределили на восемь двадцать утра. Ночь в Амстердаме. Король Нидерландов подарил шоколадку — это не компенсация, он всем дарил на свой день рождения

— вечером дождя — ночью или рано утром просыпаюсь, меняясь с тобой местами, перекладывая подушки, засыпаю снова. У тебя мой рогатый велосипед и всё остальное, как ты с ними?

— велосипед порой бодается и кусается, книги шуршат и падают, с предметами легче. Как почки?

— почки справились со всем, снов юг

— оливкой и солью выправляя петляющую от первого лица дорогу

— лепестки будущих ирисов на

— растрёпанным воздухом углов Неаполя подбираясь

— посмотришь оливковое масло, не поздно?

— утра! прилетел с маслом

— иглой никогда не достаточного воздуха

— douceur в словаре — сладость-нежность-лёгкость, но не дистанция. Хотя сближение сладости с размытостью тоже хорошо, но сладость предполагает ощущение на вкус, а нежность — касание. Как это было переосмыслено как дистанция? или речь идет о сладости дистанции (касании без касания, сладости без пробы на вкус)?

— douceur — скорее осторожность движения. Раньше как качество в себе (плавность, мягкость, но и строгость девушек Кватроченто). Дистанция относительно другого — уже в понимании ХХ века. В «Последнем человеке» устойчивая ассоциация: douceur — douleur (горечь, боль). Французское doux: сдержанный, спокойный, но и приятный тоже. Выбранная медленность и внимательность движения, внутренняя сладость дления. Драгомощенко, современный танец отчасти

— doux — сладкий (миндаль), нежный, хотя и спокойный. Дистанция, не исключающая прикосновения, но предполагающая его внимательность и осторожность (причём с обеих сторон). Боль скорее несимметрии, чем недоступности

— у Бланшо характерно сочетание extrême и douceur. Предельная, возможно, и сама себя ограничивает. Танец танцует касающееся некасание и некасающееся касание. Го(р)сть сна

— у Боттичелли Паллада и кентавр — мягкость и (отстраненность, нежность?) спокойствие жеста и лица, жест, почти не держащий

— фото — точка зрения падающего и из падения вылетающего птенца. Бегу буду

— на бегу хватит письма без письма. Как Вальпургиева ночь?

— попытки полёта были смываемы дождем. После тебя не прекращается, ловлю межтучные просветы и прыгаю в них

— дождь мягко сдерживался не мешать. Оказали бы ему уважение оставлением зонтика — вовсе обошёл бы

— после десяти тенью рыбы

— отводя взгляд не догнать сон

— норой к лету твоего свитера

— чуть левее тебя, чуть карандашнее ветки. Словом к спине

— грею жару взглядом — густеет и собирается

— лопатки дельфинами, взгляд воздухом над полынной горой, держусь за

— тебе победный конец, а я вдоль дождя

— сквозь воду ещё и против волны, скорлупа приближает к концу так же, как дробящиеся прямые (дождя, поезда) к кривой (работы письма, памяти камня?)

— может быть, возврат модерна — будущее, когда он станет не выбором мецената (культурный уровень высших слоев общества сильно упал), а решением людей далеко не высшего общества создать себе какую-то долю красоты и лёгкости? Для 3D-принтера нет ограничений по сложности

— поп-арт — современный фольклор, напрасно умиляются перед фольклором прежним безличным

— кажется, что искусство полностью перешло в сферу личной ответственности — нет поддержки ни от господствующего стиля, ни от сообщества интеллектуалов и художников. Но всегда будут люди, не умещающиеся в

— Италия — плод, поспевающий осенью? доделывая и поправляя сон-тропой к теням, вытекающим из почек

— полным местом поднимаясь с домом, Минккинен и Кортасар. Будем разгадывать, весенний дождь или летний?

— направляя ночь к ветренице через твои ветки

— теперь тебе отчищенный месяц скользить на нем по Парижу, и ещё кофейный стук в пальцы. Собираю дорогу обратно из букв и теней

— оставив тень в облаках только-только. Договорившись о книге, не знаешь, сколько стоит?

— радуясь тебе по снегу. Книга 2700! Отдай, сколько сможешь, остальное я переводом

— стоит 2760, недодано 60

— едешь? Взглядом по верхней полке

— здесь, в порядке, синий снова серый

— в глазах глаза пространство ветка твоё ночное перед пропажей раскатами сна текущей к

— не забудь про почтовые вагоны — там посылки в самые крайние земли, их видно. Расстояние — время или пространство?

— расстояние — иногда человек

— дырки в колонне собора для любовных записок

— и тогда молиться святому духу, чтобы он помог их достать и передать ответ

— до какой степени влюблённый готов втягивать постороннее — бога — в свои дела?

— влюблённый, думаю, готов. Надо же как-то доставить записку, а дух летает всё равно без дела

— дух может сказать, что любовь к человеку — грех, в церкви тем более не об этом надо думать, что надо бога любить и так далее

— а может и передать

— может. Святой дух гораздо подвижнее, чем о нём в церкви

— кусает или тихонько выплёвывает. Городские стрижи изгнаны Османом, вместо — левый бок закатного кваканья свистящим в плетениях хвостов самолётов, снился полёт с тобой. Памятью ног, присылаемые города — переходы рядом идущего взгляда. Липы — липну скачущим с бобовых колей взглядом. Угнали мой общественный велосипед, снова в штрафах. Письмом и письмами, сжимающимся временем, восьмыми долями поперечноволосий, хлопками лиц за спиной — каменный берег

— пригоняю сто на твою карточку. Перед балконом растут подушки. В яблоках крапивы, памятью и того, где ног не было, перекатывая Юпитер по Луне

— скользящими пальцами (в)меняющей сон водой, четвёртым измерением деревьев, порой губ — мои пять часов твои одиннадцать?

— да — совсем ночью не спишь? а днём? от чего ты спишь? от воды — вряд ли, от сыра тоже. Ветром юбок Порту — тебе крепость укрыться и огурцы отстреливаться

— день взятия вял и вязок (туристы постоянно спрашивают: а где здесь Бастилия?)

— обезличивание — от усталости и на понижение. Были регрессии вплоть до потери письменности. Примеры из Шара и Клоссовски — не обезличивание, а потенциальность — встреча с ещё не известным, но предполагающимся как личное, не такое, с каким ранее встречался. К безличному все по разным причинам. Сюрреалисты в поисках возможностей неличного подсознания, Беккет в попытках показать всеобщий удел человеческий, Батай в поисках энергий, Бланшо — потенциальность гула?

— Бланшо — отчасти, но писатель у него должен положить конец гулу, чтобы он стал слышимым, личное приходит к безличному, безличное — к личному

— безличное — ещё и вслушивание в мир в противовес личному самовыражению. Но восприятие — личное

— как раз о Батае Бланшо пишет про опыт как испытанный не мною, опыт безличный

— кажется, что Батай стремится к опыту, не зависимому от личности, но таким занимаются скорее психология и социология (не случайно они о коллеже социологии). Эротика может быть безличной (возможно, такую и хотел уловить Батай), а может очень личной

— кажется, здесь гораздо больше вопросов. Пределы личного опыта, куда он переходит, рассеивается, выходит вне, и что это за пространство. Если безличное, то скорее другое, чем безличное мира (вещи), безличность людей и власти. Хотя тут сложно: фигура quelconque у Бланшо (заурядный, «бескачественный» человек). И возможности разделить этот опыт (идеи сообщества)

— безличное мира не так агрессивно, как безличие власти. И встреча людей возможна на основе общего у них, то есть тоже безличного. У Музиля человек без свойств ещё как не заурядный. Ульрих скорее не признаёт (не узнаёт) свои качества? Его воспринимают как человека без свойств извне. И может восприниматься как безличное то, что не умещается в рамки воспринимающих (обычно не слишком личные). А внутри Ульрих не хочет признавать свои качества, чтобы не застывать в них, то есть тут безличное как потенциальное?

— у Музиля взаимодействие внутренней потенциальности Ульриха с фиксирующим, не принимающим, но и кружащим (впечатление от толпы) миром

— бездействие Ульриха скорее не от безличности (не по течению), а из сознания невозможности что-то поделать с этим течением — только выйти, не участвовать, строить личный рай с Агатой. И — без свойств снаружи, без свойств внутри, а между — всё-таки свойства, без которых бы человек растёкся

— насколько эти свойства могут поддерживаться «между», не соскальзывая ни в одну из стороно-определителей?

— как во всяком динамическом процессе — соскальзывают, но выправляются — или падают. И на неучастие нужна воля, решение

— конструктивен скорее драконозабойщик? кажется, что у него план по количеству

— забойщик на поле боя. Кажется, что он прочищает дракону глотку, как трубочист, внимателен

— с первого увозя кусочек твоей печали к морю обходным путем

— неуправляемыйый телефон возвращает дождь

— утра камню посередине моря сухим глазам

— истуканы новых родственников ломкие способы завязи винного осадка вода в сухожилиях ночью идущей без связи

— на мыс со спины светящимся стеклом

— теплыми скатами вечерних ягод

— как плывётся? В орехе навстречу

— камнями волн

— затопленный приливом проход — позади скалы, поднимающейся со стороны берега более полого, чем обрывающейся в море (следующая скала — с двойной аркой). На другом снимке — не эта ли скала сзади? то есть почти с того, что потом затоплено?

— она, сзади, то есть спереди, с того места, куда больше не попали. Разделяя вес между сучьями встреч, плотность слов на уровне первого этажа истекает в некоторых кварталах ночным временем

— оборачиваясь на волос книги

— фонари падают из своих стёкол. Если слоны забрали сон, возьми из моего

— уставшей ступней слоны приходят (со) сном

— твои ступни первыми просыпаются гладить и первыми устают

— усыпляю голос

— пусть просыпается взгляд, а пальцы и не засыпали. Когда с морем-океаном, песней Введенского и Стайн?

— утром и. Когда начинается твоё?

— моё завтра скорое и недолгое, на автовокзале около одиннадцати утра, если только случайно в городе

— высота, на которую подбросить яйцо, чтобы вылетела птица

— чтобы нагрелось от полета и близости солнца. Пробитое небом в кружащемся тепле

— высота без видимого конца — настолько цветы не оканчивают

— цветы умеют жить на вертикальных стенках

— умножая каменные пробуждения и смех

— цветок камню как время года — разрушает, превращая

— отношение — личное

— личное, но увиденное через не личное. Между личным и безличным — нейтральное (как чуждое, неизвестное и их порог): «„Il“, которое, быть может не принадлежит более безличному „идет дождь“ (il pleut) или даже „имеется“ (il y a), но не переставая при этом быть не личным, не позволяет, тем не менее, определить себя безличному и удерживает нас на пороге неизвестного»

— но безличное (нейтральное) — также и воля

— не та, которой действую я, а та, которая действует со мной

— у Бланшо скорее та сила, с которой я решаюсь связаться, и в то же время «ответственность по отношению к одиночеству»

— добываю увеличитель. Горяч ли провод? Мой к тебе горяч

— провод в порядке, водой под подушкой ночи

— под твоей подушкой воды мало, ищем на берегу завтра?

— завтра утром за реку пешком?

— если тебе не холодно. Со льдом, травой, гвоздями — сегодня?

— из сна вместо подушки тыльной стороной тебя

— после переписывания половины окажется не переписанной другая половина, а после неё первая, и так далее

— половина всегда полая, потом и другая, да

— подоконники диссертаций

— скатанные подлокотники туч, от них прячутся маленьких земляные трещинки; к узнаваниям петляющего шага

— книги, может быть, на кухню? они пища — а там хорошие подвесные ящики. Догоняют переводами

— испытываю долгий независимый свет

— выжималки только пластик, обойдены все киоски. Встретить веткой ночи?

— сегодня не, завтра сдавать, разгоняю пыль

— Альфред Кубин, Одилон Редон, Карлос Швабе, Джованни Сегантини. Пыль проницаема

— лёгкое похоже на лёгкое старого и приятно парфюмированного слона — из слоновой кости. Чай бегу смотреть, домывая окна гостем в дождь

— может быть, слон умирает, когда лёгкие в кость. А кит растворяется в тёмной воде, только белый позвоночник выносит

— со спустившейся из горла температурой, лечусь

— горло? аллергия? с током и капустой частью одеяла о спину

— серёжкой тополя сплетаются соскучившиеся волосы, тыква с крапивой

— неразгороженным воздухом

— поправляюсь мокрым полотенцем с волос под диван

— не чихаю, синхронизировались, волосами с

— в ванне живет мелисса, дружит с зубной щеткой, остаётся охранять

— семинар один удачно, другой на неделю убежал, мелиссой от живота до пяток

— время совсем непрочное, как вода, увлекает, приносит, если разрушает, не прочностью, а длительностью

— прочность длительности сравнима с длительностью непрочности

— прочность и длительность сами по себе. Можно быть мгновенно прочным — вода под большим давлением режет. Почти бесконечная непрочность воздуха с недолгой непрочностью акации

— в области объявили охоту на кабанов и кротов. Кабаны ладно, а кроты — надо пойти за город и предупредить, чтобы закапывались подальше. Дважды спрятаны темнотой и землёй, но слишком уязвимы

— сухое может пробить, поцарапать. Лучше ему прорастать за мягким — у ветки точка роста мягкая, а потом дерево

— зимняя собранность ожиданием роста, не растущая сухость, часто обиженная очень, упавшая — не успевшая понять и удивлённая

— веса нет совершенно, объём пока облачностью по периметру, концентрацией бега и растерянностью взгляда. Отдыхая и не высыпаясь — сыпь дороги дыханием ночи

— ванную трубу пополам? Я бы и всю

— рано трубить — сантехники очень заняты в эту пору

— окружают бабочки. Посмотри Кристеву в книжных

— компасом наклоняясь

— снег залегает неузнанной ночью частым стуком сухих сильных крыльев

— Кристевой пока не, счётчик без бумаг не считает(ся), снег здесь сидит бесконечностью, твёрдым молоком дна реки

— спи, я за спиной от кашля. Считаю ветер во дворе

— вспаханный воздух третьего часа путаными (с)нами если проснёшься расстановкой моря порогом рядом

— балкон бетонная плита, на ней бруски, к брускам доски, на них линолеум. Влез стриж — со свистом — между брусками. Боюсь ходить по балкону — доски гниловатые, где он там под ними? где-то в середине балкона

— слышен ли? поманить его веткой через бока балкона или осторожным дождём? ждать свистящего вылета или встречи в окне? поскрипеть чуть в стороне

— вернувшимися от тебя письмами с солью волос: соединяющее — опора для перехода, а теряющий бросает хвост в воду, держась за не потерявшего

— моль — одна из разновидностей бессонницы сонных голодных птиц. Твой голос кружит дрожью ласточек, сводящих лицо морских ежей крови с ума

— моль — память, которую забывают, и она дичает. Для моли лёгкое легко есть, шерсть легка, и моль лёгкая. Память легко ускользает

— вышедшая из берегов память, не помня забвения. Вне себя от голода, собирается в плотных длинных мешочках, сном ослеплённая, как слом потенциальности, набрасывается на лёгкие края шерсти, которые выходят первыми навстречу крыльям, любит касания. Противоположность паука — не плетёт нить, но поедает, копит клейкие чешуйки крыльев

— жду лампочками каштанов. Как доехала шея?

— остаюсь ещё сосновым распилом лесом, завтра

— проходящие по дыханию волны вероятности света

— другим лицом в том же беге на юго-запад

— выстирав, тебе сонный ужин

— почками и белками запаха следуя за

— высохло — передать вдоль снега?

— вдоль утра звучащим передать

— фруктами по одному суббота?

— «Республика словесности» у тебя должна быть в стопках во втором ряду на нижней полке шкафа, скорее всего, не в самой правой стопке, а левее. Мерло-Понти в первом ряду нижней полки, в крайнем случае, в стопках во втором ряду левее. Холодильник, если не совсем замерз, не надо — там банки с вареньем, это всё долго куда-то вытаскивать, и размораживать долго

— твоя немного осевшая, но спокойная — нигде нет света, и видимо давно: холодильник разморозился сам и аккуратно стёк в левую корзину. Змеи поглажены, цветок забылся

— довольно выглаженной змеёй

— довольно зыбкое довольство

— точками у коленей печ(ё)ного воздуха окончаниями букв засыпая ночь(ю)

— у тебя дома, всю ночь звонят

— запрись и игнорируй

— позвонки шеи пожарными кранами, закатывая глаза в сон

— но трудно киту глотать себя, ждать подходящего берега. Камни с усов упадут и закроют (г)рот

— в твоей квартире набросился лёгкий и голодный волос (мой?), был на кухне в воздухе в районе локтя, видимо, куда-то направлялся, а я ему помехой

— птицы! редко в ночь, крик одной очень похож на дельфиний, удаляющийся острой гроздью, крик другой похож на крик чайки, но короче и сухопутней — ищут сухое эхо, вбирают частоту ветра, усыпляют голоса в щелях улиц, жду(т)

— город очень уставший, кажется, что из него все уехали и не возвращаются, приехали новые, а город ждёт возвращения. Закружившись без сна, падая в утро

— с днем и утром! голове ветра, лопаткам лёгкой шерсти, ступням воздуха без колючек

— согретых щёк. Всю ночь падали сосульки, будто разбивались окна

— могу не успеть, Москва не принимает самолеты. Береги(сь) сосульки

— завтра весь день перевожу, обратной стороной ветром Питером

— ухоловом умноженным утра

— как договор? Устроенным ухом ухая

— в завтрашний предночной ветер, договор молчком, жду в воскресенье

— «Ожидание забвение» — все-таки проза. Там производится большая протяжённость — я не о времени действия, спрессованном в «сейчас», а о долгой последовательности развёртывания вглубь. Стих вспыхивает множеством граней и быстро заканчивается. В прозе эти возможности лучше закрепляются, чтобы наслаивать на них новые. Можно писать на воде, можно на камне

— проза Бланшо пытается работать с пустотой, похожей на стиховую. Интересен пример Драгомощенко, чьи стихи — очень плотным плетением, а проза кажется с пробелами и препинаниями (не стиховыми, но скорее от усталости/лени её собственной длительности)

— стих может позволить себе более быстрые броски. Плотность стиха иными способами (быстро носящийся стриж может очень плотно заполнить пространство). Проза Драгомощенко порой лениво-описательная-на-личном-опыте, у Бланшо иначе. Думаю, Бланшо и пива не пил, как Драгомощенко

— стих ближе к осуществлению «сразу и целиком», что также аналог потрясения от встречи. Проза стремится к схожему эффекту, там интересно взаимодействие длительности и вспышки имманентности-присутствия: «понемногу, но сразу» (Бланшо как раз о Прусте). Однако уклончиво: тонкость и плотность связей требует медленности и возвратной поступательности чтения. Как тогда осуществление «сразу и целиком», и как «медленное чтение» сосуществует с быстрыми бросками (быстрые — также и относительно самого стиха/ прозы)?

— может быть, текст не «сразу и целиком», а наличествует, осуществляется во времени его медленного чтения в разных направлениях?

— щетка считает орехи, меряя чашки волной ручки

— вода скрипит и посвистывает

— сон разом и развалом, тонкой сухостью талой

— у ветки и сон тонкий, но иногда иней, иногда лист. Завтра дела до двенадцати, но если придёшь строить сон, отменю

— ночь медленно переламывается

— завтра ходит по тонким льдинам тихими шагами

— дома между ветром и ветром

— кино льдины на блюде относ апельсинов

— «мир мерцает как мышь»

— как стриж

— память будущих трещин?

— завтра рано работать, но к вечеру пятницы в себе буду, ночной (во/е)ды

— проведённым сквозь ветки вечером поперекпозвоночной птичьей дремой

— сломался замок рюкзака. Сплю около твоих поднятых на цыпочки пяток, до потом

— замок будет в воскресенье, дождётся? потеплением округлением высыпанием

— люди швыряются повелительными наклонениями — мать в ребенка, начальник в подчинённого. Даже экскурсовод: «посмотрите!» вместо «здесь можно увидеть». Нужен мир без повеления, бережный. От «не могли бы вы закрыть окно» до «я очень тебя жду, но как ты хочешь». Но есть повелительное наклонение дальше всего этого. «Приди», «обними». Где человек понимает, что его силы исчерпаны

— не теряешься в лицах? Около твоего дома снаружи всё цело, письмо конфетный фантик. Жду с билетом

— прогоняю день в ночь потихоньку переселяюсь из дома вовне сухие листья сморщатся комом в горле

— резь глаза не быть спокойно дома ветер повсюду волны

— обед подложенным под голову краем неба, прохладой воды

— как стриж, небом и дождем питаешься. Ещё что-нибудь ешь

— маленькие стрижи — между лёгкостью мятного и тяжестью чайного листа; свист исчезает во вслушивании, чуть просыпаясь в сон разностью дня, к девяти

— пространствами наполняешь занимаемое тобой? ночного чаю Не убежала ли болезнь к тебе?

— не заболею — прививка от столбняков зверей весны и дохождения до ручки. Сплю по случаю выходного — снилось, что хочу спать

— смотри на месяц! Синий

— сейчас месяц прорезь, а полная луна заслоняет дом, а небо может быть синее потому, что несколько минут отражает море

До аэропорта пешком навстречу твоему прилету. Гостиница с неосторожным названием «Пасифая». Хвосты растут на деревьях, на каждый день тебе свежий хвост. Указатель на улице: «Мойрес. Кноссос». Прямо судьба, налево Минотавр.

Обкусанные бомбоубежища венецианских галер. Венецианские обелиски на углах домов адмиралов. Тяжелая белизна крепости у входа в бухту — не в ней ли камни Кносса? Слишком белы рядом с блеском моря. Тяжесть контрфорсов святого Франциска — опирающихся на заложенные арки неизвестных времён, цветы капителей оказались у самой земли. И всегда перед глазами остров бога, где никто не живёт.

Зелёные колонны святого Марка — говорят, минойские. Рядом с перевёрнутым сердцем окна. Фасад храма с колоннами и фронтоном подняли на второй этаж, там он стал балконом. Трапеза — не столовая, а банк. На ржавой лестнице веревка: «идиотикос хорос» — место для идиотов.

По ветвящимся кривыми и трилистниками стенам фонтана — быки, трубящие тритоны, всадники на козерогах. Кони отталкиваются копытами от волн, морские змеи переплетаются хвостами. Мраморные рыбы смотрят на кран воды для питья.

Сухость деревьев. Тянутся жёлтые трубки цветов, початки оранжево-зёленых ягод. Круг церкви, переходящей в кружево. Ломающая волны тяжесть паромов. Гибкость девушек, продолжающих дуги друг друга на белых столбиках у залатанного тяжёлыми плитами бастиона, по которому взбираются турки травы к своим надгробьям, спрятанным за забором. Вбирающая мягкость губок.

Свет белой известняковой пылью. Кто танцевала с бубном так долго, что ноги стали рыбьими хвостами. Теотокопулос, Корнарос и Казандзакис собираются присоединиться к толпе вкладчиков, штурмующих банк в кризис. Крен цементного корабля. Жёлтые маки берега. Облезая дверями, выходящими в воздух на втором этаже. Трапециями труб, усталостью перестраиваемых камней. Балки, торчащие насквозь из византийских куполов. Перья черепиц над старыми алтарями. Купол гробницы с синими ветвями у крепостных ворот.

Не коснуться моря в городе — из него, пусть водитель автобуса не может понять «куда-то туда дальше». К соли на камнях, голубоватым подушкам колючек. Где вода, смешиваясь с камнями, становится зелёной.

Пена волн, точащих почерневший известняк. В проточенном прячутся мягкие бордовые цветы актиний, а на белых объеденных камнях под водой, между скользящих радуг — толпы чёрных ежей, вкручивающих иголки в наступившую ступню.

Пёстрые змеи свернувшихся конусами ракушек. Пурпурный и рыжий в чёрном. Глина гротов с брызгами и перепонками сталактитов окаменевшего песка. Там спрячемся в ущелье и проведём ночь с песчаной птицей.

— немного полярности в уголке стула

— какого именно? почты нет?

— перпендикулярного самым восточным корешкам, нет

— можно ко мне спать. Там больше свиста и улицу не метут. Как у меня восток определяешь? чтобы быть перпендикулярным восточным, надо быть на восток от цветка, но у меня там стульев вроде нет

— перпендикулярен политому, определяю по отклонению шагов ожидания

— такие деревья кажутся вулканами, извергающимися деревьями

— выбрасывают себя как можно дальше, удлиняясь для раскачивания. Бёдра ветру и корнем за небо

— пустота и правда перебралась в начало. Расцветшая кость. Мама по-прежнему, операция двадцать первого?

— держусь за твою тень

— всё попадаются твои волосы на рюкзаке

— они для крепости и помогают нести (в русском близки с волами, во французском — с лошадьми)

— рельсы для прогулок камней

— протекая маленькими меж большими, превосходство дроби. Летом внутри стопы

— дни тянущимися людьми. Левинас об усталости и лени, без которых не было бы начала, безответном присутствии. Каштанов слабость

— лёд наклонён. Каштаны и ты слабы, просыпавшись. Но лето уже ждёт зеленее шпината

— спасаюсь от нервных и особо лучезарных сегодня, лёд проявляет нерешительность солнца, становится ветром

— дождь разный, окружает тепло, переносит в промежутках между, отдаёт головой и неосторожностью, когда

— другой другой, торопящийся холод, предположение, нужное одиночество

— если позже чуть только ветер напишу

— когда книги? Дожидаешься дождя?

— скоро буду, у тебя нет ложки?

— с собой нет, есть вода и шоколад

— есть тяжесть падающего экватора и есть притяжение соскальзывающего с него севера

— экватор стоит как покосившийся забор. С него всё сваливается и не всё потом поднимается

— крайность дозволяет с ней согласующееся, возможное — не дозволенное (и возможно недозволенное)

— возможное позволяет (создать попытку сделать возможным)

— возможное появляется из попытки сделать возможным — а позволяет все-таки действительное, которое станет основой для других возможных

— возможное многообразно. Кажется, есть возможность возможного (pouvoir), возможность желания (vouloir), возможно, и должного (devoir). Предстоит ли действительное каждой из них, находится ли между ними?

— ещё возможности происходящего помимо наших желаний и долженствований — случающегося. Растут из действительного, создавая новое действительное, которое новое возможное — вдох и выдох

— возможность случающегося тоже нужно встретить

— но и к должному человек не всегда готов, и к собственным желаниям тоже

— прислали две статьи — просят быстрее перевести

— чёрным стрижам совсем не жарко на солнце. Отдыхай только, пожалуйста, ростком в окне — окно кажется очень печальным и нахмуренным

— окно немного растерянное и отстранённое, но светлое и спокойное, на самом верху поднимающейся вдоль лестницы. Звёзды стриженого солнца. Дырявые воском соты для переопределения в распрях свёрнутого дления сна

— хочешь качаться в каменной сетке? Сон, кажется, вытянут в длину и не имеет рёбер в сторону

— морской Жеронимуш хорошо укачивает, похож немного на огромного спрута. Спящий вытягивается в длину, а сон кажется осторожно расходящимися по нему усами

— в уравнении отсутствия спокойные стены держат скорость крыш

— сон гречневыми клювами. Человек жёстче в себе?

— корой цвета и воздухом, день чуть отстранён и не укладывается

— не укладывается море, ногам спокойствие приносить плоды, лету сп(е/а)ть

— долготой соли выступая сегодня не завтра

— запятая моя?

— операция нормально, мама раненой птицей, затаившись в клюве переносицы от удивления боли

— у Бланшо и Драгомощенко происходит обмен качествами (и зарядами) между движением и остановкой, отчего остановка не перестаёт быть таковой («и всегда остаётся возможность/ песок / и стоять»), но становится чем-то большим, даже не потенциальностью (поскольку она явно или неявно реализуется), а перетекающим тонкими струйками резерв(уар)ом движения (подобно организму), выталкивающим остановку вовне

— движение и возможность накапливаются в остановке, чтобы потом развернуться. Остановка — результат прежнего движения и подготовка будущего (а движение — результат прежней остановки и втекает в будущую) (и остановка в одном может быть движением в другом)

— сном работы в работу сна полугубами

— люди начинают просыпаться в дверном проёме следующего праздника

— белки бессонницы съедены, пепел легких

— в жил прожилках оставляя отсутствию сушить листья сна чёрной смородины

— скелет воздуха видимо ветер

— ветер в макропроекции, стрижи в микро — ветер в ветре, косточки в позвонках воздуха. И я не то, чтобы что-то больше, а просто точка. Пустые коридоры не становятся полнее от людей и плакатов

— к маме совершенно нерегулярными шести-семи-восьми-девятипалыми васильками, корнем изнанки счастливого

— мама васильково-белосиреневая — выпишут как положено? как себя чувствует?

— мама сбежала домой на такси без разрешения, не очень условия. В остальном нормально, ране долго заживать

— утра! качу морских ежей под сверчка

— подстрочными ежами набирая закат, заполняя бегством времени

— утром морем сплю, убегу после

— дома с письмом и взрослой Янсон, ждать тут? в болото? быстрые круглые теплые прочные облака

— настроение забытой воды, горящими ступнями растаскиваю судороги ожидание прикосновение

— аэрофагия — когда ты питаешься воздухом, забывая поесть что-то еще

— память — съеденное забвение?

— тогда встреча — съеденное ожидание?

— тихий взгляд дождя издали

— встреча ничего не знает об ожидании, быть может, вечер соберётся деревьями водой

— ты до когда не спишь?

— можно спать и ждать, хорошо к тебе проснуться

— вдоль воды грея память

— ночью ты горячая рыба

— а днем холодная птица

— и тебе нужно столько времени, чтобы проснуться, потому что превращаешься — из серебряной рыбы в светло-коричневую птицу

— скорость — дерево, одна скорость в одном, другая в другом, какие-то скорости отсыхают, как листья или сосновые ветки, какие-то вырастают. Привезу ещё кита с впадиной

— сам кит впадиной в море; перевал обратной дороги, из чего растёт возвращение?

— возвращение стремится к оставленному больше всего в точках встреченного, в которых оставшееся сильно меняется (и меняется точка зрения), но и узнаётся. Всегда возвращаешься вперед. Можно найтись, появиться, но не вернуться

— возвращение стремится к тому, чего не было (память не равна произошедшему), и попадает к тому, чего не было не только в памяти, но и в произошедшем (потому что изменилось). И возвращается не тот, кто был. Но перемены частичные, иначе возвращение не отличить от новой встречи

— новому нужно быть самостоятельным, чтобы не быть слишком легко вписанным в возвращение. Между уходом и возвращением — обмен натяжениями (возвращением ухода и уходом возвращения)

— но если совсем отрывается от произошедшего, уничтожает возвращение. Не оно, а встреча с новым. Возвращение ухода — память переживания отсутствия? уход возвращения — когда неожиданность встречи друг с другом, уменьшаясь, становится меньше неожиданности вместе-происходящего?

— еще несоизмеримость ухода относительно одного и возвращения относительно другого

— а в несоизмеримости встреча — не через новое, но через разное, через разное как новое

— не новое, если не подвинулось, не стало другим. Уступая себе место вместо

— насколько дневные прикосновения отличаются от ночных? кажется, не очень, потому что не продолжают взгляд, взгляд сам касается

— ночью взгляд более внутрь, может быть, он касается скорее прикосновений, чем другого

— ночной взгляд, возможно, касается не самих прикосновений, но их произрастаний

— греюсь картами городов, тебе ветра к локтям

— доской и ложками от балкона к балкону исследую пути к велосипедным ступням

— уплотняя дни (горящими ушами) выходя в окно запахом рыбными улицами мёдом — за спиной

— маму выписали?

— пока нет. Внутри себя стальной проседью слуха опрокидывает взгляд птицы

— боль очень отделяет — как ни чувствовать другого, болит в нём, а не во мне. Выйти из собственной боли — только постаравшись забыть о ней, тут да, поперёк памяти

— умещает себя в квадрат не солнца, соседство боли, которой не помочь — возможность концентрации, но невозможность помощи вертится вокруг себя

— со многим невозможным только жить — бежать — рядом

— кто-то в 1920-е годы подвесил кусок гудрона, который жидкость, только очень вязкая, и с него с тех пор упало девять капель

— очень неопределённая жидкость или очень тяжёлая. Горная тоже долго, и тоже из тяжести, но пробивает и ускоряется, гудрон — тяжесть, которую не расщепить

— горная вода не тяжёлая, а сквозь тяжесть. Гудрон — ситуация, не способная высвободиться из себя

— сдаю, обещают результат девятнадцатого-двадцатого. В институт до шести, после в низкое спокойное серое

— книгами навстречу пересчитываю пауков голосу после 20.20

— шагающие до аптеки и обратно косички слов, меняя компьютер на непиленую липу стола, подкладывать себя под пятки в беге, маленькие запасы глаз, коконом грозы надувает окна, гул прогулок в ночных стирках улетевших стрижей

— огорожено крепкими стволами дождя. Лодки и горы вокруг чашки, да ещё и мудрец застрял на дне

— рис письма вырастает во влаге, обзаводится сушью пороха и роится в неспешных сцеплениях горения

— тихие тени самые опасные, вода теряет голос

— исходя из отсутствия; в лунных складках нагретых ступней

— вдохом возможности коснувшейся темноты

— здесь перечность луны поперечным сечением времён встречи, теменем ночной (го)речи

— здесь луна единственным на небе, одолевающим пыль и лишний ночной свет, напоминающим о ночи. Убывает, когда снова будет убывать, будем приставлять к ней кусочки ежевики и яблок

— если луна дыра, то небеса сияют (в Средние века считали звезды проколами). Небу больше ночь подходит

— но дыра не в день, скорее дыра ночи, в которую можно наливать сон, чтобы он настоялся, не пролился. Поймались полтора скользящих тебе

— не слишком ли сну ярко в дыре луны? Ночь — дыра вокруг её света? Твой сон хорошо настаивать в осином гнезде, в ракушке, в лотосе, в трещине скалы

— сны разные, без тебя совсем другие. Лунные любят вращаться в барабанах, часто более быстрые и менее шумные, более самостоятельные, путая стороны света

— мои с тобой спокойнее — реже опоздания и пропажи. Твои без меня — хорошо, что быстрые, но успеваешь ли выспаться?

— твой сон со мной — ожидающий конца работы, сторожащий мой ночной

— мой с тобой временный, пока работаешь. Постоянный — прерывный, оглядывающийся на твой, но зачерпнув из него, спокойный

— совсем не знаю его, обернуться не увидеть близко за спиной

— когда-нибудь проснёшься и обернёшься? или со мной так спокойно и крепко, что не получится? тогда остаётся присутствующее близкое неизвестное

— или твой так сторожит, что не проснуться

— сторожить и сном, и просыпанием. Может быть, так хорошо и спишь, потому что касаешься этого сном? Если иногда черпаю из твоего сна на расстоянии, может и ты попробуешь? или уже пробуешь, меняясь со мной отсутствующим местами?

— сон беспокойный, в колодцах голосов засыпая, но здесь быстро втягивается пружиной зовущего дня (ждущего просыпания?) почувствует ли твой сон, если мой проснется навстречу? уснет ещё крепче в моем нашедшем?

— не съедят ли беспокойства прошедшего и будущего сон с двух концов? Мой чувствует просыпание твоего раньше, чем твой, потому и остаётся пока ненайденным. Как его сделать крепче — не за счёт крепости твоего — не за счёт моей обращённости? спокойствием, может быть?

— ты ква?

— я зь. Сегодня или пока не?

— вплестись в утро какой-нибудь неспешностью

— бегущей головой настояв на сне листья, прикаспийское уравнение гор и долин

— сердцу (с)вернуться в грудь

— наряды тёртых площадей без швов стужи фонарики снега

— во тьме объединения пяти с разъединением в три

— в 7.15 на двери с уличной стороны сороконожка, твоя?

— дистанция несовпадения. Тонкости граней между не/совпадениями и не/попаданиями — и те, и те в падении. Поэтому и интервал как предел сближения и «точка» пересечения

— как возможное сближение, на котором попадать?

— запасённым отстоянием в воронке встреч

— унесём такой запас? сделаем из?

— неопределённость модальности ведет к тому, что субъект сомневается не только в чужих высказываниях, но и в своих? Этим не совпадая с собой и получая свободу относительно себя?

— осам у тебя есть гнездо, можно носить с собой, будут охранять от хватающих за ноги собак и людей

— глажу голову усталости возвращающейся водой фонтанов

— льёт даже без запятых. Прочитать бы утром, не изви(ва/ня)ясь

— дождь дождался утра, читая (кап)ли

— глаза — как песка насыпали и поворачиваются с болью? Хотя бы раз в час перерывы с закрытыми. Можно ими Крит. Или Португалию — кажется, очень глазная страна, смотреть в море с корабля или берега, или с горы на гору. Когда целуемся, глаза тоже отдыхают. В словаре обнаружился обыкновенный абудефдуф — достаточно странное существо, чтобы быть обыкновенным? что-то рыбное

— глаза, голова и шея без сна от усталости и нервов, стараюсь отдыхать, но здесь сложно. Глаза слезятся от компьютера и книг, от всякого затяжного сидения. Когда целуемся, глаза оборачиваются веками вспять рассыпаются звездами. Две ложки золы заквашивают молоко дня в ночь, в тёплом месте поднимаются хлопья остывающего кипения, сверчки что-то вворачивают в ночь, как коростель, только что-то более тонкое. Или сплетают из травы

— сверчки сверлят, есть большой бак с темнотой, они просверливают в нем дырки, темнота вытекает и начинается ночь, а они продолжают подливать. А коростель — это машина для производства тумана, как дымовая машина в театре, волокна тумана летают по отдельности, а он их собирает в одеяла. Бабочки утаскивают зубы из расчёски. А что делают лягушки, я не знаю. Дыры какие-то. Большие. Тебе темнота водяной пещеры для закрытых глаз

— губы в большой степени взаимности, рука — рост присутствия, взаимность, невзаимности не забывающая

— рука и от неуверенности, от собственного испуга. Касаться, понимая, что слепнешь от. Ночь сверчков и сверканий

— стрижи улетели, сначала прятались несколько холодных дней, потом сели на хвост проходящему циклону. Абудефдуф носит в витрине ласточкин хвост. У мамы хороший анализ, завтра выписывают

— вода застревает между семью и двенадцатью, заливая воду в дырочки полнолуния собственного сна не успевая. Мама смеётся

— да ты тоже смеёшься, когда тебе плохо

— почта присылает письма трехлетней давности и прячет новые. Засыпаю на У, удобно — вроде руки и плеча. Думаю не завязываться дорогами, как сегодня завтра?

— дороги острые сливы, улеглись ли волосы?

— дороги туманом внутрь, волосы обнаруживают, письмо приходит между

— озёрной цепью давно осеннего утра цаплей. Завод пытается затянуть и оставить, сопротивляюсь и загораю

— машина затягивает, человек ускользает, осень пока гладит вельветом. Зовут выступать в школу филологов, отказываюсь, с тобой интереснее

— жилкой складкой первым жёлтым последним синим очень осень

— предлетящая моль дома жарко скручивает позвоночник ожиданием

— днем дом домом, птицы летают по полу, не разбёрешь какие, острокрылые. Утром в пять праздник испугал горящей лампочкой, сказал дуть в шары и был таков. Вечер спрятал ирисы, пыль

— пространство куда-то спряталось дома, а сейчас нашлось в чемодане

— бежишь так, что пространство залезает к тебе в чемодан, опасаясь отстать

— теряясь каплями деревьев (только-только на пересечениях Драгомощенко) в беге буду

— тут три бегущих солнца. Жду каштанами оттеняя рукава ночи, островами света и снега, спокойным любопытством волос. Тебе лбы китов — держать и греть

— прилетела чешуйка тополя с длинными ногами и прозрачными крыльями

— орехи стекают под ноги осторожно вожделеющими осьминогами, зонтик — мера точности карты метро Нью-Йорка. После обеда библиотека наполняется запахом кофе, принесённом во рту читающих. Выжатый из восклицаний напиток. Мостовые текут оставленными взглядами, а посещающий виноградники кит пьянеет от морской суматохи

— кажется, что спишь на ките, он поворачивает, несёт тебя в разные стороны, но порой ворочается и скидывает. Утро из медленно качающихся не жгучих медуз. Тихий вишнёвый апельсин к запястьям кровати. Чистые камни Порту мелют кофейные зерна. Улитка несёт кирпичный ковер Грузии. Не будящее — встречающее. Вместе с твоим сном засыпаю на работе. Показалось, что утаскиваю часть твоего, пришлось проснуться

— дождь в дупле дома, время полива уличных комнатных цветов, плавающих вдвойне

— окно, закрывающееся с треском разбегающихся от рассеянных облаков недовысиженных скорлупок. Бабочки вяжут носки комариными носами, а медузы вычёсывают шерсть морских коньков и морских зайцев. Не пытаются ли смоковницы ранним вызреванием компенсировать недописанное?

— пьешь кофе с Парижем, дважды, добавленным к кофе и сидящим перед тобой

— велосипед отказался привязываться, а механики придут только в понедельник, сказали разместить его в надёжном месте, вот и таскаю за собой, хотя место далеко не самое надёжное

— не любишь, когда тебя привязывают, вот и велосипед. Искапываю дельфина возить тебя, пока велосипед не

— у! прыгаю на дельфина, вереском подводных очередей к сонму книг. Велосипед завистливым едко клетчатым муравьедом международных звонков в промежутке входа перекрестком эха. Париж — лес, библиотечные зайцы не замечают посетителей за шёпотом хвои, дождь задерживается в прогретых чешуйках воздуха и проскальзывает в холодных, в сумеречных углах капканы для глаз

— на телескопе написано по-французски «астрономические очки»

— или круглое окошко — хорошо приобретать окна в пространство

— мышь приходит пить прохладу углов, дождь приходит собираться каплями и стекать, притворяясь длиной. Закрытием зданий в плаванье вечера будешь приближением

— закрывающаяся дверь учит встречать спиной (ждать?)

— как мама? не надо ли к ней?

— мама работает и покупает стиральную машину, думаю, что пока не нужно

— поможешь искать темноту?

— телескопной погодой, мокрой рубашкой, чистым полом, болью запястья и локтя разных рук ожидание эвкалиптом лавра на полу возможного взглядом из ладони в ладонь растя взгляд стрижа на город в разветвлении точек

— яркость неба усиливается листьями. За реку искать ежевику телескопом?

— по греющей(ся) земле к улыбающемуся воздуху?

— сегодня с растениями и фото, завтра утроднем?

— завтра в 11.45 занятия, в 13 совещание, потом в галерею на дискуссию. Завтра утро короткое, не начать ли ночью?

— в маршрутке всю дорогу с Деррида «Pardonner: l’impardonnable, l’inprescriptible» издательства L’Herne — полностью чёрная обложка, с жёлтыми буквами названия, как книга де Сада. Недалеко сидел мужчина и очень долго на меня смотрел, потом достал маленькую икону и стал креститься, периодически оглядывался. Хорошо, что у меня не де Сад в руках

— для кого-то Деррида — нечистая сила опаснее де Сада, де Сад только меняет знак, предлагая свою религию удовольствия, а Деррида вообще авторитеты подрывает. Пришёл человек с советами для укрепления семьи — удалось отмахнуться книгой Полины Андрукович. Де Сад кажется ребёнком, разбирающим часы и видящим в них только кучу колёсиков, не думая об их связи и тем более о времени

— мама относительно ест

— держу твою боль, без неё очень больно, сейчас нужна, будем дальше

— в шее много косточек сна, они просыпаются в ночь дыханием лавра

— сон в шее держит голову так же, как ночь поддерживает день. Шейный сон угловат сахаром, солью, углем, углами домов — спи

— шейный сон, видимо, углями сделанного — могут разгореться снова или затеплиться сном

— мой «Рассказ» у Насти! попросить спешно отдать? у меня туман, а у тебя?

— в моем пометки, сотру. Убегая в убегающий

— что ужу с городскими орехами? грызть двойную мудрость города и леса? Или один орех твой, второй мой, каждый в своей скорлупе, но сцепленные?

— орехи — предложение скольжения

— трещинами пальцев провожая

— ищу тебя светом сквозь ветки, незаметностью щепки

— метелью в воздушную гору, Магритт облаком

— греческими бородами хеттов из египетского альбома разметая путь

— внутри веников фиников глажу ногу заметно только ноге

— диван укрылся в собственных песках

— через час вырастет диванный ковыль звать спать.

— неправильно называть сотрясением трясение от внешнего источника. Сотрясение — это совместное действие

— облака все мягче. Как плавалось в снах? Были вода и рыбы, можно гору и птиц, а цветы на обеих

— идти ветром завтра?

— ветреницам и птицам пока не дождь. Завтра любое когда где. Не беги, не уставай до горы

— первую «змею» написал Гераклит: «эту речь сущую вечно люди не понимают» — а Аристотель ругался, что не понятно, к чему относится «вечно». У Гераклита и недиалектическое противоречие: морская вода гибельна для людей, но спасительна для рыб. Тут диалектического синтеза нет, людей в рыб не переделать

— змеиное мерцание — бланшеобразное (двойственность: тянет в несколько разноправных сторон и одновременно заставляет выбирать), мышиное — Введенского

— Овидий многосторонен — советы и мужчинам, и женщинам, а потом «Лекарство от любви» — как от нее избавиться, когда сил нет. Сплю на острие песка

— деревом глины вдоль сна

— почему на обратной стороне мыльного пузыря изображение черно-белое?

— ты изнутри пузыря смотришь? Может быть, это вроде обратной призмы — та разлагает цвета, а пузырь их вместе сводит?

— доехалось не сломалось? Совсем сплю, сожглась тыквенная каша

— цветом словами сегодня очень, следы все больше падающие цапли

— в проливе ночи следы ждут ног

— песчаным разбегом сна

— складывая снег вдоль поперечного уха в клеточках просвеченного чая волнами волн в касании

— Башляр говорит, что поэтический образ не имеет причины (иначе не нов), но имеет воздействие. Очень нажимает на родительский дом. Так ориентироваться в доме — я в твоем. Может быть, там и родившись при некоторой твоей помощи

— рождаешься не только дома — через открытие пространства другого человека?

— какой бы хотелось дом? мне — у моря в скалах, так, что добраться трудно, людей нет, но где-то наверху дорога, можно быстро подняться к ней через скалы и ехать в город. Ничего тяжёлого не пронести — но и не надо, спать можно на полу, а шкаф по доскам. Подвижные перегородки или куча занавесок, чтобы разделять пространство по-разному. Будешь достраивать этот? строить свой?

— хорошо жить в скалах деревьев

— дом, о котором я — не высоко, у моря так, чтобы шипенье волны слышно. А ты наверху в скалах? друг к другу спускаться и подниматься

— тебе верёвка из дождя — отгородиться от кошки, которая воды не любит

— дождевой верёвке вылежаться в дождевом рассоле — потерять оболочку, став сухим семенем

— сухую солёную кошка не испугается. Тогда от неё — колючки заволжского терна с синими ягодами. Башляр пишет о женственности извилистой линии и о том, что мир — прилагательное

— подарили два шампуня — на одном написано, что для непослушных волос, на другом — что леденящий. Попробуешь? хотя бы первый? квартира тихо спит на лампочках — еще семь

— таянием глаз на струнах ветра, к теплу хвоста

— хвост холодный, на границе меня и не меня

— кажется, что Магритт антиребусный — не сложение целого из частей, а мерцание этого целого по направлению к другим целым

— сварить чечевицу, чтобы освободить хоть чуть времени. Чужое ненужное стряхивать смешивать — отруби пшеницы не скорлупа ореха. Отстранить Челябинск Магриттом — каменным и жёстким, улыбающимся за спиной

— ещё больше времени освобождается при варке фасоли — медленном и независимом от тебя процессе. Чужое просто так не стряхнуть — не скорлупа, скорее гиря — свинцовая или золотая. Скорее устранить, превратив золото в глину

— результат принадлежит воспринимающему, но пытается разрезультатиться в поисках процесса

— ты в моей усталости, можно мне в твою? Около спины и сирени

— усталость и будущими снами не соберёшь, стелется

— в будущих снах будущая усталость, а прошлая в волосах и ступнях, попробовать собрать?

— усталость стелется проходимостью

— между пустым громом и дверью берега с почти симметричными билетами жду

— у двери берега просыпаю

— к тебе собирать просыпанное — или ты к сыру

— Краусс противопоставляет «реальность» и чёткость Уэстона размытости и коллажности сюрреалистической фотографии, но многие фотографии сюрреалистов с неожиданными ракурсами, ей же приводимые, близки Уэстону, который никогда против сюрреализма не был. И то, и другое разомкнуто фотографом в ассоциативное восприятие, и противопоставлено фотографии как описанию. Краусс много раз говорит, что фотография — знак-индекс, след предмета. Но даже в простых фото человек выбирает предмет, границы кадра, ракурс, освещение. А она анализирует фото со сложным процессом съёмки и порой сложной печатью. Так что и предмет, и человек. Фотография кажется аналогичной письму — писать умеют все, написать что-то интересное могут единицы. Много ли Франческа Вудман выбрасывала? Есть пленки с очень похожими снимками, думаю, что это не серии, а попытки, из которых она потом выбирала одну-две подходящих. Вот и ещё отличие от «отпечатка предмета»

— выставка парусами перьями

— напиши, как вернёшься куда-то, не столько тревоге, сколько радости

— гонят чертей в полночь

— часть чертей уже в тебе, что будет, если ещё спрячутся

— дома горящим севером, в порядке. Окуная в ночь веки голоса; крепость шагов сторожит свою ночь неспящую

— нога ищет потерянную во сне собаку. Совсем вне времени. Корнями и корневищами перетёртого взгляда с изнанки

— большими кругами от капель будущего дождя на балконе

— ветер меняется и гладит (пухнет в деревьях, собирая вечернюю Индонезию), нога пока немного хромает (совершаю не очень длинные вылазки, хочется больше)

— стриж спит в полете, сон чуть-чуть перед ним, чтобы он снова и снова в него влетал

— стриж синхронизируется со сном — надо уже спать, чтобы спать — пробую вдоль твоего утра

— пожалуйста, спи — а то будешь обугленнее стрижа

— сон сместился, выливается через дырки в кресле

— буду посылать больше, зальёт комнату, ты в нем поплывёшь

— перегорая вечер в ночь

— головокружение света слабостью песком разлетаясь тенью невидимого мотылька рубашкой Брайля с(к)рывая мелкой поступью тебя

— у Батая больше «преступания социального». Трата — она при других и для других. Бланшо выходит на грань один, ему неважно, видит ли кто-то этот опыт. Трансгрессия у Батая — переступание в известное. Трансгрессия ли она тогда? У Бланшо она даже не в никуда (ничто — тоже определенность), а в неопределённое. Есть ли трансгрессия у Бланшо? Поскольку нет уверенности ни в том, что это — граница, ни в её переходе. Или трансгрессия всегда? потому что шаг — нарушение равновесия. Или скорее углубление, чем переступание? Идея человека-призмы соответствует многостороннему взгляду. Призма не деформирует реальность (не кривое зеркало), а умножает её (или расщепляет в спектр)

— тёплыми каплями меж пальцев к не усталости петляющих голосов радуюсь встрече

— коренными соленьями моря забивая зубы усталости

— жесткостью железа моей работы к текучести твоей. Южной Двиной п(л)ыли

— запах в углах сухости второго апельсина — тебя

— растворяясь рыбой в твоем воздухе, собираясь ежевикой на твоих губах

— Джакомелли вернул к фотографиям, текст, множащий пространства, звенящий и вязкий

— сегодня я тебе только запах или чуть больше? В моей комнате ты в книгах, гирлянде, рыбах, в голове больше всего, в углах почти не

— когда человек ставит ногу на землю, там прячется темнота, которая его поддерживает и немного подталкивает

— держась за убежавший волос

— грею руки, чтобы текли дальше

— расширение пространства из нитей разговора через нагретое недоумение воздуха, разделённую плотность бумаги, спины в море смотрящих разницей нагретых рук

— сбегающими ногами вина, морской гущей. Речь собирая у смущения много голов и все без языков в петляющих осколках искомой комом речи если дом

— в художественной лаборатории Лейпцига воображаемая страна, чей официальный язык — перевод

— у тебя висит ещё вешалка, квартира потягивается, Тамара Тиграновна, кажется, лишила чайник свиста

— ухающей ночью из пол-охов снотравья за губы за-водя лес

— над домом, попытавшимся стать небом. Сердце торопится — видимо, полагает, что до тебя какое-то определённое количество ударов, которые можно быстрее. Сороконожкой на балконе починенными часами

— мешок обрадовался, вылез навстречу. Переменой воды и воздуха, радостью ожидаемого и неожиданного присутствия, убежавшим названием города, через неделю оказалось, что живу в другом. Теснота не обернувшегося взгляда плавится в кулаке отшелушивающей маски для воздуха солнца

— хорошо менять город, не двигаясь с места, менять время поглаженной головой. Достаю из серого встречающий блеск, меняю точки на запятые

— пределы ещё не считаю, пока больше в тенётах леса, песнями Сати спускаясь по крышам, ударяясь головой о начищенные бронзой отливающие огромные фонари. Возвращаясь

— лес теней минут страниц, приклеиваю лучи к морским звёздам. Маринетти мечтал о тактильной комнате с металлами, камнями, щетками, бархатом и так далее. Кажется, это частично реализовано пробуждением тебя разными предметами, продолжим?

— нога потихоньку вытягивается, чуть касаясь больше не хромая

— её прикосновение, несколько неуверенное

— собираю молчание приближение

— Европой внутри завтра сколько приближения собрать чтобы

— приближение приближается сколько найти решать. Чистыми окнами жду роста встречи

— ночь прозрачнее, приближение чувствуется сильнее. Запах орехов

— дома? Сирень цветет, встреча ещё не? Внутренней тенью

— дома (устал)остью чередой

— если усталость от веса книг и Европы — не будем прогонять, пусть в углу тихо

— усталость живет в пару сирени музеев

— можно успеть отнести усталость на гору к ландышам, или устроить дома музейон

— внутри жары без часов жду в воду и лес тебя и сообщений

— «Когда пожелаешь»: кажется, что там встреча с прошлой любовью, не ставшей прошлым. Различие себя и другой — прежних и новых. Любовь остаётся, но меняются люди, нет того человека, который любил, и той, которую любил, тоже нет. Путь навстречу новой любви Клавдии на фоне старой Юдит. Юдит — прошлое, спокойная память, Клавдия — жёсткое настоящее. (Возможно, ирония: агрессивной оказывается не Юдит, а Клавдия, и руки на горле — пародия разрубленной шеи Олоферна?) «Я вас не знаю» — может быть, частью освобождение от прошлого (наконец), частью открытость заново, новому человеку. Желанный миг — бесконечное мгновение, только смотреть на тебя — не хочется, чтобы ты уходила — но это мгновение и не зависит от ухода. С Клавдией желанный миг был достигнут, встреча состоялась. И дальше — жизнь в свете этого непрекращающегося мига. Очень светлое место. Моя улыбка тебе без тебя — оттуда же. Ни забыть, ни припомнить — потому что всё время есть. И закончится в этом же «теперь», в том же миге

— есть камень с горизонтальными слоями. Но в агатах слои — пульсация от центра, кольца роста. А камни вроде мандельштейна — не слои, а пространство. Есть камни вокруг пустоты — жеода, пустота с кристаллами. Камни, заменившие живое — аммонит, не материал раковины, а камень, отложившийся по форме

— повторение влюблённого соломенного (у)дара, обещающего стебли следов на коже мягкого сидения

— глотать взгляды соприкосновением диких слив

— черновиком встреч(ен)ной линии

— переставляю замки, стираю красные в поворотах ожидания

— ночи всё короче, сворачиваются в ночные занавески и убегают вместе, кинематографически исчисленный летний лён для яблок на неизвестно как удавшейся керамике

— стена расцветает городом к идущему человеку. Ночь всё более превращается в весну. Каплей тебе на правый локоть

— ночи проливаются не оставляющим тени теменем

— Белград не — мало времени между рейсами и много дождя. Сейчас ниже огней гор и выше огней моря, в разговорах об авангарде

— шумному городу от тихонько ворочающегося в ветках шума, потухающими верхушками времени целуя

— из пяти утра! Испаришься без сна, целовать некому будет. Взглядом греческой чаши для вина

— в обгоняющей руки весне собираю запахом лавра

— приходить за поцелуем — приходить вслед за, после, быть вызванным им

— расту тобой исчезая с мизинца правой

— памятью пальцев сыпаться высыпаться рядом

— теперь у меня три кита — рыба-кит, твой маленький и китайский. Ни слонов, ни черепахи. Видимо, мой мир держится ещё на змеях. А твой пока неизвестно, на чём. Жду множеством входов и выходов

— мой — на коже и перьях

— а за кожей и перьями небо? на китах держится вниз, а у тебя вверх?

— но я, кажется, около этого дома только когда шли около трамвая в Португалию — а обычно мимо лестницы, моста и магазина с португальским каменным вином?

— в выстиранном воздухе молодой крапивы. Та, которой в оба уха влетает — самая грустная?

— воздуха до живота держи(сь). С даром жуками динозаврами всё ближе к времени ты

— телефон двинулся навстречу — впереди меня на три часа, с краю дня тебя

— длиной ночи тень за тобой возвращаясь межоконным шелестом колен

— сегодня легче, дышу и хожу, 37

— некоторые твои волосы соскучиваются так, что со мной и ездят. Как температура к вечеру?

— 36,7, солнце и целующиеся чашки. Полнее ли сегодня город, людьми и самолётами?

— в двух томах о цветах чая и клубники

— переплетаю хорошие новости волнуюсь

— море волнует(ся), ночь ночует. Немного солнца в сундуке

— солнцу доспевать остужать сеять сон. Зайди, пожалуйста, за кефиром

— Беккет не любит «регулярную» память, видимо, потому что она хранит связность личности, и любит спонтанную

— Беккет, кажется, стремится выжечь обыденный серый цвет белым пустоты, настолько белым, что он превращается в чёрный

— изматывание конца, его ноль кажется одряхлевшим симулякром нирваны

— ты меня из ночи. Сворачиваясь к узким перьям-поводам дыр ночи

— заживляя порез яблока, мурашки напитались лимоном — вкус цветка сирени

— бегаю, некому посуду помыть.

— вишню твоему бегу. Жду выныривающего стрижа

— там прекрасные циркульные скамейки, и лучше всего смеется Ксения Щербино

— не знаешь случайно, где у меня маленький сборник рассказов Полана?

— в шкафу у окна на нижней полке

— собираюсь с мыслями, распуская горло и плечи. Утром к тебе. Кромкой стрижей вдоль вяжущего взгляд холода сворачиваясь чувствуя твои повороты во сне птицы красным и зелёным перцем из кустов

— гладить сном, открывая пыльные окна

— как дорога музыки? работа почти кончена, жду

— дорога полна каменистой ступенчатой самостоятельности, музыка сверху. Кутаюсь в спальник

— дома с бабочкой тенью шоколада

— работа растёт как морковка, приходи

— у Дртикола — лучи обнажённости, выстраивание взгляда ими, улыбка пространства

— у меня есть твоя лопатка, глажу (потом привезу)

— за глажением изгибается шея и просит лицо, шелестом и свистом воды

— тебе ещё бесцветное в фиолетовом, если довезу, и жёлтое. Последними пельменями против часовой стрелки

— блестящие корки палеонтологическим свистом ожидая

— приснилось, что с тобой на Фолклендские острова, лазили там по скалам, чуть плавали, а потом ты стоишь на берегу по колено в воде, но вода не в море, а прозрачным кубом с вертикальными стенками вокруг твоих ног, и в этом кубе ещё была большая рыба, изогнувшаяся вокруг твоих ног, как кошка

— убегающим к тебе сном, бабочка в треугольной шубе на пальце

— лиственные запахи посреди моторного сора нанизывая на пропорциональные рога колёсам. Утончением одеял

— что делает квартира сама по себе? кормит комнаты светом — или наоборот, ночью? запасает пыль под шкафы?

— квартира удивилась заботе о ней, говорит, что сама. Ночь иногда отдыхает в спокойствии книг. Листья стираются в поднимающемся воздухе взглядов

— всякий предмет хочет существовать самостоятельно, квартира тоже. Наверное, она бы и с выбитым окном хорошо жила, поселив стрижей. Меняю оторванный хвост на вспышки

— специальными специями колокольчиков сну

— концерт сверчков, узнаю о сроках ремонта. Гром в сундуке, вечером да

— принесли гром взрывов, живших в карьере. Заказан ключ

— звон

— от звона поёшь. Тебе о танце и соли

— по правую руку головы читая

— в самолёте по рукаву, в чтении пирога и ловле полуогурца

— тебе начало французского сна. Чешущимся зубом

— будешь у меня, возьми зубную щётку в коробочке, если будешь на рынке, попрошу ещё одну керамическую

— керамическую что? не щётку же?

— пиалу среднюю, и чтобы понравилась. Продавец ближайший к моему входу, у него больше выбор. Переселением волос, личной тенью платана

— еду с узбекской чашкой и розовочёрной щеткой из жара в жар

— устраиваюсь в рыбачьем доме, ускоряясь к центру и птицам. П(р)ятками солнца — да, и ветку за окном, если зайдёшь

— ношение «Бесконечной беседы» по Крыму будет заменено ношением большой узбекской чашки по Криту?

— будем узбекской чашкой рассеивать. Жара здесь легка и пориста, через поры проходит ветер, удивляясь лёгкости, теряется в заложении собственного усилия

Столб воды. Кто-то в заливе гоняет на водяном мотоцикле, мотор мощный, воды для охлаждения надо много. Два столба — на двух мотоциклах. Исчезли. Что-то у них испортилось?

Снова два столба. А мотоциклов не видно. Откуда? Киты? Бухта в километре от аэропорта, над нами животы заходящих на посадку самолётов. Быть не может. Столбы пропадают, на воде больше ничего.

Белые струи, скорее пара, несколько метров высоты, вдвоём, секунд десять, достаточно, чтобы тебе успеть радоваться: «киты! киты!» Быть не может, но ничего другого тем более не может быть.

Теперь не плавание, а смотрение — не покажутся ли снова? Знакомая на Командорах каждый день ходила на берег — не появились. А тут чуть не в городе. Вот снова фонтаны.

Прямые и высокие. Потом смотрели в книге — финвал, да, в Средиземное заплывает. Эти два кита, наверное, вроде тебя и меня — лазают черт знает куда. То есть плавают. Но и мы.

— багаж сначала девять и шесть килограмма, заставили обмотать пленкой, после этого стал восемь и четыре, потом оказалось, что максимум восемь, а десять — ручная кладь, пропустили. Во всем теле вода. Дышу волосами

— неожиданием ночью навстречу длиннеющей тени непредположенного

— подводные ежи омедужены солнцем, видят сны (поэтому на нас и обиделись). Ловлю сном, арбузными каплями пробуждению

— подводные, когда втыкали иголки, были не в солнце, а в шторме — может, их волны разозлили? кувшины, на которых груди, выгибают шею птицей, поэтому и ласточки, а не дельфины?

— чувство острова — одновременно ограниченность и открытость — морю, ветру

— остров — противоположность комнаты, в которой ограниченность чувствуется сначала, открытость — потом

— наш общий друг, в дорогу: «Но если бы небо не было точкой, если бы оно не было столь же бесконечно малым, как и наиострейшее острие иглы, как я мог бы его перенести? — Не хочешь ли ты сказать, что небо погружается в нас, как острие иглы? — Ну да, так оно и есть»

— небо — внизу точка, а вверху широкое. Конус на острие, вверху пространство для полёта, внизу укол в сердце

— небо — отсутствие формы. Груз бесконечности давит на тех, кто смотрит, скатывается по отвесной прямой без промедления и ускорения. Взгляды — нити, цепляющиеся за бесконечность. Нужно хотя бы две

— отсутствие формы — возможность всякой — облака. Не обман — небо не обещало. Пустота — пространство для движения, земля держится на этом пространстве возможностей, на свободе и пустоте. Бесконечность никогда не говорит о бесконечности возможностей, страшно брать из её рук — не говорит — но в ней находят — попробуем?

— под балконом, как твой дельфин. Ищем друг друга

— дождем к вечеру вдруг

— облаком у дома ломая пирог жду вечернего дождя если подойдёт

— труба тихая

— если перевернуться и смотреть сверху вниз, получится кносская колонна

— труба слишком устала. Лучше кносская колонна получится из карандаша, которым пишешь и отмечаешь. Или из расширяющегося вихря. Правее трубы обернувшаяся голова динозавра. Ему построили корпус, пока строили, он вырос и не помещается, высовывает голову, поскольку медленный, от дождя убирать не успевает и ржавеет

— для меня столь же важны поры в опоре, позволяющие; не спрашивают, крепка ли опора, позволяют. Зона чужой свободы, которая, именно в силу чужой свободы исключается из ожидания, превосходя его потенциальность, но и расширяя её. Такое ожидаемое почти обречено на неосуществимость (для ожидающего), и поэтому, происходя, хочет походить на неожиданность, встречаясь при этом, по-видимому, с другим ожидаемым

— но, кажется, такое ожидание предполагает радоваться неожиданному встреченному, расширяться им и не жалеть о не произошедшем. Не нравится выражение «даю свободу». Свобода не даётся, растет изнутри, а извне человек соглашается с чужой свободой?

— развить тонкую сеть слуха, способную меняться с каждой новой капелькой-узлом, сеть, которая одновременно чувствует свои точки потенциального касания и хочет коснуться всеми, но при этом знает, что сила прикосновения огромна, что необходим частичный отказ в пользу лёгкости, касается в ветре собственной улыбки. Создавать область неопределённости, в которой предполагаемая потеря будет напоминанием, а не напоминание — потерей

— косвенное касание, остановившееся, коснувшись себя

— прозрачность стоящего за окном, от спины ветру видящим спину и ветер врозь

— после девяти около вокзала, позвоню

— с тенями пенками шёпотом поворотами

— тишина, за которой идет дождь

— дождь напуган твоим зонтом, дельфин поёт на улице, находясь дома. В лес, ждать дома? Варю картошку

— в 17.13 приеду, встретимся по дороге?

— Фоке открывается почему-то не из галереи прямо, а только через «открыть ссылку в другой вкладке», поэтому медленно. Кажется, так фотографировали бы в Средние века, веке в X–XI? Расплывчато и одновременно грубо. Мир вечного дождя. Ранее необходимые предметы, чьё назначение уже непонятно. Предметы, столь же полезные, как вавилонская башня. Дым в сумраке. Цветы как железные. Очень подходят чёрные кипарисы — мир мёртвых

— яблоней я быть отказываюсь — гриб?

— не яблоня, но и не гриб — медленный и бесформенный. Сложно переплетенная колючка с Грамвузы

— океанский песчаный берег, где волны останавливаются после долгого разбега и потому в человеческий рост, но человек там единственное вертикальное, тонкое и темное

— щепка человека откладывает тишину сопротивления в разрывах шума

— сопротивляется ли? в бухте кальдеры волнам не сопротивлялись, хотя и не тонули в них. Входя, всегда оставляя возможность выйти?

— возможность как оставленная земля, между уверенностью ступней и ускользанием горизонтали

— утро в вечер день в ночь тянется из ладони черноплодной рябины порохом сплетая дождь не касаясь

— время велосипедов, увидеть сегодня лучше завтра

— лунное затмение. Жасмин зацвёл

— у меня жасмин гораздо больше, а дождь обещают каждый день, но почти нет. Соборы без стен, улицы без прямизны, камни, ожидание тебя

— караваны слонов в поисках-ласках лёгкости забудутся снами

— пьющими осами полнодневной гравитации. Фотография втекающим теплом

— весь день ловлю электричество, вроде поймалось

— отправляю из поезда тезисы, начатые в аэропорту в Амстердаме. Дорожные работы

— наконечник — начало конца, которое до конца может и не дойти

— каждый раз с тобой за границей встречаемся в новом типе места — вокзал, собор, комната, парк, аэропорт — где снова?

— ласточки продолжают полёт на глине из времен, когда Крит и острова не были Грецией. Не начатое начало осталось плыть улыбкой воздуха фресок. Подхватить поперёк слова, продолжить линии осколков. Камень растет до камня. Дождевой змее нужен день проползти мимо кровати, не заканчивая

— можно ли сопротивляться наступлению пустоты, и есть ли что-то, неподвластное этому наступлению? Кажется, что литература только начинается с утвердительных ответов, она может и после них не получиться, но до этого нытьё, а не литература

— в трехлитровой банке за кухонным шкафом скелет мыши. Свалилась и не могла выбраться. Очень печально. Закрываю остальные банки крышками. Слишком легко помешать, не подумав об этом

— почему пруд — зеркало? пруд — черепаха воды. Или молчание

— завтра после работы уйду голосом, если только совсем в ночь утро

— в ночь сначала укладывать, а потом поднимать — тебе утром рано вставать. Наверное, ты меня не усыпляешь потому, что глубоко в своем сне, оттуда человек мало что сделает, но я туда и стараюсь тебя завести, спи, а я около, меня усыплять — боюсь, не пришлось бы не спать тебе

— гран дюк де Люксамбур, строивший дворец, кажется, очень любил другого Дюка, Виолле ле

— башни вгоняют сон в нерешительность за какую уцепиться

— туманами кампуса к коробкам докладов. Держась капустными трубочками и влажностью яблок через три языка

— скольжением между теней не становясь тенью

— вечер встречая ночью высотой о(г)ней предполагая что под стать перед на расстоянии кожи

— в твоем Риме, не волнуемом птицами, открытом холодному солнцу, замирающем на ставнях звуков, безветренных лицах. Настороженном, оборачивающимся во вращении. Шагами пьяцца Маддалена, бесплодными подъёмами. Набрать жилой номер базилики Сан Никколо, открывая другую с раскрытым ртом чужим ключом через плечо. Количество горящих окон разогревает холодные зимние террасы. У тех, кто ещё не обустроил: вариативность колонн забывает выстелить газон своей горизонтали — в звуке

— чуть отстав не заслоняя перемешанного времени окон арок солнцем с кем не речь у расцветающей пальмы горьких апельсинов барокко с кем не()когда птицей от птиц поправляясь городом чужими каменными иглами показывающим путь за ленью голосов сном лиц кружит по штукатурке кофе кто смотрит переводя переходить развалинами строить

— медленной мачтой сработанных мостовых зовущей словно свая в основе моста не уравнять уровни солнца окна квадранты собой ослепшей полуокружности праздные серафимы докуривая струны пока за горами Картезий терпеливо не держат руки дождя сухой смолой ступнями с Аппиевой нижняя приходит из темноты собранная впитыванием обёрнутого на себя взгляда обгораю сном прислонившимся к пинии. Казались шаги и вздохи, порою тобой. Как всегда, хромает правая, будто бросаю черепах всю ночь, размыкая жилое

— прислоняясь к спине кашлем Кейджа в твоём движении к северу жить воду масок сна под шагами сумерек подробней касаясь во встрече взгляду (о)становиться местным на четырёх (остров утренней пыли на шее под щекой спичкой высокой воды) сторонах моста дыхание путаницей жить

— холодом слоёв в пучке ревербераций свернутым спросонья сливочным сыром на языке числу рогов кратному трём море втягиваюсь в Трастевере

— отставая на лист пальмы

— греюсь на солнце открывая пустоты торопящимся камнем. Касаниями взглядом очень не торопясь. Сопоставляя рыжий с древней охрой по октогонали сечения севера

— локти и колени в непрекращающемся падении. Греюсь тобой из взгляда кита. Мерцающими глиняным словами на мерзнущем расстоянии растя первую букву

— крошками керамики семечками света горемыками гор постоянно запаздывающими перевалами бесследно

— будит твой звонок в дверь — приснившийся. Ветер цвета мокрого крота

— хвост гибок и негорюч

— в бесконечных переделках самой отложенной сливой

— тоска Вероники Фосс тоскливая — характеры прямолинейные, лобовые зрительные ходы, через десять минут фильм ясен до конца. А они говорят о катарсисе и символике

— стаей персидских теней втрое буду

— разбудить тебя просьбой спать — вполне в духе происходящего

— рисунки Эйзенштейна http://www.garuyo.com/arte-y-cultura/dibujos-eroticos-serguei-eisenstein#imagen-1

— очень эйзенштейновы — ломаные. У него в сексе, как в кино — более воля, чем пластика и текучесть

— секс конструктивиста

— Микеланджело получил заказ на роспись потолка Сикстинской капеллы — ровного — разделил его на участки и в каждый вписал отдельную фреску. Эйтоку имел стену замка, разделенную балками — что-то вроде фахверка — и нарисовал огромную сосну во всю стену, игнорируя балки

— земля зимой чешется подо льдом, река дышит дном и зевает рыбами

— река оставляет воду земле, чтобы стереть себя из памяти зимы смотрит медленно

— река ещё касается воздуха темнотой. Неопределённостью снега (из которого хороший якорь)

— дорогами локтей и лопаток к медленной точности осьминога

— вечером утру, ветрами и выдрами, пока заметено делами и почти не заметно, собираю снег для ответа

— завтра в резиновых сапогах попробовать?

— завтра в сапогах в лужи книг букиниста — в любое время

— по каким признакам стрижи застают тепло, прилетая?

— летят к антициклону — теплому воздуху повышенного давления лета

— расстояние теснотой промахами, позвони утром как

— в тесноте не увидеть, не поймать летящее навстречу. Продолжая ночь орехами?

— песок за шиворотом море метеоритов добавляю белизну

— сохнущими ночными сетями

— кость к теплу

— восток на юге запада. Ступени ветра

— через голову травой. Как мама?

— выход и выдох (дающие место)

— засыпая тенью перевёрнутой бабочки об(ме)нявшись ногтями лицом в паутине в полуоборот от скалисто-пряного утра

— завтра утром

— утром ночи? Утром длинных птичьих теней? Утром короткой теплой воды?

— ступне воздуха как ляжет глазам ночных листьев пальцев спине

— Бланшо старается посмотреть на событие незаинтересованным взглядом. Встретить голос предмета или события, вне его пользы, оценки. Но и тут доводит напряжение до предела. Полностью устранить оценку нельзя — это значит исчезнуть — но стремиться устранить её, исчезая и в то же время оставаясь. Реакция на присутствие возможна и неязыковая. Отдёргивание руки от огня, или наоборот, прикосновение. Это не осознанное, но Бланшо во многом стремится именно в несловесную область. И осознание не обязательно словами. И не вос-создание, не рассказ о том, что уже-произошло, до текста, а именно создание. Событие — сам текст, а не события в нем. А новый смысл порождает и Дюшан, приклеив этикетку «фонтан». И текст независим — не с мыслью о читателе (и не с концепцией) делался. Пытаться понять событие-текст как есть, и балансировать между приближением понимания и отталкивающим усилием текста. Усилие войти в текст велико, внедряешься там в щёлочки, прорастаешь в него, и образуется зона, где ты и текст перемешаны. Но это, кажется, о любом сложном тексте. Лоренс Даррелл или Набоков демонстрируют, что это — рассказываемая история, а не реальность. Бланшо иначе. «Быть может (писать) — значит вовлекать речь в возможность такого говорения, которое наговаривает бытие, не высказывая его и не отрицая». Во Франции линия «воссоздания, а не описания» идет, видимо, от Малларме, в России — от Мандельштама. Но они это делали в основном через ассоциации, связанные с предметом или событием? А Бланшо это делает через синтаксические структуры? и возможно, близок Гертруде Стайн

— кажется, что Бланшо — уже за постмодернизмом. Модернисты отказались от реалистичного описания в пользу личного взгляда, но автор навязывает свой личный взгляд, отсюда утопии переделки сознания, мира. Постмодернизм понял, что так нельзя, что существует много равноправных точек зрения. Но произошли потеря энергии и растворение мира в игре. Следующая задача: как, не теряя накопленных постмодернизмом диалогичности, не-упёртости в какую-то одну точку зрения, идти дальше. Понимая, что избранное направление — только одно из возможных, возможно, неверное, но тем не менее, идти, вкладывая себя в это продвижение. Понимать противоречия и трещины, жить с их учетом и поверх них

— подарили камень морских макарон. Если хочешь в пространство — вторник и среда

— пух, стрижи и хищники разделяют высоты. Среда? скажу, если

— для усталости — Noell S. Oszvald, для бега Viki Kollerova, для хождения дождя Susan Burnstine

— прекрасный поэт футурист и имажинист Шершеневич начинал с двух сборников, о вторичности которых знал (сохранился экземпляр с пометами автора — «из Брюсова», «из Блока», «из Кузмина» и так далее). Девушкам, однако, предпочитал дарить их — не пугать образными загибами?

— сечениями тмина и вычитанием соли

— соль у тебя тёплая? в росте яблок

— утра, только вернувшись, отвечая постепенно, стрекочущим грифелем внутреннего моря

— ночью стрижи, живущие на балконе пятого этажа, время от времени свистят — громко и недолго. Значит, их свист не только для эхолокации

— ночью, может быть, проверяют, не приблизилась ли земля к гнезду в темноте?

— Драгомощенко умер

— сопротивление памяти — конечно, её, не ей. Прощаясь с человеком (оставляя его оставаться). Тогда память — из предельного отсутствия и отделения, собственное «заземление»

— кажется, что мёртвый превращается в чистую активность. С ним уже ничего не сделать (разве что забыть, но это одномерное негативное действие), а он нас ведёт и спрашивает очень многообразно

— раньше «искусством умирать» называли философию, думаю, что сейчас — литература. Зреющая «своя» смерть — «Бригге»

— философия кажется сейчас слишком универсальной и практичной. Литература видит сквозь язык частичностью, дробит и строит

— тень обживает стену, заходи днем около четырёх за компьютером

— каплей птицей о лист иду

— дышу вербами правой лопатки

— горечь незавершаемой возвратимости нахождения

— молнии и капли попадают в лесные орехи, орехи сгорают, но процентов 10 остается, приходи есть

— следами глаз и глазами следов

— возможность кажется одной из самых надёжных вещей

— надёжная возможность — уже не возможность, она ненадёжностью и хороша. В паутине дыни

— какова возможность с точки зрения возможности? на пересечении разных наклонений, а не в пределах одного?

— всякое высказывание о возможности её чем-то уменьшает — но делает оставшееся твёрже, способнее к движению?

— звёздам жасмина от мокрых бород тополя, высыпаюсь в квадрате дома с апельсиновым пирогом, принести сегодня?

— кажется, что недовольство производит время, прорезает в своей земле протоки руки, которая его коснётся

— недовольство производит движение, радость касания — его опора

— диким семечком глаз

— птица в кармане не живёт

— Клитемнестра возвращает батарейки. Тебе микенский миндаль

— кусочек зимней новозеландской волны, сжатие отступающего берега, спад тектонических краев, мёдом, сгустками на свету

— море на обороте дна глиняных сковородок, при упоминании Попандопуло выключается свет

— лица живут в смене — в туннеле шума дождя рассечённый объём зала пульсирует, ускоряя смену, тени тумана через голову голоса бросают присутствие (говорящее во сне греет камни пещеры), ускоренное удаление — купол над расходящимися на стене за спиной каплями света, проекция рассекает, проходя насквозь всегда мимо

— чуть слишком осень? пересекающими внутреннюю слишком неравномерную пустоту звуками домов на Английской набережной

— будить бок цветом, живёшь?

— погружаю себя в поезд, отправляясь каплями

— висками кипения колен кольцами

— Дюрас голосом голос пересечённостью шага вторым первым днем года

— вокруг тебя вишни и воробьи, а к ступням печальноглазая каракатица, потому что кран течёт. Дрожь продолжается

— и меня догнала и расставила

— шагом дождя к зимнему стеклу по темноте

— путей в спокойствии встреч в переменах в долготу невозможного

— книга и термос с собой — отдать в любое помнить. Нужна всё же книга Гуго Фридриха

— разбивая кромку ночи текучей усталостью дня с другой стороны подушки

— солнце, проев подушку, стало грейпфрутом

— взгляда нити истончаются прогибаются зацепляются плетут, можно ко мне

— между воздухом и нами

— нас искать верба уже цветёт

— киты не проходящим удивлением взгляда

— киты радостью твоей радости

— вчера дождь, застучали шары в норах. Вялые капсулы воздуха застрекотали, разбуженные капелью. Поразительно, как воздух пережил зиму. Норы повсюду кругом сундука. Если засунуть руку в нору (руку в реку?) — рука сталкивается с мягким, живым, податливым, спящим (ещё не определившимся), но сухим, как старая кожа и, так неожиданно близко от поверхности, рука не выдерживает. То же, что для голой ноги снег, для голой руки шар в норе

— спасибо — лопатки инфинитивов уклоняются от наклонений, трения взгляда изменения, никогда не равным фокусом, впереди лежащим морем

— нашлись нос и глиняный ливень, с линейки свалились сантиметры. Собирая капли карт

— думая о, жарю большую сковородку картошки, забыв масло

— в квартиру шторм выбрасывает ракушки

— в запахе дыма от куртки засыпая

— гирлянда нашлась, хорошо было видеть велосипедный рог и прочих перешедших к тебе

— днем или после семнадцати? скоростью тени

— когда хочешь, лёгкостью к

— высыхая головой, читаю уже с тобой плавая о

— ещё пару перепончато-коленчатых, в пяточной близости

— занятия в 14.00, могу опоздать. Как шея?

— лучше от и от. Вечером после 21.30, если

— перевод, пенки, лотос, ночь искать

— мерцающей уверенностью здесь

Content

Александр Уланов
Разбирая огонь