Дмитрий Балашов

Похвала Сергию

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Вадима Пожидаева-мл.

© Д. М. Балашов (наследники), 1991

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

От автора

Книга о Сергии Радонежском, иноке, позже игумене, сыне разорившейся, «оскудевшей», как говорилось встарь, семьи ростовских бояр, в задуманную мною серию «Государей Московских» как бы и не вмещается, однако примыкает к ней самым тесным образом. Дело в том, что события зримые совершаются не сами собою, а всегда и везде под воздействием невидимых внешне, духовных («идеологических», как сказали бы мы) устремлений. И ростовчанин Варфоломей Кириллович, в монашестве Сергий, оказался волею судеб центральной фигурой того мощного духовного движения, которое привело Владимирскую Русь на Куликово поле и создало новое государство, Русь Московскую, на развалинах разорванной, захваченной татарами и Литвой, давно померкшей золотой Киевской Руси. И когда мы оглядываемся теперь на то, чем мы были и как и когда появились на свет, неизбежно являются взору сперва – весь великий и трагический четырнадцатый век, потом, как острие копья или как гребень волны, – Куликово поле, и затем среди тьмочисленных лиц тогдашних деятелей высветляется, словно слепительная точка на острие копья, одно лицо или, вернее сказать, лик, один человек – Сергий Радонежский.

Еще и то надо сказать, что жизнь Сергия-Варфоломея не укладывается ни в одну из княжеских биографий, ибо в пору его сознательной жизни, в пору, когда он начинал уже влиять на судьбы страны, княжили подряд три московских «государя»: Симеон Иванович Гордый, Иван Иванович, его брат, и сын последнего, Дмитрий Иванович Донской. По всем этим причинам я и почел необходимым написать о Сергии особо, ибо фигура его и «подвиги» сохраняют учительное значение доныне и будут сохранять впредь, пока не исчезнет сам русский народ.

Первая часть романа, повествующая о детстве и юности Сергия (до его ухода в монастырь), была издана отдельно и заслужила благожелательные отзывы.

Решаясь на продолжение работы, я обязан сразу оговориться, что не имею ни права, ни возможности, ни даже желания соревноваться с авторами житий, как первого, основного, написанного гениальным Епифанием[1], так и полного, вместившего все известные факты жизни Сергия, жития, созданного архимандритом Никоном уже в конце XIX столетия. Духовную суть жизни и подвигов Сергия я, разумеется, передать не способен, но деятельность Сергия могущественно повлияла на события политической истории конца XIV столетия, и вот этого, политического аспекта жизни нашего величайшего святого в писаных житиях, естественно, недостает, вернее, он намечен там, как и прочие внешние и светские события, лишь пунктирно, что для собственно житийной литературы, разумеется, отнюдь не недостаток. Но современному читателю, мыслю, земная стезя Сергия на фоне событий своего времени далеко не безразлична, и потребность в таком вот романе (в значительной степени вместившем уже написанные и включенные в цикл «Государей» главы о Сергии), как мне кажется, настоятельная.

Заранее винясь в недостатке знаний литургии, богослужебного обихода и монашеской жизни, все же решаюсь явить сей труд на суд читательский, ну а о его результатах не автору судить!

Молитва

Трудно приступать к книге всегда, но к этой трудно особенно. И не о том моя печаль, что не знаю многого, не знаю служб и обрядов так, как знали люди того времени, да и вообще не знаю! Не учили нас этому, и – чужое это для нас. До того чужое, словно с другой земли, от непонятного языка и народа неведомого. Как преодолеть расстояние лет и разноту учености теперешней и тогдашней? Как, в самом деле, понять, просто понять все это: и монастырское уединение, и пост, и воздержание плотское, и горнюю радость, в постах и воздержании обретаемую? И светлоту, паче всего светлоту, не унылость, не скорбь, а светлоту несказанную иноческого жития? Как тоску, как истязание, как угнетение телесное мы бы еще и поняли, но как понять радость совершенную, светлую радость тела и духа, отшельниками жизни сей достигаемую? Как понять парение мысли, и – нет, не мысли даже, а чего-то высшего мысли, что струилось окрест, на прочих, на простых людей (таких, наверно, каковы и мы сейчас) и согревало, и укрепляло, и подымало душевные силы всех этих прочих, «простецов», на подвиги и на труд ежедневный, на то, чтоб жить творя и не разувериться в жизни сей.

Как же мне постигнуть тебя, Сергий, отче! Дай, Господи, обрести силы для задуманного днесь труда! Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду! Ибо это подлинное чудо: суметь описать человека, столь и во всем и по всему высшего, чем я сам, человека, на такой высоте стоящего, что и поглядеть на него раз – уже закружится голова.

Дай мне, Господи, поверить, а ведь я не верю, ничему не верю, что было с ним чудесного и чем он был сам. Не верю, но знаю, что был он, и был такой, и даже лучший, чем тот, что описан в «Житиях», ибо даже и в «Житиях» не видно его дел духовных, его непрестанных дум, не видно света, исходящего от него, а лишь то, что освещал он светом своим. Видны плоды произросшие, и не видно, не дано увидеть творения плодов.

Дай, Боже Господи, свершить невозможное! Дай прикоснуться благодати, дай прикоснуться хотя бы края одежды его! Ибо в нем – Свет, в нем – Вера, в нем и из него – моя Родина.

Книга первая

Часть первая

Глава первая

Варфоломей Кириллович (в иночестве Сергий) родился в Ростове, в боярской семье, с годами сильно обедневшей и перебравшейся в конце концов в пределы Московского княжества, в городок Радонеж.

О датах жизни Сергия-Варфоломея ученые спорят до сих пор.

Мы знаем год, месяц и число его смерти. Торжественная и скорбная эта дата – лета 1392-го, сентября в 25-й день – отмечена не только в житии, но и в государственных летописных сводах. Времени рождения Сергия первый биограф и младший современник его, Епифаний Премудрый, однако, не называет, сообщая только, что родился святой «в княжение великое тверского великого князя Димитрия Михайловича, при архиепископе преосвященном Петре, митрополите всея Руси, егда рать Ахмылова была». Не верить этому подробному свидетельству у нас нет оснований. Кстати, такие вот привязки – при ком, в какую пору какого события – помнятся лучше, чем собственно годы. Князь же Дмитрий Грозные Очи вокняжился в 1322 году (и убит в Орде в 1325), святой Петр умер в 1326 году, но Ахмылова рать – это 1322 год.

Жития сообщают и другие даты жизни Сергия, а именно, что прожил он 78 лет; что постригся 23 лет от роду, после старшего брата, Стефана; что Стефан вскоре поступил в столичный Богоявленский монастырь, где познакомился с будущим митрополитом Алексием, с которым вместе они пели на клиросе (с 1340 года Алексий назначен наместником митрополита Феогноста); что Сергий, наконец, постриг у себя в монастыре своего племянника, сына Стефанова, коему было всего десять-двенадцать лет от роду. (Зная, что рукоположен в священники и игумены монастыря Сергий был в 1353 году, можно утверждать, что совершилось это не ранее 1354 года.)

Нетрудно увидеть, что все эти данные противоречат друг другу, ибо от Ахмыловой рати до 1392 года прошло не 78, а 70 лет, и что ежели Стефан поступил в монастырь Богоявления в 1340 году (год назначения Алексия наместником, после чего Алексий, полагают исследователи, должен был обязательно переехать во Владимир), а монахом Стефан стал по крайней мере за год до этого, то сыну Стефанову в 1354 году не могло быть менее пятнадцати-шестнадцати лет.

Вот эти-то противоречия и смущают исследователей. Голубинский[2], например, считает годом рождения Сергия 1314-й. Другие дату рождения святого относят к 1318-му, к 1319-му или к 1320 году. (Последняя дата нынче возобладала как самая истинная.) Почему же точное указание «Жития» на Ахмылову рать и вокняжение Дмитрия Грозные Очи не принимается во внимание?

Смущает всех пресловутое утверждение, что в год смерти Сергию было 78 лет. (Кстати, неясно, принадлежит это указание Епифанию или позднейшему биографу святого, Пахомию Сербу[3].) Голубинский ничтоже сумняшеся так и расчел: 1392 – 78 = 1314. Но что вернее? Память о страшной Ахмыловой рати, когда был спален дотла город Ярославль и та же участь угрожала Ростову, и ясное указание, что то было при княжении Дмитрия, или эта математическая выкладка от числа лет, сообщенного… кем? Ошибиться мог даже и сам Сергий: в старости часто путают свои годы, тем более – прочие. Стефан Кириллович мог и прибавить лет покойному младшему брату, чтобы хоть тем пояснить как-нибудь главенство его над собою, некогда вылившееся в ссору братьев, едва не ставшую роковой для Троицкой обители… Допустим, что Епифаний сам высчитывал, и составлял, и ошибался, – ошибся же он в определении патриаршества Каллиста! Но то – Царьград. Относительно княжения Дмитрия уже ошибиться было бы трудно, и вот почему: в 1314-м и вплоть до 1318 года княжил Михаил Тверской. Великий, святой, замученный в Орде и посмертно канонизированный князь, чтимый всюду, даже и на Москве, вот уж тут ошибиться было бы никак нельзя! Но нет, не при Михаиле Святом, а при его сыне, Дмитрии! Так отпадает 1314 год. И опять же: «тогда Ахмылова рать была». Это уж точно, это изустная, нерасторжимая связь памяти – именно тогда! Тревога, растерянность, возможное бегство, ужас едва не свершившегося разоренья града Ростова и – роды. Именно тогда! А это – 1322 год.

Но Сергий постригся двадцати трех лет и монашествовал пятьдесят пять… А почему пятьдесят пять? Да очень просто: 78–23 = 55. А ежели две эти цифры – 23 и 55 – опять же взяты простым математическим расчетом? В некоторых житиях, разысканных историком Тихомировым, есть свидетельства, что Сергий постригся двадцати лет и прожил 70, а не 78 лет.

Наконец, нельзя ли допустить и простой ошибки писца (может быть, и самого Пахомия Серба!), который слово «семидесяти», написанное буквами («о» под титлом[4] и «и»), принял за «78-ми», ибо буква «и» под титлом и означает «восемь»?

Будем же больше верить предметной силе памяти, чем отвлеченному числу, появившемуся, повторим, неясно как и разноречащему с фактологическими указаниями и очевидцев.

Почему же, однако, даже отказываясь от 1314 года и сдвигая дату рождения Сергия к более позднему времени, ученые все же избегают называть 1322 год, год Ахмыловой рати? Всех, по-видимому, останавливает тут вторая «опорная» дата – 1340 год, год начала наместничества Алексия, год, после коего, по утверждению историков, он уже не мог бы познакомиться со Стефаном.

Однако вот перед нами исчерпывающее исследование С. Б. Веселовского «Землевладение митрополичьего дома». Автор устанавливает, что земли митрополитам русским были даны в основном во время правления Феогноста и Алексия и что земли располагались как раз под Москвой. (Главный массив – Селецкая волость, управлять которой из Владимира было бы затруднительно.) Знаем мы также, что, уже став митрополитом, Алексий все равно проживал то в Москве, то в Переяславле. Знаем и то, что в последние годы своей жизни Калита строит каменный храм в Богоявленском монастыре, а в самом кремле воздвигает как бы подворье того же Богоявленского монастыря. Нетрудно понять, что то и другое делалось не просто так и не в память преждебывшего пребывания Алексия, а имело смысл именно потому, что, и став наместником и будучи митрополитом, Алексий по-прежнему продолжал большую часть времени находиться в Москве. А находясь в Москве, Алексию естественно было жить в «своем» монастыре Богоявления и… петь в хоре на своем обычном месте! (В церковных хорах незазорно было петь в ту пору и великим князьям, тем паче – церковным иерархам. Нелишне напомнить, что благочестивый Алексий Первый также любил петь в церковном хоре, будучи тем не менее патриархом всея Руси!) И значит, этот предел, 1340 год, отпадает сам собою. И знакомство Стефана с Алексием могло состояться позже. Да и легче было всесильному наместнику митрополита рекомендовать Стефана в игумены Богоявленского монастыря и в духовники великого князя!

Примем же за истину еще одну описательную дату жития, а именно то, что Сергий постриг своего племянника в возрасте десяти-двенадцати лет, то есть что Стефан пошел в монахи после 1342 года, а Варфоломей – на двадцать третьем году и постригся в лето 1345-е, каковую дату надо считать одновременно и датой основания Троице-Сергиевой лавры. И все становится на свои места. Отпадает необходимость нагромождать в единый, 1340 год массу событий (смерть родителей и уход в монастырь обоих братьев, что, кстати, противоречит самому житию!), отпадают и многие другие натяжки и недоумения…

Почему я пишу об этом, у да еще не в послесловии, а в самом начале своей книги? Для жизни духа, для «высокой» биографии Сергия эта разница в несколько лет действительно не важна. Но для нас, земных, и для земной канвы событий далекого прошлого это все-таки нужно установить, ибо прах, к коему подходит и поныне долгая вереница верующих, чтобы через стекло прикоснуться к мощам святого, – прах этоут был живым земным человеком, и жил он среди нас, прочих, среди земных и грешных людей, и пишем мы здесь не небылое, а бывшее, и должно, и приходит нам выяснять всю эту мелкоту земного, ныне уже далекого от нас бытия.

* * *

Итак, четырнадцатый век, 1322 год. Позади по крайней мере двукратное разорение Ростовской земли в московско-тверских бранях; гибель Михаила Ярославича Тверского в Орде, глады и моровые поветрия; краткое и весьма тяжкое для Русской земли княжение Юрия Московского… И вот Ростов. Большой каменный собор (слегка перестроенный, он и поныне стоит в Ростове, на площади перед кремлем, удивляя и поднесь статью и размахом архитектурного замысла), древний собор, воздвигнутый еще до татарского разорения, в годы наивысшего величия Ростовской земли, когда она еще дерзала стать во главе Руси Владимирской. Но – не сбылось. Не сотворилось. Капризный извив событий отбросил древний град со столбовой дороги истории. И уже началось медленное угасание Ростова, но все еще многолюден, и славен ученостью, и велик древний город, и все еще каменное узорочье (позже сбитое) обвивает лентою стены собора: и львы, и грифоны, и крылатые херувимы, и перевить каменной рези, и узорчатые паникадила и хоросы украшают собор; и краснокирпичный дворец князя Константина (ныне исчезнувший без следа) супротив собора, невдали от озерной шири, все еще вздымается островерхими чешуйчатыми кровлями; и храмы, и монастыри, и море бревенчатых хором в резьбе и росписи; и шум, и кишение толпы, и крики зазывал в рядах торговых…

Так вот, в 1322 году, или, вернее, в самом конце 1321-го, незадолго до Ахмыловой рати, в ростовском соборе, во время литургии, произошло событие (позже занесенное в жития как чудо), значительно повлиявшее на будущую судьбу еще не рожденного отрока Варфоломея. С него, с этого события, мы и начнем наш рассказ.

Глава вторая

Однако, чтобы объяснить и саму ту «Ахмылову рать», как и злоключения родителей будущего Сергия, боярина Кирилла и его жены Марии, должны мы отступить назад во времени, и намного отступить, поболее чем за столетие, в прежде бывшую судьбу Ростовской земли, судьбу, которая как-то все не состаивалась да не состаивалась, да так и не состоялась совсем.

А град Ростов Великий был между тем древнейшим градом Залесья, всей этой огромной, холмистой, утонувшей в лесах и еще очень и очень необжитой «украины», которую позже назовут Залесской, или Суздальской, Русью, а еще спустя – Владимирским великим княжеством. Но еще не было ни Владимира, ни Суздаля, и не хлынули еще с юга новые насельники, распахавшие Ополье и наставившие городов по крутоярам рек, а Ростов Великий уже стоял – как Киев, как Полоцк, как Новгород, и был прозван «великим» не просто так, не красного слова ради и не из пустой выхвалы – великим и был. И епископия учредилась ростовская, и была она старейшей и паче других уважаемой в Залесской земле, и храмы воздвигнулись, и мудрость книжная процвела, и православная вера в жестокой борьбе с языческим идолослужением паче всего воссияла именно здесь. (Сказывают и доныне, как идол языческого бога Велеса, сотворенный из камени многоцветного, уходил, в грозе и буре, от дворца Константинова на окраину города, в Велесов конец. Великая гроза зажгла град и капище древнего бога, он же сам вышел из капища и пошел по брегу. Пылали и рушились хоромы окрест, а озеро кипело у его ног, выбрасывая на берег снулую рыбу.) И как некогда в матерь городов русских, в Киев, стремились ученые люди, взыскующие света книжной мудрости, так ныне в Ростов ехали и шли книгочеи, жаждавшие света знаний… Но как-то пошло потом, что возник и усилился хлебный Суздаль, а там и Владимир на Клязьме, основанный Владимиром Мономахом во имя свое, и сей град, младший пригород Ростову, скоро обогнал родителя своего, и уже и стол великокняжеский перешел туда, и стала меркнуть слава древнейшего города…

Старший сын князя Всеволода Большое Гнездо, Константин, восхотел воротить Ростову главенство в земле Владимирской. Сел тут на княжение, не подчинясь воле родителя своего, а в 1216 году, в грозной сече на Липице наголову разбив соединенные рати младших братьев, вернул отторгнутый у него по прихоти престарелого отца великий стол.

И что бы тут не процвесть вновь Ростову? Увы! Всего через два года Константин умер, не успев ни укрепить отчину, ни сломить волю доброхотов брата Юрия, ни вырастить юных наследников своих, коих оставил почти детьми, заповедав им ходить в воле дяди и своего ворога, Юрия… Так и вновь не состроилась судьба града Ростова.

Был Константин высок, породист, храбр, и талантлив к рати, и многомыслен. О библиотеке его, огромной, поражающей воображение – в тысячу книг! – поминали, слагали легенды по всей Руси еще долгие годы спустя, даже и после Батыева погрома…

Теперь, когда прошли века и угасли былые страсти, спросим все же: почему Константин не исполнил воли родительской, не сел на столе во Владимире и тем обрек свой род на медленное угасание, почему он так упорно держался Ростова, главенствующая судьба коего уже была позади, в невозвратном, хотя и славном далеке далеком прошедших лет? Не соблазнило ли князя-книгочея обаяние древней культуры, не книжною ли мечтою вдохновился он, философ и воин, упорно цепляясь за ветшающий ростовский стол?

Уходящая культура, даже и потеряв жизненную силу свою, еще долго хранит очарование былой красоты, пленяет тайной прошлого величия своего, словно гаснущий свет солнца, что в последний, предсмертный миг горячим багрецом зажигает рудовые бревна костров, делает огненными бока гнедых коней и пронзительно-зеленой траву на склонах… Но солнце закатит за окоем, и все земное потонет в сумраке ночи, и очарование гаснущей культуры прейдет, как вечерний солнечный свет, раздробясь в скрытые под наносной землею мертвые черепки, навсегда лишенные духа живого.

Старший сын Константина, Василько, доблестно и бесцельно погиб в споре с Ордой, защищая безнадежное дело дяди Юрия. (Бесцельно, потому что даже родовой город Василька, Ростов, предпочел без боя сдаться победителю.) Схваченный татарами у Шеренского леса Василько из гордости не восхотел поклониться Батыю и был подвешен за ребро, тут и погиб, смертную чашу испив. А был он красив, храбр, хлебосолен, ясен и грозен взором, и женат был, казалось, счастливо: на дочери всесильного тогда Михаила Черниговского (позже убитого в Орде и причтенного к лику святых ради мученической кончины своей). Василько и сына успел оставить по себе, и сыну оставил Ростов, по счастью не разоренный татарами.

Почто бы и тут, даже и уступив граду Владимиру, даже и после Батыева нахождения, не подняться Ростовской земле? Лежала она – тот удел, что заповедал и передал детям князь Константин, – на Волге, от Углича до Ярославля, и, переплеснувши в Заволжье, далеко уходила на Север, к самому Белоозеру (и град тот древний такожде принадлежал Ростову), в места глухие, необжитые, богатые зверем, рыбой и всяким иным обилием. Было куда расти, было где и укрыться от иных гостей непрошеных, было куда ходить дружинам, было где и пахать нивы, сеять хлеб, ставить села, рубить города. Да ведь именно туда, к северу, шагнула Русь, прежде чем, укрепившись в череде веков, обратным всплеском излиться в татарские степи! Но ни князья, ни бояре ростовские не нашли в себе сил для многотрудного и долгого деяния – освоения новых земель на Севере. (Так же, как не нашли в себе сил для защиты града Ростова от нахождения Батыева.)

Дети Константина поделили отцову отчину на три части. Васильку достался Ростов с Белоозером, Всеволоду – Ярославль, младшему, Владимиру, – Углич. Углич позднее, за бездетностью своего князя, воротился в волость Ростовскую. Иная судьба постигла Ярославль. Тут тоже, на детях Всеволода, прекратилось мужское потомство, и Ярославский удел должен был возвратиться Ростову. Оставалась там властная вдова Всеволода, Марина, дочь Олега Святославича Курского, княгиня древних кровей, гордая родословием и прежнею славою, с трехлетнею внучкой на руках, Марией, Машей. И Машину ли судьбу, судьбу ли земли решая, – а паче всего вопреки ближайшей ростовской родне, отыскала Марина Ольговна стороннего жениха для подросшей Маши, смоленского князька, Федора Ростиславича Чермного, молодого красавца и честолюбца, отодвинутого братьями на маленький Можайский удел. Ему и досталась девочка-жена с городом Ярославлем в придачу.

О чем думала, на что надеялась престарелая Марина? Позже (слишком поздно уже!) пыталась отделаться она от смоленского зятя, затворив перед ним ворота Ярославля и объявив князем сына Маши и Федора, отрока Михаила… Тщетно! За плечами Федора Чермного уже стояла неодолимая помочь Орды. Прожив несколько лет в Сарае, он успел очаровать дочь самого хана ордынского, Менгу-Тимура, и женился на ней, как осторожно сообщает предание: «после смерти первой жены – Маши». Кончилось тем, чем и должно было окончиться. Федор, как кукушонок в чужом гнезде, уморив сына-соперника и приведя татарскую жену, начал свой, новый род ярославских князей, навек оторвав богатый Ярославль от обширного Ростовского княжения…

Ростовский дом, до смерти своей в 1277 году, вела вдова Василька, Мария Михайловна, дочь замученного черниговского князя. Изящная, подсушенная временем, «вожеватая», с древнею родословной, еще более породистая, чем Марина Ольговна, гордая мученическим ореолом отца (а был Михаил при жизни и лих, и нравен, и тяжек зело!). Все силы потратила она, чтобы поддерживать внешнее благолепие и блеск ростовского княжеского дома. А сын, Борис Василькович, мягкий, изящный и слабый духом, навек испуганный убийством деда в Орде, на только-то и годился, чтобы радушно и хлебосольно принимать знатных гостей. Второй сын, Глеб, был посажен на Белоозере. Оба умерли, не свершив ничего значительного и оставив внуков-двоюродников: Дмитрия с Константином Борисовичей и Михаила Глебовича.

Дмитрий ездил по городу на сером коне, леденя глазами встречных смердов, и ждал своего часа. Порода сказалась и тут, в безумной и хрупкой гордости, в презрении к горожанам, «черной кости», в бессилии, прикрываемом высокомерием, в трусости, когда доходило до настоящего дела…

Умерла Мария Михайловна, и братья тут же рассорились. Дмитрий Борисович в 1279 году поотнимал у Михаила Глебовича села «со грехом и неправдой великою», а в 1281 году пришел черед и Константину бежать и жаловаться на старшего брата великому князю Дмитрию. Разномыслие, как видно, разъедало и боярство ростовское. Некому было прекратить свары своих князей, некому властно призвать к единому, «соборному» делу…

В 1285 году умер, не оставя потомства, углицкий князь Роман. Углич воротился в Ростовскую волость. И что же? Дмитрий Борисович тотчас затеял дележ волости по жребию (!) с родным братом Константином, и – по жребию – потерял Ростов, а потом долго и трудно возвращал его себе. Словно бы сам хлопотал о скорейшем умалении древнего ростовского дома!

В этих дележах, переделах и спорах, во взаимной грызне да в метаниях между двумя сыновьями Александра Невского, тягавшимися о великом столе, прошла-прокатила впустую вся его жизнь. Старший внук Василька, он умер в 1294 году, не оставил даже и сына.

Константин пережил его на тринадцать лет, проявив все пороки старшего брата. Сев на стол, он тотчас рассорился с владыкой и тоже продолжал метаться, заигрывать с Ордой, Москвою и Тверью, постоянно попадая впросак. Он умер в 1307 году, оставив сына Василия, а Василий Константинович скончался в 1316-м, в свою очередь оставя двух сыновей, Федора и Константина, вскоре поделивших даже и город Ростов на две части… Так шло умаление Ростовской земли.

Видимо, была в древней крови черниговских и курских Рюриковичей какая-то отрава, что-то помешавшее им жить и держаться друг за друга. Дети Данилы Московского ссорились до ярости и отъездов в Тверь, а отчины не делили, наоборот, деятельно приращивали совокупные земли Москвы.

На споры в своей семье силы уходят те же! Если бы Дмитрий Борисович, вместо того чтобы «со грехом и неправдою» отнимать села у брата, занялся освоением северных палестин (куда шли и шли насельники из Ростовской волости!), подчинил себе ту же Вологодчину, ту же Вагу с Кокшеньгой, опередив и потеснив новгородцев (а люди шли именно туда, и даже появлялись там, на Ваге и на Кокшеньге, «ростовские» волости!), неизвестно еще куда и как поворотило бы судьбу Ростовской земли!

Но так вот всегда и наступает упадок. Со слабости. С потери предприимчивости. Со ссор между своими. С распада, ослабления кровных связей, когда в единой доселе семье начинаются свары, дележ накопленного предками вместо новых приращений, взаимное нелюбие вместо взаимопомощи… И вот свои становятся дальше, чем чужие, и уже оборотистые дельцы из иных земель облепляют позабывшего о подданных своих князя, уже братья вручают добро черт знает кому, лишь бы не досталось своим.

Единство – семьи, сообщества, племени – вот то, что держит и соединяет и пасет языки и народы. Единство древних монгол позволило им с ничтожными силами покорить едва не весь мир. И не потому была спасена Европа, что ее закрыла собой «издыхающая Россия», или горы Карпатские, или мужество горцев, а потому, что двоюродные братья Батыя насмерть рассорились с ним и увели свои тумены назад, в монгольскую степь. И не варвары с громом опрокинули Римскую империю, а сами последние римляне в дикой междоусобной борьбе вырезали друг друга. Подобно тому и Византия погибла в спорах и раздорах своих василевсов, не оставивших сил для обороны от внешнего врага.

Да что там Византия и римляне! Сравни, в простой крестьянской семье, как дружно, помочью, строят дом своему родичу, пашут поле или секут лес и как в иную пору озлобленные родичи делят половины и четверти того дома, судятся за колодец и три яблони в саду, растрачивая при этом талант и силы, коих хватило бы с избытком на возведение заново не одной, а трех подобных же усадеб!

Сами себя! Всегда сами себя! Народ, единый в массе своей, неодолим. Или уж навалит вражьей силы тысячу на одного, да и тогда единый в себе народ найдет силы выстоять и устоять. Не в таком ли числе: «един с тысячью и два с тьмою» – схватывались древние хунны с Китаем и побеждали!

Уважают ли, чтят ли дети отца и матерь своих? Дружно ли собираются родичи на помочь своему кровнику? Продолжают ли потомки дело отцов? Продолжают, помогают, держат – тогда жив народ и все сущее в нем. А с малого, с развала семьи, распадается и племя, породившее эту семью и людей этих…

Глава третья

Виноват ли был боярин Кирилл, что в тщетном стремлении поддержать ростовскую княжескую династию он рушился вместе с нею? Что, упрямо спасая Константина Борисовича, не считал имения своего, что, приняв буквально на руки Василия Константиновича, он видел от того один лишь разор и неблагодарность. Не слушая своего боярина, Василий Константинович переметнулся было от Михайлы Тверского к Юрию Московскому, и приведенные Юрием послы ордынские, Казанчий с Сабанчием, жестоко пограбили Ростов, а с Ростовом заодно и загородное имение Кирилла.

Василий Константинович умер на двадцать пятом году жизни от морской болезни, запутав донельзя свои и Кирилловы дела, и тут на ростовский стол сел углицкий двоюродник, Юрий Александрович, пятнадцатилетний мальчик, и именно при нем в 1318 году явился «посол лют именем Кочка», ограбил Ростов, разорил и ободрал Успенскую церковь, пожег монастыри и окрестные села, спалив дотла усадьбу Кирилла, из которой татары подчистую вывезли все добро и скот, оставив одно погорелое место.

Мы сейчас почти не понимаем, что значили богатство и богатый человек в те века, ибо о богатстве судим по условиям дня нынешнего, когда деньги приходят в виде зарплаты или лежат на книжке, то есть поддержаны и обеспечены могущественным аппаратом государства, устроением, начала и концы коего неизвестны для нас, так, будто уже оно и само по себе существует. В лучшем случае мы представляем богатство по условиям дворянской жизни XIX столетия, той, с картами, псовою охотой и проматыванием имений… И великая истина, что богатство создается трудом и что чем больше человек работает, тем он богаче, и наоборот, чем он больше имеет богатства, добра, «собины», тем больше обязан работать, чтобы его сохранить, – великая эта истина, верная в глубинной сути своей, несмотря на все иллюзорные ее искажения, для всех времен и народов, почти недоступна уже нашему сознанию. К слову сказать, получив от Екатерины указ «о вольности дворянства», то есть о праве жить, не служа в армии, а значит, не работая, дворяне наши, несмотря на отчаянные усилия лучших своих представителей, за полвека прожили, промотали и утеряли все нажитое их предками за шесть предшествующих столетий, и реформа 1861 года, по сути, покончила с дворянством, разрушив саму систему поместий, «земель со крестьяны»… Ну а как купеческие сынки умели за считаные годы спускать миллионные отцовские состояния, мы знаем из литературы того же XIX века достаточно хорошо.

В те же, далекие от нас века, когда всеохватывающей бюрократической государственной системы еще вообще не существовало, в те века отнюдь не просто было быть богатым и удерживать и передавать детям богатства свои.

Боярин Кирилл был «нарочит», великий муж в Ростовской земле. Но что это значило? В чем состояло оно, это богатство? В родовых именьях (напомним, без крепостного права), в оружии, стадах, портах и прочей «рухляди», в дружине, наконец. Но за стадами нужен уход, оружие имеет силу только в руках ратников, а ратных, дружину, нужно кормить, и кормить хорошо. Чем значительнее был боярин, тем большее число зависимых от него людей кормилось от его стола. И выгнать, уменьшить число их было подчас просто невозможно. А служба князю? Она заключалась в делах посольских (а ездили за свой кошт), в военной помочи (а приводили своих ратных и оборужали их сами), в управлении – ну тут, на «кормлении», то есть управлении какой-то областью, можно было получить причитающиеся по закону «кормы», которые опять же шли на содержание дружины, слуг, посельских, ключников и прочая. А ежели земля была разорена, взять с нее что-то было отчаянно трудно (крестьянин не был крепостным, напомним еще раз, и волен был уйти на все четыре стороны), а дружину, всех данщиков, вирников и прочих – корми! И ежели князь разорен, то одарить боярина за ту же поездку в Орду совместно с князем он не может. А поездки в Орду – сущее разорение! Там каждому татарину дай по приносу, да и стоимость тогдашних переездов нам даже не представить себе: целый поезд людей, коней, дружины, возы с припасом, лопотью, серебро, серебро, серебро – не то не доедешь и до места… А ездить со князем своим надобно все равно. Не откажешься, ежели ты «муж нарочит» и один из ближайших бояр своего господина…

Малолетних князей ростовских Кирилл не жалел. Понимал и отводил глаза, видя жалкую улыбку, с коей Федор Васильевич вместо серебра и добра награждал своего слугу все новыми обещаниями в грядущем не забыть… Князь был нищ. Куда уплыли сокровища, собиравшиеся столь упорно предками, он не знал и сам хорошенько. Задерживались дани Орде. Дело шло к тому, что московский князь вот-вот наложит руку на Ростов, без бою – драки – кроволития, а просто так вот: возьмет и съест. И боярин Кирилл нищал вместе со своими князьями. Нищал еще страшнее, ибо князь, даже разоренный дотла, все одно имеет право на княжеские «кормы» и дани со своего княжества, а разорившийся боярин, теряя добро и земли, теряет все и может решительно опуститься по социальной лестнице до служивых дворян, до городовых «детей боярских», до холопов даже и даже до крестьян. И путь этот, безоглядный путь вниз, боярину Кириллу, как виделось ясней и ясней, был уже как бы предопределен судьбой.

Глава четвертая

Юрий Александрович, очередной князь-малолеток, наделавший новой беды Кириллу, умер в лето 1320-е, на восемнадцатом году жизни, освободив стол для малолетних детей Василия Константиновича… И вот город, сделавшийся столпом учености Владимирской Руси, погибал. Погибал без бою и славы, в княжеских и боярских несогласиях, в наездах послов, в оскудении, причины коего – увы! – гнездились прежде всего в самих князьях ростовских, что «мельчали и исшаивали», когда рядом слагались княжества и росли, бурля и перераспределяясь, глубинные силы новой Руси.

За сварами и ссорами не разглядели, не учуяли князья, да и бояре ростовские, того грозного, что творилось на Руси и в Орде в эту пору.

Сыновья Невского, Дмитрий с Андреем, заливали землю кровью, но спор шел не о малом. Великое княжение, а с ним вся северная Русь лежали на чаше весов и должны были достаться победителю. Дети Невского властно простирали руки к Великому Новгороду, налагали длань на целые княжества, приобретали, захватывали, но не делили! Ростовские князья ссорились по-мелкому и не увидели, как с принятием мусульманства Узбеком, с победою «бесермен», страшно закачались русско-ордынские весы. Не поняли трагической сути падения Михаила Тверского. Не учуяли, что дело шло к Куликову полю – к Куликову полю дело шло! Этого не увидели, не поняли в Ростове, хотя тут-то и должны бы были и обязаны были понять прежде прочих! И потому, век приспособляясь, даже и приспособиться не смогли к тому новому, что начало наползать на Русь с воцареньем Узбековым.

Кирилл был в числе немногих понимавших – потому и настаивал, чтобы Ростов держался Твери и великого князя Михаила, – но что он один мог?! Прочим, казалось, пример Федора Чермного – едва не захватившего вместе с Ярославлем Смоленское и Переяславское княжества, – навечно вскружил головы. Изо всех сил подружиться, покумиться с Ордой! Вопреки своему же народу! Милостью хана усидеть на столе! И не узрели, что даже у покойного Федора Чермного не получилось, да и получиться не могло, ибо вне морали нет и не может быть успешной политики на Руси! И не видели, не ведали, что Орда уже не та совсем и союз с ханом, премудро устроенный некогда Александром Невским, перестал быть возможен теперь, когда победили воинствующие бесермены, объявившие Русь «райей», податным бесправным скотом, обреченным на позор и уничтожение. И начались «послы»…

* * *

А было допрежь того так: сидел в каждом городе баскак татарский, без войска и особых прав, и надзирал за князем – исправно ли тот вносит дань татарскую, не злоумышляет ли чего? Князь дарил баскака подарками, а мог и нажаловаться на него в Орду. И баскак предпочитал не ссориться с князем, на иное закрывал глаза сам, на другое закрывал ему глаза князь дареными соболями… А тут не стало баскаков, начались «послы».

Посол приходил лишь раз, он был чужой князю и был заинтересован в одном – взять! Взять так, чтобы другим не досталось. Жаловаться не будут, а и будут – попусту: «райя», скот! И поступать можно как со скотом. И каждый посол свирепствовал как мог и наживался как мог. Летопись сохранила нам от тех лет, с 1314 года начиная, целый мартиролог ограбленных и сожженных городов, сожженных не ратным нахождением, а – послами! В лучшем случае обходилось без огня, а так: приходил в 1321 году из Орды в Кашин посол, «татарин Таянчар с жидовином должником, и много тягости учинил Кашину». А Кашин был город немалый, второй по значению в Тверской земле, и учинить ему многую тягость значило разграбить дочиста.

И так уж получалось, что сильные князья умели, задаривая хана, отделаться от послов, и потому разорялись послами грады поменьше и княжества послабее. А те, кто умел ладить с Ордою, как Юрий Московский, еще и сводили руками послов счеты с соперниками своими.

И явно не без чужого наущения посол Ахмыл, в 1322 году пришедший из Орды с московским князем Иваном Данилычем, взял и сжег Ярославль, после чего готовил такую же участь Ростовской земле и граду Ростову.

Город спасло прошлое, опять прошлое! Спасли нити традиций, которые рвутся далеко не сразу и не вдруг даже и в величайших катаклизмах истории. Райя райей, а старинные связи было порушить не просто и татарскому послу. Русская церковь все еще внушала опасливое уважение ордынцам. Давно ли православные епископы в Сарае председательствовали на ханских советах?!

Некогда, еще при Менгу-Тимуре, один из царевичей-чингисидов, придя на Русь, крестился под именем Петра и основал монастырь в Ростовской земле. Этот «ордынский царевич Петр» был посмертно канонизирован, не без дальнего загляду: была надежда (несбывшаяся) на скорое обращение всей Орды в православие. И жил в Ростове правнук святого царевича Петра, Игнатий, уговоривший владыку Ростовского, Прохора, встретить Ахмыла крестным ходом, поднеся ему «тешь царскую»: кречетов, соколов, шубы и прочие дары. Да тут еще сын Ахмылов заболел глазами на Ярославле, и владыке Ростовскому удалось его исцелить. И Ахмыл, послушавши Игнатия, – как он сам сказал: «цареву кость, татарское племя», – укротил нрав, остановил грабежи Ростовской волости и не тронул, не стал жечь самого города…

Это и была та самая «Ахмылова рать», память о которой связалась с рождением отрока Варфоломея.

Глава пятая

И вот первое, во что я, человек двадцатого века, смущаюсь поверить: чудо, случившееся еще до рождения Сергия. Когда в церкви, во время литургии, троекратно послышался детский крик из материнской утробы, крик ребенка, еще не рожденного, будущего Варфоломея, в иночестве Сергия, по месту исхода его прозванного Радонежским.

Крик является с дыханием, младенец же в утробе матери еще не дышит, следовательно, не может и закричать. В это-то противоречие и утыкается мой слабый ум. Было? Не было? Но ведь было! Ибо не легенда, сочиненная позже, а настойчиво повторяемый, во всю жизнь Сергия, рассказ. Событие, доставившее много беспокойства и родителям его, заботно, не раз и не два и у разных людей выспрашивавшим – к чему такое? И что означает, и о чем повествует, не к худу ли? И каков будет этот ребенок, какой судьбой наградит его Господь?

И вот я стремлюсь найти «научное», то есть современное объяснение… о суета сует! Да разве научное объяснение что-нибудь изменит в его жизни, в том, что было, о чем говорили и во что верили люди той поры… Да и вообще, что значит «было»? Был крик, троекратный детский крик из утробы беременной, возможно на последнем месяце, боярыни, крик в церкви во время литургии, и бабам, обступившим ее после службы, отвечено было со стеснением и опусканием очей, что младенца нигде не прячет, что он еще там, во чреве… А я буду сейчас добиваться – мог ли нерожденный прокричать? Да разве в этом дело? И – дадим уж себе волю и на это, дадим волю на «объяснение», ибо без того не можем, не умеем помыслить иначе. Мог же быть любой непроизвольный «чревный» крик у женщины на сносях, в полной народу церкви, да на последнем месяцу, да после двух-трехчасового стояния, да, возможно, в духоте, в полуобморочном состоянии, возможно, в состоянии полубредовом, экстатическом, когда самой уже кажется, что то кричит ребенок во чреве… Ну хоть так объясним! Хотя – зачем? Зачем нам всегда эти научные объяснения или опровержения чудес? Верим же мы без объяснений и без опыта, и не понимая того совершенно, в чудеса современной механической цивилизации, и довольно там, что кто-то там видел, кто-то понял и объяснил. Лишь бы сами сделали, сами люди. Ну а тогда, прежде, верили природе. И непонятное, неясное ему называли чудом. Страшусь сказать, но выскажу все же и такое предположение: а что, ежели наш механический век не все понял, не все постиг, а вдруг да не все тайны бесконечной и бесконечно изменчивой вселенной ясны нам, нашему сегодняшнему сознанию? Сколько в самом деле высокого духовного мужества и высокого стояния ума потребовалось англичанину Вильяму Шекспиру (человеку самого начала современной технической цивилизации) для того, чтобы разорвать этот порочный круг мысли: «Если неизвестно нам и нами не объяснено, значит не существует», – разорвать и бросить в лицо гордым современникам, и в лица грядущим, еще более спесивым потомкам бросить вещие слова истинного прозрения: «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится нашей мудрости». (В старом, более известном переводе это звучит так: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам».)

Так вот, не будем все же добиваться, чтобы современная медицина объясняла все чудеса Средних веков. Она будет стараться объяснить их, как объясняем мы ход истории в каждый век по-своему и в каждый век по-разному. Но как история все-таки была… Не важно, из гордости, мужской ли обиды или по «экономическим соображениям», но, скажем, древние греки отправились-таки под Трою, и сложили там свои головы, и пели потом героические песни-сказания о великой войне с Приамом, и песни эти были записаны и дошли до нас, и вся запутанность гомеровского вопроса не отменяет наличия «Илиады» и «Одиссеи»… Так вот, то, что было, – было, и был троекратный младенческий крик в церкви, во время литургии, в ростовском соборе, в первой четверти великого четырнадцатого столетия…

Беременная Мария стояла на притворе. Когда за проскомидией (приготовлением святых даров в алтаре), после пения «трисвятого» («Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!») хотели начать честь Евангелие, ребенок внезапно завопил в утробе. Она охватила живот руками, стояла ни жива ни мертва. Вторично, уже когда начали петь херувимскую песнь: «Иже херувимы…» – младенец вновь внезапно заверещал на всю церковь. И в третий раз возопил, когда иерей возгласил: «Вонмем святая святым».

Тут уж заволновались и все окружающие. Женщины и мужчины стояли тогда в храмах, не смешиваясь, на левой и правой сторонах собора, и потому толпа вокруг Марии была сплошь своя, бабья, настырная и любопытная, и любопытно-бесцеремонная.

Но надо объяснить тут, что же такое литургия? Литургия, или обедня, – это главное, основное, ежедневное богослужение православной церкви.

По евангельской легенде, в ночь накануне того дня, когда Его, по доносу Иуды, схватила стража, чтобы увести на казнь, Иисус, уже прозревавший свой скорый конец, сидя с учениками за позднею трапезой, в задумчивости разломил хлеб, покрошив его в чашу с вином, и, обратясь к ученикам, промолвил:

– Примите, ядите! Сие есть тело мое и кровь моя Нового завета!

Тускло чадили масляные плошки. Двенадцать скитальцев во главе со своим наставником, они ели в задней комнате бедного пригородного дома. Ели не потому, что исполняли обряд, а потому, что были голодны и усталы. Грозно пошумливал невдали, укладываясь спать, великий и гордый город. «О Иерусалим! – как-то воскликнул Христос. – Ты, побивающий камнями пророков своих!» Испеченный на поду грубый хлеб, да дешевое кислое красное вино, разбавленное водою, да горсть оливок – о мясе козленка им не приходилось и мечтать! – вот и вся трапеза. И их было мало, так мало в этом чужом и враждебном, гордящемся храмом своим, торговом и шумном городе! Их было только двенадцать человек. Дух отчаяния, дух скорого отречения от учителя своего витал над ними. В этот миг Иуда встал, окутав лицо плащом.

– Что делаешь, делай скорей! – с суровой горечью произнес наставник. Ему уже оставалась только часть ночи: моление о чаше в Гефсиманском саду.

Так ли бестрепетно уведал он о предназначении своем? Так ли спокойно отпустил от себя Иуду? Но сделать уже ничего больше было нельзя. Вскоре, когда сад наполнился стражей, шумом и лязгом оружия, он сам остановил ученика своего, взявшегося было за меч. Отрубленное ухо раба первосвященникова – вот и вся кровь, пролитая за него в Гефсиманском саду. Да, они, ученики, были готовы умереть, сражаясь. Но не это было важно теперь. Важно было – важнейшее. И в этом, важнейшем, они были еще не тверды. «До того как пропоет петух, ты трижды отречешься от меня», – сказал он Петру – и не ошибся. В свалке, в толпе, когда ему при желании можно было бы скрыться, он не пожелал бежать. Иуда подошел и облобызал Христа. Это был условный знак убийцам: «Поцелуй Иуды». Учителя схватили. Жертва, кровавая добровольная жертва за други своя, была принесена.

Позднее, припоминая и сопоставляя, постигли уцелевшие ученики грозный смысл Иисусовых слов, сказанных над преломленным хлебом, и поняли, что то был завет на грядущее. Хлеб и вино – тело и кровь. И крест, и мука крестная. Жертва, которую смертный постоянно приносит на алтарь человечества, высшая жертва Создателя Созданию своему. И, собираясь тайно на общие трапезы, стали они с тех пор преломлять хлеб и крошить в багряное вино, смешанное с водою. Дабы не забыть. И укрепиться духом. И не пострашить пред смертною мукою, когда придет роковой час. И во время трапезы знали: не хлеб и вино, а тело и кровь Господа своего вкушают они, чудесно пресуществленные из вина и хлеба, приносимые каждый раз заново и заново на алтарь человечества. И не прекратится жертва, и не оскудеет любовь того, кто смертною мукою указал путь заблудшим чадам своим. И каждый раз, чудесно преображаясь в таинстве евхаристии[5], хлеб превращается в тело, а вино – в кровь Господнюю.

Ученые мужи укажут тут, пожалуй, на элементы древней магии приобщения, свойственные многочисленным языческим культам, а именно – поедание частицы бога (тотема, тотемного животного) с целью получения (перенесения) его свойств на самого себя. Нелишне будет напомнить о принципиальном для древнего человека различении двух магических действий, а именно: обрядового поедания врага, трансформировавшегося в черные дьявольские культы с людоедством, ритуальными убийствами и проч., – и поедания своего бога (хозяина, покровителя), который добровольно отдает себя, свое тело, дабы укрепить своих подопечных или даже перейти в них, обретя в них новую жизнь. Таким образом, эти два действия, для современного человека вроде бы и схожие, имеют принципиально два противоположных смысла: борьбы – уничтожения, с насильственным подчинением чужой силы, и союза – присоединения, с передачей силы последователям своим. Можно бы проследить названные обряды исторически, найти тьму примеров, когда первоначальный кровавый культ (часто с человеческими жертвоприношениями) с течением веков смягчался. Подлинная кровавая жертва заменялась предметом или веществом, только символизирующим ее в обряде… И тут-то мы и подойдем к таинству «преображения» хлеба и вина в тело и кровь Господнюю. Все это и многое другое можно бы, повторяю, высказать здесь, как и про связь (в значительной мере по противоположности) христианского культа с древнееврейским. Почему Христос в проскомидии и получает название агнца (по аналогии с еврейским пасхальным жертвоприношением: закланием и поеданием ягненка), и многое еще можно бы вспомнить тут, хотя можно и не вспоминать вовсе. Дело в том, что ритуал, культ, никогда и нигде не является рациональным изобретением ученых или жрецов, а всегда и всюду возникает в результате горячей веры – переживания и уверенности в исключительности для себя и истинности в высшем смысле всякого данного ритуала.

Скажем так: обряды не создаются, а складываются, возникают. И для того чтобы сложилось, возникло таинство евхаристии, нужна была горячая вера, во-первых, в исключительность, важность самого акта добровольной жертвы Иисуса Христа для духовного спасения своих последователей – христиан. Нужна была экстатическая вера в то, что пресуществление в самом деле происходит, и недаром история отмечала множество случаев, когда верующие видели действительно на престоле, в причастной чаше, вместо хлеба – агнца или даже младенца Христа. То есть для них даже и зрительно, и по ощущению происходило превращение хлеба и вина в тело и кровь Христову. Легко понять поэтому, какое экстатическое состояние могло охватывать верующих во время таинства пресуществления в те, уже далекие от нас века, когда вера была живой и грозной, когда религия обнимала и пронизывала всю жизнь, когда за принципы, имеющие для нас не больше значения, чем древняя мифология, люди бестрепетно отдавали жизнь, шли на костер и муку, доводя себя в воображении своем до такого состояния, что на ногах и руках у иных сами собою появлялись вполне реальные кровавые язвы – стигматы, следы гвоздей, коими был некогда прибит Спаситель ко кресту.

Да, впрочем, что говорить? Поставим вопрос иначе, не в плоскости исторических научных исследований, а в другой. Не является ли во все века истории для человека высшею ступенью подвига, высшим состоянием, до коего он может подняться в героизме своем, подвиг и состояние жертвенности? И в этом смысле не будут ли вечны и на все века справедливы слова о том, что «никто же большей жертвы не имет, аще отдавый душу за други своя»? Что, скажем уж до конца, без этого высокого чувства, без этой готовности отдать себя за других человеческое общество попросту не может существовать, что когда тот или иной человеческий коллектив пронизают идеи своекорыстия, эгоизма, жестокости и насилия, человеческое общество, побежденное ими, скоро гибнет, как бы устроено и могущественно оно ни было. И в этом смысле, по крайней мере, мы можем говорить даже и теперь, и с точки зрения нашего атеистического и материалистического воспитания, что жертвенный подвиг Христа в пору крушения античного мира спас человечество от гибели, указав новые идеалы новой жертвенности, новой самоотдачи «за други своя», взамен утраченных античных, и тем самым позволил утерявшему цель и смысл существования обществу вновь обрести для себя и цель, и смысл, и веру, вырастив в недрах умирающего античного мира новые живые побеги юной культуры, охватившей вскоре все Средиземноморье и половину Европы и получившей со временем название культуры христианской.

Скромный обряд, трапеза верных, вспоминающих учителя своего, с течением веков превратился в пышное богослужение, литургию, или по-русски обедню (название «обедня» указывает на обычное время совершения ее – до обеда). Явились строгие правила, чтение Апостола и Евангелия, кондаков[6] и тропарей[7], стройное пение антифонов[8] и молитвословий украсили древний обряд. В напряжении духовного творчества первых веков христианства сами собою слагались все более сложные формы литургического действа. Виднейшие отцы церкви, Иоанн Златоуст и Василий Великий, оставили нам свои каноны литургий, ставшие основою православного богослужения. Само литургическое действо обозначало теперь как бы сразу и рождение, и крестную смерть агнца – Христа. Отправлять литургию получил право только пресвитер, священник. (Дьякон уже не имеет права совершать литургию.) Приготовление символической трапезы – проскомидии (разрезание хлеба – вынимание частиц из просфор, приготовление вина и проч.) происходит обязательно в алтаре, на жертвеннике, и совершается священником после обязательного к тому молитвенного приуготовления.

Пока в алтаре происходит приготовление святых даров, в храме находятся молящиеся христиане и те, кто еще не принял крещения, а только готовится к тому, – оглашенные; и начало литургического действа так и называется: «литургия оглашенных». На литургии оглашенных, после великой ектеньи[9], антифонов, пения «трисвятого» и прочих молитвословий, читают отрывки из Евангелия, что символизирует проповедь Христа народу (почему эта часть литургии и открыта равно для всех – и христиан, и неверующих). Напомним, что младенец Варфоломей закричал впервые как раз, когда хотели начать честь Евангелие, то есть, по христианской символике, перед проповедью Христа.

После литургии оглашенных начинается главное литургическое действо – «литургия верных». Оглашенных и вообще всех прочих, кто не причастен к тайне крещения, просят выйти из храма возгласом: «Изыдите, оглашенные!» В воспоминание о тех древних, укромных литургиях, совершаемых во враждебном окружении, втайне от властей, преследовавших христиан, дьякон восклицает: «Двери, двери!»

И вот начинается важнейшая часть обедни – перенесение святых даров с жертвенника на престол. Хор после ектеньи «Паки и паки миром Господу помолимся» запевает херувимскую песнь: «Иже херувимы тайно образующе и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подымем, ангельскими невидимо дориносима чинми: аллилуйя, аллилуйя». (Здесь говорится об ангелах – невидимых копьеносцах, охраняющих святые дары. Насколько важна эта часть литургии, свидетельствует уже то, что по вопросу: единожды или трижды пропевать в конце херувимской песни «аллилуйя», в XVII столетии начался яростный спор староверческой и никонианской церквей.) Именно в этот торжественный миг Варфоломей прокричал вторично, нарушая пристойность обряда.

Третий крик ребенка раздался уже после самого претворения, перед причастием, когда дьякон возглашает: «Вонмем!» А иерей, вознося дары, отвечает ему: «Святая святым!»

Что означал этот троекратный крик, нарушивший благочиние службы? Был ли то крик радости и веры во время происходившего таинства или, наоборот, вмешательство злой силы, стремящейся нарушить стройное течение литургии? Ведь еще и так при желании можно было повернуть событие!

Бабы окружили смущенную боярыню.

– Покажь ребеночка-то! – требовательно приказывали ей.

Под широким боярским опашнем, что скрывал вздетый живот беременной, можно бы было и новорожденного спрятать. Еще что нам дивно и что следует объяснить, это женская, бабья бесцеремонность, с коей обступили великую боярыню посадские и купеческие женки. Но тогда, в те века, церковь действительно уравнивала, и тут были все – молящиеся, и все бабы – бабы, и не было лакея с дрожками у паперти, и одежда была похожей. (И не было, еще не было крепостного права! Того тоже не забудем днесь!) Мы же отравлены воспоминаниями о надругательствах барских над бесправною дворней в восемнадцатом-девятнадцатом столетиях, мы же и боярина представляем в виде барина пушкинской или хоть екатерининской поры, во французском платье, в пудреном парике, с тростью и лакеями за спиной. А этого не было. Еще не было. В церковь шли пешком, все и всегда. Тем паче женщины. Даже и много позже, даже и века спустя (царицы уже!) шли пешком из Москвы в Сергиеву лавру на поклонение. Шли с толпами молящихся, в одно, так что же говорить про четырнадцатый век!

Бабы теребили, ощупывали даже беременную боярыню:

– Где ребеночек-то? Детский же был крик-от!

А она краснела, тупилась и повторяла, отпихивая слишком бесцеремонные руки, что нет, не прячет она дитятю где под опашнем, что дитя в ней, самой, еще не рожденное… И тут-то чьи-то круглые глаза, кто-то громко охнул, кто-то всплеснул руками:

– Ба-а-абы! Ребеночек-то во утробе прокричал! Анделы! Не простой, видно! Да уж не черт ли тут подводит, не нечистая ли женка, жена боярская, что приперлась в церкву на сносях, уж чего у ней во черевах-то?!

Про то, что ребеночек святой, не вдруг подумают, из зависти бабьей сперва про худое скажут. Тем паче боярыня все-таки, боярыня великая, а уж и знают, что нынче, по нонешним временам, обедневшая боярыня-то! Что уже нет той силы, и славы, и богатства того, и уже не робкая зависть, а глумливое насмешничанье порой послышится ей вслед. Тем паче тут, среди народа, в церкви, где она одна среди прочих нарочно на хоры не пошла, стояла в толпе внизу, смиряла себя. Самой разве легко видеть ежеден заботно хмурое лицо супруга, и скудость наступающую, и небрежничанье холопов, тех, что прежде стремглав кидались по первому знаку…

И вот теперь новая забота, новое горе, новое трудное испытание – этот вот ребенок, второй сын (чуялось как-то, что сына дает ей опять Господь). Старшенький, Стефан, уже и грамоту начал постигать, а этот какой-то будет еще?! И вот тут, воротясь из церкви, в слезах, повестила она супругу своему про наваждение – чудо ли? – случившееся с нею на обедне… И священника призывали, и, отслужив молебен, а после отведав обильной трапезы и прилично отрыгнув, успокаивал родителей отец Михаил, толковал от писаний, от текстов… А неуверенность осталась, и, борясь с нею, строже и строже блюла беременная весь чин христианского жития, молилась часами, постилась по средам и пятницам, содержала себя в чистоте телесной и духовной. К тому часу, как родить, лицо истончилось, стало прозрачным до голубизны, и глаза – огромными. Уже и супруг, коему хватало своих забот, стал взаболь бояться за нее – не скинула бы плод, не умерла бы сама от добровольно наложенной на себя тяготы!

Но не беспредельна труднота бабьей тягости. Срок родин подошел благополучно. И то еще скажем, что, к счастью великому, не в возке, не в пути, не в траве под кустом и не в придорожной курной избе, а дома, в своих хоромах боярских, довелось Марии произвести на свет второго, самого знаменитого сына своего.

Глава шестая

Женщина, рожающая в родильном доме, где ребенка уносят и приносят медсестры, чаще всего не видит первого взгляда новорожденного. Между тем, поглядев внимательно в глаза только что появившемуся на свет ребенку, трудно порою не смутиться духом и даже не ощутить жути – такое недетское, взрослое, мудрое и смятенно-трепетное выражение имеют они. Такие глаза, такой взгляд, пожалуй, только у серафимов Феофана Грека в куполе Спаса на Ильине в Великом Новгороде. Как будто откуда-то оттуда, «из выси сфер», пришедшая душа с трепетом ужаса оглядывает впервые этот, наш мир. Очень скоро, впрочем, и взрослость, и мудрость взора ребенка проходят, и глаза становятся обычными, глуповато-спокойными глазами дитяти. Чудо окончилось, душа вошла в плоть, и уже не проглядывают в телесном, пугая взрослый ум, глубины нездешних миров.

Боюсь утверждать – не видел, не зрел, не сравнивал! Но нет ли в этом, первом и скоро преходящем взгляде предвиденья каждой данной судьбы? Того, что определит человеку всю его последующую жизнь? Быть может, только очень старые священники, ведающие судьбы прихожан своих, коих им доводилось крестить, могли бы ответить утвердительно на этот вопрос.

В старину (да и не такую уж древнюю!) рожали дома, и боярыни так же, как и черные женки. И из высокого своего покоя, из вышних горниц, Мария, когда подошел ее час, тоже выходила в хлев. И тут, в парной духоте, где в полутьме шевелились, вздыхая, коровы, на свежей соломе, стоя, держась руками за перекладину, и рожала. Ну и – барыня все же! – не одна повитуха, а еще четверо сенных женок были при сем. Две поддерживали под руки со сторон, одна держала подол боярыни (не замарать бы дорогую сряду), другая стояла наготове с чистым убрусом и свечой.

– Потягни, потягни, милая! – приговаривала повитуха.

– Да я… – кусая губы, чтобы не закричать, бормочет роженица. – Да я… со Степушкой-то словно легше было… Ой!

– Ну, ну, душенька ты наша! Ну же! Пошел, уже пошел…

– Ой! Ой!! – не выдержав, наконец закричала Мария.

И тут, в трепетном свете свечи, что плясал огоньками в больших любопытных коровьих глазах (животные оглядывались, переминаясь, не совсем понимая, почто и к чему суетятся здесь все эти женки и пляшет тревожащий свечной огонек), боярыня, запрокинув голову с досиня закушенными губами, почти повисла на скользкой жерди, не держи со сторон, невесть и устояла бы, лишь горячий шепот и услыхала сквозь рвущуюся боль: «Идет!» И – в надрыв почти уже – огромное, опустошающее облегчение…

Только страшно дрожали расставленные ноги, и что-то там делали женки с повитухою, которая сейчас ловко приняла младенца в чистый убрус, тут же, слегка обтерев с него родимую грязь, положила на солому и льняною ниткою перевязывала пуповину, а перевязав, наклонилась и зубами, слегка зажевав, отгрызла лишнее, тут же и подшлепнув младенца: «Дыши!»

Под руки, почти обморочную, Марию отвели-внесли в терем и уложили на ложе, тоже соломенное, застланное рядном, а сверху белым тонким полотном, но без перины, чтобы не было жаркой мягкости, вредной роженице.

Тут, в повалуше, уже толпилось едва ли не полтерема, и не только женки и девки, совали нос и любопытные мужики, которых тотчас, впрочем, и выпроваживали взашей.

Посреди покоя уже было водружено дубовое корыто с теплой водою, и сейчас, уложив и обтерев влажной посконью боярыню, женки во главе с повитухою, бережно развернув, обмывали в корыте попискивающего малыша.

Боярин Кирилл протолкался сквозь суетящийся бабий рой к ложу жены, склонился над нею.

Мария вздрагивающими потными пальцами тонкой руки коснулась чела супруга. Огромные, полные пережитого страдания и счастья, обведенные синею тенью глаза оборотились к такому дорогому сейчас – особенно дорогому! – доброму и растерянно-беспомощному лицу супруга.

– Отрок, – прошептала, – сын!

Кирилл покивал головой, знаю, мол. В горле стало комом, не мог ничего и выговорить. Только еще ниже склонясь, коснулся бородою влажных, исстрадавшихся рук дорогой своей печальницы. Все заботы и труды сейчас – посторонь. Жива, благополучна! И – сын.

– Ты иди… – прошептала, едва заметным движением перстов перекрестив счастливого отца.

Кирилл распрямился: высокий (женки все были по плечо ему), статный, как и прежде, как и всегда. Даже и тут, на ложе болезни лежа, узрела Мария опять и вновь, как царственна на нем даже и простая домашняя сряда. А вот не судьба, не талан… Мельком прошло облачною тенью суедневное, заботное, о чем в сей час и думать не хотелось совсем… И вот тут-то ей и поднесли младенца, уже умытого, уже укутанного в свивальники, с одною сморщенной красною мордочкой, темнеющей среди белого полотна. И уже в свете дорогих свечей в высоком свечнике у ложа заглянула Мария в глаза будущего (еще не крещенного) отрока Варфоломея и не могла не узреть, не прочесть в них удивительного знака грядущей его судьбы.

Сперва-то, как поднесли, увиделись одни светлые бровки и пухленький ротик с забавно приподнятою, жаждущей материнского соска верхнею губкой. И Мария, уже протягивая ладони к теплому свертку, лишь мельком заглянула в большие, отверстые миру глаза дитяти. Заглянула. И сама испугалась даже. Со сморщенного детского личика на нее глядел старец. Глаза жили как бы даже отдельно, полные безграничного терпения и тайного прозренья, и ее словно овеяло тихими крылами, даже и протянутые ладони замерли в воздухе на миг. Свет струился на нее из очей дитяти, голубовато-искристый, неземной, как будто бы бархатный на ощупь свет… И… не виновата она, что охватила судорожно, прижала к себе поскорее, едва не вдавила в крохотный рот набухший, потемневший сосок. И пока сосал – не жадно, крутя головкою, захлебываясь, дергая и теряя, как, бывало, Стефан, а задумчиво, ровно и плотно, словно бы исполнял работу, думая в то же время совсем о другом, – все боялась, как оторвет от груди? Боялась вновь нечаянно заглянуть в отверстые очи.

Впрочем, пугающее это прозрение в глазах у дитяти быстро окончилось. Мальчик Варфоломей стал упитанный, спокойно-веселый, и, ежели бы не то событие в церкви, он и не тревожил бы ничем родителей своих, все внимание которых по-прежнему забирал старший, Стефан. Тем паче Мария почти тотчас опять понесла и невдолге родила третьего сына, названного Петром, так что тут и заботы, и внимание, все пришлось делить натрое (и даже начетверо, самая старшая подрастала дочерь, в близких годах уже превратившаяся в невесту).

Не был к тому же Варфоломей ни тщедушен, ни нервен излиха (да и будь он заморыш отроком-то, не вымахал бы к мужскому возрасту противу прочих «в два мужика силою», как сообщает первый его биограф, Епифаний). Одна только странность была у дитяти: не брал грудь по постным дням, средам и пятницам. И не то чтобы дергался или кричал, нет! Попросту отворотит личико и лежит, задумчиво глядя вдаль… Опять трудно верить! Может, плохо брал? Мать даже и то пробовала: влагать ему сосок в рот насильно, а он все одно не сосет, зажмет сосок деснами, да так и лежит, не чмокая и не шевеля губами… Что ж! Суровое соблюдение постов и постных дней Марией, пока носила плод, могло же воспитать и в младенце Варфоломее эту наклонность к перерывам в пище. Быть может!

Хоть так объяснить – понять. И еще он не брал грудь после обильной мясной пищи матери (и у кормилиц не брал груди тоже). Верно, тонкость натуры, которая отличала Сергия всю жизнь от прочих, «сверхчувствие» его сказалось уже тут, на самой заре жизни, в тонком различении вкуса материнского молока.

Но и это заметила Мария не вдруг, а после. После того всего, что назвал летописец Ахмыловой ратью.

Глава седьмая

– Беда, жена! Надо бежать!

Пляшущие огоньки двух свечей едва освещали тесовую лавку, корыто с дымящейся водой, угол божницы да край стола с разложенными ветошками и белым льняным убрусом, расстеленным поперек столешницы, на котором Мария с нянькою и сенной девкой кончали перепеленывать вымытого, накормленного и теперь забавно гулькающего малыша, который, тараща круглые глазенки, любопытно выглядывал из тугого свертка и дергал щечкой, пытаясь и не умея еще улыбнуться.

Мария подняла голову, еще не понимая, еще ответ улыбки дитяти блуждал на ее лице, и прежде смысла слов поразило ее лицо супруга – смятое, растерянное, с погасшим, бегающим взором, с пятнами лихорадочного румянца на щеках и лбу, – такого с ним николи не бывало, ни в мор, ни в иную беду, ни даже в набег Кочки, даже и тогда, когда дошла весть о гибели Михаилы Тверского в Орде – последнего из князей, как всегда повторял Кирилл, кто мог спасти Русь и Ростов от гибели.

Муж сдался, сник, сломался духом, – поняла она, – и это было самое страшное, страшнее того, что он бормотал, словно в бреду: про Ахмыла, посла татарского, про горящий Ярославль, про то, что и Ростову уже уготована та же беда, и все бояре, весь синклит, уже покинули город, сам Аверкий бежал невестимо, бросив обоих молодых князей на произвол судьбы, да и они уже, верно, побегли вон из града… И что их поместье стоит как раз на ярославском пути!

Она встала, едва не уронив маленького Варфоломея, сделала шаг, второй навстречу супругу, и у самой вдруг все словно поплыло в глазах: стала мягко заваливать навзничь…

В обморочных сумерках чьи-то руки, пляска дверей, голоса, грубый зык Яши, старшего ключника, топот и гам снаружи… Кирилл держал ее за плечи. Мария, медленно приходя в себя, стуча зубами о край ковша, пила терпкий, холодный квас. А уже в горнице полюднело. Суетились, несли сундуки и укладки, сворачивали толстый ковер, уже держали наготове дорожный опашень боярыни, уже укутывали маленького, когда в покой ворвался разбуженный нянькою и едва одетый Стефан:

– Батюшка! Татары, да? Будем драться?

– С Ордой?! – вопросил, бледно усмехнувши, отец. – Бежим, вот!

– Бежим? – Мальчик недоуменно уставился на родителей, только тут приметив гомон и кишение прислуги, торопливый вынос добра и рухляди. – Нет! – возопил он с отчаяньем и слезами в голосе. – Опять! Опять то же! Батюшка! Ты должон погинуть, как князь Михайло в Орде, вот! – выпалил вдруг Стефан с разгоревшимся лицом, сжав кулаки. – А я… а мы все… – Он не находил слов, но такая сила была в голосе отрока, что Кирилл смутился, отступив.

Испуганная Мария попыталась было привлечь первенца к своей груди, но он упрямо вырвался из разнеживающих материнских объятий и стоял одинокий, маленький и неумолимый с тем, уже начавшим обозначаться сквозь детскую мягкость резким обрубом прямого стремительного лица, будто стесанного одним резким ударом топора ото лба к подбородку, с темными провалами очей, «огненосных», – как скоро назовут глаза юноши Стефана, – стоял и не прощал всему миру: себе, родителям, граду Ростову, готовый укорить даже и Господа, ежели б не знал твердо, что нынешнее гибельное позорование Руси есть Божья кара за грехи преждебывших и нынешних русичей…

– Погибнуть, да! И я, я тоже!

– А что будет, когда татары придут, со мною? – вопросила Мария. – И с ним? – указала она на сверток с красным личиком в руках у няньки.

Стефан перевел взгляд с матери на меньшого братца, так некстати появившегося на свет, набычился, не зная, как и чем возразить матери, минуту постоял, пунцовый, закусив губы и сжав кулачки, и вдруг, громко зарыдав, выбежал вон из покоя.

– Беги за ним! – первая нашлась Мария, пихнув в загривок сенную девку.

Тут же двое оружных холопов, опомнясь, бросились ловить отрока. Стефан, пойманный ими на переходах, не сопротивлялся, только, пока его несли до возка, бился в отчаянных судорожных рыданьях, запрокидывая голову, храпя и кусая себе губы…

Нежданный приступ и укоризны сына заставили Кирилла опомниться. Он попытался взять себя в руки. Сняв ключи с пояса, велел выносить дорогое оружие и узорочье из бертьяницы. Но все плыло, проваливало, мутилось в голове, и кабы не Яков, так бы и потекло мимо, нелепо и врозь, рассыпаясь в безобразном, безоглядном бегстве…

Яков поднял на ноги дружину, силой собрал растерянных холопов, повелел запрягать и торочить коней и выпускать на волю скот из хлевов – по кустам разбежат, дак и то татарам поболе заботы станет имать кажного арканом!

На крыльце их обняла теплая летняя ночь. Сухая, нагретая за день пыль отдавала солнечный зной и гасила шаги. Шелестели кузнечики в кустах сада. Звезды, срываясь, чертили огнистый след. Ночь пахла теплом, мятою, зреющим хлебом. Но в теплой ночи потревоженно ржали кони, плакали дети, гомонили бабы, и зарницы, вспыхивающие над землей, казались заревом горящего Ярославля.

Мария, укутанная, крепко прижимая к себе малыша, повалилась в глубокую телегу, на сено.

– Степушка где?

– Повезли уже! – отозвались из темноты.

– Стефан со мною! – послышался голос супруга.

Возки и телеги, все, что имело колеса, уже выезжали, груженные наспех накиданным добром, со двора. Коровы и овцы непутем шарахались под ноги коней. В ночи мычало, блеяло, хрюкало, выли собаки, голосили, словно уже по покойникам, женки. Кто-то бежал сзади с криком: «Матушка боярыня! Матушка!» Мария хотела остановить, но возчик яро и молча полосовал коня и телега неслась, подкидывая и колыхаясь на всех выбоинах, и ей оставалось только сжимать малыша, чуя, как нянька с двумя сенными перекатывают по ногам, хватаясь в темноте за высокие края телеги. И бежали, дергаясь вверх и вниз, звезды над головой, да чья-то косматая и черная в ночи голова, склоняясь со скачущего обочь с телегою коня, хрипло спрашивала:

– Боярыня здеся?

– Здеся! – хором отвечали бабы.

И голова исчезала вновь, только мерный конский топот с редкими сбоями несся посторонь, словно пришитый к тележному колесу.

Теряя возы и людей, выматывая коней, взъерошенных, мокрых, в мыле и пене, они неслись, минуя темные, еще не разумеющие беды деревни, сквозь запоздалый брех хриплых спросонья собак, мимо и прочь от Ростова, забиваясь в чащобы, по малоезжим, глухим, затравянелым дорогам. И уже утро означило легчающее небо, и первые светы зари поплыли над курящей паром землей, когда Яков, что вел ватагу, разрешил остановить, покормить и выводить шатавшихся коней.

С избитыми боками, с трудом разжав онемевшие руки, не понимая даже, жив ли малыш, ощущая противную мокроту внизу тела и тошнотворные позывы, Мария с трудом выбралась из телеги, тотчас вся издрогнув от холодного утренника. Зубы начали стучать – не унять было, как ни сжимала. Подъехал Кирилл. Тяжело, шатнувшись, свалился с коня. Ей дали чего-то испить, есть она не могла, помотала головой. Нянька помогла расстегнуть саян, поднесла, не распеленывая, малыша к груди. Слава Господу, молоко не исчезло, текло по-прежнему, и грудь легчала, по мере того как маленький деловито сосал. Подходили мужики, но даже и стыда, что боярыня на людях с голою грудью, не было, до того устала и до того болело все тело.

Подошел, шатаясь, Стефан, с черной умученной мордочкой.

– Прости, мамо!

Молча огладила, ткнувшись сухими губами ему в висок. Глянула снизу вверх на мужа и поскорей отвела глаза, увидя ту же, вчерашнюю, испугавшую ее давеча жалкую потерянность на родном, всегда таком красивом и строгом, но все равно дорогом лице.

Потом уже, когда все кончилось, и это позабывалось порой…

Они отсиживались в лесной деревушке, перенимаючи слухи. Кирилл уезжал, и от него не было ни вести, ни навести. Мария пристроилась спать в летней клетушке, не разоболокаясь, мыться в печи в очередь со своими холопками, хлебать мужицкие шти; помогала, чем могла, по хозяйству, даже и жать ходила вместе с бабами, а Стефана послала возить мужицкие снопы с поля. Уже и обдержались, и привыкать стали, когда наконец воротились веселые, успокоенные супруг с Яковом и Кирилл, вольно развалясь на лавке, сказывал, как все устроилось, какой разор и разброд творились в Ростове, брошенном боярами и владыкой, как Игнатий – сказалась ордынская кровь! – ременной плетью расчищал себе путь, разгоняя, словно овец, перепуганных горожан, как настигли и воротили епископа Прохора, как сами потрошили сундуки в брошенных теремах, собирали испуганный клир церковный, как вели их, почти падающих в обморок, с хоругвями в дрожащих руках и как стих, засопев, Ахмыл, старый знакомец покойного Михайлы Тверского, услышав из уст Игнатия речь татарскую; какие подарки передавали ордынцам, как успокоили город и возвращали разбежавшихся смердов…

– Потратиться-таки пришлось и нам! – со вздохом присовокупил Кирилл.

– Да и то еще подвезло… – подал голос в свой черед Яков. – Сын еговый, вишь, Ахмыла-то, на Ярославли глазами заболел. Владыко исцелил ево молитвою, освященной водою помыл, да… Господь помог!

– Господь! – добродушно отозвался Кирилл, веселыми глазами озирая свое семейство.

Мария слушала немо, с тупою тяжестью в сердце и голове. И вдруг в ней, возможно от усталости, крестьянского тяжкого труда, нездоровья, страхов, горькою волной поднялось запоздалое отчаяние. Остро увидела она всю свою жизнь, красавца-мужа, который надевал писанный золотом шелом и дорогой доспех только для торжественных выездов, ни разу не ратясь, потерял все или почти все (и даже маленький Стефан кричал ему – погибни со славой!), и что вся жизнь их была для одного этого: для шествий, с хоругвями и поклонами, выездов с князем, посольских дел, не нужных, как прояснело теперь, никому и никого не спасших… И не потому ли, да именно поэтому, он и неуспешлив днесь! Какая корысть в том, что был ты честен и верен сменявшим друг друга юным князьям? Что был щедр, хлебосолен и нищелюбив? В спокойную пору, тогда еще… до Батыя, быть может, пригодились бы твои и стать и норов – но не тут, не теперь! Как же ты не видишь, ладо мой, отец детей моих и свет очей моих, как же не узришь позора в том, что вышли вы, мужи, бояре, ратные люди, да попросту мужики, наконец! С хоругвями, встречу поганому бесермену, послу татарскому, с дарами, яко волхвы ко Христу новоявлену! Смилостивил, испугался за сына… Сын-то еговый глазами заболел, видно, от жара огненного, – задымил очи на пожаре Ярославском! С хоругвями, крестным ходом, яко благодетеля своего…

– А кабы не исцелил?! – спросила вдруг Мария, звонко, в надрыв, и, склонясь, горько заплакала: о себе, о нем, что только и умел всю жизнь умолять, просить, шествовать, когда надо было драться, подличать, предавать или уж безоглядно идти на крест!

– А кабы не исцелил? – повторяла она, вздрагивая, горбатясь и закрывая лицо руками, меж тем как Кирилл, испуганный, пав на колени перед женой, пытался, как мог, утишить ее рыдания. Знал бы он, сколько ей пришлось пережить за эти смутные дни!

Стефан слушал, бледный, повторяя одними губами: «Господь!»

* * *

Возвращались едва не на пепелище. Все было разорено и порушено. Татары, свои ли – не поймешь, поозоровали всласть. Сорванные двери, выбитые оконницы, поваленные огорожи… Едва четверть разбежавшегося скота удалось собрать по кустам. Недосчитались и многих слуг, сбежавших напрочь. Почитай, ежели бы и сгорел город, боярину Кириллу не много большего убытку стало от Ахмылова нахождения…

Глава восьмая

Минуло четыре года. Четыре года относительного покоя, когда можно отстроить порушенные хоромы, когда бабы вновь рожают детей, а мужики пашут и сеют хлеб. Хотя уже в воздухе носило, что Юрий вновь схлестнется с Дмитрием, и горе тогда Ростову, зажатому меж Тверью и Москвой! А подрастающие князья, словно переняв наследственную болесть, начинали тяжко ссориться, чему деятельно помогали многие бояре. И уже скоро дело должно было дойти до дележа града Ростова и волости… И все же это были относительно спокойные годы, о чем Кирилл почасту толковал с зятем своим, Федором Тормосовым, когда те наезжали гостить, обычно всей многочисленной семьею, со свояками, тетками, племянниками, детьми и челядью. И венцом всех этих разговоров было одно: кто одолеет, в конце концов, Москва или Тверь? Тверь была привычнее, спокойнее, спасительней казалась для града Ростова.

Мечты, похороненные со смертью Михаила Тверского, все еще робко брезжили в неспешных застольных речах.

– Вот бы, ежели бы… Покойник, Михайло Ярославич, царство ему небесное, гляди-ко, почти уже всю землю Владимирскую совокупил в руце своя! За малым дело не состроилось! Новгород Великий, вот… Да, Новгород! Упрямы, непоклонливы новгородцы-ти! А ныне опять все поврозь, да под московского князя головы клонят…

Жена была права в давнем озарении своем. Кирилл всю жизнь мечтал о благолепии, о торжественном уставном несении вышней службы, и всю жизнь, в тайная тайных души, верил, что князь должен быть справедлив, великодушен, мудр и милосерд, и когда раз за разом видел иное – недоумевал, не верил, не понимал и не принимал, на многое и вовсе решительно закрывая глаза.

В иную пору, в иной действительности был бы Кирилл и в почете и на месте своем. Но тогда, когда все рушилось, бродило, а новое не устоялось еще, он был порою смешон, как токующий тетерев, что слышит одного лишь себя.

Но уже и эти заботы отходили для него посторонь, теряли прежнюю свою остроту и боль. И все чаще Кирилл такие вот беседы кончал присловьем:

– Един Господь!

В нем все укреплялось и росло сознание, что земная жизнь, его труды и чаянья – суета сует и всяческая суета и то, чему он посвятил свою жизнь, вряд ли столь уже важно перед лицом Господа и той, другой, истинной, вечной жизни. И все меньше трогало Кирилла, что хозяйство плыло из рук, уходило добро, уходили люди, пустели волости, некем и нечем становилось содержать городской двор… Здесь, на земле нажитое, оно и должно было остаться на этой земле.

Впрочем, хоть и скудел боярин Кирилл, все же он оставался великим боярином, и хозяйство его, трижды порушенное, все еще было боярским и большим. И сына Стефана отдали учиться не куда-нибудь, а в Григорьевский затвор, рядом с княжеским теремом, куда ушла едва ли не вся библиотека князя Константина Всеволодича, и отроки лучших боярских семей учились именно здесь, и самые ученые иерархи церковные выходили именно отсюда.

К Кириллу невидимо подходила старость. Подходила, как наступает тихая осень. Все еще тепло и солнечно, но редеют леса, свежеет воздух, меркнут краски, и вот уже каким-нибудь ранним утром треснет льдинка в лужице под ногой, и птичьи караваны уходят в синих холодных небесах туда, на юг… Так было и с ним: не согнулся стан и сила еще не ушла из предплечий, и в светлых волосах не вдруг проглядывали, прячась, нити седины, но уже виднее стали белые виски, и узкою лентою посеребрило бороду, и посветлели брови, и новые, добрые складки пролегли у рта, и морщинки у глаз не сходили, даже когда он переставал щуриться. И все больше от дел городских, невеселых, обращался он к детям, словно в них чаял достичь того, до чего не удалось досягнуть самому, себе же оставляя в дальнем далеке тихую надежду на монастырское уединенное успокоение.

В детях на первом месте был для него Стефан, горячий и нравный. С ним, как с равным уже, проводил Кирилл часы, толкуя греческие книги, обсуждая деянья Александра Македонского, Омировы[10] сказанья, чтя вслух хронику Амартола[11] и русские летописи, по которым недавняя и уже отошедшая в небытие киевская старина выглядела величавой и славной, а князья киевские – Ярослав, Святослав, Олег, Владимир, креститель Руси, – великими и грозными.

Малыши – Варфоломей с Петром – занимали гораздо меньше места в душе и в мыслях родителя, хотя и помнилось, и тревожило бывшее в церкви, но помнилось и поминалось от случая к случаю, а так, ежеден, Варфоломея не выделяли в особину, уделяя ему и меньшему брату поровну вниманья и ласки. И, как часто, как всегда бывает, просмотрели те незаметные и крохотные поначалу отклонения, те поступки, совершенные «не так» или «не совсем так», которые ознаменовывают начало человеческой неповторимости. Но что было неповторимо в характере Варфоломея?

Толстый карапуз, качаясь на ножках, косолапо идет к двери, на четвереньках перелезает через порог, действуя одною рукой: в другой, в потном кулачке, зажато что-то. Вот он, поворотясь задом, спускается, как медвежонок, со ступеньки на ступеньку, вниз по долгой красной лестнице высокого крыльца. И наконец, в очередную соступив, босая ножка ощущает вместо щекотной сухости дерева теплую пыль двора. Покачиваясь, он идет по двору туда, к высокому, выше его роста, бурьяну, приговаривая шепотом: «Не кусяй, не кусяй!» Пестрый жук, зажатый у него в кулачишке, отчаянно скребет лапами и уже нешуточно вцепился ему в ладонь. Но малыш терпит. Вот он разжимает ладонь – лопухи, татарник и крапива уже окружили его своими высокими колючими головами – и начинает тихонько, одним пальцем, поглаживать жука по спинке. Жук расцепляет ядовитые челюсти, вертит головой, сучит усиками и наконец, со щелканьем вскрыв твердые надкрылья, выпускает нежно-блестящие прозрачные нижние крыла и резким рывком срывается с детской руки, тут же исчезая в высоких острых травах. Младенец удовлетворенно смотрит вслед жуку, коего он подобрал на полу изложни, неведомо как залетевшего в терем, и терпеливо нес сюда, чтобы выпустить. Жаль только, что жук так быстро улетел, не дав рассмотреть свои крылышки! Варфоломей поворачивает к дому и, посапывая, пускается в обратный путь.

Почему один малыш поступает так, а другой, и в той же семье, иначе? Почему один мучительски отрывает лапки и крылья жуку, разоряет гнезда, убивая птенцов, вперекор родительскому слову (и даже под угрозою порки!), а другой садит на зеленый листик и осторожно выносит на улицу червяка, а заглядывая в то же гнездо, боится дышать, чтобы не испугались птенчики? Сколько тут усилий воспитателя, родителей, и сколько – от природы самого человека? Быть может, не так уж не правы авторы христианских житий, полагавшие, что праведник рождается с уже готовым устремлением к праведности?

Варфоломей рос неслышно, не причиняя никаких неприятностей родителям. Был здоров, тих и послушен. И то, что отличало и, пожалуй, выделяло его, было как раз тем, что позволяло родителям почти не обращать внимания на своего среднего сына, отдавая внимание младшему, Петру, который часто и прихварывал, и капризил. Варфоломея же отличала редкая для дитяти послушливость и старательность. Ему почти не приходилось повторять дважды. Сказанное матерью или нянькой он запоминал и исполнял сугубо в точности. Поставить ли свою мисочку на стол, задвинуть ли и закрыть ночной горшочек, застегнуть рубашечку, перекрестить лоб перед едой, умыть руки – все он делал тщательно и спокойно, с видимым даже удовольствием, и очень любил оглядывать себя, когда на него надевали нарядную рубашечку. Подолгу рассматривал рукава, разглаживал ткань у себя на животике, а когда его обижали, чаще всего не дрался и не плакал, а недоумевал. Как-то братья-погодки и младший Тормосов затеяли деловитую возню, и вдруг Тормосов (он был чуть постарше) взъярился:

– У меня и Пети белые рубашки, а у тебя синяя, ты не наш, иди прочь!

И вдруг начал яростно пихать и бить Варфоломея, оцарапал и свалил его в канаву. Это было одно из первых детских воспоминаний отрока Варфоломея, когда мир еще не воспринимается связно, а только отдельными картинами. Он помнил, как негодовал и подпрыгивал мальчик, чуть побольше его ростом, как его почему-то пихали и толкали в сухую глубокую канаву, всю в каких-то колючих травах, и запомнил свое тогдашнее огромное недоумение. Не обиду, не боль, нет! А недоумение: неужто от того, какая рубашечка, можно любить или не любить человека? Он не заплакал, а выбрался из канавы на четвереньках, и все думал, не понимал и видел мальчика Тормосова как бы со стороны – дергающегося, суетящегося, словно больного, и даже, по-своему, пожалел его. Во всяком случае, так вспоминал он потом свое тогдашнее чувство-переживание.

Маленьким Варфоломей не только никогда не мучил зверей, но и не позволял другим мучить, какого бы возраста и роста ни был обидчик. Он трогательно заботился о младшем братике и не любил мяса, подолгу жевал и глотал с видимым трудом. (По счастью, родители не неволили, как иные, есть нелюбимое.) Очень часто играл один, что-то бормоча себе под нос, чуялось, что представляет себе в эти мгновения много больше, чем можно было узреть из палочек, щепок, свистулек и коней, расставленных перед ним. Но не было в нем ни всплесков горячего норова, ни ярких откровений познания – всего того, что увлекало и тревожило в Стефане.

Лошадей любил он до страсти. Одна из ранних картин-воспоминаний Варфоломея – это как он стоит в белой рубашонке на крыльце и кормит коня хлебом. К нему склоняется большая конская морда, и теплые мягкие губы требовательно и властно забирают с его ладошки наломанный хлеб, кусок за куском. Кони были рядом всегда, и Варфоломей уже не помнил, когда его впервые посадили на теплую конскую спину и он, вцепившись ручонками в гриву, ехал с радостным испугом по зеленому двору. Почему-то запомнился густой зеленый цвет, верно поздней весною, когда затравянелый двор еще не бывал вытоптан и выбит дочерна колесами и копытами коней. Но даже когда его сажали верхом, он не вертелся, не бил коня пятками, как Стефан в его возрасте, а весь замирал и ехал, крепко уцепившись за гриву. И когда его снимали с лошади, не скулил, не рвался из рук, а тихо, счастливо улыбался медленной расцветающей улыбкой.

Говорят, характер человека складывается в первые пять лет жизни, то есть как раз тогда, когда ни родители, ни ближние не думают еще о воспитании характера и все внимание направляют токмо на то, чтобы обуть, одеть, накормить да, по силе возможности, потешить игрушками и сластями. И нечастые проявления детского своенравия в Варфоломее являлись и проходили почти незаметно для его родителей, оставляя памятные зарубины лишь в собственном сознании дитяти, как, например, случай с лестницей.

Лестница эта вела на чердак, куда складывали сушить яблоки и куда поэтому часто украдом лазали дети, те, кто умел, а те, кто еще едва держался на ножках, тоже подходили и, ухватясь за нижнюю перекладину, задирая голову, глядели вверх, откуда старшие мальчики кидали вяленые терпко-сладкие кусочки…

Варфоломею каким-то чудом удалось заползти на вторую ступеньку, откуда его походя сволокла дворовая девка, пробегавшая на поварню. Однако часа через два старик садовник услышал тонкий писк и углядел Варфоломея, висевшего вниз головой посреди лестницы, руками и ногами обнявши лестничную тетиву. Он, видимо, перекинулся и висел довольно долго. Когда старик снял его, он весь дрожал и скулил, как щенок.

Но, однако, невдолге, выруганный и утешенный, он украдом уполз из дому и… исчез. Когда, уже об ужине, схватились искать и сама Мария побежала осматривать все щели, колодцы и ямины, она заметила, случайно подняв взор, что в проеме чердака что-то белеет. Это был Варфоломей в своей рубашечке. Он сидел на самом верху, побалтывая ногами, и так ясно поглядел на мать, так готовно протянул ей ручки, что у Марии и мысли не шевельнулось, что ребенок залез туда сам, и она долго поносила неведомых старших шалунов, затащивших дитятю на вышку.

Меж тем для едва научившегося ходить малыша совершенное им было подлинным подвигом, просмотренным родителями и прислугой.

Он едва мог достать ручками до нижней ступеньки и потому, когда полез, то лез по тетиве, обняв круглую жердь ногами, соскальзывая, обрываясь и упорно подтягиваясь вновь. Когда его сняла дворовая девка, Варфоломей едва не взвыл: насмарку пошли его тяжкие труды. Поэтому он полез быстрее, хоронясь людей, и, перебираясь с очередной ступеньки на следующую, сорвался. Страшен был этот миг, – он уже поднялся на необычайную высоту: далеко внизу проходила золотисто-пестрая курица и даже не увидела Варфоломея. А тут ручонки поехали, его стало кренить, он на миг в ужасе прикрыл глаза, изо всех сил руками и ногами вцепившись в круглое, и тотчас тяжкое бремя собственного тела потянуло его за руки и за ноги, двор и терем разом опрокинулись, и когда Варфоломей, убедясь, что он не упал, а висит, открыл глаза, он увидел только голубое небо и ватные серо-белые облака, наползающие и наползающие на окоем. Ни разжать рук, ни даже ослабить на мгновение он не мог, и висел, постепенно теряя силы, не зная, что предпринять, и даже не слышал сам, как начал тонко скулить. Он уже почти терял сознание, когда его вторично сняли с лестницы и унесли в дом. Но теперь все окружающее воспринималось им как в тумане. Реально было одно: лестница, на которую следовало влезть. Лежа на кровати и мысленно восстанавливая весь путь, он понял свою ошибку. Надо было все время держаться за перекладины, чтобы не перекинуться стремглав.

Отдохнув и поев, он ушмыгнул из горничного покоя, и на этот раз ему уже никто не помешал. Вытягиваясь во весь рост, он крепко ухватывал одною рукой за ступеньку, другою обнимал тетиву лестницы и, горбатясь, подтягивал ноги. Главная труднота заключалась в том, чтобы ногами, коленями, влезть на перекладину. Для этого он перегибался вперед, почти свешиваясь головой, обеими руками брался за тетиву и тут, уже почти падая вниз, заносил колено на ступень лестницы. Дальше было гораздо легче. Утвердив обе ноги на перекладине, он вытягивался в рост и ухватывал точно так же следующую ступень. И опять подтягиванье, и опять голова и плечи перевешиваются вниз, и Варфоломей почти закрывает глаза, чтобы не видеть раз за разом грозно отдаляющейся земли… И вот уже он так высоко, что земля видится в какой-то далекой дали, даже словно бы в легкой голубизне, а он висит почти уже в облаках. И дрожали ноги, и руки тряслись, а он все лез и лез, с железным упорством повторяя раз за разом все то же самое: подтягиваясь, склоняясь головой вниз, утверждая колено на новой ступени, а потом переползая на нее и целиком. И вот уже последняя ступень, и дальше… дальше была стена, бревно, и – некуда лезть! Его почти охватило отчаяние. Столько лезть до верха и тут, на самом верху, не смочь выбраться туда, на вожделенную чердачную высоту!

Последний раз вытянувшись вдоль тетивы лестницы и ощущая руками щекотную сухость дерева, он начал думать. Старшие мальчики легко преодолевали эту последнюю ступень, запрыгивая туда, наверх… Как?

Прямо перед его лицом был тупо обрезанный конец лестничной тетивы, и Варфоломей наконец решился. Уже почти не дыша, медленно-медленно, он начал подтягиваться вверх, цепляясь руками за трещины в дереве. Он весь вспотел со страху и чуял, что стоит его ногам потерять неверную опору – и все. И он полетит вниз, в ничто, в глубокую зияющую пустоту. Медленно ступали маленькие потные ножки по гладкому дереву лестничной тетивы, руки сводили судороги, и они уже почти не слушались. Вот он оторвал правую руку и сунул ее в трещину повыше, тотчас ноги съехали по гладкости тетивы, и Варфоломей завис, напрасно скребя пальцами ног гладкое дерево. По счастью, под левой ногою обнаружился острый сучок, и, не жалея себя, почти в кровь вдавив сучок в мякоть ноги, Варфоломей сумел зацепиться, а потом, в каком-то лихом отчаянии задрав другую ногу, коленом достал до верхнего среза тетивы. Больше он ничего не мог. Его долго трясло, и он продолжал полувисеть, упираясь трясущимся коленом в основание тетивы, другой, до предела вытянутою ногой – в острый сучок, а руками, распростертыми по покатости дерева, вцепившись в острые края трещин. Дрожь медленно проходила, и вот Варфоломей сумел сделать следующее движение: упершись коленом, оторвал другую ногу и стал руками подтягивать тело вверх. Труднее всего оказалось оторвать живот от теплого круглящегося дерева. Но когда он наконец решился и на это, тело как-то почти легко подалось вверх и Варфоломей просунул одну руку поверх бревна, к собственному спасению найдя за невидимым краем стесанный топором рубец. Побелевшими, почти потерявшими чувствительность пальцами он впился в затес и, перенеся наверх вторую руку, начал подтягивать тело в последний раз. Перед его глазами уже была чердачная тьма, но Варфоломей ничего не видел, не чуял, кроме одного – как утвердить на обрезе лестничной тетивы вторую ногу. Он поставил мокрые от пота пальцы на шершавую покатость бревна, потом, решась, поднял ногу и уцепился пальцами ноги за верх тетивы, почти спихнув себя самого с лестницы. Но тут уже можно стало разогнуть колено и стать на кончик дерева двумя ногами. Больше он не стал ждать: вытянув ноги и весь подавшись вперед, Варфоломей, в ужасе от оставленного позади пространства, повалился лицом, грудью и животом в теплую пахучую пыль чердака и замер недвижимо.

Вот теперь он струсил и боялся даже пошевелиться, чтобы не улететь назад. Он готов был снова завыть, готов был закричать или громко позвать няню, и – не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Слепо протянув вперед руки, он погрузил их в пыль чердака, нашел что-то твердое и, ухватясь за это твердое, поволок свое почти уже непослушное тело дальше и дальше, и, несколько раз по-лягушачьи взмахнув ножками, зацепился коленом за срез бревна, и тогда быстро-быстро, ящерицей, заполз наконец наверх. Он еще полежал, боясь даже поднять голову, но вот уже и встал и огляделся, и почуял во тьме вожделенный дух вянущих яблок, и долго дышал этим сладким, чуть вяжущим запахом, и после встал и робко заглянул вниз, дивясь и ужасаясь проделанному пути, а затем – затем уселся на край, даже не взяв ни кусочка вяленого яблока, и стал болтать ногами, успокаиваясь и довольно озирая распростертый пред ним и ниже его дольний мир: вершины сада, тын и поля по-за садом, соломенные кровли деревни в дымке вечереющего неба далеким-далеко и крохотных коровок возвращающегося стада… И совсем не удивился появлению матери. Теперь, когда он исполнил задуманное, она и должна была явиться к нему. И, радуясь, готовно протянул к пей руки, когда Мария, поднявшись на нижние ступени, бережно стаскивала с чердака и прижимала к груди своего средненького несмышленыша.

Никто так и не узнал об этом первом деянии Варфоломея, ни мать, ни няня, ни старший брат, ни дворовые мальчики. А он молчал, не хвастал, даже братику Петюне не рассказал о своем восхождении на чердак. Как-то не хотелось говорить, да словно и незачем было – лазают же иные мальчики туда ежеден за яблоками!

Но в чем-то с тех пор укрепился Варфоломей, что-то молчаливо понял, постиг в себе самом. И это «нечто» сперва незаметно, а потом все больше и больше начало выделять Варфоломея из круга сверстников.

Глава девятая

Мать воспринималась им не как образ, а как ощущение – ее голос, руки, теплые и уютные. Отца, далекого и строгого, Варфоломей уважал и боялся; но подлинное благоговение вызывал в нем старший брат, Стефан, или по-дворовому Степан (мать называла его Степушкой). Он врывался шумный, что-то говорил, кричал, хохотал или гневал, не обращая внимания на меньшого братца, который, приоткрыв рот, мог часами взирать на обожаемого им почти сказочного героя, ради коего он мог забросить, не вздохнув, всех своих деревянных и глиняных коней.

Стефан уже учился в Григорьевском затворе, в Ростове, и ездил туда верхом. Учился он удивительно. Книги не читал, глотал, тут же, без запинки, пересказывая целые страницы, и уже мог довольно бойко разбирать по-гречески.

Варфоломею очень запомнился (ему было уже четыре года) первый раз, когда брат удостоил его серьезной беседы, хотя, собственно, Степан и не с ним хотел баять, да не случилось никого близь, так и вышло, что впервые сделал он слушателем своим четырехлетнего крупного светло-русого малыша.

– Семь дней! – фыркнув, говорил брат почти сам себе, продолжая начатый, видимо в школе, спор. – Семь дней! Бабы белье на солнце вывешивают, а Господь тем часом мир создает, да?

– Почто? – спросил, отчаянно робея и весь зарозовев, Варфоломей, и Стефан, вдруг оборотясь и даже будто присев перед ним, наклонясь ли, раздельно сказал:

– Написано: Господь создал мир в семь дней! Понимаешь?

Варфоломей серьезно кивнул, во все глаза глядя на старшего брата, повторив шепотом: «Семь дней!»

– Так вот! Господь создавал и небо, и солнце, и звезды, и твердь отделил от воды! Дней-то еще не было, понимаешь?

Варфоломей опять кивнул, старательно запоминая, хотя не понимал ровно ничего. Но у него было счастливое свойство запоминать, не понимая, и после додумывать до конца. И этот братний разговор он додумывал потом несколько лет, так и эдак поворачивая и укладывая в голове слова Стефана. (И словно новым светом осветило их, когда сам начал постигать грамоту в том же Григорьевском затворе, где учился и старший брат.)

– Так вот, – продолжал Стефан, – слова сии надобно понимать сугубо духовно. Семь дней – это не дни, это неделя, седмица. Седьмой день отдыха, конец, и новое начало. Все идет по кругу! Понимаешь? По кругу! Мир, может быть, все время создается Господом! Или создан им враз, мгновенно, или за тысячу наших лет, что токмо един миг для Господа, или же Господь время от времени вновь продолжает творить и переделывать мир сей. Понимаешь? Понимаешь? – повторял брат, и Варфоломей, глядя на него завороженно, кивал и кивал, шепотом повторяя: «По кругу… все время создается… тысячу лет…»

Стефан, высказав мысль, не дававшую ему покоя весь день, тут же бросил брата на произвол судьбы и унесся куда-то, а Варфоломей все стоял, а после ходил и думал, повторяя и осмысливая братни слова о том, что мир создан или враз, или в тысячу лет, что все равно есть один лишь миг для Господа, или создается-переделывается Господом время от времени и в наши, теперешние дни. И все видел неотвязно, как бабы-портомойницы развешивают белье, а над ними, в облаках, как на лестнице, словно плотник на лесах строящегося дома, стоит сам Господь с развевающейся бородою и, тяжко ворочая облачные громады, создает мир.

Глава десятая

Маленький русич воспитывался на сказках. После уж – на преданиях старины, былинах и житиях. Едет, к примеру, сказочный герой добывать молодильные яблоки и встречает по дороге избушку. В избушке лежит старик, большой-пребольшой, голова в красном углу, ноги в подпороге. На печи старуха, тоже большая-пребольшая. Он кланяется старику «во всю спину», потом старухе, потом старшему сыну, потом среднему и наконец младшему. Герою предлагают с дороги помыться в бане, и, когда он идет туда, приходит старший сын старика с охапкою золотого прутья и говорит: «Вот ежели бы ты прежде мне поклонился, а потом моему отцу, я бы это прутье все о тебя до рук выломал!» Затем идет средний сын с охапкою серебряного прутья, приговаривая: «Вот ежели бы ты сперва мне поклонился, а потом моему старшему брату, я бы это прутье все бы о тебя до рук выломал». Затем приходит младший сын с охапкою медного прутья и говорит: «Ежели бы ты сперва мне поклонился, а потом моему среднему брату, я бы все это прутье о тебя до рук выломал». Только потому, что герой выполнил законы «вежества» правильно, он и остался цел.

Сказочный пример подтверждался поведением взрослых. Уважительное отношение к старшим было законом тогдашнего общинного бытия, непререкаемый авторитет родителей в доме – законом домостроения.

В боярской семье воспитание было тем же самым, что и в крестьянской, только прибавлялись священная история да Евангелие – жизнь Христа, с моралью высокого жертвенного служения человечеству. И еще века и века были до француза-гувернера, объяснявшего, что лучший город на земле – Париж, а Россия – страна варваров. Ни Парижа, ни слова «варвары» русичи еще не знали. Вместо «варвары» говорили «поганые» и разумели под этим словом степняков-«сыроядцев» да северных ясашных инородцев, а шире – вообще всех «нехристей», не уверовавших во Христа. Легендарный город Паган, на юге индийских сказочных стран, так и понимался как город «поганых», то есть некрещеных народов, и страны те, безо всякого оттенка небрежения даже, назывались «землями поганскими». Священные города за рубежами страны были: Иерусалим, в котором распяли Христа, и Царьград – нынешний оплот веры Христовой. Русь же, принявшая крещение, отнюдь не была варварскою страною. У нее явились уже и свои святыни, и места паломничества, как, например, Киев, матерь городов русских, со славными своими пещерами, и многие другие святые и чтимые места, о чем повествовали и запоминали сперва изустно, после же, одолев грамоту, чли по летописям и житиям святых.

Так же точно воспитывался и маленький Варфоломей. Вот еще одно из его ранних воспоминаний-картин. Они сидят на печи, набившись, как птенчики. Темно, тепло и тесно. Тут и младший братишка рядом с ним, и еще какие-то пареньки и девушки, верно из дворовых ребят. И где это происходило? То ли в челядне, но там печь не такая, то ли в хлебне? То ли это было внизу, в подклети, где печь после разрушили и сделали холодную кладовую. Только няня или другая женщина? Быть может, покойная Ульяна, она была знатная сказительница! Сказывает сказки. И сказывает так, что они все уже не здесь, а в пути, в лесу, знакомятся с Бабой-ягой, едут на Сером Волке, видят поле мертвых костей, ловят сияющую, переливающую самоцветными огнями Жар-птицу. И это ему, отроку Варфоломею, а не сказочному Иванушке велит Серый Волк не трогать узды волшебного коня, не брать золотую клетку Жар-птицы, не то зазвенят струны и проснется стража. И он представляет, как, вцепившись ручонками в гриву, выводит коня, как обнимает птицу, а она словно шелковая, пушистая и льющаяся, живая, и скользит из рук, и вздрагивает, словно сокол на кожаной рукавице сокольничего, и царапает твердыми когтями, и надо ее не повредить, не помять ей шею и обязательно удержать! Он бы непременно послушался волка, не взял узды, не тронул клетки, и ему не пришлось бы обманывать грозного царя…

Сказки сказывала и няня по вечерам. Зато мать читала им жития святых и пересказывала Евангелие, и это тоже было удивительно, словно сказка.

Горела одна свеча. (Свечи давно уже берегли.) Мать тоже сказывала, а то разгибала темную кожаную книгу с твердыми пергаменными листами, и начиналось чудо: львы приходили к пустынникам; умирал, так и не сказавшись родителям, Алексей Божий человек, и было до слез жалко и его, и батюшку с матушкой в их неизбывном горе; разверзалось небо, и там, в грозном величии, в рядах белокрылых архангелов, стоял убогий Лазарь, а снизу, из адской бездны, молил его Лазарь богатый: «Омочи мизинный перст в воде и освежи мне запекшиеся уста!» И слышал в ответ неумолимое: «Не могу. Ныне воля не моя, воля Господа, воля Господа, царя небесного!» Про Лазарей мать не читала им, а пела. И он, содрогаясь, думал, что никогда не будет таким жестоким, как богатый Лазарь, и, верно, ни матушка, ни батюшка его тоже не такие – вон скольких сирых и убогих привечают на боярском дворе!

Когда мать сказывала про Христа, она никогда не трогала книгу, только иногда клала рядом с собою темное потертое маленькое Евангелие, но не заглядывала в него, а только изредка поглаживала рукой, вспоминая наизусть притчи Спасителя. Варфоломей уже знал: то, что сейчас будет сказывать мать, очень серьезно, важнее сказок и даже житий святых. И он прижмуривал очи и видел песчаную пустыню, каменные горы лесенками, как изображают на иконах, и ощущал жару, словно от русской печки, и сам проходил мимо колосящихся хлебов, и видел море, подобное великому Ростовскому озеру, и рыбачьи челны на воде, а чужие названия – Вифиния, Вифлеем, гора Елеопская, Галилея, казалось, пахли солнцем и медом.

Христос тоже учил терпению и мужеству. И были слова страшные: «Не мир принес я на землю, но меч…», «Егда гонят вас во граде сем, убегайте в другой…», «Предаст же брат брата на смерть, и отец чадо, и восстанут чада на родителей и убиют их, и будете ненавидимы всеми, имени моего ради! Претерпевый же до конца, той спасен будет».

Христос был то грозным, то добрым (его так и изображали на иконах), но всегда – настойчивым, и всегда он был бедным, и ученикам не велел собирать ни золота, ни серебра, ни меди в пояса свои, и всегда он ходил пеший, а не ездил на лошади. Только в Иерусалим, перед гибелью, привезли его верхом на осле. И то, – как объясняли те, кто побывал в Орде, – осел – это такая маленькая-маленькая лошадка с большими ушами. Сядешь, ноги по земле волочатся. На такой ехать все одно что пешком идти! – заключил про себя Варфоломей, успевший уже создать свой образ Христа – вечного пешего странника.

Знают ли взрослые, как преломляются в детском сознании их рассказы?

Кому сочувствует маленький слушатель? Не пожалеет ли Кощея Бессмертного? Не осудит ли гордого героя сказки? Не захочет ли сам стать разбойником и получить несметные сокровища поверженного змия? Или пылко и прямо примет строгие поучения древних книг? И не надорвется ли он, пытаясь исполнить неисполнимое? И бойтесь, родители, говорить одно, а делать другое! Навек посеете смуту в юной душе, и пропадут впусте все ваши добрые поучения!..

Варфоломея поразили слова Христа, что тому, кто попросит у тебя рубаху «срачицу», следует отдать и гиматий (верхнее платье). Он даже, что редко бывало, переспросил мать:

– Что отдать, если надеты на тебе две рубашечки? А если всего одна и холодно станет? Все равно снять?

Мать, не догадывая совсем, что зачинает в голове и в душе отрока подобное пожару внутреннее движение, пояснила:

– У богатого, ну вот у тебя, и не на себе, а может, в скрытне лежат сорочки. А иной погорел, нагой выскочил из избы, или иная беда какая, ему и помоги!

Он серьезно выслушал материны слова, кивнул головой. Потом, уже без связи с тем, что говорилось в тот миг, много спустя по времени, переспросил:

– А тому, кому надо все отдать, у него что, никакой совсем нет оболочины?

И мать, не поняв даже сперва, о чем это спрашивает маленький Варфоломей, опять пояснила, не думая, просто так:

– Ну, худая какая, совсем рваная, с плеч валится. Видал, давеча убогая приходила с дитем?

– А ты дала ей что-нибудь? – требовательно спросил Варфоломей, подымая светлый взор.

– Дала старую оболочину! – отмолвила мать и перевела речь на другое.

А отрок Варфоломей все думал, сдвигая светлые бровки, и даже что-то шептал неслышно, шевеля губами и кивая сам себе головой.

«Событие» совершилось через неделю. Был весенний праздничный день. Приглашенный батюшка отслужил обедню в домовой церкви. На дворе, прямо под открытым небом, расставив столы со снедью, угощали дворню. На селе тоже гуляли, издали было слышно, как красиво вьются в воздухе девичьи голоса, славящие языческого Ярилу. И дети, принаряженные, были отпущены погулять, одни, без няниного догляду, тем паче Мария надеялась, что Варфоломей и сам посторонит от всякого разгульного сборища. («С теми, кто иже суть сквернословцы и смехотворцы, отнюдь не водворящеся», – писал Епифаний, поминая детские годы Сергия.)

И вдруг, – Мария как раз проходила по двору, отдавая распоряжения слугам; дружина, дворня и холопы шумно ели и пили. Уже и пиво сделало свое: потные лица лоснились, сверкали на солнце, кто-то хрипло затягивал разгульную, его останавливали, дергая за рукава. Как вдруг испуганно ойкнула одна из сенных девок, и боярыня, неволею остановясь, выглянула за ворота. По дороге бежал Варфоломей, как-то странно одетый. Она даже не сообразила сразу, а потом, всмотрясь из-под ладони, поняла: он был в развевающейся безрукавой детской чуге, надетой на голое тело. Неужели раздели?! Или свалился куда? Но подбегавший, с горящим взглядом, Варфоломей совсем не плакал, а, казалось, испытывал торжество, и так, стремглав, с бегу, угодил в материн широкий подол и расставленные объятия.

– Что с тобою? Где это ты? Что ты? Кто тебя?! – испуганно спрашивала Мария, углядев, что сын был весь в крови, синяках и ссадинах. Меж тем как сзади, за воротами, уже гремела песнь и разливался выходящий из берегов праздничный пир.

– Мама! – торопливо, взахлеб, сказывал Варфоломей, глядя на нее сияющими глазами. – Я сделал по Христу! Сперва-то не по Христу, – пояснил он скороговоркой, обтирая ладонью разбитый нос, – а после – по Христу! Мальчик был такой рваный, маленький, а тут праздник, гуляют все! И я ему отдал свою сорочку, и чугу подарил тоже! На мне Петюнина теперь! Ведь так? Так ведь?! – спрашивал он, пока мать, подхватив сына на руки, уносила его поскорее в терем.

В горницу вбежала нянька, принявшаяся обтирать боярчонка мокрой ветошкой, откуда-то сбоку появился отец, и оба родителя, переглядываясь, дослушивали горячую сбивчивую речь меньшого своего, кажется слишком буквально понявшего Христову заповедь. И тут, как бы вы поступили на ее месте? Можно бы было и обругать, и остудить; можно бы и послать с розыском, воротив назад отданное несмышленышем дорогое платье… Но когда в доме принимают тьму нищенок и калик перехожих, когда боярыня сама читает детям Евангелие… И все одно, можно бы было! И остудить, и обругать, и с розыском послать, и выпороть даже! Да и так ли просто было все, о чем говорил Варфоломей?

– А почему у тебя рот в крови? И синяки? И ссадины?

– А это… это… Ну, подрались тамо пареньки! – частоговоркой отмолвил Варфоломей, хмурясь и отворачивая лицо. – Не надо о том, мамо! – попросил он, словно бы взрослый.

И Мария, скорее сердцем, чем умом, догадав, как должно ей поступить, охватила льняную головенку несмышленыша, прижала к груди и стала безотрывно целовать, приговаривая сквозь смех и слезы:

– Кровиночка, ягодиночка моя, простушечка моя милая! Ты хорошо поступил, хорошо!

И Варфоломей уверился, что поступил и вправду хорошо и должен так поступать и впредь, и только непонятно было, отчего мама плачет? Ему самому было невдомек, что он отдал прохожему мальчику лучшую, очень дорогого шелку, праздничную сряду свою.

О том, что и как произошло в тот день на деревне, Мария узнала лишь много спустя, от любопытствующей дворни, и, узнав, уже не стала ни о чем расспрашивать Варфоломея, ни искать пропажу, ни наказывать виновных. Только рубашки Варфоломею начали давать простые, белополотняные, или даже посконные, серые, тем паче что он теперь вновь и вновь находил нуждающихся, с кем должен был, по его мнению, поделиться имуществом, согласно заповеди Христа.

Дело же сотворилось поначалу совсем не христианское, ибо все началось с самой жестокой драки, в каких Варфоломей, пожалуй, еще и не участвовал до той поры.

Они с Петюней, которого Варфоломей заботливо держал за руку, принаряженные и умытые, дошли до околицы и побрели лугом на звонкие девичьи голоса, поглядеть на хоровод. В низинке, по-за огородами, уже близь самой березовой рощи, где девки ходили хороводом, а парни табунились невдалеке, высматривая издали своих зазноб, маленькие боярчата натолкнулись на стайку ребятишек-пареньков, и те тотчас начали задираться, кричать обидное, показывать рога и всячески дразнить захожих «чужаков» (с боярчатами и дворовыми деревня, как водится, враждовала). Оно бы и обошлось, тем паче что Варфоломей сам никогда в драку не лез. Ну, попихали бы друг друга и разошлись. Но, на беду, у деревенских малышей оказался предводитель, подросток года на четыре старше прочих, который на правах старшего учил малышей озорничать, а те глядели ему в рот, готовно исполняя всякое повеление «взрослого».

Дюжина ребятишек окружила двух боярчат, насмехаясь над ихней одежкой, над чистотою умытых лиц. Старшой потянул Варфоломея за рубаху, словно бы рассматривая иноземное портно, и намеренно больно ущипнул при этом. И все бы ничего, и это бы стерпел Варфоломей. Но вдруг старший мальчик, дурачась, хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Ой! Парни, а я смекнул, почто они в нашу деревню зашли! Наших оделять! Сейчас одежку раздавать будут! – Он вытолкнул из толпы рваного-рваного маленького мальчика, оболочина коего состояла, почитай, из одних ремков, и приказал: – Делись с ним! Ну!

Боярчата молчали, ошеломленные. Варфоломей еще не сообразил, что ответить, маленький мальчик-оборвыш готовился уже зареветь с испугу во весь рот, но старшой ребячьей дружины не дал времени ни тому ни другому, ухватив Петюню за шиворот, властно повелел:

– Снимай порты!

Схвати он Варфоломея, неведомо еще, как бы тот и поступил. Возможно, снял чугу и отдал. Но Петюню, которого он опекал, водил за руку, сам сажал на горшок и умывал по утрам, – братика Петюню отдать на поругание деревенским было не можно.

– Пусти! – рявкнул Варфоломей и, покраснев, кинулся в драку, изо всех сил пихнув кого-то из малышей, стоявших у него на дороге.

Замелькали кулачки, сопящие, неуклюжие малыши, размахиваясь, словно взрослые парни, идущие «стенкой», деревня на деревню, отчаянно мешая друг другу, полезли бить боярчат. Петюня заревел. Варфоломей (он был сильнее прочих ребят его возраста), подогретый ревом и слезами брата, сжав зубы, пихал, бил, опрокидывал друг на друга малышей и явно уже одолевал неприятелей, когда старший мальчик порешил тоже вмешаться в драку. Он легко отбросил Варфоломея и, глумясь, принялся было раздевать второго, плачущего боярчонка. Но Варфоломей с тихим утробным воем кинулся на него со всех ног. Отброшенный снова, он вновь вскочил и, не оправляясь, не стряхнув пыль и грязь с лица, опять, словно гончий пес на медведя, кинулся на старшего мальчика. Тот ударом по уху сбил было Варфоломея с ног, но боярчонок уцепился за ногу обидчика и рванул ее на себя. Старший мальчик полетел, вскочил и, озлясь, стал бить и пинать Варфоломея нешуточно. Но и Варфоломей уже был в забытьи. Не отдать на поругание Петюню, а там – хоть умереть! – была его единственная мысль, когда он, получая и нанося удары, раз за разом кидался на крутые кулаки старшего мальчика. И когда тот, схватив Варфоломея в охапку, начал было крутить ему руки, Варфоломей совершил последнее, отчаянное: впился зубами в предплечье обидчика, и впился нешуточно. Ухватя упругую горячую плоть во весь рот, он так сжал зубы, что они с хрустом вошли, погрузились в мягкое и рот сразу наполнился сладковато-соленым и пахучим, что было вкусом и запахом крови. Почуяв это, Варфоломей безотчетно еще больше сжал зубы, не ощущая ударов по голове и плечам, и услышал новый глубинный хруст живого мяса, и новая свежая волна крови хлынула ему на рубаху и в рот. И тут он услышал вой, жалкий вой испуганного старшего мальчика, который уже не тискал и бил, а отпихивал Варфоломея, стараясь и не умея скинуть его с себя. Они оба катались покотом по пыльной траве, и вот мальчик рванулся, почти оторвав кусок своего же мяса, и с криком, заливаясь кровью, побежал в гору, в деревню, оставляя ватагу испуганных малышей.

Варфоломей, еще не понимая, что остался победителем, кинулся бить других. В горячке он совсем не чуял боли от полученных ударов, только челюсти конвульсивно сжимались от непривычного соленого вкуса, и потому он не кричал, а рычал, и малыши, видя его кровавое, неистовое лицо, с плачем кидались наутек. Походя, не видя даже, он сбил с ног и опрокинул навзничь давешнего драного малыша, поставив и ему порядочный синяк под глазом, и, когда опомнился наконец и оглянул кругом, на поле битвы их оставалось всего трое: он, Петюня и маленький драный мальчик, горько рыдающий, размазывая грязь по разбитому лицу. Петюня плакал тоже, тоненько скулил, скорее от страха, чем от побоев, и Варфоломей стоял один, постепенно опоминаясь, начиная понимать, что остался нежданным победителем, и соображая – что же ему делать дальше?

– Ты иди! – строго приказал он мальчику.

Но тот, с ужасом глядя на залитое чужой кровью страшное лицо боярчонка, прикрыл руками голову и заплакал еще сильнее! Ждет удара! – понял Варфоломей. Теперь уже ему, победителю, становилось стыдно. Этот «ворог», малыш, меньше Петюни, был совсем не виноват в драке. Не он требовал раздеть Петюню, его самого вытолкнул вперед, глумясь, взрослый мальчик, и чем же заслужил он, что теперь сидит на земле, испуганный и избитый, в окончательно разорванной дранине своей?

– Ну, не реви! – примирительно выговорил Варфоломей, нерешительно переступив с ноги на ногу.

Он не видел самого себя, не видел своего рта в человеческой крови и не понимал, что тот попросту животно боится.

– Не реви, ну! – требовательней произнес Варфоломей, наклоняясь к малышу, но тот выставил ладони вперед и заверещал сильнее.

– Чего ты! – удивился Варфоломей, пробуя поднять мальчика на ноги.

– Да-а! А ты укусишь! – отмолвил тот с ужасом в глазах.

Варфоломей обтер рот тыльной стороной ладони, увидел чужую кровь на руке и понял. Темный румянец стыда залил ему щеки.

– Ты… – начал он, – ты, тово… Не укушу я…

Мальчик стоял перед ним, тощий, маленький, разорванная рубаха решительно сползла у него с плеч, и горько плакал. Деревенские ребята все удрали, да и кому из них нужен был он, сын бродячей нищенки, ничей родич и ничей товарищ!

Теперь Варфоломею стало окончательно стыдно. Не так представлял он поверженного врага! И тут-то, неволею подсказанная некогда матерью, а ныне – взрослым обидчиком, пришла ему в голову благая мысль.

– Петюня! – позвал он.

Брат, утирая нос, подошел ближе.

– Петюня, сними чугу!

Братик, не понимая ничего, послушно снял с плеч верхнюю боярскую оболочину. Варфоломей скинул свою чугу, стащил рубаху с плеч и, решительно сорвав с малыша остатки рванины, начал натягивать ему через голову хрусткий шелк.

– Пусти! Руки подыми! Повернись! Так! Теперь так! – приказывал он, обдергивая рубаху на малыше и застегивая ему пуговицы ворота.

Оборвыш, перестав плакать и приоткрыв рот, во все глаза, со смятенным удивлением смотрел на Варфоломея. Варфоломей, надев рубаху, накинул на себя чугу братца, а свою, критически осмотрев разом похорошевшего в шелковой рубахе малого отрока, властно протянул ему, повелев:

– Надень!

Теперь, в этот миг, он очень помнил, и даже про себя, в уме, повторил Христову заповедь: «Егда просят у тебя срачицу, отдай и гиматий» – и сам удивился, почуяв, как это приятно давать вот так, не считая, полною мерой! Малыш стоял перед ним растерянный, притихший, в шелковой, никогда прежде не ношенной им рубахе, в дорогой чуге, что доставала до самой земли.

– Иди теперь! И скажи матери, что я, Олфоромей Кириллыч, сам подарил тебе оболочину свою! Понял?!

Мальчик робко кивнул головой, все так же растерянно глядя на Варфоломея, и пошел, медленно, все оглядываясь и оглядываясь, и, только уже дойдя до полугоры и поняв, что над ним не смеются, подхватил полы чуги руками и, заревев, со всех ног побежал домой, все еще мало что соображая и боясь, что вот сейчас его догонят, побьют и отберут дорогое боярское платье.

Варфоломей, проводив облагодетельствованного им малыша глазами, дернул брата за руку:

– Пошли!

Избитому и полураздетому, ему уже было не до хоровода. Выбравшись на дорогу, близь дома, он оставил Петюню ковылять, а сам стремглав побежал вперед, торопясь первым рассказать все матери и уже сам почти забывая, несмотря на саднящую боль, про драку, предшествовавшую его первому духовному подвигу.

Глава одиннадцатая

Мальчик из боярской семьи долго может не замечать наступающего оскудения. Ну, разве со стола исчезают осетрина и каша сорочинского пшена, и мать решительно говорит, что своя, пшенная, ничуть не хуже! И Стефан молчит, супясь, ест простую пшенную, даже с каким-то остервенением. И изюм становится редок, его дают детям по маленькой горсточке только по праздничным дням. И когда Варфоломей повторяет свой поступок еще и еще раз (уже без всяких драк он с той поры почитал нужным делиться своим платьем с неимущими), его, отпуская из дому, переодевают из белополотняной в простую холщовую рубаху, при этом нянька, пряча глаза, бормочет, что так способнее, не замарает дорогой, а если замарает, дак легше и выстирать… И с конями творится что-то неладное, их все меньше и меньше на дворе. И уже пошел счет, кому какая принадлежит лошадь, и им, малышам, достается на двоих один конь, пожилой спокойный меринок, да и того весной забирают пахать поле. Однако перемены в еде и рубахах не трогают Варфоломея совсем. Может, только умаление конского стада он и замечает. Надо сказать, что в те века и в те годы, о коих идет речь, любому знатному пройти пешком, иначе чем в церковь, было зазорно. Пеши ходили простолюдины, боярин же, воин, «муж», за всякой безделицею, пусть хоть двор один миновать, вскакивал на коня. Но разве ему, Варфоломею, в самом деле жаль было своего коня для братика Петюни?!

Иных потерь и убытков попросту не видать было младому отроку. А когда мать принималась, сказывая, штопать и перешивать свои платья, так становилось даже как-то уютнее и милее. Можно было подлезть ей под руку и, внимая рассказу, глядеть, как ловко ныряет в складках переливчатой ткани тонкая острая игла в неустанных материнских пальцах.

Другое дело Стефан. Тот оскудение дома переживал куда болезненнее родителей. Его коробило, когда отец брался за топор или сам запрягал коня. Вопросы и взгляды сверстников задевали его кровно, и он нарочито вырабатывал в себе гордость во всем: в походке, в посадке верхом, чуть-чуть небрежной, в надменном прищуре глаз, в том, как сказать, как ответить, в презрении, наконец, к «земным благам» (с горем чувствуя все же, что презирать блага земные, их не имея, – это не то же самое, что отбросить имеющиеся в изобилии блага, как поступил Алексей, человек Божий, или индийский царевич Иоасаф…).

Намедни один из приятелей, Васюк Осорьин, похвастал новым седлом с бирюзою и красными каменьями, купленным в Орде. Стефан хотел было снебрежничать, но загляделся невольно на чудную работу неведомого мастера из далекой Бухары, на извивы узора и тонкое сочетание темной кожи, золотого письма и небесно-голубых, в серебряной оправе, пластин дорогой бирюзы, среди которых темно-красные гранаты гляделись каплями пролитой крови…

– Твой батька с самим Аверкием в княжой думе сидит, дак мог бы, поди, и тебе куплять чего поновей! – небрежно изронил Васюк, кивнув на старенькое седло Стефана.

Стефан отемнел ликом, скулы свело от ненависти – хотя Васюк явно и не издеваться хотел, а так, попросту с языка сорвалось, – не ответив, ожег коня плетью и пошел наметом, не разбирая пути, нещадно полосуя бока ни в чем не повинного гнедого и не чая, как, с какими глазами воротит он завтра в училище.

Оружный холоп, далеко отстав от молодого господина, напрасно кричал ему погодить. Стефан ничего не слыхал, горячая кровь била в уши, и, только уж подлетая к дому, умерил скок взмыленного скакуна, начав приходить в себя. И тогда жаркий стыд облил его всего: как это он, из-за седла какого-то, из-за собины, проклятой собины! Прельстили драгие камни! Его! Книгочея!

Во дворе стояли кони, возки, телеги. По наряду признал, что в доме Тормосовы. Приехал, значит, и Федор, родня ему, поскольку был женат на старшей сестре, и Иван Тормосов, младший брат Федора. И баб, верно, навезли, и холопов! – подумал Стефан, расседлывая и вываживая коня. Он стеснялся взойти в горницу, чтобы гости не увидели гнева на его лице и не стали трунить над ним, как нередко позволял себе, на правах старшего, Федор Тормосов.

В горнице меж тем шел неспешный спор не спор, беседа не беседа. За столом, супротив Кирилла, сидели оба Тормосова, Иван с Федором, Онисим, стрый[12] Кириллов, прискакавший из Ростова с тревожною вестью (уже дошли слухи о готовящейся казни князя Дмитрия в Орде), свояк Онисима Микула и еще двое родичей Тормосовых. Был и протопоп Лев с сыном Юрием, приятель хозяина. На самом краю стола примостились, не открывая ртов, старший оружничий Даньша с ключником Яковом.

Уже отъели стерляжью уху, уже и от мясных блюд, от порушенного гуся с капустой, и от белой праздничной каши отваливали гости, протягивая руку то к моченому яблоку, то к сдобным заедкам, а то и запуская ложку в блюдо с киселем. Слуги разливали душистый мед и квасы. Мария обнесла гостей дорогим красным фряжским в серебряных чарах, и каждый, принимая чару, степенно вставал и воздавал поклон хозяйке дома, а захмелевший Онисим даже и целоваться полез, и Мария, подставив ему щеку: «Ну будет, будет!» – мягко останавливала и усаживала гостя…

Разговоры, однако, велись за столом невеселые. Дмитрия в Орде казнят, это было ясно для всех, и кто станет нынче великим князем?! А от дел господарских, далеких, – ибо Тверь ли, Москва одолеет, Ростову все одно придет ходить в воле победителя, – перешли уже к нынешней тяжкой поре, хлебному умалению, разброду во князьях, к тому, что смерды пустились в бега, прут на север, подальше от княжеских глаз, что народ обленился, ослаб в вере, в торгу поменело товаров и дороговь стоит непутем, бесермены за любую безделицу прошают цены несусветные, а холопы сделались поперечны господам и ленивы к труду.

– Надежды на Господа одного! – повторял уже в который раз Кирилл. – С той поры как князь Михайло Ярославич, царствие ему небесное, мученическу кончину приял, так ныне надежда на Господа одного! По любви, по добру надобно…

Федор Тормосов, отваля к резной спинке перекидной скамьи и постукивая загнутым носком мягкого тимового сапога по половице, посмеиваясь, вполсерьеза, возражал тестю:

– Бог-то Бог, да и сам не будь плох! Ты вон полон дом нищебродов кормишь, а что толку? От Господа нам всем, да и им тоже, надлежит труды прилагать в поте лица, да! Холопов-то не пристрожишь, они и вовсе работать перестанут!

– Ну, этого ты, Федор, не замай! Милостыню творить по силе-возможности сам Исус Христос заповедал! – строго отмолвил Кирилл. (Он не любил, когда зять начинал вот эдак подшучивать над его падающим хозяйством.)

Но Федор, играя глазами, не уступал. Вольно развалясь на лавке, раскинув руки (вышитая травами рубаха в распахнутой ферязи сверкала белизной), вопрошал:

– По тебе, дак и всех кормить даром надоть, а с каких животов?!

Тут и Иван Тормосов подал голос:

– Церкви Христовой достоит спасать души, а не кошели нераскаянных грешников!

– Почто кошели? С голоду мрут! – возвысил голос Кирилл. (В этот миг Стефан тихо вошел в палату и стал у притолоки.)

– А даже ежели он умирает с голоду! – наступал Федор. – Но жаждет хлеба земного, а не манны небесной, что с им делать церкви? Сам посуди!

– Милостыню подают не с тем, чтобы плодить втуне ядящих! – вновь поддержал брата Иван. – Погорельцу тамо, увечному, иже во бранях кровь свою пролия, сирому… А коли здоровый мужик какой ко мне припрет, иди работай! А нет – с голоду дохни! Куска не подам!! Да и прав Федор, церковь души пасет, а не оболочину нашу бренную! Отец протопоп, изрони слово!

Отец Лев, сосредоточенно грызущий гусиную ногу, отклонился, обтер тыльной стороною ладони рот, прокашлял, мрачно глядя из-под мохнатых бровей, повел толстою шеей, тряхнув густой гривою павших на плеча темно-русых волос, и протрубил басом:

– Речено бо есть: «Не хлебом единым, но всяким глаголом, исходящим из уст Божиих, жив человек!» – Сказал и, утупив очи, вновь вгрызся в гусиную ногу.

– Вот! – поднял палец Иван Тормосов. – Не хлебом единым! Это кудесы ворожат, мол, взрежут у кого пазуху, достанут хлеб, да серебро, да иное что, лишь бы рты да мошну набить, об ином и думы нет! Дам хлеб – беги за мною! Словно люди – скот бессмысленный!

– И Христос накормил пять тысяч душ пятью хлебами! – сердито бросил Кирилл.

– Накормил! – Федор уже не посмеивался, а спорил взаболь. Качнулся вперед, бросив сжатые кулаки на столешницу. – Дак не с тем же, чтобы накормить! А чтобы показать, что оно заботы не стоило! Они же люди, слушать его пришли! А тут обед, жратье, понимаешь… Ну! Он и взял хлебы те: «Режьте! На всех хватит!» Они, может, после того сами, со стыда, делиться стали меж собой! Кто имел, другим отдал! Может, тут и чуда-то никакого не было! И дьяволу Христос то же рек в пустыне! Вон спроси Стефана, он у тебя востер растет!

Стефан, который так и стоял, словно приклеенный к ободверине, заложив за спину руки, пошевелил плечом и, когда к нему обратились лица родителя и председящих, буркнул угрюмо и громко:

– Я в монахи пойду!

– Вырасти еще! – остывая, возразил отец.

– Всем бы нам в монастырь идти не пришлось! – задумчиво отозвался Иван Тормосов. – Худо стало в Ростовской земле!

Онисим, в продолжение спора тупо сидевший уставя взор в тканую, залитую соусами и медом скатерть, тут поднял глаза, крепко потер лоб ладонью и вымолвил, кивнув:

– Братьев стравливают! Задумали уже и град делить на-полы, вота как!

– Нейметце… – процедил сквозь зубы Юрий, протопопов сын, никого не называя, но председящим и так было понятно, кто мутит воду, внося раздор меж молодых ростовских князей, Константина и Федора.

– А Аверкий? – спросил доныне молчавший Микула.

– Что Аверкий! – пренебрежительно пожимая плечами, отозвался Федор. – Ты не можешь, и он тоже не может, не на кого оперетись!

Наступила тишина. И Кирилл, махнувший рукою сыну (уходи, мол, тамо поешь – не время, не место), тоже поник головой. Опереться и в самом деле было не на кого, ежели сам епарх градской, тысяцкий Аверкий, бессилен что-либо сотворить.

– А коли что… убегать… – задумчиво довел мысль до конца Федор Тормосов. – На Белоозеро али на Сухону, на Двину! Земли тамо немерены, места дикие, богатые… Лопь, да чудь, да югра, да прочая самоядь…

– Уму непостижимо! Нам, из града Ростова! – супясь, пробормотал Микула.

– И побежишь! – невесело, пригубливая чашу хмельного белого боярского меду, отозвался Онисим. – И побежишь… – Он вновь потерял нить разговора и, пролив мед, свесил голову.

– Детки как? – прерывая тягостные думы сотрапезников, произнес отец Лев, отнесясь к хозяину дома и обтирая пальцы и рот нарочито расстеленным рушником. (Стефана сестра Уля, помогавшая матери на правах взрослой и замужней женки, взъерошив ему волосы, уже увела кормить.)

Кирилл, встрепенувшись, отозвался:

– За Варфоломея боюсь! Так-то разумен, не сказать чтобы Господь смысла лишил, и внимателен, и к слову послушлив, и рукоделен: даве кнутик сплел, любота! Лошадей любит… Да вот только странен порою! Стал ныне нищим порты раздавать! Младень, а все по Христу да по Христу… И поститься уже надумал, за грехи, вишь… Не стал бы юродом! У меня одна надея, Стефан! Был бы князь повозрастнее, представить бы ко двору, с годами и в свое место, в думу княжую… А ныне… Невесть что и будет еще!

Глава двенадцатая

Уже позади Псалтирь, Златоуст, труды Василия Великого[13] и Григория Богослова[14]. Между делом прочтены Амартол, Малала[15] и Флавий[16]. Проглочены «Александрия»[17], «Девгениевы деяния»[18] и пересказы Омировых поэм о войне Троянской. Стефан уже почти одолел Библию в греческом переводе, читает Пселла[19], изучая по его трудам риторику и красноречие, а вдобавок к греческому начал постигать древнееврейский язык. Уже наставники не вдруг дерзают осадить этого юношу, когда он начинает спорить о тонкостях богословия, опираясь на труды Фомы Аквината, Синесия или Дионисия Ареопагита[20]. А инок Никодим, побывавший на Афоне и в Константинополе, подолгу беседует с ним, как с равным себе.

И уже прямая складка пролегла меж бровей Стефана, решительным ударом расчертив надвое его лоб. Уже он, пия, как молоко, мудрость книжную, начинает задумывать о том, главном, что стоит вне и за всяким учением и что невестимо ускользало от него доднесь: о духовной, надмирной природе всякого знания и всякого деяния человеческого, о чем не каждый и священнослужитель дерзает помыслить путем…

И как больно задевают его между тем тайные уколы самолюбия от немыслимых мелочей! От того, что не сам он надел простую рубаху вместо камчатой, а мать, с опусканием ресниц и с дрожью в голосе, повестила ему, что не на что купить дорогого шелку… Что не из седого бобра, а всего лишь из выдры его боярская круглая шапочка, и не кунья, как у прочих боярчат, а хорьковая шубка на нем. Что седло и сбруя его коня хоть и отделаны серебром, но уже порядочно потерты, и что ратник, сопровождающий его и ожидающий с конем, когда Стефан кончит ученье, увечный седой старик, а не молодой щеголь, как у прочих. И как возмущают его самого эти низкие мысли о коне, платье, узорочье, от коих он сам все-таки никак не может отделаться, и краснеет, и бледнеет от насмешливых косых взглядов завидующих его успехам сверстников. А те, словно зная, чем можно уколоть Стефана, то и дело заводят разговоры о конях, соколиной охоте, богатых подарках родителей, хвастают то перстнем, то шапкой, то золотой оплечной цепью, подаренной отцом, то давеча Васюк Осорьин – новым седлом ордынским, то оголовьем, то попоною или иной украсой коня. И – даром что рядом иные дети, в посконине, в бурых сапогах некрашеной кожи, а то и в поршнях, дети дьяконов и бедных попов!

Все одно – стать первым! Иметь все то, что имеют богатые сверстники, и тогда уже отбросить, отвергнуть от себя злое богатство, гордо надеть рубище вместо парчи и злата!

Он боролся с собою как мог. Поминал, что любимый им Михаил Пселл, отбросив пышное великолепие и место первого вельможи двора, пошел в монахи… Но это вот «отбросив» и смущало. Было что бросать! Наставники прочили ему высокую стезю духовную, сан епископа в грядущем. А он? Он хотел большего! Чего? Не понимал еще сам.

Все чаще он, отсекая от себя возможность духовной карьеры, ввязывался в безумные споры о самой сущности церковного вероучения. В воспаленном мозгу подростка вырастали и рушились целые пирамиды невозможных идей, среди которых одна горела огнем неугасимым – спасти Русь! А что Русь гибнет, это видел он по себе, по хозяйству отца, по граду Ростову, и уже не верил, что в Твери, в Москве было иначе. Нет! Иначе не было! Всюду распад, упадок, разномыслие и кровавая борьба пред лицом мусульманской Орды и грозно надвигающегося католического Запада. Он лишь раз видел митрополита Феогноста, хотел поговорить, и – оробел, не смог. А тот, естественно, не заметил высокого юношу с огневым, стремительным лицом в толпе учащихся боярчат и детей пастырских. Русь гибла, да, да! Гибла Русь, как и его отец, как и град Ростовский, и должно было совершить нечто великое, чтобы поднять, разбудить дремлющий дух народа!

…Он спускался вниз по крутой узкой лестнице, что вела на полати храма, в книжарню, куда он только что относил толстый том соборных уложений, и, минуя двери училища, придержал шаги. Урок кончался, и наставник древнееврейского, отец Гервасий, поучал очередного ленивца:

– Сыне мой! Достоит прилежно учити язык избранного самим Господом народа!

В келье, откуда один по одному выходили ученики, было душно. В маленькие оконца, сквозь желтые плиты слюды, узкими лучами проходил скупой свет. Тяжкие черные тела книг на полицах, казалось, увеличивали тесноту и мрак.

Около кафедры стояли, беседуя, иеродиакон Евлампий и афонский старец Никодим. Стефан встряхнул кудрями, словно просыпаясь, пропустив последнего из учащихся, ступил в келью и спросил:

– Почему только одни евреи избранны? А мы?

– Тайна сия велика есть! – отмолвил, прищуриваясь, отец Гервасий. Он застегивал медные жуковинья толстой книги, взглядывая исподлобья на строптивого отрока, который уже многажды ставил его в тупик своими вопросами. Афонский монах с интересом поворотил лицо к Стефану.

– Сказано Иисусом о пришедших в разное время, и те, кто после всех явился, равную плату получили за труд от хозяина ветрограда обительного! – продолжал, возвышая голос, Стефан. (Его уже понесло. Мысль, сложившаяся у него в голове в стройное целое, должна была излиться немедленно, все равно перед кем.) – И митрополит Иларион в «Слове о законе и благодати» глаголет то же: мы народ, восприявший благодать Божию, подобно тому как Рахиль пришла после Лии. И милость, равно как и казни, и гнев Господень равно с прочими христианами и языками нань распростерты!

Иеродиакон одобрительно склонил голову. И тут бы и остановиться Стефану, но остановиться он уже не мог. С ненавистью глядя в лицо Гервасия, как бы придавленное сверху вниз, с бородою, разлезшейся вширь, глядя в его маленькие острые глазки (и не первенство народа иудейского он защищает, а свое право быть вторым, тихим, незаметным, свое право таиться за чьею-то спиною, свою безнаказанность… О-о, он уцелеет даже под бесерменами! От таких-то и гибнет Русь! Так вот, на тебе! На тебе!):

– Наоборот! Иудеи отступили от Господа! Сам же Иисус сие изрек: «Отец ваш диавол, и вы похоти отца вашего хощете творити: он человекоубийца бе искони, и во истине не стоит, яко несть истины в нем, егда глаголет, – лжу глаголет, яко лжец есть и отец лжи!» – сказано в Евангелии от Иоанна. И Иегова – это дьявол, соблазнивший целый народ! Народ, некогда избранный Богом, но соблазненный золотым тельцом и приявший волю отца бездны! К чему суть заповеди Ветхого Завета? К чему речено, что прежде отца бездны! К чему суть заповеди Ветхого Завета? К чему речено, что прежде рождения человека предначертано всякое деяние его? Что защищают они? Мертвую косноту безмысленного зримого бытия, право человека на безответственность в мире сем! Ибо ежели до рождения предуказаны все дела его, то нет ни греха, ни воздаяния за грех, нет ни праведности, ни праведников, а есть лишь избранные и – отреченные, и только!

Тому ли учил Христос? Не вдобавок к старым, а вместо них дал он две – всего две! – заповеди: «Возлюби Господа своего паче самого себя, и возлюби ближнего своего, яко же и самого себя!» Не отвергал ли он, с яростию, мертвую внешнюю косноту обрядов иудейских? Не с бичом ли в руках изгонял торгующих из храма? Не проклял ли он священников иудейских, говоря: «Горе вам, книжници и фарисеи»? Не требовал ли он деяния ото всякого, как в притче о талантах, такожде и в иных притчах своих? Не показал ли он сам, что можно поступать так и инако, не воскрешал ли в день субботний, не простил ли грешницу, не проклял ли древо неплодоносное? Не он ли заповедовал нам, что несть правила непреложного, но есть свыше данное божественное откровение?

Не он ли указал на свободу воли, данную человеку Отцом Небесным?

И что с каждого спросится по делам его? Как по-гречески «покайтесь»? Ежели перевести на нашу молвь? «Прокаяти» означает «передумать», вот! Думать и передумывать учил Христос верных своих!

Лицо Гервасия пошло пятнами. Он стукнул посохом:

– Ветхий Завет принят соборно церковью!

– Соборно не принят! – возразил Стефан. – Токмо преданием церковным!

Иеродиакон и старец Никодим посерьезнели.

– Скажи, отче! – не отступал Стефан. – Бог Отец – это и есть Иегова?

Гервасий шумно дышал, не отвечая.

– Ежели Иегова, то сим нарушается единство Троицы: Бога Отца, Сына и Духа Святого! И сам же ты, отче, знаешь, каково тайное имя Иеговы: Элоим, что значит: бездна! Ничто!

– Ересь! Ересь Маркионова! – вскричал Гервасий. – И слушать не хочу речи сии!

– Что же ты, сыне мой, – спокойно вопросил афонский старец, – отринешь и Ветхий Завет, и пророков, и Псалтирь, и иные боговдохновенные книги?

– Не отрину, но и от учения Господа нашего, Иисуса Христа, не отступлю! – бледнея, отвечал Стефан. – И паки реку: нет избранных пред Господом! Но по делам и по грехам казнит или милует ны, обращая милость свою равно на все народы!

Но уже все трое смотрели сурово, и Стефан понял, что он преступил незримую черту, далее коей не должен был дерзать.

– Утвержденное Соборами, как и принятое обычаем церкви Христовой, не тебе ниспровергать, сыне мой! – с мягкою твердостью заключил Никодим. – А о сказанном тобою реку: чти прилежнее Златоуста и Василия Великого! Иди и покайся в гордыне своей! Передумай, сыне! – присовокупил он с чуть заметною улыбкой.

Они лежали вечером вдвоем на пригорке за домом. И Варфоломей, коего не часто баловал беседою старший брат, во все уши внимал сбивчивому рассказу Стефана о своем споре и о том невольном открытии, что Ветхий и Новый Заветы противоположны друг другу и что, высказав это, он оказался, нежданно для себя, приверженцем ереси Маркионовой.

– Наверно, я не прав тоже, – говорил Стефан, покусывая травинку. – Но ведь послан же он был к заблудшим овцам стада Израилева! К заблудшим? А иудеи не приняли его! Они и ране того уклонялись, служили золотому тельцу, и Господь казнил их жезлом железным.

– Степа… А что такое «золотой телец»? Это такой бык из золота, да? – торопливо переспросил Варфоломей, боясь, что брат засмеет его или потеряет интерес к разговору и уйдет. Но Стефан, вопреки страхам Варфоломея, объяснил терпеливо и просто:

– Золотой телец – это само богатство, понимаешь? Приверженность к земному, когда земное, собину всякую, еду, одежды, золото, серебро, коней, считают главным, самым важным в жизни, а все другое – о чем люди думают, духовное всякое, – все это уже пустым, ненужным или вторичным, что ли…

– И что, жиды, они все так только и считают? – вопросил Варфоломей.

– А! – зло отмахнул головою Стефан. – Жиды, жиды… Это во всех нас! Та и беда с нами! Что не духовное, не честь, ум, совесть, волю Господню, а земное богатство поставили богом себе! И у нас кто не дрожит за собину? За порты, многоценные стада коневые, терема, земли, серебро?.. И все мало, мало… Надо прежде себя очистить от скверны! К чистому нечистое не пристанет! Вот тебя переодели в посконные рубахи, не чуешь разве обиды в том?

– Нет! – простодушно ответил Варфоломей. – В них тепло! И няня бает, что так способнее! Не все равно разве, что на себе носить?

Стефан задумчиво промолчал, погодя вымолвил тихо, не глядя на брата:

– Это ты днесь так баешь, а когда подрастешь… – Он помолчал, ожесточенно кусая стебелек, окончил круто: – Сам не узришь, другие укажут!

– Степа! – решился спросить Варфоломей. – А ты ведь самый умный в училище? Ну, из учеников! – быстро поправился он. – Ты тоже должен яко Христос презирать всякое тленное добро, которое мыши и черви едят, как учил Христос, да?

В высоте, недвижные, висели облака над землею, и едва слышно гудел, осматривая чашечки цветов, труженик шмель. Стефан, не отвечая, закрыл лицо ладонями и повалился ничью в траву.

Глава тринадцатая

По первому снегу, когда укрепило пути, дошла весть о казни Дмитрия Грозные Очи в Орде. Отцы съезжались, толковали со страхом: что-то будет теперь, чего ждать? Не стало б нахождения иноплеменных! Стефан знал, что убийство – грех, но с того часа, год назад, когда Дмитрий в Орде, зная, что идет на смерть, вырвал саблю и покончил со своим обидчиком, убийцей его отца, князем Юрием Московским, с того часа Дмитрий стал тайным героем Стефана. Он один отважился на действие. Разорвал порочный круг пустопорожних речей, речей и речей, которые он досыти слышит дома и в училище и которые ни к чему не ведут: так же едят, пьют, закусывают, так же копят и проживают добро, жалуются на неурожаи, друг на друга, на князей, на татар, на трудное время, на то, что в одиночестве ничего нельзя вершить… И сколь их ни будь, все так же учнут толковню о том, что един в поле не воин. Вот ежели бы был жив покойный Михайло, ежели бы… Да ведь всякое соборное дело творят люди же! Пусть каждый поймет, что да, он воин, воин в поле, ратник Христов! Сам знаю, что одному – ничего нельзя, что первый стражник схватит меня за шиворот, сами же не допустят и до татар… Все равно! Но вы-то люди, вы бояре, мужи совета и воины! Ждете, дабы сам Господь Бог взял вас за ручку и подтолкнул: иди! Да и тогда, поди, не пошли бы, сложили надежды на Вышнего: пущай Создатель сам и исправляет свой мир! А они – они так же ничего не смогут, не решат, да и не захотят изменить.

А Дмитрий – смог! Содеял, пожертвовав жизнью! Сам, с саблей в руке, положил конец вечным козням ненавистного Юрия, разрешил двадцатилетний спор городов и двух самых сильных домов княжеских. Быть может, даже Дмитрий своею смертью, жертвенно, спас страну?! Пробудил, воскресил, заставил наконец отверзнуть очи и соборно пойти на подвиг?

Он укрепился в этой мысли, никому ее не высказывая, когда дошла весть, что великое княжение Владимирское получил брат Дмитрия, Александр Михалыч Тверской.

Странно, что весть эта подействовала на Стефана как ушат холодной воды. Он должен был радоваться – победила Тверь! И не мог. Радости не было. Без конца вспоминались давешние детские вопрошания младшего братца, когда он вздумал повестить тому о поступке Дмитрия:

– А что, Юрий был злой? – вопросил Варфоломей. – Злых ведь Господь карает! Почему же князь Митрий не стал ждать, когда Юрия накажет Господь? Ведь всем-всем будет воздаяние по делам их?

Тогда Стефан попросту отмахнулся от малыша. А теперь, перебирая в памяти весь этот долгий кровавый спор городов, в котором погиб Михайло Тверской, погибли Юрий с Дмитрием, и… ничего не изменилось! Начинал понимать странную правоту дитяти. По-прежнему великое княжение в руках тверского князя, и по-прежнему сильна и поперечна ему Москва, и страна по-прежнему разорвана надвое. Ничего не изменилось! И верно, погибель Александра с Иваном Данилычем ничего не изменит тоже! А то, что меняется, меняется без княжеской воли, а так… невестимо как! Как тает лед весной на озерах: тихо, недвижимо тоньшая и отступая от берегов. И сколько бы ни спорили, ни бунтовали князья и бояре, ничего не изменит ни подлость Юрия, ни сабля Дмитрия… И не перестанут раздоры на Руси, пока… Пока не свершит круга своего назначенное Господом!

Так, может, и нет никакой духовной свободы, и верно, что даже волос не упадет с головы без воли создавшего нас?

Чему же тогда учил Христос? Почему он требовал от каждого: «Встань и иди!» – деяния духа, а не меча! Все проходит, и все земное – тлен и суета сует. И гибнущую Русь спасут не сабли князей, а дух Господень!

Суровая истина истории, словно пасмурный рассвет над морем непрестанных дум, начинала брезжить в голове Стефана, а именно, что одному человеку при своей жизни, будь он хоть семи пядей во лбу, ничего не можно свершить такого, что намного пережило бы его самого. Ни Искандер Двурогий – Александр Македонский, покоривший полмира, ни Темучин[21] и никто другой из величайших завоевателей, повелителей, монархов не сумели оставить добытое ими потомкам цело и непорушено. Империи их разваливались со смертью их самих, и наследники тотчас начинали взаимную грызню, шли войною друг на друга, лишая тем самым всякого смысла усилия усопших покорителей. Чтобы создать истинно прочное, надо прежде всего побороть искус увидеть самому плоды своего труда. Ни Христос, ни Будда, ни Магомет не узрели, при земной жизни своей, плодов посаженных ими деревьев. Но шли века, и народы, и страны падали к стопам опочивших провозвестников новых вер. Истинно прочное в череде веков всегда религиозно, духовно, и создание истинно прочного всегда требует от человека отречения, забвения самого себя, своего земного и сиюминутного бытия, требует веры.

Да, он, Стефан, пойдет по стезе духовной! Помирится с отцом Гервасием, будет прилежно внимать наставникам, станет епископом, пастырем, яко Иларион или Серапион Владимирский[22]… И он уже видит себя в церкви, и тьмы там народа, внимающих ему… И быть может, то, что их имение крушится, – перст и указание Божие? Может, и всему граду Ростову уготовано: пасть, и падением своим, горькою судьбиной, от разномыслия и духовного оскудения произошедшей, научить других? Что должен содеять он, чтобы не погибла родная земля и чтобы не зря прошла его жизнь, чтобы свет его разума не растаял в небытии, как тает весеннее облако в высокой голубизне небес? Чтобы все-таки ему, ему самому, живому и смертному, довелось соучаствовать в возрождении родимой земли!

Глава четырнадцатая

Известие о восстании в Твери и об убийстве царева брата Шевкала со всею татарскою ратью дошло в Ростов восемнадцатого августа, на третий день после праздника Успения Богородицы.

В улицах стояла жарынь, сушь, было не продохнуть. Пыль висела неживыми клубами, даже не оседая, потрескивало пересушенное дерево. Горожане, многие, не топили печи, боялись пожаров. По окоему клубились свинцовые облака, никак не разражаясь дождем. Темное синее небо висело над головою, словно сверкающий начищенный щит, и сходное с блеском металла солнце жгло поникшую пыльную листву дерев и обливало горячим золотом клонящие долу хлеба. Казалось, в самом воздухе, потрескивающем от жары, копилось тревожное ожидание беды и разора.

Дождь хлынул внезапно, вместе с первыми круглыми раскатами громового грохота. Тяжелая туча, затмившая солнце, казалось, только-только еще застила свет, а уже обрушилось тысячью игл, вздыбило пыль в переулках, волнами пошло по морю хлебов, оступившему город, захлопали калитки, рванулись с веревок развешанные портна. Куры, с криком взлетая в воздух, разбегались и прятались от дождя. И уже дружно заколотило по кровлям, и дохнуло грозовой свежестью в улицы, и в ослепительно-белые, разрезаемые ветвистыми струями молний края облаков вонзились стаи испуганных галок и ворон, и молодки, завернув подолы на головы, сверкая голыми икрами крепких босых ног, с радостным испугом, с веселыми возгласами побежали, шлепая по лужам, прятаться от дождя в калитки и подворотни домов, когда в город ворвался, со скачущим вестником, грозный голос тверской беды.

– Побиты! Татары побиты! Шевкал? Брат царев?! Все побиты, и Щелкан, Шевкал ли, убит! Беда!

И в рокочущий раскат грозового неба, в веселый частобой долгожданной воды ворвался высокий, тревожный голос колокола – один, другой, третий. Звонари, не сговариваясь, узнавая о ратном тверском пожаре, начинали вызванивать набат.

Не успел еще омывший и омолодивший землю веселый дождь свалить за край окоема, еще неслись, догоняя, лохмы сизых туч, и еще моросило, пересыпая серебряными нитями отвесные жаркие лучи освобожденного от облачного плена юного солнца, а уже на площади перед собором гомонило разномастное поспешное вече. Орали, пихались, требовали князей, думных бояр и епископа, кого-то стаскивали с коня, кого-то упирающегося вели к помосту: «Ать молвит!»

Стефан (его, кинувшегося на всполошный зов колокола, человечьим водоворотом занесло в самую гущу) рванулся в толпе. Непрошеные, нежданные даже слова рвались у него из груди:

– Люди добрые! Граждане ростовские! Друзья, братья! Восстанем все! Поможем Твери! Головы своя положим!

– Сам-то как, свою голову тоже положишь, али батька не повелит? – громко и глумливо вопросил узнавший Стефана горожанин.

– Молод ищо! – посыпались сердитые голоса. – Глуздырь! Дак и не попурхивай! Чей-то таков? Кириллов никак сынок! Батько где?! От его ли послан али сам, по младости, по глупости?

Стефан, бешено пробиваясь вперед, орал им в лица, размахивая кулаками:

– Стыд! Позор! Как успех, дак и все до кучи – мы! А как на труд, на смерть, дак пущай сосед, моя хижа с краю? Да? Так, што ли?! К оружию, граждане!

– Против кого? – вопрошали ему в лицо. – Власть своя, свои князья! Татар у нас нетути! Чево бояре бают, где они? Где Аверкий? Где твой батька, лучше скажи! Тверичи сами затеяли, им и расхлебывать! Нас не трогают пока!

– Дак и всех поврозь тронут! – надрывался Стефан.

– Ты, может, и прав, – не уступая, возражала ему слитная толпа, – да где бояре? Где рать? Мы смерды, у нас и оружия нет! Где старосты градские? Аверкий где? Послать за Аверкием!

– Мы встанем, а бояре? А князь что думат? А кто нам даст коней, да мечи, да брони, ты, што ль? Вятшие пойдут, тады и мы на рать станем! То-то и оно!

– Кто поведет? Кому нать? Тверской-то великий князь, Ляксандра Михалыч, сказывают, тоже утек из Твери? Во гради он? То-то ж!

Стефана затолкали, запихали, закидали тяжелой мужицкой укоризной. Он так и не пробился к лобному месту, где с возвышения то тот, то другой краснобай бросал в толпу всполошные слова. Их тянули вниз за сапоги, за полы, на помост взбирались новые, кричали яро:

– Охолонь! Князя давай, бояр!

– Бояр великих! Князя! – ревела площадь.

Но не было ни князя, ни бояр на вечевой площади, и не было согласия во граде, ни совета во князьях, ни единомыслия в боярах. Кто прятался в тереме, повелев слугам кричать, что его нетути, кто, взмыв на коня, мчал прочь за городские ворота, кто увязывал добро, махнувши рукою на все:

– Чернь бунтует! Худого и жди!

Ничем кончилось ростовское вече.

С подбитой где-то невзначай скулою, измазанный, с порванным рукавом, Стефан с трудом выбрался из обманувшей его толпы, которая, виделось уже, собралась просто так, пошуметь, но ничего не решит и ни на что не решится без руководителей своих, которые в сей час сидят, попрятавшись от черни, с единою мыслью: лишь бы без нас да мимо нас, лишь бы кто другой!

Напрасно проплутав в поисках слуги, он пеш выбрался за городские ворота и, шатаясь, побрел домой. Уже за несколько поприщ от города нагнал его старик Прокофий с конем, тоже напрасно проискавший своего молодого господина и теперь донельзя обрадованный, что не пришлось ему ворочаться домой одному, без Стефана, под покоры и укоризны боярыни.

Не в пору, не вовремя вспыхнуло тверское пламя. Никого не зажгло, только опалило страхом, и пригнулась, пришипилась земля, с ужасом ожидая одного: что-то будет?

И никто не дерзнул повторить того, что створилось в Твери. Не встала земля, не вышли самозваные рати, не встрепенулись ратные воеводы, не двинулись дружины, не подняли головы князья… А когда дошли вести, что Иван Данилыч московский вызван в Орду и суздальский князь Александр Васильич отправился туда тоже, поняли: быть беде великой – жди нового ратного нахождения!

Глава пятнадцатая

Торопливо убирали хлеб. Косые дожди секли землю. Ветра рвали желтый лист с дерев. Жители зарывали корчаги с зерном, прятали в тайники что поценнее, уходили в леса, отрывая себе звериные норы в оврагах – хоть там пересидеть беду!

Александр Михалыч загодя покинул Тверь, не помышляя о ратном споре с Ордою. Мелкие князья, пася себя и смердов своих, об одном молили Господа: лишь бы не через нас! Лишь бы иною дорогой!

И земля немо ждала, как ждет приговоренный к казни, не помышляя уже не токмо о споре с Ордою, но даже и о спасении…

Подмерзали пути. На застылые пажити падал неживой снег. В серебряных вьюгах, под вой волков и метелей на землю русичей в бессчетный раз надвигалась степная беда.

Черною муравьиною чередою тянулись скуластые всадники в мохнатых островерхих шапках, на мохнатых низкорослых лошадях по дорогам страны. Пять туменов, пятьдесят тысяч воинов, послал Узбек громить мятежную Тверь, и с ними шли, верною обслугою хана, рати московичей и суздальцев.

Только в книгах о седой старине да в мятежных умах книгочеев оставалась, сохраняла себя в те горькие годы былая единая Русь! О вы, великие князья киевские! О слава предков! О вещий голос пророков и учителей твоих, святая Русская земля! Где ты? В каких лесах, за какими холмами сокрыта? В каких водах, словно Китеж, утонули твердыни твои? Иссякли кладези духа твоего, и кто приидет, препоясавший чресла на брань и труд, иссечь источники новые? Кто вырубит из скалы забвения родник живой и омоет, воскресит хладное тело твое? О Русь! Земля моя! Горечь моя и боль!

Метет. Мокрый снег залепляет глаза. Во взбесившейся снежной круговерти смутно темнеют оснеженные и вновь ободранные ветром, крытые дранью и соломой кровли боярских хором. Выбеленный снегом тын то проглянет острыми зубьями своих заостренных кольев, то вновь весь скроется в воющем потоке снегов. Деревня мертва, оттуда убежали все в лес. Только здесь чуется еле видное шевеление. Мелькнет огонь, скрипнет дверь, промаячат по-за тыном широкая рогатина и облепленный снегом шелом сторожевого. В бараньих шубах сверх броней и байдан, кто с копьем, кто с рогатиною, кто с луком и стрелами, кто со старинным прямым мечом, кто с татарскою саблей, шестопером, а то и просто с самодельною булавою да топором, они толпятся во дворе, смахивая снег с бровей и усов, сами оробелые, ибо что смогут они тут, ежели татарские рати Туралыкова и Федорчукова, что валят сейчас по-за лесом, отходя от разгромленной, сожженной Твери, волоча за собою полон и скот, вдруг пожалуют к ним, на Могзу и Которосль? Недолго стоять им тогда в обороне! И счастлив останется тот, кого не убьют, а с арканом на шее погонят в дикую степь! Ибо татары громят и зорят все подряд, не глядя, тверская или иная какая земля у них по дороге. В Сарае уже ждут жадные купцы-перекупщики. Давай! Давай! Полон, обмороженный, слабый, пойдет за бесценок, а семью – татарок своих – тоже надо кормить! Нещадно, с маху, бьет ременная плеть: «Бега-а-ай!» Спотыкающиеся, спутанные полоняники, втягивая головы в плечи, бредут через сугробы, падают, встают, ползут на карачках, с хрипом выплевывая кровь, умирают на снегу. «Бега-а-ай!» Гонят стада скотины. Громкое блеянье, испуганный рев недоеных голодных коров, ржанье крестьянских, согнанных в насильные табуны коней тонут в метельном вое и свисте. Обезножевшую скотину, прирезав и тут же пихнув в сугроб, оставляют в пути. Волки, наглея, стаями бегут за татарскою ратью. Вороны, каркая, срываются с трупов и вновь тяжко падают вниз, сквозь метель.

За воротами боярских хором царапанье, не то стон, не то плач… Отворяется калитка, ратник бредет ощупью, выставив, ради всякого случая, ножевое острие. Наклоняется, спрятав нож, и, натужась, волочит под мышки комок лохмотьев с долгими, набитыми снегом волосами, свесившимися посторонь. Баба! Убеглая, видно! Без валенок, без рукавиц…

– Тамо… – шепчет она хрипло, – тамо еще! – И машет рукою, закатывая глаза.

– Где? Где?! – кричит ратник ей в ухо, стараясь перекричать вой метели.

– Тамо… за деревней… бредут…

Распахиваются створы ворот. Боярин Кирилл, в шубе и шишаке, сам правит конем. Яков, тоже оборуженный, держит одною рукой боевой топор и господинову саблю, другою вцепляясь в развалы саней, пытается, щуря глаза, разглядеть что-либо сквозь синюю чернь и потоки снежного ветра. Сани ныряют, конь, по грудь окунаясь в снег, отфыркивает лед из ноздрей, тяжко дышит, в ложбинах, где снег особенно глубок, извиваясь, почти плывет, сильно напруживая ноги.

Вот и околица. Конь пятит, натягивая на уши хомут. Чья-то рука тянется из белого дыма, чьи-то голоса не то воют, не то стонут во тьме. Яков, оставя оружие, швыряет их, как дрова, в розвальни, кричит:

– Все ли?

– Все, родимый! – отвечают из тьмы не то детские, не то старушечьи голоса.

– Девонька ищо была тута! – вспоминает хриплый старческий зык. – Ма-хонькая!

Конь, уже завернувши, тяжко бежит, разгребая снег, и, внезапно прянув, дергает упряжь. Кирилл, нагнувшись, подхватывает едва видный крохотный комочек обмороженного тряпья, кидает в сани. Конь – хороший боевой конь боярина – идет тяжелою рысью, изредка поворачивая голову, дико глядит назад…

В хоромах беглецов затаскивают в подклет: прежде всего спрятать! Там снегом растирают обмороженных, вливают в черные рты горячий сбитень. Мечется пламя лучин в четырех светцах, дымится корыто с кипятком. Мария, со сведенными судорогой скулами, молча и споро забинтовывает увечную руку обмороженного мужика, а тот, кривясь от боли, скрипит зубами и только бормочет: «Спаси Христос, спаси Христос, спаси… Спасибо тебе, боярыня!» Стонет, качаясь, держась за живот, старуха. Мечутся слуги. Сенные девки, нещадно расплескивая воду, обмывают страшную, в бескровной выпитой наготе, потерявшую сознание беременную бабу. Голова на тонкой шее бессильно свесилась вбок, тонкие, распухшие в коленах и стопах ноги, покрытые вшами, волочатся, цепляясь, по земи, никак не влезают в корыто.

Стефан путается под ногами людей, силясь помочь, хватает то одно, то другое, ищет, кого бы послать на поварню.

– Живей! Ты! – кричит сорвавшимся, звенящим голосом мать. – Где горячая вода?!

И он, забыв искать холопа, сам хватает ведро и, как есть без шапки, несется за кипятком.

Другой мужик, в углу, молча и сосредоточенно кривясь, сам отрезает себе ножом черные неживые пальцы на ногах. Одна из подобранных женок вставляет новые лучины в светцы. Кто-то из слуг раздает хлеб…

Кирилл, весь в снегу, входит, пригибаясь под притолокою, и молча передает жене маленький тряпичный сверток. Мария, тихо охнув, опускается на колени:

– Снегу! Воды!

Девочка лет пяти-шести, не более (это та самая девчушка, что нашли у околицы), открывает глаза, пьет, захлебываясь и кашляя; тоненьким хриплым голоском, цепляясь за руки боярыни, тараторит:

– А нас в анбар посадивши всех, а матка бает: ты бежи! А я пала в снег и уползла, и все бежу, бежу! Тетка хлеба дала, ото самой Твери бежу, где в стогу заночую, где в избе, где в поле, и все бежу и бежу, – свойка у нас, материна, в Ярославли-городи!

Глаза у девчушки блестят, и видно, что она уже бредит, хрипло повторяя: «А я все бежу, все бежу…»

– В жару вся! – говорит мать, положив руку ей на лоб, и шепотом прибавляет: – Бедная, отмучилась бы скорей!

Стефан стоит, сгорбясь, нелепо высокий. Он только что притащил дубовое ведро кипятку и, коверкая губы, смотрит, не понимая, не в силах понять, постичь. От самой Твери?! Досюда? Столько брела? Такая сила жизни! И – неужели умрет?!

Мать молча задирает вонючую рубаху, показывает. На тощем тельце зловеще лоснятся синие пятна, поднявшиеся уже выше колен, в паху и на животе. «Не спасти!» – договаривает мать. У самой у нее черные круги вокруг глаз, и она тоже смотрит на девочку безотрывно, стойно Стефану, шепчет про себя:

– Господи! Такого еще не видала!

– Унеси в горницу! – приказывает она сыну.

Стефан наклоняется над дитятей, но тут, ощутив смрад гниющего тела, не выдерживает, с жалким всхлипом, не то воем закрывает руками лицо и бросается прочь.

Мария, натужась, сама подымает ребенка и несет, пригибаясь под притолокою, вон из дверей. Она вовсе не замечает, с натугою одолев крутую лестницу, что за нею топочут маленькие ножки и в горницу прокрадывается Варфоломей. Мария, в темноте уронив девочку на постель, долго бьет кресалом. Наконец трут затлел, возгорелась свеча. И тут, оглянувши в поисках помощи, она видит пятилетнего своего малыша, который глядит серьезно и готовно, и, не давши ей открыть рта, сам предлагает:

– Иди, мамо! Я посижу с нею!

Мария, проглотив ком в горле, благодарно кивает, шепчет:

– Посиди! Скоро няня придет! Вот, – шарит она в глубине закрытого поставца, – молоко, еще теплое. Очнется, дай ей!

И, шатнувшись в дверях, уходит опять туда, вниз, где ее ждут и где без хозяйского глаза все пойдет вкривь и вкось.

Девочка, широко открывши глаза, смотрит горячечно. Варфоломей подходит к ней и, остановясь близко-близко, начинает гладить по волосам.

– А я все бежу, бежу… – бормочет девочка.

– Добежала уже! Спи! – говорит Варфоломей, словно взрослый. – Скоро няня придет! Хочешь, дам тебе молока?

– Молоко! – повторяет девочка жарким шепотом и, расширив глаза, смотрит, как Варфоломей осторожно наливает густую белую вологу в глиняную чашечку и медленно, боясь пролить, подносит ей.

Девочка пьет, захлебываясь и потея. Потом, отвалясь, показывает глазами и пальцем: «И ты попей тоже!» Варфоломей подносит чашку ко рту, обмакивает губы в молоко, кивает ей: «Выпил!» Девочка смотрит на него долго-долго. Жар то усиливается, то спадает, и тогда она начинает что-то понимать.

– Я умираю, да? – спрашивает она склонившегося к ней мальчика.

– Как тебя зовут?

– Ульяния, Уля!

– Как и мою сестру! – говорит мальчик.

– А тебя как?

– Варфоломей.

– Олфоромей! – повторяет она и вновь спрашивает требовательно: – Я умираю, да?!

Варфоломей, который шел за матерью с самого низу и видел и слышал все, молча утвердительно кивает и говорит:

– Тебя унесут ангелы. И ты увидишь фаворский свет!

– Фаворский свет! – повторяет девчушка.

Глаза у нее снова начинают блестеть, жар подымается волнами.

– И пряники… – шепчет она в забытьи, – пряники тоже!

– Нет, тебе не нужно будет и пряников, – объясняет Варфоломей, как маленький мудрый старичок, продолжая гладить девочку по нежным волосикам. – Там все по-другому. Тело останется здесь, а дух уйдет туда! И ты увидишь свет, фаворский свет! – настойчиво повторяет он, низко склоняясь и заглядывая ей в глаза. – Белый-белый, светлый такой! У кого нету грехов, те все видят фаворский свет!

Девочка пытается улыбнуться, повторяя за ним едва слышно:

– Фаворский свет!..

Двое детей надолго замирают. Но вот девочка вздрагивает, начинает слепо шарить руками, вздрагивает еще раз и вытягивается, как струна. Отверстые глаза ее холодеют, становясь цвета бирюзы, и гаснут. Варфоломей, помедлив, пальцами натягивает ей веки на глаза и так держит, чтобы закрылись.

Стефан (он давно уже вошел и стыдливо стоял у двери, боясь даже пошевельнуть рукой) спрашивает хрипло:

– Уснула?

– Умерла, – отвечает Варфоломей и, став на колени, сложив руки ладонями вместе перед собою, начинает читать молитву, которую, по его мнению, следует читать над мертвым телом: – Богородице Дево, радуйся! Пресвятая Мария, Господь с Тобою! Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего… – Он спотыкается, чувствует, что надо что-то добавить еще, и говорит, чуть подумав: – Прими в лоне своем деву Ульяну и дай ей увидеть фаворский свет!

Теперь всё. Можно встать с колен, и теперь, наверно, нужен ей маленький гробик.

А внизу, в подклете, хлопают двери, и Кирилл, с трудом разлепивши набрякшие, обмороженные веки, сбивая сосульки снега с ресниц и бороды, говорит жене:

– Еще троих подобрали, и те чуть живы! Прими, мать!

Поздняя ночь. Все так же колотится в двери и воет вьюга.

– Вьюга – это к добру, татары авось не сунутце! – толкуют ратники, сменяя издрогших товарищей. Передают из рук в руки ледяное железо, крепко охлопывают себя рукавицами. Не глядючи на полузанесенный снегом труп (давеча один дополз до ограды, да тут и умер), разумея тех, кто внизу, бормочут: – Беда!

А боярчата, измученные донельзя, всё еще не спят. Только Петюня уснул, посапывая. Стефан (он сейчас чувствует себя маленьким-маленьким, так ничего и не понявшим в жизни) сидит на постели, обняв Варфоломея, и шепчется с ним:

– А откуда ты слышал про свет фаворский?

– А от тебя! – тоже шепотом отвечает Варфоломей. – Ты много баял о том. Не со мною, с батюшкой… А расскажи и мне тоже! – просит он.

– Вот пойдешь скоро в училище, там узнаешь все до тонкости, – задумчиво отвечает Стефан. – Далеко-далеко, на юге, где Царьград, и дальше еще, там гора Афон. И в горе живут монахи и молятся. И они видят свет, который исходил от Христа на горе Фавор. Фаворский свет! И у них у самих, у тех, кто самый праведный, от лица свет исходит, сияние.

– Как на иконах?

– Как на иконах. Только еще ярче, словно солнце!

– Степа, а для чего им фаворский свет?

– Они так совокупляют в себе Дух Божий! Божескую силу собирают в себе, чтобы потом людям ее передать! Понимаешь? Из пламени возникает мир и вновь расплавляется в огне. Зрел ты пламя? Оно жжет, но вот угас костер, и нет его! Огонь зримо являет нам связь миров: духовного, горнего, и земного, того, который вокруг нас. Огонь также и символ животворящей силы Божества, потому и едины суть Бог Отец, Бог Сын и Дух Святой, исходящий нань в виде света… Не простого света, солнечного, а того, божественного, что явил Христос ученикам своим на горе Фаворе!

Варфоломей кивает. Не важно, понимает ли он до конца то, что говорит брат, или нет, но ему хорошо со Стефаном. И он верит теперь еще больше, что ныне хорошо и той упокоившейся девочке, которую завтра обещали похоронить и даже сделать ей маленький гробик.

Беспокойно, вздергиваясь и постанывая, дремлет мать. Легла не раздеваясь, не разбирая постель, на час малый, да так и уснула, уходившись всмерть. Кирилл не велел ее будить. Сам спустился в подклет сменить жену в бессонной ее стороже.

Глава шестнадцатая

Варфоломей начал учиться грамоте семи лет, сказано в первой его биографии, в первом житии. Простой расчет показывает, что это должно было произойти в 1329 году, ежели считать от Ахмыловой рати. Но уже «за год един» после Федорчукова и Туралыкова нашествия, то есть через зиму после погрома Твери, московский великий князь Иван Данилович, выдав дочь за юного князя Константина, наложил властную руку на Ростов, что окончательно сокрушило хозяйство боярина Кирилла и заставило его в конце концов, как и многих, бежать из Ростова в поисках новых земель и «ослабы» от поборов и даней. Иными словами, переезд в Радонеж мог состояться где-то не позднее 1330 года, и учиться в Ростове в этом случае отроку Варфоломею пришлось не более двух лет. Впрочем, то, что ему было именно семь лет к началу учения, не столь уж бесспорно. Начинали учиться в Древней Руси «лет пяти-шести», как явствует из многих прямых и косвенных указаний. Смотрели по дитю, по его развитию. (А дети, рано приучаемые к самостоятельности, и развивались рано!) Иного могли отдать и в пять, и в четыре года, другого в семь: в классах тогдашних училищ не следили за тем, чтобы дети были обязательно одного возраста.

Кстати, о школах. Уже, кажется, многие знают теперь, что грамотность у наших предков в XIII–XV столетиях была распространена гораздо шире, чем думали исследователи совсем еще недавнего времени. В том же Новгороде Великом раскопками Арциховского-Янина найдены многочисленные образцы частной переписки рядовых граждан. Заостренные костяные и металлические палочки непонятного назначения, находимые археологами в самых различных городах и севера и юга России, получили теперь истолкование, и даже название их установлено, – это оказались древнерусские «писала», коими без помощи чернил выдавливали или процарапывали текст на бересте и специальных, покрытых воском дощечках. И однако до сих пор далеко не многие знают, что в Древней Руси уже в XIII–XV веках была принята классно-урочная система преподавания, сходная с нашей, а города-республики вроде Новгорода или Пскова содержали на общинный (общественный) счет городские бесплатные школы, называемые тоже почти по-современному – «училищами», в коих могли учиться и учились даже дети самых бедных граждан и где на переменах между уроками дети, так же как и современные школьники, выбегали на улицу, баловались, затевали возню и шумные игры.

Учили в этих школах или училищах чтению и письму (по Псалтири), церковному пению – музыка была обязательным и серьезным элементом тогдашнего преподавания, – счету, то есть математике, а в старших классах риторике, красноречию, истории, богословию. Переводя на наш язык и современные понятия – философии и социально-политическим наукам. Впрочем, даже и сами слова «философия» и «философ» уже существовали в тогдашнем обиходе. Сверх того изучали греческий язык, а некоторые к тому же древнееврейский как язык Библии. Словом, учащиеся, кончившие полный курс наук, получали неплохое политико-гуманитарное образование.

Особенностью тогдашних школ было то, что школы не делились на церковные и гражданские. Иерархи церкви и светские деятели получали одинаковое образование, благодаря чему, в частности, правящее сословие великолепно разбиралось во всех церковных вопросах, то есть владело всей суммой тогдашних идеологических представлений. Изучивши вдобавок к перечисленному своды законов («Мерило праведное», «Номоканон» и «Правду Русскую»), боярский или княжеский сын вполне был готов к сложному делу управления страною и руковожения людьми.

Затрудняюсь сказать, в какой степени и объеме изучалась медицина. По-видимому, в этой области нас, как и прочие страны Европы, решительно опережал арабский (да и не только арабский!) Восток. На Руси в основном лечили знахари, которые были, впрочем, глубокими знатоками целебных трав (чем мы ныне похвалиться не можем!) и великолепными костоправами.

Науки практические: зодчество, литейное дело, кузнечное и кожевенное производства, столярное, плотницкое, ткацкое и прочие многоразличные ремесла – имели свои глубокие традиции и свою «школу», свои навыки, передававшиеся изустно, от мастера к мастеру. Так что какой-нибудь недипломированный древнерусский инженер-строитель подчас знал много больше современного архитектора, артистически справляясь со всеми видами сложных, совмещенных и многоярусных, сводчатых перекрытий, принятых в тогдашних церквах (без опоры на упрощающую железобетонную конструкцию), знал тайны обжига кирпича и растворов, выдерживающих вот уже ряд веков наши российские ветра, дожди и суровые зимы. Точно так же как кузнецы, например, ведали секретами отковки многослойных, с твердою серединой, «самозатачивающихся» лезвий, отлично умели наводить «мороз», «синь», золотое и серебряное письмо на металл, – короче говоря, умели то, что составило бы честь и современному, вооруженному научным знанием металлургу.

Мы, потомки, зачастую оказываемся в плену терминологических несоответствий. Университет для нас – место учебы и сосредоточенья научных сил, а что монастырь XIV столетия сплошь и рядом оказывается тем же самым, нам, как говорится, уже и невдомек. Слово «инженер» для нас значительнее древнерусского «мастер» – а почему? Тогдашний мастер широтою знаний и, главное, практическим навыком работы, «артистизмом», значительно превосходил современного инженера!

Все это необходимо помнить хотя бы для того, чтобы понимать, как это и почему тогдашнее немногочисленное население (по приблизительным оценкам, всего три-пять миллионов на всем пространстве европейской части России) успевало так много сделать, с такою быстротою возводило порушенные города, воздвигало храмы, осваивало и распахивало лесные пустыни русского Севера, вело торговые операции на расстояниях тысячи верст, перебрасывая, скажем, товары далекой Бухары или Кафы греческой во Владимир, Тверь и Псков, смоленский хлеб в Новгород Великий, а пушнину, кожи, рыбий зуб и тюленье сало с севера, с «моря полуночного», в Данию, Италию и Царьград. И речь идет не только и не столько о небольших по объему и дорогих по стоимости предметах роскоши. На тысячи поприщ везли железо, рыбу, соль и зерно. В одиннадцатом веке уже Новгород Великий снабжался суздальским хлебом, а в четырнадцатом-пятнадцатом тот же хлеб везли в Новгород с Кокшеньги и Ваги через Двину и Белое море, на расстояние больше тысячи километров со многими переволоками и перегрузками в пути.

Все это требовало и высокой техники, и высочайшей степени организации труда, и толковой, совестливой, знающей администрации. И все это было и составляло основу и силу Руси, ту силу, на которую опирались русские князья, «собиравшие» землю.

Было, увы, и другое в ту пору на Руси! Был упадок духа, разброд во князьях, свары и ссоры, оборотившиеся полною неспособностью организовать хоть какое толковое сопротивление Орде Батыя: многие города сдавались без бою, воеводы прятались, чая пересидеть беду, великий князь Юрий бросил стольный город Владимир с семьею вместе на произвол судьбы и на поругание врагу и позорно погиб на Сити, где монголы не столько ратились с русичами, сколько истребляли бегущих. Редкие всплески героизма пропадали впустую, ибо ратники княжеских дружин, не овеянные духом жертвенности, думали больше о наживе, чем о защите страны. И когда вместо грабежа своих же земель во взаимных которах им пришлось встретить грозного и сплоченного врага, бежали, не выдержав ратного испытания.

Скажем еще, что в те же годы ростовщичество иссушало древний Владимир едва ли не страшнее, чем татарское разорение, что разброд власти тяжелее всего ложился на плечи смердов, коих зорили все подряд, что бояре – старшая дружина княжеская – тонули в роскоши, в городах возводились дорогие белокаменные храмы, ювелирное дело достигло неслыханной высоты и совершенства, не виданных уже в последующие века… (Увы! Слишком часто начало погибели принимаем мы за расцвет благодаря дурманящему очарованию поздней культуры!) И что в этой богатой, изобильной, обширной стране граждане, как горестно восклицал епископ Серапион в одном из своих поучений, буквально съедали друг друга, полностью забыв о христианском братстве и любви… Интеллигент и писатель двенадцатого столетия, безвестный гениальный автор «Слова о полку Игореве», в предчувствии бед грядущих тщетно бросал современникам слова огненного призыва «загородить полю вороты», – голос его был услышан только два столетия спустя. Татарский погром был истинно заслуженною Господнею карой за грехи тогдашнего русского общества!

Именно потому главными, основными, трепещущими общественными проблемами тех лет, точнее сказать, тех двух столетий (XIII–XIV) были проблемы не бытия, а духа, духовной жизни, осознания Русью единства своего в братней любви всех русичей и своего назначения в мире, осознания всеми гражданами высшей, жертвенной предназначенности своей, без чего не состоялась бы, не возникла из небытия Русь Московская.

Глава семнадцатая

На том самом старом мерине, который был вручен ему с младшим братишкой в общее пользование, Варфоломей и приехал в Ростов, в училище, постигать впервые чтение и письмо. Вряд ли ему было уже семь лет! К семи-то годам да в таком семействе он бы и дома уже научился кое-что разбирать в уставном торжественном письме древних книг, где все буковки выписывались по отдельности, ставились без наклона, не писались, а, скорее, вырисовывались писцом, напоминая современные печатные литеры крупной печати. К семи годам он, верно, уже научился читать, а отправился учиться не вдолге после Туралыково-Федорчуковой рати, на шестом году жизни, почему и не понимал долго объяснений наставника своего.

Многошумный Ростов ошеломил ребенка. Разумеется, он был тут не раз и не два, но всегда с родителями, в отцовском возке, чаще всего рядом с матерью, и тогда, выглядывая как галчонок из гнезда, он не находил город ни огромным, ни страшным. Но сегодня все было иначе. Они одни подъехали с братом Стефаном к коновязям. Множество коней в богатых уборах, иные под шелковыми попонами, множество разодетых стремянных, смех, шутки, ржанье и конский топ – все разом ринуло на него, как вражеское нашествие.

Старик Прокофий принял повод его коня, и Варфоломей уже с некоторым страхом, выпростав ноги из подвязанных по его росту стремян, сполз с теплой и родной спины лошади на пыльную, почти лишенную травы, истоптанную копытами и усыпанную конским навозом землю. Тут, почти ныряя под брюха коней, увертываясь от беспокойных копыт, он заспешил вслед за Стефаном, который широко шагал, почти волоча Варфоломея за собою. Одну потную ручонку крепко вдел в братнину ладонь, другою поддерживал кожаную торбу с Псалтирью, писалом и вощаницами (туда же был вложен и берестяной туесок с куском пирога и парой крутых яиц с завернутою в тряпицу солью). Варфоломей беспокойно вертел головой, стараясь не потерять дороги, не заблудить, ежели бы пришлось идти одному, среди всех этих громадных теремов, возвышенных крылец, коновязей, телег и заборов, и с невольно подступившим отчаяньем чувствуя, что, оставь его Стефан в сей час одного, он уже дороги назад не найдет!

Но еще хуже стало, когда поднялись по крутым ступеням и Стефан, поговорив с кем-то в лиловой шелковой рясе, оставил его в галдящей толпе незнакомых, разномастно одетых детей, и его уже кто-то дернул за торбу, в которую Варфоломей вцепился двумя руками, боясь потерять дорогую Псалтирь, и кто-то сзади взъерошил ему волосы, и какой-то мальчик, глядя на него с насмешливым снисхождением, проговорил у него над ухом: «А! Стефанов брат!» – так, будто бы это уже одно было смешно или стыдно, – а другой, толкнув его в спину, спросил: «Эй, ты! Отгадай, чего у мерина нет?» Варфоломей намерился сперва дать обидчику сдачи, но, помыслив, решил все вытерпеть и стал про себя читать: «Дух тверд созижди во мне…» За молитвою, однако, он не услышал, что всем велено было входить в келейный покой, и едва успел проскочить в дверь, уже позади всех, почти под ногами у толстого высокого наставника, который неодобрительно свел брови, мало не запнувшись о малыша.

В низкой палате, уставленной дощатыми скамьями, он несколько мгновений, показавшихся ему невообразимо долгими, не мог никуда сесть, ибо пареньки, уже занявшие все сиденья, подшучивая над новичком, тотчас передвигались к краю, как только он неуверенно подходил к очередной скамье. В конце концов ему пришлось, уже под сердитый окрик учителя, сесть на самое первое сиденье, прямо перед ликом грозного наставника, и слушать, почти не понимая ничего, низкий рокочущий голос. Меж тем как сзади его продолжали пихать и даже чем-то подкалывать в спину, а сидящий рядом мальчик, расставляя ноги, то и дело задевал злосчастную Варфоломееву Псалтирь, которую он, не ведая подвоха, достал из торбы и положил себе на колени. Псалтирь, оказывается, пока была не нужна, и, охраняя ее от падения, Варфоломей плохо слушал то, что говорит наставник. Когда же понял оплошку свою, то, засовывая ненужную книгу в торбу, завозился и не поспел встать вместе со всеми, чтобы прочесть благодарственную молитву, и так был расстроен этим своим прегрешением, что опять пропустил мимо ушей слова наставника и позже других извлек из торбы вощаницы и писало. Вощаницы надо было положить на левое колено, а писало взять в правую руку, между большим и указательным перстами, щепотью, а он, перепутав все на свете (и ведь дома же видел и знал, как держит писало Стефан!), положил писало на безымянный перст и долго не мог понять, почему у него ничего не выходит.

Варфоломей не видел, сидя на первой скамье, что у большинства новичков выходит немногим лучше, и думал, что он один такой неумелый и что именно на него гневает, сводя густые черные брови, наставник. Он все время ожидал обидного удара тростью, вспотел от усилий и уже вовсе ничего не понимал, только слышал высоко над собою рокочущее гудение мощного голоса и дрожащей рукою проводил какие-то разлезающиеся вкривь и вкось извилины на покрытой воском дощечке, никак не связывая их с тем, что говорил грозный учитель и повторяли хором, нараспев, прочие ученики. Сверх того ему отчаянно захотелось по малой нужде, и он даже немножко намочил порты, пока сидел и терпел, изо всех сил сжимая колени.

С великою радостью уцепился он за руку Стефана, когда настал перерыв и старший брат зашел проведать Варфоломея. Он даже и Стефану постыдился признаться в своей детской оплошке, слава богу, что старший брат понял все сам и свел его туда, куда ходили за нуждою прочие мальчики. Впрочем, Стефан недолго был с ним вместе, и вновь Варфоломей остался один в толпе сверстников, среди коих лишь двое-трое были ему знакомы. Младший Тормосов сам подошел было к Варфоломею (он, видимо, тоже несколько оробел в толпе). Но едва они взялись за руки, как Тормосова тотчас затормошили и оторвали от Варфоломея и утащили за собой другие мальчики, а Варфоломей, отброшенный, прислонился к тыну и, сильно пихнув от себя очередного слишком нахального приставалу, начал честь шепотом молитву, чтобы не слышать грубых шуток и зазорных слов сотоварищей.

Вскоре буйная дружина малышей устремилась вновь в учебный покой. Наставник теперь был иной, и вощаницы, за коими полез было Варфоломей, совсем не понадобились. Учили пению. Тут дело пошло несколько лучше. Голос у Варфоломея был чистый и высокий, но и затем получилась обидная заминка, ибо тот склад, которым пели дома и коему учила его мать, несколько рознился от принятого в училище.

После урока пения все достали свои завтраки, у кого что было, и тут же, на скамьях, устроились есть. Варфоломей, поискав глазами, нашел бедного мальчика, у которого был на завтрак один только серый ржаной коржик, и предложил тому яйцо. С опозданием узрев ждущие глаза другого маленького мальчика, у которого была в руках одна только корка хлеба, отдал тому и второе свое яйцо вместе с солью, а сам, медленно и тщательно разжевывая, съел оставшийся у него кусок пирога, запив его водою из ушата, из коего в очередь, передавая друг другу берестяной ковш, пили и все прочие мальчики.

Покончив с едой, хором читали знакомые молитвы. Затем учились считать, перекладывая перед собою нарочито нарезанные ивовые палочки. (Варфоломей приметил, что многие ребятки тут же начинали играть, возводя из палочек домики и колодцы.)

К концу занятий у него от шума, духоты, непривычного многолюдства болела и кружилась голова, и он чувствовал себя маленьким, несчастным и брошенным. Во сто крат легче было ему воевать с шалунами на деревне! Стефан появился перед ним словно спасение Господне или дар небес. Отвел младшего брата к коновязям, где Варфоломей уже почти с рыданием вскарабкался на коня и, только тут, с седла, обозрев людную площадь, и терема, и церкви, и огромный, красивый собор прямо перед собою, почуяв, что полный муки и страха день уже позади, приободрился опять и, глубоко вздохнув, начал приходить в себя.

И вот они возвращаются домой. Кони идут рысью, Варфоломей, подобрав поводья, крепко вцепился пальцами в гриву своего мерина и только ждет, изредка поглядывая по сторонам, когда минуют городские ворота, когда кончатся последние пригородные избы, когда начнутся поля и перелески, когда наконец завиднеют вдали родимые хоромы, где можно будет, соскочив с коня, кинуться в объятия матери и разрыдаться всласть, давая себе отпуск за весь этот долгий, суматошный и мучительно-трудный день.

Вечером он долго и непривычно взволнованно рассказывал Марии, что в училище и ругают, и бьют, и насмешничают, и поют не так, как дома, и что мальчики часто говорят неподобные слова, и, словом, все там не так, и что он больше не хочет в училище, но, конечно, все равно поедет туда, ежели так нужно матери и Господу, и будет терпеть эту муку так, как терпел поношения от иудеев Иисус Христос.

Глава восемнадцатая

Мало у кого первый день в школе проходит иначе, чем у Варфоломея. Но все привыкают, кто раньше, кто позже, и к распорядку, и к многолюдству, и к самой учебе, находят приятелей, заводят дружбы, начинают слушать и понимать учителя, а не просто смотреть ему в рот. С будущим Сергием, однако, все получилось по-иному.

Решив «претерпеть» училище, с его ужасами, яко древлии страстотерпцы, он начал исполнять свое решение с тем же упорством, с каким когда-то, малышом, забирался на лестницу.

Он не отвечал на приставанья сверстников, нарочито не слушал стыдных шуток и намеков, а в перерывах между уроками строго выстаивал у стены, бормоча про себя молитву. В эти минуты особенно настырно лезущих к нему сверстников Варфоломей попросту отпихивал, а так как он был сильнее многих сверстников, то шалуны, получив несколько раз основательный отпор, начали побаиваться Варфоломея и предпочитали дразнить его издали, кидая в нелюдимого сверстника кочерыжками и огрызками яблок.

Учился Варфоломей поначалу очень старательно. Он неплохо запоминал сказанное и вообще был памятлив. Многие молитвы и псалмы Давидовы знал наизусть еще с младенческих лет, не уступал другим и на уроках пения, но главного, грамоты, одолеть не мог. Зубрил (даже ночами снились ему и кричали на него голосом наставника страшные буквы), повторяя по сотне раз: «Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, иже…» Чертил писалом на своих вощаницах образы всех этих «иже» и «зело», но что-то произошло с ним с самого первого урока, с первого дня учения, почему он никак не мог, а вернее сказать, не хотел из всех этих «они», «суть», «твердо» сложить ни одного, самого простенького слова.

Он скоро понял, что последовательно произнесенные, одна за другою, буквы азбуки составляют вразумительный текст: «Аз (то есть „я“) буки („буки“ рисуют таким вот значком – „Б“ – это он тоже усвоил) веди (ведая, разумея) глаголь (говори) добро есть…» И так далее, до самого конца. Все это легко было запомнить, словно молитву, и он заучил всю азбуку-стихотворение наизусть.

Но когда наставник впервые попросил его прочесть написание «АЗБОУКА», то Варфоломей отчетливо произнес, даже гордясь собою, тем, как быстро он это выучил:

– Аз зело буки он ук аз!

Сзади раздался смех. «Букион!» – выкрикнул кто-то из его постоянных обидчиков. Варфоломей оглянулся. Краска пунцовым пламенем залила ему щеки. Звенящим от напряжения голосом он упрямо повторил, чеканя каждый слог:

– Аз – зело – буки – он – ук – аз!

И после уже, как ни нудил его наставник, под громкий смех дружины соучеников читал одно и то же, произнося все буквы так, как их следовало читать в азбуке.

Сверстники скоро прозвали Варфоломея «Букионом». Наставник, теряя терпение, лупил его тростью, свирепо совал ему под нос разогнутую Псалтирь, кричал:

– Ну а слово «Бог» как ты прочтишь?!

И Варфоломей, упрямо закусив губы, с глазами, полными злых слез, глядючи на соединенные титлом знаки «БГЪ», произносил: «Буки, глаголь…» На что вся классная дружина хором кричала:

– Букион глаголет! Слушайте, слушайте святого Букиона! – (От жестокости сотоварищей не укрылось, что «Букион» на всех переменах, стоя у стены, читает про себя молитвы.) А наставник, швыряя в сердцах Псалтирь, снова брался за трость…

На уроках Варфоломей теперь сидел угрюмо и отрешенно, глядя прямо перед собой и пропуская мимо ушей то, что старался объяснить ему учитель. В голове у Варфоломея, под воздействием обиды, ярости, согласного глумления сверстников и все растущего внутреннего упорства, что-то сдвинулось, – как это часто бывает с детьми, да и не только с детьми, – и весь строй соображения начал идти по замкнутому кругу. В ответ на насмешки, битье и поношения он все тверже затверживал словесные названия букв и все быстрее, уже почти без запинки, вместо «ИСЪ ХРСТОСЪ СНЪ ДВДОВЪ» (Исус Христос, сын Давидов) произносил: «иже – суть – еры – херъ – рцы – суть – твердо – он – суть – еры – суть – наш – еры – добро – ведая – добро – он – ведая – еры».

Стефан, пытаясь ему помочь, почти возненавидел младшего брата. Кирилл брался за сына не раз и не два (с горем признаемся здесь, что дело и до ремня доходило), но отступился в конце концов со словами:

– Юрод! Не дана ему грамота!

Мария, проливая тихие слезы, как могла, успокаивала сына и тоже пробовала учить его, но Варфоломей упорно вместо «да» читал «добро-аз», сдвинуть его с этого было уже невозможно. В конце концов отступилась и она. Все чаще его, вместо училища, посылали с каким-нибудь хозяйственным поручением. И хотя он исполнял просимое толково и хорошо, но как-то так уже стало считаться, что Варфоломей недоумок и положиться на него нельзя ни в чем. Не будь он, по счастью для себя, сыном большого думного боярина, его давно уже, за неспособностью, отослали бы из училища.

Далеко не всем дается научение книжное, и несть в том греха, ежели вьюноша прилежен к труду иному: рукомесленному занятию или науке воинской, приличной боярскому сыну. Да и среди мнихов, молитвенников за грехи людские, не в редкость бывало незнание грамоты. Молитвы и псалмы постигали изустно в те далекие от нас века. Добрый мастер, создающий бесценные творения рукомесла, подчас едва мог начертать два-три буквенных знака своего имени. И не унижало то мастера доброго: талан познается в труде. Дорогую чашу, изузоренную перевитью диковинных трав, или украшенную тонким золотым «письмом» саблю можно было и не подписывать. Ведь не через книгу, а на деле, от отца к сыну, от мастера к ученику, передавались секреты художества. Можно было и водить полки, и рубиться, и побеждать на ратях, не зная грамоты. То талан особый, умение, коему потребно учиться в поле, верхом на коне, а не в стенах училища. Как разоставить ратных, в какой миг бросить на врага тяжелую окольчуженную конницу, как, судя по ветру и солнцу, располагать лучников в бою, – всего этого тоже нельзя было постичь по книгам. Даже и законы русские, обычное право, – когда и какие и сколько кормов и даней приходит с села, волости, крестьянского двора, – даже и это с юности помнили изустно. Многое, зело много постигалось без книжного научения! И все же был целый ряд дел, начиная со службы церковной и до посольского труда боярского, в коих без грамоты шагу нельзя было ступить, и боярин Кирилл, мечтавший, как все родители, в детях своих не только повторить себя, но и превзойти, исправив в их судьбе и их усилиями свои житейские неудачи, приходил в подлинное отчаянье. Избалованный к тому же успехами старшего сына, он негодовал и гневал на Варфоломея сугубо еще и потому, что иного пути им, детям обедневшего боярского рода, в жизни не было. Ратный труд ростовчанам зане был заказан, богатого имения на прожиток до конца дней оставить сыну он не мог, а раз так, то грамота, «научение книжное» Варфоломею, чтобы остаться в звании боярском, по мнению Кирилла, были нужны как хлеб и вода. Не отправишь ведь боярского сына крестьянствовать или заниматься иным каким смердьим рукомеслом! Хотя бывали и такие случаи. Всякое бывало, и тогда, и после, и теперь…

Долго ли пребывал Варфоломей в этом горестном состоянии всеми осмеиваемого неуча, не ведаю. Довольно долго, по-видимому, раз об этом продолжали вспоминать много после, уже и десятилетия спустя, и даже само постижение в конце концов грамоты Варфоломеем рассматривалось биографами как чудо.

Не будем, однако, ни спорить с современниками Сергия-Варфоломея, ни возражать им, а помыслим о другом: не было ли в этом долгом и трудном искусе отрока чего-нибудь такого, что пригодилось ему впоследствии и что сказалось ко благу в последующей его судьбе?

Было. И сказалось. Вспомним наши детские годы! Всю эту шумную толпу сверстников, заборные надписи и слова, которые стыдно было не знать, буйные игры, в коих стыдно было не принять участия. Вспомним и хорошее и плохое, и согласимся, что над всеми нами тяготело всевластие школьного товарищества, «тирания толпы», и что иногда мы, каждый в отдельности, были куда лучше, чем вместе взятые, в куче, в которой жестокость подчас почиталась доблестью, а раннее пристрастие к взрослым порокам было овеяно ореолом романтики и пленительной тайны. Вспомним еще одно: сколь редко попадались среди нас такие, кто умел и сумел воспротивиться этому дружному натиску «всех», противопоставить свое мнение, поступок, поведение мнению и поступкам большинства.

Да, и тирания толпы к чему-то да приучает! Вырабатывает твердоту характера, умение стоять на ногах в жизненной борьбе, умение скрывать свои чувства, грубоватое мужество. Но какою ценою даются нам все эти завоевания! И что было бы с нами, не будь рядом матери, с ее любовью и лаской, отца, с его непререкаемым авторитетом, старшего брата, наконец, который прошел уже весь искус и противопоставил ему что-то свое, глубинное, твердое: «твердыню против твердыни и крепость противу крепости». Дома или в толпе вырабатываем мы свое, не похожее на прочих лицо? Увы! Чаще, ежели не всегда, дома, в семье. А там, в дружине орущих школьников, наше внутреннее «я» лишь закаляется, подвергаясь опасностям унижения и уничтожения до полной неразличимости от прочих, вернее сказать, от того примитивного уровня, коего требует от каждого воинствующая тирания толпы.

И может быть, Варфоломея как раз и спасла от подавления средою его неуспешливость в занятиях! Его слишком рано, а попросту сказать, сразу выделили, отпихнули от себя насмешками и презрением сотоварищи и тем самым невольно дали Варфоломею уцелеть, укрепиться в себе. Искус стать «как все» его миновал. И даже небрежение брата (самое страшное испытание для юного отрока) и гнев родительский в чем-то помогли Варфоломею, помогли отвердеть и закалиться характеру его.

Мыслю, что не будь этого искушения, юный Варфоломей все равно в конце концов пошел бы своим, предназначенным ему от рождения путем. Но как знать, был ли бы тогда его путь столь прям и неуклонен, столь упруг и стремителен, словно полет выпущенной сильной рукою опытного воина боевой стрелы!

Возблагодарим же вышний промысел за все, и за трудности тоже, выпавшие на его (и на нашу!) долю. Быть может, искус надлежит испытать всякому, и без одоления трудноты не станет и радости свершения, точно так, как сытому нет великой услады от вкушения яств, а без тяжкого восхождения на высоту не почуешь и самой высоты! И не кроется ли в велении: «В поте лица своего добывать хлеб свой» – глубочайшая мудрость? Наказание ли это было, человеку данное, или нить Ариадны, звезда путеводная, единственно охраняющая нас всех от исчезновения в пучине времен?

В поте лица своего! С крайним напряжением сил! Всегда, и во всем, и всюду! Ибо расслаба телесная, как и духовная лень, несет человечеству только одно – вырожденье и гибель.

Глава девятнадцатая

Скажем ли мы, что ни томление и небрежение от учителя своего, ни укоры и брань родительская, ни поношения дружины соучеников не согнули, не ввели в отчаяние Варфоломея, что он не утерял ни надежды, ни веры, ни стараний своих не отринул и упорно ревновал одолеть премудрость книжную? Что поэтому лишь и произошло все, позже названное чудом, ибо каждому дается по вере его?

Нет, не скажем. Не изречем неправды, хотя бы и красивой.

Было детское безвыходное отчаяние и томление духа, до потери веры, до ропота к Господу своему. Бог такой большой и сильный, Бог может содеять все! А он, Варфоломей, такой слабый и маленький. Разве трудно Богу помочь Варфоломею? Поддержать, ободрить его, наставить на путь… Или Бог не добр? Или не всесилен? Зачем же тогда он?!

А они все, наставник, брат Стефан, батюшка, даже мать… Как они могут? Почто помыкают им, смотрят как на недоумка? Словно он дворовый пес, а не человек, не сын и не брат им всем! И пусть он умрет и будет лежать в гробу недвижный, как та маленькая девочка с восковым ликом. И придет отец, и мама, и Стефан встанет у гроба, и тогда, только тогда они поймут, пожалеют и, быть может, заплачут над ним!

Искус неверия должен пройти каждый верующий. И вряд ли на нелюбимых родичей когда-нибудь обижались так, как обижаются на любимых. Кто не терзал порою материнского сердца? И кто не роптал на Господа, спрашивая: почто он допускает преуспеяние злых, и неправду, и ложь, и жестокость, и горе, почему спокойно взирает на мучения бедных и добрых в этом мире? Почему не исправляет то, что натворили люди по жестокосердию своему? Кто в самых жестоких муках или при виде гибели детей своих, любимых и близких, кто хоть раз не возроптал и не усомнился в сердце своем? Кто в сей миг отчаянья и злобы вспомнил строго и трезво и повторил бы в сердце своем молитву, которую затверживал с детства и повторял по всяк день без мысли уже, а просто по привычке, ибо молитва эта: «Отче наш, иже еси на небесах…» – единственная, оставленная нам самим Господом, самим Иисусом, и сохраненная в евангельском рассказе. Все прочие сочинены много позже людьми, пусть и святыми, но людьми! Кто, повторим, вспомнил эту молитву в час сомнения и вопросил себя: есть ли там, содержится ли в ней, в единой, оставленной Господом молитве просьба о чуде и о помощи?

«Отче наш, иже еси на небесех! (Не на земле!) Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое. (Да приидет, то есть еще не пришло!) Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. (Да будет – в будущем!) Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим. (То есть: дай, Господи, то, что имеем уже, или яви милость к нам в меру нашей милости к ближнему своему, но не больше!) И не введи нас во искушение. Но избави нас от лукавого!» (Значит, есть и искус, есть и «лукавый», есть сила иная, чем сила правды и добра.)

Не заповедал тот, кто наделил человека свободой воли, просить заступы и обороны у Господа своего! Токмо душевного укрепления, дабы не свернуть со стези многотрудной. Прочее явил Христос образом жизни своей, крестного пути и муки крестной. Искус неверия должен пройти каждый верующий, дабы понять, поверить и утвердиться в вере своей.

В этот день Варфоломея послали искать коней. С облегчением и горечью (не надо было ехать в училище, но с тем вместе понималось не сказанное словами: юрод, что с него взять!) Варфоломей опоясался веревкой и побежал в отгонные поля. Он миновал рощу и луг. Коневое стадо обычно ходило окрай раменья, но сейчас тут и знатья не было, что кони где-то близь. Он прислушался: слабый звук колокола как будто доносило со стороны Митюшиной гривы.

Варфоломей ловко съехал по крутосклону в овраг, выкарабкался на ту сторону и пошел краем поля, вдоль поскотины. Однако, поднявшись на Велесов холм, колокола не услышал и заворотил по березняку к Коровьему ручью. Не обретя коней и там, выбрался, порядочно запыхавшись, из чернолесья опять в луга и тут, под святым дубом, увидел молящегося незнакомого старца, судя по платью и обличью – пресвитера.

Варфоломей сперва намерился тихонько пройти мимо, чтобы не помешать страннику, тем паче что старец молился истово, ничего не замечая вокруг. Потом в нем шевельнулась недобрая мысль подкрасться поближе и наставить молящемуся рога, как делали озорники из деревни. Но когда Варфоломей подошел ближе, его поразило лицо старца. Редко видал он на лицах молящихся столько углубленного в себя мудрого спокойствия и тишины. Казалось, и птицы примолкли в сей час, и листы остановили трепетное движение свое, и солнечные лучи, пронизавшие тонкую преграду листвы, упадая на суконную скуфью и плечи монаха, претворялись в сияние, овеявшее мудрый старческий лик в потоках легкого серебра, чуть тронутого по сторонам чернью.

Варфоломей, еще даже не отдавая себе отчета в том, что делает, подошел к пресвитеру, стараясь не шуметь, и стал посторонь, молитвенно сложив ладони и опустив голову.

Солнце пятнами золотило траву. Тонко, чуть слышно, пели лесные мухи. Негромко верещали кузнечики, и мелкие мураши хлопотливо сновали в глубоких трещинах дубовой коры, что-то добывая и перетаскивая. Варфоломей в этот миг ничего не просил и ни о чем не думал. Он даже и не молился, просто стоял и ждал. Глубокий покой охватил его всего, и в покой этот мягкими волнами входили: солнечный свет, тихое жужжание насекомых, шевеление листвы (когда лица касалось едва заметное веяние воздуха), входили, растворяя и незримо унося то горестное отчаяние, в котором Варфоломей пребывал теперь почти постоянно.

Старец, окончив молитву и возведя очи, с легким удивлением заметил мальчика и оборотился к нему. Какой-то миг оба не двигались. Отрок все так же стоял со сложенными для молитвы руками, доверчиво глядя на старца ясным взором, и тот наконец, тихо улыбнувшись, наклонился и, перекрестив, поцеловал ребенка.

– Чего ты просишь у Господа? – спросил странствующий пресвитер. Варфоломей встрепенулся:

– Я? Я ничего… так… – пробормотал он, краснея, запоздало устыдясь своей давешней мысли наставить старцу рога. Он ведь и верно ничего не просил, совсем ничего, и ни о чем даже не думал!

И тут только, в этот самый миг, проснулась в нем давешняя боль, и он выпалил, сам удивясь сказанному столь смело:

– Грамоте не умию! Помолись, отче, за меня!

Старец обозрел отрока внимательней, приметил, что перед ним хоть и в посконине, однако не простой крестьянский сын, и вопросил:

– В училище ходишь?

Хмурая тень пробежала по лицу отрока. Варфоломей кивнул, не отводя глаз от старца. Монах помолчал, понял что-то про себя, потом, воздев руки и подняв очи к небу, глубоко, от сердца, воздохнул и начал вновь прилежно читать молитву.

Варфоломей, уразумев, что молитва эта о нем, о его учении, стоял как натянутая тетива, боясь даже дышать. Он не чуял ни тела, ни ног, ни рук своих, а весь словно парил, недвижно вися над землею, и только сердце горячим «тук, тук, тук», звоном отдавая в уши, являло ему, что он еще живой и здешний, а не готовится улететь в небеса.

Старец наконец произнес «аминь», извлек из пазухи кожаный плетеный ковчежец и оттуда бережно, словно некое сокровище, тремя перстами достал малый кус пшеничного белого хлеба, видом похожий на анафору или антидор (остаток причастной просфоры), и подал Варфоломею со словами:

– Разверзни уста своя, чадо! И прими, и съешь! Это тебе дается знамение благодати Божьей и разумения Святого Писания!

Варфоломей, словно завороженный, открыл рот, продолжая во все глаза глядеть на старца.

– Хоть и мал сей кус, но велика сладость вкушения его! – серьезно примолвил старец, опуская просфору в рот отроку. Варфоломей прижал ее языком к нёбу, ожидая, пока рот наполнится слюной, и вправду ощутил медовую сладость от кусочка съеденного им хлеба.

– Отче! – сказал он, охрабрев. – Мне всего слаще изреченное тобою… – Варфоломей приодержался, слегка запутавшись во взрослой фразе, которую надумал сочинить, и докончил скороговоркой: – Про письмена! – Получилось не совсем хорошо, и потому он, подумав и вспомнив сравнение из псалма Давидова, присовокупил: – Слаще меда!

– Веруешь, чадо, и сего узриши! – отмолвил, улыбаясь, старец. – А об учении письмен не скорби. Знай, что от сего дня дарует тебе Господь доброе разумение грамоты, паче, нежели у братьи твоей в училище! – Чуть заметная улыбка при последних словах показала, что старец догадывается об училищных бедах Варфоломея. – И запомни, сыне, что гневать не стоит ни на кого, токмо отемнишь душу свою напрасною горечью. Господь повелел всякому человеку добывать свой хлеб в поте лица своего! Не ропщи и, паче всего, не завидуй другому! Даст и тебе Господь в пору свою воздаяние по трудам! Открытым сердцем больше постигнешь в мире, станешь лучше понимать людей. Доколе гневаешь, только и видишь себя самого, свое горе, свою обиду, а не того, другого, своего супостата мнимого! Высечет родитель, горько! Подчас и умереть захочешь, а воззри – почто родитель гневает? Токмо хотяше добра сыну своему! Дабы продолжил деяния родителя своего со славою, дабы на полных летах и сам был благоуспешен и праведен, и своих бы детей наставил на добрый путь, дабы свеча рода твоего не погасла! Что дашь ты отцу и матери за все их труды неусыпные? Ничего не возможешь, ибо к возрастию твоему они уже отойдут в лучший мир. Ты вечный должник пред ними, а такоже и пред каждым, чей труд дает тебе еду и питье, и кров, и одеяние, и научение книжное!

Варфоломей слушал, кивая головою. Он знал, что старец говорит мудрые слова и не обманывает его, но… как страшно было расстаться с ним и… вновь эти непонятные «зело» и «твердо»! Почему, едва старец повернулся, собираясь уходить, Варфоломей, с мгновенным отчаяньем, кинулся перед ним на землю и со слезами, тычась лицом в траву и простирая руки к стопам пресвитера, стал сбивчиво и горячо умолять того не уходить, погостить у них в доме, уверяя, что и родители будут рады, что таковых гостей любят и привечают у них в доме, и пусть он не гребует, и не погнушает, и не пострашит, и… Чего только не говорил испуганный малыш!

Старец поднял и успокоил отрока, коего, понял он, нельзя было оставлять в таком состоянии, взял за руку, и они пошли полем, потом перелесками, мимо поскотины, к дому.

Горячая ладошка мальчика цепко ухватилась за шершавую ладонь старика. Варфоломей боялся отпустить гостя даже на миг, даже когда им пришлось перелезать через прясло поскотины.

Сияющая рожица Варфоломея, когда он вводил наконец гостя в дом, была столь красноречива, что отец, поглядев внимательней, забыл спросить о конях.

Время было близко к обеду, и потому вся семья – Кирилл, Мария, Стефан, старший оружничий Даньша и ключник Яков (эти были почти как члены семьи), старуха-тетка, двоюродница Кирилла, и маленький Петруша с нянькою – была в сборе. В горнице хлопотали, накрывая столы, несколько слуг. Стефан только сморщил нос, буркнув:

– Так и знатье, что без коней воротит!

Кирилл, по облику и осанке догадав, что странствующий пресвитер достоин всяческого уважения (да и недаром Варфоломей так крепко держится за руку гостя!), пригласил старца к столу. Гость, однако, отстранив родителей, твердым шагом, ведя за собою отрока, прошел в моленный покой. «Будет петь часы[23] перед трапезою!» – догадался боярин и отдал слугам, которые готовились было внести уже в горницу дымящийся котел с ухою, распоряжение погодить. Яков с Даньшею переглянулись и крякнули, старуха-двоюродница, поглядев вослед старцу, значительно и крепко поджала рот, две незаметные видом странницы-богомолки, ожидавшие в углу дарового боярского угощения, опустили очеса и скромно перекрестились.

Меж тем как только они остались одни в моленном покое, старец, поискавши глазами, нашел большую домовую Псалтирь и утвердил ее на аналое перед очесами отрока.

– Восьмой псалом знаешь? – вопросил он.

– Знаю! – зарозовев, ответил мальчик, глядя на «своего» старца сияющими глазами. Улыбнувшись слегка, старец разогнул листы и указал мальчику:

– Чти!

– Не умию… – начал было, оробев, Варфоломей.

– Чти! – настойчиво повторил старец. – Не сомневайся! С сего дня Господь даровал тебе умение грамоты! Чти певческим гласом, како умнешь, тако и чти!

Отрок смятенно посмотрел на старца, после в книгу, шепотом повторяя про себя начальные слова псалма, и снова смятенно в доброе, мудро-терпеливое лицо и опять в книгу, и уже вслух, вполгласа, веря и не веря, повторил слова псалма, с удивлением обнаружив вдруг, что вместо непонятных «глаголь», «он», «суть», «иже» – перед ним теми же знаками изображены знакомые ему издавна слова: «Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли, яко взятся великолепие Твое превыше небес…»

Он смятенно глянул на старца, но тот лишь склонил голову, поощрив мальчика, и тогда Варфоломей, словно кидаясь в холодную воду, ощущая, как мурашки боязливого восторга потекли у него по всему телу, запел знакомый псалом, едва поспевая водить глазами по строкам, и буквы, непонятные буквы ожили! Стали складываться послушно в слова, в те самые слова! И уже он едва поспевал следить за ними, боясь отстать, боясь утерять столь чудесно обретенное умение свое. А старец, с мягкою добротою глядя на мальчика, молча слушал и, лишь когда подошло время, перевернул страницу Псалтири, поощряя отрока к продолжению.

На следующем псалме Варфоломей было сбился, но и тут помогло прежнее знание (вся Псалтирь была у него на слуху) и молчаливое старцево поощрение. Снова забыв про «буки», «твердо», «зело», он начал просто следить по буквам, и, доселе непослушные, они опять стали чудесно слушаться, складываясь во внятные строки.

Минул час. Уже Кирилл, сжалившись наконец, отдал распоряжение подавать на стол и кормить всех, оставив старцу с Варфоломеем и себе подогретые блюда, уже слуга заглядывал украдкою в моленную, где продолжалось и продолжалось звонкое детское пение, коему иногда начинал вторить глубокий, с чуть заметною хрипотцою голос пресвитера. Уже и второй час был на исходе. Уже сам хозяин, слегка покашливая, подходил к дверям иконного покоя. Варфоломей взмок от усердия, у него все получалось! Он читал часы, и снова буквы сами складывались в слова, снова пел, и послушные буквы бежали в лад пению. Он уже начинал удивляться не тому, как это получается у него, а тому, как это оказалось просто, само собою!

В очередной раз старец, ласково огладив по голове, остановил его и подал другую книгу, разогнув ее посередине, на киноварной заглавной строке. Варфоломей сбился было, начав свое: «веди», «еже», «зело», «глаголь», но опять, поглядев в лицо старцу и почти прижмурясь, набрал духу и, охватив слово разом, выпалил. И затем, хоть и не так бойко, как знакомый псалом, запинаясь перед каждым словом, но вновь и вновь охватывая его целиком, начал произносить, читать слово за слово все резвее и резвей. Тем паче что и это оказалось знакомо, слышано уже, – это было «Слово о пасце» Василия Великого, – и, читая-вспоминая, Варфоломей уже начал сливать прыгающие слова, связнее и связнее выговаривая целые строки древнего поучения.

– Будет! – остановил его наконец старец. – Приодержись, отроче, и помни, что, без страха, но с молитвою и упованием о Господе приступая к чтению, и всякое написание отныне осилишь!

Варфоломей молчал потрясенно, бледный от восторга. В дверь вновь заглянули. Старец кивнул и, ведя за руку мальчика, пошел в столовый покой, где уже давно слуги ждали с прибором и мисами и где Кирилл распорядился к прежним обычным блюдам, поданным странника ради, добавить иные, от своей боярской трапезы, и теперь с внутренним нетерпением ждал гостя, с которым намерился, заранее проникшись почтением к захожему пресвитеру, истово потолковать о судьбе своего среднего отрока.

Глава двадцатая

Гость ел вдумчиво и медленно. Однако съел очень мало, и самой простой пищи. От изысканных яств отказался молча, мановением руки. Чуялось, что для него жизненные услады меньше всего заключены в еде, равно как и в прочих утехах плоти.

Кирилл с Марией со скрытым нетерпением ждали, когда достойный муж закончит трапезу. За столом их было всего трое. Варфоломея услали в челядню, прочие сотрапезники уже отъели и покинули покой.

Гость, наконец испив квасу, поднял взор на боярскую чету, увидел ждущие глаза хозяев и слегка не то что улыбнулся, а как бы на мгновение прояснел ликом.

– Мыслю, об отроке сем вопрошание ваше?

Волнуясь, перебивая и поправляя друг друга, Кирилл с Марией поведали старцу о чуде, совершившемся в храме, и о странном поведении сына, не скрыв и полной его неуспешливости в постижении грамоты.

– Чла ли ты, дочерь моя, в Евангелии от Луки, яко святый и великий пророк и предтеча Христов Иоанн, еще будучи во утробе матери, познал Господа, носимого в ложеснах пречистой приснодевы Марии, «и взыграся младенец радощами во чреве»? Вспомни, что и пророка Иеремию Бог избрал от чрева матери, сие же свидетельствует о себе и Исайя пророк…

– Отче! – зарозовев, возразила Мария. – Но ведь Иоанн воскликнул устами матери своея Елисаветы!

– Дочерь моя! – мягко упрекнул ее старец. – Несхожи между собою даже и цветы полевые! Почто же ты, сомневаясь в дитяти своем, мнишь, что Господь должен ознаменовать судьбу его и Иоанна Предтечи одною и тою же метой?

Старец был прав. Мария вздохнула и опустила взор:

– Прости, отче, сомнение мое!

– Запомните оба! – с мягкою настойчивостью повторил пресвитер, озирая супругов. – Знаменья, данные накануне рождения отрока сего, свидетельствуют о том, что рожденный от вас есть сын радости, а не печали. И три возгласа его славили триипостасное божество, иже есть Отец, Сын и Дух Святый в едином лице – славили Святую Троицу!

Когда-то почти то же самое толковал им знакомый батюшка, но поучения его почему-то не ложились на сердце так, как поучения нынешнего старца. И все же оставалась, не проходила некая толика недоверия и к его словам. Родители притихли, нерешительно поглядывая на гостя. А тот пригорбился, по времени кивая головою, словно о чем-то думал и разговаривал сам с собой. Потом поднял взор и поглядел твердо:

– Радуйтесь таковому детищу, а не страшитесь! Бог избрал вашего сына прежде рождения его. И вот вам знамение: уйду, станет он разуметь грамоту и книги святые честь добре и разумно.

Кирилл с Марией переглянулись, не в силах поверить, но не смея и выразить сомнений своих.

– Будет ли конец сему? – воскликнул, решась, почти с отчаяньем, Кирилл. – Или что и вперед еще совершит странное с отроком сим?!

Старец вздохнул, делая движение подняться и протягивая руку за дорожным посохом своим. Во взоре его уже возникло то остраненное, «далекое» выражение – как будто сквозь стены хоромины повиделись ему незнакомые дальние дали, – которое проявляет себя в лице странника после краткого отдыха при дороге перед первым, самым тяжелым шагом в безвестность грядущего пути.

Восстав и оправив платье, он приодержался на миг, торжественно возгласив:

– Сыне мой, и ты, дочерь моя, запомните! Первое: отрок сей, с часа этого, будет знать грамоту. Второе: будет он велик перед Богом. И третье: сын ваш станет обителью Святыя Троицы!

Последнего ни Кирилл, ни Мария не поняли толком, но оба почуяли враз, что вопрошать более неведомого гостя не можно, и только поклонились осеняющей руке странника.

Гость мерным шагом покинул покой. Была минута замешательства, токмо минута! После коей оба родителя согласно выбежали вон, вслед старцу, догнать, проводить, еще расспросить перед дорогою… Но старец уже успел уйти со двора. А выглянув за ворота, они увидели лишь сияющий день, кур, нетревожимо рывшихся в пыли, небо с одиноким белым облачком, невесомо тающем в аэре… Но уже нигде не узрели прохожего пресвитера. То ли он завернул за угол дома, то ли перешел через дорогу, в кусты, то ли вовсе повернул в иную сторону? Да и был ли он?! Не ангел ли Божий в образе старца был послан в дом боярина Кирилла, дабы наставить и укрепить будущего великого подвижника Святой Руси? И сшед с небес, исполнив назначение свое, исчез невестимо, растаял в небесной лазури?

Был! Приходил, и молился под дубом, и пожалел, и научил мальчика, ибо мудрым опытом жизни своей враз уразумел, какую беду терпит отрок Варфоломей и как ему надобно помочь в его горе. Был наставник! Был прохожий человек, коему мы и теперь поклонимся земно! Пусть с миром и нерушимо почиют кости его где-то в родимой нашей земле!

Был наставник. И высшим промыслом означено, чтобы он был всегда! Приходит час, когда и родители не имеют власти над дитятею и нужен, надобен наставник добрый, чья воля и пример означат начало пути, укажут стезю многотрудную, по которой каждому должно пройти, не сбиваясь и не плутая, дабы достигнуть завещанного ему от рождения судьбой.

Помыслим же о наставниках своих! Добрых наставниках (злые не в счет, ибо посланы они не от света – от тьмы). Все ли заветы их исполнены нами? Все ли, что могли и, значит, должны мы были свершить по заветам их, нами свершено и достигнуто? С горем признаемся себе мы, многие, что ленились или робели идти неуклонно указанным ими путем! Помню и я, как сидел, юношей, в каменной сырой палате пред стариком глухим и убогим, который был подлинно велик в науке своей, и перед ним, в ящиках, лежало все его добро – единственное в мире собрание манускриптов редчайших… И я слушал его, дивясь и ужасаясь многотрудному пути ученого, и знал, подлинно знал, что и мой это путь! А в отверстые окна входил теплый ветер, и радостные крики неслись от реки, и чудо дня, мгновенная радость минуты, лукавый взгляд где-то там, на солнечном берегу, отвращали меня от предназначенной судьбою стези. И вот я послушался ветра – где он теперь, теплый ветер тот? И радостей дня – куда сокрылись они? И лукавых очей, взгляд которых мелькнул и угас в дальней дали умчавшихся лет! И не выбрал стезю, по которой тоскую теперь, на исходе годов, ибо есть только Путь, остальное же все – лишь преграды на пути да обманы!

И только на склоне лет, не свершив и малой толики того, что мог и, значит, должен был свершить и я, и другой, и каждый, начинаешь с тоскою понимать, сколь счастлив тот, кто уже в юности не изменил судьбе и не погнался за счастьем! Кто враз и навсегда выбрал свой путь и шел по нему от истока лет и до конца, не сбиваясь и не уставая, так точно, как шел по своему пути, во младенчестве начатому, отрок Варфоломей.

В тот же день, ввечеру, Мария и Кирилл со страхом, а Стефан с изумлением слушали, как Варфоломей, сбиваясь, путаясь и краснея, но довольно бегло и споро читает Святое Евангелие.

Глава двадцать первая

Не пришлось изучать Варфоломею ни риторики, ни красноречия, ни греческого языка. Новая беда пронеслась над городом Ростовом, сокрушив походя их боярский дом и заставив невезучую семью искать пристанища в иных землях.

* * *

Свадьбу юного князя Константина Васильевича с Марией, дочерью Ивана Даниловича Калиты, справляли пышно. Молодых от самого собора до теремов вели по красным коврам. Радовались неложно, чая от московского великого князя заступы и обороны по нынешней неуверенной поре. Всего год назад страшно разгромлена Тверь, излиха досталось от проходящей Туралыковой рати и ростовским украинам. Ныне и самые упорные доброхоты тверских князей притихли, выжидая – что ся содеет? Как повернет оно под новою, московской рукой? И то, что князь Иван вскоре купил у хана ярлык на Ростов, мало кого испугало поначалу. Ну что ж! Пущай сами попробуют с мыта, да с весчего, да с лодейного, да с повозного, опосле Шевкалова разору получить поболе наших данщиков да бояр! Земля разорена, в торгу скудота, сами ся убедят, дак посмирнее станут той поры! Так и встретили первых московитов: престарелого боярина Кочеву с ружиной. Постойте-ка сами у мыта! Посбирайте дань татарскую! А мы – поглядим!

Когда Мина с молодцами вступил в Ростов, Кирилл был у себя в загородном поместье. Гонец от Аверкия примчал в потемнях, когда уже в доме сряжались опочивать.

Кирилл с неохотою оболокся, застегнул серебряный пояс и, отмахнув головою на заботное вопрошание встревоженной Марии: «Московиты чегось-то шумят, купили ярлык, дак и нейметце теперя!» – полез на коня. Все же встревожен был и он. Стефану, что тоже было намеревал скакать с отцом, непривычно строго велел сидеть дома; холопам, что сопровождали господина, приказал вздеть брони и взять оружие. Дальше поручил разоставить сторожу ради всякого случая, не сказав, впрочем, какого, и против кого, и что делать, ежели нагрянет и впрямь какая ратная сила?

На вечереющей дороге затих топот копыт. Потянулись часы, полные ожидания и смутной, немой тревоги. Мария, уложив детей, так и не легла, молилась, волнуясь все больше и больше. Обещанный Кириллом ратник так и не прискакал, и в доме не знали, что тотчас вслед за тем, как Кирилл с провожатым достиг Ростова, московиты переняли все ворота и назад из города не выпускали уже никого.

Кирилл в улицах дважды натыкался на оружные отряды московитов, все еще не понимая, что происходит в граде. Беда? Какая? То, что московские бояре порешили, оцепив город, силою собирать серебро для князя Ивана, – такого помыслить Кирилл и вовсе не мог.

Градского епарха Аверкия в его тереме он не нашел. На широком дворе суетились в потемнях люди, трещали факелы. Кто-то, пробегая, повестил, что господин поскакал на княж двор, где остановились московские бояре. Кирилл решительно повернул коня к терему князя Константина. Но, не доезжая площади, они наткнулись на рогатку. Московские ратные с руганью остановили Кирилла. Заставили слезть с коня, долго выясняли, кто и зачем? К теремам допустили его одного с одним пешим холопом и без оружия. Прочих Кирилловых ратных решительно заворотили назад. Тыкаясь у коновязей, пробираясь и оступаясь в долгой своей выходной ферязи, сквозь смятенную толпу нарочитых граждан, собравшихся перед теремами, Кирилл растерял весь свой гнев и решительность, с какой кинулся было несколько часов назад на подмогу Аверкию. Когда повестили, что молодого князя со княгиней нет в городе, ему стало совсем зябко, и уже он в безотчетном желании бегства искал глазами холопа своего, все еще не понимая, что же творится тут и какая беда собрала ночью у теремов почитай всю городскую старшину? Когда ты привык быть при оружии и в почете, ведать за спиною дружинников, что послушно лягут костьми за своего господина, – вдруг оказаться одному, обезоружену, зажату в испуганной полоненной толпе не то ходатаев, не то жалобщиков, – ужас охватит и не робкого. Где Аверкий? Где иные думные бояре ростовские?! Наконец отыскались двое знакомцев, но и они не ведали ничего.

Нестройной толпою меж двух рядов ощетиненных железом московитов они были пропущены наконец в думную палату. В уши бросился хриплый, надсадный крик Аверкия:

– Не позволю!

И едва успел уяснить себе боярин Кирилл, что же происходит во граде, едва успел разгневать на самоуправство московских бояр, – а все казалось: надобно только отыскать князя Константина, повестить ему да пасть в ноги великому князю Ивану Данилычу – и само собою будет исправлено днешнее непристойное нестроение; московитов уймут, и все воротит на себя си, по старине, по обычаю, како от дедов-прадедов надлежало… Того, что сейчас, тотчас, Аверкия нелепо повесят за ноги, стремглав, головою вниз, не знал, не мог и помыслить такого боярин Кирилл, и, когда свершилось, когда маститый старец повис перед ними с разинутым ртом и задранною бородою, с павшими на плечи полами долгой боярской сряды, непристойно обнажив пестротканые порты на дергающихся худых старческих ногах, когда достиг его ушей булькающий хрип и взлаивающий кашель главы городского, – в глазах Кирилла поплыло все, и, наверно, имей он оружие при себе, невесть что сотворил бы, ибо паче смерти позор и глум, паче смерти! Но рука не нашарила на поясе дорогой сабли, снятой давеча за рогаткою и отданной своим холопам, и – ослабла рука, и задрожали и подогнулись ноги, и рыдающий вопль исторгся из груди, а кругом также падали на колени, также молили пощады… Перед лицом наглой торжествующей силы, потерявши достоинство свое, они теперь соглашались на все – на грабеж и поборы, лишь бы уцелеть, опять уцелеть, опять отсидеться за спиною сильного, дозволяя ему творить с собою все, что захочет…

Домой воротился Кирилл утром, пьяный от устали и ужаса. В глазах все стоял кровавый лик Аверкия, уже снятого с веревки. Из ушей старика текла кровь, а глаза, в мутной, кровавой паутине, почти уже не видели ничего…

Его трясло, когда он слезал с коня. Мария только от ратных дознала, что и как сотворилось во граде.

…И когда назавтра пожаловал к ним в поместье сам Мина с дружиною, Кирилл только глухо отмолвил жене, кинувшейся к супругу:

– Доставай серебро!

Он и здесь, однако, не понял, не сумел постичь до конца тяжкого смысла происходящего. Вздумал откупиться, выплатить серебряный долг драгою рухлядью, – не тронули б родового добра! Кинул четыре связки соболей (Мина взял, не поморщась), сам вынес бесценную бронь аравитской работы, мысля дать ее в уплату ордынского выхода.

Драгая бронь тяжелым, жарко горящим потоком излилась и застыла на столе. Синие искры, холод харалуга и жар золотой насечки на вогнутых гранях стальных пластин, покрытых тончайшим письмом, серо-серебряная чешуя мелких колец, слепительный блеск зерцала… Ратники смотрели, ошалев. Мина странно хрюкнул, набычась сделал шаг и вдруг, твердо положив руку на бронь, выдохнул глухо:

– Моя!

Кирилл глянул на широкого в плечах московича с высоты своего роста, чуть надменно, и, помедлив, назвал цену брони в новгородских серебряных гривнах. Мину дернуло, он повел головою куда-то вбок, рыжими глазами яростно вперяясь в ростовского великого боярина, хрипло повторил:

– Моя! – И в недоуменное, растерянное, гневное лицо Кирилла выдохнул: – Беру! Так! – Он когтисто сграбастал бронь, чуть согнувши над нею толстые плечи, повторил яро и властно: – Так беру! Даром! Моя!

Ратники, рассматривавшие бронь, восхищенно цокая, приобалдев, раздались в стороны, глядючи то на своего, то на ростовского боярина: «Что-то будет?» Голубые очи Кирилла огустели грозовою синью, казалось… Показалось на миг… И волчонок, старший ростовского боярина, вывернулся было, – не в драку ли готовясь, – в пахучую густоту мужских тяжелых тел, тяжкого злого дыхания ратных… Но вот угасли синие очи ростовского боярина. Голова склонилась на грудь, и голос упал, теряя силу и власть, когда он вопросил московича затрудненно:

– По какому праву, боярин?

– Праву? Праву?! – повторил, якобы не понимая, Мина. – Праву? – выкрикнул он, сжимая кулак. – Не надобна тебе бронь! Вот! – Он потряс кулаком перед лицом Кирилла. – На ратях бывал когды? С кем вы, ростовчане, ратились доднесь? Бронь надобе воину! Оружие какое – отбираю! Моим молодцам, вот! – Выкрикнув, он повел глазами, и округ него враз довольно загоготали и – двинули, и начался грабеж!

– Не замай! – выкрикнул еще раз Мина, сильно толкнув в грудь Кирилла, не хотевшего отступить.

Ратники уже ринули в оружейную. Кирилловы кмети, кто растерянно, кто гневно взглядывая на своего господина, нехотя, под тычками и ударами московитов, расступались посторонь. И уже те несли шеломы, волочили щиты, копья, колчаны и сулицы, радостно оборужаясь даровым боярским добром. Это был грабеж уже ничем и никем не прикрытый, разнузданное торжество силы над правдой. И высокий, красивый ростовский боярин вдруг сломался, потерянно согнул плечи и, закрыв руками лицо, выбежал вон. И не то даже убило, срезало его в сей миг, что у него на глазах грабят самое дорогое, что было в тереме, что теперь уже и даней не собрать ему, не выплатить без «насилования многого» дани неминучей, – проклятого ордынского выходного серебра, – а то, что московский тать сказал ему горчайшую правду: воинскую украсу свою натягивал на себя Кирилл многажды на торжественных выходах и выездах княжеских, в почетной стороже, на встречах именитых гостей, но так никогда, ни разу во всей жизни, не привелось ему испытать драгую свою бронь в ратном бою! И в этом горьком прозренье, в стыде укрыл боярин Кирилл лицо свое от слуг и сына Стефана, коего сейчас же свои холопы оттаскивали за предплечья – не натворил бы беды на свою голову невзначай, – укрыл лицо и сокрылся, убежал, шатаясь, туда, в заднюю, где и рухнул на ложе, трясясь в задавленных рыданиях…

Варфоломей в этот час бессовестного разгульного грабежа бродил один по дому, среди перепуганных суетящихся слуг и шныряющих там и тут московитов, спотыкался о вывороченные узлы с рухлядью, сдвинутые и отверстые сундуки. Со страхом зрел, как мать, с пугающе тонким, в нитку сжатым ртом, с запавшими щеками, с лихорадочно светящим взором на белом бумажном лице, разворачивала портна, открывала ларцы, словно чужое чье-то кидая в большой расписной короб серебряные блюда и чаши, драгие колты и очелья, перстни и кольца, и даже, морщась, вынула серебряные струйчатые серьги из ушей и, не глядя, кинула их, невесомо-сверкающие, туда же, в общую кучу домашнего и уже не своего серебра…

А там, вдали, на деревне, куда ушла запасная дружина московичей, тоже вздымался пронзительный вой женок, и блеяние, и мычанье, и испуганное ржанье уводимых коней, звонкое хлопанье дверей, и крики, и гомон… Каждый московит уводил с собою по заводному коню, иной какую скотину прихватив: в Ростов послали, дак не зевай! Князю серебро, а кметю конь да справа! Тем и рать стоит! А бабы, глупые, дуром верещат, – татары бы тута и их самих во полон увели!

Жрали, пили, объедались, резали чужую скотину, торочили на поводных, награбленных коней награбленное добро: скору, лопоть, оружие и зипуны. Старшие, не слушая брани и бабьих завываний, взвешивали и пересчитывали серебро, плющили, сминали блюда и чаши, те, что попроще, без позолоты, письма и камней, – все одно в расплав пойдет! Иное, воровато озрясь, совали за пазуху: князь князем, а и себя не забудь! Вой стоял на деревне – как по покойникам.

К вечеру Мина, сопя, сам взвешивал заново веские кожаные мешки, безжалостно бил по мордам, разбивая в кровь ражие хари своих подопечных; вытаскивал из пазух и тороков утаенные блюда, кубцы, достаканы и связки колец. Брать – бери, рухлядишко там какое да животишко, а серебро штоб все Ивану Данилычу на руки! Меру знай! Князеву службу худо сполнишь, в другу пору и за зипунами тебя не пошлют!

Спать улеглись вповал, на полу, на сене, в Кирилловой молодечной. У скрыней, ларей, сундуков и мешков с набранным добром всю ночь стояла, сменяясь, недреманная сторожа. Теперь и сам Мина нет-нет да и напоминал ратным о двух казненных великим князем за грабительство на Москве молодцах:

– Ополонились? То-то! Неча было и шуметь не путем! Данилыч, он и строг, и порядлив зело! Ему служи верно – николи не оскудеешь!

В сумерках на дворе сиротливо и тонко ржали чужие кони у коновязей, напрасно подавая голоса хозяевам своим. Притихла ограбленная деревня, стих, разоренный и опозоренный, боярский двор. Едва теплит одинокий свечной огонек в изложне, где вся семья собралась, точно на пепелище, не зная, то ли спать, то ли горько плакать над новою бедою своей, которая, уже понимали все, сокрушила вконец и до того уже зело хрупкое благополучие их обреченной семьи. Отец сидит молча на сундуке, он так и не лег, потерянно и тупо глядит на свечной огонек. Уста шепчут беззвучную молитву, он разом остарел и ослаб. Мать тоже не спит, что-то сердито штопает, склонясь у огня, со стоическим, стемневшим ликом. Нянька дремлет, вздрагивает, вздергивая голову в сонной одури, тупо взглядывает на госпожу, не смея лечь прежде самой Марии. Стефан лежит ничью, вытянувшись, зарыв лицо в красное тафтяное зголовье, тоже не спит, думает, хотя в голове уже гудит и хоровод мыслей колеблет и шатает, словно свечное вздрагивающее пламя. Давеча его только-только успели оттащить, не то бросился бы в драку с оружием на обидчиков своих, и сейчас думает и не может решить. Вспоминает отцову бронь и стыдный покор московита о том, что бронь надобна воину для ратного дела… Но что одному? Против многих? Но что можно одному, Господи, когда сам отец, когда даже отец!.. Кинуться, умереть… И кто пойдет вослед тебе? Или и это гордыня? Так почему же он не погиб, не умер, он, боярский сын и воин, почему? И кто враги? Они? Эти вот? Или все же Орда? Литва? Католики? Или главный ворог – это робость своих же ростовчан? Разброд русичей, братоубийственная пря Москвы с Тверью, доносы друг на друга? И что должны были бы делать они, это вот?! Не брать отцову бронь? Заплатить за нее? Чем? Воин живет добычей, а данщик корыстью. Никто же весть, в самом деле, сколько заплатил Иван Калита в Орде за ростовский ярлык! Никто же весть… Что ж сами-то мы, сами на что?! Почто ж бы сами-то… Как отступил, как сдался отец! Не думать, не думать! Он краем глаза взглядывает в сумрак, туда, где потерянно, все так же шевеля губами, сидит родитель, и тотчас отводит глаза, оборачивая взор в иную сторону, рядом с собою. Петька спит, вздрагивая, а Олфера тоже не спит, сидит на постели и молится.

– Ты что? – шепчет Стефан, едва шевеля губами.

Варфоломей готовно ныряет в постель, прижимаясь к брату. Его тоже трясет и колотит нервная дрожь. И они молчат, лежат, обнявшись, братья оброшенные, потерянные и затерянные в неисходной пустоте сегодняшнего погибшего дня. И оба не знают, что делать им, что думать и как строить вперед свою жизнь, не ту, внешнюю, где слуги, хлеб и где с голоду не умрешь, – все одно принесут из деревни, – а внутреннюю, духовную, важнейшую всякой другой? Куда направить теперь ум и силы души?

И Стефан не слышит, не чует, не знает: Варфоломей сейчас весь как струна кивальная: до хруста сжимая зубы, молится, упорно ломая себя, повторяет святые слова, зовет Господа, молит, велит, заклинает – помочь! Не отцу, не семье, не матери; помочь детскому уму своему и детскому сердцу не огореть, не ожесточеть от всего, что преподносит ему жизнь, а понять, постичь высший горний смысл и горнюю волю, над всем этим позорищем распростертую.

Или, вручив им, малым и сирым, свободную волю свою, Господь и сам теперь ждет от них решения? Ждет, что же сами они содеют и найдут ли вернейшее и нужнейшее в жизни сей? Ибо тогда иначе, быв вынуждену вмешиваться раз за разом в людские судьбы, стоило ли ему и создавать этот твердый мир и все сущее в нем?

– Господи, воля Твоя, сила и слава Твоя! Научи! – молча и строго, по-взрослому молит отрок Варфоломей. – Христиане же они, такие, как и мы, православные, не орда, не вороги! Как совокупить нас и их после всего сущего в братней любви? Дай постичь, Господи, я все приму, но дай постичь волю Твою и величие Твое!

– Господи! Сотвори что-нибудь, из бездны воззвах к Тебе! Повиждь и пойми, что так больше нельзя, не можно! Дай мне силы вынести все это, помоги! – молча молит Стефан.

– Господи, воля Твоя! Помилуй меня, Господи! Господи, помилуй меня! Господи, помилуй, Господи, помилуй! – потерянно шепчет в своем углу их отец, боярин Кирилл.

Глава двадцать вторая

После московского разоренья жить стало невозможно совсем.

Сразу после отъезда московитов Кирилл узнал, что разбрелась половина военных слуг, а Ока и Селиван Сухой с Кондратом так прямо и подались к московичам.

– Сманили! – объяснял Даньша. – Баяли: под нашим господином без прибытка не останесси! Ну и робяты поглядели на наше-то разоренье, дак и тово…

Объясняя, Даньша отводил глаза. Почему он, Даньша, сам не остановил беглецов, Кирилл, понятно, не стал спрашивать.

Прислуга нынче совсем извольничалась. Накажешь – не исполнят, напомнишь – огрубят в ответ. Но и гнева на слуг, как ни пытался Кирилл вызвать его в себе, не было. Понимал затаенную мысль, что гвоздем стояла в холопьих глазах: что ж ты за господин, коли ни себя защитить, ни нас оборонить не сумел от разору!

Давеча велел Окишке нарубить дров. Через мал час вышел на двор – секира празднится, воткнутая в колоду, Окишки нет как нет.

– А, убрел куда-тось! – лениво ответила подвернувшаяся портомойница.

– Куда убрел?! – наливаясь кровью, взревел Кирилл.

Баба глянула полуиспуганно-полуглумливо, не ответив, ушмыгнула в челядню.

Кирилл вдруг, крепко задышав, скинул зипун на перила и, подсучив рукава, начал сам, часто и надсадно дыша, рубить березовые комли. Он был уже весь мокр, капало со лба, и по спине струились горячие потоки, когда Мария, выглянув на задний двор, узрела, что вершит ее супруг, всплеснула руками, ахнула, метнулась в терем, и тотчас выскочил постельничий, подбежал, пытаясь отнять топор у боярина. Кирилл молча отодвинул холопа плечом, отхаркнул горечь, скопившуюся во рту, и вновь взялся за секиру. Когда наконец прибежал, запыхавшись, Окиш, от коего далеко несло кислым пивным духом, на дворе уже высилась груда расколотых поленьев, и Кирилл, спавший с лица, окончательно изнеможенный, кинул холопу, не глядя, секиру и, шатаясь, пошел в дом. Все рушилось, все кончалось, и надо было что-то предпринимать уже теперь, немедленно, пока и последние слуги не ушли со двора, пока есть в доме мясо и хлеб, пока кого-то можно приставить к коням и кто-то еще стирает портна, шьет и стряпает, пока они все не пошли окончательно по миру…

Он тупо позволил Марии стянуть с себя волглую рубаху, обтереть влажным рушником чело, спину и грудь, уложить в постель… Прохрипел, не поворачиваясь:

– Уезжать надо, жена!

– Куда?

– Куда ни то. На Белоозеро, в Галич, в Шехонье али на Двину… Не могу больше!

– Ты отдохни, охолонь! – нежно попросила она. – После помыслим ужо! Окишку-то твоего даве родичи на село сманили…

– Бог с ним, – отмахнул Кирилл. – Не в ем дело, жена! Во мне, в едином. Все ся рушит. Вконец. Под корень вырубили нас! – Он замолк, и Мария так и не нашла, что ответить супругу.

А Кирилл, трудно дыша, думал про себя, что надо начинать все сынова на месте пустом и диком и что он опоздал, опоздал навсегда! Ушла незримо, неведомо как и на что, сила из рук; ушло, расточилось мужество сердца, гордая злость и дерзость молодости, и уже не может, не умеет и не сумеет он ничего и… нельзя погибать! Надо найти в себе коли не силы, так хоть отчаяние, ради сыновей, ради родовой чести своей, опозоренной и поруганной московитом…

Посоветовавши с роднею, ослали слухачей на Белоозеро. Месяца четыре от них не было ни слуху ни духу…

Под осень уже, когда свалили жнитво, обмолотили и ссыпали хлеб, убрали огороды, воротились посланцы. Не все. Двое так и пропали, отбежали господина своего на земли вольные, исчезли навсегда в необъятных северных палестинах.

Слухачи принесли вести невеселые. Долгая рука Москвы дотянулась и туда: белозерский ярлык тоже оказался перекуплен московским князем Иваном.

Куда же тогда? В Тотьму? В Устюг? Как-то еще примут там ростовского великого боярина! Да и боязно было все же на склоне лет отважить в эдакие дали дальние! Бессонными ночами Кириллу все блазнил неведомый путь, холмы и пригорки, голубые и синие леса за лесами; тишина и покой нехоженых, нетронутых палестин. Да ведь зналось и другое: зимние вьюги, дожди, неродимая земля под лесом, который надо прежде валить и выжигать… Где взять рабочие руки, силы, мужество, наконец, чтобы заново, на старости лет, зачинать жизнь?

Ордынскую дань меж тем и нынче опять должны были собирать московиты, и Кирилл со страхом ждал нового наезда гостей непрошеных. Земля оскудела от мокрых неурожайных лет, деревни обезлюжены моровой бедою, разорены ратным нахождением. (Многих, ой многих увели с собою проходившие после погрома Твери татарские тумены Туралыка с Федорчуком!) Казна, изрядно запустевшая от частых посольских нахождений и поездок в Орду, теперь, после московского грабежа, была совершенно пуста. Хлеб, лен, кожи – все, что копилось для себя, ныне пришлось задешево попродать новгородскому да тверскому оборотистому гостю, чтобы выручить хоть малую толику серебра на ордынский выход, а дальше как? Последние верные холопы того и гляди покинут боярский двор.

А другояко поглядеть: во-он оно! Весь окоем как на ладони! Родимое все, рукотворное, родное!

Там, за кровавой поляной (по преданию, бились тут русичи с неведомым языком еще много прежде татарского нахождения), пожога и пашня, которую Кирилл устроял еще во младых летах, а в той вон стороне тогда же гатили топь, клали мосты, рубили дорогу сквозь бор! И помнит, как он, молодым статным удальцом, кинув наземь щегольской белотравный зипун, брался сам за секиру и как лихо валил и тесал смолистые дерева! И не было этой задышливости нынешней, старческой немощи поганой; от работы той, давней, гудела сила в плечах и дышалось легко, в разворот, румянец полыхал во всю щеку, и топор, словно намасленный, входил в свежее, брызжущее соком дерево… Куль зерна мог боярин в те поры швырнуть одною рукой, шалого коня останавливал враз, взяв под уздцы, и пятил, смиряясь, конь, почуяв стальную руку господина… Куда подевалось все? Не там ли, в ордынской пыли города-базара Сарая, исшаял и смерк румянец молодого лица? Не от песчаного ли южного ветра сощурило очи и морщины легли у глаз и висков? Не в сидениях ли долгих в думе княжой одрябло тело, ослабли ноги, что сейчас не дадут ни пробежать путем, ни взмыть, не касаясь стремян, на спину коня? И на что ушла жизнь, было ли что истинно великое в ней, в прошедшей судьбе великого боярина ростовского? Суета сует, – как сказал древлий Екклесиаст, – суета сует, – всё суета!

Нынче все чаще начал он без дела засиживаться в повалуше, внимая рассказам бродячих странников и странниц, иногда со старым другом своим, Тормосовым, и жена, Мария, не унимала супруга в невинной утехе его.

…Одинокая свеча потрескивает в высоком стоянце. Во мраке мелькают, отбрасывая тень, неустанные руки Марии, руки матери, нынче вовсе забросившей шелковую гладь да золотое шитье: чинят, да штопают, да перелицовывают остатнее боярское добро. Кувшин луженой меди да две чудом сохраненные серебряные чарки одиноко посвечивают на столе. Чарки налиты, но оба боярина не пьют, задумались. И течет, словно робкий огонек свечной, тихий сказ странницы, повествующей о граде Китеже, и нежданною новью звучит для обоих давно знакомый старинный сказ:

– …И как подошли к нему злы татарове, а Китеж-град туманом одело, и стал он невидим поганым; и тихо так, невестимо, неслышимо, утонул, сокрыло его водою. Татарчонок подбежал к берегу, зрит, а тамо и костры, и стена городовая, и домы, и терема, и гульбища, и верхи церковные – все, как оно исстари стояло, цело и непорушено. И люди вси, купцы и бояра, старцы и старицы, ратный чин и молитвенный, вси туда ушли, а словно как живы, токмо уж их не достать! И к им ходу нету ни для кого. Все как есть не тронуто, а и недостижимо. Вода в озере тихая-тихая, а набежал ветер, и сокрылось видение. Ни с чем остались татарове, не найти им уже того града святого вовек! И озеро то, Светлояр, одним верным теперь когда откроется; те и узрят видение града Китежа. Да порою звоны колокольные слышимы над водою. А вси они тамо и живут, по заветам древлим, и Господа молят за нас, а уж и не выходят оттоле, ото всего грешного мира сокрыты! Ни даней у их, ни наездов, ни грозы ото князя великого…

– Ни серебра не емлют! – подсказывает Тормосов, нерешительно приподымая чару.

Где найти свой Китеж, град потаенный, куда сокрыти себя от жадной и требовательной длани московского володетеля? Где ты, Китеж-град, прибежище родимой старины, град отчих заветов непорушенных! Где ты?!

Глава двадцать третья

Мамушка!

Как я тебя люблю! Люблю твои руки, твой запах, всю тебя, самую-самую красивую на земле, самую дорогую, дороже никого нет, кроме самого Господа! В трудноте, в заботе, в болезни, у детского ложа моего – всегда ты! И когда изнемогаю духом и слабею, – только подумаю, как бы мне ткнуться тебе в грудь, и замереть, и чуять твою сухую ладонь на своей голове, и всякая забота, и злоба, и труднота отступают и стихают, и уходят боли и немощи.

Как было бы хорошо задержать это навек: и детство, и незаботность, и твою ласковую руку, и покой, исходящий от тебя; как было бы хорошо век оставаться дитятею, и век была бы ты… И жизнь, и солнце, и все сущее окрест тоже не менялось бы никогда! Не проходило ни злое, ни доброе, не утихали ни мир, ни война, ни болезни, ни скорби, ни горе, ни радость?! Нет, помыслить нельзя неизменным этот наш мир! Все проходит, и в этом своя великая благодать. И детство пройдет, как и мужество, как и старость, как и вся жизнь. И ничего доброго не бывает с теми, кто тщится задержать, остановить сущее, кто и на возрастии продолжает быть дитем, а не мужем, прячется за спину родительскую, не ведая, что уже и жалок, и смешон в позднем малолетствии своем. Нет! Суждено нам уходить от ласковых материнских рук, уходить в большой и суровый мир, суждено и надобно, и так заповедано Господом: «не умрет зерно – не прорастет». Суждено и надобно, дабы из дитяти вырастал муж, и вершил, и думал то, о чем не учили, чего не знали еще престарелые родители дитяти. Приходит час, когда надо уйти, когда надо расстаться с тобою, так же как и с детством своим. Прости меня, мама! Буду ли я более тверд или более добр, или иначе тверд и по-другому добр? Тебе уже не понять, и не надо понимать, мама! Ты вечно пребудешь со мною такая, какая ты есть! В мечте, в воспоминании, в тайная тайных души, в слезе, пролитой над твоею могилой, в той влаге, что осеребрит ресницы воина в дали далекой, на чужой земле, при одном воспоминании о тебе. Я ухожу от тебя! Забываю? Нет! Вечно помню, вечно, до гроба, буду любить тебя и жалеть, даже тень твою, даже далекую память о тебе… Я ухожу! Ухожу, как и всякий, ухожу от тебя…

Мамушка! Не противься мне, не удерживай меня, Господа ради! Надо так! Так надо, мама! И помни, что я всегда буду любить и помнить тебя, где бы ни был, кем бы ни стал, сколько б ни минуло лет!

Дети теперь тоже отбились от рук. Стефан все меньше учился – хоть Мария пробовала толковать ему, что только на его ученьи и держится теперь вся надежда семейная, – зато влезал во всякое хозяйственное дело, неумело приказывая холопам. Сам, стойно отцу, брался за неподобные сыну великого боярина мужицкие дела: за топор, туицу, кузнечное изымало или рукояти сохи. Яростно мял кожи, выучился скать свечи и тачать сапоги…

Младший, Варфоломей, учудил себя и того страннее: почал строго блюсти посты, молиться по ночам, стоя босиком на холодном полу изложни, вести себя стойно монаху, истязая плоть гладом и жаждой. Мария не раз приступала к отроку, толкуя, что он еще мал, что, пока плоть растет и цветет, можно понапрасну заморить себя, подорвать, навечно лишив здоровья…

Варфоломей ничему не внимал. Взял волю, когда его хотели насильно кормить, молча вставать и уходить из-за стола. Мария в одночасье не выдержала: выбежала вслед за сыном с куском пирога в руке.

– Олфоромей! – (Отрок остоялся, опустив голову.) – Другие дети и до семи раз едят на дню! А ты что ж? Один раз, да? – В голосе зазвенели близкие слезы. – Все добро, но в свое время! Ну же! – Она привлекла к себе слегка упирающегося сына, сама опустилась на лавку. – Ha-ко, съешь пирожка! Ты ведь хочешь, ну? По глазам вижу! Где твои глазки, ну? Подыми рожицу, погляди на меня!

Засуетясь, она стала совать пирог в рот сыну почти насильно. Он стоял, не отворачивая лица, но крепко сжав губы, и вдруг крупные слезы, горохом, покатились у него из-под прикрытых век. Мария растерялась, уронила руку с пирогом.

– Ну, мой хороший, ну, не надо, пошутила я! Не надо никакого пирога, дитеныш ты мой глупенький…

Нашарив край лавки, она отложила злополучный пирог и крепко обняла Варфоломея, вдруг ощутив со страхом, что и этот ее малыш скоро уйдет, отодвинется от нее, что уже сейчас в нем растет и зреет что-то свое, чуждое ей и несгибаемое, и тотчас и подосадовала на себя: курица! Словно наседка над цыплятами, а им – взрослеть!

Варфоломей так же враз, как начал плакать, так и прекратил. Слегка упираясь в грудь матери и склоняя голову, он заговорил с тихою горячей убежденностью:

– Не понуждай, мамушка! Сами же сказывали про меня, что, еще в колыбели быв, в середы и в пятны молока не ел! Я теперь обещал Богу, чтобы избавил меня от грехов! – присовокупил он еще тише и еще ниже опуская голову.

– Господи! – невольно воскликнула Мария. – О каких тебе грехах баять! Двунадесяти лет нету еще! Да и огляди ты себя, Олфоромеюшко! Золотой ты мой, вон какое личико у тебя чистое, ну? Не видимо на тебе знамений греховных!

Сын поднял голову, поглядел серьезно и вдумчиво. Ответил, прямо глядя в глаза Марии:

– Перестань, мамушка! Это ты, знаю, говоришь, яко сущая чадолюбица, по любви к нам, детям своим! Сказано ведь: «Никто же чист перед Богом, аще и един день живота его будет, никто же есть без греха, токмо един Господь!»

Он произнес священные слова отчетливо и строго, словно в мгновение ока повзрослев. Но и тут же трепещущею рукою легко-легко, едва касаясь перстами, провел по материной щеке, и Мария безотчетно вздрогнула от этой, такой детской и вместе такой задумчиво-мудрой ласки отрока. Что-то было в этом ее сыне такое, чего она не понимала, не могла постигнуть совсем.

– И у Давида-царя сказано, – присовокупил он, помедлив, исподтиха: – «Се бо в беззаконии зачат есмь, и во гресах роди мя мати моя». Это не про тебя одну, это про всех про нас, мама! – с торопливою нежностью, но и настойчиво промолвил он.

Мария лишь молча прижала к своей груди голову сына и стала гладить шелковые льняные волосы, словно невесть чего устыдясь…

Когда она, вздохнув, встала наконец, Варфоломей молча вложил ей в руку остывший кусок пирога, который ему конечно же как ребенку хотелось бы съесть, но тогда обрушилось бы все с таким трудом возводимое им здание подвига, а этого Варфоломей уже не хотел совсем, ибо только подвиг должен спасти их всех: надобно переделать себя самого, а тогда безо всякия брани можно станет переделать и московитов! Недаром он когда-то, полуторагодовалым малышом, взбирался, и взобрался-таки, на страшную для него в те поры лестницу!

Он молча, долго глядел в спину уходящей матери. Увидел, пожалуй, впервые, что спина у нее стала круглиться, сутулиться, что уже и движение ее шагов не то легко-стремительное, как было раньше, как было всегда доднесь, и понял с пронзительной горечью, что мать стареет и уже в чем-то главном перестает его понимать, понял, постиг, с такою острой недетской болью и страхом, что чуть было не побежал ей вслед, чтобы только для ее тишины и радости взять клятый пирог из материнских рук… Ведь можно бы и не есть, а после скормить братику! – запоздало подумал он, но тут же и отверг: содеять такое значило соблазниться ложью одновременно и перед матушкой, и перед Богом.

Опустив голову, как никогда одинокий, он побрел в изложню, где перед домашнею божницей встал на колени и начал горячо молиться, призывая Творца на помочь себе, как уже было не раз и не два:

– «Господи! Ежели все так и есть, как поведали родители мои, яко прежде рождения моего благодать Твоя и знамение Твое были на мне, – дай же мне, Господи, измлада, всем сердцем и всею душою полюбить Тебя!

Яко от утробы матерней привержен к Тебе, и из ложеси, и от сосцов матери моей! Ты еси Бог мой! Яко, егда сущу ми в утробе материи, тогда благодать Твоя посетила мя!

И ныне не оставь мене, Господи, яко отец мой и мати моя оставляют меня! Ты же, Господи, прими мя, и присвой к Себе, и причти к избранному Тобою стаду! Яко Тебе оставлен есмь нищий, и их младенчества избавил мя, Господи, от всякия скверны, плотской и душевной! Сподоби мя, Господи, творити святыню в страхе Твоем!

И пусть вся сладкая мира сего да не усладит меня, и вся украса житейская не прикоснется ко мне! Но да прильнет душа моя во след Тебе, меня же да приимет десница Твоя!

Пусть, Господи, никогда, никогда не впаду я в слабость мирскую, не буду радоватися радостию мира сего, но исполни мя, Господи, радости духовныя, радости и сладости неизреченной!

И дух Твой благий, Господи, да наставит мя на землю праву!»

Варфоломей, склонив голову, сосредоточенно замер, слушая самого себя. Теперь ему уже не хотелось пирога, мысль о еде совсем ушла из сознания. Что-то большое, светло-величавое, плыло, едва заметно колеблясь, перед его полусмеженными очами. Верно, это и было то самое, дивное, незримое обычному взору (быть может, фаворский свет?!), которое ему так хотелось узреть во время молитв и постов.

Материнские опасения Марии были напрасны. Даром, что Варфоломей зачастую ел один хлеб с кореньями. Ржаной, только что испеченный, из свежей, недавно смолотой муки, духовитый и пышный, с легкою кислинкой и неведомою внутреннею сладостью, хлеб этот и на деле насыщал досыта. Тем паче Варфоломей ел не спеша, тщательно пережевывая, дожидаясь, пока рот весь наполнится слюной и скулы начнет сводить от терпкого вкуса ржи, и тогда лишь проглатывал.

Человеку потребно еды много меньше, чем едим мы все, не исключая и тружеников. Только лишь еда должна быть всегда свежею и не проглоченной кое-как, походя, не разбираючи ни вкуса, ни толка. Все ж таки и постясь, и зачастую на хлебе едином, а вырос же Варфоломей, напомним себе еще раз, с двух мужиков силою!

Глава двадцать четвертая

Подошел Филиппьев пост. За ним Рождество. Кое-как, с натугою, справили ордынский выход. Хозяйство продолжало падать, люди разбегались, пустели Кирилловы волости. Дани кое-где были забраны уже на три года вперед, и крестьяне наотрез отказывались теперь давать кормы боярину, и даже повозное дело сполняли с натугою, ссылаясь на нехватку коней. Земля оскудевала серебром, и цены на сельский товар и сводный припас в торгу падали. За воск, мед, портна, пшеницу и скору давали теперь едва ли половину того серебра, что можно было выручить переже московского насилованья…

Не один Кирилл мыслил податься на новые земли. Родичи пересылались друг с другом, судили и рядили, посылали ходоков семо и овамо, словно стая птиц, готовая улететь в иные края. Женки заранее плакали, прощаясь с родимою стороною. Про каждого, кто успел перебраться в Галич ли, Кострому, Устюг, на Шексну или Вятку, жадно вызнавали: как оно там? Как наши? Как местные? Как принял новый князь, каковы земли, дадены или куплены, и почем? И каковы дани, и какова легота, и дают ли ослабу и помочь на обзаведенье?

На молодого ростовского князя Константина, женатого на дочери Калиты, надежды не было ни у кого, даже у самого Кирилла…

Тяжко уходить с родимых палестин! Тяжко избирать иную родину! Хоть и в пределах той же Руси, а все одно: тут каждый пригорок, речка, березовый колок, каждая пашня, каждый боровой остров – свои, знакомы до слез. Там вон мальцом малым ловил язей, там собирали грибы, и знаешь, в каком колке боровой гриб, где рыжики, где иное что. Каждая тропка изведана, каждый овраг полон преданий и сказов. В том вон бору нечистый пять ден водил старуху Секлетею и отпустил едва живую, когда она, опомнясь, прочла вслух трижды «Отче наш». На этом взлобке по веснам девки водят хороводы, а на том вон высоком холме когда-то кудесили волхвы и поныне жгут костры в Иванов день. В том вон заовражке побили купцов новгородских; кто побил, неизвестно, но твердо помнят, что купцы были из самого Великого Нова-города и везли с собою сокровища бесценные. А тот вон камень по-за огородами ничем не знаменит, кроме того, что сызмладу с мальчишками играли у камня того, и прятались за камень от выдуманного врага, и собирали полянику, что густо росла в траве округ того камня… И как оставить, как проститься и с камнем тем, и с дорогими воспоминаниями юных лет? Все это – сердца боль и от души неотрывно. Да, многие силы нужны и многое мужество, чтобы так вот, наново, заново, подняться в иные края!

Онисим на сей раз приехал громкоголосый, тверезый и словно бы даже помолодевший. Крепко обнял Кирилла, подмигнул, шуткуя, склонился к плечу, словно великую тайну повещая, громким нарочитым шепотом повестил:

– Новизну привез! – Был весел, Стефана походя толканул под бок: – Все хозяйничаешь? Слыхал, слыхал! Быват, и сгодитце теперича!

Шум, стремительный ветер перемен ворвались с ним в опечаленный терем.

Обедали старшей дружиной, врозь от малышей с мамками. Онисим вкусно въедался в уху, обсасывал головы крупных окуней, отвычно подзуживал хозяина:

– Постничаешь?

В этот день Варфоломей услыхал за прикрытыми дверями повалуши незнакомое слово: «Радонеж». Сказанное не раз и не два, и с восклицаниями бодрого восторга, и с сомнением, и с раздумчивой неуверенностью, и снова со значением и силою: «Радонеж!»

Слово было красивое, напоминало древний весенний праздник, Радуницу, – радость об усопших родичах, с коими в этот день обрядово пировали русичи, приходя на могилы родных и близких с пирогами и яйцами, пили пиво, кормили птиц, в коих и поднесь многие видели души предков, усопших на отчем погосте. Веселились, чтобы весело было и покойникам: родителю-батюшке с матушкою и дедам-прадедам в ихних истлевших домовищах, чтобы узрели они оттуда, что живет, не погиб, не затмился, не угас в горести их родовой корень на этой земле. Радуница, Радонеж, радостный – или памятный? – город.

К вечеру и узналось все по ряду. Там, в Радонеже, давал земли переселенцам московский князь. Принимал и жаловал людей всякого чина и звания, давал леготу от даней, баяли даже, и до десяти летов. Пахали бы землю, строились, заводили жило. И места были не столь далеки, почитай, еще и свои места, – не полтораста ли поприщ всего от Ростова?

Онисим вызнавал сам, баял, что набольший боярин московский, тысяцкий Протасий, сам созывает охочих насельников из Ростовской земли.

Кирилл сперва зверем взвился:

– К московскому татю? К ворогу?! Чести, совести ся лишить! И баять не хочу!

Но после, поглядев внимательней в отчаянные глаза Марии, под дружный хор голосов всей застольной братии, – почему-то и Яков с Даньшею тотчас и сразу поддержали Онисима, – сник, потишел, начал угрюмо внимать, покачивая головою.

В разговорах, спорах, почитай, и не спали всю ночь. Кирилл вздыхал, ворочался, не по-раз вставал испить квасу. Мария шепотом окликала супруга, уговаривала соснуть, не маяться.

– Как тамо! – бормотал Кирилл. – Дом вовсе порушим, опомнясь и на ином месте не выстать! Тебя, детей…

– Спи, ладо! – отвечала Мария чуть слышно. – Господь не попустит… Все в воле его! Бывает, и дети подрастут… Спи!

Кирилл кряхтел, перекатывал голову по взголовью. Тянуло жилы в ногах, долили думы, не отпускала обида, прежняя, стыдная, – никак было не уснуть! Так и проворочался до утра.

Назавтра Онисим, прощаясь, затягивая широкий пояс, уже на крыльце дотолковывал вышедшему его проводить Кириллу:

– Да и тово, под рукой у московита будем! Тута словно бы вороги князю Ивану, а тамо – свои, чуешь? Гляди, в московскую думу попадем с тобой! – Ударив Кирилла по плечу, полез на коня.

О думе не путем, конечно, сбрехнул Онисим, но хоть не платить десять лотов даней-кормов, хоть не давать поганого выхода ордынского, не видеть безобразного грабежа в дому своем!.. В самом деле, на землях московских и мы, почитай, станем для московитов свои…

Отъехал Онисим, и новые страхи объяли, и пошли пересуды да толки с роднею-природой. А уже и то было ясно, что ехать надо. Не минуешь, не усидишь, не отдышишь за князем своим, что и сам целиком повязан Москвой…

Стефан был горячий, пламенный. Варфоломею походя бросил, как о решенном:

– Едем в Москву!

– В Радонеж! – поправил брата Варфоломей, которому сразу понравилось незнакомое слово.

Стефан подумал, кивнул как-то лихорадочно-сумрачно, повторил опять нетерпеливо:

– На Москву! – И умчался, как убегал когда-то в детстве, отмахиваясь от маленького братишки.

Как там будет, что и какая труднота ожидает их, не важно! В жизни, в коей поднесь все только рушило, исшаивало и меркло, появилась цель, словно слепительный просвет в тяжких тучах, обложивших окоем, – предвестие ясных, радостных дней. На Москву!

Варфоломей – пасмурная пора весны, когда все еще словно бы медлит, не в силах пробудиться ото сна. Небо мглисто. Снег уже весь сошел, и лишь кое-где мелькнет в частолесье ослепительно-белый на желто-сером ковре измокших, омертвелых трав случайный обросок зимы. Набухшие почками ветки еще ждут, еще не овеяло зеленью паутину берез. И если бы не легчающий воздух, сквозисто и незнакомо печалью далеких дорог наполняющий грудь, то и не понять – весна или осень на дворе?

Он оглянулся, вдохнул влажный холод, поежился от подступившего озноба и вдруг впервые увидел, понял, почуял незримо подступившее к нему одиночество брошенных хором, опустелых хлевов, дичающего сада, огородов, покрытых бурьяном, поваленных плетней, за которыми во всю ширь окоема идут и идут по небу серые холодные облака…

Долгие ли ночные молитвенные бдения, посты ли, налагаемые им на самого себя, так обострили и обнажили все чувства? Или шевельнулось то смутное, что уже погнало в рост все его члены, стало вытягивать руки и ноги, острить по-новому кости лица, – то смутное, что называют юностью? Только-только еще задевшей Варфоломея своим незримым крылом! А уже и означило край пушистого, нежного, мягкого и ясного, зовущегося детством. Да, детство готовилось окончиться в нем, а юность еще только собиралась вступить в свои права. Еще не скоро! Еще не подошли сумятица чувств и глухие порывы с первыми проблесками мужественности – хоть и рано взрослели дети в те века, – но уже в обостренной остраненности взора, коим обводил он родное и уже как бы смазанное, предчуялась близкая юность, пора замыслов, страстей и надежд.

Было совсем тихо, и поблазнилось на миг, словно и правда уже вымерло все и все уехали туда, в неведомый и далекий Радонеж. Он стоял, подрагивая от холода, как вышел, в одной посконной рубахе, и не думал, а просто глядел, ощущал. Что-то ворочалось, возникало, укладывалось в нем, невестимо для самого себя, о чем-то шептали безотчетно губы. Грубые московиты, что жрали, пили и требовали серебра у них в дому, – это было одно, а князь Иван, пославший ратников за данью, и неведомый московский город Радонеж – совсем другое. И одно не сочеталось с другим, но и не спорило, а так и существовало, вместе и порознь. Это была взрослая жизнь, которой он еще попросту не постиг, но которую должен, обязан будет постичь вскоре. Сейчас об этом не думалось.

Волнисто шли и шли над землею бесконечные далекие облака.

– Господи! – прошептал он, поднимая лицо к небу. – Господи!

Юность! Или горний знак Господень? Или весна? Коснулось незримо, овеяв его чело. На миг, на долгий миг исчезло ощущение холода и земной твердоты под ногами, и его как бы унесло туда, в это волнистое небо, в далекую даль, в пасмурную истому ранней весны.

Глава двадцать пятая

Все это лето, последнее лето в родимом дому, готовились к отъезду.

По совету Якова решили се-год паровое поле засеять ячменем.

– По первости хоша коней продержим! – горячо втолковывал Яков Кириллу. – Коней заморить – самим погинуть! А к Петровкам беспременно в Радонеж послать косцов! Сенов отселева не увезешь! По осени пошлем лес валить на хоромы, а на ту весну – всема! – Он решительно рубил рукою воздух, словно обрубая незримые корни ихнего житья-бытья. – Всема! С женками, с челядью, со скотиной…

Замолкая, Яков угрюмился, тяжело круглил плечи. Решаться на переезд тяжко было и ему.

Подымали пашню, садили огороды. Не по-раз приезжал доверенный отцов гость торговый, о чем-то толковали, передавали из рук в руки тяжелые кожаные кошели. Уводили со двора скотину, увозили останние запасы, обращая тяжелый сыпучий товар в веское новогородское серебро. Гость забирал Кириллову лавку в торгу, уходили в обмен на серебро мельница, рыбачья долевая тоня на Волге и полдоли на озере Неро (вторая половина уже была продана летось в уплату ордынского выхода). Перетряхивали портна, камки, сукна и скору. Береженые, на выход, дорогие парчовые одежды Кирилловы решили тоже продать. На думное место при московском князе все одно надежды никакой не было!

Вечерами родители спорили, запершись.

– Грабит тебя Онтипа твой! – сердито бранилась Мария. – Шесть гривен новогородских за озерный пай, эко! Да ниже восьми гривен то место николи не бывало! Могли бы и пождать-тово!

Кирилл, успокаивая, клал ладони на плечи жены, бормотал, что зато, мол, тотчас и серебро в руках… Сам чуял, что дешевит, да уж невмочь было. Дал бы волю себе – и все бросил даром!

Стефан меж тем нешуточно впрягся в хомут. Летал на коне, покрикивая на холопов, в охоту брался за рукояти сохи, работал до поту, до остервенения. Варфоломей с Петром тоже не сидели без дела. У всех у них было радостно-неспокойное, тревожное чувство на душе, и хотелось работою загасить, отодвинуть то боязливо-горькое, что нет-нет да и пробивалось сквозь дневную суету и упоение неведомою судьбой. То поблазнит вдруг: как это так, что другорядным летом не будет уже ни родимой речки, ни поля, ни рощи знакомой, ни пруда; не придут славить с деревни, не завьют уже девицы березку будущею весной? Как это так: привычного, детского, своего – ничего-ничего уже и не будет?

А то вдруг матушка, разбирая укладки и скрыни, вдруг горько заплачет над какой-нибудь памятною полуистлевшей оболочинкою и долго не может унять слез, мотая головою, немо отталкивая от себя робкие утешения сыновей…

Но и вновь, скрепив себя, берется мать за работу, вновь бегают девки, спешат потные, горячие от работы мужики, вновь Стефан, врываясь в терем и соколиным зраком глянув по сторонам, орет:

– Петюха! Живо! К Герасиму скачи! Пущай шлет возы не стряпая!

И тот срывается в бег, торопясь исполнить братний наказ.

– А ты что тут? – запаленно накидывается Стефан на Варфоломея, – Матери потом поможешь, зерно вези! На Митькин клин! Тамо у севцов уже одни коробьи остались!

В жаркой работе, в заполошной суете и трудах проходило лето. О Петрове дни отсылали косцов на новые места. Покосников в Радонеж провожали торжественно. На отвальной усадили всех на боярский стол. Словно уже и сравнялись господа с холопами. Да, впрочем, и Яков ехал с косцами, в одно. Мать с девками сама подавала на стол. Кирилл сидел чуть растерянный, чуть больше, чем надобно, торжественный, во главе застольной дружины. Косари сперва чинились, поглядывали на господ. Но вот по кругу пошло темно-янтарное пиво и развязало языки, поднялся шум, клики, задвигались, загалдели, хлопая друг друга по плечи, косари, и в боярских хоромах повеяло простым братчинным деревенским застольем.

Пели песню. И отец вдруг нежданно для Стефана, утупив локти в стол и уронив седую голову в ладони, тоже запел, красиво и низко, влив свой голос в суматошный, чуточку разноголосый хор подпивших мужиков:

То не пы-ыль в поле,

То не пы-ыль в поле,

То не пыль в поле, в поле, курева стоит,

То не пыль в поле, в поле, курева-а-а стоит!

Голоса стройнели. Песня крепла, набирая силу.

Доброй мо-о-олодец,

Доброй мо-о-олодец,

Доброй молодец поскакивае-е-ет!

Под ем борзой конь,

Под ем борзой конь,

Под ем борзой конь, комонь с бузарски-им седло-о-ом…

Мало передохнув, начали вторую, разгульную. И уже кто-то выпутывался из лавок и столов, намерясь со свистом и топотом пуститься в пляс.

Близко-поблизку за лесом, за селом!

Проводили косцов, и уже словно бы опустел терем, что-то отхлынуло, отошло туда, за синие дали, за высокие леса, и родимый дом примолк, огрустнел перед неизбежною разлукой.

Уже когда начала колоситься рожь, Кирилл, забрав Стефана с собою, верхами, с двумя комодными холопами, отправился в Радонеж: потолковать с наместником, осмотреть место, навестить Якова – как-то он там справляется на новом месте?

В два дня добрались до Переяславля. Ехали в одноконь и потому не торопились излиха. Переяславль, хоть и сильно уступавший Ростову, был все же сановит, и люден, и собор Юрия Долгорукого, переживший не одно разорение града, вызывал уважение стройной основательностью своей каменной твердоты. Стефан извертел голову, оглядывая город, с присоединенья которого меньше полувека назад начались стремительные успехи московских князей, ныне – великих князей владимирских. В деловитой суете города проглядывала обретенная прочность бытия – или так казалось изверившемуся в гражданах своих ростовчанину?

Ночевали на монастырском подворье и рано утром вновь устремили в путь.

К Радонежу подъезжали на склоне четвертого дня пути и уже издали заслышали гомон и шум большого человечьего табора. Даже и сам Кирилл прицокнул языком, узрев, сколь навалило в Радонеж на обещанные слободы вольного народу из Ростовской земли. Переселенцы стояли станом на окраине городка, заполняли дворы и улицы. Кирилл со спутниками подъехал и, не спешиваясь, стал разузнавать, что тут и как и где найти набольшего? Вскоре им указали на кучку комонных, пересекающую стан.

В путанице телег и коней, пробираясь меж самодельных шатров, костров, навалов кулей и бочек, среди гомонящих баб, блеющих овец и орущих младенцев, ехал шагом на чубаром долгогривом коне пожилой московский боярин. Склонясь с седла, что-то прошал, приставляя ладонь к уху, кивал, отвечал, крутил головой, отрицая. На кого-то, сунувшегося под копыта коня, сердито замахнул плетью. Вереницею вслед за ним пробирались сквозь табор переселенцев комонные дружинники.

– Ртище! Ртище! Терентий! Сам! – уважительным ропотом текло вслед ему вдоль телег.

Терентий Ртищ был одет не богато, но и не бедно. В шапке с соколиным пером, в добротном дорожном суконном охабне, полы которого почти покрывали круп коня, в синей набойчатой мелкотравной рубахе[24], рукава которой, выпростанные в прорези охабня, были в запястьях схвачены простыми, стеганными из толстины и шитыми цветною шерстью наручами. Конь под боярином был покрыт пропыленною, тканой, домашней работы, попоной, схваченной под грудью наборною, в серебряных бляхах чешмой. В узорном серебре была и уздечка чубарого жеребца. На самом боярине никаких украшений, кроме массивного золотого перстня на левой руке с темным камнем-печатью, не было. Рукавицы он, видно, сунул за луку седла.

– Терентий Ртищ, наместник княжой! – строго молвил отец, оборачивая чело к Стефану. Сам он выпрямился в седле елико мог и подобрал поводья, сожидая, когда Терентий приблизит к ним.

Стефан глянул на отца, на двоих холопов, сиротливо притулившихся за его спиною, перевел взгляд на наместника московского, и его как резануло по сердцу. Отец был и одет не беднее Ртища: в рубахе узорчатой тафты, в отороченном по краю зеленым шелком вотоле, уздечку коня украшали звончатые, тонкого серебра прорезанные цепи… И все же – как властен, какого достоинства полон этот усталый московский хозяин и как заметно робеет, хоть и старается скрыть это, отец, висок которого, весь в испарине, узрел вдруг с острою жалостью Стефан, поглядев сбоку на родителя.

Кирилл никогда еще в жизни своей не был просителем и, как все люди, привыкшие к власти, лишенный этой власти, оробел, потерял себя: засуетился излиха, торопливо подъезжая к Терентию, забоялся, что тот не заметит, проминует мимо нарочито разодетого ростовчанина.

Терентий Ртищ остановил коня. В ответ на приветствие кивнул, поглядел строго, без улыбки. Он и верно устал. Это было видно по лицу. Не первый день уже проводил в седле, почти не слезая с коня. Скакал то туда, то сюда, встречал, отводил, устраивал, решая походя многочисленные споры о землях, пожнях, заливных поймищах, разбирая жалобы местных на приезжих и приезжих на местных, которые то не пускали находников к воде, то не позволяли ставить хоромы на означенном месте, то сгоняли переселенцев-пахарей со своих нажитей и ножен. Он уже давно сорвал голос, уговаривая и стращая, давно уже перестал гневать или дивить чему-либо, зная про себя только одно: надо как можно скорей посадить всех на землю, скорей развести по весям и слободам, и, пока это не свершено, пока люди стоят табором, не престанут ни ссоры, ни свары, да и князь, не ровен час, опалится на него за нерасторопный развод беглецов. Посему и незнакомому боярину уделил самое малое время. Узнав, что тот еще только мыслит о переезде, покивал удоволенно головою, осведомился о косцах (вспомнил-таки, что у Кирилловых молодцов вышла сшибка с местными). В ответ на слова Кирилла, решившего напомнить о Протасии-Вельямине, покивал все так же сумрачно, без улыбки; прихмурясь, наморщил чело, подумал:

– Как же! Бывал с Протасьем Федорычем с вашея страны боярин, бывал! Онисим ле?

– Онисим, Онисим, – встрепенулся обрадованно Кирилл, – свояк мой!

– Дык и чево! – подытожил Ртищ, почти прервав скорую Кириллову речь. – В самом Радонеже место дадено, чево больши! Кажись, близь церкви тамошней.

Он достал бумажный бухарский плат, отер пот и пыль с чела и, едва попрощавши с Кириллом, не пригласив ростовского боярина ни наезжать, ни в гости к себе, тронул коня.

Стефан в течение всего короткого разговора мрачно молчал, почти стыдясь за родителя. Оскорбила его и не гордость московита – гордости мало было в умученном в смерть московском наместнике! – а малое внимание, отпущенное его отцу. Знал, ведал умом, что так и будет, так и должно быть. А все-таки ведать – одно, а так вот узреть, почуять самому, что уже и отец не великий боярин, не нарочитый муж, а скромный ходатай перед кем-то другим, и ты сам уже не сын великого боярина, и не укроет уже тебя от покоров, пересудов и возможного глума старая родовая слава… Что ж, приходилось и к этому привыкать.

В Радонеже их на ночь принял к себе местный батюшка. Стефан почти не рассмотрел ни городка, ни крепости над рекою. Как-то не до рассмотров было. Изрядно проголодавшие, они вечером ели простую овсяную кашу с сушеной рыбой, захваченной из дому, пили кислый крестьянский квас. Отцу батюшка уступил свою кровать. Стефан с холопами улеглись на полу, на соломе, застланной конскою попоной. Только теперь почуялось впрямь и сурово, что жизнь придет им тут налаживать наново и все прожитое о сю пору не в счет.

Утром разыскали старосту, застолбили место под терем. Не обошлось без ругани, ибо на месте том какой-то из местных огородников сажал капусту.

– Што мне наместник! Я тута сам наместничаю! – кричал смерд, брызгая слюной и уставя руки в боки. – Наехало семо, незнамо кого!

Кирилл в конце концов не выдержал: снял серебряное кольцо с пальца, бросил смерду. Тот потер кольцо толстыми коричневыми пальцами, зачем-то понюхал и скрылся, ворча, как уходит, отлаяв свое, сердитый уличный пес.

– Балуешь, господине! – осудил, покачивая головою, местный батюшка. – Им ить за все уже дадено из казны князевой! Слабину покажешь – опосле они и не отстанут от тебя!

Якова разыскали не без труда на дальних пожнях. Яков был хмур.

– Скота посбавить придет по первости! – произнес он вместо приветствия, охлюпкой, весь распаренный и черный, подъезжая к господину. После уже поздоровался, рассеянно оглядел Стефана. – Людей мало! Ховря заболел, а Бронька косой ногу обрезал.

Кирилл посупился, оглядел немногочисленные стога, повел головою позадь себя:

– Ентих оставить тебе?

Яков кивнул молча. Кирилл оборотил лицо к холопам, повелел строго:

– Косить оставляю! Якова слушать, как меня!

Домой возвращались вдвоем. Дорогою Стефан заместо холопа треножил и поил коней, готовил ночлег, разбивая походный шатер, стелил ложе отцу и себе, варил над костром кашу. Кирилл молчал. Стефан помалкивал тоже. И было хорошо. Даже нравилось: вольный путь, тишина, свобода. Нравилось незнакомое до сих пор и трогательное чувство заботы о старом отце.

К жнитву воротились покосники. Яков все беспокоился, не увезли бы сено, оставленное почти без догляду, и вскоре, доправив необходимые дела, опять поскакал в Радонеж. Варфоломей с Петром все расспрашивали Стефана: как там и что? Стефан хмурился: «Сами узнаете!» Раз только и проронил: «Народу наехало, что черна ворона…» Радонеж так и оставался для Варфоломея загадочным красивым именем – где-то там, далеко-далече, в неведомом, незнакомом краю.

Свалив жатву, подсушив и ссыпав в кули зерно, вновь наряжали людей на новое место – рубить лес, класть начерно клети под будущие хоромы. О Радонеже уже говорили буднично, как о привычном, те, кто был и отправлялся опять. Умеренно ругали местных московлян, поругивали и землю – значительно худшую, как согласно утверждали все, чем ихняя, ростовская.

Свалив страду, вновь заездили друг к другу родичи. Тормосовы подымались целым гнездом, великую силу народа уводили с собою. Онисим наведывался не раз и не два. Приезжал и Георгий, сын протопопов, тоже намеривший переезжать в Радонеж…

Шел снег, подходило Рождество. Теперь ждали только твердого наста да первого мартовского солнышка, чтобы по весне тронуться в путь. И уже охватывало нетерпение: скорей, скорей, скорей!

Кирилл почти не выезжал из Ростова. Передавал князю Константину складную грамоту, улаживал дела градские и посольские, платил на последях трудно добытым серебром татарскую дань, снимал честь местническую, навек отлагая от себя родовую славу. Отымались от старого боярина кормления и селы, слагались звания и почести.

Приходили, прощались, а кто и не приходил вовсе, некогда зависимые от Кирилла купцы, граждане, деловой люд. Кланялись в пояс, просили не гневать. Кирилл отдавал поклоном за поклон, иных, кому обязан был чем, награждал чести ради. Помалу награждал, помногу-то нечем было уже! И чуял старый Кирилл, что словно раздевает себя, словно с уходом всех этих людей и людишек, купчин и смердов меньшает, умаляется и он сам…

Невеселым было нынешнее Рождество, невеселы Святки! Хоть и так же шатались ряженые в личинах и харях по селу, так же, с визгом, скатывались девки с парнями на санках с горушек, так же бешено гоняли разубранные упряжки лошадей на Масленой. Но терем боярский все это веселье задевало словно бы краем, словно бы и там, на селе, уже простились заране с разоренным великим боярином.

И как жаль, как страшно было лишиться уютных горничных покоев родимого дома, жарко горящей семейной божницы, тихого привычного угла в родимом дому!

По весеннему санному пути уходили обозы. Тормосов обещал приглядеть за Кирилловым добром. Перегоняли скот. Опустели хлева, опустела челядня, и давно уже надо было и им самим сниматься с места, но все медлил Кирилл, все никак не умел доделать до конца всех дел своих, перерезать или перерубить все нити, что связывали его с этой землею и с Ростовом. И дождались-таки распуты, и уже пережидали бездорожье, и уже когда стаивал снег и обнажалась земля, пустились наконец в путь.

Из утра в доме хлопают двери, выносят, торочат, увязывают. Варфоломей мечется, носит, помогая, вместе со всеми. За деловой суетою в предутренних сумерках некогда ни оглянуть путем, ни воздохнуть. Но вот уже и рассвело, и запряжены кони, и боярский возок Кирилла уже стоит на дворе. Всё!

Угасли огни в обреченном доме. Замотанные в дорожное платье, покидали горницы последние жители. Нянька ворча засовывает в печку старый лапоть, положив несколько теплых еще угольков, ласково зазывает «хозяина»-домового: «Поди, поди, хозяюшко!»

Крестят углы, кланяются, прощаясь с хоромами. Последними, уже вытащив наружу сундуки и укладки, бережно снимают иконы со стен, выносят, укладывают в боярский возок. И с этим настает конец дому. Теперь только непрошеный ветер станет гулять по опустевшему жилью, да летучие мыши повиснут под стрехою, да ласточки станут лепить свои гнезда в углах выморочных комнат. И скоро, очень скоро, ежели не найдется покупщик, прохудит и прогнется крыша, рухнут, подгнив, толстые переводы, осыпав землею и гнилью сырые полы, станут потаскивать то и иное мужики из окрестных деревень, а там – не огонь, так время и до зела истребят бывшую боярскую хоромину, сровняют с землею стены, в муравьиную труху обратив тесаные стволы, печь упадет грудою камней в красноватой осыпи, густым бурьяном зарастет земля, и юные тонкие березки веселою порослью пробьются сквозь сор и тлен, укрыв все, что еще напоминало о человечьем житье, и обратив выморочную пустошь в веселую звонкую рощу.

На дворе, когда уже все приготовилось к отъезду, видится, сколь их мало! Едва сорок душ набралось напоследях всей оставшейся верной Кириллу дворни. Ну да еще те, кто уехал наперед, с Яковом. Негустою толпой за воротами стоят провожатые, прибрели из деревни. Боярской чете на расставанье, кланяясь, подносят хлеб-соль. Мария принимает хлеб прослезившись. Священник кропит и крестит обоз. Но вот уставное благолепие рушится. Женки начинают голосить. Ульяния, соскочив с телеги, кидается на шею какой-то деревенской родственнице, и обе воют, словно хоронят друг друга. Под вой, шум, провожальные крики, чей-то смех и чей-то плач трогают первые телеги. Старый постельничий, ковыляя, бежит из-за дома, протягивает Кириллу что-то – оказывается, мешочек с родимой землею, забыли нагрести второпях.

Колеса на выезде глубоко врезаются в мягкую, только-только освобожденную из-под снега землю. Сзади машут шапками и рукавами, кричат, и непрошеные слезы навертываются на глаза Варфоломея – словно в тумане расплываются лица провожающих и уходят, уходят вдаль. Он цепляется руками за борта телеги, тянет шею, стараясь еще узреть, еще увидеть что-то самое последнее. Копи, разбрызгивая грязь, уже идут рысью. Прощай, отчий край, прощай, Ростов!

Часть вторая

Глава первая

В давние, незапамятные годы новгородцы, пробираясь реками и переволоками сквозь сплошные леса междуречья, избрали и утвердили себе здесь дорогу – прорубили просеки, настлали гати на болотах, поставили памятные кресты на взлобках высоких берегов. Реки были полноводны, край нехоженый. Подымались по волжской Нерли, и ежели не входили прямо в Клещино озеро, откуда можно было по Трубежу и Кержачу достигнуть Клязьмы, то уклонялись правее, в речку Кубрь, в верху которой срубили на крутой горе Ждан-городок, а оттуда, лесными волоками и малыми реками, в истоках Сулоти и Дубны, путь шел на Ворю, в верховьях которой облюбовали себе гости новгородские высокий обрывистый мыс, что почти кругом обтекало рекою, делавшей здесь широкую излучистую петлю. Обрыли рвом пологий скат холма, насыпали вал, поставили частокол с рублеными башнями по насыпу, углубили спуск к воде под стеною, воротнею башней укрепили узкую греблю, что только и соединяла обрывистый холм с материком, под холмом устроили пристань, поставили амбары и лабазы. Крепостцу от случайных набегов дикой мери или воинственных вятичей могла оборонить горсть ратных. Так и возник городок Радонеж, почти неприступный в те далекие патриархальные времена.

Давно уже ушли новгородцы из этих мест. Не два ли века минуло с тех пор, как пал в битве с суздальской ратью на Ждан-горе новогородский посадник Павел, знатный землепроходец великого вечевого города. Давно уже переняли и стали заселять местный край великие князья владимирские. Избранный некогда новгородцами речной путь был заброшен, ибо открылись иные, удобнейшие. Захирел маленький городок, и, кабы не новая перемена судьбы, не быть бы Радонежу совсем – исчез бы он, как и многие иные, в густой щетине восставших лесов. И открылась дорога из Москвы на Переяславль, утвержденный за собою властной рукою умного и дальновидного зачинателя Москвы князя Данилы, «своя» дорога, мимо пока еще чужого Дмитрова, и вновь обрел значение древний городок, стоявший как раз на полпути от Москвы к Переяславлю. А там подоспела волна ростовских беглецов, и край глухой и дикий начал наполняться народом, стуком топоров, криками ратаев по веснам. На вырванных у лесной глухомани пожогах поднялись рожь, ячмень и овес, и новые, теперь уже московские градодели принялись латать, рубить и достраивать бывшую новогородскую твердыню на крутой излуке извилистой лесной реки.

Земли эти князь Иван Калита, устроив и населив, завещал после смерти своей супруге, Елене, после которой они перешли к младшему сыну Ивана (в те поры еще и не рожденному) Андрею. Но это еще нет, это когда-то будет, и Иван Калита еще живет и здравствует и борется с тверским князем Александром, хитрит с Узбеком, скупая в Орде ярлыки на чужие княжения, чтобы и там, как в Ростове, самому начать собирать ордынскую дань. Идет тихое, подобное просачиванью воды, устроение земли, и не будь «Жития» Сергия, написанного Епифанием Премудрым, невесть, и узнали бы мы, как шло это, сквозь завесу веков невидное глазу перемещение людских потоков, всплеснувшее еще полстолетья спустя, когда и князь Иван, и дети его давно уже упокоились в земле, дерзким величием Куликова поля.

В Радонеж приехали ночью. От холода и усталости пробирала дрожь. Тело, избитое тележною тряской, совсем онемело, сон одолевал до того, что перед глазами все начинало ползти и плыть. Хотелось одного лишь – куда бы ткнуться, хоть в какое-то тепло, и уснуть. Петю сморило так, что холопы его из телеги вынесли на руках. В темноте они стояли дрожа, словно куры под дождем, маленькой жалкой кучкой, потом куда-то шли, спотыкаясь, хлебали уже во сне какое-то варево, носили солому в какой-то недостроенный дом с кровлею, но без потолка, отчего в прорехи меж бревнами лба и накатом виднелось темно-синее небо в звездах. Тут, на попонах, тюфяках, ряднине, накинув на себя, что нашлось теплого под рукой – толстины, попоны, зипуны, – они все и полегли вповалку спать: слуги, господа и холопы, мужики, женки и дети. Кирилл с Марией одни остались в тесном, набитом детьми и скотиной поповском дому. Варфоломей едва сумел сотворить молитву на сон грядущий, и как только лег, обняв спящего Петюшу, так и провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Утром он проснулся рано, словно толкнули под бок. Все еще спали, слышались тяжкое дыхание и стоны уломавшихся за дорогу людей. Какая-то женка хриплым от сонной одури шепотом уговаривала младения, совала ему сиську в рот. Могуче храпели мужики. Прохладный воздух, вливаясь сверху, овеивал сонное царство. Между тем снаружи уже посветлело. Стали видны начерно рубленные, еще без окон, стены, в лохмах плохо ободранной коры, и висящие над головою переводы будущего потолка с каплями и сосульками свежей смолы. Варфоломей тихо, чтобы не разбудить братика, встал, укрыл Петю поплотнее рядном и шубою и стал выбираться из гущи тел, стараясь ни на кого не наступить. С трудом отворив смолистое, набухшее полотно двери, он по приставной временной лесенке соскочил на холодную с ночи, все еще отдающую ледяным дыханием недавней зимы, в пятнах тонкого инея, землю и, ежась и поджимая пальцы ног, пошел в туман.

Бледное небо уже легчало, начинало наливаться утреннею голубизной. Звезды померкли, и близкий рассвет нежно-золотым сиянием уже вставал над неясной зубчатою преградой окружных лесов. Стройная стояла близь деревянная островерхая церковь. Назад от нее уходили ряды рубленых изб, клетей, хлевов и амбаров. Над рекою, угадываемой по еле слышному журчанию, стоял плотный туман. С краю обрыва, к которому подошел Варфоломей, начиналось неведомое, за которым только смутно проглядывали вершины леса и светло-серый, почти незаметный на блекло-голубом утреннем небосводе крест второй церковки, целиком повитой туманом.

Вот легко пахнуло утренним ветерком. Ярче и ярче разгорался золотой столб света над лесом. Туман поплыл, и в розовых волнах его открылся город – сперва только вершинами своих костров и неровною бахромой едва видного частокола меж ними. Городок словно бы тоже плыл, невесомый и призрачный, в жемчужно-розовых волнах, рождая легкое головное кружение. Пронизанные светом опаловые волны тумана медленно легчали, тоньшали, открывая постепенно рубленые городни и башни, вышки и верхи церковные. Наконец открылся и весь сказочный, в плывущем мареве городок. Он стоял на высоком, как и рассказывали, почти круглом мысу, обведенный невидимою, тихо поющей понизу водою. К нему от ближайшей церкви вела узкая дорога, справа и слева по-прежнему обрывающаяся в белое молоко.

Вот вылез огненный краешек солнца, обрызнул золотом сказочные, плывущие терема и костры, и Варфоломей, замерший над обрывом, утверждаясь в сей миг в чем-то новом и дорогом для себя, беззвучно, одними губами прошептал:

– Радонеж!

Потом, когда светлое солнце взошло и туман утек, открылось, что не так уж высок обрыв, и долина реки не так уж широка и вся замкнута лесом, и городок, как бы возникший из туманов, опустился на землю. Виднее стали где старые, где поновленные, в белых заплатах нового леса, стоячие городни. И костры городовой стены, крытые островерхими шеломами и узорною дранью, вросли в землю, как бы опустились, принизились. Но ощущение чуда, открывшегося на заре, так и осталось в нем.

Осклизаясь на влажной от ночной изморози, а кое-где еще и непротаявшей, твердой тропинке, он сбежал вниз, к реке, и напился из нее, кидая пригоршнями ледяную воду себе в лицо, загляделся, засмотрелся опять, едва не позабыв о том, что его уже, верно, сожидают дома. И правда, по-над берегом доносило высокий голос Ульянии:

– Олфороме-е-ей!

Он единым махом взмыл на обрыв и тут в лучах утреннего солнца разом узрел и стоящий на курьих ножках смолисто-свежий, изжелта-белый сруб, и в стороне от него грудящихся под навесом коров, что уже тяжело мычали, подзывая доярок, и веселые избы, и розовые дымы из труб, и румяное со сна, улыбающееся лицо младшего братишки с отпечатавшимися на щеках следами соломенного ложа, взлохмаченного, только-только пробудившегося, и заботную Ульянию, и мужиков, и баб, что, крестясь и зевая, выползали, жмурясь на яркое солнце, и заливистое ржание коня за огорожею, верхом на котором сидел сам Яков, прискакавший из лесу на встречу своего господина.

Звонко и мелодично ударили в кованое било ближней церкви. Грудь переполняло безотчетною молодой радостью – хотелось прыгать, скакать, что-то стремглав и тотчас начинать делать.

– Ау-у! – отозвался Варфоломей на голос Ульянии и вприпрыжку побежал к дому, из-за угла которого ему навстречу уже выходил Стефан с секирою в руке, по-мужицки закатавший рукава синей рубахи. Начинался день.

Глава вторая

Назавтра они всею семьей являлись волостелю. Внове и страшно было узнать Кириллу, что он, почитай, и не боярин уже, что несудимой грамоты на землю у него нет, что отвечать ему теперь по суду придет не перед князем, а перед волостелем, или наместником, Терентием Ртищем (и вот еще почему Ртищ не похотел ближе сойтись с бывшим ростовским великим боярином: неровня тебе тот, кого ты волен судить!), и что хоть он и вольный человек, муж, владелец холопов и земли, но, когда выйдут последние льготные лета, придет ему и дани давать, яко всем, и мирскую повинность сполнять наряду с прочими, только что не в черносошные крестьяне записали его, а в вольные землевладельцы, и то благостыня великая!

И знал, и догадывался Кирилл, что будет именно так, а все надея была, глупая, тщеславная надея, что блеск прошлого величия, прежних заслуг на службе княжеской, когда он пребывал в нарочитом звании своем, что-нибудь да будет значить и здесь, на московской земле. Все оказалось тщетою, обольщением ума, марой. И приходило принимать сущее как оно есть, полной чашей испивать горечь бытия.

Но надо было жить, и не просто жить, а начинать жизнь сызнова. И повелись труды неусыпные. «Неусыпные» не для украсы словесной, а в самом прямом и строгом смысле этого слова. Коротка весенняя ночь! Но и то в дому Кирилловом вставали до свету, до первых петухов, а ложились, когда уже багряные отсветы заката густели и меркли над отемневшей землей.

Мария твердою рукою взялась вести дом. Она еще подсохла, глубокие прямые морщины пробороздили щеки. Когда и сколько она спала – никто толком не знал. Из утра, до петухов, она уже была на ногах, наряжала на работы, шила, пекла и стряпала, доила коров и кормила телят, сама пряла шерсть и лен, успевая в то же время надзирать за всем обширным хозяйством, видеть работу каждого, да и сверх того каждому находить когда строгое, когда утешительное слово, наставить, приласкать, успокоить; лечила ожоги, поила болящих травами, ободряла Кирилла, изрядно опустившегося и потишевшего на первых порах. А когда заглядывали то Юрий, то Онисим, то который ни то из Тормосовых или местных радонежан, умела и гостя принять, и не теряла ни перед кем повелительной осанки своей, паче мужа блюла гордость боярскую. Казалось, именно про нее были сказаны слова о жене, день и ночь неустанно утверждающей руце своя на всякое делание благопотребное, а ум простирающей на служение мужу и Господу Богу своему.

Под ее строгим взглядом и мужики не теряли себя, рубили хоромы, валили лес, готовили пашню под новый посев, чистили пожни. Приходило работать секирою и тупицей, пешней и мотыгою, теслом и скобелем, молотом и сапожною иглою. Мяли кожи и сучили дратву, тачали и шили, гнали деготь, чеботарили и лили воск.

Не хватало людей, да и приказывать, как прежде, нельзя было уже: вольные смотрели поврозь, ладили отойти от господина жить в особину, слободскими землепашцами. Кабы не дружные усилия всей семьи, кабы не Стефан, развернувшийся на диво, не одюжил бы Кирилл и первого года своего в Радонеже, хоть и помогали ему, сильно помогали наездами Тормосовы, и Онисим не оставлял родича, а все же тем и самим несладко было по первости выставить вновь на радонежской новине!

Стефан въелся в работу свирепо. Он рубил, тесал, ворочал тугие стволы, сам ковал коней, сам щепал дрань на хоромы. Сухощав, высок и крепок, с серебряным крестом на распахнутой груди, с огневым мрачным лицом, он круто и безошибочно вырубал чашею углы, проведя чертою, твердо брал секиру и в один дух, не останавливаясь, проходил весь ствол, выгоняя затем, словно играючи, бело-розовый смолистый паз; сам – один, бледнея от натуги, ворочал неподъемные дерева, лихо клал на мох, покрикивая на холопов, которые (те, что не покинули господина своего) слушались теперь Стефана беспрекословно.

Варфоломей любовался братом. Изо всех сил стараясь не отстать, спешил прежде слова исполнить любое его повеление. Не обижался, когда Стефан, принимая его работу, лишь молча, коротким кивком одобрял любовно и чисто вырубленный створ двух бревен или выглаженную до блеска Варфоломеевым топором колоду окна. «Где, как и когда навык брат все это делать? – восхищенно думал Варфоломей, изо всех сил по Стефанову указанию уминая сыромятину в вонючей жиже широкого дубового корыта. – Откуда он знает мужицкий труд?»

Стефан частенько и ошибался, конечно, говорил не так и не то, и, наливаясь темною кровью, склоняя чело, подходил к Якову ли или к кому из опытных мастеров прошать о том, и другом, и третьем, но Варфоломей в юношеском обожании своем вовсе не замечал огрехов старшего брата. Даже и тогда не чуял их, когда Стефан, наказав ему что-нибудь делать, являлся вечером, после целого дня старательной работы Варфоломея, и говорил угрюмо:

– Не так! Выкидывай все! Наново зачинай!

Первый раз это случилось с копыльями, которые Стефан неверно разметил, а Варфоломей по его указке наготовил целую гору, испортив заготовленное дерево. Копылья были слишком глубоко зарублены и не годились в дело. Стефан в молчаливой ярости ломал и швырял копылы об пол, а Варфоломей смотрел молча, жалея брата паче собственного загубленного труда.

Когда впервые пошли по пожогу, Стефан, глянув искоса, повелел Варфоломею сурово:

– Лапти обуй! Сапоги погубишь!

Варфоломей переобулся без слов.

В синем дыму, в сплошной горечи низового пожара, задыхаясь и кашляя, надрываясь над вагою, которой он выворачивал горелые пни и шевелил чадящие кострища, Варфоломей скоро оценил братнин совет. Ноге стало вдруг горячо, и, глянув вниз, он увидел в дыму свой собственный затлевающий лапоть. Воды не было, и пришлось долго совать и возить ногою по земле, прежде чем смолисто занявшийся лапоть окончательно потух.

В дыму точно призраки шевелились люди, открытыми ртами, словно рыбы, вытащенные из воды, хватали дымный воздух, кашляли, выжимая слезы из воспаленных глаз. Временами то тот, то другой, отшвыривая вагу, с руганью отбегал вон из пожара к близкому болотцу, там валился ничком в сырой мох, на несколько блаженных мгновений погружал обожженное лицо в холодную ржавую воду. Один Стефан, черный, страшный, с пронзительными белками глаз на закопченном лице, так ни разу и не ушел с пожоги. Скалясь, сцепив зубы, ворочал и ворочал вагою, кучами таскал мелкий сор, раздувая костры, обжигаясь, выпрыгивал прямо из пламени и снова, сбив и охлопав предательские искры с затлевающей свиты, кидался в огонь.

Окружный лес то совсем заволакивало дымом, и тогда крайние дерева словно висели в густом чаду, лишенные подножия своего, то дым прижимало на миг к земле повеявшим с вершин ветром, головы людей выныривали из тумана, свежий дух врывался в опаленные легкие, и снова тяжкая едучая мга подымалась ввысь, заволакивая все окрест.

Варфоломей ворочал и ворочал, размазывая сажу и пот по лицу, временем поглядывая на Петра – не провалился бы невзначай в какую огненную яму. Когда ставало невмоготу, читал про себя «Отче наш» или свой любимый псалом: «Камо пойду от духа твоего, и от лица твоего камо бежу? Аще взыду на небо, ты тамо еси, аще сниду во ад – тамо еси, аще возьму криле мои рано и вселюся в последних моря, и тамо бо рука твоя наставит мя, и удержит мя десница твоя!» Ад был похож на пожогу, а спрятаться в глуби моря ужасно хотелось в такие мгновения, но после псалма как-то становилось легче: душа, а с нею и руки и тело обретали утерянную твердоту. Петя уже дважды уползал в лес – отлеживаться. Варфоломею очень хотелось того же. Но Стефан не уходил с пожоги, и, ломая себя, не уходил и Варфоломей.

Низило солнце, темнело. Ярче горели костры. Просохшее дерево веселее занималось белым пламенем. В середке пожоги, где были навалены большие кучи пенья-колодья, ярел и ширился высокий, шатающийся под ветром огонь.

В какой-то миг на пожоге появилась мать. В горьком тумане, высокая и легкая, подошла к Варфоломею, словно видение, протянула берестяной жбан с квасом: «Испей!» Варфоломей пил захлебываясь, не в силах оторваться даже, чтобы передохнуть. Напоив среднего сына, Мария, щурясь и подвертывая голову от огня, двинулась дальше – искать Стефана.

Костры догорели и сникли только на рассвете. И до самого рассвета Стефан с Варфоломеем ворочали вагами костры, помогали огню, корчевали и стаскивали в кучи тлеющие сучья и тяжелые хвойные лапы, что, подсохнув, вспыхивали слепительными мириадами искр.

Стефан, мало поев и едва соснув на лесной опушке, подстеливши свиту и завернув голову от комарья, на заре снова был на ногах. И Варфоломей, оставшийся по примеру брата стеречь костры, у которого уже никаких решительно не оставалось сил – ни душевных, ни телесных, – тоже встал, шатаясь, с трудом и болью разгибая онемевшие члены, и, почти рыдая, побрел вслед за братом, тяжко ступая по горячему пеплу в огонь.

После пожоги не пришлось даже передохнуть, ни отмыться путем. Подпирали иные заботы. Снова надобно брать в руки топоры, ворочать камни, месить глину и ладить упряжь.

Варфоломей в тот день, как воротились с пожоги, лег было спать без обычной вечерней молитвы. Но и обарываемый сном, тихо скуля от боли, от сухого жжения опаленной кожи, все-таки поднялся, добрел до иконы и, встав на колени (ноги уже не держали), горячо поблагодарил Господа за данные ему силы к труду. И стало легче. Одолев себя, уж и разогнуться сумел, и твердо дойти до ложа, и солому перетряхнуть. Еще подумал, валясь, что сейчас, наверное, лицом напоминает Стефана, и – не додумал, унырнул в сон.

Назавтра брат, свысока глянув на обгорелые останки лаптей в руках у Варфоломея, процедил – скорее себе самому, чем Варфоломею:

– И лапти плесть надо уметь самому! – Подумал, поджав рот, повелел: – У Григория возьми новую пару, заутра пахать идем!

Поздно вечером Варфоломей пробрался в челядню, где густо грудились в кухонном чаду и дыму останние Кирилловы холопы с женками и детьми, подсел к Тюхе Кривому, который как раз ладил берестяной кошель… Не говоря о том ни слова Стефану, сократив отдых и сон, Варфоломей за две недели выучился прилично заплетать и оканчивать лапоть, постиг прямой и косой слой, уразумел, как ловчее действовать кочедыгом.

Тюха не шутя похваливал боярчонка. У Варфоломея и верно был талан в руках. Каждое дело к тому же он начинал постигать старательно и не срыву, не стыдился, как Стефан, спрашивать и раз, и два о том, чего не понимал, и, отдаваясь работе, забывал думать о себе, не разглядывал себя со стороны, как другие, не гордился, но и не приходил в отчаяние от неудач. Потому, верно, и получалось у него быстрее и лучше, чем у прочих.

Стефан дивился Варфоломееву уменью:

– С чего это ты?

– Сам же баял… про лапти… надо уметь… – смущенно отозвался Варфоломей.

Повертев перед глазами пару лаптей, сплетенных братом, Стефан похвалил снисходительно чистоту работы. Варфоломей весь, до кончиков ушей, зарозовел, даже в жар бросило от Стефановой похвалы. Редко хвалил его брат! Еще и с того не замечал Варфоломей своих успехов в труде. И когда сравнялся со Стефаном в плотницком уменье, не возгордился тем, наивно продолжая считать брата мастером, а себя всего лишь робким подмастерьем.

Петр, тот работал хоть и старательно, но без огня и надсады, не лез изучать каждое ремесло подряд. Когда братья брались за топоры и ваги, Петр чаще возил и растаскивал бревна конем. Когда Стефан или отец поручали ему какое дело, исполнял старательно сказанное, но не более того, а на брань улыбался покорно, не теряя обычного своего спокойствия. Впрочем, Стефан к младшему брату не придирался так, как к Варфоломею, с которым уже и сам чуял, повязала их какая-то иная, большая, чем у обычных родичей, связь. Темными вечерами, обарываемый сном, он порою толковал Варфоломею о гностиках и тринитарных спорах, об Афанасии Великом и Оригене, объяснял, в чем заключалась ересь Ария, и как надо понимать вочеловеченье Христа, и что такое пресуществление в таинстве евхаристии. Дом уже спал, уже задремывала сама Мария, раньше всех подымавшаяся на заре, а братья сидели, прижавшись плечами друг к другу, тело гудело от целодневного труда, а ум, освобождаясь от вязких пут суедневности, уносился в выси духовных сфер. Звучали произносимые хриплым шепотом удивительные слова: «плирома», «зоны», «тварный свет»; перед мысленным взором проходили неведомые города из высоких затейливых хором, какие пишут на иконах, и жар протекшего летнего дня претворялся в жар далекой ливийской пустыни, где мудрые старцы свершали свой подвиг отречения от благ мирских.

Когда труд творится по принуждению или по тяжкой, приходящей извне обязанности, не овеянной духовным смыслом, не пережитой как внутренняя, из себя самое исходящая потребность, тогда труд – проклятие и бремя. И тогда человек, обязанный труду, тупеет, что сказывается и во всей внешности его, в безжизненном, не то сонном, не то свирепом, выражении глаз, в тяжелом складе лица, в угрюмой согбенности стана, в культяпистости грубых, раздавленных работою рук. Но тот же труд, столь же и более того тяжкий порою, но пронизанный высшим смыслом, горней мечтою, творимый сознательно и по воле своей, – тот же труд, но понимаемый как подвиг, или завет предков, или дар Господень, враз изменяет значение свое, придает свет и смысл самому бытию человеческому, оправдывает и объясняет всю громаду духовных сущностей, творимых в веках разумом людским. Ибо только знающий цену труду знает и истинную цену слову, подвизающему на труд и подвиг.

Пока еще сохами ковыряли горячую землю пожоги, морщась от пепла, что клубами вздымался из-под ног и лошадиных копыт, а рало то и дело цепляло за корни дерев и дергался взмыленный конь, храпя и приседая на круп, Варфоломей, в плечах и коленах которого не прошла еще боль недавней огненно-дымной работы, не чуял ничего, кроме истомы телесной да редких мгновений радости, когда рало шло, взрыхляя чистую землю, пока очередное полусгоревшее корневище не останавливало коня, и приходилось рывком выдирать тяжкое рало из земли, перемешанной с пеплом, и вновь, налегая на рукояти сохи, вгонять его в лесную нетронутую целину. Не чуял ничего, кроме устали, он и вечером, возвращаясь домой и зная одно: пока не свалился в постель, надобно омыть тело и сотворить молитву Господу. Но вот окончили пахать, собрали и сожгли останние коряги и корни. Легкий дождик, спрыснув пожогу, прибил пепел и тлен, и настала та минута, когда пришло сеять в землю зерно.

И как осуровели, каким внутренним светом наполнились лица! Как торжественно насыпали в кадь и в пестери припасенную рожь, как крошили в кадь с семенным зерном сбереженный пасхальный кулич, и ставили свечи, и священник читал молитву, обходя кадь с рожью, – это все было с вечера. А наутро, прибыв на пожогу еще по росе, старики Онтипа и Тюха, а с ними Яков со Стефаном (молодого боярина созвали из уважения), разувшись и повеся себе пестери на плеча, пошли, перекрестя лбы и пошептав молитвы, по вспаханному полю, одинаковым движением рук разбрасывая сыпучие струи зерна. И следом за ними, мало подождав, двинулись две конные упряжки с деревянными боронами, одну вел Варфоломей, другую Петр. И хоть пожога была не близко от дома, но Кирилл с Марией к набедью тоже явились на поле, когда уже земля, разбитая боронами, лежала, ровная, на большей части бывшей пожоги, грачи и вороны с криком вились над пашнею, норовя ухватить незаборонованное зерно, и мужики, намахавшись вдосталь, уже заканчивали сев.

Потом шли к телегам, и Тюха толковал Стефану как равному, что тот крутовато заносит длань, надобно поположе, тогда ровнее ляжет зерно и не будет огрехов. Варфоломею в самом конце работы тоже дали немного побросать зерна, и он с замиранием сердца, хоть и неумело еще, взмахивал рукою и кидал разлетающуюся в воздухе горсть семян, всею кожей ощущая творение чуда: чуда воссоздания нового бытия из семян предыдущей жизни. «Знайте же, не умрет зерно, не прорастет! А упавши на почву добрую, даст сторицею…» Вечная тайна! Вечный оборот бытия. Все тот же и всегда новый круг воссоздания творимого. Не так же ли точно и Творец силою вышней любви постоянно творит и обновляет земное бытие? И тогда во всем, что вокруг и окрест нас, – Его дыхание, Его воля и тайна великая!

Теперь минувшая пожога уже не гляделась страшною, и прерывистый, царапающий землю ход сохи получил оправдание свое. Творя – воссоздавай, и будешь творить по воле Господней!

Вечером все вместе сидели за праздничным столом. Вот и засеяна первая пашня на здешней стороне, первый корень пущен в землю новой родины!

Глава третья

Ладным, согласным перебором стучат топоры. Стефан с плотником Наумом и младшим братишкою Варфоломеем рубят новую клеть, торопятся успеть до покоса.

Парит. Облака стоят высокими омертвелыми громадами, не загораживая яростного солнца. Земля клубится, исходит соками. Лист на деревах сверкает и переливается в дрожащем мареве. Окоем весь затянут прозрачною дымкой. Все трое взмокли, давно расстегнули ворота волглых рубах. Волосы мокрыми космами ниспадают на разгоряченные, опаленные солнцем лбы. Бревна истекают смолою. Топоры горячи от солнца – не тронь. Чмокает и чавкает свежее дерево. Боярин и мужик молча, враз, подхватывают топорами бревно, круто, рывком, оборачивают (давно выучились понимать друг друга без слов) и тут же с двух концов наперегонки зарубают чашки. Варфоломей торопится разложить ровным рядом мох по нижнему бревну. Урядив свое, тут же хватается за топор, изо всех сил гонит крутую щепу, вычищая паз. Готовое дерево тут же усаживают на место. Стефан мрачен, досадливо щурит глаза, прикусывает губы, зло и твердо врубает секиру, что означает у него какую-то настырную муку мысли, и Варфоломей сбрасывает пот со лба тыльной стороною ладошки, отдувая с лица долгую прядь льняных волос, коротко и преданно взглядывает на брата, недоумевая – чем же так раздосадован Стефан? Из утра уже обратали восемь дерев, и клеть, гляди-ко, растет прямо на глазах!

Наконец Стефан разгибается для передыху – сухощавый и высокий, в отца, просторный в плечах, – легко вгоняет секиру в бревно, обтирает чело рукавом и слегка кивает Науму, который тотчас, соскочив с подмостий, проворно забирается в тень за грудою окоренных бревен. Сам Стефан медлит, оглядывая вприщур поставленный на стояки сруб, и роняет сквозь зубы не то брату, не то самому себе:

– Единственная дорога – монастырь! Не прибежище в старости, не покой, а подвиг! Да, да, подвиг!

Варфоломей вперяет взор в лицо брата – строгое, загорелое докрасна, резкое и прямое, словно обрубленное топором ото лба к подбородку, в его углубленные, огневые, обведенные тенью глаза.

– Фаворский свет? – переспрашивает с надеждою. – Как на Афоне?! – (Про фаворский свет он может говорить и выслушивать бесконечно.) – Стефан! – спрашивает он робко. – Ты ведь мне так и не дотолковал того, как надобно деять, чего там у их… мнихов афонских?

– Чего тут уведашь?.. В лесе живем! – рассеянно отвечает Стефан и присовокупляет досадливо: – О чем тут, в Радонеже, можно узнать!

– Научи меня греческому! – застенчиво просит отрок.

Стефан остро взглядывает на брата, отводит взор и покачивает головой:

– Недосуг!.. Трудно…

Он опять было берется за секиру, подкидывает ее в руке, что-то поправляет легкими скупыми ударами носка.

Солнце встает все выше и уже приметно истекает из середки своей тяжелою тьмой. Вот край высокого облака легко коснулся солнечного круга, пригасив и сузив жгучие лучи. В густом настое запахов смолы, пыли, навоза почуялось легчайшее, чуть заметное шевеление воздуха. Хоть бы смочило дождем!

– Благо есть! – громко проговаривает Стефан, втыкая в ствол блеснувшее лезвие секиры. – Благо есть, – повторяет он, – что все так окончило! Роскошь, палаты, вершники впереди и назади, седла под бирюзой, серебряные рукомои… На кони едва ли не в отхожее место!

Варфоломей слушает раскрыв рот, забыв в руке недвижный топор. Не сразу уразумел, что Стефан бает про ихнюю прежнюю жисть.

– Роскошь не надобе человеку! – режет Стефан, ни к кому не обращаясь, горячечным взором следя пустоту перед собой.

Варфоломей даже дыхание сдерживает, мурашами по коже поняв, что брат намерил сказать сейчас что-то самонужнейшее, о чем думал давно и задолго.

– Господь! В поте лица! – Стефана распирает изнутри, и слова выпрыгивают оборванные, словно обугленные, без начала и связи. – А мы все силы – опасти себя от тяжести! Облегчить плеча, от поту опастись! На том камени зиждем, что и сам тленен и временен! Алчем тех сокровищ, что червь точит и тать крадет! И на сем, тленном, задумали строить вечное! Московляне правы, что отобрали у нас серебро!

Срам, что, пока не свалит на тебя беда, сами не можем! Слабы духом! Надо самим! Нужно величие жертвы! Да, в монахи! – продолжал он яростно, с жгучим блеском в глазах. – Взять самому на себя вериги и тяготу большую и тем освободить дух! От роскоши, от гордости, от похвал, славы – ото всего! Тогда – узришь свет фаворский!

И сыроядцы пыль терзают Русь из-за нас! Нам, нам, русичам, надобно сплотить себя духовно! Чел ты слова Серапионовы? Мы, днесь, «в посмех и поношение стали народам, сущим окрест». Единение! А затем – дух святой возжечь во всех нас! Вот путь! Для сего – и прежде – очистить себя от скверны стяжательской! Дьявол взыскует плоть, Господь – дух! И это должны мы! Бояре! Мужики – они еще не вкусили благ, а мы, отравленные ими, должны сами себя изменить! Хватит сил духовно, – сумеет поднять всю Русь! Все прочее – тлен. Слова не нужны. Нужны дела! Подвиг! На Руси пропала вера в подвиги!

Когда поднялась Тверь – громили Шевкала, ты еще мал был, – знаешь, я шатался по торгу. Собралось вече. И все знали, что надо помочь! И никто, понимаешь, никто! Первым чтобы. Как старшина, мол, бояре как? Как набольшие меня? И – предали! На поток и разор ордынский предали тверичей! Я тогда уразумел, понял: дух! Духом слабы! Не силою! А в училище нашем, в Ростове, споры о тонкостях богословских, что там сказал Несторий… Что бы то ни, а – сказал! А мы – повторяем только!

И Дмитрий Грозные Очи! Бесполезная смерть в Орде. Как я его понимал тогда! Преклонялся! Героем считал! Подвижником… А быть может, и он… вовсе… от бессилия…

Подвиг! Идти вопреки! Знаешь, ежели бы вдруг разрушились деревни и, словно от мора некоего, народ побежал в города, стеснился в стенах, забросив нивы и пажити, я бы сказал тогда: паши землю! Но не опускайся долу, не теряй высоты духовной! Знай, что и там, на пашне, творишь ты не живота ради, а ради духа животворящего твоего!

Но народ жив! Он как раз в деревнях, на земле, вот здесь, окрест нас. Нужен подвиг духовный, надобен монашеский труд! Совокупление в себе Духа Божьего! Фаворский свет! Это огонь, от коего возгорит новое величие Руси!

Стефан замолк как отрезал. Варфоломей глядел на брата не шевелясь. Путь был означен. Им обоим. И – он знал это – другого пути не могло быть.

– Стефан, – спросил он после долгого молчания, – что нам… что мне, – поправился он, зарозовев, – надо делать теперь? Укреплять свою плоть для подвига?

– Человек все может и так… – устало возразил Стефан. – В яме, в узилище, в голой степи, в плену ордынском годами живут люди! Выдержать можно много… любому… когда нет иного пути! Сильна плоть! Важно самого себя подвигнуть на отречение и труд, важно… да ты все знаешь и сам! – Стефан вздохнул, вновь берясь за рукоять секиры. – Наума покличь!

Варфоломей единый незримый миг медлит, обернув к брату пронзительный взор, и, прежде чем соскочить с подмостей, выговаривает серьезно:

– Я с тобою, Стефан! Что бы ни сталося впредь, я с тобой!

Глава четвертая

Земля плотно укутана в толстую белую шубу. Метет. Серебряные струи со звоном и шорохом обтекают углы клетей. Весь Радонеж в белой мгле. Кони под навесом жердевой стаи сбились в кучу, прячась от ветра, греют друг друга. Темной, убеленной ветром громадою высится терем Кирилла, обширный, в две связи, поставленный на высокий подклет. Третьелетошние бревна уже посерели и потемнели от вьюжных ветров и косых дождей. Снег, набитый ветром в углубленья назов, подчеркнул и выкруглил белою прорисью каждое бревно. Челядня, поварня, амбары и клеть прячутся и тонут в дыму метели. Едва-едва проглядывают соседние избы и огорожи. Редкий огонь мелькнет в намороженном слюдяном оконце, редко откроется дверь. Кому охота в такое непогодье высовывать нос из дому?

Вся семья Кирилла в сборе, кроме Варфоломея. Он из утра уехал за сеном. В первой, проходной горнице терема, где разместились четыре семьи старшей дружины Кирилловой, горит одинокий светец. Бабы прядут, судача о своем. Дети залезли на полати, сопя возятся друг с другом в темноте. Яков с Даньшею лениво передвигают шахматы по доске. Разговор о том о сем, но все больше как-то задевает Терентия Ртища – наместнику надобны люди, и многие ростовчане уже заложились за боярина, даже один из бывших Кирилловых холопов подался на сытные московские хлеба.

– Нашему бы господину от московитов какую волостишку на прокорм… – пряча глаза, роняет Даньша. Рука его замирает в нерешительности, наконец двигает по доске грубую кленовую фигуру.

Яков, сощурясь, переставляет ладью, бормочет словно бы про себя:

– Прошло время!

Его самого, отай, перезывали в дружину Терентия, о чем Даньше пока ведать не надлежит. «А ни лысого беса нам не дадут!» – думает он сокрушенно, пока еще по привычке не отделяя себя от господина своего.

– Ни лысого беса не дадут, устарел наш боярин! – произносит он почти вслух, забирая ладьей супротивничьего коня.

Во второй горнице, за рубленою стеною, за закрытою дверью – Кириллова семья. Потолок в саже и здесь: топят по-черному. Но ниже досок – отсыпок стены и лавки выскоблены дожелта, и в двух стоянцах теплятся высокие свечи.

Мария, как по всякий день вечером, шьет, привычно и споро орудуя иглой. Кирилл, примостясь рядом, у той же свечи, щурясь и отводя книгу далеко от себя, перечитывает жития старцев египетских. (К старости стали сдавать глаза: вдаль хорошо видят по-прежнему, а вблизи все расплывается и двоится.)

Стефан у второго стоянца тоже погружен в чтение – изучает греческий синаксарий. Петр плетет силки на боровую птицу. Старая нянька сучит льняную куделю, мотает готовую нить на веретено. Голова у нее слегка трясется. Тихо. Слышно, как, огорая, потрескивают свечи в стоянцах. Мария, круто склонив чело, замирает с иглою в руке, слушает жалобный голос ветра за стеною.

– Должно бы уж Олфоромею быть! С кем уехали-то?

– С Онькой! – отрывисто отвечает Стефан. – Дороги замело, почитай, совсем…

– Вьюжная зима, – подает голос Ульяния, – коням истомно, поди!

– Доедут! – заключает Стефан и вновь утыкает взор в узорные строки греческого письма.

Мария, с некоторою тревогою поглядев на старшего сына, вздыхает, переведя речь на иное:

– Онисим даве баял, князь Иван Данилыч будто опять в Орду укатил…

Кирилл отрывает покрасневшие глаза от книги, с трудом возвращаясь к тутошнему земному бытию. Трудно думает, шепчет что-то про себя, морща лоб.

– Надобе Алексан Михалычу… – Не докончив, прислушивается: – Не волки ле? Вьюга, не ровен час… Наши-то!

Стефан подымает голову, угрюмо кидает:

– Сиди, отец! Я выйду, послушаю. Заодно коней гляну!

Он стремительно встает, глубоко нахлобучивает шапку, на ходу набрасывает на плеча овчинный зипун. Скоро хлопает наружная дверь. Кирилл по-прежнему прислушивается и не понимает: не то это ветер в дымнике, не то и вправду далекий волчий вой? Ему как-то почти все равно, где сейчас находится какой князь, даже и чем окончит пря Москвы с Тверью, а всего важнее – воротится ли благополучно Варфоломей из лесу?

Мария тоже прислушивается, но не столько к вою ветра, сколько к своим скорбным мыслям, – видно по горькой прямой складке губ, по взору, недвижно устремленному в пустоту.

– Хлева надо рубить по весне и повалушу, – произносит она наконец, – с каких животов? Холопов всех распустил, дитю и приходится одному биться в лесе в экое погодье!

– Не путем баешь, жена! – укоризненно отвечает Кирилл, помедлив. – Христос не велел роботити братью свою… По-Божьи надобно…

– Дети! – восклицает Мария с тихим отчаяньем. – Кабы не дети! Петя вон мужиком растет, Олфоромей когда что самоуком ухватит у Стефана, а так-то… Ростила, ночей не спала… В крестьяне пойдут?

Петр подымает взгляд, готовный, светлый. Молчит, но ясно и так: и пойду, мол, что такого! Не ссорьтесь только из-за меня!

– Почто перебрались сюда, третий год бьемся… – бормочет Мария, склоняясь над шитьем. – Ни почету, ни службы княжой. Люди уходят, который доброй работник, ты всякому вольную даешь! Осталась, почитай, одна хлебоясть!

– Яков есть! – веско замечает Кирилл.

– И Яков уйдет! – с безнадежным отчаяньем восклицает Мария.

– Яков не уйдет! – убежденно и строго, сводя хмурью все еще красивые седые брови, возражает Кирилл.

Мария коротко взглядывает в укоризненные очи супруга и еще ниже склоняет голову с белыми прядями седины, что предательски выглядывают из-под повойника.

– Прости, ладо! – винится она вполголоса. – Чую, не то молвила… Токмо… в Ростове хоть Стефана выучили… А здесь – одни медведи! Умрем в одночасье…

– Господь не оставит детей, жена! Все в руце его! – вздыхая, отмолвливает Кирилл. Подумав, он добавляет: – Премного величахуся, красно хожаху, в злате и сребре! Гордых смиряет Господь…

– Ты ли величался! – Голос Марии звучит глубоким лебединым горловым переливом, ломается и тонет в молчании. (Любимый, ладо, жалимой, неталантливой мой! – досказывает за нее тишина.)

Снова хлопает настылая дверь. Стефан появляется на пороге, кирпично-красный с мороза.

– Трофим опять коням сена не задал! – громко и возмущенно говорит он с порога. – Пристрожил бы ты его, батя! – Он скидывает настылый зипун, вешает шапку на деревянную спицу. Пробираясь к столу, роняет словно бы невзначай для матери с отцом: – До ночи не воротят, поеду встречь.

Вьюга воет. В оснеженных крохотных оконцах, прорубленных всего в полтора бревна и затянутых пузырем, смеркает короткий день.

Но вот наконец на дворе скрипят долгожданные сани. Слышно, как фыркают кони. Петр со Стефаном оба срываются с мест и наперегонки, ухватывая зипуны, вылетают из терема. Тут уже в синих сумерках грудятся возы. Кони тяжко дышат, шумно отфыркивают сосульки с морд. Мокрая шерсть в кольцах закуржавела от инея. Варфоломей с Онькой, оба по уши в снегу, шевелятся у возов.

– Припозднились! Пробивали дорогу! – весело объясняет сизый Варфоломей прыгающими губами.

Его всего трясет, но покраснелые, исхлестанные снегом глаза сияют гордостью победы. Ведь ему пришлось несколько часов подряд по грудь в снегу пробивать дорогу коням, а на последнем выезде лопнул гуж и он, срывая ногти, развязывал – и развязал-таки! – застывший на морозе кожаный узел, передергивал гуж в хомуте и затягивал вновь немеющими на холоде окровавленными пальцами. И все-таки довез, дотянул, не бросив ни которого в пути (как ему советовал Онька и как, приходя в отчаянье, подумывал было он и сам), все четыре груженые воза, и теперь уже всё позади, и братья сгружают сено, и выползают холопы на помочь, и Чубарый, что шел передовым, по грудь угрязая в сугробах, и храпел, и бился в хомуте, и прыгал заячьим скоком, грозя оборвать всю упряжь, тоже не подвел, возмог, выстал, вытащил-таки! А сейчас стоит, кося глазом и поводя боками, и тепло и небольно прихватывает Варфоломея большими зубами за рукава и стылые полы зипуна, тычется мордою в руки и грудь Варфоломею, соскребая об него сосульки с усов и губ.

– Балуй, балуй! – радостно бормочет Варфоломей, распрягая коня.

А тот сам, сгибая шею, помогает стащить хомут с головы и, освобожденный от сбруи, переступив через оглобли, сам, волоча уздечку, уходит в загон к сбившимся в кучу коням. Варфоломей догоняет Чубарого, сует ему в рот оставшийся в мошне огрызок хлеба и, пока конь, благодарно кивая головою, грызет, снимает заледенелую узду. Здесь, за бревенчатою стеною терема, уже не так резко сечет ветер, от коня пышет жаром, и Варфоломей на минуту прижимает ладони к потной и мокрой шее Чубарого, чуя, как живит конское тепло одеревенелые пальцы…

Скоро сено убрано, дровни затащены под навес и все четыре лошади распряжены и поставлены в стаю. Оживленно переговаривая, работники расходятся по клетям. Синяя ночь надвигается на зимний Радонеж. И так славно сейчас сидеть дома, в тепле, у огня! Так славно, сотворив молитву перед трапезою, греть руки о глиняную платку с горячими постными щами, так сладок душистый ржаной хлеб, который Варфоломей по раз-навсегда заведенной привычке не глотает торопливо, давясь кусками, как бы ни был голоден, а долго и тщательно разжевывает, пока весь рот не наполнит слюною и пока хлеб не превратится в нежную кисловатую кашицу, которая уже как бы сама проникает в горло, – так жевать научили его за много лет добровольно принятые на себя посты.

– Стефан, ты мне обещал сегодня сказывать про Василия Великого? – спрашивает он вполголоса брата, отрываясь от еды.

Стефан кивает.

Снова хлопают двери. Вся облепленная снегом, румяная, сияющая, нежная в своем пуховом платке и шубейке, забегает Нюша, протопопова внучка, – «Анна Юрьевна», как полушутя зовет девочку по имени-отчеству деинка Онисим, – ойкает, ласково и звонко произносит: «Хлеб-соль!» – и таратористо передает то, с чем ее послали родители, сама озорными глазами оглядывая по очереди всех троих братьев, что сидят за столом, и каждый по-своему, Стефан снисходительно, Петя радостно, а Варфоломей застенчиво, невольно отвечает на ее улыбку. Замечает кирпично-красное, промороженное лицо Варфоломея, строит ему в особину милую рожицу, но тут же, не выдержав, прыскает в ладошку и, увильнув подолом, с заливистым хохотом убегает вновь в синий холод, только щелк намороженной двери словно все еще хранит, замирая, незаботный девичий смех.

Глава пятая

Минуло Рождество. По деревне ходили со звездой, славили младенца Христа. И тотчас затем заходили по Радонежу ряженые в личинах и харях, с хвостами и рогами, плясали, изображая чертей, таскали бесстудного «покойника» из дому в дом, «проверяли» визжащих девок. Варфоломей от ряженых спасался на чердаке. Даже Нюша, «Анна Юрьевна», не могла его выманить оттуда. Он один только не ходил, кажется, в личине по зимним улицам, перепрыгивая через сугробы, под огромным, затканным голубыми алмазами звезд небом.

На Крещение устраивали йордан – пешали прорубь в речке в виде большого креста; бабы свекольным соком окрасили ледяные края, и сверху, с горы, дивно было глядеть на темно-алый, с бурлящею в глубине темной водою ледяной крест и цветную толпу радонежан по краям, веселыми криками приветствующих храбрецов, что, перекрестясь, кидались нагишом или в одних рубахах в ледяную воду и тут же выпрыгивали, красные, словно ошпаренные, торопливо влезая в шубы и валенки.

На Масленой, так же как и в Ростове, катались по улицам на разукрашенных лентами и бубенцами конях. Гадали и крестились, бегали в церковь и к колдуну. Жизнь текла причудливой смесью верований и суеверий, своим, неуправляемым потоком, притекавшим из прошлого и уходящим в иные, будущие века… И по книгам, по учительным словам Иоанна Златоуста, узнавалось, что то же самое было и встарь, и всегда, быть может… Так что же – должен отринуть он этот мир, с гаданьями и колдовством? Проклясть, яко древние манихеи! Или принять все как есть, согласиться и на ведовство, и на нечистую силу, заговаривать кровь у знахарок и просить домового не гонять и не мучить по ночам лошадей?

На Масленой произошло одно событие, не такое уж и важное само по себе, но заставившее подростка Варфоломея впервые самостоятельно задуматься о праве и правде и о том, как непросто и порою неожиданно разрешается то и другое в окружающем его земном бытии.

Радонежанин Несторка, конский барышник, на своем караковом жеребце обогнал в состязаниях праздничную упряжку самого Терентия Ртища, наместника.

Конь у Несторки был и правда дивный. Варфоломей живо помнил конские бега, разубранные упряжки, цветную толпу орущих, свистящих, машущих платками и шапками радонежан, гривастых, широкогрудых коней в узорных уборах, сбруи в наборной меди и серебре, расписные легкие сани, ездоков в заломленных шапках, в красных развевающихся кушаках, вихри снега из-под копыт и то, как седоки, обгонявшие соперников, скаля зубы, приподымались в санях, словно сами готовясь полететь вослед сумасшедшему конскому бегу… И как в тот миг, когда сани победителя начинали обходить чужие и морда скачущего коня в пене и блеске удил выдвигалась все больше и больше наперед обгоняемой упряжки, а переборы конских ног и просверк копыт сливались в одно сплошное, едва различимое мелькание, – лавиною нарастал и ширил дружный крик со сторон: «Надда-а-ай!» И на крике, на сплошной волне, под бешеный звон колокольцев вырывалась вперед победоносная упряжка, и уже седок, выпрямляясь в рост, сам орал и вопил и гнал, слившись с конем и повозкой в единый катящийся клубок, в снежном вихре к победной мете.

Несторка пустил своего каракового на третий заезд. Легко обогнав шестерых соперников, он скоро приблизил к упряжке Ртища и начал обходить ее на виду у всех у въезда в Радонеж. Наместничий возничий попробовал было не поддаться (прочие гонщики уже остались далеко позади), даже начал вилять, не давая пути. И тут-то Несторка, издав свой знаменитый разбойничий посвист, словно у него выросли крылья, и мало не раздробив сани о сани, черной молнией пронесся под носом игреневого наместничьего иноходца, уже в виду церкви вылетев вперед, на простор укатанной ровной дороги, и тут караковый еще наддал под пронзительно-резкий Несторкин свист, а барышник в сумасшедшем беге коня еще сумел оборотить лицо, прокричав сопернику обидное, так что тот аж сбрусвянел, бешено и безнадежно полосуя бока своего опозоренного скакуна…

А потом, пока вываживали взмыленных коней, Несторка, оглядывая лихим бесшабашным глазом ликующую толпу, хвастал, заламывая шапку, смачно сплевывал на снег, ставши фертом, руки в боки, и сам Терентий Ртищ подъехал к нему, улыбаясь и хмурясь одновременно, прошая продать каракового, а Несторка отрицательно тряс головой, с беспечною удалью, через плечо, отказывая самому хозяину Радонежа, под веселый смех и поощрительные возгласы со сторон:

– Не отдавай! Нипочем не продавай! Ай да Несторка! Ай да хват!

И наместник, набычась, сердито вздев плеть, отъехал посторонь, пристыженный смердом.

Вечер и еще день барышник взапуски хвастал конем, а еще назавтра молнией пролетел слух, что Ртищ отобрал жеребца у Несторки, и не серебром, не меною, а за просто так. Явились наместничьи люди, связали барышника, чтоб не ерепенился, и свели жеребца к Терентию во двор.

Несторку, который запил с горя, жалели все. Варфоломей по старой памяти прибежал к отцу с просьбою как-то помочь, вмешаться, усовестить Терентия Ртища…

С детских лет, мало не задумываясь о том, видел Варфоломей, как приходят к его батюшке мужики из села и даже горожане, купцы и ремесленники, а он, важный, изодев праздничные порты, садится в точеное креслице и посуживает их споры и жалобы друг на друга. Отца считали праведным и на суд его никогда, кажется, не обижались. (Самого отца в те поры судить мог только князь.) Бывало, что и мелкие вотчинники обращались к Кириллу как к думному боярину ростовского князя за советом и неправою. Кирилл ставил жалобщиков одесную и ошуюю себя и давал им говорить по очереди, останавливая, когда спор переходил в брань или взаимные угрозы. Отец подолгу и терпеливо выслушивал тех и других, посылал слухачей проверить на месте, как и что, ежели дело касалось споров поземельных, и решал-таки дело всякий раз к обоюдному согласию тяжущихся.

И хотя знал, ведал Варфоломей, что ныне нет у родителя-батюшки той власти и даже сам он должен по суду отвечивать перед наместником, а все казалось: как же так? Отец ведь! Никак не укладывалось новое их состояние у него в голове… И только дошло, когда Кирилл, подняв усталый взор от книги, скупо и строго отверг Варфоломеев призыв:

– Ноне не я сужу! Дела те наместничьи, ему и ведать надлежит. А наместник единому князю повинен. Так вот, сын! – Он вздохнул, утупил очи, повторил тише: – Так вот… – И, уже отворотясь, примолвил: – И не думай о том, не тревожь сердца своего…

Варфоломей вышел от отца повеся голову. Не думать, однако, он не мог. У него мелькнула сумасшедшая мысль: поговорив прежде с Несторкою, идти самому на Москву, просить милости у великого князя. Хоть и плохо понимал он, как возможно ему, отроку, минуя тьмочисленную стражу, предстать пред очи великого князя владимирского.

Барышника он застал у дяди Онисима, в людской, и тотчас понял, что никакой разговор с ним сейчас невозможен. Несторка был до предела, до положения риз пьян. Поминутно валясь на стол, размазывая рукавами по столешнице хмельную жижу, он белыми невидящими глазами обводил жило и в голос, перемежая ругань икотою, костерил почем попадя Терентия Ртища. Онисимовы смерды гыгыкали, слушая барышника, подливали ему пива, которое тот не столько пил уже, сколько выливал себе на колени и грудь, ухмыльчиво подзуживая его на новые и новые излияния.

Варфоломею на его первые горячие слова, сказанные, что называется, с разбегу (не узнавши, верно, молодого боярчонка), Несторка ответил длинною замысловатою руганью, в коей среди матерных слов был упомянут и суд княжой, и Терентий Ртищ, и сам великий князь московский.

– Дурак он, Терентий твой, – (было добавлено и зело неподобное определение к слову дурак), – х…ый наместник! Коня отобрал! Ха-ха-ха! Пущай подавится моим конем, мозгляк! Да я бы на евонном мести! Да всех… Бабы там, девок энтих – табунами бы шли! Которую захочу! Тотчас ко мне в постелю! Стада конинные! Порты! Рухлядь! Серебро! Вы, вси! Ползали б передо мною на брюхах!

– Ползали, ползали! – охотно, подмигивая Варфоломею, отозвался один из кметей. – Да ты испей! Авось и сам до дому-то доползешь!

– А што! Доползу! Пра-слово… Да я! Да ему… – И снова полилась заковыристая матерная брань.

Варфоломей уже не мог слушать долее гнусной похвальбы пьяного барышника. Выйдя на волю, он почуял, что желание брести на Москву и искать там Несторкиной правды из него улетучилось.

Возможно, Терентий Ртищ был и прав, что поступил именно так! Во всяком рази, представив себе на миг обиженного Несторку на месте Терентия Ртища, Варфоломей почувствовал, как его определенно замутило.

Суд московский, скорый и не всегда милостивый, который творил в Радонеже наместник, быть может, отвечал больше воззрениям местных жителей на саму природу власти и был даже понятнее им, чем торжественные разборы дела, устраивавшиеся его отцом в Ростовской земле! Да похоже было, что и сам Несторка в глубине души признавал правоту наместника, ответившего насилием на глумливую выхвалу смерда. И что тогда должен делать и что думать он, Варфоломей, похотевший вступиться за обиженного?!

Глава шестая

Постоянно таскаясь в челядню, где он обучался всяческому рукомеслу у всезнающего Тюхи, Варфоломей наслушался всякого. Уже и приметы, и наговоры, и значения вещих снов, и вера в птичий грай сделались ему ведомы. Узнавал он – нехотя, само лезло в уши – из речей, что вели при нем, нимало не стесняясь подростка, женки, кто с кем дружит и кто на кого сердце несет, какая Фекла или Мотька к кому из мужиков бегает на сторону, и от кого родила дитю вдовая Епишиха, и для которого дела варит кривая Окулька приворотное зелье. Он все запомнил молча, не вмешиваясь ни в бабьи пересуды, ни в толковню мужиков, и, возвращаясь к себе в терем, открывая твердые доски книжного переплета, думал о том, как же теперь совместить – не для себя, для них! – все это, слышанное только что, и высокие слова церковных поучений? Жизнь нельзя было ломать и корежить, это он уже постиг, скорей даже не умом, сердцем. И тогда не самое ли достойное и мудрое, в самом деле, – монашеская жизнь? Рядом – и не вместе. С миром, но не в миру. Для постоянного, но не стеснительного руковоженья и наставительной проповеди Христовых заветов!

Верно, от этих непрестанных мыслей он и решился однажды на дело, едва не стоившее ему головы.

Про радонежского колдуна, по прозвищу Ляпун Ерш, давно и много говорили в городке. Водились за ним дела темные, нечистые, даже страшные дела: присухи, порчи молодых, насыльные болезни, порча коней и погубление младеней по просьбам гульливых женок… Но последнее, что всколыхнуло весь Радонеж, была гибель Тиши Слизня, доброго, богомольного мужика, который никогда и мухи не обидел, всем готов был услужить и помочь.

С Ляпуном они не ладили давно. Тиша лечил травами, пользовал скот, почасту ничего не беря за свои труды, и всем тем, а паче своею настойчивой добротою, постоянно становился поперек разнообразных каверз Ерша.

Тут они вроде бы помирились и даже положили вместе рубить дерева. А в самом начале Филиппьева поста Тишу Слизня задавило деревом. Слух о том, что дело не так-то просто и что без Ляпуна тут не обошлось, сразу потек по городку. В лицо, однако ж, колдуну никто не говорил ничего: боялись сглаза. И на рассмотреннье у наместника так и осталось: в погибели Слизень сам виноват, не поберегся путем.

Тюха, объясняя Варфоломею событие, ворчал:

– Дак, ково тут, сам! Посуди: эдак-то стоял Тиша, а эдак – Ляпун. Тута дурак не постережется! Стало, прежде подрубил и свалил на ево, так! Сходи сам, глянь. И дерева те не убраны, кажись, по сю пору.

Варфоломей не поленился отыскать дальнюю делянку, где произошло несчастье. Осмотрел роковое дерево, в самом деле не убранное до сих пор. Тут, на месте, все казало яснее ясного. Только со злого умысла можно было так уронить дерево, не окликнув напарника. Люди Терентия Ртища явно поленились проверить все путем.

Домой Варфоломей возвращался задумчивый. Вечером, в челядне, прямо спросил Тюху: что ж он, получается, все знал, а не повестил о том наместнику?

– Ишь ты, борзый какой! – возразил Тюха, покачав головою. – Ляпун-то, знашь, колдун, ево и не взять никак! Любой страже глаза отведет, а опосле житья не даст, мне ить из Радонежа бежать придет!

Когда в этот вечер Варфоломей выходил из челядни, сами ноги повели его в конец деревни, а там, по проторенной узкой тропке, к дому Ляпуна, нелюдимо утонувшему в глубоких декабрьских снегах. В сумерках уже смутно отделялась граница леса и неба. Ноги ощупью находили едва заметный человеческий след.

Кобель рванулся на железной цепи, яростно, с хрипом, взвыл, царапая лапами снег, когда Варфоломей, осклизаясь на оледенелых плахах крыльца и тыкаясь в темных сенях, нашаривал рукоять двери.

– Кого черт несет, мать перетак!

Дверь швырком отлетела посторонь. Ляпун Ерш вывернулся в проеме, дыша пивным перегаром, косматый, нелюдимо и остро вглядываясь в темноту. Варфоломей еще не знал, что скажет или содеет, но тут, услыша брошенное в лицо: «Пшел!..» – с густым, неподобным окончанием, попросту не думая, отпихнул плечом хозяина и полез в жило, скудно освещенное колеблемым огоньком сальника.

Пахло кровью, паленой шерстью и кожевенным смрадом. Ляпун Ерш вцепился было в плечо Варфоломею и так, вместе с ним, вволокся в избу. То ли узнав боярчонка, то ли почуяв силу в госте, хохотнул:

– A-а! Ростовской, ростовской! Чаво, не куницу ли куплять хошь?

Клоня башку с павшею на глаза нечесаною космою волос, мерзко и блудливо улыбаясь, он сожидал ответа, сам загораживая гостю проход, в глазах копилась пьяная злоба.

– Ничего, – спокойно отмолвил Варфоломей. – Поговорить пришел!

– Так, так, значит! Поговорить! А мне ентих разговорщиков не надоть! – Он качнулся, рукою нашаривая что потяжелее.

– Сядь, Ляпун! – возможно строже произнес Варфоломей. – Со мною ли, с Господом, а придет тебе говорить!

Ерш засопел, вскинул зраком, глумливо протянул:

– С Господом?! Да ты не от ево ли, часом, идешь?

Лицо Варфоломея начало наливаться темным румянцем. Глаза отемнели. Настал тот миг тишины, который приходит перед боем или взрывом бури.

Перед ним, в глиняном светильнике, прыгая, мерцал огонек, неровно выхватывая из темноты то грубый стол, заваленный обрезками кожи и шкур, деревянными и железными скребками, небрежно сдвинутой к краю прокопченной корчагой с варевом и полукраюхой черного хлеба, то пузатую, глинобитную печь, то полицу с глиняной и медной утварью, то развешанные над головою в аспидной, продымленной черноте сети, то груды копыльев и полуободранные барсучьи туши на полу.

Решась, словно кидаясь в прорубь (все, что хотел сказать допрежь того, вылетело из головы), Варфоломей молвил, как бросил:

– Тишу Слизня ты убил?

И – как словно от сказанного – загустел воздух в избе. Ляпун качнулся, проминовав чан с черною жижей, и молча страшно ринул на Варфоломея, схватив его измаранными в крови руками за грудки. Варфоломея шатнуло взад и вбок, но он устоял и изо всех сил сжал, вывертывая запястья, руки Ерша. Минуты две оба боролись молча, но вот Ерш ослаб, руки его разжались, и он, в свою очередь отпихнутый Варфоломеем, отлетел до полуизбы.

– Уйди-и-и!.. – взвыл Ляпун. И, сгребая первое, что попало под руку – обугленную деревянную кочергу, ринул снова на Варфоломея. Они сцепились вновь. Но теперь Варфоломей ожидал нападения. Схватя на замахе и круто свернув вбок и книзу, он вырвал кочергу из рук Ерша и, ринув его так, что тот, отлетев за кадь, не удержался на ногах и сел на пол, грянул двумя руками ею о край кади, переломив пополам сухое дерево, и кинул обломки под порог.

– Та-а-ак! – процедил Ляпун, звероподобно следя за Варфоломеем. – В моем доме меня ж… Та-а-ак… – протянул он еще раз, круто вскочил на ноги и вдруг, вместо того чтобы вновь броситься на Варфоломея, принял руки в боки и захохотал. – Да ты чево? Чево? – сквозь булькающий взахлеб смех выговорил он. – Чево надумал-то? Будто я? Ето я, значит, Тишку убил? Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! – Он захохотал вновь, и так звонко, что у Варфоломея на мгновение, только на мгновение, шевельнулась неуверенность в душе: а вдруг все, что баяли про колдуна, обычный сельский оговор. Но тут он приметил, что глаза у Ерша отнюдь не смеются, а зорко и колюче высматривают. И он сделал, поступив, впрочем, вполне безотчетно, самое правильное: не ответив ничего и не усмехнувши в ответ, стоял и ждал, прямо глядя в лицо Ляпуну, а тот все хохотал, натужнее и натужнее, и уже видать было, что совсем и не до смеха ему, и, почуяв наконец, что более продолжать неслед и что незваный гость все одно ему не поверил, он вдруг круто оборвал смех, примолвив с прежнею яростью: – Ну вот што, глуздырь! Потешил меня, а теперя ступай отсель, пока я пса с цепи не спустил! Ну?! – рявкнул он, шагая к Варфоломею.

Варфоломей поднял правую руку, примериваясь схватить колдуна в свою очередь за воротник.

– Ты убил, – повторил он сурово и тихо, – и должон покаяти в том!

– Тебе, што ль, сопливец? – возразил, щурясь, Ляпун и вновь взревел: – Вон! В дому моем!! Вон отселе!!!

И кинулся вдругорядь. Но тут Варфоломей, изловчась, рванул его к себе за предплечье и, развернув на прыжке затылком к себе, ринул в дальний угол, в груду копыльев.

– А, так… ты так… Ну, постой, погоди… – бормотал Ерш, возясь на полу, не поворачивая лица к Варфоломею, а руками лихорадочно ища какое ни на есть оружие.

– Оставь, Ляпун! – возможно спокойнее сказал Варфоломей. – Меня не убьешь, да и я не с дракою к тебе пришел.

– Не с дракою? – лихорадочно возразил Ляпун, стоя на коленях и не оборачиваясь. – Не с дракою! А хозяина в ево дому бьешь! Да и небыло сплел на меня. Ково я убил?! – прокричал он, вскакивая и поворачивая к Варфоломею искаженное, едва ли не со слезами лицо. – Ково? Ну?! Ково? – бормотал он, наступая на Варфоломея. (В руке колдуна приметил Варфоломей длинное сапожное шило.)

– Тишу Слизня ты убил! – возразил Варфоломей и, сделав шаг вперед, метко схватил Ерша за запястье: – Брось!

Вывернутое шило со стуком упало и закатилось под кадь. Обезоруженный, тяжко дыша, колдун угрюмо, исподлобья, давящим недобрым взглядом уставился на Варфоломея. Взгляд его именно давил, казалось, имел весомую тяжесть, и Варфоломей, вспомня, что баяли про дурной глаз Ерша, начал про себя читать Исусову молитву. Минуту и больше пьяный колдун пытался взглядом устрашить Варфоломея, пока наконец не понял, что молодой боярчонок ему не по зубам.

– Молод, молод, – процедил он сквозь зубы, – а уже…

– Не пугай, Ляпун, – отмолвил Варфоломей, выдержав взгляд колдуна, – не пугай! Покайся лучше!

– Каяти мне не в чем! И ты мне не указ! Мертвое тело – дело наместничье. К Терентию Ртищу иди, коли доводить хочешь. Токо преже докажи, что я ево убил, а не кто другой! Да ево и не убили вовсе, а бревном задавило, слышь?

– Слышу. Ты убил. Был я на месте и дерева те глядел сам. И не скоморошничай передо мною! Ты убил, – отмолвил Варфоломей.

Вновь наступила тишина. Видать, Ерш молча обмысливал сказанное. Наконец он поднял на Варфоломея обрезанный взгляд, молвив с кривой полуулыбочкой:

– А хошь и убил, не докажешь! – И опять наступила тишина.

– Ты сам должен пойти и покаяти в том! – твердо сказал Варфоломей. – И не к Терентию Ртищу сперва, а к батюшке Никодиму, духовному отцу твоему.

Ляпун шатнулся, подумал, усмехнув задумчиво. Склонил голову набок:

– С тем и пришел ко мне?

– С тем и пришел, – как можно спокойнее отмолвил Варфоломей.

– Молод ты ищо! – возразил Ляпун, покачивая головою. Он уже заметно отрезвел. – Молод и глуп. Кто ж, по-твоему, сам на себя доводит! Ты хошь видал таких? Али, может, тово, в житиях чел? Дак и все одно, не твое то дело! Был бы мних, старец, куды ни шло! А таких, как ты, много ходит, да всем поздно ли, рано, окорот бывает, внял? И не тебе, боярчонку, о правде баять да о душе! Ково за правду ту наградили и чем? Какая мне с того придет корысть? Петлю накинут да удавят! Всяк в мире сем за свою выгоду держит! Ты мне: покайся! А я тебе: не хочу! Вот и весь сказ! Ну и… иди… Иди, говорю, ну!

Варфоломей на мгновение растерялся. В самом деле, он не мних, не священник, и не его право – требовать покаяния от преступника. Но отступать было уже нельзя, да он и не собирался отступать, не затем брел сюда один зимнею ночью.

– Пойми, Ляпун, – сказал он возможно строже и спокойнее, – я знаю, что ты убил Тишу Слизня, и мог бы прийти не к тебе, а к наместнику. Я пришел к тебе, ревнуя о душе твоей, которая иначе пойдет в ад. Не важно, накажут тебя или нет. Сколько тебе осталось лет жить на этом свете? А там – жизнь вечная. И ты сейчас губишь ту, вечную жизнь, обрекая душу свою на вечные муки! Ты должен покаяти пред Господом и получить епитимью от духовного отца! Должен спасти свою душу!

– Дак тебе-то что! – выкрикнул Ляпун. – Моя душа гибнет, не твоя! Дак и катись к… – Он вновь произнес неподобные срамные слова.

– Я должен заставить тебя покаяти, Ляпун! – ответил Варфоломей.

Возможно мягче и спокойнее он заговорил о том, что знал и ведал с детства. О Господней благости, о терпении и добре и о том ужасе, который ожидает за гробом нераскаянного грешника.

– Там ничего нет! Понимаешь? Ничего! Даже в котле кипеть, и то покажет тебе благом великим!

Он говорил долго, и колдун слушал его сопя, но не прерывая, сумрачно вглядываясь во вдохновенное лицо рослого отрока.

– Не понимаю я тебя, – молвил он, помолчав, когда Варфоломей выговорился и смолк. – Словно и не мних ты, а баешь – чернецу впору… Омманываешь меня! – возвысил голос Ляпун. – Прехитро наговорил, а поди-ко! – Он вдруг сложил дулю и сунул ее под нос Варфоломею: – Не хочу и не буду, не хочу! – забормотал Ляпун частоговоркой. – Сколь душ изгубил, все мои, вота! Али доведешь?! – выкрикнул он, кривясь, заглядывая снизу вверх в отемневшие глаза юноши. – Доведешь?! – переспросил Ерш судорожно. – Видал, што ль?! – выкрикнул он в голос.

– Почто ж ты человека боишься, видавшего преступление твое, а Господа, который видит все с выси горней, а ангела своего, что за плечами стоит, не боишься и не покаешь ему? – сурово вопросил Варфоломей. – Крест-от есть на тебе? Перекрестись! – приказал он, возвысив голос.

Ляпун забегал глазами, поднял было руку, коснувшись лба, пробормотал:

– Чур меня, чур! Да ты юрод, паря, ей бо, юрод и есть! – бормотал он, отступая к стене.

– Перекрестись, ну! – не отступал Варфоломей. – Знаю про тебя все и – зри! Не страшусь! И глаз твой дурной не волен надо мною! Господь моя крепость! – с силой продолжил Варфоломей. – Час твой пришел уже, молись!

Ерш, не отвечая, вдруг упал на оба колена и сложил руки перед собой:

– Чур меня, чур! Господь… Владычица… Дивий старец, камень заклят, духи горние, духи подземельные…

– Перестань! – приказал Варфоломей, морщась, и сам стал читать молитву над склоненной головою Ляпуна.

Тот вдруг согнул шею, весь затрясся, словно отходя от холода, забормотал неразборчивее, быстрее, слышалось только: «Свят, свят, свят…»

– Где у тебя икона?! – вопросил Варфоломей. – Помолим вместе Господа, а после пойдешь со мною в дом церковный!

– Пойду, пойду… – бормотал Ляпун, все ближе подползая на коленях, пока Варфоломей, отворотясь от него, отыскивал глазами в красном углу чуть видный отемнелый лик какого-то угодника. Став на колени и через плечо оглядев колдуна, Варфоломей повелел ему:

– Повторяй!

И начал читать покаянный канон. Сзади доносилось неразборчивое бормотание.

– Яснее повторяй! – приказал, не оборачиваясь, отрок.

Страшный удар по затылку ошеломил Варфоломея. Перед глазами разверзлась беззвучная, все расширяющаяся серая пелена, и в эту сыпучую пелену, в муть небытия рухнул он лицом вперед.

Что-то – то ли молодая кровь, то ли промашка Ляпуна – спасло Варфоломея. Сильный удар лицом о мостовины пола тотчас привел его в чувство. Вскочив, еще мало что понимая и безотчетно оборотясь, он узрел, словно в тумане, безумные глаза Ляпуна и вздетый над его головою топор. Рассуждать было некогда, следовало или кинуться в двери и бежать, бежать стремглав, спасая себя от смерти, или… В какую-то незримую долю мгновения он узрел и дверь, расстояние до нее, измерил мысленно путь от крыльца до калитки и в следующую долю мгновения кинулся к Ляпуну и вцепился руками в топорище вознесенной для очередного удара секиры. Рванув, он вырвал было топор из рук Ерша, но тут же его шатнуло, волна слабости пробежала от закружившей головы к ногам, и в ту же секунду топор вновь оказался в руках Ляпуна. Собрав всю свою волю и силы, не позволяя убийце отступить для нового замаха, Варфоломей вновь вцепился в скользкое от крови топорище, и началась страшная, молчаливо-яростная борьба, борьба воистину не на жизнь, а на смерть. И только тяжкое сопение да неуклюжее топтание сплетенных тел нарушало давящую тишину.

Едва переступая немеющими ногами, Варфоломей доволокся до середины избы и приник к тяжелой кади с вонючей жижей, в которой квасилась кожа. Ляпун сейчас был сильнее его, и Варфоломею, чтобы удержаться на ногах, надо было опереться обо что-нибудь. Однако и тут его выручила прежняя выучка. Одолев слабость в ногах и не позволяя себе ни одного лишнего движения, Варфоломей, крепко обнявши топорище, за которое отчаянно дергал Ляпун, начал постепенно отдавливать секиру вниз.

– Пусти… – хрипел Ляпун, – пусти… Брошу… Слово…

– Не бросишь… Сам пусти!

Ляпун изо всех сил рванул топор на себя, не видя, что Варфоломей зацепил лезвие за край кади.

– Пусти! Уйду… Пусти!

– Ты… убийца… Тебе… не будет спасения, понимаешь? Отдай топор! – говорил меж тем Варфоломей, надавливая на рукоять.

– Убьешь!

– Не трону… дурень… оставь топор… Богом клянусь, не трону я тебя!

Он одолевал-таки. Ляпун, не отпуская рукояти, клонился все ниже и ниже и вдруг, выпустя топорище из рук, стремглав ринулся в угол и распластался там по стене.

– Пощади!

Варфоломей стоял, еще не понимая своей победы. В голове звенело. От крови промокло все – и свита, и рубаха. Теплая жижа сочилась у него по спине и груди. Он поднял топор. Сжал изо всех сил скользкое топорище и, не отводя взора от побелевших, полных смертного ужаса глаз Ляпуна, сделал к нему шаг, и другой, и третий. В углу, наискосок от них, стояла большая изрубленная колода для мяса. И Варфоломей, продолжая глядеть прямо в лицо Ляпуну, изо всех сил (тьма на миг опять заволокла очи) вонзил топор в колоду, погрузив светлое лезвие почти до рукояти в щербоватое дерево.

В ушах все стоял и ширился звон. Ноги онемели, и чуялось – стоит наклониться, и предательская тьма охватит его и увлечет вниз, в небытие.

– Помни, Ляпун, – сказал он отчетливо и громко, – из утра надоть тебе быти у священника и покаяти во гресех своих!

Ерш все так же пластался по стене, недоуменно смаргивая, с безмерным удивлением и страхом взглядывал то на Варфоломея, то на угрязшую в колодце секиру. «Почто не убил?» – казалось, говорил его взгляд.

– Помни, Ляпун! – повторил Варфоломей, кое-как нахлобучивая шапку на окровавленную голову. Рывком открыв дверь (его опять повело от головокружения), Варфоломей вывалился в темень ночи, на холод и мороз, сошел, не сгибаясь, по ступеням и, не обращая уже внимания на беснующегося пса, деревянно зашагал прочь от предательской избы.

Ноги повели его к дому, но на середине пути он остоялся, чуя озноб и колотье во всем теле, и повернул вспять. Казать себя матери в этом виде нельзя было. Петляя по тропинкам, осклизаясь, почти падая, Варфоломей добрался до избушки знакомой костоправки Секлетеи и уже тут, почти теряя сознание, торопливо плел что-то, пока старуха, ворча, стаскивала с него кровавый зипун с рубахою, осматривала и обмывала рану на голове, жуя морщинистым ртом и покачивая головой.

– Эдак-то не падают, парень! Туточка без топора аль бо секиры не обошлось… Ну, молци, молци!

Лежа ничком, уже в полусознании, чуял он, как бережно возится Секлетея над его раной… Домой он пришел уже перевязанный, с туго замотанною головою, в чужой рубахе, в кое-как обмытом от крови зипуне. Стараясь не показываться на глаза матери, пробрался в темноте в угол, на свое место, и, горячо прошептав: «Господи! Благодарю тя за спасение! Яко благ есть, и человеколюбец, и веси вся тайная души человеческой…» – провалился он в сон, в жар, в полубредовое небытие…

Скрыть ото всех свою рану ему, конечно, не удалось, хотя о том, что совершилось, он так никому и не проговорился.

– Упал затылком о топор! – вот и все, что из него выудила мать.

Вызывали лекаря с наместничьего двора, рану вновь промывали и зашивали. (Варфоломей тихо скрипел зубами, было много больнее, чем давеча в избе Ляпуна и у Секлетеи.) А потом он лежал горячий и безвольный, и кружилось, и плыло хороводом перед очами, и плакала мать, и Нюша прибегала и сидела рядом, вздрагивая от тихих слез и трогая прохладными пальчиками его воспаленное чело, и ему было хорошо-хорошо от ее касаний и от такого открыто-нежного страха за него.

На все вопросы о том, что с ним произошло, Варфоломей либо упрямо повторял первую пришедшую в голову ложь, либо отмалчивался. Кажется, только один Стефан и догадал, в чем дело. На третий или четвертый день кто-то из холопов принес весть, что невестимо исчез колдун, Ляпун Ерш. Заколотил дом и пропал неведомо куда. Варфоломей со Стефаном как раз разговаривали. Первый – лежа, второй – сидя на краю братней постели. Варфоломей умолк и насторожил уши. Подняв глаза, он увидел внимательный взгляд Стефана и смущенно отвел взор.

– Это ты его… довел? – хмуро, процедив сквозь зубы, вопросил Стефан, внимательно оглядев перевязанную голову младшего брата.

Варфоломей смолчал. Стефан задумался, слегка ссутулив плечи.

– Видишь, с ними, с такими, по-христиански нельзя. Тут нужна власть, закон. Иного не понимают. Темные они!

– А как же – первые – христиане – обращали – язычников? – медленно ворочая языком, выговорил Варфоломей.

– Там иное! Как же можно сравнивать: неведенье истины или нежелание ее знать! Ежели кто сам обещался дьяволу, того уже светом истины не просветишь… А ты никак Ляпупа обращать в христианство надумал?

– Я упал… – нехотя отмолвил Варфоломей.

– Ну дак не падай больше! – грубо возразил Стефан, обрывая разговор. – Матерь исстрадалась совсем!

Впрочем, пролежал Варфоломей недолго. Здоровая природа взяла свое. А Ляпун и верно пропал из Радонежа, и до времени боле о нем не слыхали.

Глава седьмая

Мать как-то обмолвилась, сидючи за шитьем:

– Скорей бы Стефана оженить, да и вас с Петром тоже! Мы с отцом старые уже, уйдем в монастырь. Дом без хозяйки – сирота!

– Я, мамушка, о женитьбе не думаю! – отмолвил Варфоломей. – Хочу послужить Господу!

Мария поглядела внимательно, перекусила нитку.

– Гляди, сын! В монастыри уходят больше к старости, к покою, опосле трудов мирских… – Подумала еще, помолчала, добавила тише: – Ну, как знаешь, не неволю.

О женитьбе Варфоломей и вправду не думал. Он рос, вытягивался, становился шире в плечах, огрубело лицо, явилась юношеская, проходящая к мужеству неуклюжесть. Но все уходило в силу рук и в пытливость ума.

И Нюше, внучке протопоповой, он отвечал вполне чистосердечно, когда она, подсаживаясь к нему, глядела, как Варфоломей большими руками ладил по просьбе девушки тонкую берестяную коробочку для иголок и ниток, и заглядывала любопытно, и невзначай касалась его плечом, и влажными пальчиками трогала загрубелые длани юноши («Какие у тебя руки большие!»), удивляясь, как это он такими большими пальцами выплетает и узорит столь тонкую крохотулю? И, поглаживая его словно бы рассеянно по запястью, выспрашивала вполголоса:

– Правда ли, что ты пойдешь в ченцы?

Варфоломей, сосредоточенно действуя кочедыгом, кивает головой:

– Да!

Нюша хмурит бровки, словно облачко набежало на ясный небосклон, замирает на миг и вновь начинает ластиться:

– Расскажи чего-нибудь! – просит она.

И он, не отрывая глаз от дела, сам любуясь своим мастерством, начинает вполголоса сказывать: про старцев египетских, Герасима и льва, девушку, прожившую неузнанной в мужском монашеском платье, про Алексея Божьего человека… А она сидит, взглядывая искоса на него, примолкшая, и клонит голову, изредка вздыхая, а то вновь начнет молчаливо водить теплым пальчиком по запястью Варфоломея, то щиплет, дурачась, светлый пух бороды, а то захохочет, недослушав, вскочит, убежит, поворотя от двери, позовет лукаво:

– Бежим в горелки играть!

С Нюшей ему было хорошо и покойно. Теплело внутри и хотелось так и сидеть рядом, бесконечно что-то делая, и чтобы она дурачилась, и выспрашивала, и тепло дышала в ухо, водя соломинкою по шее, и – ничего больше! Решению его идти в монахи Нюша никак не могла помешать. Так он думал. Да так, до поры, и было на деле. Плотское не волновало пока, не мучило Варфоломея. Быть может, еще и потому, что он с детства установил для себя строгую, полумонашескую жизнь: очень мало спал, умеренно ел и непрестанно трудился. Все, чем будущий Сергий впоследствии изумлял братию свою, все его многоразличные умения были приобретены им теперь, в эти радонежские годы.

В марте валили дерева, возили лес на хоромы. Возили помочью, самим бы и не сдюжить было. Тормосовы подослали людей и сами помогли. С родней-природою всякий труд вполгоря!

Когда обтаяло, на дворе уже высилась груда окоренных, истекающих смолою бревен, только катай и руби, и уже руки чесались в охоту взяться за отглаженное ладонями до блеска темное топорище и повести ладным перестуком спорую толковню секир.

Снова зеленым пухом овеяло вершины берез, вновь стройные девичьи хоры потекли над рекою. На Троицу завивали березку, парни угощали девиц пряниками, а те их отдаривали яйцами. И снова ладили упряжь, пахали и сеяли, вновь чистили пожни, выжигали лес под новые росчисти. Хозяйство устраивалось, крепло, и все же для боярской семьи Кирилловой это был путь вниз.

Через лето, осенью, когда собрали урожай, свезли и обмолотили снопы и засыпали хлеб в житницы, ушел Яков. Честно ушел, простясь и оставя после себя надежный порядок в дому. Ушел к Терентию Ртищу, наместнику.

– Воин я! – объяснял Яков старому Кириллу. – Место дают старшого, буду в дружине, там авось… И парень у меня растет, куды его?

– Христос с тобою, Яша! – отмолвил Кирилл. – Не корю! Мне, видно, уже в монастырь пора, а тебе – гляди сам!

– Тимоху, батюшка, выгнал я, лодырь он, да и на руку нечист. Ты его назад не бери, горя примешь! – наставлял своего господина Яков. – Даньша, коли не уйдет, будет тебе вместо меня. Да и Стефан ноне уже с понятием. Прости, боярин! – Яков рухнулся в ноги.

Кирилл поднял его, поцеловались трижды. По-хорошему, по совести расстались. И все-таки это было бедой. Рушился дом. Вместо прибытков, доходов и кормов оставалось все меньше слуг, наваливало все больше работы на плечи сыновей, и – где там научение книжное! Посев, покос, жнитво, молотьба, навоз, дрова, сено… А выйдут льготные годы? Прибавят сюда дани-выходы, кормы, повозное, та же ордынская дань, мирские тяготы… Каково-то будет Стефану – нравный, гордый! И вовсе сыны обратятся в крестьян! А случись пора ратная, не иначе идти им простыми кметями, в том же городовом полку радонежском. Броней – и тех нет у его сыновей!

Кирилл давно начал сдавать, а тут одряхлел как-то сразу. Быть может, не столь от трудов тяжких, сколько от безнадежности этих трудов. И хозяйство порушилось бы, кабы не дружная помочь Тормосовых, кабы не Онисим, что, схоронив в одночасье жену и младшего своего, не шутя прилеплялся все боле и боле к семье Кирилловой.

Помочью молотили снопы. С умолота пировали в дому Кирилловом. И вроде бы не много лет прошло с тех, прежних, ростовских застолий, а как изменилось, как опростело все! И уже не в шелку, а в простой посконине сидят за столом вчерашние знатные мужи ростовские, и серебро со стола, почитай, поисчезло почти целиком, простая, глиняная да деревянная посуда стоит перед ними. Да и блюда попроще, без иноземных, привозных яств и питий. И уже не двоезубою серебряною вилкою, а просто рукою ухватывает жаркое с деревянной тарели Тормосов, кромсает засапожником гусиную ногу и смачно хрустит ею – так, как обык на домашних пирах с холопами и прислугой. И речи ведутся простые – про урожай, жнитво, умолот, а о том, что творит в Орде Иван Данилыч или Александр Тверской, разве пару раз и упомянут только. Онисим, бывало, ввалится, громогласно начнет вещать, что творит там, наверху, в Москве, куда поехал великий князь владимирский да кого вызывают на суд к хану, – рассказывает, а словно все то уже и не трогает взаболь. Иные заботы у всех на уме: не вымерзло б яровое, не залило бы покосов водой, да почем сало, говядина, кожи? Нынче легота вышла, приходит и дани давать, и на тот же ордынский выход опять собирать серебро!

Но и другое сказать: проще, сердечнее стало застолье! После работы с цепом, после страды совместной теснее и ближе становит круг не позабывшей друг друга ростовской родни. Ветшает, уходит в небылое боярская слава и роскошь минувших времен. Являют иные, дражайшие, сердечные связи. И пока живы они, пока уработавшиеся на помочах веселые родичи, попарясь в бане, вместе сидят за праздничным столом и поют, любуясь друг другом, и смеются, и шутят, и черпают ковшами темное пиво из круглой ведерной братины, и готовы друг за друга, почитай, и самих себя отдать, – до тех пор ничто еще не окончило и не изветшало на земле, ни для них, ни для всего народа русского! Так точно ли рушит, точно ли вниз упадет Кириллов боярский дом?

Што ни в полюшке пыль, пыль,

Курева-а – стоит!

Што ни в полюшке пыль, пыль,

Непогодушк-а-а-а!

Доброй молодец, доброй молодец,

Доброй молодец в перелет летит,

В переле-е-ет лети-и-и-т…

Под ем добрый конь расстилаетси-и-и…

Поет мать. Поет Онисим, подперев, по обычаю своему, голову обеими руками. Поет, понурясь, отец. Высоко ведут братья Тормосовы, и песня про гибель молодца в далекой степи торжественной грустной красотою наполняет праздничный терем, уводя в иные миры, в далекие страны и в выси горние…

Глава восьмая

Да! Незримо отдалились, отодвинулись от них в далекое далеко княжеские труды и печали боярские. Иные труды и печали тревожат днесь вчерашних ростовских бояр, а теперешних радонежан. Просто изначальный труд на родимой земле заботит их ныне более всего. О том, что тверской и московский князья вновь поехали в Орду на суд ханский, повестил проезжий княжой гонец, но ни тревог, ни надежд прежних известие это ни у кого не вызвало. А про казнь Александра Тверского с сыном Федором в Орде в Радонеже узнали-то только в канун Рождества.

Но не всегда, не во всем и не у всякого отдаление гасит навовсе работу разума. Освобожденная от пут суедневной властительной суеты мысль воспаряет порою ввысь, к горним основам бытия, и тогда, издалека, все видится крупнее и четче, и за кипением преходящих страстей возможет разглядеть мыслящий ум главное, великое и нетленное, к коему даже и величайшие из событий земных относятся всего лишь как узорная бахрома к ризам святительским или как пена к пучине бушующих вод.

Вновь и опять валят лес на новые хлева и хоромы. Дневные труды закончены, холопы ушли, и только Стефан с Варфоломеем задерживаются в лесу.

Снег сошел, но земля еще дышит холодом, и чуть солнце садится за лес, начинает пробирать дрожь. Стефан сидит на поваленном дереве сгорбясь и отложив секиру, накинув на плеча суконный охабень. Варфоломей – прямь него, кутаясь, как и брат, в сброшенный давче во время работы зипун. Он вырос, возмужал, оброс светлою бородкой и толкует со Стефаном уже почти как равный, хотя Стефан по-прежнему побивает его усвоенной в Ростове ученостью.

Гибель тверских князей в Орде – вот что вызвало на этот раз спор и толковню братьев. Еще днем во время работы, прерываясь для отдыха, обсуждали они: надобна ли была эта яростная, почти полувековая борьба Твери и Москвы для блага Руси Великой? Не лучше ли было без спора подчиниться сильнейшему? Или такая готовная покорность силе развращает власть и спор городов нужен был ко благу страны? И кто сильнейший? И в чем сила? И может ли сила сочетаться с правдою, и как и когда?

Вряд ли, служи они оба на дворе княжеском, приходило бы в голову братьям обсуждать между собою все эти глубинные основы бытия!

Сейчас, оставшись с глазу на глаз со старшим братом, Варфоломей спрашивает со страстной настойчивостью у Стефана:

– Откуда зло в мире? Пусть там, наверху, это нужная борьба за вышнюю власть. Ну а зачем, скажи, Терентий Ртищ отобрал за спасибо коня у Несторшки? Зачем, ради какой злобы Матрену Сухую заколдовали на свадьбе и до сих пор баба сохнет день ото дня и чад приносит все мертвых? Когда Ляпун Ерш убил Тишу Слизня, знали об этом все и молчали, потому что боялись дурного глаза Ляпуна, а отнюдь не своей совести! А когда у Ондреянихи летось сгорел двор, то никто ей не восхотел помочь в беде, кроме нашего бати до Онисима, и только потому, что Ондреяниху облыжно считают колдовкой!

В конце концов, не так и важно теперь, кто был прав и кто виноват в княжеском споре, а вот откудова зло в мире? Откуда само зло! Вечная рознь братьев-князей, убийства, неправый суд, жестокость, бедность, леность, зависть, болезни и, паче всего, равнодушие людское! Что должен думать и творить верующий? Как все это согласить с благостью Божией? Ведь Господь злого не творит! Не должен творить!

– Чти Библию! – передергивая плечами и хмурясь, устало отвечает Стефан. – Всякий иудей скажет тебе, что Господь и награждает и карает за несоблюдение заповедей своих. Коли ты беден, нищ, наг, и болен, и не успешен в делах, значит – наказан Господом! Коли богат, славен, успешлив, значит – взыскан и любим Богом!

– Это неправда, – горячится Варфоломей, – этого не говорил Христос!

– Так я то и молвил им! – взрывается Стефан. – Еще тамо! В Ростове! В училище! Бог Израиля и Бог Евангелия – разные боги! Один жесток и темен – «темное облако и смерч огненный», другой светел и милостлив и сам есть свет предвечный! Один дал закон, другой – благодать! Один карает жезлом железным, верным велит обрезание и убийство побежденных; другой запрещает то и другое и зовет к милосердию! Первый предписывает месть, второй – прощение кающегося… Один пасет избранный народ, народ Израиля, обещая ему в награду всю землю; другой принимает всех равно в лоно свое, обещая верным не земные блага, а небо – жизнь вечную! И милостлив он настолько, что сына единородного послал на крестную муку во спасение людское! Чти в Евангелии от Иоанна, сам же Иисус говорит, яко Господь послал сына своего в мир «не судить мирови, но да спасется им мир!». Вот так!

А что рек Иисус фарисеям и книжникам? «Отец ваш – дьявол, и вы похоти отца вашего хощете творити: он человекоубийца би искони, и во истине не стоит, яко несть истины в нем! Егда глаголет – лжу глаголет, яко лжец есть и отец лжи!»

И более того скажу! Аврааму и Моисею наверняка являлись разные боги! И ежели хочешь, Иегова – это огненный демон или даже сам дьявол, соблазнивший целый народ! Народ, некогда избранный Богом, но позже соблазненный золотым тельцом и приявший волю Ялдаваофа, отца бездны!

Думал ты о ветхозаветных заповедях? К чему речено, что прежде рождения человека предначертано всякое деяние его и даже каждый волос его сосчитан Господом? Что защищает закон? Мертвую косноту безмысленного зримого бытия и только право всякого на безответственность в мире сем! Спорь, кричи, воинствуй! Но ежели до рождения предуказаны все дела твои, то нет ни греха, ни воздаяния за грех, нету ни праведности, ни праведников, а есть лишь избранные, и только!

Тому ли учил Христос? Не вдобавок ко старым, а вместо них дал он две – всего две! – заповеди: возлюби Господа своего паче самого себя и возлюби ближнего своего яко и самого себя! Не отвергал ли он с яростию мертвую внешнюю косноту обрядов иудейских? Не с бичом ли в руках изгонял торгующих из храма? Не требовал ли он деяния от всякого, как в притче о талантах, такожде и в иных притчах своих? Не показал ли он сам, что можно поступать так и инако, не воскрешал ли в день субботний, не простил ли грешницу, не проклял ли древо неплодоносное? Не он ли заповедал нам, что несть правила непреложного, но есть свыше данное божественное откровение и закон господней любви? Не он ли указал на свободу воли, данную человеку Отцом небесным? И что с каждого спросится потом по делам его?!

Как создан мир? Да и создан ли он?! Да, да! Бают, создан! И Бог, создав мир, опочил от дел своих! Нет! – кричит Стефан. – Бог творил мир «прежде век» и потому творит его вечно! Несвершенно творение! И мы сами творцы, и Бог живой и творящий, и можно, и должно ждать чуда, и перемен, и вмешательства Божия, и милости горней! Отсюдова и приход Христа! Разве вочеловеченье Сына Божьего не есть акт творчества, изменяющий мир? А второе пришествие? Когда Христос в силе и славе придет карать злых и мертвые восстанут из гробов? Как же можно помыслить свершенным этот земной, тварный мир?! А они мне в ответ: «Ересь Маркионова!» Вот так! Слова Христа и – ересь. Мол, Ветхий Завет принят издревле, и грешно даже мыслить о сем… Грешно мыслить! А совсем не мыслить разве не грешнее во сто крат? Да «покаяние» – это передумыванье! Думать и передумывать учил нас Господь!

Стефан умолк, и Варфоломей в сгущающейся тьме холодного молчаливого леса (солнечные лучи уже ушли, уже начинает тускнеть и бледнеть палевая полоса заката, и мрак, незримо подступая, окутывает стволы) вдруг увидел полосатый талес и надменно выпяченную челюсть бухарского иудея. Или то черно-белые узоры мха на суковатой поваленной ели? И резкий голос будто бы произнес в тишине: «Что ваш Христос!»

– Ересь Маркионова! – задумчиво повторил Варфоломей.

– Да, – отозвался Стефан, – Маркионова ересь… Был такой, единый из гностиков, Маркион, отвергавший Ветхий Завет… Гностики не считали мир прямым творением Божиим, а манихеи персидские вслед за ними и вовсе начали утверждать, что видимый нами мир – это зло. Порождение дьявола. Беснующийся мрак! Мрак, пожравший свет, заключенный в телесном плену и жаждущий освобождения. И надобно разрушать плоть, губить и рушить этот тварный мир, чтобы выйти туда, к свету… Вот, ежели хочешь, и ответ на твой вопрос! Зло в мире потому, что сам мир – зло. И, убивая, насилуя, обманывая друг друга, люди сотворяют благо. Так учат и богомилы болгарские, и павликиане, отвергающие святые таинства.

– Мир не может быть злым, раз он создан Господом! – упрямо отвечает Варфоломей, покачивая головой. – Посмотри! Мир прекрасен и светел! Зачем же иначе Христос рождался здесь, в этом мире, и в человеческом обличии?

– Монофизиты утверждают, что тело Христа было эфирным, призрачным, и никаких мук он испытывать не мог.

– Неправда! – отрезает Варфоломей. (Крестную муку Христа ему не нужно доказывать даже. Он ее чувствует и так всею кожей. Иногда, когда думает о ней, даже ладони начинают зудеть и краснеют посередке, в тех местах, где были у Спасителя раны от гвоздей.) – Скажи, Стефан, ведь это даже не могло быть правдою, да? Если бы он не чувствовал, то это была бы та самая «лжа», порождение дьявола! «Нас ради человек… Страдавша и погребенна…» – сказано в Символе веры! Не будь муки крестной, не было бы и самого Христа!

– И незачем ему было бы являться в мир! – подсказывает Стефан угрюмо.

Оба надолго замолкают, слушая засыпающий лес и следя, как ночная мгла беззвучно и легко выползает из чащоб, окутывая незримой фатою вершины дерев.

– Хочешь, – вновь нарушает молчание Стефан, пожимая плечами, – прими учение латинян, что дьявол – это падший ангел Господень, за гордыню низринутый с небес. И что он тоже служит перед престолом Господа. Слыхал, что объяснял лонись проезжий фрязин? У них, когда отлучают от церкви, дак клятвою передают человека в лапы дьявола? У них все стройно, у латинян. С рук на руки, так сказать…

– Союз Господа с дьяволом я принять не могу, – угрюмо и твердо отвечает Варфоломей.

– А по учению блаженного Августина, – продолжает Стефан с кривою усмешкой, – каждому человеку заранее начертано Богом погибнуть или спастись. Заранее! Еще до рождения на свет! Есть темные души, уготованные гибели, и есть те, кого Господь прежде времен назначил ко спасению. И переменить своей судьбины не можно никому! Он тоже был манихеем в молодости, Августин блаженный! Пелагий возражал Августину, так Пелагия прокляли! Никто не хотел в тогдашнем Риме исправлять самого себя по заповедям Христовым! Всех устраивала судьба, заданная от рождения, да еще к ней купленные у папы индульгенции! На этом они и с иудеями сошлись, на предопределении!

Думаешь, почему мы с католиками теперь не в одно?! Из-за Символа веры только? Из-за «филиокве»[25] пресловутого? Как бы не так! Это древний спор, с самых ветхозаветных времен! Спор о предопределении! Спор о заповедях Христовых! О свободе воли и о том, Бог или сам человек должен отвечивать за злые поступки свои! Наша Православная Церковь каждому дает надежду спасения! Но и каждого предупреждает: не споткнись!

Варфоломей молча склоняет голову. Об этом они с братом толковали досыта, и не раз. И не это занимает его теперь. Ему даже не нужно представлять себе ученого фрязина в высоком резном кресле там, на извитом мшистом дереве, окутанном темнотою ночи, изрекающего свои непреложные истины.

– И все-таки ты не ответил мне, откуда зло в мире? – говорит он, помедлив. – Ежели Бог добр, премудр, вездесущ и всесилен!

– Есть и еще одно учение, – отвечает голос Стефана из темноты, – что зла в мире и нету совсем. Попросту мы не понимаем всего, предначертанного Господом, и за зло принимаем необходимое в жизни, ведущее к далекому благу: «Горек корень болезни лечит!» – вот как словно в споре Москвы и Твери о княжении Великом. Может, убийства князей и тут ко благу грядущего объединения Руси?

– «Отыди от меня, сатана!» – строго возражает Варфоломей предательскому темному голосу. – Ты ли это говоришь, Стефан? Такого я и слушать не хочу! Зло есть зло, и всякое зло раньше или позже потребует искупления! Это ведь Иисус сказал! Сам! И в молитве Господней речено есть: «Но избави меня от лукавого!» Выходит, однако, дьявол постоянно разрушает всемогущество Божие? Как это может быть, Стефан? Я должен знать, с чем мне иметь дело в мире и против чего бороться. Мнишь ли ты, Стефан, что, не явись Христос на Землю, люди уже давно погибли бы от козней дьявольских, злобы и ненависти? И почему не погибнет сам дьявол, творец и источник зла, ежели он есть? Как помирить необходимость зла со всемогуществом Божьим?

– А как помирить свободу воли с вмешательством Божиим в дела земные?! – отвечает Стефан вопросом на вопрос. – Думаешь, так уж глуп был Августин со своим предопределением? Не-ет, не глуп! Надо допустить одно из двух: или свободу воли, или… всемогущество Божье!

– Стефан! Ты смеешь противопоставить Творца творению своему?!

– Пойми! Создав пространство вне себя, Бог сам себя и граничил, ибо находится вне, снаружи. Следовательно, он не вездесущ.

– Стефан, но я чую в мире присутствие Божие везде, и всегда, и всюду!

– Чуешь «присутствие в мире» – вот ты сам и ответил себе, Варфоломей! Создав необратимое время, он не может уже содеять бывшего небывшим. Следовательно, он не всемогущ.

– Стефан! Ты искушаешь меня!!

– Создав души, наделенные свободной волей, он не может, не должен мочь предугадывать их поступки! Следовательно, он и не всеведущ!

– Стефан, что же ты тогда оставляешь от величия Божия?!

– Любовь! – звучит голос Стефана из темноты как последний призыв, последняя надежда к спасению. – Любовь! – яростно повторяет Стефан. – Это так! Именно потому, что он добр! Ибо если бы он был вездесущ, то он был бы и в зле, и в грехе, а этого нет!

– Этого нет! – эхом, начиная понимать, откликается Варфоломей.

– Это так, потому что он милостив! – кричит Стефан – Ибо если бы он был всемогущ и не исправил бы зла мира, то это было бы не сострадание, а лицемерие! Это так, – продолжает Стефан, – потому что если бы он был всеведущ, то он знал бы и злые наши помыслы. И люди не могли бы поступить иначе, дабы не нарушить воли Его! Понимаешь?! Но тогда за все преступления должен был бы отвечать Господь, а не люди, которые всего лишь исполнители воли Творца! Бог добр, следовательно, не повинен в зле мира сего, а источник зла – сатана!

Стефан, чуть видный в темноте, отирает лицо рукавом. Он весь в холодной испарине.

– Значит, – медленно спрашивает Варфоломей, – ты признаешь силу сатаны, Стефан?!

– Да! Но ежели сатана сотворен Богом, то вновь и опять вина за его деяния – на Господе.

– Этого не может быть!

– Да, этого не может быть! – подтверждает Стефан. – И значит, сатана не тварь, а порождение небытия и сам – небытие, нежить! Я это понял давно, тогда еще… «Эйнсоф» – тайное имя бога каббалы, он же и есть дьявол или сатана. Но «Эйнсоф» означает пустоту, бездну, ничто!

– Но ежели сатана действует? Может ли ничто быть сущим, бытийным, действенным? Я не спорю с тобою, Стефан, я просто спрашиваю: как это можно понять?

– Да, сатана действует! И значит, небытие может быть действенным, бытийным… Погоди! Но не само по себе! Небытие незримо влияет на нашу свободную волю, как… ну, как пропасть, как боязнь высоты, что ли! Использует необратимость времени (страх смерти!), сочится через разрывы в тварном пространстве… Короче, находит пути именно там, где Господь добровольно ограничил себя. Те люди, животные или демоны, кто свободною волей своею принял закон сатаны, становятся нежитью и теряют высшее благо – смерти и воскресения на Страшном суде. Ибо тот, кто не живет, не может ни умереть, ни воскреснуть. Смерть сама по себе не зло, ибо за нею идет новая жизнь. Зло и ужас – вечное жаждание, вечная неудовлетворенность, без надежды на конец. Это и есть царство сатаны! – Глаза Стефана горят темным огнем, он сейчас почти такой же, как и прежде, и голос звучит, словно с высоты вещая народу.

– Но мог же Господь предвидеть… заполнить… или вовсе уничтожить пустоту?

– Да, но как ты без пустоты представишь движение? Он и уничтожит! На Страшном суде. И тогда наступит полный покой. Конец времени.

– Значит, пока жива земля, всегда будет зло и всегда непрестанно и неустанно надобно побарывать лукавого?

– Всегда!

– Любовью и верой?

– Правдою! Сила зла только во лжи! – восклицает Стефан со страшною силой. – Ложью можно преодолеть ход времени, не того, Господом данного, а времени в нас, в нашем разумении! Ложью можно доказать, что и прошлое было не таким, каким оно сохранилось в памяти и хартиях летописцев! Оболгать святых и опозорить мертвых героев; внушить, что те, кто отдавал душу за други своя, искал в жизни лишь низкой корысти… Даже доказать, что бывшего как бы и не было совсем! Ложью легко обратить свободную волю в несвободную, подчиненную маре, мечтам, утехам плоти и прочим прелестям змиевым… Да попросту внушить смертному, что все совершается помимо воли его, по непреложным законам предопределения!

Ложь созиждет великое малым, а малое сделает великим. Ложь сотворяет бывшее небывшим, а небывшее награждает призрачным бытием на пагубу всему живущему!

Ежели хочешь знать, то наивысший святой сатаны – Иуда, предавший учителя. Тот, кто следует примеру Иуды, свободен от греха, ибо все, что он творит, надо звать благом. Эти люди пребывают по ту сторону добра и зла. Им позволено все, кроме правдивости и милосердия! И они долго живут… Здесь, на земле. У них ведь нет вечной жизни!

– Меня сейчас посетила ужасная мысль, Стефан! Не мнишь ли ты, что наш князь Иван Данилыч тоже…

– Ты хочешь, чтобы я здесь, сидючи в этом лесу, приговорил к смерти или жизни вечной великого князя московского? – невесело усмехнулся Стефан. – Нет, Варфоломей, не мыслю! – отмолвил он, помолчав. – Мнится мне, Иван Данилыч строго верует в Господа и, творя зло, ведает, что творит. Надеюсь на то. Верую!

– Веришь ли ты тогда, что покаянием можно снять с души любое бремя и избегнуть возмездия за злые дела на Страшном суде?

– Об этом знает только Господь! Не в воле смертных подменять собою высший суд и выносить решения прежде Господа… В сем, брате, еще одно наше расхождение с латынскою ересью! И запомни, Олфоромей, дьявол всегда упрощает! Он сводит духовное к тварному, сложное – к простому, живое к мертвому, мертвое – к косному, косное раздробляет в незримые частицы, и те исчезают в эйнсофе, в бездне, в пустоте небытия!

Только силою пречестного креста спасена земля от уничтожения злом и ныне готовится к встрече Параклета, утешителя, который идет к нам сквозь пространство, время и злобность душ людских, идет, и вечно приходит, и вечно с нами, и все же мы чаем его повседневно и зовем в молитвах своих! Это тайна, не открытая нашему скудному разуму.

Стефан кончил, как отрубил. Наступила звенящая тишина.

– Стефан, ежели ты прав, – медленно отвечает Варфоломей, – и я правильно понял тебя, то борьба со злом заключена в вечном духовном творчестве, ежели хочешь, и в вечном борении с собою? И еще все-таки в любви, в сострадании ко всему живущему! Иначе, без любви, я не могу помыслить себе духовного подвига. И еще, наверно, в неложной памяти о прошлом… Так я понимаю твои слова о правде и лжи?

Но ты так и не сказал мне твердо: зло первее всего от нашей свободной воли или от сатаны? Должно ли прежде укреплять себя в Господе? Или прежде всего молитвами отгонять нечистого?

– Ты хочешь спросить, прав ли ты, что идешь в монастырь! И что я…

– Я не об этом хочу спросить тебя, Стефан! – с упреком перебивает Варфоломей. – Путь мой давно означен! Мне вот здесь, теперь, сидя в этом лесу, на этом древе, перед лицом всего, что ныне творится на нашей Русской земле, надо понять, виновны ли прежде всего люди, сами русичи, в зле мира? И не только теперь, а и через века и века, на кого ляжет вина в бедствиях родимой земли? Ведь ежели зло – это действенное «ничто», как ты говоришь, то только от смертного зависит не дать ему воли!

Стефан медлит. И лес молчит и тоже ждет, что скажет старший на заданный младшим вечный и роковой вопрос.

– Да, виновны! – глухо отвечает наконец Стефан. – Ежели ты так требуешь ответа… Но, Господи! – роняет он с болью, закрывая лицо руками. – Так хочется найти причину зла вовне самого себя!

В этот-то миг громко хрустнула ветка под чужою ногою. Оба брата враз и безотчетно вздрогнули. Незнакомец, фрязин по виду, верно из купеческого каравана, давеча заночевавшего в городке, легко переступил через поваленное дерево, усмешливо и быстро оглядев того и другого. Непрошеный гость был высок, худ, с длинным большелобым лицом и слегка козлиною, похотною складкою рта. Темную поблескивающую одежду незнакомца нельзя было рассмотреть в сумерках.

– Достойные молодые люди! – воскликнул он высоким скрипучим голосом. – Вы так шумите, что я неволею выслушал все ваши ученые рассуждения и решил присоединиться к беседе. Вы! И вы также! – Он слегка, не вставая, поклонился братьям, каждому в особину. – Выговорили тут о-очень много любопытного! Но увы! Должен и огорчить, и успокоить вас обоих! Дьявола вовсе нет!

(Только после подумалось Варфоломею, почему ни он, ни Стефан не вопросили незнакомца: кто он и откуда, и почему так хорошо понимает русскую молвь, и как очутился в лесу, в отдалении от Радонежа? Теперь же оба невольно и безвольно заслушались диковинного гостя своего.)

– Я попытаюсь примирить ваши недоумения! – начал незнакомец. – Вам, конечно, неведомо учение божественного Эригены, британского мниха, – кстати, соплеменника любезного вашим сердцам Пелагия, – изложенное им в сочинении: «De divisione Nature» – «О разделении природы». Неизвестно? Так вот, Эригена утверждает, как и вы, молодой человек, что Бог создал мир из самого себя. Но Бог слишком огромен! Это сама вселенная! Божественный мрак! Он, если хотите, кхе-кхе, потеет творением своим! И конечно, вовсе не подозревает о созданном им мире! Возможно даже, будучи бесконечен, не имея ни начала, ни конца, он не ведает и о своем собственном существовании!

Люди же, сотворенные Богом, и сами творят из разума своего виденья, мысли и – образы! – (Гость повел руками округло, и Варфоломей подивился тому, какие у незнакомца долгие персты и какие длинные ногти: верно, не работал ни разу!) – Вы сами, молодые люди, только что приватно сочиняли, или создавали, – поправился он, – мысленный мир. Из тварного и временного производили духовное и вечное! Ибо идеи, «образы вещей», как говорил великий Платон, вечны! Да, да! Идеи, они суть ваши создания! А весь окружающий нас мир, увы, ничего не творит, а лишь ждет приложения сил человека! Каковое приложение сил и порождает иногда, гм-гм, некоторые неудобства, или даже жестокости, или то самое «зло», причина которого так заинтересовала вашего братца, кажется, если не ошибаюсь! И вы, достойные молодые люди, я вижу, не тратили тут времени даром, а создавали… Гм! Ну, не создавали, а рубили, рушили, то есть творчески изменяли окружающий вас мир, – «сотворенное и нетворящее», как говорит Эригена!

Вопросите себя: зло ли вы приносили миру или пользу? Быть может, лес станет гуще расти на этом месте сто лет спустя? А быть может, тут образуется с годами зловонное болото? Во всяком случае, лес вам необходим, а значит, была причина, из которой проистекает следствие, а из него новая причина, и так далее. Все обусловлено в мире, молодые люди! Все имеет необходимую причину свою! Зачем же вмешивать кого-то. Бога или дьявола или возлагать ответственность на самого человека за то, чему причиною неизбежные и вечные законы бытия? Не надо казнить себя и отыскивать какое-то действенное зло в мировых событиях, молодые люди! Не надо! Лучшее лекарство от ваших бед – полное спокойствие совести! Произнесите только: «Сие от меня не зависит!» – и вы почуете сразу, как вам приятно и просто станет жить!

И последнее! – Незнакомец наклонился к ним и понизил голос до шепота. – Последнее, что называет удивительный Эригена в ряду четырех стихий, образующих мир, – это души покойников, «несотворенное и нетворящее», по вашим словам «нежить», а точнее, мертвецы, уходящие назад, в божественный мрак, и особенно любезные Господу! Ибо нет ни рая, ни ада, ничего нет, и нет никакого дьявола в мире, ибо Бог, как вы сами недавно изволили заметить, злого не творит! Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! – раскатился он довольным хохотом, окончив свою речь и видя смятенное недоумение обоих братьев.

И тотчас словно большая птица с криком и тяжелым хлопаньем крыльев, ломая ветви, пронеслась по темному лесу и исчезла во тьме. Только замогильный мяукающий крик филина жалобно прозвучал в отдалении.

– Стефан! – воскликнул Варфоломей, первым пришедши в себя. – Что это? Кто это был, Стефан? – требовательно вопросил он.

Но мрачен и дик был взгляд Стефана, и ничего не ответил он на братний призыв. Варфоломея словно облило всего загробным холодом. Вздрогнув, он прошептал:

– Господи, воля Твоя!

Рука, которую он поднял, чтобы перекреститься, словно налилась свинцом, и ему с трудом удалось сотворить крестное знамение.

Мрак уже вовсе сгустился. И деревья стояли тяжелые и сумрачные, сурово и недобро остолпляя вечных губителей своих.

– Стефан! – позвал Варфоломей в темноту. – Почему ты не сказал ему сразу: «Отыди от меня, сатана!»?

Глава девятая

Так и не удалось Кириллу на новом месте поправить свои дела господарские. Семья все больше опрощалась. Да и Тормосовы, да и Юрий, сын протопопов, и сам Онисим, некогда думный боярин ростовский, все они стали тут, в Радонеже, простыми вотчинниками, рядовыми держателями земли. Все прочее зависело от рабочих рук, деловой сметки, въедливости в труде. Этими добродетелями, слава Господу, сыновья Кирилловы обижены не были. Трудились все, ежегодно подымали новые росчисти, и по труду в доме есть и достаток, и хлебный запас.

Чередою проходят Рождество, Святки, Масленая, Пасха, Троица с качелями и хороводами, пахота, сев, покос, жатва хлебов. А годы идут, и та самая протопопова внучка, Нюша, что с озорными смешинками в глазах почасту забегает в Кириллов терем и теребит Варфоломея, то упрашивая его что-нибудь сделать ей, то выманивая на улицу, начинает чиниться, не бегает вприпрыжку уже, и плавно выступает, трепетно опуская ресницы, и хорошеет день ото дня.

Стефан начинает вдруг невесть с чего хмурить чело при Нюшиных приходах, безотчетно строжеть, а затем – тяжко и молча гневать на себя за что-то, непонятное Варфоломею. Старшие словно и не замечают ничего. Не замечает, не понимает ничего и Варфоломей. Он так сроднился, так сжился с их общим, как думалось ему, ладным согласием – дружбою с Нюшей и общим со Стефаном решением о пустынножительстве, что ничто мирское, казалось ему, уже не должно бы было коснуться ни его, ни Нюши, ни тем паче брата Стефана. Прозрение пришло к нему нежданно, в один летний вечер, и потрясло Варфоломея до глубины естества, до тяжкого, неисходного отчаяния.

Он возвращался с корзиной из лесу. Низилось солнце. Уже багряные, схожие со старинным золотом столбы вечерних лучей, пробившись понизу сквозь мохнатый заплот могучих елей, легли на черничник и травы. Пламенно-темные стояли на закате стволы дерев. Варфоломей невольно замедлил шаги, следя тот миг, когда алые светы, багрец и черлень угаснут и сиреневый холод, легчая, обоймет небеса и наполнит туманом кусты. На опушке, прямь заката, стояли двое, и Варфоломей не сразу узнал Стефана с Нюшею, а признав, остоялся растерянно и застыл.

Стефан стоял высокий, тонкий в закатном огне, непривычно неуверенный, круто склонив чело и судорожно комкая пальцами кожаные завязки плетеного пояса, а Нюша – в вечной позе всех любимых, чуть наклонившая голову, покорная и загадочно-недоступная, с цветком в рассеянных и чутких пальцах, слегка отклонив задумчивое лицо от закатных лучей, вся уже словно овеянная бархатною лиловою голубизною наступающей ночи.

Варфоломей глядел, выпустив корзину из рук, и не шевелился. В нем не пробудилось ревности (это чувство было еще и чуждо ему), но зато поднялась глубокая обида на брата, что предал то высокое, о коем говорил он сам и о чем Варфоломей мыслит теперь самой глубиною души. Обида и горечь, горечь одиночества захлестнула его, словно волною. Он отступил, еще отступил, стараясь не хрустнуть веткою, не выдать ничем своего невольного присутствия тем двоим, на закате. Отступил еще и еще, и, поворотясь, пустился бежать стремглав прочь, в лесную глухомань, с ослепшими от слез глазами, не разбирая уже ни дороги, ни преград на пути…

Варфоломей бежал по лесу, и ветки хлестали его по лицу. Бежал отчаянно, надеясь хотя устать, но сильное сердце не давало одышливости, и чуть только он останавливался, застывал, внимая красному гаснущему пламени заката меж еловых стволов, как тотчас перед его мысленным взором вставали те двое: брат с опущенною долу головою и Нюша в задумчивом ожидании, с забытым цветком в руке… И в нем тотчас подымалось волною отчаяние на измену брата и Нюши, и он опять пускался бежать через корни, коряги, кочки и водомоины, спотыкаясь, падая, обрывая рубаху и лицо о колючие ветви, сбивая пышные, с болотным запахом папоротники, и с надрывным отчаянием чуял, что беда бежит вместе с ним, не отступая ни на шаг.

Смеркалось. Уже угасли последние потоки расплавленного дневного светила, уже мохнатые руки туманов поднялись из болот, и глухо вдалеке ухнул филин, а он все бежал и шел, шатаясь от горя и усталости, и снова бежал, неведомо куда и зачем.

Наконец сами ноги привели его на высоту, на сухую горушку, и тут, упав в жесткий брусничник и белый мох, он затрясся, исходя звучными в ночной тишине одинокими рыданиями. Неведомо почему, безотчетно, русич даже и так вот, чтобы упасть и завыть от горя, выберет место высокое, «красное» место из тех, которые исстари зовут «ярами», в честь древнего славянского бога солнца Ярилы, выберет высоту и выйдет на высоту. Не память ли то о гористой прародине далеких пращуров, с которой, разойдясь широким разливом по равнинам Руси, все равно выбирали русичи для поклонения солнцу (и выбирали, и насыпали сами!) высокие крутые горушки, где и водили хороводы в Ярилину честь? И позже хороводы водили всегда на «горках», и любовь к высоте осталась, хотя и в том, что церкви Божии ставили на местах высоких, красных, на холмах и крутоярах великих русских рек. Да и селились на высоте, предпочитая ходить вниз к реке за водою, лишь бы оку была открыта неоглядная ширь земли и небес.

* * *

На таком вот пригорке, с коего, верно, открывалась днем замкнутая чередою лесов уединенная долина, а теперь лишь сквозистая тьма облегала окрест, и лежал Варфоломей, затихая в рыданиях, лежал и думал, успокаиваясь понемногу и начиная смутно понимать, что потеряно далеко не все, что измена брата еще ничего не изменила в его, Варфоломея, судьбе, и от мыслей о Стефане и Нюше он, невестимо, обратился к тому, чей великий пример всегда и во всем предстоит мысленным очам христианина.

Иисус ведь был, хотя и сын Божий, в земном бытии своем такой же, как и все, человек. И как человек сомневался в назначении своем, страдал, мучился (наверное, как и я сейчас!). И молил даже: «Да минет меня чаша сия!» – в последнюю ночь, оброшенный (ученики и те заснули, несмотря на просьбу учителя!). И муку принял один… Словно знак, завещанный грядущему! Что же, значит, и всякий смертный может повторить путь Спасителя от начала и до крестного конца? Может и – значит – должен? И вот зачем и почему Христос и вочеловечился, родился, страдал, молил и погиб на кресте! И поэтому можно! (Он даже приподнял голову, ослепленный вспыхнувшей мыслью, безотчетно вперяясь в окрестный мрак.) Можно и должно! Должно быть равным Христу, это не гордыня, а требование Божие! Быть равным Господу! В трудах, в скорбях (не в чудесах, конечно, то уже была бы гордыня!), в повторении – вечном, как таинство святого причастия, в вечном повторении крестного пути!

Теперь он увидел и широту ночного окоема, и игольчатую бахрому лесов на закатной, охристо-желтой полосе, поразился тому, как близко увиденное сейчас к тому, что не по-раз снилось ему ночами. Вот в такой же лесной пустыне, на таком же холме! И пусть Стефан… Только поможет ему… Пусть он будет для него, Варфоломея, словно Иоанн Предтеча. А Нюшу он будет любить. И беречь, раз ее любит Стефан! Она ведь не виновата ни в чем!

Снова прокричало в отдалении. Сизые руки туманов тянулись уже к вершинам елей, и бледно-желтое мертвенное сияние осеребрило вершины. Всходила луна.

Глава десятая

До самой свадьбы Варфоломей виделся с Нюшею с глазу на глаз всего один раз. На людях она то гордо проминовывала его глазами, то хохотала, начинала дурачиться, словно девочка… То вдруг замирала, испуганно глядя в пустоту.

И уже не становилось тайною, что дело идет к свадьбе, и уже пересылались родичи, – только бы уже стало и помолвку объявить в церкви, и заваривать пиво…

Варфоломей шел по заулку над речкой с удочкой в руках и связкой ивовых прутьев, и тут нежданно повстречал Нюшу. Оба стали враз как вкопанные. Словно и не видели доселева один другого, словно сегодняшним еще утром не пробегала Нюша мимо него по-за церковью, даже не поглядев на Варфоломея, не выделив его из негустой толпы парней… А тут, как нарочно, и вокруг никого не случилось, и – не пройти, не пробежать, гордо задрав нос, и дышится уже неровно и жарко, как после игры в горелки… Что содеять и что сказать? Как бы лучше было им и вовсе никогда не встречаться!

Она дернулась, хотела пройти – и остоялась, совсем рядом – вот, только бы за руки взять. Варфоломей, Стефан – оба они сейчас сплелись, перемешались, перепутались у нее в голове.

– Здравствуй! – тихо промолвил он, лишь бы что-то сказать, и чуя, как у него сохнет во рту и ноги наливает мутная слабость.

– Ты… – начала было Нюша, подняла на Варфоломея ждущие глаза, потупилась снова и вновь подняла (да не молчи ты, не молчи, когда кричать впору!).

Он же только смотрел на нее, словно бы издалека-издалека, с дальнего берега.

– Ты… – спросила Нюша с отчаяньем в голосе, – ты… правда… во мнихи пойдешь? И не женисси никогда?

– Да. – И торопливо, чтобы она не сказала чего лишнего, договорил: – Я все знаю, Нюша. И желаю тебе счастья.

– Да? А я… я… – Она вдруг зарыдала, некрасиво уродуя губы. – А я… я боюсь! – наконец выговорила она и вдруг, сорвавшись с места, стрелой побежала с плачем по заулку.

Варфоломей чуть было не кинулся вслед. Но девушка, словно угадавши его движение, зло и резко отмахнула рукой, и он остался на месте, словно пришитый, лишь глазами следя за удаляющейся фигуркой в хлещущем по ногам долгом сарафане… Верно, так и надо! Так и должно стать. И Стефан, наверное, прав. И Нюша тоже права. У него, у Варфоломея, своя стезя, и идти по ней он должен только один. Как древние старцы египетские! И не должна Нюша становиться схимницей. Какие у нее грехи? Росла, играла в горелки, хороводы водила по весне, вместе с подружками гадала о женихах…

Он закрывает глаза и вновь видит Нюшу. Не ту, что убежала сейчас, вся в слезах, а другую, далекую, прежнюю.

Жаркое лето, они сидят вдвоем на обрыве над рекою. Сухо шелестит на склоне трава. Нюша, привалясь к его плечу, заплетает венок.

– Мне хорошо с тобой! – незаботно произносит она… – Хорошо… – И слова повисают, словно трепещущие синие стрекозы над бегучей водой…

«Мне тоже хорошо…» Сказал или только подумал тогда? Прошло, миновало…

Еще одно воспоминание… Он играет на жалейке. Нюша слушает. Они вдвоем пасут овец. Когда это было? Давно уже! Но он помнит и место то, за деревнею, на той стороне, и большую бабочку с глазчатым узором на крыльях, что тихо вынырнула из леса и, ослепленная солнцем, вцепилась в Нюшин платок, да так и застыла, расправив крылья, дорогим небывалым украшением.

– Убей! – сказала Нюша, вздрогнув.

– Нельзя. Она живая, – возразил Варфоломей. – Погляди, как красиво! Лучше всяких камней самоцветных.

Он осторожно снял платок и показал Нюше недвижную, распростертую бабочку. И они долго, голова к голове, разглядывали лесное чудо… Когда это было? Туман.

– Мне было очень хорошо с тобой! – шепчет Варфоломей в пустоту…

А в другой раз… Она попросила его рассказать ей про Марию Египетскую. Варфоломей очень любил этот рассказ и очень живо представлял себе все: и жару, и сухие камни пустыни, и тень человека, убегающую от путника все дальше и дальше в пески… И будто сам слышал звук ее ломкого тоненького голоса, звук речи отшельницы, отвыкшей от людей, почернелой и иссохшей, словно живые мощи, с долгими седыми волосами, выгоревшими на солнце, как кость. И эти ее первые слова о том, что она женщина и стесняется своей наготы. А потом строгий рассказ о греховной молодости, с юности, с двенадцати лет бескорыстное служение только одной плотской любви, а в двадцать восемь – обращение, и столь же безоглядный, сразу, безо всего, уход в пустыню, и далее – сорок лет одиночества в жаре и холоде песков, сорок лет ни одного лица человечьего; и сперва – грешные мысли по ночам, а потом – все легче и легче… Тело иссохло, одежда, какая была, истлела и свалилась с плеч. Сорок лет безоглядной любви к Господу и пречестной Матери Его.

– Ты погнушаешься мною, я такая грешница! – сказала, а когда начала молиться, на целую пядь вознеслась от земли…

Нюша в который уже раз слушала это житие в передаче Варфоломея и молчала, клоня голову, а потом вопросила вдруг:

– А у тебя какие грехи, зачем ты идешь в монахи?

– Зачем? Молить Господа о спасении!

– Кого?

– Всех. Всех людей. Русичей, ближних своих! – Ответилось легко, так бы ни Стефану, ни даже себе самому не сказал в иную пору…

И вот Нюша уходит. Ушла. И можно открыть глаза и долго глядеть в пустой заулок вдоль серых от дождей и непогод жердевых изгород, обросших лопухами, чертополохом и кашкой…

Свадьбу старшего сына Стефана с Анною, внучкой протопоповой, Кирилл с Марией решили отпраздновать шумно. Пекли и стряпали сразу на полгородка. Пусть не было питий и блюд иноземных, зато своих наготовили вволю. Кулебяки и расстегаи, целые полтеи дичины и баранины, копченые окорока поросячьи и медвежьи, птица и дичь, пироги, пряженцы, загибушки и шаньги, медовые коржи, многоразличные каши и кисели, бычачий студень и разварная уха из отборных окуней и налимов, – не считая грибов, капусты, редьки, ягод лесных и лесных орехов, сваренных в меду… И хоть мисы и тарели были деревянные и глиняные, а не из серебра и ордынской глазури, – не хуже прежнего боярского получился стол! Мария, выходя в клеть, удовлетворенно озирала приготовленное изобилие, и двадцать бочонков янтарного пива, сваренного к свадьбе из отборного ржаного солода, тоже не должны были опозорить своих хозяев!

Дружками у Стефана были оба брата и младшие Тормосовы. Варфоломей, перевязанный через плечо узорным полотенцем, чуял то же, что и у всех, лихорадочное возбуждение, хоть и отказался опружить по ковшу пива, как предложил Тормосов, перед тем как ехать за невестой.

Свадебный поезд в лентах и бубенцах нарочито промчался, громыхая, по всему Радонежу из конца в конец со свистом и улюлюканьем и уж потом, лихо заворотив, сгрудился у невестина дома, под смех, крики и возгласы конных поезжан выплачивая пивом и калачами воротнюю дань загородившим въезд парням и девкам.

Варфоломей втайне все боялся увидеть Нюшу. Но в многолюдстве, шуме и гаме, среди мелькающих лиц подружек, стряпей, вывожальщиц, родственниц и просто гостей и гостий, в колеблемом свете свечей, ее было трудно и рассмотреть. Ни за невестиным столом, ни в церкви ему так и не довелось увидеть Нюшиного лица близко-поблизку. И только уже когда молодых привезли в дом и сват ржаными пирогами, предварительно скусив кончики (не выколоть бы глаз молодой!), снял плат с Нюшиной склоненной головы, увидал Варфоломей ее разгоряченное, с пятнами яркого румянца, с широко распахнутыми глазами, счастливо-испуганное и растерянное лицо. Она едва ли кого видела, едва ли слышала что-либо отчетливо. Крики, песни, шум и возгласы пирующих – все летело мимо нее. Она вставала, деревянно подставляла лицо под поцелуи Стефана. (И Варфоломей был рад тогда, что ему надобно подавать и разносить блюда, а не сидеть против молодых, глядя на эти, стыдные перед чужими, обрядовые ласки, за которыми как бы означивалось то, о чем ему и думать даже не хотелось.)

От духоты, шума, пьяного угара у него, чуть не впервые в жизни, разболелась голова, и, улучив миг, когда молодых наконец со смехом и озорными шутками повели в холодную горницу укладывать на ржаные снопы, Варфоломей выскользнул на улицу, пробрался сквозь толпу глядельщиков, окруживших терем, и, увильнув на зады, оставшись один, вдруг, неожиданно для самого себя и непонятно о чем, заплакал так, как не часто плакал и в детстве. Рыдал, уцепившись руками за выступ амбарного бревна, вздрагивая, трясясь, теряя силы и обвисая, трогая зачем-то поминутно ладонями колючие, подсыхающие репья, шмыгая носом, слыша, как горячие слезы с частым шорохом опадают на подсохший осенний лист…

Слезы, впрочем, так же вдруг, как начались, и окончились. Варфоломей вытер полотенцем лицо, подумав, что нельзя оставлять следов слез, постоял, приходя в себя, покрутил головою. От только что испытанного и вызвавшего жаркие слезы острого приступа одиночества все еще оставалось сухое жжение в груди. Вспомнилось невпопад, как Нюша, испуганно приоткрывая рот, протягивала ложку, кормя Стефана за свадебным столом, и, верно, очень боялась замарать ему лицо обрядовой кашей. А сама, когда ложка перешла в руки Стефана, решительно зажмурила глаза и рот открыла широко, словно галчонок… Он улыбнулся в темноте, еще раз решительно вытер слезы и пошел в терем…

Застолье продолжалось и еще день, и еще. Назавтра молодая мела горницу, выбирая дареные деньги из сора. На третий день всею свадьбой ходили к теще, на блины…

Вечером третьего дня Нюша столкнулась с Варфоломеем в сенях, нос к носу. Глядя на него сияющими, ослепленными глазами, прижимая ладони к вискам, протараторила:

– Ничего не понимаю! Наверно, счастливая! Только ты меня тоже не бросай, слышишь?

Неожиданно обняла, крепко поцеловала влажным ртом и тут же убежала прочь…

Она так изменилась за эти два дня, что Варфоломей, оставшись один, долго склеивал и никак не мог склеить образ той, прежней, Нюши и этой, нынешней…

Глава одиннадцатая

Для Стефана с Нюшею по весне намерили срубить новый терем, пока же пополнившееся семейство Кириллово помещалось за одним столом, и только ночевать молодые уходили в клеть. Поэтому весь «медовый месяц» – вся трудная притирка молодых друг к другу – происходила на глазах у Варфоломея, рождая в нем то глухую боль, то недоумение. Неволею приходилось наблюдать капризы и ссоры молодых, перемежаемые вспышками едва прикрытой чувственности, действительные и мнимые обиды друг на друга и то, как Нюша со Стефаном, сидя за общим столом, вдруг переставали замечать окружающих, и тогда взрослые отводили глаза, а за ними и Варфоломей с Петром старались скорее отвлечься чем-нибудь сторонним или затевали громкий разговор, лишь бы не видеть того, что происходило у всех на глазах между молодыми супругами.

Нюша еще плоховато стряпала, не умела приказать слугам, не справлялась со стиркою и шитьем. Стефан гневал, сводя прямые брови, и Варфоломей со страхом наблюдал, как жалко вздрагивают Нюшины губы, словно у обиженного дитяти.

Раз, во время одной из подобных размолвок, с глазу на глаз, Стефан ударил Нюшу, и та с криком выбежала из клети, держась за щеку. Варфоломей как раз возвращался из конюшни. Вся кровь прилила ему в голову… К счастью, на крыльцо в этот миг вышла мать.

– Олфоромей! – позвала она. (Он оборотил лицо на материн зов, но не двинулся.) Голос Марии был необычайно строг. – Олфоромей! – повторила она. – Поди сюда!

Набычась, он двинулся к крыльцу.

– Помоги мне! – приказала Мария и увела его в амбар, где Варфоломею пришлось ворочать и перекладывать по указанию матери какие-то кули и бочки. И лишь получасом позже, когда он порядком взмок от усиленной работы, Мария сказала ему:

– Ну, будет! – И повелела: – Присядь!

Он сел на кадушку с топленым маслом, угрюмо утупя взор.

– Запомни, Олфоромей, – сказала мать, – никогда не встревай в чужую жизнь! В семье, меж мужем и женою, и не то еще бывает порой. Это очень трудно – всю жизнь прожить с человеком! У нас с родителем твоим тоже всякое бывало по первости да по младости лет. Иного и на духу не скажу. И все одно: он муж, глава! Жена не уважит, и сам себя уважать не станет супруг, и люди осудят, и всему дому настанут скудота и разор! Муж, хошь с рати воротит, суровый да темный, хошь из лесу, с тяжкой работы какой, хошь с поля, с пахоты, голодный да злой, дак и огрубит непутем, а ты пойми, приветь, накорми, успокой, выслушай со опрятством!

– Дак – вправе – и бить? – тяжко, словно ворочая камни, вопросил Варфоломей.

– А об этом люди знать не должны. И еще скажу: добрая жена завсегда в доме госпожа. Дело супруга – дом обеспечить, дело жены – дом вести. Коли у тебя всего настряпано, да чисто, да тепло – и злой одобреет. Но уж коли кормишь, можно и сдержать от худых-то дел! Иного и не позволишь супругу, а только чтобы он себя по-прежнему уважал и чадам чтобы был отец, глава! Муж-от один на всю жизнь. И детям отец! Не отберешь их, маленьких-то, ни у отца, ни у матери! Ты вот спроси, легко ли нам? Иногда и недоспишь, и куска недоешь, и болеть не позволишь себе! Супруг, чада – болеют, жена, мать – завсегда на ногах… С мужем прожить да воспитать детей достойно – тут те и монашеский подвиг, и ратный труд! Вон уж и на беседе, воззри: парни с жалейками да с домрами придут, а девицы – с пряжею да шитьем!

Варфоломей внимал, все так же опустив очи долу, и неясно было, чует ли, понимает ли мать? Тут только вопросил, словно просыпаясь ото сна:

– Меньше работают мужики, чем бабы?

– Как ты, дак и не меньше! – отозвалась мать. – Мужской труд иной. На рать женок не пошлешь. Опять же поле пахать, лес валить, хоромы класть… В извозе тоже женка не выдюжит… Вот так-то, сын! И потому в чужую беду никогда себя не мешай. Сами дойдут до ума. Стефан нравный, а Нюра еще молода. На Стефане, гляди, весь дом держится. Может, когда и уважит ему молодая жена! Да и любят один другого. А у любимых кажная обида – вдесятеро. И ты того не зазри. Не нарушай семью! Повидишь, сами собою снидут в мир!

– Мамо! – сказал Варфоломей, подымая строгие глаза. – Весною, когда Стефану срубим дом, я ухожу в монастырь.

– Хорошо, сын.

Мария поднялась с заметною усталостью. Поднялся и он, укрощенный, но не убежденный.

Мать, однако, оказалась права. К вечеру Стефан с Нюшею помирились. Быть может, он попросил прощения у нее. За ужином Нюша глядела на него, вся лучась нежностью, то и дело лебединым движением руки трогала невзначай плечо Стефана, подкладывала ему лучшие куски, и в голосе ее слышался опять тот глубокий горловой перелив, который бывает только у счастливых и спокойных за свою судьбу женок.

Но был ли счастлив Стефан? С Варфоломеем они не разговаривали. Работали вместе и дружно по-прежнему, без слов понимая друг друга в труде, но сердечные тайны и, паче того, замыслы грядущего уже не возникали в их немногословных беседах и, казалось, вряд ли возродятся когда-либо вновь.

То, что он любил Нюшу, было слишком видно, и это несколько примиряло Варфоломея с изменою старшего брата. Но вот был ли он счастлив по правде, по-настоящему, до конца? Этого Варфоломей наверняка не смог бы утверждать. Запрятанная глубоко, на самое дно души, не могла же, однако, умереть в нем та жажда деяний, которая сжигала Стефана с отроческих лет? Что же он теперь собирается делать, что вершить на жизненном пути? Или так и похоронит гордые замыслы своей юности в ежедневном, уйдет в семью, в детей, будет по крохам собирать, скапливать добро, чтобы где-то во внуках или правнуках войти в ряды рядовых московских вотчинников?

Когда Варфоломей видел, как Нюша, лаская мужа взглядами, выгибается, показывая округлившийся стан, и ее маленькие груди зовуще натягивают полотно рубахи, ему становилось тошно и обидно за ту, прежнюю Нюшу, исчезнувшую без остатка в этой теперешней, «бабьей» и земной. Тело ее казалось ему в такие мгновения потным и нечистым, и его охватывал настоящий ужас за Стефана: на что же он променял свои великие мечты?

Варфоломей кожею чуял за брата, что тот долго не сможет вести такую жизнь, и ждал беды, срыва, катастрофы. И когда понял, чего ждет, стал изо всех сил отдалять неизбежное. Заботливо помогал Нюше справляться с хозяйством, незаметно для брата старался занять его какими-либо делами, подсовывал ему книги и просил настойчивее, чем прежде, растолковать неясное – лишь бы не дать Стефану почувствовать гибельную душевную пустоту, которая (он понимал и это) рано ли, поздно так и так настигнет Стефана и – что тогда?!

Святками, как-то нежданно для многих, оженился младший братишка Варфоломея, Петр, на Кате, дочери местного священника отца Никодима, давней Нюшиной подружке.

Вновь собирали свадьбу, варили и стряпали, гоняли по Радонежу на разукрашенных конях с колокольцами. Было много шуму, смеху, песен, давки и толкотни… И вот за столом в дому Кирилловом появилась вторая молодуха, веселая хлопотунья.

Катя оказалась толковой хозяйкой, ловко стирала, вышивала и штопала, вкусно стряпала, легко исполняя все то, что Нюше давалось со значительным трудом. Казалось даже, что не она состоит при Петре, а Петр при ней, – особенно когда Катя, словно старшая сестра, ерошила ему волосы, а Петр улыбался детскою довольною улыбкой.

Мать как-то обмолвилась: «Два голубка!» И верно, на них приятно было смотреть. Во всяком случае, тут Варфоломей не чуял никакой внутренней тревоги.

Спали они в общей горнице, за занавескою, и, укладываясь, долго возились и хохотали, точно расшалившиеся дети.

Петру с дочерью отец Никодим обещал со временем отдать половину своего дома. Пока же все жили одной семьею, по-прежнему садясь трапезовать за один стол.

С Катиным приходом в доме стало людно и весело. Две невестки судачили взапуски друг с другом, решая какие-то свои женские дела, вместе исполняли работу по дому, и то грозное, чего все время ждал Варфоломей, как-то отдалилось, утихло, почти исчезло на время с окоема семейной судьбы.

В марте стало ясно, что Нюша вскоре ждет ребенка.

Глава двенадцатая

К дубовым ведрам с водою Варфоломей теперь не позволял Нюше даже притронуться. Он всегда оказывался тут как тут, когда ей надо было отнести белье, или почвы с мукою, или иное что, требующее усилий. И так же враз, как появлялся для помощи, он и исчезал, не позволяя Нюше сказать себе спасибо. Варфоломей вел себя так, впрочем, не из одной только скромности. За столом он старался вовсе не глядеть на Нюшу. То безмысленное, тупое выражение лица (словно бы все силы души истрачены и поглощены тем, что совершается там, внутри), которое появляется почти у каждой женщины в пору беременности и делает ее похожей на корову, козу или свинью (в зависимости от склада лица и тела), пугало Варфоломея все больше и больше. Эта сугубая поглощенность в животном естестве – тусклый взор, припухлые, жующие губы – должна была разрешиться для нее небывалым ужасом. Так, по крайней мере, казалось ему.

Сама Нюша вроде бы не страшилась родов. Подолгу секретничала и хихикала с Катей, а на мужа глядела теперь с еще большим подобострастным обожанием. Проходили недели, и уже очень заметный холмик живота, худоба щек и голубые тени у глаз начали говорить о том, что срок близок.

Шла весна. Подтаивали сугробы. Рушились пути. Кони призывно ржали, катались по мокрому снегу. Орали птицы. Влажные пухлые облака плыли по синему, безмерному, омытому влагою и продутому весенними ветрами океану неба. В доме ладили сохи и бороны, чинили упряжь.

Справили Пасху. Уже земля вылезала из-под снежных покровов и на сухих пригорках весело пробивалась молодая трава, когда московский гонец примчал в Радонеж известие о смерти князя Ивана.

Начались толки и пересуды. Калита – хорош он или дурен – был для всех залогом прочности бытия. Ни сколько-нибудь заметных войн, ни, паче того, татарских набегов при нем не бывало. Даже и жадные послы – бич поволжских городов – миновали вотчину князя при его жизни. И что-то будет теперь?

Давно так много и горячо не толковали о господарских делах в Радонеже. Онисим, вроде даже помолодевший, врывался в дом, тормошил Кирилла (старый ростовский боярин сильно сдал в эту зиму, совсем отошел от хозяйства и все больше или лежал на печи, или читал божественное), кричал:

– Ноне суздальский князь Костянтин Василич может велико княженье под себя забрать! Смотри-ко! Семен-от Иваныч молод, тово! И Костянтин Михалыч тверской туда ж поскачет, верно говорю! Понимай! Как бы на прежно не поворотило!

Кирилл слабо отмахивал рукою:

– Тебе, Онисим, износу нету! А я уж в домовину гляжу. Сыны, вон… Теперича нам за московита надо стоять. Жизни наново не переделашь, так-то…

Онисим недолго сидел, поддакивая медленной речи Кирилла, и вновь срывался, бежать узнавать, выехал ли князь Симеон в Орду и о чем толкуют на дворе наместничьем?

Варфоломей глядел ему вслед, дивясь и любуясь.

– Волнуется! – со вздохом говорил отец по уходе Онисима. – Старопрежне житье забыть не может! Пахать надо, вота что! И молить Господа, не стало б невзначай нахождения ратного!

– Он-ить, отец, не моложе тебя? – спрашивал Варфоломей.

– Годами-то я старее! Мне-ка, поди уж, постриги творили, когда он еще в колыбели лежал… Да и жил незаботно, сердца не долил никоторой печалью. Век был таков: накричит, нашумит, а все не взаболь ему, все словно шуткует!

– У деинки Онисима жена умерла, отец! – осторожно возражал Варфоломей.

– Да вот, поди ж ты…

Отец вздыхал и слегка дрожащею рукою вновь нашаривал и раскрывал толстый «Изборник»[26] с узорными, писанными красною киноварью и золотом заглавными буквицами, а Варфоломей отправлялся в житницу, где хранилась семенная рожь. Для него за протекшие годы Радонеж стал настоящею родиной, и потому о судьбе ихнего дома мыслилось ему неотрывно от судьбы князя московского. Что бы ни случилось теперь, получит Симеон Иваныч великое княжение или нет, отселе они никуда не уедут уже и разделят судьбу всего московского княжества!

А небо, промытое синью, огромно, а воздух свеж, как юность, и даже тому неизбежному, что когда-то приходит к каждому ослаба сил, старость и смерть, – трудно поверить в пьянящую пору весны, когда тебе девятнадцать лет!

Вновь зазеленели березы. Вновь тяжелое рало вспарывает влажную, клеклую землю прошлогодней пожоги. Только руки нынче крепко, уже не по-мальчишечьи, держат рукояти сохи и рало послушно и ровно ведет борозду, не выпрыгивая, как прежде, из земли. И, любуясь собою, проверяя силу рук, Варфоломей слегка нажимает на темно-блестящие рукояти, чуя, по натуге коня, взрыхляемую глубину, и вновь отпускает, выравнивая, и послушное рало тотчас приподымается, все так же ровно, без огрехов и сбоев, разламывая влажное лоно земли.

Что бы ни решил хан в далекой Орде, о чем бы ни сговаривались князья, что сидят где-то там, за дубовыми стенами больших городов, в узорчатых теремах, или, как сейчас, едут в дали далекие по рекам и посуху, – есть труд «в поте лица твоего», и радостно исполнять его именно так, чтобы горячие струи бежали по спине и рубаха была – как выжми, и чтобы сила послушно играла в руках, и легко и просторно дышала грудь, и нечаянная радостная улыбка невзначай освещала лицо, открытое ветру и солнцу! И чтобы впереди был подвиг. Великий духовный труд! И каждая новая борозда невестимо приближает его к этому подвигу. Скоро! Очень скоро! Ступай, сгибай крутовыйную шею, конь! Тяни сильнее! И ты тоже мокр, мой товарищ! И твои мышцы, как и мои, мощно ходят под атласною кожей. Ты добрый конь! И хозяева твои хорошо додержали тебя до весны, не дали исхудать, опаршиветь, потерять силы к весенней страде! Тяни, конь! Наклоняй морду, упирай сильнее в землю копыта свои! Вот и новая борозда! Уже половина поля рыхло чернеет за нами и полна жорких скворцов и грачей, что, суетясь и вереща, уничтожают сейчас разную насекомую нечисть, жуков и личинок. Погодите, птицы! Завтра начнем вас гонять, надобно сеять хлеб!

Тяни, конь! Ты, не ведая того, созидаешь основу земного бытия! Ты и твой пахарь исполняете высокий завет, данный Господом: в поте лица (всегда в поте лица!) добывать хлеб свой, хлеб насущный, им же стоят княжения, царства и языки. Тяни, конь! В начале начал всегда является труд, созидание. Труд земной и подвиг духовный – двуединая основа истинного бытия. И этот юный пахарь скоро станет твоим молитвенником, земля Русская!

Начались те дни великого напряжения сил, схожие с ратной страдою, когда мужики приходят с поля в грязи, поту и пыли и, едва ополоснувши лицо и руки, молча садятся жрать и, только отвалясь от глиняной латки со щами и рыгнув, бросают сиплым от устали голосом:

– Тот клин… у горелого займища… весь нонече довершил!

И жена, гордо подымая плечи, спешит с кашею, и дочь, чуть не в драку с сынишкою, торопясь наливает молока бате, и оба восхищенно взирают, как ест, двигая желваками, косматый отец. Клин у горелого займища довершен! А еще тетка Мотря баяла, что до субботы тамо ему не управить. Чево! Я говорил! Нет, я говорила! Нет, я!

– Не балуйте, тамо!

И рассеянная тяжелая рука нашаривает юркие льняные головенки, которые торопятся теменем, носом, лбом прижаться к горячей отцовской ладони и с ней и через нее прикоснуться, притронуться к вековечному великому подвигу россиянина, взрастившему хлеб и обилие на трудной своей земле.

Варфоломей ухитрялся вечером, когда все валились от усталости с ног, еще натаскать воды, чтобы Нюше с Катей было легче с утра со стряпнею, после чего, прочитав вечернее правило, провалиться в каменный, без сновидений сон.

Нюше подошло родить, когда уже отсеялись и подступало время покоса. Как на грех, в доме не было никого, и, ежели бы не Варфоломей, заглянувший со всегдашним «не надо ли чего», – невесть что бы и стряслось.

Завидя Нюшино лицо, покрасневшее, в крупном поту, точно усыпанное градинами, заслышав ее протяжные стоны, Варфоломей растерялся. Хотел было бежать за повитухою, но Нюшин крик: «Олфера-а-а! Не оставляй меня, не оставля-а-а-ай! А-ой! Ой! А-а-ой!» – заставил его остояться. В голове лихорадочно напоминалось: что надобно, надобно что?! Воды горячей, много! – сообразил он – и скорей! В загнетке еще нашлись горячие уголья. Под непрерывные то затихающие, то усиливающиеся стоны он раздул огонь, затопил печь, вздвинул прямо в огонь большой глиняный горшок с водою. Потом, сцепив зубы и стараясь ни на что не смотреть, развязал и распустил на Нюше пояс и завязки сарафана и исподницы, совершенно не понимая, как он станет принимать роды у нее.

«Васильиху надо! – с отчаянием думал он. – И в доме никого, ни отца, ни матери и ни единой бабы, все на огородах да в поле!» Двадцать раз намеревал он побежать за помочью, но Нюша, вцепляясь в него потной рукой и дико оскаливая зубы, мотая раскосмаченною головою, не отпускала Варфоломея от себя… В самый, как показалось ему, последний миг в горницу ворвалась Катерина, за нею следом попадья, Никодимиха, и Варфоломей, к великому своему облегчению, был выставлен за порог, где его нашла мать, Мария, в великом страхе и трепете.

Варфоломей так и не понял, когда же домой явился Стефан и когда, в какой миг его самого снова позвали в горницы, где и показали крепенького, с красною, точно ошпаренной рожицею, уже умытого и запеленатого малыша.

Взглянув на постелю, он увидел прежде всего промытые страданием и счастьем огромные Нюшины глаза. Казалось, вся прежняя тонкая духовность и еще что-то несказанное, неземное, воскресли в ней после перенесенных родовых мук.

Варфоломей стоял недвижный, оторопелый и смотрел, переводя взгляд с роженицы на ребенка. Почему он был уверен, что Нюша должна умереть? (Больше того, знал, что так оно и будет!) И почему он сейчас не чувствует, что ошибся в предвиденьях своих?

Однако Нюша была жива, и по робкой, счастливой улыбке, посланной ею Стефану (Варфоломей только теперь заметил старшего брата, стоявшего в головах постели), он понял, что все уже позади и то, чего он так боялся в последние месяцы, вновь отошло, отодвинулось, исчезло, или почти исчезло, точно прошедшая стороною, в немом блеске далеких молний, так и не разразившаяся гроза.

Удивительно быстро и как-то между делом (покос был трудный, часто перепадали дожди, и приходило то стремительно сметывать, то опять рассыпать для просушки полусухие копны) Варфоломей научился обстирывать и обмывать Нюшиного малыша, даже и купал его сам, в корыте, держа на ладони (и справлялся с этим ловчее юной матери).

Стефан снисходительно допускал такое вмешательство брата в свою семейную жизнь. Со временем, войдя во вкус, иногда и сам сваливал на Варфоломея докучные «бабские» заботы:

– Олфер! Помоги тамо! – произносил он, утыкая нос в книгу, и Варфоломей тотчас откладывал недошитый хомут и брался обихаживать малыша.

Люльку для ребенка готовили оба брата: Стефан сколачивал остов, а Варфоломей вырезал узоры на ней.

Младенца, по обычаю, когда минуло сорок дней со дня родин, нарекли Климентом, в честь святого Климента равноапостольного.

Воскресшая Нюша так привыкла к услугам Варфоломея, что подчас переставала даже стесняться его. Просила подать малыша, одновременно выпрастывая набухшую грудь из расстегнутого сарафана.

Глава тринадцатая

Осень. Срублены новые хоромы для Стефана с Нюшей. Петр с Катериной перешли жить к отцу Никодиму. Безо споров поделены слуги, пажити и добро.

Опустел старый Кириллов терем. Когда-то тесный, рубленный всего в две связи, он теперь нежданно оказался слишком большим.

Из Орды воротился князь Семен с пожалованьем. Великое княжение владимирское осталось за Москвой. Радонежане, старые и новые, вздохнули облегченно. Не знали еще, каков новый князь и как проявит себя, но так хотелось прочного, незамутненного княжескими ссорами и наездами ханских послов мира! По хотенью своему и князя Семена за глаза наделяли многими добродетелями: нищелюбив, справедлив, богомолен, трезвенен… Вскоре радонежская дружина, вкупе с переяславской, ушла в поход к Новгороду Великому. Туда же выступили владимирская, суздальская, ростовская и ярославская рати. Князь Семен, видимо, не шутя намерил продолжать дело отца. Общего ополчения, впрочем, не собирали, так что сыновья Кирилловы остались дома. Видно стало, что до серьезной войны дело все-таки не дойдет.

Варфоломею по осени пришлось ехать с хлебным обозом в Нижний Новгород, так что серьезный разговор с матерью отложился опять.

Воротился он с огрубевшим, иссеченным холодными ветрами лицом, повзрослевший, смутный от переполнявших его новых впечатлений и дорожных картин, в коих ему теперь предстояло разбираться на досуге.

Нищие на раскисших дорогах; грязь и дожди; купеческие байки о разбойниках, вырезывавших по дороге к Мурому будто бы целые караваны гостей торговых; дымные, вросшие в землю, крытые соломою избы, скирды хлеба; воронье на падали; бабы, что, сложив руку лодочкой, долго смотрят вслед обозу, словно провожая родных; короткие ночлеги, дорожная усталость и тоска; и вдруг, на круче Клязьмы, вознесенный громадою валов и царственною роскошью белокаменных соборов, потрясший его Владимир, про который он только лишь слышал до сих пор.

Он выстоял службу под величавыми сводами Успенского собора, побывал в Дмитровском храме, засунув нос и на митрополичий двор, откуда его, впрочем, довольно нелюбезно выгнали, потолкался в торгу, наслушавшись разных разговоров и толков, наглядевшись на торговое многолюдство, уличную тесноту и всегда резкое в огромном городе сочетание выставленного напоказ богатства и нищеты. Уже здесь он увидел многочисленных татарских гостей, развалисто, словно хозяева, ходивших по городу, приметил и косые взгляды горожан, бросаемые на непрошеных гостей, и татарская «дань неминучая», о которой каждую осень починали толковать в Радонеже, наполнилась для него новым глубоким смыслом. Страна с великим прошлым, некогда могучая и славная, была зажата и стеснена горстью сыроядцев чужой, бехметовой веры! Все, о чем с прискорбием говорили еще в детстве, во граде Ростове, все, о чем толковал ему брат и спорили взрослые в Радонеже, нет-нет да и возвращавшиеся к прошлому, недоумевая, почему с такой легкостью поганые завоевали страну, – все обрастало теперь плотью, зримо являлось взгляду и требовало действенных решений ума. Бродя по владимирскому торгу, Варфоломей живо вспоминал рассказы Стефана о давнем ростовском вече, так и не похотевшем помочь восставшей Твери. Он остро вглядывался в лица, гадая, как бы поступил на том ростовском вече этот мужик, и тот ремесленник, или этот вон рыжий купчина с толстенными ручищами и весело-румяным незаботным лицом? Пошел бы со всеми громить поганых или бежал бы впереди всех, спасая свою жизнь?

Как понимают сами себя, как чувствуют ближних своих все эти люди?

Вот боярыня, вылезши из возка перед лавкою гостя-сурожанина, надменно оглядывает толпу и кидает не глядя сунувшейся к ней нищенке медную монету ордынской чеканки, за которой та, падая в грязь, долго елозит, разыскивая деньгу под ногами прохожих, и, наконец найдя, удоволенно прячет куда-то за пазуху… А вот минуту спустя около той же нищенки останавливается баба, бредущая с рынка, и, улыбаясь, что-то выспрашивает ее, а та отвечает, пригорюнясь, покачивая головой, только и слышно: «Милая!», «И-и, милая!», «А я, милая!»…

– А у нас летось и все погорело! – доносит до него голос нищенки, уже значительно более бодрый, чем в начале разговора, совсем без плаксивости, словно делится с кумою деревенскими сплетнями.

И наконец баба достает из торбы ножик и каравай хлеба, отрезает краюху и подает нищенке, и обе кланяются одна другой, и снова только и слышно: «Милая!», «Да что ты, милая!». Женщины наконец расходятся, и нищенка украдкою мелко крестит поданную краюху. «Вот этот лепт – от Господа!» – думает, провожая ее глазами, Варфоломей.

Что может их всех собрать, сплотить воедино, заставить понять, что все они братья, единый народ, и никоторый никоторого не богаче и не беднее, как поняли это сердцем те две женщины, одна из которых поделилась с другою краюхою хлеба не выхвалы ради и не ради платной заслуги перед престолом Всевышнего, а только затем, что та нынче во временной трудноте, в беде, которая ее саму пристигнет когда-то или, поди, уж и пристигала не раз!

Здесь опять и наново утверждался Варфоломей в правильности избранного пути. Только молитва, дух Господень, только святая Православная Церковь возможет вновь собрать и соединить во взаимной любви многострадальный русский народ!

В Нижнем Новгороде Варфоломей, опять же впервые, увидал торговую мощь великого волжского пути. Ихний хлебный обоз, где был собран двухлетний запас не одного только Кирилла, но многих радонежан (хлеб посылали столь далеко, в Нижний, нарочито: чтобы выручить толику серебра на ордынский выход), показался лишь малою каплей, крохотной ниточкой среди тьмочисленных обозов, притекающих ежедневно и еженощно на великий нижегородский торг.

Шум, рев, разноголосое мычание и блеяние пригоняемых стад скотинных; конское ржание; нелепые, горбатые туши верблюдов и их покачивающиеся над толпою безобразные морды; разноязычный гомон тьмочисленной толпы, смешение лиц и одежд; рабы и рабыни, выставленные на продажу… Величавый ход великой реки, скопление судов у пристаней – бокастых паузков, учанов и насадов, людей и лодок, волжских «веток» и новгородских «ушкуев»; персидские, татарские, бухарские, фряжские и иные заморские гости, армяне и греки, аланы и черкасы, хазары, имеретины и готы, тверичи и новгородцы, торгующие в своих походных лавках рыбьим зубом, воском и многоразличной узорной кованью; груды товаров в рогожных кулях, бочонках, корчагах и ящиках, то под легкими навесами, то просто так наваленные на берегу…

Хлеб удалось продать (выменять на шкуры, обменяв последние, в свою очередь, на серебро) только на четвертый день, к вечеру. Насколько удалась сделка, Варфоломей (торговались и считали старшие) не мог судить. От него требовалось теперь только одно: зашить в пояс причитающиеся ему рубли и серебряные диргемы и довезти их сохранно до дому (что он и исполнил, невредимым воротясь в Радонеж).

За четыре дня в Нижнем насмотреться пришлось всякого. Потрясло его, что русские продавали русских же рабов иноземцам. Как это могло быть, никто ему толком изъяснить не умел, даже и сами рабы-полоняники. Кого-то выкупали из татарского полона, кого-то тут же и продавали вновь. Кто-то, быв холопом у своего боярина, попал сюда после разорения господина… В том, что свои продают своих, было опять нечто такое, против чего должен он будет когда-нибудь направить все силы своей души. Не должно христианину роботити за братью свою! Вообще не должно! К чести русской церкви, что она запрещала держать холопов на землях своих. Но те рабы, те домашние холопы, свои, ближние, почти члены семьи, как у них в дому, – тот же Тюха Кривой, его старший друг и учитель в многоразличных ремеслах, – что ж, после смерти родителя и он мог бы попасть сюда, на это всесветное торжище, и быть продану в дали дальние, в чужие земли, к языкам незнаемым: в песчаную Бухару, в степи ли, на Кавказ, за Железные ворота или еще дальше, за море Хвалынское, в сказочную Персию, в Египет или пустыню аравийскую?!

И вместе с тем какая сила во всем! Правы суздальские князья, что замыслили перебраться сюда, в эти недостроенные еще, раскидисто рубленные на горе бревенчатые твердыни, в гордый Кремник, вознесенный над торгом и великою, уходящей в далекие дали рекой. И пожалуй, не так уж легкомыслен был деинка Онисим, кричавший, что суздальский князь сможет восхотеть схватиться с князем московским за великий владимирский стол! И этому, – тут же подумал он, – не надо дать свершиться. Да будет единою исстрадавшаяся в которах княжеских Русская земля! Впрочем, в суете нижегородского торга подобная мысль и самому ему показалась предерзкою. Как, в самом деле, справиться с этим кипеньем, напором и всесокрушающим движением? Чей голос не утонет и сможет быть услышан в реве, гуле и грохоте этой толпы? Труду духовному потребна тишина великая. Из многошумной Александрии или Антиохии сирийской праведники уходили в безлюдье пустынь, дабы там наедине с природой и создателем бытия воспитывать и устремлять дух свой к подвигу отречения. И, уже воспитавши себя, умудренные опытом пустынножительства, приходили проповедовать на стогны многошумных городов…

За два дня до отъезда ему удалось узнать о пригородном монастыре Вознесения Господня, основанном не так давно постриженником Киево-Печерской обители Дионисием, который сперва ископал себе пещеру, подобную киевским, и спасался в ней, пребывая в полном безмолвии.

Не медля нимало, Варфоломей направил свои стопы в монастырь, даже не придумав толком, о чем он станет беседовать с Дионисием, ежели тот восхощет принять незнакомого отрока.

Монастырек был невелик, церковь и кельи – новорубленые, из еще светлого, едва обветренного леса. С замиранием сердца вошел Варфоломей в ворота монастыря. Все было так знакомо, так сходствовало его тайным помыслам! Привратник, вглядевшись повнимательнее в лик юноши и улыбнувшись, сам спросил, словно бы догадав о намерениях гостя:

– К авве Дионисию?

Варфоломей молча кивнул, весь залившись жарким румянцем.

– Пожди мал час! – ответствовал привратник.

Шла служба. Варфоломей стал позади негустой толпы прихожан и начал горячо молиться. То ли место, где стоял монастырь, то ли душевное расположение Варфоломея было таково, что он на молитве забыл обо всем на свете и был как во сне, так что, когда привратник тронул его за плечо, он не сразу сумел обернуться, понять, что его зовут, и прийти в сознание.

Дионисий, вероятно, приметил незнакомого юношу еще на молитве, во время богослужения. Во всяком случае, быстро оглядев гостя с головы до ног и, видимо, поняв, что перед ним далеко не простой паломник, что ходят по святым местам, сами не ведая чего же ради, он пригласил Варфоломея к себе в келью, поставленную на скате горы, чрезвычайно простую, рубленную в две связи, из второй половины которой ход шел прямо в пещеру, ископанную некогда подвижником для первого пристанища своего и служившую ему и поныне убежищем молитвенного уединения.

Дионисий был еще не стар, худ, горбонос, с проницательным и острым взглядом, в котором тотчас угадывались ум, воля и сугубая твердота нрава.

Варфоломей, приняв благословение у старца и справясь с первым смущением, как можно кратче изъяснил, кто он и откуда и каковых родителей. Дионисий удоволенно склонил голову, его первое впечатление об этом отроке подтверждалось – гость был еще менее прост, чем даже и сам умел помыслить о себе!

Скачка́ми, словно падающая со скалы вода, разговор, затронув то и другое и третье, втек наконец в русло общих духовных интересов, и оба скоро поняли, что «нашли друг друга». Так люди близкого духовного склада и равной культуры по двум-трем невзначай брошенным замечаниям узнают один другого в толпе и тотчас находят и общие темы для разговора, и даже общие умолчания о том, что известно и понятно каждому из них и неведомо окружающей толпе.

По какой-то странной робости или по скромности, Варфоломей до самого конца так и не признался старцу, что сам собирается в монастырь.

О чем они говорили в ту первую встречу, Варфоломей тоже впоследствии не мог связно припомнить. Впрочем, он больше слушал, чем говорил сам. Его всегдашнее немногословие сослужило ему и в этот раз добрую службу. Запомнилось только, что речь как-то вдруг повернулась к тому, о чем он так пытливо и страстно думал на протяжении всей дороги. Скорби родимой земли, ее прошлое величие, величие ее пастырей духовных и долг праведника перед лицом днешней беды – вот то, что немногими яркими словами набросал перед ним Дионисий и что, словно клинок и ножны, так сходилось с его личными размышлениями.

Провожая Варфоломея, не посмевшего слишком злоупотреблять временем знаменитого подвижника, Дионисий тонко улыбнулся и заметил, что не говорит гостю «прощай», чая узреть его еще не раз, и, возможно, в новом обличии. Варфоломей и здесь не признался в своих, почти угаданных Дионисием мечтах, только пламенно покраснел в ответ и, покраснев, похорошел почти девическою или, скорее, ангельскою красотою. Таким и запомнился Дионисию, не раз вспоминавшему потом, уже много времени спустя, о первой встрече с будущим радонежским подвижником.

Подъезжая к дому, Варфоломей думал только об одном: как скажет матери, что все сроки исполнились и ему теперь надлежит, не отлагая боле ни на один день, ни на час, исполнить то, к чему он приуготовлял себя всю предыдущую жизнь.

Глава четырнадцатая

Дома всё вроде бы по-прежнему. Только отец, встречая сына, почти не поднялся с постели да мать, всматриваясь в его слегка загрубелое, решительное лицо, приветствовала Варфоломея с незнакомой ему ранее почтительной робостью. Выслушивая дорожные рассказы, она накрывала на стол, опрятно и быстро расставляла блюда, достала тарель с рыбным студнем, сама натерла редьки сыну и налила топленого молока.

– Нюша и Стефан здоровы, всё слава Богу! Баня истоплена. Поешь, помойся и ложись почивать. Утро вечера мудренее! – Тем и закончился их первый разговор.

Назавтра она, еще до прихода братьев с женами, сразу же после трапезы, сама увела его для разговору в светелку и, плотно прикрыв двери, усадив сына на лавку, а сама севши прямь него на сундук, потупилась, разглаживая платье на коленях сухими, узловатыми руками, затрудняясь, с чего начать. Под ее пальцами повиделось, что и ноги у матери усохли, истончились совсем, и вся она, как вдруг бросилось в очи Варфоломею, высохла, олегчала, почти потеряв женскую округлость плоти.

Наконец Мария, справясь с собою, подняла глаза:

– Отец плох! Видишь сам, уж и встает с трудом! Все тебя сожидал… Ты потолкуй с им… Недолго ему с детьми говорить-то осталось…

Все было не то, и Мария вновь опустила глаза долу. Варфоломей молчал. Он ее понимал, конечно, не мог не понять, с самого первого погляду, с того еще мига, как зашли в особный покой и уселись прямь друг друга беседовать.

«Ты видишь, мамо, сколь я ждал и терпел! А теперь уже ничто не держит меня. Братья избрали свои пути, а меня сожидает мой. И отец не должен зазрить. Не вы ли сами говорили, что я „обитель Святой Троицы“ и мой путь изначала – служить Господу! Отпусти, мамо!» – говорило его молчание.

– Братья заходят? – спросил он.

Мария кивнула.

– Оногда и Катерина забежит… Да што! Братья оженились, пекутся ныне, как женам угодить! – тяжело отмолвила она. – Со стариками молодым трудно. Своя жисть… – Не кончила.

Варфоломей промолчал. «Отпусти меня, мамо! Я был заботливым сыном тебе и отцу. Быть может, самым заботливым из сыновей. А сейчас – отпусти! Уже исполнились сроки. Ты знаешь сама! И птица вылетает из гнезда, когда у нее отрастают крылья, а я человек, мамо, и путь мой означен от юности моея! Нехорошо умедлить на пути, предуказанном самим Господом!»

– Ты, Олфоромей, печешься, како угодить Богови, это благая участь! Но подумай о нас с отцом. Оба мы нынче в старости, в скудности и в болезнях! Кого, кроме тебя, могу я просить? Сама бы… Без отца… прожила и за невестками! Голоса не возвышу уже и мира не нарушу в семье. А отец не может! Все блазнит ему господинство в доме… Не хочу, чтобы при гробе лет повздорил со своими детьми!

Молчит Варфоломей. «Мамо! Почто не Стефан и не Петр, а я должен взвалить на плеча свои еще и сей крест и сию суетную ношу! Не уподоблюсь ли я жене нерадивой, умедлившей встретить жениха? Не сам ли Христос повелел бросить отца своего и матерь свою и идти за ним? Думаешь ли ты обо мне, мамо? А ежели я не справлюсь с собою и втайне почну желать вашей кончины, твоей и отца, мамо? Того греха мне и Господь не простит!»

– Ты не станешь ждать нашей смерти, Олфоромей! – возражает мать молчанию сына. – А жить нам осталось недолго. Дотерпи! Проводи нас с отцом до могилы! Опусти в домовину и погреби. Тогда и ступай с Богом! А я из могилы благословлю тебя на твоем пути! Припаду к стопам Господа нашего, да наградит тебя за терпение твое!

«Мамо, ты разрываешь мне сердце! Я должен уйти! Ты это знаешь сама. Или я беспощаден к тебе? Или это юность моя не может и не хочет больше ждать? Или я жесток пред тобою, мать моя, рождшая и воспитавшая мя и вскормившая млеком своим? Или я, как и прочие дети, будучи в неоплатном долгу у родителей своих, ленюсь и небрегу отплатить хотя малым чем долг свой при жизни родительской? Господи, подай мне знак, дай совет, как поступить в этот час!»

– Я не понуждаю тебя, Олфоромеюшко. Токмо прошу! Не можешь – ступай с Богом. Простись токмо с отцом по-хорошему. Мы ить и одни проживем, с Господней помогой! Прости меня, старую!

Она потупляется вновь, и Варфоломей видит, как вздрагивают худые материны плечи, как кривятся судорожно губы, сдерживая рыдание, как робкая слеза осеребряет ее ресницы…

«Ты не ведаешь, мамо, какой жертвы просишь у меня! Я уступаю тебе, но и сам боюсь за себя в этот миг. Выдержу ли без ропота этот последний искус? Господи, владыка добра! Помоги мне днесь на путях моих!»

– Хорошо, мамо. Я остаюсь, – говорит он.

Ему приходится поскорее поддержать мать, чтобы Мария не рухнула в ноги сыну своему.

Глава пятнадцатая

Ближайшие два года не прошли совсем даром для Варфоломея. Отец был прикован к постели, братья и верно, как говорила мать, больше угождали женам своим, и на него пали те хозяйственные заботы, которые ранее исполняли Яков, Стефан, Даньша или сам боярин Кирилл. Ему пришлось-таки поездить и походить с обозами, неволею научиться торговать; много раз бывать в Переяславле, этой второй церковной столице московского княжества, где он даже завел знакомства в монастырских кругах; побывал он и в других, ближних и дальних городах – в Хотькове и Дмитрове, в Юрьеве-Польском и Суздале, спускался по Волге от Кснятина до Углеча-поля. По крайней мере единожды довелось ему увидеть Москву, куда Варфоломей попал в числе радонежан, вызванных на городовое дело. (Когда набирали народ, можно было и поспорить – свободные вотчинники, в отличие от черносошных крестьян, не несли городового тягла, но Варфоломей не стал спорить. Ему самому было любопытно поглядеть стольный город своего княжества, а работы он не боялся никакой.)

Москва, хотя и обстроенная Калитой и красиво расположенная на горе, над рекою, все же сильно уступала Ростову, Владимиру и даже Переяславлю. Город, однако, был многолюден, а народ напорист и деловит: московичи явно гордились своею столичностью. Варфоломей нашел время побывать в монастырях, Даниловом и Богоявления, обегал Кремник, благо они тут и работали, починяли приречную городьбу, и даже увидал мельком князя Семена, молодого, невысокого ростом, с приятным лицом и умными живыми глазами. Он шел в сопровождении каких-то бояр и свиты и слушал, кивая, то, что говорил ему забегавший сбоку, привзмахивая руками, седой боярин, сам же бегло окидывал взглядом строительство и даже, остановясь невдали от Варфоломея, указал рукою одному из бояр на что-то, вызвавшее его особое внимание. Передавали, что князь Семен только что воротился из Орды, где представлялся новому цесарю, Чанибеку.

Мелькнул и исчез пред ним кусочек той «верхней» жизни, со своими, неизмеримо важнейшими, чем его собственные, трудами, успехами, бедами и скорбями. Важнейшими уже потому, что от них, от этих трудов княжеских, зависели жизни и судьбы тысяч и тысяч прочих людей – бояр, торговых гостей, ремесленников и крестьян. Что было бы сейчас со всеми нами, не прими Чанибек милостиво Семена? Верно, уже бы скакали гонцы по дорогам и в воздухе пахло войной!

Митрополита Феогноста, как ни хотелось ему, Варфоломей в этот наезд так и не видел. Баяли, что духовный владыка Руси все еще не воротился из Орды.

Пригородные московские монастыри, как и большие монастыри Переяславля – Горицкий и Никитский, вызывали в нем одно твердое убеждение: туда он не пойдет. Варфоломей даже затруднился бы сказать, почему именно. Верно, из-за той самой «столичности», которая тут упорно лезла в глаза: соперничества и местничества, тайной борьбы за звания и чины, страстей, связанных с близостью к престолу, которые он и не зная знал, – чуял кожей этот дух суетности, враждебный, по его мнению, всякому духовному труду. Раз за разом ворочаясь из своих путей торговых, Варфоломей все больше убеждался в том, что его замысел – уйти в лес и основать свой собственный, скитский монастырь – есть единственно правильный и единственно достойный путь для того, кто хочет, не суетясь и не надмеваясь, посвятить себя единому Богу.

Между тем время шло. Кирилл все больше слабел и уже начал, не шутя, поговаривать о монастыре. Он бы, верно, и давно уже посхимился, да не желал оставлять Марию одну, а та тоже, давно подумывая о монастыре, не могла оставить одиноким своего беспомощного супруга. Им обоим не хватало какого-то толчка, быть может внешней беды, дабы решиться покинуть мир.

У Кати с Петром появился ребенок, девочка, а вскоре обе невестки опять понесли, почти одновременно.

Варфоломей, который нынче нечасто встречался с Нюшей, не сразу почуял приближение беды. Нюша была уже на сносях, когда Варфоломей, встретив ее случайно у младшего брата (она пришла к Кате за какой-то хозяйственной надобностью), вдруг, невесть с чего, испугался до смертельного ужаса. Да, лицо у Нюши было слегка нездоровым, подпухло, под глазами появились отчетливые мешки, но не это перепугало Варфоломея. Она болтала, даже смеялась, пробовала подшучивать над ним, а глаза у нее в это время отсутствовали. В них, в самой-самой глубине зрачков, была пустота. Он решил, что это наваждение, пробовал стряхнуть с себя глупый страх и не мог. Что-то должно было произойти, возможно, то, чего он ждал тогда, два года тому назад, и просто ошибся во времени. Вечером этого дня он долго и горячо молился о здравии рабы Божьей Анны, но и молитва как-то не доходила до сердца на этот раз, не могла перебить тревожного ожидания беды.

Много лет спустя Варфоломей, к тому времени старец Сергий, так развил в себе эту способность угадывать грядущую человеческую судьбу, что уже ни разу не обманывался в предчувствиях своих. Близкая смерть или тяжкое несчастье, увечье ли, плен, болезнь виделись ему заранее, как бы написанными на челе человека, и даже сроки несчастий он мог предугадать и называл довольно точно. (Свойство нередкое у людей тонкой духовной организации, хоть и не объясненное до сих пор наукой.)

О своих предчувствиях Варфоломей не говорил никому. Только внутри себя во все эти последние месяцы как бы сжимался весь, собирался в комок, словно ожидая удара.

Сама Нюша ничего такого не подозревала: была весела, ровна, хлопотливо готовила свивальники и сорочки будущему младению. Она уже и ходила тяжело, переваливаясь точно утка.

Осенние ветры сушили и вымораживали землю. Сухой серый ольховый лист на утренниках хрустел под ногой.

Роды прошли благополучно – так повестила ему Никодимиха. (Варфоломей как раз возвращался из лесу.) Безумная надежда на то, что он и ныне сумел ошибиться, билась в нем, когда он взбегал по ступеням Стефанова терема. Но с первого же взгляда на брата, на его потерянное, смятенное лицо, на хмурую Катерину, что сидела ссутулясь у постели роженицы, Варфоломей понял, что дело плохо. Нюша лежала вся в жару, румяная, почти красивая, и не узнавала никого. У нее тотчас после разрешения от бремени началась родильная горячка.

Прибежала мать, вызывали ворожею и Секлетею, знахарку. Больную обмывали, поили травами, заговаривали – не помогало ничего.

Гадали, что делать с младенцем (Нюша опять принесла мальчика). То ли искать кормилицу, то ли выпаивать ребенка козьим молоком из коровьей титьки? Спор разрешила Катерина, сама недавно родившая, которая решительно унесла ребенка к себе.

– Выдумают тоже, кормилицу! Как еще и придет, поди их разбери! – сердито проговорила она. – У меня самой молока хоть залейся! Надо – и троих выкормлю!

Потянулись томительные часы, дни, когда Нюша была между жизнью и смертью. Жар наконец спал, и она пришла в сознание, но таяла как свеча. Женщины, сменяясь, не отходили от больной. Варфоломей, забросив все дела, тоже сидел у Нюшиной постели в очередь с братом. Ему было тяжелее, чем Стефану. Он знал, что это конец.

Нюша то плакала, то жаловалась, просила помочь, капризила, словно малое дитя. Несколько раз просила принести ребенка, даже брала на руки. Слабым голосом прошала у Стефана:

– Как назовем?

Посчитав сроки, Стефан назвал несколько святых. Остановились на Иоанне.

– Ванятка! – тоненьким детским голоском прошептала Нюша, попробовала улыбнуться.

Варфоломея она, когда он приходил, брала за руку и подолгу не отпускала, не позволяла отходить. А когда он сменялся, упрекала шепотом:

– Покидаешь, да?

– Стефан придет! – отвечал Варфоломей.

– Стефан… – Нюша прикрывала глаза.

День ото дня ей становилось все хуже. Похоже было, что и растить ребенка придется уже без матери…

Варфоломей пытался всячески разговорить, успокоить Нюшу, обещал скорое выздоровление. Она слушала, и непонятно было – верит или нет? Верно, ей очень хотелось верить, что так и будет.

…В этот день Варфоломей припозднился с делами и, когда подходил к Стефанову дому, невольно ускорил шаги. Стефан стоял на крыльце и ждал брата.

– Тебя зовет! – выговорил хмуро.

– Очень плоха? – вопросил Варфоломей.

Стефан, не отвечая, махнул рукою и пошел как-то вкось, деревянно шагая, вглубь сеней.

Нюша лежала тихая-тихая, почти не дыша. Ему показалось даже, что она спит. Но Нюша, заслышав шаги, тотчас открыла глаза.

– Ты один?

Варфоломей кивнул и уселся на скамеечку, рядом с постелью, нашарив исхудалые Нюшины пальцы.

– Сейчас Катя придет, – сказала Нюша без всякого выражения и замолчала.

Пальцы ее были холодны и даже не ответили на его пожатие. Он вздумал было вновь утешать ее, но Нюша слабо, как отгоняя муху, отмахнула головой и спросила, глядя мимо него в пустоту:

– Скажи… Не обманывай только! Я умру?

Варфоломей склонился к постели, беззвучно зарыдав. Когда-то он так же точно не мог соврать умирающей маленькой девочке. Но сейчас ему было тяжелее во сто крат.

– Да, – прошептал он.

Нюша с трудом подняла руку и огладила его разметавшиеся кудри.

– Не плачь! – сказала она. – Мы встретимся с тобою там, да?

– Да! – захлебываясь слезами, не подымая лица, отмолвил он.

– Я была такая глупая… – задумчиво протянула она, – глу-у-пая, глупая! Больше такая не буду… Помнишь, ты мне сказывал про Марию Египетскую? Мне надо было вместе с тобою уйти в монастырь! Ну, не вместе, а где-нибудь рядом… И приходить к тебе на исповедь каждый год. Нет, каждый месяц! Или лучше по воскресным дням… Ой! Кто там? – испуганно выкрикнула она, уставясь в темный угол.

– Никого нет! – ответил Варфоломей, невольно поглядев туда же.

Нюша говорила все торопливее и торопливей и уже явно начинала заговариваться. Темно-блестящий взгляд ее сделался недвижен, а рука заметно отеплела. У нее подымался жар…

Как давно это было уже! И словно все повторяется вновь. Стефан, испуганный, стоит за дверями, а она – девочка Нюша – умирает у него на руках…

Хлопнула дверь. Катя от порога спросила:

– Жива?

– Жива еще! – помедлив, ответил Варфоломей и прошептал тихо, самому себе: – Еще жива…

В комнату постепенно собирались женщины. Вошла мать. Потом попадья.

Нюша бредила, взгляд ее сделался мутным, она уже вряд ли узнавала кого. Варфоломей встал и вышел на улицу. Стефан стоял в сенях и плакал, зарывшись лицом в Нюшин тулуп.

Нюшу обряжали вечером. Обмыли, переодели, положив на три дня в открытую домовину. Много суетились, много плакали. Приходил ведомый под руки отец. Мелко покачивая головою, говорил с покойницей как с живой, в чем-то упрекал, за что-то хвалил ее. Приходили Нюшины подружки, родственницы и матери подружек. Дьячок из церкви читал над Нюшей часы.

Дома варили кутью, готовили поминальную трапезу. Катя сердито раскачивала колыбель с маленьким Ванюшей, приговаривала ворчливо:

– Етот-то будет жить! Ишь, господин какой! Беда, матки нету на тебя, пороть-то тебя будет некому!

Варфоломей наклонился над колыбелью (младенец тотчас затих и зачмокал ртом) и осторожно поцеловал крохотный лобик. В этом ребенке теперь осталась ее душа…

Когда колоду с телом уже опустили в могилу, засыпали землею и, утвердив крест и разделив кутью, разошлись, Варфоломей задержался на погосте. Отойдя в сторону, он поглядел на небо. Холодное, оно еще хранило отблеск угасшего солнца, и легкие лилово-розовые облачка, просвеченные вечерними лучами, прощально сияли над землей, прежде чем потускнеть и раствориться в сумерках ночи.

«Я была такая глупая, больше не буду!» – донесся до него тихий голосок. Откуда? С высот горних? Или с погоста?

Оглянувшись, он заметил вдалеке высокую фигуру Стефана, он брел, шатаясь, в сторону леса. Варфоломей догнал брата, тронул за рукав. Стефан оглянулся, глаза его почти безумно сверкали.

– A-а, это ты!

– Идем домой. Ждут, – выговорил Варфоломей.

Стефан поглядел слепо, двигая кадыком, силясь что-то сказать. Наконец разлепил тонкие губы:

– Перст Господень! Судьба… Должен был сразу… Разом… Все оставить… Оставить мир… Должен был уйти в монастырь… Да! Да! За дело! Поделом мне! Поделом! Поделом! Боже! – выкрикнул он, давясь в диком смехе и рыданиях. – Почему ее, а не меня?!

Варфоломей силой увел его с погоста.

Глава шестнадцатая

Стефан ушел в монастырь сразу же, как отвели сороковины по Нюше. Дом и добро передал Петру, ему же с Катей вручил на руки обоих младенцев.

Смерть Нюши и уход Стефана осиротили семью. Отец сразу сник, начал забываться, почасту сидел, уставя глаза в пустоту, и что-то шептал про себя. Мать перебирала какие-то тряпки, доставала старинные выходные порты из сундуков, молча прикидывала, думая свою тайную думу. Единожды сказала, без выражения, как о решенном:

– Мы с отцом уходим в монастырь. К Стефану, в Хотьково. Там и женская обитель недалеко.

Варфоломей этого ждал, потому только молча склонил голову.

– Вот, сын!… – прибавила Мария, усаживаясь на край сундука и бессильно роняя руки на колени. Живешь, живешь, сбираешь, копишь, а для чего оно? Все истлело, изветшало, исшаяло, как и мы с родителем твоим! Чаю, недолго уже и проживет старый… Да и мне без него незачем больше жить. Скоро освободим тебя, Олфоромеюшко! Ты уж потерпи…

Варфоломей сделал безотчетно самое верное: подошел к матери и молча приник к ее плечу. Больше они об этом не говорили.

Вскоре в доме началась деловитая суета прощаний, сборов, вручения вольных грамот последним оставшимся холопам. Уходя в монастырь, Кирилл отпускал на волю всех.

Отбирали что поценнее на продажу, на вклады в монастыри – останнее серебро, рухлядь, иконы и книги. Как мало оставалось от прежних ростовских богатств боярина Кирилла! Насколько богаче были они в своем старом дому, уже разоренные, уже приуготовившиеся к переезду в Радонеж! И какою ненужною суетою выглядели все эти скудные остатние сокровища боярской семьи! Жизнь кончается, и кончается все. Ничего не унесешь с собою. Ничего или почти ничего не оставишь от себя на земле! Все почиет рассыпаться прахом, стареть и ветшать прямо на глазах. И лучше, много лучше поступить по обычаю, раздав одежды нищим, а другую утварь – церкви, на помин души. То, что надобно человеку, он всегда создает сам. Не потому ли и Христос заповедовал не скапливать богатств тленных, кои червь точит и тать крадет?

Варфоломея мать благословила семейною иконою Богоматери. Отец вручил ему образ Николая Мирликийского. Несколько служебных книг, труды Василия Великого – вот все, что осталось ему и с чем он вскоре уйдет в монастырь.

Варфоломей сам отвозил родителей в Хотьково. Сам передавал вклады и договаривался с игуменом.

Отец, принявши постриг, вскоре слег и уже не вставал. Брат, с которым он поместился вместе в келье, ухаживал за Кириллом Господа ради, отказавшись от предложенной Варфоломеем платы.

Стефан также почасту сидел у отца. Два монаха, отец и сын, они почти не разговаривали друг с другом, разве что Кирилл просил подать воды или помочь поправить изголовье. Оба молчали, каждый о своем. Так же молча Стефан вставал по звуку монастырского била, когда начиналась служба, и Кирилл молча кивал ему, разрешая уйти. Только раз как-то и вопросил Стефана, с одышкою, глядя в потолок:

– Тута останесси? Али куда на Москву, может?

И в голосе просквозила робкая надежда на то, что сын, в коего Кирилл вложил некогда все силы своей души, все-таки не посрамит чести семьи, достигнет, досягнет, хотя бы и на духовном поприще, достойных их прежнего боярского звания высот. Стефан понял невысказанную мысль отцову, кивнул, отмолвил кратко:

– Может быть. Подумаю, отец.

Не хотелось огорчать старика, хотя сейчас, после смерти Нюши, всякие мысли о суетном преуспеянии покинули голову Стефана, и хотел он, так, по крайней мере, казалось ему самому, только одного: уединения.

Варфоломей навещал родителей изредка. Надо было опять пахать, снова сеять, вести ненужное хозяйство, хотя бы ради того, чтобы отец с матерью могли умереть в покое, не заботясь там и не гадая о домашних делах, чтобы после всего передать дом и землю Петру непорушенными.

Осенью он отвез в монастырь два воза с обилием: хлебом, мясом, рыбой и разноличною овощью. Отец был уже очень плох, и смерти его сожидали со дня на день. Варфоломей рассудил, довершив домашние дела, воротиться в монастырь и пожить тут, послушествуя, до кончины родительской.

Земля уже подмерзла. Конь весело бежал по отвердевшей дороге, и первые белые снежинки, нерешительно порхая над землею, садились ему на ресницы и щеки, тут же истаивая и превращаясь в крохотные капельки воды, когда Варфоломей возвращался в монастырь. Всю дорогу он волновался: застанет ли отца в живых? И, только ступив на монастырский двор, увидел, что не опоздал. Отлегло от сердца.

Из кельи отца как раз выходила худощавая высокая монахиня – сиделка. Вглядевшись, он узнал мать. Поклонился ей в ноги (чуть было не бросился на шею). Мария всхлипнула, крестя сына, выговорила:

– Иди скорей, отходит! Вчера соборовался уже.

Кирилл с трудом признал Варфоломея. Взгляд его становился мутен, руки, беспокойно перебиравшие одеяло, уже плохо слушались старика. Прошептал:

– Петюня где?

– Послезавтра приедет, – коротко отмолвил Варфоломей, тотчас понявши про себя, что младший брат уже не застанет отца в живых.

Кирилл начал отходить к полуночи. Умирал тихо, только два-три раза и вскинулся, всхлипнул беспокойно. Дыхание все слабело и слабело и наконец остановилось совсем. Варфоломей закрыл глаза отцу. Скрипнула дверь кельи.

– Уже? – спросил Стефан.

– Уже, – помедлив, отозвался Варфоломей.

Стефан стал рядом, и оба начали читать заупокойный тропарь:

«Со духи праведных скончавшихся душу раба твоего. Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче!

В покоищи твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу раба твоего, яко един еси Человеколюбец!

Ты если Бог, сошедший во ад, и узы окованных разрешивый, сам и душу раба Твоего упокой!

Едина чистая и непорочная Дево, Бога без семени родшая, моли спастися души его!

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков…»

Отца хоронили истово, соблюдая весь сложный чин монашеского погребения. Отпевал родителя сам игумен. Сколько здесь было неложного уважения к покойному, сколько благодарности за нескудный вклад в монастырь, Варфоломей не стал гадать.

Мать слегла тотчас после погребения отца. У нее ничего не болело, но она почти перестала принимать пищу и тихо угасала, не дотянув двух дней до Рождества. Похоронили ее на монастырском кладбище, рядом с отцом. Упокой, Господи, в высях горних души усопших рабов твоих, Кирилла и Марии, и дай им вкусить за все их труды земные вечный покой!

Варфоломей оставался в монастыре до сорокового дня. «Закрыл глаза родителям и покрыл их землею, со слезами» – как и обещал матери. Справил все полагающиеся службы и требы, устроил вечное поминовение. «Украсил память их панихидами и литургиями, милостями ко убогим и нищим», – сказано в Епифаньевском житии.

Когда он уезжал из Хотькова, стоял один из тех теплых дней позднего февраля, в которые кажется, что уже наступила весна: подтаивает снег, обтекают и звонко ломаются сосульки на южных свесах крыш, и в воздухе веет тонким обманным ароматом прозябания.

На душе была светлая радость. Не потому только и даже вовсе не потому, что радость пристойно испытывать христианину, проводив любимых своих в жизнь вечную из этой, временной, полной страстей и печали земной жизни. И не потому, что ему было только лишь двадцать два года и в воздухе обманно пахло весной. Нет! Он вспомнил сейчас мать такою, какою она была в его раннем детстве, и отца иного, высокого и еще полного сил, – словно бы сейчас, сбросив с себя изветшавшую плоть, они становились вновь, и уже навечно, прекрасны и молоды. И похоронены они были пристойно, и оплаканы детьми, и отпеты, как надлежит христианам, и упокоены в гробах на кладбище, а не зарыты кое-как при дороге, как зарывают иного бедолагу, которого нужная смерть пристигнет в пути.

Пристойно, даже торжественно закончен круг жизни. И теперь только Превышний Творец станет ведать дальнейшую судьбу своих усопших рабов. Окончен круг жизни достойно прожитой, в постоянных, неусыпных трудах и постоянном преодолении несовершенств и немощей плоти. И от сознания того, что круг их земной юдоли наконец завершен, на душе и была светлая радость покоя. Светло смотрелись подтаявшие, притихшие леса, уходящие в вечерний сумрак, светло и ясно гляделось небо над примолкшей землей.

Настанет весна. Осядет снег. Братия заботливо поправит сырые холмики недавних захоронений. Подсохнет, посереет земля. Затравенеют могилы. Высокие былинки станет покачивать ветер, ведя свои, еле слышные разговоры с травой…

Он поднял голову. На вечернем небосклоне выцветал гаснущий бледно-охристый свет, а сверху, на отемневшей синеве неба, зажглась одинокая звезда.

В этом мире у него теперь не осталось уже никого, кроме Господа.

– Виждь! И прими меня в волю свою! – прошептал Варфоломей, подымая чело, на которое неживою тенью упал вечерний гаснущий отблеск зари.

Дорога в монастырь, дорога, по которой он медлил пойти ради них, дорогих сердцу его существ, давно задуманная дорога, на коей его вновь обогнал Стефан, лежала наконец-то открытою перед ним.

Часть третья

Глава первая

Монашество для мирян последних столетий – наиболее трудно объяснимое явление церковной жизни. Все байки, бывальщины, сказы, новеллы о монахах дружно повествуют об одном и том же: о нарушениях иноками и инокинями принципа плотского воздержания, о любовных утехах монастырских затворниц и о лихой гульбе братии мужских монастырей. Создается впечатление, что творцы этой тьмочисленной и письменной и устной литературы сами были не в силах понять, как это и для чего люди отваживаются на добровольный уход от обычных радостей бытия.

Да, действительно, в западноевропейских обителях накануне Реформации творился трудно умопостигаемый разврат. Один из тогдашних западных церковных деятелей святой Бернар Клервосский восклицал в унынии: «Ниспошлет ли мне Господь милость увидеть перед смертью такие времена, когда отец семейства не будет считать, что отдать дочь в монастырь – то же самое, что сдать ее в дом терпимости?»

На Руси такого разгула и такого роспуска в те поры не было, но еретические шатания, особенно в Новгороде и Пскове, творились. Была и острая критика грехов церковной иерархии: упреки в симонии (продаже церковных должностей), в мздоимстве и прочем, а дыму без огня, как известно, не бывает. Против тех же «стригольников», а затем против их продолжателей – «жидовствующих» приходилось выступать важнейшим иерархам тогдашней Руси, да и самому Сергию Радонежскому! А знаменитый суздальский архиепископ Дионисий так и нарочито ездил во Псков утишать ересь стригольническую… Все так!

По-видимому, и жизнь в тогдашних, четырнадцатого столетия, монастырях, куда каждый поступал со своим коштом и какая-нибудь боярыня или княгиня могла и у себя в келье продолжать жить по-княжески, иметь прислугу, драгоценности, дорогой стол, – такая жизнь не могла не вызывать, да и должна была вызывать нарекания многих. И вот еще почему юный Варфоломей не возжелал поступить в действующий монастырь, хотя в тот же Хотьковский, а избрал труднейший путь полного иноческого уединения в лесной чащобе.

Но – и не об этом речь! Речь о самом монашестве, призывов к коему мы не найдем ни в одном из Евангелий, возникшем, так сказать, стихийно, в попытках уйти от соблазнов вырождающейся античной цивилизации, уйти от роскоши, и даже от семьи и неизбежных забот бытия, уйти от мира, «лежащего во зле». Так сказать, при жизни, елико возможно, приблизить себя к Богу. И отвергались родных пенат, покидали близких своих, и раздавали богатства, оставались нищими, и уходили в пустыню, поселяясь там, где-нито у заброшенного колодца, у скудного источника влаги, «трудились», изнуряя плоть голодом, бессонным бдением и постоянною молитвою… К чему, зачем? И почему «труд» этот в то время вызывал такое трепетное почтение окружающих, почему на поклон к известным старцам сходились тысячи, дабы только поклониться, прикоснуться благодати, получить поучение или хоть благословляющий жест. Почему в земле египетской образовалась целая область – Фиваида, кусок пустыни, населенный спасающимися здесь иноками… Почему вообще возникли монастыри?!

Обращаясь к справочникам, можно узнать, что само слово «монах», от греческого «монос», один, означает отшельника, человека, удалившегося от мира, чтобы в одиночестве молиться Богу. Что монашество есть трех степеней. Монахи первой степени, рясофорные, носят рясу и камилавку (шапочку). Монахи второй степени, малосхимники, или мантийные, составляющие большую часть монашествующих, добавляют к одежде пояс, клобук и мантию или палий. Монахи третьей, высшей степени называются схимниками. Можно узнать далее, что монашеская мантия надевается сверх рясы – характерный облик монаха в долгом черном одеянии с развевающейся на ходу мантией за спиной помнит всякий из нас, хоть раз побывавший в монастыре. Клобук надевается сверх обтягивающей голову камилавки и означает шлем спасения. Кожаный пояс малосхимника надевается под рясу. Монахи третьей степени, великосхимники, носят вместо клобука кукуль, покрывающий голову, спускающийся на плечи, грудь и спину, покрытый изображениями креста. Кроме того, монахи опоясываются еще так называемым параманом (парамандом), или аналавом, надеваемым крестообразно.

Можно узнать также, что по законам Российской империи иноки монастырей были ограничены в гражданских правах, не имели права занимать мирские должности, владеть недвижимостью. Что человек, пожелавший возвратиться в мир, семь лет находился под церковной епитимьей и т. д.

Узнаем также, что монашество возникло на востоке христианского мира, прежде всего в Египте в третьем и четвертом веках. Что с победою христианства, с воцерковлением античного общества, монашество, вместо того чтобы, как кажется, сойти на нет, как раз и расцветает полным цветом, получает законченность и организацию. Узнаем также, что среди ранних подвижников первое место занимал преподобный Антоний Великий, считающийся основателем монашества. Он родился в Египте в 251 году, в богатом христианском семействе. Родителей потерял в восемнадцатилетнем возрасте.

Единожды в храме, во время службы, его потрясли евангельские слова: «Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение свое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за мною».

И вот этот молодой, здоровый, богатый и свободный юноша, страстный (полжизни истративший потом в борьбе с искушениями плотского и духовного свойства), продает имущество, раздает его бедным и удаляется к старцу-отшельнику. Скоро, однако, оставляет и его и поселяется в пустой гробовой пещере (древнем склепе), а потом в развалинах старой крепости на восточном берегу Нила в полном одиночестве и пустоте. Двадцать лет прожил он в этих развалинах. Днем песок накаляется так, что его нельзя тронуть рукой. Ночью пустыня остывает, и, чтобы согреться, надо подчас зарываться в тот же песок, хранящий в глубине тепло летнего дня.

Пост, молитва. Постоянные размышления о Божестве. Лишь два раза в год некоторые из его друзей приходят к нему (были все-таки друзья, за двадцать лет не изменившие Антонию!), приносят хлеб, забирая сплетенные им на продажу корзины. Двадцать лет этой немыслимой жизни, сопровождаемой чудовищными видениями и упорными искушениями плоти. Двадцать лет! Но постепенно имя его начинает обрастать легендами, являются сподвижники, селятся рядом с ним (это уже 305 год). Правило для приходящих к Антонию одно: полное отречение от жизненных благ, преданность воле Божьей, непрестанная молитва, уединенные размышления о Боге и мире духовном, телесный труд. Через шесть лет (к 312 году) Антоний удаляется вновь от множества посетителей во внутреннюю пустыню, еще на три дня пути к востоку от Нила, и поселяется в горной пещере. Он уже авва, наставник, патриарх. Временами Антоний приходит к братии для назидания, утешения и укрепления. Господь к той поре сподобил его дара чудотворения и прозрения. Люди добирались к нему и туда. Даже язычники-философы приходили спорить о вере. Император Константин послал Антонию письмо, которое тот сперва не хотел даже брать. После все-таки ответил императору, призывая того не превозноситься званием, мол, цари земные имеют над собою царя небесного Иисуса Христа.

Пустыню Антоний оставлял два раза. В 311 году во время Максиминовых гонений он посетил Александрию, дабы ободрить страдальцев за веру. Вторично явился в ту же Александрию в 351 году, уже столетним старцем, дабы поддержать православных в борьбе с арианами. В несколько дней патриарх пустынножительства обратил ко Христу многих язычников и еретиков.

В последние годы в пустыне Антоний встретил Павла Фивейского, еще прежде него начавшего подвижническую жизнь и до встречи с Антонием не видевшего человеческого лица. Антоний и похоронил Павла. Сам он, проживший в пустыне более 85 лет, скончался в 356 году, ста пяти лет от роду.

Преподобный Антоний основал иночество отшельническое, скитское. Подвижники, находясь под руководством одного старца, аввы, жили отдельно, в пещерах и хижинах. Такие общины назывались лаврами. Но еще при жизни Антония появилось общежительное подвижничество, при котором иноки жили вместе, в одном или нескольких помещениях. Такого рода общины назывались киновиями, монастырями. Основатель киновийного жития преподобный Пахомий Великий (292–348), был родом из верхней Фиваиды. В молодости – язычник, военный, крестившийся только после окончания службы. Для монастыря своего он избрал уединенное место на Ниле, к нему присоединился его брат Иоанн. Жили вдвоем. Пропитание доставали работами. Общежительную киновию Пахомий создал на одном из островов Нила. Когда братия умножалась – основывал иные киновии. Для своей сестры на другом берегу Нила Пахомий создал женскую обитель. Общество монахов он разделил по степени духовной подготовки на 24 класса. Уже явились начальники монастырей, экономы, надзиратели и проч. На службы собирались дважды в сутки, ночью и днем. Молча читали Писание, пели псалмы. Причащались в первый и последний дни недели. Литургию совершал приходящий священник. Монахов Пахомий, боясь возбуждения гордости, к принятию сана не допускал. Иноки обязаны были совершать молитвы перед сном и после сна. Книги для чтения получали из монастырской библиотеки. Работали разное – были земледельцы, кузнецы, мельники, кожевники, плотники, валяли сукна, плели корзины и циновки. Получаемые средства шли в общий котел. Монастырь содержал себя сам, не получая сторонних средств. Послушание требовалось полное. Одежда состояла из нижнего льняного хитона без рукавов и верхней – кожаной. На голове – волосяная шапочка, кукуль. На ногах сандалии. Спали, не раздеваясь, в наклонных лежаках, на рогоже. Ели один раз в сутки: хлеб, маслины, сыр, овощи и плоды. По субботам и воскресеньям была вечерняя трапеза. Ели в молчании, опустив на лица покрывало. Едящих с жадностью Пахомий осуждал. Собственности монахи не имели никакой. Даже одежда, в которой приходили в монастырь, отдавалась нищим. Для поступающих полагалось годичное испытание. Невзирая на столь строгие правила, уже при жизни Пахомия число монахов возросло до семи тысяч, а через сто лет их было уже и до пятидесяти тысяч человек.

Скоро монашество распространилось по всему Египту, затем перекинулось в Палестину, куда его занес любимый ученик Антония Илларион, и Сирию. Василий Великий перенес его в Каппадокию. Устав, созданный им, стал всеобщим.

В пятом веке монастырями был усеян уже весь Восток. Явились замечательные подвижники: Исидор Пелусиот, Симеон Столпник, Евфимий, Савва Освященный (начавший пустынническую жизнь с восьми лет!) и другие.

Исидор жил в египетской пустыне подобно Иоанну Крестителю, носил одежду из жестокого волоса, питался кореньями и травами и, даже избранный настоятелем монастыря, жизни своей не переменил.

В том же пятом столетии явились обители «неусыпающих», где молитвы не прерывались ни днем ни ночью.

Вельможа Студит, основавший Студитский монастырь в Константинополе, пригласил «неусыпающих» к себе.

Можно перечислить знаменитых подвижников последующих столетий: Симеона Юродивого и Иоанна Лествичника в VI веке; в VII – Алипия Столпника. В конце VIII и начале IX века действовал защитник иконопочитания Феодор Студит. С IX века стали известны афонские старцы.

На Западе монашество распространилось с Востока, тщанием Афанасия Великого, который перевел на латынь жизнеописание преподобного Антония. В эпоху арианских смут (около половины IV века) многие западные епископы удалялись на Восток, где познакомились с монашеством (Евсевий Вариелльский, Амвросий Медиоланский, Августин, Иероним, Мартин, епископ Турский и др.).

Однако все это не объяснения, а изъяснения, так сказать. На вопрос «почему?» они таки ответить не могут.

И не о тех людях речь, что уходили в монастырь на склоне лет, словно бы в богадельню, где можно было дожить, отвращаясь от трудов мирских, подобно родителям Варфоломея и Стефана. Тут все понятно и объяснимо. Речь о тех, полных сил и жизненной энергии, что уходили от мирских забот и трудов в поисках иных забот и иных трудов – монашеских. Что заставляло? Что гнало в леса и в пустыни, часто в полное забвение от людей, что заставляло жить в этих немыслимых условиях, в безвестности, годами и даже десятилетиями, как ту же Марию Египетскую? А русских отшельников так еще и выносить наши морозы, обитая в дупле дерева или в какой-нибудь пещерке малой, вроде медвежьей берлоги, или в келейке, схожей с ящиком, подчас даже без печи, обогреваясь лишь собственным теплом… Трудно представить себе, а тем паче понять – зачем? Да и пожалуй, в ряду материальных, материалистических представлений сего ни понять, ни объяснить не можно. Хотя в результате монашеского подвига иноки-аскеты зачастую приобретали силу воздействия, распространявшуюся не только на них самих, но и на людей, сущих окрест, но и на природу, на диких зверей, смирявшихся перед пустынножителями.

Понять монашеский труд и тягу к монашеству можно только в ряду категорий духовного, и никак иначе. Самоистязание и борьба с собою нужны были для того, чтобы как можно более возвыситься над плотью, дабы сконцентрировать в себе силу духовную. На что тратилась эта духовная сила, как расходовалась она, да и у всех ли получалось это самое сосредоточение в себе сил духовных – это уже другой вопрос. Однако и до того доходило у иных, что становилось видно сияние вокруг головы святого, то самое незримое истечение энергии (по современному именованию – аура), которое в разной мере есть и у всех людей, но видимым становится только при крайнем напряжении сил духовных. В иконописи это свечение изображают в виде нимба, золотого венчика над головой святого. Смысл этого венчика в «земную» эпоху Возрождения был уже на Западе совершенно позабыт и превратился в условный знаковый символ, удостоверяющий, что изображен святой.

Но опять отвлекся от главного. Далеко не уверен, что, уходя в монахи, прощаясь с домом, семьей, раздавая имущество свое, люди так уж думали о совокуплении в себе энергии божества, дабы передать ее людям. Да не встреть та же Мария Египетская (вполне случайно!) захожего монаха, и ее сорокасемилетний иноческий искус остался бы никому, решительно никому, неведом. Ну нашли когда-то в пустыне иссохшую связь костей, обтянутую пергаментом кожи, а то и не нашли бы, занесло песком… И для чего тогда молодая и в юности столь любвеобильная женщина, что она и блуд-то творила не денег ради, а ради получаемого от того удовольствия! Для чего она бросила все и удалилась в пустыню, искупая свои грехи, где прежние страсти еще долго продолжали ее сжигать, пока не угасли с иссыханием плоти от постоянного жестокого голода и лишений… Но тогда – почему столь бурно и столь стремительно эта молодая гетера осознала греховность своей жизни и, осознавши, ринулась не инуду, даже не в обитель женскую, а в пекло и одиночество пустыни, где высохла до полного неразличения плоти, и только по ее объяснениям да проявленному стыду захожий старец и смог признать в обожженной дочерна и поседелой человеческой тени женщину? Что заставило так расправиться с собою? Что повело?

А что заставило человека Божьего Алексея окончить дни нищим в собственном дому (!) под лестницей, в скудности убогой, так и не открывшись ни жене, трогательно сохранявшей верность исчезнувшему супругу, ни неустанно оплакивавшим его родителям? Тут уже и ужас берет от этого – по-мирски-то глянуть – издевательства не токмо над собою, но и над любимыми родичами?

И откуда эта вдруг явившаяся и бурно охватившая многих и многих тяга к пустынножительству, к отречению не просто от благ мирских, но и от жизни самой? Ибо аскетом может быть и воин, довольствующийся коркою хлеба, и государственный муж, не взыскующий ни роскоши, ни нег, пристойных людям его круга (а были и такие!). Нет, уходили ото всего, и от славы земной, хотя бы от славы иноческой, считая и ее грехом, как тот инок, коего приметил византийский император и который ушел невестимо в иное место, дабы не встречаться более с сановным гостем своим.

А девица, поступившая, скрыв свой пол, в мужской монастырь, которой приписали совращение прихожанки и даже незаконнорожденного ребенка всучили ей как знак позора, и в монастыре с тех пор гнушались ею, и воспитавшая это дитя до мужского возрасту, и никому так и не открывшаяся до смерти своей. И, только начав обмывать труп, монахи с ужасом узрели в якобы согрешившем иноке женщину… Это как?! И вот именно, только после смерти! А тот монах, что наставлял на путь истинный заблудших женщин, постившийся так, что все питание его составлял один боб в день, и облыжно обвиненный в разврате… Да не перечесть примеров! Похоже, что и клевета, и гонения, и заушения принимались этими людьми как добавочные, ниспосланные свыше тяготы, перенесение коих приближало их к святости…

А с другой стороны поглядеть: вот живет человек, и во всегдашнем своем обычном, обиходном, так сказать, стремлении жить лучше или хоть не хуже прежнего нередко совершает целый ряд стыдных соглашений с совестью своей, и тогда лишь переносит (легко или трудно, не важно) беды и скорби, когда они обрушиваются на него со стороны, то есть когда сама жизнь заставляет! А ежели не заставляет жизнь? Ежели самому, вот именно самому, добровольно, возложить на себя тяготы и вериги по своей собственной воле, а не по воле жизненных горестей и бед? Самому нанести себе большее, чем способна нанести жизнь, самому принять муки горшие тех, что могут тебе сотворить даже и недруги твои?

Отчаянье ли было то от мерзостей, а главное даже не от мерзостей (мерзости творились в основном там, в столицах, в том же Риме, в иных крупных и роскошествующих городах), а от грозно надвинувшейся пустоты существования, ибо человек не может долго жить достигнутым, он или опускается, проматывая все, теряя и добро, и власть, или кидается в безумство роскоши и тоже теряет все, нажитое его заботливыми предками. Бежали пустоты и исчезновения цели, смысла дальнейшего существования. Пожалуй, более всего именно это – «так нельзя больше жить» – и толкало людей к уходу в иночество, в добровольные муки, добровольную нужду и трудноты, ради грядущего Царства Божия.

А следом шли иные, кому монастырь виделся тихою пристанью, избавлением от забот и тягостей бытия. И тогда те, первые, вновь «уходили», теперь уже из самих монастырей, в скиты, в затворы, в дебри и «пустыни» лесного уединения.

Варфоломей проминовал этот путь жизни в монастыре с последующим разочарованием, уходом и поисками иного существования. Он с самого начала знал, что ему нужно, и сознательно готовился к подвигу пустынножительства, в одиночку или же с братом Стефаном, коего долго, очень долго продолжал считать старшим наставником своим. Тем паче к тому часу, когда отрок Варфоломей, схоронив родителей (уже двадцати трех лет от роду!), удалился от мира, Стефан, его старший брат, уже два года в монашеском сане пребывал в Хотьковской обители.

Сделаем опять расчет лет, тем паче что даже очень серьезные исследователи тут вновь путаются в пресловутом 1340 годе, заставляя Стефана пожить в столичном Богоявленском монастыре до этого срока еще некое время (год? два?). То есть уйти в монастырь Стефан должен был году в тридцать восьмом, а сыну его, постриженному Сергием в возрасте десяти-двенадцати лет, к 1354 году, когда токмо это пострижение и могло произойти, стало бы тогда лет шестнадцать-семнадцать, возраст, по тем временам соответствующий уже взрослому, а отнюдь не детскому состоянию… Нет уж, будем считать от Ахмыловой рати, от 1322 года! А пребывание Варфоломея в лесной пустыни до пострижения те же исследователи растягивают на ряд лет, приписывая Сергию несвойственную ему гордыню и даже укор тогдашней церкви, что уже совсем ни в какие ворота не лезет. Так и жил? При церкви, но не будучи иноком? Несколько лет?! Да это и по законоположению тогдашнему невозможно бы было!

Вне общества могли жить иноки (что разрешалось), тати (что преследовалось) и «убеглые», не исполняющие государственного тягла, что тоже не поощрялось никак.

Законнее допустить, что все было совершенно иначе и что Варфоломей принял постриг в первый же год, осенью, как оно проглядывает и из Епифаньего «Жития». И значит, приобщение Сергия-Варфоломея к иноческой жизни, уход в лес и пострижение, следует отнести к одному и тому же 1345 году. А уже от 1345-го считать все дальнейшее: жизнь в одиночестве (видимо, лета два, от силы три, не более, как и Епифаний говорит, когда единственным собеседником юного инока был старый медведь, около двух лет приходивший к нему за хлебом) и собрание братии (тех двенадцати, из которых и составился первый призыв, так сказать, Троицкой обители). И еще одно скажем (и спросим!), когда именно будущий Сергий устремил на поиски места грядущей своей обители? Тут все яснее ясного. Изведавшие столь многое, умудренные тяжелым крестьянским трудом, братья Кирилловичи должны были тронуться на поиски места как можно ранее, чуть только сошел снег и как-то провеяло лесные тропы. Оба знали, что впереди их ждет тяжелая плотницкая работа, которую надобно, однако, совершить обязательно до первых холодов.

Характерно, что в «Житии» нет ни слова о том, чтобы Стефан предлагал Варфоломею остаться у себя в монастыре Покрова Богородицы на Хотькове, но только о том, что Варфоломей сам настойчиво звал брата идти, искать место для будущего монастыря.

Глава вторая

– Ты сядь, сядь! – требовательно приказал Стефан младшему брату, дождав, когда Варфоломей усядется прямь него на вытертую до блеска подрясниками и однорядками братии темно-янтарную сосновую лавку, широкая доска которой была вырублена из одной толстой лесины, – Сядь!

Уронив лохматую голову в свои широкие, разбитые работою длани, Стефан сумрачно глядел в столешню и думал, безмысленно водя глазами по извивам сто раз скобленного дерева. Меж ним и братом стояла медная братина с квасом и привешенным к братине ковшичком, две такие же медные чары и деревянное блюдо с ломтями хлеба, к которому так и не притронулись во все время разговора ни тот ни другой.

Стефан тяжело молчал, прикидывая, что предстоит не дюже приятный разговор с настоятелем, коему станет забедно отпустить надолго, а то и навсегда его, Стефана, книгочия и боярского сына, помочью которого, да и попросту самим присутствием среди братии монастырь был бы зело укреплен духовно и почтен во мнении жителей, сущих окрест. С другой же стороны, отказать Варфоломею, с коим досыта говорено о монастырском строительстве и обещано о том за много лет, с тех еще ранних, детских, полузабытых мечтаний… Отказать брату он тоже не мог.

Скоса взглядывая меж пальцев, Стефан по-новому зрел отвердевший лик младшего, опушенный уже первою, рыжевато-светлою бородой, нешуточную ширину плеч и властную сухощавость дланей. Как и вымахал за последние-то лета! – с некоторою безотчетною завистью помыслил Стефан. И ростом Варфоломей сравнялся уже с ним, Стефаном, – ноне за какою мелочью, как прежнего отрока суща, уже и не пошлешь! А с другого-то боку глянуть: сам-то он счастлив ли своим пребыванием в Хотькове? Здесь не с кем ни поговорить, ни поспорить путем, а уж завести богословский диспут – нечего и думать! Более или менее интересны лишь несколько стариков, по возрастию давно уже глядящих в домовину. Зримое убожество бедной Хотьковской обители дополнялось духовным убожеством, особенно нестерпимым для Стефана… Так чего же он ждет? О чем думает? И не ждет, и не думает, а – толчка не хватало, «понуды», и этому-то Стефану, всегда и во всем бывшему напереди! Брат прав, Варфоломей прав, как тут ни поворачивай! Хотя в лесе, в пустыне – какие возможны собеседники, какие споры, о чем? Со зверями дикими? Варфоломей готов и зовет его, яко старшего в роду и старейшего в духовном деянии… Ну а наступит зима? И холод? И одиночество? И как тогда? Да и выстроят они церкву – а потом? Кто освятит? Кто даст ей право на жизнь и дальнейшее существование? И чуялось, с другой-то стороны, что все это не то, не о том он, не о главном самом. Да, призывал, говорил, а – сумел ли? Заместо монастыря – женился, сыновей нарожал! И ежели бы Нюша не умерла… Но Нюша умерла. Но Господь подвигнул его вновь и властно к избранной давеча стезе. А тогда чего же он ждет?! О чем мыслит? Да ты понимаешь ли, Олфоромей, на что созываешь мя? К моему подвигу и труднотам коим? Али нет? Али так для тебя все просто: пришел, созвал, мигом срубили церкву, содеяли монастырь… А может, брат и прав? Может, так вот и надо, враз и вдруг? И уже не оглядываться назад!

– Помнишь, Стефане, ты баял мне о том: одна, мол, дорога для нас – монастырь, и нету другой!

– Баял… – глухо отзывается Стефан, не подымая чела. – Многое баял я тебе, Олфера! – совсем по-новогородски прибавляет он, с невольно вырвавшимся воздыханием. (Баял и теперь отрекусь? – прошает Стефан сам себя и не находит ответа.)

Варфоломей вновь начинает, волнуясь, сжимая и разжимая персты, уговаривать Стефана к задуманному некогда ими подвигу пустынножительства, напоминать о тех, прежних Стефановых словах… А Стефан слышит и не слышит. Он совсем смежил вежды. Слова младшего брата обтекают его, как вода валун, брошенный некогда в ручей. Он не понимает даже, что и о чем говорит, упрашивает, молит его брат. Все ведь решено, и надобно токмо встать и изречь что-нибудь простое и краткое, навроде «быть посему». Не дослушавши Варфоломея, он наконец тяжело встает, ощущая вдруг тяготу во всем своем большом сухощавом и крепком теле. «Дай мне еще подумать, помедлить, пождать!» – просит тонкий, подобный писку комара Стефанов внутренний голос, а руки сами затягивают пояс, застегивают костяные пуговицы суконного вотола, так и не снятого Стефаном давеча. Руки ощупью ищут круглую шапку, закинутую давеча на палицу.

– Пойдем к игумену! – отвечает он брату, прерывая новый поток Варфоломеевых излияний, и брат смолкает, встает, вытянувшись, как вытягивается свечное пламя по незримому току воздуха, прижимая ко груди смятый, зажатый в кулаке овчинный свой малахай.

Он уже готов, он и в лес бы сейчас пошел, не вздохнув и не вздрогнув, вместе с братом, хотя ему вдомек, что надо запастись дорожною справой, сухарями, кое-какою снастью, взять с собою топоры, без коих в лесе и делать нечего, сменную пару лаптей, кожаные поршни, какую ни на есть посудинку…

На дворе уже темно. Монастырский сторож бьет в било, отмечая часы. С крыльца, соступивши на непротаявшую землю, они оба окунаются в холод и тишину, в сырь ранней весны. Небо уже в звездах. Еще голые ветви дерев сиротливо и скорбно тянутся ввысь и посторонь, и пахнет почему-то не весеннею живительной влагой, а печалью погоста да гнилью отбросов, вылезших из-под снега и еще не убранных монастырскими трудниками. Они идут друг за другом. Похрустывает непротаявшая земля. Обоняют наплывающий на обитель из-за невысокой ограды от недальнего леса запах свежести, безотчетно воспринимаемый ими как призыв далекого пути. Разговор с игуменом предстоит долгий и трудный, и надо успеть довершить его до ночной службы…

В келье игумена полутемно. Пока келейник возжигает береженые свечи в медном кованом стоянце, братья молчат, а игумен соображает и почти догадал, о чем грядет разговор, погасив в себе вспыхнувшую было надежду, что старший привел младшего к поступлению в монастырь. Хотьковская обитель бедна. Разоренные и только-только устраивавшиеся ростовчане почти не дают ей дохода. Скудота наличествует во всем. Порою недостает воску и дорогого ладана, недостает масла для лампад, справы и утвари. Даже в снедном обилии ощущается постоянная недостача. Иноки в большинстве были к тому убогими старцами, а трудников на обработку монастырских огородов вечно не хватало. Из-за покосов и рыбных ловель творились непрестанные споры с владельцами окрестных земель. Хотьковского игумена порою охватывало такое тяжкое безразличие усталости, что ему становило страшно самого себя.

И этот день был не из лучших, болела спина. На литургии дважды пристигало головное кружение. А теперь окончательно добавил его своим решением этот нравный сын покойного боярина Кирилла, и разговор пошел совсем не так и почти не о том, чего ждал и побаивался Стефан. Игумен сидел с обострившимися враз морщинами старого чела и молча внимал братьям-Кирилловичам. Да он никогда и не верил, конечно, что выученик Григорьевского затвора Стефан останется тут, в Хотьковской обители навсегда. Но уходить в лес?! Не в Переяславль, не во Владимир, не в столичную Москву, наконец? Не к славе, не к почестям?! Новая Фиваида? Тут, у них, в засыпанных снегом до полугода леших чащобах? Возможно ли такое? А ежели возможно, то, может быть… Он с опасливою надеждою взглядывает в сумрачный Стефанов лик.

– Да, конечно, егда возможно, по надобности, священника, дабы служить литургию, пришлю! Да вот, хотя отец Митрофан, живущий ныне на покое невдали от обители… Он и возможет…

Да, конечно, с аввою Митрофаном он, игумен, поговорит сам, да, да! Старик глядит без улыбки, ищущим взором, на двоих решительных мужей, дерзнувших на Великое. Прошает то ли в шутку, то ли взаболь:

– Не разучитесь говорить тамо, в лесе?

Проводивши братьев, вздыхает и долго молится. То, что затеяли Стефан с братом, вызывает его невольное уважение: вослед древним старцам земли египетской! Эко! А быть может, и станет Стефан со временем русским Антонием? Ну, хоть Феодосием Печерским? Пошли ему, Господи!

Нет, он не стал ни воспрещать, ни удерживать, чего сожидал Стефан. Не стал. И теперь братья, верно, уже собирают дорожную справу, дабы с зарею выступить в путь. Пошли им, Господи!

Глава третья

– А ты способен молчать? Молчать год, два, три? Или говорить только с Господом?

Стефан шагает широко, легко перескакивая через поваленные лесины, и Варфоломей, отвечая ему и поневоле задумываясь, то и дело спотыкается, с трудом удерживая равновесие и ускоряя шаг, чтобы догнать старшего брата и не пропустить ни слова из того, что он говорит.

– Мы ведь будем вместе! – нерешительно возражает Варфоломей.

– Я не о том говорю! – с тенью нетерпения перебивает Стефан. – Греческие монахи, возлюбившие исихию, умолкали на годы, творя умную молитву, погружая себя в покой! Понимаешь? В покой! В молитвенное безмолвие! Ты сам как мыслишь о себе – способен на такое?

«Способен ли я?» – думает меж тем Варфоломей, перепрыгивая через очередную лесину.

Он не знает и не умеет ответить, а потому молчит, прикидывая в душе, что бы он стал делать, оставшись в лесу в одиночестве? Главное – молиться! Молиться непрестанно, про себя, – наверное, в этом спасение! А губы уже произносят беззвучно священные слова. Он едва не пропустил следующего Стефанова словоизвержения относительно современных греческих ревнителей православия. Не верилось даже, что эти люди живут в наши дни, теперь, в духовном смысле, почитай, рядом с нами! Как-то там? Жара, жгучее солнце, акриды, такие кузнечики. Как же их все-таки едят?

Лес веет холодом, под елками лежит плотный слежавшийся снег, земля еще не протаяла вдосталь, и спать на ней не можно, пока не разведешь костра, не прогреешь землю, и тогда, сдвинув тлеющий валежник, только и ложись на теплый пепел пожоги! А там, наверно, старцы попросту зарывались в теплый песок? Ночью-то все одно и у них не жарко!

– Ежели хочешь стать монахом во всей премудрости, то сперва чти «Духовные беседы» Макария Египетского! – настоятельно говорит Стефан. – А также Евагрия, которого, как и меня, осуждали за любовь к Оригену; также «Слово подвижническое» Диадоха Фотикийского, Дорофея, а паче всего Иоанна Лествичника и Максима Исповедника, эти тебе дадут боле всего! Святого Фалассия не забудь, Исаака Сирина, святого Исихия Синайского… Говорил я тебе, лапти обуй! В поршнях все ноги побьешь! Какой дурень в лес в мягкой обутке прет!

– Да у меня…

Варфоломей вновь едва не зашипел, в очередную хватив ногою в мягком поршне в острый сук.

– Да у меня и лапти с собою взяты, дак… ты остановись хотя!

– Федора Едесского надобно знать, «Сто душеполезных глав» Симеона Нового Богослова, – продолжает перечислять Стефан, останавливаясь и сердито глядя на торопливо переобувающегося брата. – А вот кого у нас не достать, так это святых Никифора, да, пожалуй, и Григория Синаита. Оба сии, полагаю, живы. И еще одного Григория называют ныне, Паламу.

По лицу Стефана тенью прошло сожаление о невозможности досягнуть туда, в шумную столицу православия, поучаствовать в тамошних спорах, накоротке встретиться с тем же Григорием Синаитом или Паламою. Он вздохнул и еще раз вздохнул, глядя, как брат споро затягивает оборы новых лаптей.

– Сам плел? – вопрошает требовательно.

– Сам! – отвечает Варфоломей, расцветая улыбкою, когда Стефан прибавляет с невольным уважением:

– Добрые лапти! Таки еще только покойный Тюха плел! Помнишь его?

– Дак я у Тюхи и учился! – возражает Варфоломей, совсем зарозовев и подымаясь на ноги.

– То-то! – неясно к чему изрекает Стефан, добавляя нетерпеливо: – Ну, пошли! Когда молишь Господа, сугубо надобно собрать ум в сердце и отрешить от себя все земное. Не то как у той бабы, что посадила пирог в печь, а сама стала на молитву, да и молвит вместо «у порога твоего» – «у пирога твоего». Если ж, моля Господа, ни о чем боле не мыслишь, тогда сердце разогревается, и возможно узреть феорию, свет немерцающий, али там – фаворский свет! Называют всяко.

– А ты того достигал? – прошает младший, догоняя брата и идя с ним плечо в плечо.

– Я всего достигал! Токмо одного не возмог достичь – бесстрастия! Не умел себя побороть… И не ведаю нынче, к хорошу то али к худу…

Они идут по лесу, два высоких ражих мужика в лаптях, долгой сряде, с дорожными мешками за спиною. У каждого за поясом топор в кожаном чехле, на поясе нож и берестяной кошель, где укрыты точильный брус, трут, кремень и кресало. Идут молча, изредка переговаривая о божественном. Тропа, по которой шли давеча, давно окончилась. Они идут просто, еще не порешивши куда. Где-то рядом за кустами мягко журчит река. Лес молчит, угрюмый боровой лес, но над елями приметно яснеет. Легкие рваные облака, в розовом окрасе, подобные легкому дыму, побежали по яснеющему небосводу. Вот-вот встанет золотой столб солнечных лучей над лесом, и тогда наступит рассвет.

Кое-где звездочками в траве лезут из протаявшей земли первые подснежники. Стволы осин, серые в зимнюю пору, теперь напряженно зеленеют, и трогательные березки зарозовели под облетающей зимней сиреневой шелухой. Вот кто-то, ломая кусты, метнулся в стороне и исчез, замолк в густом ельнике, будто растворясь во влажной пронзительной свежести ранней весны.

– Далеко-то от жила забираться не след! – рассудительно роняет старший, сплевывая. – По первости хоша досягнуть куда, да и иерей надобен, сам ить литургию вести не станешь.

– А ты? – вопрошает младший.

– Я тоже не рукоположен! – возражает Стефан, и опять оба молчат.

Скоро запоказывалась река.

– Гляди! Ежели тут! Рыбаки будут приставать, ушицу варить!

– То и плохо! – отвергает Варфоломей.

Стефан глянул скоса на побледнелый и какой-то по-юношески решительный лик младшего брата и промолчал.

Почти без слов (Стефан было предложил кивком) отвергли искус заночевать в дальней деревне. Развели костер. Быстро темнело, и, когда костер разгорелся наконец, вокруг уже стояла синяя ночь, и только река полосой кованой стали светлела в сумрачных берегах. Молча поели хлеба, взяв по сушеной рыбине. Запили горячим травяным взваром из медного котлика, что несли с собою, черпая по очереди горячий взвар деревянными ложками. После так же молча стали на молитву. Молились вполгласа, словно бы опасаясь нарушить тишину ночи. Уже когда, сдвинув костер, укладывались спать, к ним подошел, произнеся евангельское: «Мир вам!» – ветхий старец, как оказалось – рыбак. Пожаловался, что даве были какие-то, опружили верши, порвали тетиву. «И рыбу-то, почитай не всю, раскидали по сторонам! – покачал головой. – Озорной нонече стал народ! Иных и не поймешь: разбойники али мирские люди?»

– Христиане мы, не тати! – угрюмо успокоил старца Стефан. – И харч у нас свой! Так что нас не страшись, старче!

Тот пошамкал губами, что-то решил про себя, покивав головой:

– По топорам гляжу, плотники вы, древодели. На работу какую ладите, подрядились куда ни то?

– Вроде того, дед! – отозвался Стефан.

– А не то, – предложил, – ступайте со мной на деревню! Старуха приветит моя, налимьей ухой угощу! Да и в тепле спать-то поспособнее будет!

– Благодарствуй на добром слове, мил человек! – возразил Стефан. – Да мы уже поснидали, и ночлег готов, из утра дале пойдем, не обессудь!

– Ну, как знаете, – отмолвил старый без обиды. – А будете когда – заходьте! Гришуху-рыбаря прошай, то я буду. Доброму человеку завсегда рад, а ночлег с собой не носят!

Дед неслышно удалился в стылую ночь.

– Налим ноне икряной! – мечтательно и чуть насмешливо вымолвил Стефан, зевая и крестя рот. Варфоломей промолчал. Скоро улеглись на теплое, прижавшись спинами и накрывшись одним зипуном, а другой подстелив под себя.

«И так ежеден, без престани!» – подумал Варфоломей, уже засыпая, и тихо улыбнулся, чуя тепло братней спины. Он еще прошептал про себя, совсем беззвучно: «Господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!» С тем и уснул, не ведая, что произнес Исусову молитву, принятую монахами-исихастами в далекой Византии на горе Афоне, куда нынче переместилось православное старчество, стесненное неверными в Палестине, в земле Синайской, равно как и в Фиваиде египетской, о чем он тоже не ведал, в отличие от своего многомудрого старшего брата.

Утром, поснидав тем же травным укропом с ломтем хлеба, долго прикидывали, куда идти прежь. Стефан на куске коры чертил ведомые ему окрестные палестины – реки, селения, меж Яхромой, Ворей, Шерной и Дубной. И все выходило, что очень вдаль от Хотькова забираться не след.

– Да по первости кто тебя прокормит! – вспыхивает Стефан, тотчас поправясь: – Нас с тобою! Током на Петра и надея, что пошлет мучки да рыбы сушеной… Не святым же духом пропитываться будем! Акриды у нас не водятся, и дикого меда до Оки не вдруг найдешь! Ну, летом ты сныти наберешь, болотных корней нароешь, а дале-то как? Зима! Баешь сам – подале от деревень! Тут бы вот сами селяне местные чего нанесли…

– Тут не хочу! – упрямо возражает Варфоломей.

– Ты не Илия, тебе ить ворон пищи носить не станет! – убеждает старший.

– Ну ладно, походим близь! – сдается наконец Варфоломей. – Токмо… глухомань нужна!

– Понимаю…

Стефан, задумавшись, долго шевелит губами, потом начинает чертить. Выходило, что им надобно двинуться по широкому кругу, имея в середине Хотьково и Радонеж, но не удаляясь излиха более чем на день пути от этих мест. Порешив, братья круто собрались и двинулись в путь. Уже высоко взошедшее солнце начинает припекать, и оба расстегнули зипуны и сдвинули суконные колпаки на затылки. Варфоломей и вовсе снял шапку, подставляя солнцу и ветру густую копну золотистых своих волос. Шли опять берегом реки. В кустах обережья что-то пищало и чирикало, сновали хлопотливые строители гнезд. В одном месте дорогу перебежала лесная мышь, поводя долгим носиком. Фыркая и шурша палыми листьями, суетились в валежнике ежи, и такое промытое чистое весеннее небо плыло над головой, уходя в бездонную высь, а по нему, розово-сиреневые на заре, а теперь сизо-белые плыли куда-то туда, за Камень, в Орду, в дикую лопь и еще дальше, в земли и страны незнаемые прикорнувшие на ночь облака, словно белые барашки по бескрайнему синему лугу. И хотелось так идти и идти, не останавливая шаг, минуя деревни и починки, туда, за ними, за горними странниками, в дальнюю даль…

Невдали послышались возгласы, проржал конь. С крутояра открылась река, по стрежню которой бечевою вели груженую лодью. Бечеву тянули запряженные гусем две лошади, на передовой возчик сидел верхом, а еще трое шли пеши за лошадьми, с вагами в руках.

– Построй тута храм, и заприставают к тебе! – сказал Стефан, когда они оба остановились на обрыве, глядя с высоты вниз, на медленно ползущую по синей воде груженую лодью, прикрытую просмоленною толстиной, растянутой сезневками к набоям.

Рулевой, всей грудью наваливаясь на правило, удерживал лодью по стрежню реки.

– Куда они? – невольно вопросил Варфоломей.

– В Радонеж, верно! – отозвался, передернув плечом, Стефан. – Ну, не хочешь тороватых гостей к себе в монастырь, пойдем далее! – присовокупил он, трогаясь с места.

В полдень поснидали. Ноги гудели, отвычные от долгой ходьбы, хотелось лечь и заснуть на солнечном угреве и ни о чем не думать, совсем ни о чем!

Но, однако, полежав мал час, оба, не сговариваясь, встали и, поправивши на спинах мешки со снедью и справой, двинули дальше. К вечеру от Хотькова их уже отделяло с лишком шестьдесят верст, и, порядком измученные, братья на сей раз попросились переночевать в припутной деревне. Хозяйка, мало о чем спрашивая (дорожные люди, одеты пристойно, с плотницкой справою да без оружия – должно, не тати ночные!), поставила на чисто выскобленный стол горшок еще теплых постных щей, и братья похлебали сытной вологи всласть. Утром Стефан еще спал, а Варфоломей, вставши чуть свет, уже починил хозяйке-вдове ворота в хлеву, изладил по-новому водопойную колоду и, когда Стефан вышел на крыльцо, насаживал новые рябиновые обручи на кадь, в которой хозяйка замешивала коровье пойло.

– Хоть оставляй у себя! – приговаривала довольная женка. – Без мужицких рук тута все в ветхости! Оставайтесь, мужики, я бы вам и убоинки сготовила! Кровлю бы мне хоть перекрыли.

– Мясов не едим! – отверг Стефан. – А гостить нам тоже недосуг, извиняй уж, хозяюшка!

Варфоломей бы, пожалуй, и задержался – захотелось помочь гостеприимной вдове, но и Стефан был прав: даже и на найденном месте работа предстояла им нешуточная.

…Так они и шли, пробираясь чащобами, выискивая и вновь бракуя места будущей киновии, погружаясь то в сумрак бора, то в веселую птичью трескотню еще сквозистых, еще голых рощ и краснотала, усаженного пушистыми золотыми сережками. Все набухало почками, раздвигая мох и палый лист, лезла прямо на глазах игольчатая трава, звенели ручьи, вскрывались на глазах лесные молчаливые озера, полные снулой рыбы, лед таял, отступая от берегов…

К исходу восьмого дня они разругались.

– Все тебе не то и не так! – кричал Стефан. – Выскажи вразумительно, што тебе надобно, тогда и будем искать! Я уж сколь тебе казал благих мест, все не по носу! Проходим всю весну и воротимся в Хотьково несолоно хлебавши!

Варфоломей честно пытался изъяснить то неясное, что не позволяло ему соглашаться ни на одно из предлагаемых Стефаном мест:

– Понимаешь! Чтобы высота, и – озор! И никуда боле не хотелось! Это же навсегда, навовсе!

С отчаянием он чуял, что слова его почти не доходят до брата.

Впрочем, Стефан, кажется, понял. Понял, когда Варфоломей сказал ему, что «на всю жизнь». Сам Стефан, хоть был и значительно старше младшего брата, все еще не мог бы сказать про что-то (место, дело, подвиг), что это ему «на всю жизнь». Конечность определенного бытия продолжала его страшить своей ведомой завершенностью. «И ничего более!» – отвечал Стефан и тут же впадал в грех уныния. Жизнь была полна ожиданием неведомого, и это неведомое, далекое манило и влекло его толпою неясных восхищений. Невесть, что бы делал он, ежели бы Нюша не умерла. Верно, адом показалась бы ему раньше или позже семейная жизнь, размеренная судьба, повторяемый труд, зримая заполненность бытия. Он переставал понимать младшего брата, который когда-то был для него просто удобным слушателем, а теперь, почти не высказывая того, проявлял уже нешуточный норов в каких-то своих, тайно выношенных думах, требующих грядущих свершений. Сказанное им невзначай «на всю жизнь» резануло Стефана прямо по сердцу. Чего он не узрел, не увидел, не понял в младшем брате? Когда явилась у него эта законченность хотения? И невдомек было Стефану, что явилась она, эта черта характера, у Варфоломея в те еще младенческие годы, когда едва научившийся ходить малыш один, без сторонней помощи, залез на подволоку сарая.

На всю жизнь! Они лежали на теплой пожоге, на порядком-таки изгвазданном Варфоломеевом зипуне, прижавшись друг к другу спинами и доругиваясь напоследях. Ночь опускалась вороновым крылом, чуть прозрачная, размытая и чуткая, гася птичьи голоса, похрустывая льдинками непротаявших ручьев. Рдели, дымясь, почти у самого лица угли прогоревшего валежника. Дымило и чадило так и не просохшее вдосталь бревно, брошенное сверху костра ради того, чтобы не погиб огонь до утренней звезды. Лица у обоих были в саже, как у тех углежогов, руки в смоле и ссадинах. Стефан вдруг перестал ворчать и замолк, напряженно размышляя.

– Знаешь, где мы отце не были? – вопросил он негромко. – Только место, иные толкуют, недоброе, пугает тамо! Леший не леший, а какая-то бесовская сила есть! Светы тамо зрели, огни, голоса… А иные бают – напротив, благоухание!

Варфоломей повернул голову, наставя ухо. Что-то в голосе Стефана было заставившее отложить легкую давешнюю размолвку и прислушаться.

– Я там ни разу не был! – задумчиво выговорил Стефан, глядя на звезды, роящиеся над головой. – Это от Радонежа верст пятнадцать, и от Хотькова тоже. Гора называется Маковец. Святая сила тамо али бесовская – не понять!

– Бесовскую силу, – чуть хрипло, не справясь с голосом, возразил Варфоломей, – отгоняют силою креста. Ето не страшно… Глянуть нать!

Оба надолго замолкли. Варфоломей лежал и думал. Развившийся у него позднее дар предвиденья толкнул его в сердце, заставивши (ведь уже десятки мест перебраны и отброшены были за эти дни!) как-то по новому воспринять и слова Стефановы, и само имясловие неведомой горы – Маковец!

– Ты спишь? – вопросил он негромко.

– Засыпаю! – отозвался брат. – Чего тебе?

– Завтра двинем туда!

– Спи! – недовольно отозвался Стефан.

На открытое лицо опускался ночной холод, покалывая щеки. «А комар налетит?!» – подумал Варфоломей. Ноги мерзли, а сбоку припекало: не затлел ли зипун? Он вскинул руку, отрогавши грубую ткань. Нет, все было в страве. Костер гас и тлел, кусты и молодой ельник заволакивало туманом. Утрело. Он наконец-то провалился в сон.

…Они пробирались до названного места, расспрашивая встречных смолокуров, дня четыре. Ошибались, петляли, пока один дед, зверолов, пожалев путников, не вывел их прямо к Маковцу.

– Дале не пойду, водит тамо! – строго объяснил дед, – Вона! Та грива лесная, видите? Дак там!

Братья гуськом поднялись в гору, где стоял в нетронутой густоте чистый сосновый бор, и нежданно оказались на обрыве, над полным по весне ручьем, что, выбиваясь из леса, разливался внизу небольшим озерцом, огибая гору и уходя в невидимые отселе низины.

Пока Стефан рыскал по округе, прикидывая, далеко ли до воды и как спускаться вниз, Варфоломей стоял недвижимо, оглядывая лесное море под холмом и дали, ограниченные тоже ощетиненными лесом холмами, и, повернув к брату побледневшее, напряженное, какое-то новое лицо, вымолвил только одно слово:

– Здесь!

В это мгновение Варфоломей не думал еще ни о чем – ни о воде, за которой надобно было ходить вниз (он вечером того же дня нашел более удобную тропинку к ручью, а в ближайшие дни укрепил ее жердями в виде ступенек, помыслив, что со временем надобно будет ступени измыслить из камени, чтобы не осыпалась земля и не скользила нога, или же срубить из сосновых плах, деревянную, каковую, впрочем, сумел содеять токмо через год, а то все не доходили руки), ни о пище, ни о дороге – лесной тропе в Хотьково, по коей впоследствии с трудами великими добирался до него отец Митрофан, дабы совершить литургию. Не думал и о бесах, вообще не думал ни о чем, он просто смотрел и видел, и сердце, наполняясь неведомою радостью, сказало ему – здесь! Или сам Господь указал его чувствам, постановив, что на месте сем, некогда проклятом, воздвигнется славная обитель Святой Троицы, то есть самого Бога?

Они отошли от обрыва, сели на поваленное бурей двухсотлетнее дерево и поглядели друг на друга. Настала непредставимая тишина.

– Здесь? – сумрачно переспросил Стефан спустя время.

Варфоломей кивнул, не разжимая уст.

– Ну, тогда за дело, с Богом! – произнес Стефан нарочито бодрым голосом.

Оба встали и глянули друг другу в глаза, прочтя во взоре одного и другого отблеск отчаянной решимости, той, с которой, обнажив клинки, пускаются в сечу воины, где: победить либо умереть! – невысказываемое вслух, ибо загадывать о смерти не можно, сама найдет.

Глава четвертая

И вот они молча освобождают лезвия секир от кожаных чехлов, нарочито внимательно вглядываясь в сырой мох, прошлогодний брусничник, седой ствол поваленной сосны, из-под которого вдруг выпрыгивает кто-то длинный и юркий и, блеснув гладкою шерстью, скрывается в палом валежнике. Никак соболь? Думают тот и другой, но не говорят ничего.

– Церква станет там! – кивает Варфоломей яко старейший, и Стефан на сей раз подчиняется брату до слова.

– Сперва хижину поставим, – прибавляет он, – не то комары зажрут!

Они молчат, глядят, меряют. Потом один из них произносит скупо:

– Сразу на мох кладем!

Другой кивает молча. Братья когда-то привыкли работать вместе и понимали друг друга до слов, и теперь это прежнее знание и навык возвращаются к ним с каждым мгновением плотницкого труда. Достают захваченные загодя железные оковки для лопат. Стучат, смачно чавкают топоры, и вот уже первое дерево, накренясь, быстрее и быстрее пошло к земле, ломая хилый подлесок. Варфоломей уже колет клиньями ствол, собираясь ладить два заступа, себе и брату. Стефан прикидывает, где пойдет канавка, дабы отвести воду от будущей хоромины. Хижину затеивают невеликую, токмо влезть. Так будет теплее, да и дров потребуется меньше! О дровах думают молча и тот и другой. Стефан тюкает по поваленной старой сосне. Вонзает секиру в ствол, пробуя. Ель гниет сразу, вся целиком, становясь серой и непригодной для дела. Береза, мало полежав, трухлявеет в коре тоже вся. Сосна же гниет частями: рядом с рассыпающимся в коричневую труху – нежданно проблеснет свежее смолистое дерево, которое, токмо освободи от гнили, еще вполне сгодится в дело. А даже для хижины – много чего нать! Порожек там, иное что, лавки… Как раз по ширине бы и подошло!

Они трудятся не прерываясь, в поту и смоле. Вот потянули волоком большой замшелый камень. Вот чего-то ладят, раскопав дернину. Первые дерева (обязательно осмол!) положены будут на камни, прямо на землю, а следующие ряды пойдут с выносом, чтобы под хижину не заливалась вода. Потому и канавка нужна! Возятся молча, изредка утирая пот (зипуны брошены, работают в рубахах), как два медведя, и наконец, все расчистив и приготовив, садятся передохнуть. Все! Теперь надобно идти, искать дерева. Невеликие: коня нет, а без коня рослого дерева и не притаранить. Но о коне молчит и тот и другой. Подвиг начинается здесь, в поту и грязи, в пристающей к лицу сосновой шелухе, с усилий до предела мочи. Слава богу, оба умеют работать, и никоторому из них не надобно объяснять, что к чему. Молча едят сухомятью, запивая ржаной хлеб холодной речной водой. Потом встают и, сгорбя плечи, гуськом отправляются за деревами. Скоро в невеликом отдалении от места начинается яростная частоговорка двух секир. Крякает и водопадно шумит, упадая, первое дерево. Почти без передыху подходят ко второму, третьему. Ствол обрубают канавкою вокруг, на вид того, как подгрызают деревья бобры, и срубленное дерево оканчивается полукруглым, а не прямым обрубом, который, подровняв, так и оставят, не стесывая впрямь. А стены будут класть с выносом, каждый верхний венец шире предыдущего, чтобы вода не стекала по бревнам, не мочила сруба, заливаясь в пазы. Это на тот случай, когда паз вырубают в бревне, не переворачивая его. Но братья могут рубить и с поворотом бревна, припася, впрочем, этот новый пошиб для строительства церкви. Самое тяжкое – носить готовые дерева, уже окарзанные, окоренные, обрубленные до нужной длинноты.

– Всю эту мелочь – на дрова! – хрипло произносит Стефан, кивая на гору обрубленных ветвей и вершинок.

И снова молчат, работают, пока не начинает темнеть в лесу и уже плохо видать, куда надобно ударить секирой. Вечером ладят костер, варят «укроп», хлеб и рыбу заедают теперь горстью прошлогодней сладкой клюквы, что собрал под горою Варфоломей, оглядывая окрестность в минуты короткого дневного отдыха. Загораются звезды. Неслышно проносится над головами мужиков потревоженный лунь. Издали доносит мяукающий голос филина. Лес живет своею лесною непонятною жизнью, а уработавшиеся за день боярчата понурясь сидят у костра, сожидая, когда прогорит главное пламя и можно будет, сдвинув валежины, изготовить себе место для ночлега.

Ночь.

– Степа! А как это – собрать ум в сердце? Што для этого надобно?

Они лежат у костра, голова к голове, в убогом шалаше из лапника, скорее похожем на норку барсука или ежа: только заползти! Сверху идет, накрапывает мелкий въедливый дождь. Блики костра выхватывают из темноты то скользкую от смолы и дождя только что ошкуренную груду бревен, то холмик нарытой земли, то кучу надранного мха. Во тьме, под елкою, спрятан нехитрый плотницкий снаряд: две деревянные лопаты с железными оковками, топоры, тесло, скобель, кочедыг, ножи и долота. Там же изрядно похудевшие мешки со снедною справою, и две аккуратно в бересту и полотно увязанные небольшие иконы, которые Варфоломей почел надобным взять с собою сразу: «Николай Угодник» и «Богоматерь», – едва ли не единственное, что у него осталось от всего боярского наследства, доставшееся ему после смерти родителей. Даже крест на груди у него не серебряный, как чаялось бы, а медный.

– Как тебе сказать? – задумчиво отвечает Стефан. – Во-первых, ото всего отвлечься, все позабыть, потом… потом вроде бы наступает пустота или головное кружение. И тут, в груди, и верно, чуешь тепло, разогревается сердце, а далее вот и наступает феория…

– И начинаешь видеть Фаворский свет?! – подсказывает Варфоломей, у которого разом проходит сон, разгорается взор и пересыхает во рту.

Стефан молчит, потом отвечает лениво:

– Не ведаю… Спи! День тяжек грядет! До того, чтобы видеть свет, не доходил. Не получалось у меня! – признается он наконец со скорбью и нетерпеливым смущением.

И хорошо, что Варфоломей молчит. Любое слово, даже утешения, несказанно уязвило бы Стефана в этот миг. Братья уже помолились. Варфоломей про себя по привычке читает часы. Он даже не замечает смущения брата, он совершенно счастлив, как только может быть счастлив человек, добившийся исполнения многолетней мечты. Он и молчит потому, что боится ненароком расплескать это чувство удивительной душевной наполненности, заключенной, как в раму, в тихий шелест весеннего обложного дождя.

Сверху не слышится ничего, кроме ровного и настойчивого шороха опадающей капели. Вот струйка дождя просочилась и закапало вниз.

– Не трожь! – остерегает Стефан. – Тронешь – польет, не остановить будет! Отверни тихонько зипун. Вот так… И спи!

И опять оба молчат, и Варфоломей улыбается в темноте, а сверху шуршит и шуршит, похожий на осенний, мелкий упорный дождь. Варфоломей, отстраняясь от капели, прижимается, притискивается вплоть к теплому телу брата. Хорошо бы, думает, Стефан остался с ним! (В чем он про себя далеко не уверен, хотя речи о том меж ними ни разу не было.) Наконец согреваются ноги, и всего, разом, утягивает в сон. Только шуршит и шуршит сверху, гася все прочие звуки. Да огонь костра, свиваясь, не выдержав состязания с влагой, низит, уходит под толстое бревно, наваленное на костер сверху, в набитый под него сухой валежник, и то вспыхивает, то угасает под монотонный голос дождя.

Утром все мокро, все полно воды, лужицы влаги стоят и не уходят среди игольчато расправивших кончики свои трав, словно бы подросших за минувшую ночь. Дождя нет и в помине. Парит. И когда застывшие, отсыревшие за ночь братья, с трудом разгибая члены, выползают из своей норы, чтобы раздуть едва тлеющий костер, утреннее солнце уже прорывается сквозь преграду стволов, полосами и иглами светло-багряного цвета пробивая курящийся пар и туман, вставший над лесом и заполнивший доверху всю долину ручья. Раздувши костер, братья становятся на молитву: «Господи Исусе Христе, сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери и всех святых, помилуй нас! Слава Тебе, Боже, слава Тебе!» Запевают они в два голоса, сперва хрипло, спросонь, потом сильнее и крепче. В медном котелке уже булькает травяной взвар. Отмолясь, братья садятся завтракать. Еду берегут. Небольшой кусок хлеба с солью, запитый «укропом», – вот и вся их утренняя трапеза. Потом молча встают и берутся за топоры.

…Сегодня решительный день. Искомый осмол уже найден, и надобно токмо вытащить его из лесу. Но вот незадача: на плечо эти будто литые из меди стволы не поднять. Приходится работать вагами. Слава богу, рассудили устроить покаты из мокрых, скользких лесин, возились полдня. Да зато по покатам, впрягшись в вервие, потянули как по маслу. К позднему вечеру оба янтарных, пропитанных смолою ствола лежат у костра. Остается только срубить первый венец. «Ладно, – сдается Стефан, – из утра начнем!» Опять скудная трапеза. Сушеная рыба уже при конце.

– В Хотьково идти?

– Лучше в Радонеж! – севшим голосом возражает Стефан.

Просить снедного у брата Петра, коему отданы оба земельные надела братьев, все же пристойнее, чем у хотьковского келаря, донельзя огорченного уходом Стефана.

– Оба пойдем! – приговаривает он после некоторого размышления. – Хоша в бане напаримся!

О бане Варфоломей поначалу как-то вовсе не думал. Но теперь, когда свербело все тело, задуматься пришлось. Синайские старцы не мылись вовсе. Вернее сказать, по-видимому, обтирались песком. Античная забота о теле была у них в презрении, и на монахов в столичном городе, часто посещавших бани, смотрели косо, ожидая от них и иных мирских пристрастий, непозволительных иноку.

– Хижину сложим, можно будет ее овогды и в баню превращать! – заключает Стефан немой банный диалог и, прерывая сам себя, прошает:

– Келью рубить будем вплоть к хижине али на отстоянии?

– Лепше вплоть! – подумав, отвечает Варфоломей. – По зиме, ежели…

Стефан согласно кивает.

– Двери навесим! Чтобы ни туда, ни оттуда… Топить-то будешь по-черному!

Это «будешь», «ты», «тебе» прорывается у него уже не единожды, и каждый раз сердце Варфоломея холодеет: неужели брат оставит его одного?

Вечером они лежат в шалаше, порешив идти в Радонеж не прежде, чем вовсе иссякнет продовольствие. (Запрет на мясо лишает их обычной пищи лесовиков, охотников, смолокуров и углеожогов, что наставят силья, наловят боровой птицы и глупого лесного зверья, а потом лакомятся свежей убоиной.) Да Варфоломей и не стремится очень-то к брату Петру, не для того он рвал все семейные связи. Но он и сам видит, что без сухарей хотя им не прожить, не выдюжить. К вечеру облака сгустились, и снова начинается неслышный весенний, живительный дождь, грозящий залить их временную берлогу.

– Степа! – опять подает голос Варфоломей. – А католики в чем главнее всего отличны от нас? Что возглашают от Отца и Сына? Вообще этими… обрядами…

Стефан молчит долго-долго, и Варфоломей уже думает, что не дождется ответа.

– Не так все это просто! – наконец отвечает Стефан. – Знаешь, я долго думал над этим «филиокве» и пришел к тому, что не токмо в этом суть! С земной-то точки зрения глянуть: ну, повторили они, что «и от Сына», – им с ересью Ария надобно было расправиться, дак потому. Ежели не почесть, что Сын может быть посылателем Духа без Отца, то и греха в том нету, что добавили «и от Сына». Попросту закрепили его единство с Отцом… У Климента Александрийского, к примеру, сказано, что божественный Сын есть лицо своего Отца, – тут и понимай! Страшно не само утверждение, а выводы, которые из него воспоследовали! Да к тому на великом Свято-Софийском соборе, при патриархе Фотии и папе Иоанне XIII помирились было и даже отказались «филиокве» возглашать… А уже со Льва IX все пошло по новой…

– А как это – с земной точки зрения? Ты же баял мне, что в этом вот причина нашего раскола с латинами! Об исхождении Святого Духа, и о первенстве римского папы, зане церковь соборна суть. И не один же Петр, а и все апостолы – преемники Христа! Да и вся церковь – тело Христово? И что каждый мирянин призван защищать истину, даже от епископов, ежели они ересь глаголют!

– Догматически так! – хмурится Стефан. – Догматически от сей оговорки все на две стороны и пошло! И они это понимают, потому так и держатся за «филиокве» свое! Я тебе не о том ныне! Тут другое! Главнее то, что латины непознаваемое ввели в разумение и тем утеряли Бога! Перевели знание о нем из откровения в познание. Надобно понять неправоту, невозможность сего! Да и что есть энергия? Движение? А у Аристотеля – завершенность, полнота, законченность, стало быть. Жизнь возможна дотоле, пока в мире есть Божество, вернее сказать, пока мы не забыли об этом! Бог в нас, понимаешь? И все бытие наполняется тогда высшим смыслом. Фаворский свет – доказательство того, что мы в Боге и Бог в нас! Неизреченная тайна Святой Троицы! Иначе остается схоластика, одни умствования. Иначе Бог где-то там, снаружи, а здесь – не овеянный и не пронизанный Его волею темный и пустой мир. Как сумерки в дожде и без просвета. Потому и спасение у католиков – избавление от наказания за грехи. У нас же главнее – избавление от самого греха, святость. У них Бог – судия, строгий хозяин грешного человека. Он – вне! Понимаешь? А у православных грешник самого себя оскверняет, когда грешит. Оскверняет Бога в себе! И добро у них – лишь средство избежать наказания, а не само по себе важно, как у нас!

– Степа, – робко вопрошает Варфоломей. – А еще какие отличия меж нами?

Он слушает в два уха. Едва ли не вся его ученость почерпнута из иногда отрывочных, иногда пространных рассказов старшего брата. Иногда только робко спросит: а кто такой этот Климент? И молча запоминает торопливые разъяснения Стефана.

Вот и сейчас, когда Стефан цитирует на память слова Максима Исповедника: «Смысл и образ бытия Святой Троицы, что и какова Она есть, совершенно недоступны для сущих. Ибо Она ускользает от всякого мышления мыслящих», Варфоломей лишь молча, шевеля губами, запоминает эти слова, чтобы потом, часами, днями, неделями поворачивая их так и эдак, додумывать до конца, открывая для себя неведомые раньше глубины высказываний святых отцов древности, которые не стесняли себя пределами Логоса, смело вступая в те области, которые постижны в Духе, но никак не в разуме. Ибо что такое Божий Дар, не можно просто понять. Человек смертен, и в силу уже одного этого ему не понять бессмертного и нетварного существа Божия. Об этом толковали исихасты в Византии (в предсмертном для Византии напряжении духовных сил), об этом же ведут беседу два порядком измученных работою не в подъем и скудной пищей бывших боярчонка в глухом лесу под Радонежем, лежа в берлоге из еловых ветвей у тлеющего костра, уже сейчас взявшие на себя труд, премного превышающий скудные человеческие силы, и жаждущие труда еще большего, еще более жестокого, и жизни много более скудной ради того, чтобы духовно приблизитья к Божеству и тем самым (о последнем они, впрочем, не говорят и даже не думают) спасти Русь, поднять малую, редко населенную и подчиненную Орде славяно-мерянскую землю до уровня Третьего Рима и до размеров Величайшей мировой империи. Ибо в Духе все сущее. В божественном Слове, Логосе, осиянном высшей энергией, без коего «ничтоже бысть, еже бысть», без коего бесполезны богатство и армия, без коего рано или поздно самое налаженное, самое благополучное государство рассыпается в прах.

Свобода, тем паче духовная свобода, право быть самим собой, никогда никому не давалась без труда. За нее приходится много платить, нередко – жизнью. А уж скудотою, трудами великими, поношением от властей – едва ли не всегда. И двое боярчат, что истязают себя работой в надрыв в лесу под Радонежем, делают это не по принуждению и не по прихоти. Они ищут свободы. Ищут прикосновения к Божеству.

«Паламиты, – пишет исследователь нашего века, – хотели прикоснуться не к вечному, а к нетворному, то есть к самому Творцу вечности… Этим прикосновением полна Библия, исихасты хотели того же и догматизировали проступание Божества сквозь просветы вещества. Не чего-то божественного, вечного, бесконечного, а самого Бога во всей той мере, в какой, по Паломе, он только и может повертываться к человеку… То есть не весь, не в своей сущности, а только в своих энергиях».

Хотя Кирилловичи, Стефан с Варфоломеем, какие паламиты? Исихастские споры Григория Паламы с Варлаамом и Акидиным еще впереди, еще не сказал своего слова царственный старец Иоанн Кантакузин, что свершится через шесть лет и о чем на Руси узнают еще спустя время. Палама еще мало кому известен, и это сущее чудо, что Стефан что-то вообще слыхал о нем. Тем паче что тогдашний русский митрополит, грек Феогност, относился к исихазму со скептической настороженностью, едва ли не со враждой.

«Догматизация нетворного, – продолжает современный исследователь, – введение в нем различений (сущности и энергии) показывают заявку на исключительно нездешнее знание. Эта заявка стала и осталась в паламитском догмате трудностью, до сих пор главной трудностью восточного христианства, или вообще мысли нашего Востока, требующей труда».

Все так! Но существовала ли эта трудность для Варфоломея-Сергия, целиком преданного духовному опыту своему? (Как и потрясающим усилиям по претворению этого опыта в жизнь!)

И что привлекло, да и привлекает доднесь к Сергию? Каких-либо наставительных писаний он не оставил. Да и вообще говорил очень мало, показывая делом, примером должное. Не будь Епифаньева «Жития», мы бы и не знали, по крайней мере многого, о Сергии. (А о Христе знали бы, не имея Евангелий? Не будем так уж всецело унижать писаное слово!) Лестница, ведущая к духовному очищению, как и всякая лестница, состоит из ступеней (Иоанн Лествичник насчитывает их тридцать). И разумеется, есть нижние и есть верхние ступени. Но обрушь, в самой-то обычной лестнице даже, несколько звеньев нижних ступеней, и верхних становит не досягнуть, и они делаются достижимы лишь зраку смотрящего, как те мыслимые конструкции, что заменили Западу живой опыт обожения, подменив веру схоластикой.

Сергий, скажем мы, привлекает верующих своим опытом, подвигом, самим по себе, вне всяких ученых схолий. Но, спросим, не таково ли и все христианство, в коем мертвая коснота правил заменена живым опытом и примером земного крестного пути Спасителя? И что пред этим явленным примером все ухищрения измельчавших потомков?! Что разделение церкви и государства, веры и власти, когда пред царственным ликом Христа иной власти вовсе нет?!

Против паламитов и, следовательно, против живого опыта Сергия Радонежского тоже будут восставать еще не раз. Ближайшим образом на Флорентийском соборе 1439 года, когда едва не состоялась уния восточной и западной церквей. Но она не состоялась. И пока еще сохраняется православие, живое христианство из мира не ушло. Не оставило победы безжизненной косноте богословской философии. И еще процитируем в заключение: «Жизнь сохраняется только на островке православия, где мир омыт энергиями, которые есть прямые божественные присутствия».

Это был для них обоих великий день. Осмол положили на добытые камни и глину. Из расколотых пополам и отесанных с одной стороны плах сложили пол. На выпуски положили первый венец. Работали молча, чуя один другого без слов. Рубили запойно. «И-эх!» – очередное бревно скользит по слегам, подхватывается в два топора, разом зарубаются передняя и задняя чашки. Двоезубою «чертою» отмеряется, процарапывается след в нижнем бревне (рубят без оборота). Бревно откатывают, в два топора со сторон проходят паз, и любо смотреть тогда на ладную работу того и другого! Молча кладут мох. Садят бревно. Пристукивают обухами, и вот уже другорядное скользит по слегам. Его слегка поворачивают (плотные, «зимние» с северной стороны слои были бы наружу!), садят, прочерчивают, вырубают чашки и паз, и все повторяется сызнова, только комель другорядного дерева каждый раз ложится на более тонкую вершинку предыдущего. Тяжкая она, работа плотника! Но и то сказать – даже и нынешний дельный мужик рубит баню не более недели. А хижина Варфоломея-Сергия, как и келья, не больше деревянной бани была. И вот уже ладят подмостья, и вот уже оставляют крохотное, в полтора бревна, оконце, что позже затянут бычьим пузырем (в келье сделают другое, косящатое, свету ради, дабы было можно хоть в летнюю пору читать без светца). Вот уже доходит и до стропил, оба лба выложены из бревен, удерживаемых переводами. Вот уже и тешутся бревна на кровлю, пошла в ход береста, в хижине сотворен потолок из тонкого круглого накатника, и его, промазавши глиной, засыпают муравейником, предусмотрительно наношенным в первые дни, пока хлопотливые труженики сидели в своих подземных норах. Воздух звенит занудливым комариным писком, спать в хвойной берлоге все трудней, но вот уже навешана (точнее, вставлена на подпятниках) дверь и прорублена, приготовлена вторая. Рыба давно кончилась, досасывают последние хлебные корки. Оба спали с лиц, почти черных от смолы и грязи, щеки у того и другого втянуло голодом, и только глаза блестят по-прежнему неукротимо. Но хижина готова, готова! Застлана кровля, поделаны широкие лавки, сработан неуклюжий, но крепкий стол, полица, выведен дымник. Осталось только сложить печь, и можно жить. Братья смотрят друг на друга. Молча и тщательно прячут лопаты, еще кое-какие орудия, кроме топоров. Топор, да еще приработанный к руке, слишком большая ценность.

– Не то помрем! – заключает немой разговор Стефан.

Варфоломей молчит, понимая Стефанову правоту. Братья уже третий день питаются только прошлогоднею клюквой. Трогаются в путь. Впереди Радонеж, где ладят они быть к сегодняшнему вечеру, баня, еда, теплая постель, добрая хлопотливая хозяйка в родном братнем доме.

Глава пятая

Их не ждут. Катя, увидя деверьев, равно изможденных и грязных, всплескивает руками. Кидается топить баню, достает из печи вчерашние теплые щи. Петр, явившийся спустя час, тоже хлопочет, не ведает, как принять, куда посадить.

– Мы к тебе на час малый! – строго говорит Стефан. – Выпариться да снеди набрать, не зазришь?

Петр машет руками: что вы, что вы!

– Скит кладем, – поясняет Стефан и на немой вопрос о Хотькове домолвливает: – Порешили так…

Малыши уже оступили, сначала опасливо, лесного дядю, но вот уже лезут на колени к Варфоломею, Ванята начинает теребить его за бороду. Стефана дети опасаются и только поглядывают на него издали. Наконец Климушка, зарозовев, подходит к отцу – узнал-таки! А Ваня всецело занят дядей и не сходит у него с рук. Топится печь. Хозяйка замешивает тесто. Мир и уют этого дома заставляют на миг, только на миг, обоих ужаснуться своим лесным трудам.

Радостный, прибегает вездесущий Онисим, всплескивает руками, мохнато целует братьев, вываливая ворох самых разнообразных новостей: и о радонежском наместнике, и о родне, и о князе Симеоне Гордом…

Но вот уже и баня готова. И оба отправляются туда, унырнуть в вожделенный пар и на тот самый «час малый» забыть о грядущей тягости зиждительных трудов. Натираются щелоком, яростно скребут головы, трут друг другу спины. Грязь отмякает, слезает клочьями. Парятся до одури, вновь и вновь. Катерина тем часом уже простирнула их рубахи и исподники, опрелые портянки попросту выбросила, доставши новые, принесла обоим чистые рубахи и ждет к ужину, и ждут собравшиеся гости, тормосовская и кирилловская родня. Ждут ратоборцев, подвижников. Братья, порешившие уйти иноками в лес, тут для всех глядятся героями, избранниками, чуть ли не мучениками. Едва утолен первый голод, сыплются вопросы: как там и что? Кто-то вспоминает, что и на Маковце «водит», и братья только тут, переглянувшись, осознают с опозданием тот, давний уже случай, когда и тому и другому послышался братний голос, настойчиво зовущий к себе, хотя ни Стефан, ни Варфоломей не окликали друг друга, да и были совсем в иньших местах. Иной докуки от нечистой силы они пока не слышали.

– Ну, дак двое! Да с молитвою! – тут же объясняет Онисим ближникам и родне. – Он-то, бес, креста завсегда бегает!

Ну и конечно, как и всегда, кто-то из баб «запевает»:

– Не дожили батюшка-то с матушкой, поглядели бы, каких утешных сыновей Господь им послал! Теперь у нас будут пред Господом свои заступники!

И уже сетовали:

– Что ж так далеко забираесси! Хоть бы и помолить Господа когда, сходить в праздник!

Гости пьют пиво. Братья – травяной взвар, сдобренный сушеными яблоками и малиной. Уминают гречневую кашу, щедро сдобренную коровьим маслом, хлебают уху из окуней. Едят так, как уже давно не ели, отказываясь токмо от мясных блюд…

И долго еще звучат голоса, веселая толковня, песни, когда уже братьев, чуть живых, отводят в холодную горницу спать на упругих сенниках, набитых овсяной соломой, под курчавыми овчинными тулупами. После сыри, мокряди и всякого неудобия лесного – царская постель! Петр, становящийся здесь, наедине, строгим хозяином, говорит, сдвигая брови:

– Спите вволю! А завтра я вас с конем провожу до места! Коня навьючим, пройдет! Хижа у вас готова, дак теперича чего-нито и на постелю нать! И печь помогу вам сложить!

Он уходит, прикрывая дверь. Братья лежат в темноте, не спят, думают. Они уже помолились на ночь и намерили говорить об энергиях Божества, но глаза предательски слипаются, слипаются… Им уже и не до разговоров. Скоро раздастся легкий храп Стефана и тихое посапыванье Варфоломея. А за стеной все еще не смолкают застольные речи, слышится песня, та, которую певал еще покойный Кирилл, про доброго молодца, погинувшего в степи, но братья спят. Тишина, тьма. Лишь от серебряной лампады бродят по стенам вздрагивающие отблески, неспособные осветить даже ликов старинных, еще дедовских икон.

Назавтра… Собственно, почему назавтра? Катерина и Петр уговаривают погостить. Но – попросту распускаться нельзя! Впрочем, Катя пекла всю ночь, проводивши гостей. Братьям наготовлен целый короб печева, кулек с сушеными яблоками, туес моченой брусники. Целый мешок вяленой рыбы приволок Онисим. Сам руками замахал: «Не я, не я один! Все собирали! Не возьмете – обидите народ!» Ну и мука, и соль, и даже постное масло в глиняной корчаге. Сверх всего того ряднина, сменная лопоть и курчавые овчинные полушубки, по уверению Петра – ихние, домашние, и, мол, никому боле не надобные тут. Да сверх того и котел порядочный – вмазать в печь (которая еще не сложена). Словом, всего и не перечесть. Все это грузится в объемистые переметы, умещается на спине и боках лошади («не спорьте, не спорьте, до места отведу всяко»). И, сытно закусив, вздев на плечо котомки, тоже набитые снедью, они снова трогаются в путь. Трое. Про третьего, Петра, что будет растить детей, пахать пашню и по первости поддерживать Варфоломея снедным обилием, в житиях и речи нет. Но он – то незримое летописцу подножие, на коем и всегда и везде утверждается подвиг духовный. А кто кормил византийских столпников, по обету не слезавших со столпа? Кто-то же кормил, не птицы небесные им пищу носили! И как ни мало ел такой аскет, а без еды не прожил бы и он. Можно есть и акриды (говорят, довольно сытная волога!), заедая диким медом, но ничего не есть нельзя. Что-то и Мария Египетская вкушала за сорок семь лет, помимо одной просфоры, унесенной с собою в пустыню. Об этом не пишут, ибо в духовном подвиге это самое неглавное, но – увы! – телесны суть и тварны мы, смертные. И я потому и пишу о том – да не обвинят в приземлении святого! Тем паче что Катя напекла весьма и весьма неплохих пирогов, весьма неплохих! С брусницей, грибами и капустою. Да, да! И с капустою тоже! И все это братья съедят, пока работают свой монастырь!

Варфоломей к горе Маковец подходил с опаскою. Казалось – ничего нет, сожгли и хижину, и им с соромом надо будет искать иное место либо рубить все заново. И когда подымались (солнце уже садилось, путь по чащобе, полной весенней воды и колдобин, вымотал и людей, и коня), Варфоломей привставал аж на цыпочки: стоит, не стоит? Слава Богу! Стояла. Затащили кули, кое-как и кое-чем накормили коня. Дверной проем завесили рядном, поели холодных пирогов, не разводя костра, помолились и повалились спать. Всем троим было не до разговоров.

Утром начали с навешивания двери. Кованые скобы для того приволокли из дому. Долго подгоняли, наконец все трое остались довольны. Приладили запор. Не от человека – татя никакие запоры не удержат, – от зверя. Не ровен час, воротишь так вот из лесу, а у тебя в гостях сам Топтыгин, ревет и не желает выходить! Когда молились, Петр стоял рядом, тоже шевелил губами, но молитва явно не давалась ему. Переминался, изнемогал и с громадным облегчением взялся разводить костер.

За два ближайших дня хижину закончили играючи, и камней наволокли, и глины. И уже тонкий дымок, сперва боязливо, а потом все бойчее, пошел из дымника. Тут Петр собрался домой: «Весна, не обессудьте, браты!» Перецеловались.

– Не заблудись!

– По затесам найду!

Петр взгромоздился верхом и погнал коня в лес, на прощанье махнув рукою. Братья остались одни.

– Ну, теперь келью! – произнес Стефан, а Варфоломей лишь молча склонил голову.

Теперь работали осмотрительнее, устроили по-годному покаты, долго выбирали и метили дерева, учитывая все: и куда ляжет, и как волочить.

И вновь звенят, вакают топоры, сухой плотницкий перебор далеко раздается по лесу. А дни идут, и уже отцвела верба, и вылезли робкие ландыши, и птицы уже выводят птенцов, и в полный лист оделись голые по весне березки. А братья валят, таскают и таскают стволы. На келью уже с избытком, но тот и другой, не сговариваясь, порешили разом натаскать и на церкву тоже. Гора лесу растет и растет, и уже давно кончилось зачерствелое печево, и братья пекут, скупо тратя масло, аржаные лепешки и гречишные блины. (Слава богу, Онисим приволок столько рыбы, что им хватает с избытком.)

Наконец наступает день, когда оба, молча, выходят из леса и идут к своей хижине. Стефан давно вертел в голове, как поставить келью, чтобы был внутренний переход из одной хоромины в другую. На остереженье Варфоломеево о возможном пожаре Стефан отмахнул рукой:

– Ну, ты тамо вон поставишь! А ветер падет, и все одно: то и другое сгорит! Лучше помысли, как ты по сугробам, – ну, не ты, мы с тобою! – досадливо поправил себя, – будем по сугробам лазать отсель в келью ту! Ну? То-то! Можно даже две двери навесить, и переход – вот так! И тепло будет, хижа твоя не выстынет тою порой!

Опять торжественно, с молитвою, заложили первый венец. Келью срубили на диво быстро, и даже не без некоторого щегольства, украсив ее рубленым подзором и узорными выпусками под стрехой, вынесенной вперед кровли. Соорудили косящатое красное окно, оконичную раму затянули бычьим пузырем. Наконец Варфоломей смог в любовно сделанный ковчежец вставить свои две иконы и медный крест, врученный им, едва ли не насильно, Онисимом.

Не передохнув, взялись за церковь. Церковь рубили малую, дюжине человек влезть, так и не повернуться будет. На двоих, почитай, рубили. Но соорудили высокий подклет, где сделали кладовую, вывели лестницу с кровелькой, и, только уже когда добрались до оконных колод, сказал Стефан:

– А за антиминсом надобно в Москву идти, к самому Феогносту. Хотьковский игумен не вправе того разрешить! На новую церкву надобно благословение самого высокопреосвященного! Ладно! – перебил он сам себя, бросив молчащему, но побледнелому ликом младшему брату: – Крест не вывели, дак рано баять о том!

Церкву рубили клетью. Токмо когда дошли доверху, задумались. Следовало кровлю церкви выводить покруче. А еще главка, еще маковица луковкою, а еще крест – занадобились подмостья. Порешили сперва срубить главку с крестом, покрыв луковицу осиновым лемехом, а потом уже сводить кровлю.

Короткое лето меж тем стремительно близило к своему завершению. Потемнела еще крепкая, но уже не молодая зелень берез. Осины под ветром отдавали жестяным звоном отвердевшего листа. Выколосились травы, вывелись птенцы в гнездах, что сооружали крылатые насельники леса в те же сроки, что и братья Кирилловичи свою хижину. Подходил и проходил август, но постройка близилась к завершению своему. Уже Варфоломей мастерил узорный охлупень с православным крестом на месте головы коня, которой венчают крестьянские избы да боярские хоромы тоже. Уже натесан долгий лемех, которым они закроют кровлю храма на второй слой. Уже опущена светлым осиновым лемехом (посереет – засеребрится!) луковичная, трогательно протянувшаяся ввысь главка. Братья сидят, отдыхая, на отесанном бревне, ради свилеватости не взятом в дело, и Варфоломей наконец-то решается вопросить о главном: в чью честь, какого святого, будет именована срубленная ими церква?

Задувает холодный ветер. Стефан накинул на плеча сверх влажной от пота рубахи суконный зипун. Он покусывает травинку, медлит, сплевывает травинку и говорит непривычно мягко, поглядывая в далекую заречную сторону, где сейчас на тонкой голубизне небес проплывают караваном сизые далекие вереницы летних успокоенных облаков.

– Не терзай ни себя, ни меня и не прошай о том, что и сам знаешь! Мать тебя еще в утробе носила, когда ты трижды прокричал во чреве, на всю церкву, бают. Тогда же тебя и нарекли учеником Святой Троицы, еще до рождения! Еще и пастырем многих иных именовали. Так что по самой Божьей воле надобно церкву освятить во имя Святой Троицы!

Стефан опять как бы устранил от выбора самого себя, но Варфоломей нынче не заметил того. Он низил взор, лицо его горело пунцовым огнем.

– Я и сам так думал, Степа! – признался он наконец. – Всю жизнь! Но как ты старший… заместо отца мне, дак потому… послушания ради… – Он, совсем смешавшись, замолк.

– Ладно! – Стефан встал, ободряюще хлопнув по плечу младшего брата. – Не надо! Не сумуй! Пойдем лучше охлупень подымать!

Они трудятся еще сегодня, и завтра, и третий день, довершая самую тяжелую работу. Наконец подходит то, чего Варфоломей ждал уже давно, втайне страшась. Они стоят, сами любуясь своим детищем, и так не хочется думать о начальстве, хлопотах, воле власть имущих! Но все это надобно, дабы утвердить созданное ими в миру.

– Довершишь сам? – спрашивает Стефан, туго затягивая пояс своего зипуна. – Смотри! Со священниками приду!

Они троекратно целуются, и Варфоломей с падающим сердцем следит, как сероваленая братняя свита медленно исчезает в кустах. Сегодня вечером ему самому быть хозяином: одному топить печь, одному молиться, одному думать, и уже некому пересказывать ему будет творения святых отцов древности, как то делал Стефан едва ли не каждый вечер, уже лежа в постели. Спали по-прежнему на полу, впрочем насушив для матраса высокой речной травы, которая приятно шуршала, уминаясь, когда укладывались спать. До того, чтобы срубить себе встроенную кровать, руки все как-то не доходили.

Утром, выйдя из двери хижины, Варфоломей обнаружил большого волка, по-хозяйски усевшегося прямо у церковного крыльца и с любопытством, но без страха уставившегося на медленно подходившего к нему человека. Варфоломей вовремя остановился, заметив, что зверь весь напружился, собираясь прыгнуть.

– Уходи! – сказал он возможно тверже и повторил: – Уходи! Повелеваю тебе! – И, поднявши крест, громко стал читать: «Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем! Аз же множеством милости Твоея, Господи, вниду в дом Твой, поклонюся ко храму святому Твоему в страсе Твоем, Господи, настави мя правдою Твоею, враг моих ради исправи пред Тобою путь мой: да без преткновения прославлю Едино Божество, Отца и Сына и Святого Духа…»

Волк, заворчав, не дослушивая конца молитвы, встал и, оглядываясь, удалился в лес.

После Варфоломей так и не умел понять: просто ли то был лесной зверь или наваждение бесовское? И ежели зверь, то почему на него так подействовала молитва?

Он впервые молился в церкви. Пустой, не освященной, без икон! Поставивши перед собою на престол, также еще не готовый, не освященный, не обвитый вервием и не застланный антиминсом, даренный Онисимом медный крест, молился истово, на деле на время позабыв обо всем, уйдя в себя и молитву и чуя, как и вправду в груди разогревается и растет неведомое тепло.

– Господи! К тебе воззвах и к тебе вопию! Дай мне силы на подвиг, коего мне не можно уже не свершить! Дай силы к деянию! Дух тверд созижди во мне!

Впереди осенние дожди, потом зима, ничто еще толком не готово, не собран снедный припас, даже не нарублено и не наношено дров на зиму, но он верит! А ведь надежда и вера – самое главное, чем жив человек, что бы он ни творил и в какой бы тягости ни обретался.

Глава шестая

Алексий, нынешний всесильный наместник митрополита Феогноста, был гневен.

После того как Ольгерд взял Вильну под братом Евнутием и, в союзе с Кейстутом и Любартом, составив своеобразный триумвират среди прочих Гедиминовичей, утвердил в Литве свою непререкаемую власть, хрупкое равновесие, установленное было на великой русской равнине стараньями Калиты, грозило рухнуть в ничто. И Тверь, и Нижний (да и Ярославль, коли так повернет судьба!) грозили подняться противу Москвы. Само великое княжение качалось на волоске, и, ежели бы не странная любовь хана Джанибека к Симеону, невесть чем бы и окончила для Руси ордынская смута, восставшая там со смертью Узбековой. А тут еще и Новгород, и Рязань, и свейские немцы, и «божьи дворяна» – орденские рыцари, будь они неладны, и церковные смуты в Новгороде и Твери, и ежели теперь Ольгерд повернет полки на Русь… И ежели тогда (а тогда обязательно!) константинопольская патриархия откачнет от московских володетелей и возложит свои упования на Литву… Все дело покойного Ивана висело на волоске!

И как нелепо, как не вовремя князь Симеон затеял этот развод с Евпраксией, грозящий возмутить многих и многих тяготевших доселе к Москве смоленских и северских князей и оттолкнуть… Да что оттолкнуть! Уничтожить, обрушить все шаткое здание московской государственности! Все – дымом! Все – прахом! А тут еще при ревизии своего, можно сказать родного, родимого Богоявленского монастыря обнаружились такие упущения церковные (мягко сказать – упущения!), которые грозили ниспровергнуть и всю монашескую жизнь, похерить саму идею иночества на Москве!

Старец Геронтий был едва ли не один достоин монашеского звания на весь монастырь, и за время его поездок то во Владимир, то в Переяславль, то в иные грады и по волости обитель вовсе стала домом тихого вечернего отдыха, а не вместилищем страждущих подвига духовного!

Он с отвращением вспомнил свой давний спор с византийским патриаршим клириком, прибывшим на Москву. И как он тогда «метал бисер» – говорил об исихии[27], о чувственном постижении божества, о свидетелях воскресения Христова, а клирик слушал Алексия едва ли не зевая, морщась при словах о родине и о том, что уния с латинами погубит и Русь, и саму православную веру. Про себя думал, верно, что ежели состоится уния, то и богословские споры исчезнут сами собой, а мыслить о родине, полагать, что именно их языку надлежит возглавить сущее, вообще глупо! Не все ли это равно? Сколько уже теперь различных языков на Руси? А сколько в Византии? Славяне и готы, армяне и греки, исавры и болгары, фракийцы и евреи… Не все ли равно, в самом деле, кто из них кто? И зачем это выяснять? Объединяют людей в государственном теле единая власть, законы и церковь. Любой человек палатина или патриархата: исавр, грек, армянин или еврей, будет делать потребное автократору или патриарху независимо от племени и языка своего…

Ему, этому гладколицему, ухоженному, в расчесанной бороде греку выгодное место секретаря при патриархе и личное благополучие были куда важнее всех богословских споров… И как он тогда вопросил Алексия с тонкой улыбкою: а что, ежели Ольгерд примет православие? Не станет ли именно Литва, а не Русь великою православной державой!

Тогда, в споре, присные поддержали Алексия. Но вот он видит сейчас грозно осильневшего Ольгерда, как и предсказывал византиец, а на Руси все вдрызь и врозь: безграмотные сельские иереи, по сути неотличимые от крестьян, падение монастырских нравов, что во Пскове и Новом Городе уже способствует возбуждению прежней богомильской ереси… И рознь князей, и дело боярина Хвоста Босоволкова[28], обида Вельяминовых, борьба боярских самолюбий, – как скрепить все это расползающееся людское сонмище? Где люди, способные к духовному подвигу?

Тут он узрел одиноко стоящего на дворе высокого, по одежде судя, инока, вовсе неведомого ему. (Память на лица была у Алексия исключительная.) Новый пришелец с новыми корыстями! Он коротко хмуро кивнул просителю, веля приблизиться. Но в это время к нему подошел монастырский келарь, заменяющий ныне ушедшего по старости на покой игумена, протягивая лист с исчислением истраченного обилия. (Изруганный давеча Алексием, всю ночь пересчитывал и вот стоит с оправдательною грамотою в руках, наивно полагая, что в этом все и дело. Кем его заменить, ну кем?!)

Алексий протянул руку, принял плотный лист, морщась, бегло просматривая его (упущения не здесь и не в этом, а в том, что монастырь зримо становит какою-то торговою лавкой, а не домом Божьим!), произнес, по прежней привычке, греческое присловье, на которое, сперва даже не поняв, откуда и почто, – ибо келарь не знал по-гречески, последовал, тоже на греческом, ответ – поговорка, принятая в Царьграде. Он с удивлением глянул. Высокий инок стоял прямь него, сдержанно улыбаясь.

– «Здесь ли стоишь ты, мой гость, из Коринфа прибывший?» – произнес он на классическом древнегреческом. И прохожий инок отозвался ему с легкою запинкою, но тоже перейдя на старогреческий:

– «С миром пришел я к тебе, и мольбою смиренной!»

Келарь был забыт. Вернее, ему было брошено повелительное: «Принять и устроить»! А на робкое возражение об отсутствии нынче пустых келий Алексий царственно возразил: «А моя? У меня и устрой!» Затем, уже вовсе забыв о келаре-настоятеле, повел Стефана к себе, с ходу выяснив, что знание греческого далеко не единый талан радонежского гостя. Что он из Радонежа, что он из ростовских насельников, сын покойного великого боярина ростовского Кирилла, что учился в Григорьевском затворе, где постиг и богословие, и греческий, и даже начатки латыни, что мыслит с братом вдвоем создать новый скит под Радонежем, что тоже разделяет взгляды молчальников – исихастов. Все это он выяснил сразу и вдруг, почти походя, как умел Алексий, остро присматриваясь во время беседы к своему гостю и прикидывая, на что тот способен и как далеко может пойти? Стефанова брата Алексий вообразил себе эдаким увальнем-тугодумом, для которого старший брат почти икона, и еще раз внимательно озрел радонежанина, с коим они сейчас сидели за трапезою, хоть и не роскошною, но пристойною нынешнему сану Алексия.

К трапезе был приглашен старец Геронтий, и тоже не без тайного умысла. Алексий желал проверить свое впечатление сторонним, третьим, более объективным, чем его собственное. И Геронтий, встав из-за стола, беглою улыбкой одобрил Алексиев выбор.

– Высокопреосвященного Феогноста нет во граде! – отрывисто повестил Алексий Стефану в конце разговора. – А основанием новых обителей ведает токмо он. Но о вас с братом я ему сообщу непременно. И вот что! Владыка будет днями в Переяславле. Я пошлю ему весть, а уж вы с братом сумейте расположить к себе преосвященного. Хотя бы знанием греческого!

Алексий бегло улыбнулся, произнося это. Знанием греческого митрополита-грека прельстить было легче всего.

Алексий не высказал Стефану ничего более, полагая, что не пришло время предлагать этому боярскому сыну намеченное для него Алексием, хотя в том, что Стефан не останется надолго в лесной чащобе, у него сомнений не было. Однако каждому на пути к цели надобен свой искус. Лучший воевода тот, кто начинает простым ратником; мастер должен сперва побыть подмастерьем; церковный деятель – простым иноком. Отметив про себя похвальную умеренность Стефана в еде (достаточно в народе молвы о монахах-чревоугодниках!), Алексий отрывисто посоветовал (скорее повелел) Стефану завтра осмотреть Москву и, не стряпая больше, пуститься в обратный путь, дабы успеть к Феогностову приезду в Переяславль.

Стефан так и поступил. Он все еще не мог опомниться, ибо нежданности начали на него сыпаться с самого утра. Москва оглушила многолюдством и какою-то бесшабашною бодростью горожан, гордых собой и задиристо-веселых. Где-то под самым городом усталого путника давеча зазвала к себе и накормила сердобольная горожанка, потом последовала эта нежданная встреча с Алексием, совместная трапеза с самим наместником митрополита. Затем… Да, конечно! Древний Ростов был преисполнен каменного узорочья, и владимирские соборы казались сановитее и значительнее московских, небольших по сравнению, но и как-то по-своему уютных и даже праздничных. Но сам город! Лавки, ломящиеся от товаров, суета торга, изобилие иноземных гостей – фрязинов и ордынцев, крики зазывал, проезжающие верхами бояре в дорогой сряде, скопление на реке под горою лодей, паузков, насадов, чад и дым литейного двора… Здесь чуялись жизнь, молодость, дерзновение, коих уже явно не хватало старинным городам Залесья, пережившим славу свою. И Стефан как-то сразу поверил в Москву, прикипел сердцем, потянулся сюда, сдерживаемый лишь тем, что Алексий не предложил ему явно остаться у Богоявления, да еще обязательством перед братом, про которого мгновениями он даже позабывал, с раскаяньем, впрочем, вспоминая о Варфоломее, который ныне ждет не дождется его возвращения.

Он выстоял вечерню, оттрапезовал вместе с Алексием, что, наезжая в Москву, обыкновенно останавливал «у себя», в келье Богоявленского монастыря, которую так и держали для высокого гостя. Келейник уже изготовил постель для Стефана, уже и снедный припас на дорогу был ему приготовлен. И вот он стоит рядом со вторым по значению церковным иерархом на Руси, нежданно вознесенный судьбою на эту головокружительную высоту, и молится самозабвенно, ликуя Господа и всю славу его за этот непрошеный дар.

Алексий уже спал, тихо всхрапывая, а Стефан все лежал в темноте, перебирая впечатления дня, и не мог уснуть: жаль было потратить на сон эти редкие часы приобщения к той жизни, о которой доднесь он мог токмо мечтать.

Смутен возвращался к себе в лесную чащобу Стефан. Слишком ничтожной кинулась ему в очи теперь их малая церковка, слишком неисходным и все предприятие, вся грядущая жизнь в лесу. Он рассеянно обозрел кучу нарубленного валежника – брат нешуточно готовился к зиме, рассеянно похвалил Варфоломея, который весь засветился, узрев старшего брата, опрятно уставил стол ихнею домашнею снедью, столь жалкою перед тем, что ел он на Москве, что у Стефана едва не навернулись слезы на глаза. Он достал из дорожного мешка копченого осетра, бросил на стол: «Нарежь!» Потом бережно извлек «Устав», «Часослов» и напрестольное Евангелие, подаренные Алексием. Но брат не обрадовался осетру, больше – книгам. Поглядел на него жалобно, сдерживая готовый вырваться вопрос, но не спросил, смирил себя. Когда окончили трапезу и помолились, Стефан сказал как бы в пустоту:

– Из утра идем с тобою в Переяслав! Феогност будет там! Я говорил с Алексием!

Варфоломей зарозовел весь, помолодевши ликом, но опять ничего не спросил и молчаливо начал собираться в дорогу. Первая, едва заметная, трещинка прошла между братьями, не разведя, не поссорив их, но как бы означив грядущее невдолге разделение судеб того и другого.

Глава седьмая

В Переяславле, церковной столице Московского княжества, Феогноста ждали давно, и, едва заслышав о приезде митрополита, к нему в палаты устремились иереи всех чинов и званий, монахи и игумены местных монастырей с многоразличными нуждами, вопросами, тяжбами и просьбами. Однако Феогност, усталый с дороги, не принял никого и, сотворив краткую молитву, улегся спать. Здесь, в Переяславле, в раз и навсегда отведенных ему монастырских палатах, он чувствовал себя лучше, чем в крикливой Москве или пустеющем гордом Владимире.

Он лежал, подложив повыше тафтяное взголовье под голову, натянув вязаную, собачьей шерсти, ночную скуфью, и наслаждался теплом горницы, покоем и уютом высокого удобного ложа. Чуть слышно потрескивала добрая, ярого воску свеча в высоком кованом византийском стоянце. Пламя слегка колебалось, и тогда по строгим ликам иконостаса пробегали тени и блики света, словно святые, слегка приподымая левую бровь, шептались друг с другом о какой-то высокой тайне, не высказываемой словами земного языка.

Он привык на Руси к тесовым рубленым хоромам. Оценил их благотворную для нужд телесных сухоту и легкоту воздушную. И сейчас, лежа в своем покое, вдыхая запахи горячего воска и сухих сосновых бревен, невольно припоминал ледяное и сырое ордынское кирпичное узилище, куда его ввергали год назад, требуя полетней дани. Он все-таки переупрямил и муфтия и казы, раздал взятки на огромную сумму в шестьсот рублей, но от полетней дани, ссылаясь на прежние уряженья Батыевы, отрекся, сохранив свободу русской церкви. От тех тягостных дней мысли его перенеслись к прежде бывшему, к тому времени, когда он впервые увидел деревянную, показавшуюся ему убогой Москву и презрительно бросил Калите свои слова о прилепом каменном зодчестве, теперь, быть может, и не высказанные бы им так легко в лицо великому князю. А Иван Данилыч не токмо стерпел, но и распорядился зиждительством четырех каменных храмов! Нет, он так и не полюбил Калиту. И на Симеона перенес частицу нелюбия к родителю. А жил – с ними. С тем и другим. И труды прилагал к возвышению Московского княжества! Нынче, после ордынской беды, когда Симеон уехал, не дождав его, из Сарая, Феогносту вновь припомнилось свое, притушенное было Алексием нелюбие. Алексий! Вот без него он уже не чаял своей судьбы. Наместник стал ему за последние годы попросту необходим. Алексий не токмо отправлял все хозяйственные дела церкви, но и освобождал митрополита от значительной части судебных дел по «Номоканону», правил монастырями, вел переписку с Цареградом и Ордой… Ради Алексия надобно было терпеть и даже любить князя Симеона, хотя, на его, Феогностов, взгляд, великому князю московскому не хватало спокойствия характера и возрасту. Именно потому почти проиграл он спор с суздальским князем, быв вынужден отступиться от Нижнего Новгорода, и, ежели бы не пристрастие Джанибеково, невесть чем бы окончил прю с прочими князьями Владимирской земли! Теперь явно близит роковой спор с Литвою. Окажется ли Симеон на достойной высоте в этом состязании? Как жаль, что литовские князья отвергают святое крещение! Как жаль… Сколь многое сосредоточено теперь на этом молодом и излиха порывистом москвитянине, которому все же явно не хватает мудрости и сугубой твердоты! Вот и новый брак не прибавил радости великому князю… очто сие? В греховном и бесстыдном поведении Семен словно бы не замечен и противоестественным порокам не подвержен отнюдь… Надобно вновь и опять поговорить с Алексием. Да наставит великого князя Семена на путь правый! Ежели надобно – да устыдит!

Потрескивала свеча. Митрополит смежил вежды. Задремывая, вновь возвращался мыслию то к далекой родине, страждущей от турок, то к византийским богословским спорам, то к литовским неспокойным делам… Церковь православная неотвратимо приближалась к великому испытанию, и неясно было даже: устоит ли она в веках, не погибнет ли, попранная латинами, уже днесь, на глазах последних ее защитников, последних истинных христиан!

Утром Феогност поднялся рано. Предстоял трудный и хлопотный день: праздничная обедня в древнем переяславском соборе, а вслед за тем прием многочисленных просителей, разбор дел церковных и прочая, и прочая.

На митрополичью службу стеклись попы чуть ли не со всей волости, откуда-то из лесных глухоманей, с забытых Богом погостов, из Берендеева и с волжской Нерли. Приезжали кто верхом, кто в телеге, кто и пеш, с дорожными посохами в руках, вздев единую ветхую праздничную ряску из потертого и порыжелого бархата, даренного ближним боярином еще отцу или деду и бережно передаваемую из рода в род. Входили в алтарь испуганно-сияющие, спеша принять благословение у «самого», с просветленною жадною радостью расхватывали освященный митрополитом хлеб, кусочки просфор с вынутыми из них частицами, бережно ели, стараясь не уронить ни крошки святыни. Хор, собранный из лучших певцов города, стройно подымал на голоса праздничный распев, низко и грозно гудел, и казалось мгновениями – звучащие волны колеблют каменный собор Юрия Долгорукого в своем разымчивом взбеге, делая невесомыми своды храма.

В коротком перерыве, когда задергивалась завеса царских врат, Феогност приседал на горнее место, отирал шелком потное чело. Когда-то такие вот многочасовые служения давались ему без труда. Годы катят к закату! Пора вновь и вновь хлопотать о постановлении Алексия на его место, когда Феогносту придет пора переселяться в жизнь вечную…

Выходя со свитою из собора мимо стеснившихся по сторонам, открывая дорогу главе церкви, прихожан, Феогност заметил двух молодых мужей, жадно уставившихся на него с немой просьбой, судя по платью, монаха и мирянина, видимо братьев. Монах был высок, сухоподжар и широкоплеч, со словно обрубленным резким очертанием лица и огненосным взором (упорный взгляд его глубоких глаз как раз и привлек внимание Феогноста). А мирянин, его спутник, друг или брат, выделялся в толпе светлою чистотою молодого лица. Схожие в чем-то, в ином они поразительно отличались один от другого. Заметив, что Феогност замедлил шаги, глянув на братьев, и вопросил: «Кто таковы?» – монах проговорил поспешно и негромко просьбу о встрече.

– Потом, после! – отмолвил Феогност, взглядом отсылая просителя к протопопу: пусть разберет и доложит, может, дело разрешимо и без его обязательного участия? Передача наследства, вклад ли в монастырь части имущества – сколь многими из таких вот обыденных дел верующие всенепременно жаждут занять внимание самого главы русской церкви!

Затем Феогноста отвлекли монашеские дела, и, до позднего вечера разбирая поземельные тяжбы, уча и налагая епитимьи, изъясняя тонкости служебного устава сельским иереям, Феогност начисто запамятовал о тех двоих и припомнил лишь поздно вечером, перед сном, и то не враз, а по докладу келейника, повестившего, что дети боярские из города Радонежа, Стефан и Варфоломей, мыслят устроить вдвоем монастырь и пришли за освященным антиминсом. И о том-де ходатайствует Алексий, прося отнестись к просителям со вниманием. Только тут, с опозданием, Феогност вспомнил о грамоте Алексия, вернее, о приписке, которой сопроводил наместник отчет о делах в Селецкой митрополичьей волости. Подумав, Феогност вздохнул и, как ни был усталым, все же решил принять сих просителей тотчас, не откладывая, дабы испытать в серьезности и строгости намерения.

– Проси! – приказал он келейнику.

Те двое вступили в покой. Теперь, в свечном пламени, он мог рассмотреть их внимательнее. У монаха и его младшего брата лица были отнюдь не рядовых мирян, и Феогност, поначалу усомнившийся – мало ли кто дерзает на высокое, не имея и представления о том, что ему надлежит знать, – несколько оживился. Благословив и подняв с колен братьев, он усадил их на лавку и еще помедлил, разглядывая и раздумывая. Нет, выслушать того и другого стоило определенно!

Стефан, так звали старшего из них, был, как оказалось, иноком монастыря, что на Хотькове, но желал всенепременно устроить пустынножительство, и не он даже, а его младший брат, молчаливый отрок, о сю пору почти не проронивший слова.

Феогност с некоторым удивлением выслушал обо всем этом, осторожно вопросив: не лучше ли молодшему такожде вступить в обитель брата своего, дабы там пройти подвиг послушания?

Светлоокий юноша тут только, отрочески зарозовев, разлепил уста и, повергнув Феогноста в еще большее изумление, возгласил:

– Владыко! Мы уже и церкву срубили, и хижину с кельей. Токмо освятить осталось! Давняя то наша с братом мечта, и моя… Родителев берег до успения, не то бы давно уж… – Он не кончил, смутившись и опустив очи.

Во всем этом была какая-то крестьянская неуклюжесть, основательность и прямота. Так вот работящий смерд, порешивший нечто, молча берет в руки орудие и делает потребное ему, а после того как свершит, молча кажет, почти не прибавляя слов к делу. Срубили церкву! Вдвоем! Без помощи? Братья согласно кивнули головами.

Феогност с любопытством принялся расспрашивать, коего рода и семьи тот и другой. Оказалось, и роду не простого, из великих, правда зело обедневших ростовских бояр, позже переселившихся в Радонеж, почему Стефан научился грамоте и книжному разумению в знаменитом Григорьевском затворе Ростова Великого.

Удивление Феогноста и вместе невольное благорасположение к обоим братьям росло. Он незаметно, рядом вопросов, заданных как бы между делом и вскользь, проверил литургическую грамотность Стефана, опять с удивлением убедясь, что он много основательнее подготовлен, чем иные иереи, сущие на службе церковной, и тем паче – чем многие мнихи монастырей, даже столичных. Удивление и уважение к гостю укрепилось совсем, когда Стефан произнес несколько фраз по-гречески.

Заинтересованный всерьез, забыв о времени и сне, Феогност, ударив в подвешенное блюдо, вызвал келейника, распорядясь подать то, что осталось от трапезы: холодную рыбу, хлеб, яблоки и брусничный квас, предложив братьям вкусить вместе с ним, и уже за едою мог оценить по достоинству своих молодых гостей. Удивительные русичи, сидевшие перед ним, ели опрятно и красиво, с полным уважением к пище и ее дарителю, но вполне отчуждаясь животной жадности голодного простолюдина, что тоже весьма приглянулось ученому греку. Он все яснее и ясней видел, что эти сильные и привычные к труду люди, с рабочими твердыми руками, все же именно и сугубо принадлежат к духовно избранным, к лучшей, «вятшей» части общества, и принадлежат к ней не токмо по рождению и давнему боярству своему, но сугубо по благородству духа и нравственному воспитанию, что Феогност не мог не почитать более высоким по лествице человеческих ценностей, чем родовое, наследственное право.

– Все же! – отирая руки полотняным убрусом и откидываясь в своем креслице, произнес Феогност. – Все же почто не вступить вам обоим в один из сущих монастырей, куда по слову моему приняли бы тебя и тебя даже без всякого вклада?

– Владыко! – серьезно ответил Стефан. – Пойми и ты нас! Не токмо церковь срублена этими руками, – он слегка приподнял, показав твердые задубелые ладони, в мозолях, с потемнелою и до блеска отполированною рукоятями топора, тесла и заступа кожею, – мы и путь иноческий избрали себе!

Младший вторично разлепил уста, сказав:

– Хотим, яко древлии старцы египетские, в тишине, в пустыне… – И опять он не окончил, зарозовев.

– Споры и несогласия сотрясают ныне Церковь Православную! – со вздохом вымолвил Феогност, внимательно глядя в лицо Стефану. – Многомысленные мужи надобны и столичным киновиям града Москвы! Слыхал ты о диспутах во граде Константина Варлаама с Григорием Паламою?

– Фаворский свет?! – трепетно вопросил младший.

– Дошло и до нас! – ответил, слегка пожав плечами, Стефан. – Токмо, владыка, не нов сей спор! Еще древлии мнихи знали об исихии и были зело искусны в умном делании. И Григорий Синаит токмо повторил и напомнил сказанное некогда другими учителями церкви: Василием Великим, Григорием Нисским, Дионисием Ареопагитом и иными многими! Упираю на то, владыка, что спор не нов, – Стефан поднял на Феогноста пронзительный, загоревший темным огнем взор праведника и пророка, – не потому, что жажду умалить труды и старания обоих Григориев, Синаита и достойного Паламы, а затем, дабы указать на их сугубую правоту! Варлаам же тщится выказать не токмо то, что ошибаются старцы афонские, но и то, что с первых веков ошибались все подвижники, принимая за образ несотворенного света призраки их собственных мечтаний, хоть и не говорит о том прямо! А сие – ересь сугубая, жаждущая умалить и извратить учение Христа.

Он запнулся, умолк было, утупив взор. Решившись, однако, продолжать, вновь поднял очи на Феогноста:

– Нам с братом было видение. Враг рода человеческого в виде некоего фрязина явил себя и такожде рек: Бог-де непознаваем и даже сам, возможно, не знает о себе. А посему нет ни греха, ни воздаяния… И много-много, о чем глаголати соромно и непочто!

Феогност глядел задумчиво. Ему приходило выслушивать о чудесах и видениях ежеден, но тут братья, видимо, говорили ему правду. Помолчав, рек, не то подсказывая, не то утверждая:

– Палама молвит, что триединый Бог проявлен в энергиях, пронзающих весь зримый и конечный мир. Слыхал ли ты об этом?

– Слыхал, – ответил Стефан, – и могу повторить здесь мысленные доводы, изложенные Паламою! Божественная энергия – это есть сам невидимый образ божественной красоты, который боготворит человека и удостаивает личного сближения с Богом; само вечное и бесконечное царство Божье, сам превосходящий Ум и недосягаемый Свет, Свет небесный, бесконечный, вечный, Свет, обоживающий тех, кто его созерцает. Так глаголют святые отцы! – примолвил, как равный равному.

Стефан говорил не запинаясь, словно бы читая по писаному:

– Бог обнаруживается не по сущности, ибо никто никогда Божью природу не видал и не раскрыл, но по Силе, Благодати и Энергии, которая является общей Отцу, Сыну и Духу. Сущность Божья отлична от присущей ей силы и энергии, во-первых, тем, что энергия истекает из сущности, а не наоборот; во-вторых, такожде, как все непознаваемое и познаваемое, мы в нашем зримом мире можем воспринять лишь зримые следы работы высшего Божества; божественная сущность является трансцендентной, а божественная энергия имманентна, – (последнюю фразу Стефан произнес по-гречески), – божественная сущность выше энергии: она токмо проста, энергия же проста и многообразна; сущность едина, энергии же считаются множественными; сущность и энергия различны, как реально сущее и присущее, присуща же – божественная энергия. Энергия Божия, как и все, что применительно к Богу, считается относящимся к сущности и вечным, ибо она не сотворена, а извечна. И свет, просиявший на Фаворе, – видимое проявление божественной энергии, как и считали сами древние святые отцы!

Таким образом, через осияние нетварным светом, божественной энергией, человек может, возвысившись над вещественной двойственностью, достичь мысленного рая, обожиться не токмо душой, умом, но и телом, стать Богом по благодати и постичь весь мир изнутри, как единство, а не как множественность, ибо только благодаря этой энергии един столь дробный и множественный в своих формах мир…

Беседа явно уже перешла за ту грань, где беседуют владыка с просителем или подчиненным, и уже время приближалось к полуночи, когда наконец Феогност утомленно прикрыл глаза, а Стефан, опомнясь, умолк на полуслове, беспокоясь, не утомил ли излиха митрополита.

«Все возможно! – думал меж тем Феогност. – Возможно и то, что из таких вот, как эти двое, возникнет и процветет новая русская Фиваида, и не погибнут, и спасены будут духовные откровения афонских старцев, а с ними не смеркнет и гаснущий огонь Византии, и истинное, глубокое православие прозябнет и расцветет в этой северной стороне». Теперь, на склоне лет, он более был расположен поддерживать вечное, духовное, то, чему нет предела и смерти, чем тленные и сиюминутные подвиги кесарей и князей…

Феогност опять припомнил свой ордынский плен и зябко перевел плечами. Надобно укреплять церковь!

– Добро! – изрек он наконец. – Пошлю с вами иереев с антиминсом, да освятят выстроенный вами храм!

Феогност опять помолчал и остро оглядел Стефана:

– Однако и то примолвлю, сыне! По всякий час, егда умыслишь о том, жду тебя у Богоявления на Москве, понеже и нам у себя надобны таковые, как ты, мнихи! И ты, отроче! – оборотил он взор на младшего. – Помысли сугубо о пути своем! И тебе не закрыты врата вместе с братом в обитель Богоявления! Притужен и суров подвиг пустынножительства!

Младший улыбнулся светло и в третий раз отверз уста, отмолвив кратко:

– С детских лет еще хочу, владыко, узрети фаворский свет! – Он опять не договорил до конца, смутясь, и опять улыбнулся, совсем как дитя или ангел, слетевший с небес на землю, ясно и прямо глядючи на митрополита, и слов возразить ему у Феогноста не нашлось.

Глава восьмая

Снова валили дерева. Дорубали подклет, ладили крыльцо на стояках. Казалось, это никогда не кончится. Оба вымотались, но Стефан гнал и гнал, как будто бы в хождениях в Переяславль и Москву обрел какую-то новую энергию. Варфоломей старался изо всех сил. Угождая брату, делал подчас лишнюю работу, но так хотелось услужить Стефану, и наивная надежда была тем самым привязать его к ихней обители. Варфоломей даже не подозревал о тех искусительных страстях, что бушевали в братней душе. Почему и старался Стефан сделать все погоднее, дабы младшему брату легче было потом, когда… Варфоломей чуял, но не хотел верить, что Стефан уйдет, а Стефан чуял, в свою очередь, что брат останется, хоть и не говорил с ним об этом. Так вот и шло. И подошло наконец жданное, когда на исходе дня в лесу послышались голоса, конский топ и звонкий голос Петра, окликающего братьев. Петр выбирался из лесу сияющий:

– Ведь едва нашел! Затесы ти смолой залило, не видать! Опомнясь своих попов в болото увел, еле выкарабкались оттудова!

Феогиостовых посланцев было четверо. Два священника, псаломщик и дьякон. Старый священник ехал верхом, сугорбясь в седле, прочие шли пеши. Всемером в хижину едва влезли, едва разместились.

Посланцев владыки надо было накормить, и Варфоломей, ублаготворяя дорогих гостей, щедро нарезал остаток принесенного Стефаном копченого осетра, достал нарочито испеченные к этому часу калачи, сварили укроп из прежних дарений. Гости, в свою очередь, принесли сыр, яблоки и еще мягкий ржаной хлеб. Трапеза получалась отменная.

Впрочем, старый священник, предводитель всего своего невеликого «стада духовного», отстранивши трапезу, сразу полез осматривать церковь. Долго и въедливо выяснял, положен ли в основание алтаря четвероугольный камень (к счастью, не зарытый братьями), да как поставлен крест, да содеяны ли надрезы на столпах престола, дабы удобно было обвивать престол вервием, да есть ли отверстия для гвоздей, да добыты ли гладкие камни для их забивания. По мере того как обнаруживалось, что братья Кирилловичи все содеяли по канону, лик старика прояснялся и он уже глядел благожелательным оком, разрешив себе даже накоротко присесть. Но и тут предложил паки отложить трапезу и на последних каплях вечернего света совершить полагающуюся накануне освящения церкви малую вечерню со всенощным бдением.

Спутники старика явно не вельми обрадовали отложению трапезы, Петр так и вовсе нахмурился, а у Варфоломея, напротив, разом пересохло во рту и сильно забилось сердце: вот оно, подошло! То, ради чего были все труды в надрыв и свыше сил, то, чему он порою почти переставал верить. О трапезе он вовсе забыл.

Вступили в церковь. Задернули самодельную завесу алтарной преграды. Зажгли единую свечу, ибо стемнело уже сильно и багряные светы солнца в узких церковных окнах не позволяли различить уставные строки «Служебника».

Вот в холодном, пахнущем сосною воздухе нового храма потек тоненький аромат ладана. Священник, крестообразно взмахивая кадилом, осеняет закрытые царские врата.

– Слава святей единосущной животворящей и нераздельной Троице, всегда, ныне и присно и во веки веков!

Дьякон, стоя лицом к священнику, подхватывает нежданно красивым и сильным голосом:

– Приидите, поклонимся цареви нашему Богу!

Приидите, поклонимся и припадем Христу, цареви нашему Богу!

Приидите, поклонимся и припадем самому Христу, цареви и Богу нашему!

– Цареви и Богу нашему! – повторяет про себя Варфоломей, удерживая радостные слезы. И уже дружно, хором, все они подхватывают избранные строки сто третьего предначинательного псалма:

– Благослови, душе моя, Господа!

Благослови еси, Господи!

Благослови, душе моя, Господа!

Господи, Боже мой, возвеличился еси зело, благословен еси, Господи!

Во исповедование в велелепоту облекся еси, благословен еси, Господи!

Творя ангелы своя духи и слуги своя пламень огненный. Дивна дела Твоя, Господи!

На горах станут воды. Посреде гор пройдут воды. Дивны дела Твоя, Господи! Вся премудростию сотворил еси. Слава Ти, Господи, сотворившему вся!

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Аллилуия, аллилуия, слава Тебе, Боже!

Аллилуия, аллилуия, слава Тебе, Боже!

Аллилуия, аллилуия, слава Тебе, Боже!

Они поют и служат, а на столе уже разложены священные предметы, надобные к завтрашнему дню: срачица на престол; другая – для жертвенника; вервие, коим будет обвит престол, знаменующее узы, коими был связан Господь, когда его привели на суд первосвященников; индития – верхнее одеяние престола; илитон, антиминс, воздухи, платы для отирания престола, розовая вода, церковное вино, кропило, новая завеса алтаря, святое миро и кисточка для помазания, четыре губки для отирания престола, антиминса и святой чаши, свечи, росный и простой ладан, хоругвь, нарочито привезенная посланцами. Тут же святое Евангелие, крест, святые сосуды, лжица, копие, гвозди для укрепления престола и четыре гладких камня для забивания гвоздей, что Варфоломей специально выудил в ручье. На аналое, близ царских врат – дискос, покрытый звездицей, со святыми мощами… Словом – все потребное к завтрашнему освящению храма и алтаря.

Совершивши службу, они идут гурьбою, уже в полной темноте, обратно в хижину, теперь уже наконец к праздничному столу. Взбодренные, повеселевшие, а Варфоломей – с трепетным ожиданием завтрашнего таинства освящения.

За трапезою и после нее гости шутили, смеялись, на время отложив нужное к делу благочиние. Долго и бестолково говорили о том, что творится в большом мире. Наконец, помолясь, все они полегли спать.

Для них сущее было привычным и повторяемым, не то – для Варфоломея, которому завтрашний обряд казался заменою и даже отменою всей предыдущей жизни с ее тихими радостями и непрестанным трудом. Даже и грядущий собственный постриг не волновал так, как завтрашнее освящение церкви.

Когда гости уснули, Варфоломей вышел к коням. Обнял знакомого Гнедого за морду и поцеловал в нос. Конь жарко дохнул ему в лицо раскрытою пастью. От коня шел добрый дух. Он слегка вздрагивал кожей, отгоняя слепней, и изредка тяжело отмахивал хвостом, шлепая себя по кострецам. Так захотелось, невесть с чего, забыть на время свои монашеские труды, запрячь коня в соху и пройти неспешно, сжимая рукояти темно-блестящего рала, вздымая отдохнувшую пашню, глядеть, как трескается, расступаясь под сошниками, затравенелая земля, и ни о чем не думать, совсем ни о чем! А так вот и идти за конем, следя, как растет и растет черная лента вспаханной земли, как хлопотливые грачи, налетевши стаей, роются в рыхлости, выклевывая червяков и личинок, а потом сеять озимое, волоча по полю за собою деревянную борону, чтобы те же проворные птицы не выклевали зерна… Как он любил лошадей! Изо всех ограничений, положенных им на себя в преддверии монашеского подвига, тяжелее всего было ему, пожалуй, расставанье с конями… Он с трудом оторвался от Гнедого, огладил гриву, подкинул корму, – чтобы только еще миг побыть с добрым другом, и наконец, вздохнув, свеся голову, отправился в переполненное свое жило.

Стефан, белея лицом, сидел на крыльце:

– Ходил Гнедого смотреть? – произнес, полувопрошая-полуутверждая. – Добрый конь! Петюха толковый хозяин, коней не запускает. Я даве копыта смотрел: целы у всех и обрезаны ладом!

Варфоломей уселся рядом с братом, чуя исходящее от Стефана тепло. Сейчас ему одного не хватало (и мучительно стыдно было об этом думать), чтобы мать, покойная мать, пожалев, огладила его по волосам или Стефан приобнял, притянул к себе, как изредка случалось, когда Варфоломей был еще юным отроком, и сказал что-нибудь пустое вроде: «Не горюй!» – или хоть и ничего не сказал… И Стефан, кажется, понял. Неуклюже взъерошил волосы Варфоломею, вымолвил нарочито грубо:

– Пошли спать!

Из утра освящали церковь.

Отец Амфилохий, глава духовной дружины, все делал истово и основательно, так же как и служил.

После утреннего молитвословия и освящения воды он сам, дозволяя Варфоломею лишь помогать себе, приготовил воскомастих – кипящую смесь истолченного в порошок воска, белого и росного ладана, белой серы и прочих благовоний. Сам облачился поверх ризы в белую срачицу, «запон», то же сделали второй священник и дьякон. Вчетвером, с псаломщиком, отстранив братьев, внесли в алтарь, через царские врата, стол с освященной водою, крестом и всем необходимым для обряда. Кирилловичи, все трое, остались перед вратами, в церкви, являя собою как бы толпу мирян. (Стефан хмурится, Петр переступает с ноги на ногу, а Варфоломей глядит на старшего брата.) Сейчас там, в алтаре, отец Амфилохий окропляет святою водой столпы престола, затем возливает на них, крестообразно, воскомастих (слышно легкое шипение) и снова кропит, а второй священник, отец Андрей, с дьяконом Чапигою дуют на столпы, чтобы воскомастих «поскорее застыл». Состав этот – воспоминание о той благовонной мази, которой Никодим с Иосифом Аримафейским четырнадцать столетий тому назад помазали тело Спасителя, снятого с креста.

– Господи Боже, Спасителю наш… – читает Амфилохий, а Варфоломей шепотом повторяет за ним святые слова.

Тянется через века, не кончаясь, память о драме, совершившейся там, далеко, в жаркой Палестине, в начале первого столетия новой эры и воскрешаемой в обрядах вновь и вновь, каждогодно и ежедневно. Тянется нить христианской культуры, по временам разрастаясь, упадая и восставая вновь, ныне утверждаемая и здесь, в этом лесу. Тянется, не кончаясь, живая связь времен, память истории, токмо и сотворяющей «человека разумного» из зверя и дикаря. Звучат песнопения и обряды, сложенные столь давно, – ежели помыслить, – что и голова закружится! Создатели их давно отошли к праотцам и вряд ли даже догадывали о тутошних, нынешних последователях своих!

Вот кропят, с обеих сторон, доску престола.

– Вознесу Тя, Боже мой, царю мой, и благословлю имя Твое в век и в век, – запевают Стефан с Варфоломеем.

– Благословен Бог наш! – возглашает Амфилохий.

Братья поют теперь:

– Господь пасет мя, и ничито же мя лишит; на месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя, душу мою обрати, настави мя на стези правды имени ради Своего!

Вот раздаются, заставивши Варфоломея вздрогнуть, тяжкие удары камней по головкам гвоздей (каждому гвоздю – свой камень). И опять предание уводит мысль не столетья назад, в жаркую Палестину, в шумный и пыльный город Иерусалим, где когда-то четырьмя гвоздями прибивали Спасителя ко кресту.

Утопленные головки гвоздей заливают остатками воскомастиха. В этот миг открываются царские врата, чтобы верные (братья Кирилловичи) могли созерцать начало созидания храма. Звучат молитвы. Отец Амфилохий читает, стоя на коленях и оборотясь ликом к «народу». Для Варфоломея в сей миг исчезает понятие времени. Он весь «там», и даже жар далекой синайской пустыни словно бы опаляет его в глуши и холоде северных лесов.

Вот принесли возливальник с теплою водою, красное вино и розовую воду, родостамну. Амфилохий шепчет молитву, потом трижды возливает воду и вино на престол, как при крещении, произнося:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Приносят платы, коими посланцы митрополита вчетвером отирают престол.

– Коль возлюблена селения Твоя, Господи сил… – снова поют Кирилловичи.

– Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся, – вторят Амфилохий с отцом Андреем.

Престол помазуют святым миром, трижды, крестообразно, помазуется и антиминс.

– Се, что добро или что красно, но еще жити братии вкупе, яко миро на главе, сходящее на браду, браду Аароню, сходящее на ометы одежды его, яко роса аермонская, сходящая на горы сионские; яко тамо заповеда Господь благословение и живот до века.

Дьякон с псаломщиком приносят срачицу и вервие, коим крестообразно обвязывается престол.

– Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его.

Варфоломей глядит, силясь представить себе облачаемого Христа, и вправду что-то живое, телесное, мелькает, белея, перед его мысленным – или реальным? – взором. Блазнит странное чувство: труд его рук у него на глазах как бы отделяется, отдаляется, превращаясь в святыню. Даже и растерянность восстает, и некий страх: всё ли они содеяли как надо, когда рубили храм? Не обидят ли – не отца Амфилохия! – а то высшее начало, что незримо опускается сейчас, овеивая святостью груду бревен, сложенную клетью и перекрытую крутою кровлей, становящуюся теперь церковью, местом святости, местом сопряжения земной жизни и небесных сил, незримо присутствующих в алтаре храма.

Меж тем священники, вдвоем, приносят верхнее одеяние престола – индитию, предварительно окропив ее святою водой, возлагают на престол илитон, на илитон – антиминс. Рядом кладут Евангелие и крест, покрывая все это пеленою.

– Господь воцарися, в лепоту облечеся.

Позади тяжкие лесные труды, венчаемые ныне торжеством освящения, и Варфоломей плывет, плывет, как когда-то в юности, потеряв на миг ощущение своего тела. А Амфилохий кадит вокруг престола, кадит устроенный жертвенник, на который водружает священные сосуды, тоже покрываемые пеленой.

Затем начинается освящение самой церкви. Отец Андрей окропляет стены храма святою водой, а Амфилохий помазует их миром, начиная с алтарного прируба.

Затем – крестный ход с антиминсом вокруг храма.

– Церковь Твоя, Христе Боже, украсившаяся во всем мире кровью мучеников Твоих, как пурпуром и багряницею, устами их вопиет к Тебе: ниспосли людям Твоим щедроты, даруй мир Твоему жилищу и душам нашим велию милость.

И странно видеть, как старик Амфилохий трижды взывает перед закрытыми дверями храма:

– Возмите врата князи ваша, и возмитеся врата вечная, и внидет Царь славы.

А «хор» изнутри отвечает:

– Кто есть сей Царь славы?

И на крохотную кучку людей в замершем лесу у стройной малой церковки, задумчиво кружась, падают последние осенние листья.

Но вот посланец Феогноста вступает в храм. Дискос с антиминсом утверждаются на престоле. Всех кропят, все прикладываются ко кресту, и затем – затем начинается первая литургия в новом храме.

В новоосвященных церквах службы обычно совершают семь дней подряд, однако переяславские клирики столь долго оставаться не могут и уже назавтра устремляются к дому.

Отвальная, устроенная митрополичьим посланцам, съедает значительную долю «самых лакомых», так сказать, запасов. Впрочем, Петр обещал, как справится с умолотом, привезти мешок или два муки, луку и вяленой рыбы на зиму. Чуялось, что ему не так-то просто, хоть и с трех земельных наделов, кормить еще двоих мужиков, тем паче оба сына Стефановы, Климент и Ванята, оставались у него.

Глава девятая

Проводивши гостей, снова валили лес. Березы пожелтели. В высоком холодном небе тянули, уходя на юг, птичьи стада. Изредка доносилось свирельное курлыканье лебедей. Пролезали гусиные стаи. Тонкими опадающими цепочками спешили кряквы, уходя с порыжелых болот. Братья сидели на бревне, передыхая.

– Видал ты Москву? – вдруг ни с того ни с сего вопросил Стефан, и в голосе была жажда, было незримое досель.

Варфоломей, еще ни о чем не догадывая, пожал плечами:

– Ты запамятовал, я же был на Москве! Когда городовое дело сполняли. Сам воротнюю башню рубил… И князя видел! Да, да, самого Семена Иваныча! Вот так от меня, как отселе вон до того пня, стоял, баял с боярами. Молодой, зраком приятен…

Он мог бы прибавить, что князь был одет в белополотняный летник, расшитый цветами, и зеленые, с красными каблуками и задниками сапоги, что рукава его рудожелтой рубахи, схваченные шитыми серебром наручами, были продеты в прорези рукавов летника, не завязанных за спиною, и потому, когда князь, наказавши что-то боярам, стремительно пошел мимо, к коню, коего под уздцы держал княжной стремянный, показалось, что долгие рукава словно опущенные крылья летят у него за спиной. Все это очень хорошо запомнил Варфоломей, но не сказал ничего.

– Обитель Богоявления, – мечтательно протянул Стефан, глядя куда-то вдаль суженными и потемнелыми глазами. – Сам Алексий, наместник владыки, останавливает там, когда наезжает в Москву! Помнишь, Феогност звал нас с тобою, меня и тебя, к Богоявлению?

Варфоломей опустил голову, выговорил как можно старательнее, стараясь объяснить брату:

– Неужели мы для того затевали все это, рубили клети, ставили церкву, приносили антиминс, освящали престол и все такое прочее, «ополчались на брань духовную», как ты сам говоришь, чтобы тотчас все бросить и бежать, убоясь трудов пустынножительских? Церковь освященную бросить! Нет, я никуда не уйду отселе, кто бы и куда бы ни созывал…

Стефан, закусив губу, промолчал.

Варфоломей в эти дни отчаянно старался угодить брату, сочинял стряпню повкуснее (кухня лежала на нем), перехватывал работу – бился изо всех сил. Стефан, видя это, мрачнел все более и более.

Решительное объяснение произошло через неделю.

– Не могу я тут! – с гневною болью выговаривал Стефан. – И зря ты бьешься с кухней, все это суета сует. Тяготы меня не страшат. Но мне и в Хотькове не с кем было говорить, а тут – с медведями разве?

«А со мной?» – подумал Варфоломей, но не вымолвил того вслух. В общем-то, он понимал, о чем бает Стефан. Его, Варфоломея, Стефан мог только учить, беседовать на равных и учиться самому тут было ему не с кем и не у кого. И читать нечего. Кроме двух-трех богослужебных книг, почти наизусть вызубренных, у них ничего с собою не было. А там, на Москве, Стефану делались доступны все те книжные сокровища, что собирал и продолжает собирать наместник Алексий, и все те греческие книги, что имелись в библиотеке Феогностовой. И с горечью приходило понять, что с ним, с братом, Стефану было попросту скучно.

Позднейший биограф вослед за Епифанием повторит, что Стефана устрашила бытовая скудота, «притужность» и пустынность места сего, что устремился он на Москву, будучи слаб духом и в погоне за утехами плоти. Но этому бытовому объяснению противоречит многое, а точнее – все в дальнейшей карьере Стефана. Почему «Житие» с похвалою говорит о строгости иноческой жизни Стефана на Москве? Почему его приветил и выделил (и добился его избрания игуменом!) Алексий? Почему он стал духовником великого князя и виднейших бояр? Нет, слабодушием всего этого никак не объяснишь! Стефан был трибун, проповедник, оратор, ему действительно не скудость бытовая, отнюдь, но невозможность того, что мы называем общественной деятельностью, не позволила остаться на Маковце вместе с братом! А дальше – дальше заструились в разные стороны две дороги, все более расходящиеся поврозь, в конце одной из некоторых было полное крушение, другой… О другой и идет наша речь.

Прощанье братьев было немногословным. Стефан злился и прятал глаза со стыда. Варфоломей выговорил устало, с горечью, уже когда все иное было произнесено:

– И еще – спасибо тебе, брат, и за помощь, и за научение, за все… – Он приодержался, примолк и вымолвил совсем тихо дрогнувшим голосом: – А еще… Поцелуй меня, Степа! Там, гляди, воспомянешь когда – помоли обо мне Господа!

Когда Стефан уходил, он все стоял на крыльце и смотрел ему вслед. Вот высокая фигура в сероваленом зипуне сверх подрясника умалилась, пропадая за кустами. Вот еще уменьшилась, вот исчезла совсем. Стефан так и не оглянулся с пути!

Ежели бы оглянулся, позвал, хоть махнул бы рукою, мол, вали со мной! Варфоломей, возможно, зарыдал бы и с плачем кинулся вслед. И… не было бы ничего последующего?! Навряд. Но путь Варфоломея-Сергия, доселе прямой, как выпущенная стрела, это могло бы значительно искривить и удлинить. Наверное! И чувство это: все бросить и бежать вслед, как пришло, так и ушло, утонув в душе горечью молчаливой утраты. Варфоломей поднял голову, поглядел ввысь. «С тобой, Господи!» – прошептал одними губами, беззвучно. С белесого отцветающего неба, тихо рея, как запоздавший лист с дерева, ему на лицо опустилась первая робкая снежинка. Он огляделся окрест: новыми глазами озрел уже сделанное, – сделали они с братом невероятно много! И подумал о том, отгоняя все прочие думы посторонь, что надо поскорее, пока земля не замерзла, ставить ограду. И еще, что он сегодня, провожая Стефана, не читал часы, а это грех, и его должно исправить. Тем и помог, тем и погасил глухое детское отчаяние свое.

Глава десятая

Стефанова судьба на Москве устроилась на диво споро и просто.

Вымокший и усталый, вдосталь намесивши ногами и посохом ледяную грязь, он входил в монастырские ворота, когда из них выезжал митрополичий возок. Кони замешкались, Феогност сердито выглянул в оконце и заметил высокую фигуру монаха, заляпанного дорожною глиной, вжавшегося в бревна воротней башни, пропуская коней и дорогой поезд духовного владыки Руси. Феогност уже захлопывал затянутое бычьим пузырем оконце возка, когда пронзительный лик монаха пробудил в нем угасшее было воспоминание. Он велел остановить возок и подозвать странника. Высокий монах подошел на зов и опустился на колена прямо в мокрядь, принимая благословение, живо воскресивши в памяти всю беседу с обоими братьями в Переяславле. Феогност поначалу не мог вспомнить имени инока. В голове почему-то попеременно вставало то Феофан, то Федос. Он, дабы не возвращаться с пути, велел служке проводить путника в монастырскую избу, повелевши принять брата, яко надлежит по уставу монастырскому. (Это значило принять хорошо, да, впрочем, забота митрополита о неведомом страннике уже и сама по себе значила немало.)

Инок, как он узнал на другой день, с дороги не лег почивать, но, вкусивши лишь хлеба с водою, «и того пооскуду», сразу пошел во храм, выстоял всю службу и, даже воротясь к ночлегу, не лег, но почти всю ночь простоял на безмолвной «умной» молитве. Походя Феогност наконец узнал (тут же и вспомнив) имя инока – Стефан. О младшем брате Стефана, Варфоломее, он спросил потом у самого Стефана, с легким удивлением узнав, что тот исполнил-таки задуманное и остался один в лесу, в новоотстроенном ските под Радонежем, в десяти ли, пятнадцати поприщах от Хотькова.

Упорство младшего, как и благочестие старшего, равно понравились ему. Посему Феогност распорядил принять Стефана в монастырь без вклада, тотчас зачислив его в ряды братии. Помещался он сперва со старцем Мисаилом, почему и завязалось знакомство, не прервавшееся и спустя время, когда Стефан уже начал жить в келье Алексия. Мисаил выгодно отличался от многих сановных иноков. Он служил в княжной дружине и в монастырь ушел по старости и увечью. Впрочем, и увечной рукой Мисаил работал вовсе не плохо. Теперь в великокняжеской дружине, не то в дружине тысяцкого служил его сын. Старец Мисаил был прост и, главное, добр. Учености Стефановой отнюдь не завидовал, напротив, даже гордился ею и тем, что такой многомудрый муж не чурается его, простеца.

Все время памятуя о Варфоломее, оставленном в лесу, Стефан нарочито подверг себя самой суровой аскезе. Монастырь Богоявления был обычным для тех времен столичным монастырем. Монахи жили кельями, каждый в особицу, кто пышно, кто просто: по достатку, вкладу, мирскому званию или духовным устремлениям своим. Подвижничество Стефана посему было тотчас замечено и оценено. А поскольку он, упорно подавляя гордыню, услужал всякому брату, охотно ходил за больными, не гнушаясь ни смрадом, ни нечистотой, избегая к тому же являть на люди свою ученость, то и мнение о нем братии сложилось самое благоприятное, с оттенком удивления и снисходительной доброты.

С Алексием он встретился по возвращении того из Владимира, на литургии. Стефан не ведал еще, что всесильный наместник Феогноста прибыл на Москву и остановился в своей келье, у Богоявления, но, явившись в храм, тотчас обратил внимание на непривычное многолюдство. Явились все монахи и послушники, даже те, кто порою отлынивал от службы, и не просто явились, а подобравшись, тщательно расчесав волосы, заботно приведя в порядок одеяния свои. В храме стояла настороженная тишина, и, когда Стефан стал на крылосе в ряды хора, ему прошептал сзади некто из братии:

– Отыде, Стефане, зде место Алексиево!

Стефан удивленно отступил посторонь, и тотчас, трепетно узнанный им, среднего роста монах скорым неслышным шагом прошел сквозь ряды иноков и стал рядом с ним, обратив к алтарю широколобое узкобородое лицо с умными глубокими прозрачно-темными глазами, как-то очень легко и одновременно плавно осенивши себя крестным знамением.

У Алексия оказался приятный и верный голос, и Стефан, вслушиваясь, невольно начал пристраивать к нему и сам. Церковное пение в семье боярина Кирилла любили всегда, и потому Алексий, в свою очередь, скоро почуял доброго певца в не сразу узнанном им Стефане. И так они стояли и пели в лад, почти неразличимые в согласном монашеском хоре, еще не обменявшись и словом, но почуяли к концу службы отчетистое взаимное благорасположение.

Алексий бегло улыбнулся, глянув Стефану в лицо, сказал по-гречески:

– Вижу я гостя, что мнился мне сущим в Коринфе!

Стефан, сверкнувши взором, отмолвил длинною греческою фразой, не вдруг понятой Алексием, после чего примолвил, опустив взор:

– Прости, владыко!

Алексий, однако, вовсе не был обижен, тем паче что оценил Стефана еще по первой встрече, именно тут окончательно постигнув, что перед ним муж, принадлежащий, как и он, к великому духовному братству «мужей смысленных», которые, прибавим мы, во все века истории и во всех языках и землях, во дворцах и в пыли дорог, в парче или, много чаще, в ветхом рубище, в звании ли странствующего монаха, аскета, подвижника или ламы, пустынника, дервиша, киника, йога, церковного иерарха, мужа ли науки, философа или творца, изографа, подчас даже и воина или купца, торгового гостя, короче – в любом обличье, встречая друг друга и только лишь поглядев в глаза и сказав одну-единственную фразу или даже слово одно, тотчас узнают один другого, словно разлученные некогда братья или любимые, разыскавшие любимых в чуждой многоликой толпе, и уже с этого слова, со взгляда этого начинают и говорить, и чувствовать, и глядеть на мир согласно и отделенно от всех прочих…

Да, знал Алексий, что поддайся сему чувству целиком, и можно пасть жертвою страшного искуса гордыни, презрев «малых сих» и разлюбивши «нищих духом», стать гностиком или даже манихеем, проклинающим зримый мир ради плененного духа, как учил древний персидский пророк Мани, но и бежать вовсе сего не мог, да и не хотел, тотчас увидя в Стефане все то, что обворожило Феогноста, да и его самого во время памятной давешней встречи.

Далее было совсем просто предложить Стефану переселиться в свою, часто пустующую келью, обслуживаемую до того не слишком прилежным послушником, где, со вселением Стефана, настали тотчас отменный порядок и чистота, к коим наместник, при всей суровой простоте своего быта, а может быть, именно из-за нее, был неравнодушен весьма. Алексий, наезжая, находил каждую из книг именно на своем месте, со вложенными в них своею рукой закладками, но не обнаруживал теперь ни пыли на переплетах и обрезах книг, ни зелени на медных застежках тяжелых фолиантов. Вычищены были и его обиходные монастырские подрясник и мантия. Пол в келье светился, вымытый и натертый воском, и все это Стефан сотворял как бы незримо, ибо Алексий, почасту заставая брата на молитве, ни разу не сумел застать его с веником или тряпкою в руках.

Вечерами, когда выдавался у Алексия редкий свободный час, они подолгу беседовали, и Стефан обнаруживал не только глубокое знание Писания или святых отцов, но и живое понимание днешних труднот церкви православной, почти предсказывая то, что должно было произойти в ближайшем будущем в Литве ли, Византии или немецких землях. Так, когда король Магнус надумал вызывать новгородцев на спор о вере, нудя принять латинство, Алексий вспомнил предостережение Стефана, высказанное им незадолго до приезда Калики в Москву, о том, что католики именно теперь потщатся подчинить себе Новгород Великий.

Так скоро вспыхнувшая дружба Алексия с ростовчанином все росла и росла, и уже наместник Феогностов не шутя подумывал о том, что инок Стефан достоин иной, высшей участи, ибо разглядел в нем, помимо глубокой учености, и волю, и укрощенное честолюбие, и силу духовную, способную воздействовать на людей.

С отбытием спасского архимандрита на ростовскую кафедру сам собою встал вопрос о выборе нового игумена для Богоявленского монастыря, и Алексий безотчетно подумал прежде всего о Стефане. Тем паче что с избранием во игумены Стефан мог бы стать и духовником великого князя Семена, о чем Алексий подумывал едва ли не с первой беседы с ростовчанином, присматриваясь и сомневаясь, но убеждаясь, что да, лучшего инока для сего дела, многократно обещанного великому князю, ему вряд ли найти.

Труднота была лишь в том, чтобы уговорить братию Богоявления. Все же Стефан пришлый, для многих не свой, в монастыре пробыл всего несколько месяцев, а приказывать своею волей Алексий и мог, да не хотел, не желая ропота и тайного отчуждения, неизбежных при самоуправстве власть имущего. Тут-то и пригодился ему чернец Мисаил.

Еще Филиппьевым постом, встретив обоз с лесом, ведомый Мисаилом – Мишуком, Алексий, остановя свой возок у груды выгружаемых бревен и поглядев с минуту молча на спорую работу послушников и монастырских трудников из мирян, кивнул старцу Мисаилу подойти и, улыбнувшись слегка, одними глазами, напомнил ему о том давнем дне, когда Мисаил, еще Мишук, приехал в монастырь с обозом камня.

– Протасий Федорович, царство ему небесное, ищо был тогды! – разлепивши толстые, обметанные непогодою губы в доброй улыбке, ответил Мисаил. – Тебе спасибо, владыка, пригрел ты меня.

– Пустое! Господь надзирает над нами, отец Мисаил! – возразил Алексий. – Все мы в воле его!

Еще помолчали.

– Брат Стефан в келье с тобою жил до меня? – вопросил Алексий.

– И ноне заходит! – с гордостью повестил Мишук. – Не забыват! Смысленный муж, а простой! И топором владеет, словно какой доброй древоделя!

Алексий чуть усмехнул простодушной похвале, вздохнул:

– И топором, и пером владеет! Ныне надобен настоятель месту сему, како мыслишь?

– О Стефане? – растерялся Мишук. Подумал, глянул в лик наместника. Тот безотрывно следил, как накатывают новые бревна в высокий костер ошкуренного леса. Как-то не задумывал никогда о том… Одначе почему бы и нет? Не москвич, дак… Все одно… Поднял голову, решаясь, сказал: – Брат Стефан возможет и игуменом!

Алексий кивнул, будто того и ждал. Прибавил, однако:

– Не ведаю, примет ли братия Стефана! И молвить о том боюсь: меня послушают, а сердцем станут противу – то худо! Перемолви с иноками, подскажи! А про меня не сказывай, понял, Мисаиле? Не похотят, и я не прикажу! Может, иной люб…

– Старца Геронтия нудили, не восхотел! – откликнул Мисаил. – Да и ветх деньми…

– Перемолви с братией! – повторил Алексий, усаживаясь в возок. – А мне скажешь погодя, келейно.

Алексий переговорил и с иными многими, большею частью не так прямо, но дело было совершено. Те, кто и думать не мог о том, чтобы пришлого, без году неделя, откуда-то из-под Радонежа инока возвести в игумены столичного монастыря, теперь живо обсуждали, обмысливали, прикидывали так и эдак, и всем уже негласный совет Алексия начинал казать не таким уж нелепым, как поначалу. Даже и тем отличием, что пробыл в монастыре недолго и не принимал участия в местных дрязгах, борьбе и шепотах, Стефан устраивал всех. К Рождеству избрание Стефана, недавно возведенного Феогностом в сан иерея, было почти предрешено.

Глава одиннадцатая

А Святками совершилось первое в московской карьере Стефана большое событие. Из Нова Города прибыл в Москву на переговоры сам новгородский архиепископ Василий Калика. Приехал он как раз накануне Крещения. Еще прыгали по московским улицам хвостатые и рогатые кудесы, толпами шатались ряженые из дому в дом, когда разукрашенный новгородский поезд на рысях проминовал Занеглименье и, встреченный конными бирючами, близил к шатровым верхам, куполам и башням Богоявления.

Скакали в алых, рудожелтых, зеленых, травчатых и голубых, подбитых соболями опашнях новгородские бояре, сверкала серебром сбруя коней, переливались самоцветным огнем звончатые удила и узорные чешмы, развевались шелковые попоны, заливистый звон колокольцев вздымал на дыбы всех московских собак и вызывал восхищение мальчишек, что стаями бежали повдоль и вослед поезду. (Всю эту красу «новогородчи» вздели на себя, разумеется, перед самою Москвой.) Колыхался на раскатах стремительный, обитый серебром архиепископский возок. И лишь один Калика, что, выглядывая в окошка, крестил направо и налево сбегавшихся поглазеть на поезд горожан, не переменил своего обычного дорожного вотола на иное платье, и только посох, уже подъезжая к Богоявлению, принял из рук служки узорный архипастырский, с серебряным навершием из двух соединяющихся змеев с изумрудными глазами, с каковым являлся лишь на самые торжественные богослужения.

Монастырский двор полон народом. Духовные и миряне, клир в золоте и шелках, разряженные бояре в долгих, до полу, озабнях и вотолах, в шубах, крытых китайскою и цареградскою парчою, в шелках, атласах и бархатах; темная череда монашеской братии; толпы мирян на въезде и за оградой; избранные горожане в нарядах, соперничающих с боярскими; сотни распуганных галок, сорок и ворон, вьющихся в поднебесье; говорливый шум толпы и все покрывающие красные переборы радостного колокольного звона.

Гремят, заливаются колокольцы. Новгородские бояре вопор въезжают в распахнутые створы ворот. Храпят кони. Всадники в дорогом узорочье соскакивают в снег. И вот – возок архиепископа. И Стефан, волнуясь излиха (даже сохнет во рту – эту встречу впервые поручили ему, ему!), делает шаг вперед, к распахнувшимся дверцам возка. Он не знает Калику и ждет осанистого великана, что медведем, в злате и жемчугах, тяжко вылезет из возка, ступит, проминая снег, на алые сукна…

А из возка появляется скромно одетый, невеликого роста, суховатый и подбористый, быстрый в движениях старец, глядит веселыми глазами в растерянное лицо Стефана, сам легкий, точно птица из сказочных индийских земель, в облаке легкой, сквозистой, изголуба-белой бороды, и только по высокому посоху да по надетой вместе с дорогим, в самоцветах, наперсным крестом узорной цареградской панагии догадывает Стефан, что перед ним сам владыка Новгорода Великого, и, густо покраснев, спешит склонить в поклоне свой куколь и поцеловать суховатую, приятно пахнущую руку благословляющего его архиепископа. Тем часом из возка показывается спутник Калики, русоволосый и чем-то ужасно похожий на своего архипастыря, глядит внимательно окрест, и на Стефана в особицу, произносит по-гречески приветствие, и Стефан, в растерянности все еще не собравший себя, едва поспевает сообразить и тоже по-гречески ответить Лазарю (грядущему Лазарю Муромскому, ибо это именно он).

Стефан уже чует, как у него взмок лоб под скуфьею, рука взлетает отереть чело и замирает на взъеме – нельзя! Он бережно ведет Калику. Вернее, поспешает вслед за ним. Новгородский владыка почти бежит по дорожке, стремительно и любопытно оглядывая густую толпу встречающих, и крестит, крестит, крестит, благословляет, на ходу легко протягивая руку с крестом. Видно, привык иметь дело с толпами горожан. И Стефан идет вслед за Васильем Каликою, уже начиная привыкать к облику гостя и постепенно овладевая собой. И не то что завидует, нет! А видит, зрит, готовит себя внутренне для того же, для руковоженья толпами простецов, для пастырского началования стойно великому, – он уже начинает понимать, что именно так, великому, даже и сугубо, в этой своей обезоруживающей стремительной простоте и страннической ясности взгляда, великому новгородскому архиепископу, прибывшему ныне, дабы подтвердить церковный и иной союз Нова Города и Москвы. И не важно, что далеко не все в Новом Городе жаждут этого союза, не важно, что в монастыре на Сковородке сидит, упрямо злобствуя, прежний владыка Новгородский Моисей и ждет своего часа, намерясь отврещися Москвы, а на карельских пригородах Новгородской республики, вопреки московскому похотению, правят наследники литовского князя Нариманта, – ныне, днесь, можно позабыть обо всем этом и радостным звоном колоколов, гласами хора и слитными криками горожан приветствовать духовного главу северной Руси, которая могла бы, повернись по-иному судьба, и отпасть навовсе от Руси Московской. И, понимая все это, кожей, мурашками восторга чуя величие наступившего мгновения, Стефан спешит вослед Василию Калике, взволнованно-радостный.

Ему вводить владыку в приготовленные для того палаты, заботить себя едою и устройством гостей, следить, дабы всюду был соблюден чин торжественной встречи и не совершилось какого безлепия или непотребства, ему не спать и почти не есть во все эти суматошные дни, но, невзирая на все, он счастлив и горд паче меры. Наконец-то, впервые для себя, и он, Стефан, напрасно мечтавший об этом когда-то, еще в Ростове Великом, прикоснулся к гордому подножию духовной власти над миром!

Праздник Богоявления в этом году отмечали на Москве особенно пышно. Литургию Василия Великого правил в Успенском храме Кремника при гигантском стечении народа сам новгородский архиепископ Василий Калика в подаренных ему цареградским патриархом и переданных Феогностом крещатых ризах и омофории.

Стефан, уже извещенный о том, что вскоре после празднеств состоит его избрание в сан игумена, был в сослужении с Каликой и выходил с ним вместе к народу.

Торжественно и величаво звучал хор мужских голосов, прерываемый дивными возгласами глубокого дьяконского баса. Калика, не оставшись в долгу перед митрополитом, привез на Москву и передал Феогносту дьякона Кирилла, про коего московский летописец писал впоследствии: «Его же глас и чистота язычная всех превзыде».

Стефан, трое суток уже почти не спавший, был как в восторженном сне или бреду. Он не ходил, а плавал, совершая все должное по чину. Волны звуков накатывали и проходили через него, как валы морские. Вздохи плотной, плечо в плечо, толпы московичей и согласное вздымание рук в двуперстном крестном знамении сотрясали его до дна души. И то, как служил Калика, с нежданною, дивною, до сердца хватающею простотою и искренностью обращения к Богу, тоже поражало и несказанно умиляло Стефана. Он не чуял временами ни рук, ни ног, ни даже тела своего, и казалось тогда: вот он и улетит, пронизанный лучами незримого света или падет бездыханным с улыбкою на устах…

После литургии духовные и часть мирян остались в притворе – вкусить обрядовую трапезу. Ломоть хлеба, горсть орехов, моченое яблоко вместо фиников и смокв и чаша с медом или красным вином были поставлены перед каждым на самодельных столах вдоль лавок, обогнувших стены притвора. Иные монахи, испив и поев, расходились по кельям для безмолвной, вплоть до вечерни и навечерия, уединенной молитвы. Стефану же и тут почти не довелось присесть. Но он был даже доволен этим. Праздничное, волшебное, полубредовое состояние не кончалось в нем. Он едва слышал негромкую молвь трапезующих, хвалы голосу новгородского дьякона Кирилла и толки о том, кто из великих бояринов где стоял во время богослужения. Испив глоток вина и откусив хлеба, он, даже не притронувшись к прочему, пошел наряжать потребное к водосвятию.

Во льду Москвы-реки под Кремником с вечера Сочельника уже была вырублена огромная иордань в виде креста, края которого москвитянки окрасили в алый цвет клюквенным соком.

Водосвятие должно было состояться сразу по заамвонной молитве, еще на свету. И скоро уже золото-серебряная, алая и голубая процессия с пением стихир и тропаря «Во Иордании крещающуся» двинулась долгою змеею вниз, вдоль стены Кремника, к реке, остолпленной тысячами народа. И ясно звучали в морозном воздухе высокие, ладные голоса. Толпа, не глядючи на мороз, снимая шапки, валилась на колени, и сам митрополит Феогност с Каликою попеременно троекратно погружали кресты в воду, и Стефан, пребывавший все в том же своем восторженном состоянии, поет тропарь: «Днесь вод освящается естество», читает: «Жаждущие! Идите все к водам… Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко! Да оставит нечестивый путь свой и беззаконник помыслы свои, и да обратится ко Господу, и Он помилует его, и к Богу нашему, ибо Он многомилостив!» – почти на срыве, почти на едином вздохе, видя лишь размытые пятна сотен и сотен лиц перед собою, растворяясь и сам, почти до конца, в трепетном молитвословии.

Сейчас клир церковный пойдет по домам, освящая святой водою хоромы и скот, а тут начнут, скидывая шубы, прыгать в ледяную воду, невзирая на трескучий мороз, и в сумерках ранней зимней ночи толпа гомоном и веселыми криками учнет приветствовать храбрецов, а высокие промороженные звезды – с любопытством глядеть на удалую потеху православных, содеявших обрядовое купанье в иордани не в теплых южных водах, а у себя, во льду и снегах сурового севера. А Стефан, не вспоминавший о младшем брате во все эти суматошные дни, станет на молитву, с поздним раскаяньем припомнив Варфоломея, одиноко встречающего в сей час праздник Крещения у себя в лесу.

На этом мы пока оставим старшего брата и возвратимся к младшему.

Глава двенадцатая

Проводивши Стефана, Варфоломей принялся рубить дрова. За работою лучше думалось и легче успокаивалось сердце. Холодный ветер шумел по вершинам дерев. Золотая березовая роща под хладными струями вся трепетала и переливалась, как движущаяся парча церковных облачений. По промытому холодом и синью высокому небу проплывали редкие белые барашки отставших от каравана облаков. Пахло крепко и остро сырью, мокрым древесным грибом и осиновой горечью. «Снегу еще рано быть, – привычно прикидывал Варфоломей, – завтра-послезавтра отдаст, и снова потеплеет». Еще доцветал царственный сентябрь в дивной красоте лиственных рощ, зелень коих преобразилась в червлень и багрец, бронзу и старое золото. Ели стояли темными островами в этом сияющем море. Он разогнулся, вогнав топор в другорядную корягу. Так было легко дышать! Так юн и свеж воздух, так спокойно в природе и на душе. Горечь, ежели и была, незримо растворялась в осеннем воздухе. Чего же он хочет? Так надобно и жить, наедине с Богом, как жили древние старцы в далекой египетской земле… Трудиться, молиться и ждать откровений свыше!

Он мысленно рассчитал время, которое ему понадобится, чтобы возвести ограду вокруг пустыни. Времени было в обрез. Отнимать часы от молитвы он себе запретил раз и навсегда. Оставалось сократить сон; еда его мало заботила, хлеб пока был, а вскоре Петр привезет муки и рыбы. Сверх того Варфоломей, помятуя их весеннюю страду, насушил грибов, набрал клюквы и брусники, для которой приспособил корытце, вырубленное из осинового ствола, и прошелся по ней толкушкою, чтобы ягода залилась собственным соком. Клюкву же ссыпал в берестяной кошель, и то и другое спрятал в подклет церкви.

Кроме дел монастырских второстепенных, оставалось первостепенное – встреча с игуменом Митрофаном, стариком-иеромонахом, живущим на покое близь Хотькова, имеющим, по званию своему, право исповедовать, причащать и постригать в иноческий чин (почему и звался игуменом), с коим было сговорено у Стефана, дабы тот приходил иногда в ихнюю Троицкую церкву служить литургию. Встретиться надобно было потому, что жить в лесу мирянином, не будучи постриженным в монашеский сан, Варфоломей отнюдь не хотел. А на это, на поход в Хотьково, тоже надобно было немалое время, на что у него ну никак не выкраивалось лишних дней! Варфоломей заранее «видел» свою ограду из поставленных стоймя кольев, рассчитал потребное их количество и понял, что ежели уйдет надолго, то никак не успеет!

Человек от всех прочих тварей земных отличается тем, что он всегда стремится как-то организовать окружающую природу, вносит геометрию и порядок во все, к чему прикасается его рука, начиная от самого примитивного жилища, содеянного из камней, камыша или шкур, и до рубленых хором, до палат и храмов, сложенных из тесаных глыб или узорного кирпича. При этом он начинает думать о том, что будет, и о том, что уже прошло. Начинает ощущать время как вместилище творческого процесса, как движение от прежнего к будущему. Те же человеческие существа, которые теряют творческую потенцию, теряют и это ощущение времени, неразрывно связанное с ней. Обращаются вновь по духу в ту самую пресловутую первобытную обезьяну (а отнюдь не в птиц небесных, о коих говорил Христос!), которой был, как полагают, предок человека, пока властная десница Господня не прикоснулась к его разуму, не явила в нем Дух, постоянно ведущий борьбу с косным, животным началом в человечестве. И в зависимости от того, что начинает одолевать, преображается и вся судьба людская…

Но и тут Господь помог Варфоломею. Пока он еще раздумывал, когда ему идти в Хотьково, игумен Митрофан явился к нему сам. Было так, что Варфоломей, разделывая землю под будущий огород, разогнулся ненароком, сбрасывая пот со лба, и в путанице желтых березовых ветвей узрел (и сперва подумал, что привиделось!) старческий лик в негустой серо-серебряной бороде. Он глядел недвижимо, пока старец в обиходном монашеском одеянии, с посохом в руках, не вышел весь из кустов, и тогда только понял, что то не мара, а живой человек.

– Бог в помощь, Олфоромеюшко! – сказал старец, приближаясь к неоконченной ограде. – Не ошибся я? А мне твой братец, Стефан, баял о тебе, просил пособить в молитвенном труде! – Старик глядел добродушно, а говорил задышливо, видно, дорога далась ему нелегко. – Как попал? – продолжал он, не ожидая вопроса. – А ведал, ведал гору Маковецкую! Ведал! И церкву, вишь, освятили! Красовитая церква у вас! Хоть и мала, но красовита!

Варфоломей, все еще не пришедший в себя от радостной и неожиданной встречи, кивнул головой.

– А место? Гору саму? Ну, так я и думал! Нечисто тут, надобно и всю гору святить. Я и водички с собою принес свяченой!

Варфоломей завел старика в хижину, кинулся готовить какую ни то стряпню, но Митрофан токмо отмахнул рукою:

– Пустое! Не суетись! Хлебца поедим с тобою, да укропу горячего согрей мне, а то по старости изнемог. А заутра я литургию совершу в храме твоем!

Варфоломей тут, как был, кинулся старцу в ноги с просьбою как можно скорее постричь его в иноческий чин.

– Еще от юности… Родителев берег, дак потому только… – бормотал он неразборчиво.

– Постригу, постригу, сыне! – успокоил его Митрофан. – Вот отдышусь, отдохну у тебя, а там возьму сколь ни то братий и все потребное, и пострижем тебя в ангельский чин! – (Тут только вспомнил Варфоломей, что у него нет ни монашеской камилавки, ни рясы, ни клобука, ни мантии…)

– Ежели благословишь меня, отче, самому сходить… – начал было нерешительно Варфоломей…

– А и то мочно! – не дослушав, перебил его старец. – Побегай, побегай сам! Грамотку я тебе нацарапаю. Все и принесете сюда, а я тем часом и поотдохну у тебя день-два. В экую глушь забрались вы оба! – Митрофан покачал головою, вновь улыбнувшись доброю, необидною улыбкой…

Скоро взвар был готов, нагрета вода. Варфоломей самолично, отметая все возражения, вымыл старцу ноги, прополоскал и пристроил сушить онучи, обул игумена в шерстяные носки, оставленные братом Петром и как раз пригодившиеся, после чего тот и другой стали на молитву.

Ели неспешно, разговаривая. На дворе стемнело, и Варфоломей затеплил лучинку в железном светце, воткнутом в осиновую колоду, перед которой пристроено было осиновое же корытце для падающих огарков. Лучина прогорала, Варфоломей, не прекращая беседы, вставлял новую. Он уже задвинул устье дымника кленовой заслонкою, нащепал лучины на утро, вымыл мисы, и все это не прекращая разговора. Предложил ночную посудину, но Митрофан токмо отмахнул рукой:

– Выду на волю, не развалюсь, поди!

Вечеряли. Молились на ночь, стоя в пустой, с гладко вытесанными стенами келье, освещаемой лишь крохотным лампадным огоньком. Воротясь в хижину, Варфоломей ощупью устроил старцу постель на только что срубленном (слава богу, успел) лежаке, а себе на полу, и уже в полной темноте (светца не стали вновь зажигать), ощупью, постелил ряднину, улегся, натянув на себя свой сероваленый рабочий вотол, послушал минуту-другую тоненький старческий храп Митрофана, коему уступил овчинный тулуп, плотнее запахнулся долгою полою (из-под двери сочилась ночная прохлада) и уснул совершенно счастливый.

Утром они стояли вдвоем в крохотной церковке, пахнущей смолой и свежестью. Единая, береженая свеча теплилась в самодельном свечнике у налоя. В окна, еще не затянутые пузырем, лилась прохлада осеннего дня, и какая-то очень голосистая птица все пищала и жаловалась на что-то у самого подоконника, порою заглушая глухой и дребезжащий голос игумена, а Варфоломей стоял перед аналоем и плакал, не сдерживая и не скрывая льющихся слез. В храмовой пустоте слова литургии Иоанна Златоуста звучали отчетисто и ясно, напоминая о веках и веках христианской культуры, пробившейся ныне аж до северных палестин и берегов Дышащего моря, вплоть до Камня, за которым и у которого живут дикие вогуличи, пермь, самоядь и прочие народы, еще не воспринявшие света Христова учения… А Варфоломей пел и не утирал слез.

Игумен Митрофан написал грамотку на куске бересты, выдавливая писалом неровные ряды букв. Дал устные наставления. Варфоломей в тот же день, не ставши ждать даже следующего утра, круто срядился в путь. Ему пробежать пятнадцать верст до Хотькова ничего не стоило, и он надеялся достигнуть монастыря к вечеру того же дня.

Глава тринадцатая

Лес был влажен, хрупок и пуст, в бочажинках стояла вода. Ременные поршни, которые Варфоломей надел по застенчивости вместо лаптей, скоро промокли и раскисли, и Варфоломей, пока шел, закаялся впредь пускаться в лес в кожаной обуви. Дышалось легко и славно, и он порою чуял себя почти что тем самым «женихом, грядущим в покой брачный».

Немножечко он все же поплутал и вышел к монастырю, порядком устав, уже в сумерках. С отвычки монастырь показался ему суматошен и люден. Его многажды прошали про Стефана, а он не знал, что ответить. Игумен, поворчав и дважды перечтя Митрофанову грамоту, все-таки вызвал названных Митрофаном братий, дал соответствующие распоряжения и даже, несколько сбрусвянев, порешил выделить Варфоломею монашеское платье из монастырских запасов. Помогло и то, что Стефан как-никак попал в столичный монастырь, да и то соображение явилось, что юный Варфоломей возможет, не выдержав одиночества, прийти к нему, в Хотьково, и тогда через старшего брата… Монастырек, многократно обижаемый в спорах о пашнях и пожнях, очень нуждался в сильном покровителе.

Ночь Варфоломей провел в чьей-то келье, положивши сырые поршни под себя, чтобы хоть как-то высушить, и накрывшись хозяйским рядном, под которым резвясь прыгали блохи… Пустились в путь сразу после заутрени. Трос спутников, что шли с Варфоломеем, поварчивали, а он глядел по сторонам, вдыхал нетронутую свежесть вянущего леса и все пытался избавиться от последней блохи, ползавшей у него по спине. Блоха наконец, неосмотрительно явившись на свет, выпала, и Варфоломей, почуяв невероятное облегчение, стал более вдумчиво внимать и лесной тишине, и негромкой монашеской молви. В палой листве шуршали прячущиеся на зиму ежи, белки скользили по стволам, сторожко взмывая ввысь. Единожды великан-лось, с громким треском проламывая лес, ринул у них с пути.

Изредка оглядывая своих путников, Варфоломей видел их все более напряженные лица. Один откровенно шел из последних сил, весь в поту, как в росе, двое других тоже тихо роптали, когда, цепляясь длинными подолами подрясников, перелезали через поваленные валежины или продирались густым ельником. Где-то уже на двух третях пути он понял, что братиям необходим привал. Найдя подходящее место, он усадил всех троих на поваленную ветром сосну, собрал небольшой костерок и, поработав кресалом, выбил легкое пламя, которое скоро от трута перешло на сосновые веточки и затем охватило всю горку валежника. Костер дымил, отгоняя крылатую нечисть. Впрочем, комар уже потерял силу, нынче его, как говорят, с каждым убитым убывало целым решетом. Больше донимали цветные потыкухи и толстые, низко жужжащие овода. Монахи с удовольствием протянули к огню мокрые ноги и полы своих дорожных зипунов, от которых тотчас повалил пар. Достали ломоть хлеба и две луковицы, разделивши на всех, съели. Варфоломей первый встал на ноги, растаскал и затопал остатки костра. Снова шли, перелезая через коряги и поваленные стволы, обдирая одежду о колючки полусухого кустарника. Главка игрушечной Троицкой церковки показалась наконец в прогале леса. Вновь исчезла, показалась вновь. Путники прибавили шагу. Игумен Митрофан, подгадавши время, когда они должны были явиться, сварил затируху с сушеными грибами, поставил на стол деревянную тарель с брусникою. Оголодавшие братья живо принялись за трапезу.

Епифаний, жизнеописатель Сергия, а быть может, и Пахомий Логофет, переработавший текст Епифания, пускается тут в риторические красоты, стараясь придать пострижению отрока Варфоломея сугубое провидческое значение: «Крепко подпоясавшись, приготовился он подвиги духовные мужественно начать, оставив мир и отрекшись от него и от всего, что в миру, от имущества и всех остальных житейских благ, и, попросту говоря, все узы мирские он разорвал, – как некий орел, легкие крылья подняв, как будто по воздуху на высоту взлетает, – так и этот преподобный оставил мир и все мирское, бежал от всех житейских благ, оставив род свой и всех близких и родственников, дом и отечество, подобно древнему патриарху Аврааму». На деле все было значительно проще и будничнее. «Род свой и имущество» Варфоломей оставил уже давно. Вся его прежняя жизнь была, по сути, подготовкою к подвигу монашества, и токмо одного еще не испытал он в той прежней жизни своей – полного одиночества, на которое обрекал себя ныне.

И вот он стоит на холодном ветру на крыльце своего малого храма в одной долгой рубахе и босиком. Стоит и не чует холода, точнее сказать, чует, как его обвевает и каменит ему члены высшая горняя чистота. Отец Митрофан служит литургию там, в храме, и трое хотьковских иноков согласно поют тропарь: «Объятия Отча отверсти ми потщися, блудно мое иждих житие, на богатство неизследываемое взирая щедрот Твоих, Спасе. Ныне обнищавшее мое да не презриши сердце, Тебе бо, Господи, со умилением зову: согреших, Отче, на небо и пред Тобою».

Он должен войти и трижды земно поклониться братии, которая встречает его с зажженными свечами в руках перед алтарем. На солее, перед царскими дверями, уже стоит аналой, на коем водружены крест и Евангелие.

Митрофан произносит уставные слова, призывая его «отверзнуть уши своего сердца, внемля гласу Господа, зовущего взять свое легкое иго и помнить, со страхом и радостью давая обеты, что сам Спаситель и Его Матерь и все Небесные силы внимают его словам, которые отзовутся ему в последний день Воскресения».

Так надо для тех, кто колеблется перед этим великим порогом смерти для мира и нового воскресения. Но Варфоломей не колеблется и не страшит. Его путь означен ему от юности, и нынешняя ступень – жданная ступень всей его предыдущей жизни. Задумавшись, он едва не пропускает канонического вопрошания Митрофана: «Что пришел еси, брате, припадая к святому жертвеннику и святой дружине сей?» Смущается, и потому вовсе неподобно затягивает паузу, и только тут, зарозовев, понявши, что молчание его можно истолковать как боязнь, торопится ответить: «Желая жития постнического, честный отче!»

– «Желавши ли сподобитися ангельского образа и вчинену быти лику монашествующих?» – вновь спрашивает Митрофан.

– «Ей, Богу содействующу, честный отче!» – торопливо на этот раз отвечает Варфоломей.

Митрофан глубоко, упокоенно, вздыхает. Обряд идет как надо, ладом!

– «Воистину, добро дело и блаженно избрал еси», – говорит он от сердца, уже почти и не по канону. – «Но аще и совершишие, добрая бо дела трудом стяжаваются и болезнию исправляются».

Все остальные вопросы: вольною или невольною мыслью новопостриженник приступает к Богу, сохранит ли себя в девстве и послушании, потерпит ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития, – Варфоломею можно бы и не задавать. Да, конечно, потерпит, и перенесет, и не возжаждет мирских утех, ибо уже доказал все это своею предыдущею жизнью. Но вопросы надо задавать и надо отвечать на них одним и тем же речением: «Ей, Богу содействующу, честный отче».

Вот Варфоломей опускается на колени, а Митрофан возлагает на его склоненную голову требник и читает молитву, в которой просит Господа оградить этого раба своего силою Святого Духа и с отнятием волос отнять и всякую похоть бессловесную.

– «Се Христос невидимо здесь предстоит; виждь яко никто же ти принуждает прийти к сему образу; виждь, яко ты от своего произволения кощеши обручения великого ангельского образа», – говорит он. Наконец приказывает: – «Возьми ножницы и подаждь ми я».

Варфоломей протягивает ему ножницы чуть дрогнувшей рукой. Обряд, опять же, должен быть троекратным. Митрофан дважды возвращает ему заранее наточенные овечьи ножницы (других не нашлось), повторяя уставную фразу, наконец берет, приговаривая:

– «Се от руки Христовы приемлеши я: виждь, кому сочетаешися, к кому приступавши и кого отрицаешися».

Глубокий покой. Головокружительная бездна черно-синей, почти фиолетовой пустоты. И тихое, земное: «вжик, вжик, вжик» – овечьих ножниц. Несколько светлых прядей упадают с его головы. Митрофан, проделав невеликую крестообразную дорожку в буйных волосах новопостриженника, кладет ножницы.

И звучит наконец имя, которое когда-то вытвердит вся земля, взятое по дню пострижения (память святых Сергия и Вакха. Но Вакхом вряд ли кого назовут на Руси!).

«Брат наш Сергий постригает власы главы своея во имя Отца и Сына и Святого Духа».

«Господи помилуй!» – поют, сдерживая голоса, иноки. Как бы ни была трудна дорога, что бы ни чуяли они допрежь, но величие мига сего захватывает и их, и потому сдержанные голоса звучат с проникновенною силой, западая в душу. Митрофан достает и расправляет власяницу, возглашая: «Брат наш облачается в хитон вольная нищеты и нестяжания». Затем на него надевают параман – четырехугольный плат с изображением креста.

«Приемлет параман во обнаружение Великого образа и знамение Креста Господня!» – приговаривает Митрофан, стягивая шнуры парамана. Затем ему через голову надевают рясу, с которой инок согласно обряду «вводится в нетленную жизнь, в полное послушание глаголам Господним». Один из братий надевает на него пояс. Варфоломея, нынешнего Сергия, облачают в мантию (паллий). Это – накидка, развевающаяся при ходьбе, словно крылья ангела. На голову ему натягивают скуфью и надевают клобук – «шлем спасения», на ноги – каллиги, кожаные сандалии, которые он, конечно, станет носить только дома. В лесу, на работе, все иноки ходят в сапогах – самой удобной на Руси обуви, помимо лаптей. И наконец Митрофан протягивает Сергию кожаные четки. Звучат заключительные слова:

«Брат наш приемлет меч духовный, иже есть глагол Божий в всегдашней молитве Исусовой, всегда бо имя Господа Иисуса во уме, в сердце, в мысли и во устах своих имети должен еси, глаголя присно:

– Господи, Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»

Митрофан протягивает ему крест и свечу, с которой он должен простоять всю литургию.

«Рече Господь: аще кто хошет последовати Мне, да отвержется себе и возьмет крест свой и да последует Мне».

И паки:

«Рече Господь: тако да возсияет свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, иже на небесах».

В конце литургии, во время причастия Митрофан сам возьмет у Сергия крест и огарок свечи, дабы новопостриженник приобщился святых тайн. Всё.

* * *

Мы нигде не могли найти сведений о том, постригался ли Сергий в малую схиму или сразу в великую, как и о том, с другой стороны, чтобы Сергий когда-то постригался вторично, в великую схиму. Возможно, в его время чин пострижения выглядел несколько иначе и не имел столь строгих канонических разделений.

Трудно предположить, даже представить себе душевное его состояние после обряда. «Житие» сообщает, что Варфоломей-Сергий, принявши постриг и облачившись в куколь и мантию, так и остался в церкви, положив пробыть в храме семь дней, ничего не вкушая, кроме просфоры, врученной ему игуменом Митрофаном. Монахи, исполнив свое дело, ушли назад, причем игумен Митрофан проводил их до полудороги и объяснил, как идти далее, чтобы не заплутать. Для новопостриженника Сергия в эти часы не существовало уже ничего мирского. Он молился и пел псалмы, находясь в каком-то полузабытьи, изредка простираясь на полу, крестообразно раскинув руки. Он и спал в церкви, выйдя раза два лишь за малой нуждой, но и тогда продолжал повторять про себя: «Господи Исусе Христе, сыне Божий, по великой милости Твоей помилуй мя, грешнаго». Впрочем, спал Варфоломей-Сергий очень мало, скорее дремал, и непрерывно, пока стоял перед аналоем, пел псалмы. Есть ему не хотелось. Он иногда сосал-таки недоеденную просфору, но и вновь оставлял ее, откладывая посторонь. Пел каждодневную литургию с Митрофаном. Голова кружилась, не понять от чего, минутами он впадал в забытье и даже не замечал тогда игумена Митрофана, который вечерами заботно заглядывал в церковь, приоткрывая дверь, встревоженный столь долгим искусом новопостриженника. Меж тем Варфоломей на деле понял свое пострижение как смерть и переход в иной мир, духовное новорождение. Он молился и пел, и перед его затуманенным взором восставали и рушились призрачные миры, порою звучали неясные голоса, которые он временем готов был принять за хоры ангельские, порою же, пугаясь, думал, что это мара, блазнь, прелесть совращающих его бесовских сил, и тогда начинал еще прилежнее читать и петь святые слова.

Епифаний так передает со слов рассказчиков, а скорее даже и по собственному разумению подбирая, Сергиевы благодарения Бога в эти семь дней подвижнического искуса:

«Господи! Я возлюбил красоту дома Твоего и место вселения славы Твоей; в доме Твоем пребудет святость Господня долгие дни. Как вожделенны села Твои, Господи сил! Истомилась душа моя по дворам Господним; сердце мое и плоть возрадовались о Боге живом. И птица находит себе жилье, и горлица гнездо себе, где положить птенцов своих. Блаженны живущие в доме Твоем; во веки веков будут они восхвалять Тебя. День один во дворах Твоих лучше тысячи дней; лучше быть у порога в доме Бога моего, нежели в жилище грешников».

Перед нами молитвословие, составленное из отрывков разных псалмов (тут: 25-го, 83-го, 92-го), повторим, наверняка составленное самим Епифанием. За неделю можно было при желании перепеть всю Псалтирь, даже и не по одному разу. Это скорее некое обобщение, «настрой», в коем, по мнению Епифания, пребывал божий избранник. Повторим, Сергий иногда терял сознание. Как никогда, был он близок в эти мгновения к тому, чтобы, оторвавшись от всего суедневного, приблизить к Божеству и обрести видение нетварного света. Однако этого не произошло. В исходе седьмого дня игумен Митрофан решительно вступил в церковь и, встретив неотмирный недоумевающий взор Сергия, долго вразумлял его, что седмица уже исполнена, а ему, Митрофану, время двигаться к дому. Взяв юношу за руку, он привел его, спотыкающегося, в хижину и накормил жидкою кашей с ложкою тертой редьки вместо соли.

– Ночь эту останься у меня, – опоминаясь, попросил Сергий.

– Ночь останусь, а далее – не проси, недосуг! Там, не буду хвор, до снегов приду к тебе, сыне, обедню отслужить, а ты читай часы и прилежно молись!

Опять Сергий лежал на своем вотоле на полу хижины, слушая тихое посапыванье отца Митрофана, и все пытался понять, совершился в нем чаемый переворот и тела, и духа, которого он ждал от пострига, или еще нет? И успокоился лишь, подумав о Стефане, который как-никак был уже монахом, а порою ничем не отличался от него, тогдашнего Варфоломея, нынешнего Сергия.

Назавтра, после молитвы и скудной трапезы (авва Митрофан наказывал Сергию еще несколько дней воздерживаться от грубой и твердой пищи), они расстались. От проводов Митрофан отказался наотрез:

– Дорогу знаю, а от зверя и лихого человека Господь охранит!

Сергий на прощание повалился ему в ноги:

– Вот, отче! Остаюсь один! И славлю Господа, – продолжил он с силой. – И хощу того, хощу! Исполнилось похотение мое! По славу пророка: «Я удалился, убежав, и остался в пустыне, надеясь на Бога, спасающего мя от малодушия и от бури! Услышал мя Бог и внял гласу моления моего!»

Митрофан внимал этим древним стихам, положив руку на взлохмаченную голову юного старца и шепотом вослед повторял старинные речения. Последние слова они проговорили почти хором: «Благословен Бог, который не отверг молитвы моей и не отвратил милости своей от мя!» Далее, по рассказу Епифания, Сергий попросил Митрофана научить его, как жить в пустыне, как молиться Богу, как без напасти прожить, как противиться врагу и гордым его помыслам… Игумен, продолжает Епифаний, «охваченный ужасом», возразил, удивляясь: «И ты меня прошаешь о том, что тебе самому ведомо много лучше, о достойный человек! Но отвечу словами молитвы: «Господь Бог, еще раньше избравший тебя, пусть щедро одарит тя, вразумит, научит и радости духовной да исполнит тебя».

– Помолись за меня Богу, отче! – отвечал Сергий. – Да поможет мне претерпеть все искушения плоти, и бесовские нашествия, и зверей, и гадов… И в трудах никак не ослабеть!

Митрофан улыбнулся, благословляя постриженника, что книжными словами прикрывал свой простой человеческий страх остаться совсем одному, и добавил тоже по-книжному:

– Апостол Павел рек: «Благословен Господь, который не даст нам сверх сил искушений». И еще: «Все могу, если укрепит меня Бог».

Сказанное Епифанием соответствует стилю житийной литературы и далеко от живого разговора, который, разумеется, был и состоялся, и, в общем, говорилось именно об этом, хотя другими словами, более приближенными к живой речи тогдашних людей.

Епифаний сообщает еще, что, когда Сергий, будучи пострижен, причастился святых тайн, на него снизошла и вселилась в него благодать и дар Святого Духа. И известно это стало по дивному благоуханию, наполнившему церковь в тот миг, так что даже вокруг церкви чувствовался запах благовонный, и все обонявшие его прославили Бога, так прославляющего своих угодников.

Опять: было, не было? Но даже ежели легенда о том возникла впоследствии на основе обычного, во всех житиях повторяемого житейного канона, то основания для нее все-таки были. И ныне, замечает бытописатель нашего времени, от монахов в монастыре исходит очень приятный, какой-то «кипарисовый» дух, обязанный своим появлением образу жизни монахов и их непрерывным молитвенным трудам. То есть, как поговорит преподобный Палама, не токмо Дух, но и плоть монашеская перерождается под воздействием упражнений духовных. (И хотя старец Зосима у Достоевского после смерти «протух», иных и многих наблюдений верующих это никак не отменяет.)

Прощались они, как отец с сыном. Митрофан долго крестил и благословлял юношу. Видел он всякое в жизни, и монашеское непотребство тоже, и ныне отдыхал и тихо радовал душой, видя неложную в этом юноше любовь к Богу и неложное стремление к иноческому житию. Ему, старику, этот юноша придавал сил и веры в жизнь и в то, что добро в конце концов побеждает зло, а Господь всегда одолевает козни нечистого.

Глава четырнадцатая

Природа, не испорченная цивилизацией, красива всегда и во всякую пору свою. Вьюжной зимою, когда над заснеженными озерами полей нависает сиреневое небо и серебряными змеями текут метели по укрытой снегами земле, весною ли, когда тает и снег становится ноздревато-голубым и на лесных озерах медленно отделяется лед от берегов, и розовые тела берез, и зеленые стволы осин, и краснеющий тальник, и промытое до тончайшей влажной голубизны небо, – все говорит, ждет, кричит о близком уже, вот-вот, пробуждении земли, и столь чист тающий снег, и столь хрустален голубой лед на ручьях, и такой свежестью полон воздух, что и не верится уже, что где-то там сейчас вонь, слякоть, сырь и ошметьями лезет из-под серого снега накопленная за зиму грязь людских жилищ, копоти, отбросов, пролежавших зиму под морозным укроистым одеялом. А царственное лето! А ранняя осень, в своей невозможной красе, перед которой вся роскошь людского великолепия только тень от света, только искры костра, не более. Хороша и поздняя осень в лесу, сквозистом и тихом, как бы прозрачном. В путанице ветвей тогда чудятся маленькие лесные человечки-лесовички, пробирающиеся борами в поисках укроистой берлоги, а тоненькие льдинки в бочажинках нежданно хрустнут под ногою. И редко-редко пролетит высоко в холодных небесах запоздавшая птичья стая, уходя на юг, в страны неведомые, куда не доскачет и конь, где живут сказочные народы, где птица Феникс, дракон и единорог, которого может поймать только девственница… А воздух крепок и свеж, и веет холодом, и уже не пахнет грибною сырью, ни палым листом, что потемневшим коричневым ковром смирно лежит под ногами… Хорошо в осеннем лесу! Хорошо с холода, когда руки и плечи гудят от тяжелой работы, затопить печку и, удалившись в келью, куда не проникает дым, стать на молитву или войти в охолодевшую церковь и там, стоя в одиночестве перед одною-единственной пока иконою «Спаса Вседержителя», молить Господа… О чем? Ни о чем! Просто молить, славить и ждать, когда незримое коснется тебя своим крылом, осенит и успокоит, уводя от воспоминаний, дрязг и горестей здешнего мира! Хорошо в лесу!

Петюха, как и обещал, привез муки, и теперь Сергий-Варфоломей печет себе лепешки и хлеб. Ест он мало и не долит, нет того сосущего ощущения голода. В одном византийском житии юноше, поступившему в монастырь, старец, воспитывая его, велел съесть на первый раз хлеба столько, сколько хочет, чтобы почувствовать сытость, а затем ежедневно уменьшать долю, но, опять же, дабы не восчувствовать голода. В конце концов юноше стало хватать для насыщения четверти того, что он ел в первые дни. Мы едим торопливо и жадно, мы не молимся перед едой, не прожевывая, глотаем большие куски, мы набиваем желудок пищей, которой, ежели есть вдумчиво, не торопясь, тщательно пережевывая, хватило бы на три дня. А потом мучаемся несварением, отложением жира, запоздало прибегаем к искусственному голоданию, то есть начинаем лечиться от болезни, которой могло бы и вовсе не быть. Варфоломей от рождения начал поститься и еще в отрочестве выработал в себе привычку сосать черствый хлеб, пока вся хлебная мякоть не растворится в слюне едва ли не целиком. Причем делал это не по совету врачей-диетологов (подобных не было в ту пору), а просто сам по себе, безотчетно достигнув того состояния, что ему при медвежьей силе, о которой сообщает Епифаний, требовалось значительно меньше пищи, чем любому другому. Он к тому же жевал молодые веточки сосны, он походя ел клюкву, кислицу, сныть и всякую прочую съедобную лесную зелень, он почти целый день проводил «на природе», и потому его не брала цинга, болезнь, происходящая не столько от недостатка витаминов, сколько от недостатка воздуха и движения, вследствие чего организм теряет способность эти самые витамины усваивать… Об этом не пишется в житиях, разве походя упомянут, что, например, Иоанн Креститель в пустыне питался «акридами и диким медом», пища хоть и своеобразная, но вполне достаточная для здорового мужчины, ведущего к тому трезвенную, холостую, чрезвычайно деятельную жизнь бродячего проповедника. Но современному человеку, помешанному на пищевых нормах, гигиене и прочем, надобно это знать, как и то, что жизнь на воздухе не дает возможности скапливаться на теле кожной грязи, тело все время омывается воздухом, и пустынники были так же чисты, как чисты кочевые монголы, которые не моются вовсе, но от них отнюдь не несет тем гнусным запахом нечистоты, который неотторжимо присутствует во всех городских трущобах. И филиппики древних отцов против разнеживающих бань и той гипертрофированной заботы о телесном благополучии, которое отличало позднюю античность, были отнюдь не призывами к нечистоте, но возражением противу того, чтобы в заботах о теле забывать заботы духовные, важнейшие для нас, ибо «сперва бе Слово», и Дух безмерно важнее тварной и смертной телесной оболочки своей.

Сергий раз и навсегда установил для себя нерушимый порядок, при коем важнейшим была молитва Господу, а плотские заботы, в частности о пище телесной, стояли на последнем месте. Посему никакое «лишение материальных благ» его изначально не трогало. Иное – полное одиночество. После последнего наезда брата Петра шли дни, и что там, за зубчатой преградой лесов? Чем живет мир, и есть ли он еще, этот мир, или в гигантском катаклизме каком свернулся свитком огненных скрижалей и исчез в водовороте естества, – ему было неведомо.

И не стоит так уже легкомысленно относиться к пустынножительству. Пребывание в «гордом диком одиночестве» органически требует зрителя, того, кто бы на это одиночество взирал (мыслится, взирал с почтением и страхом). Без «свидетеля славы», так сказать, ничего с подобным одиночеством не получается, не перед кем хвоста распускать… Истинный подвиг одиночества возможен именно тогда, когда свидетелей нет либо же они вовсе не ведают, что являются свидетелями подвига. Истинный подвиг творится тогда, когда герой его, как капитан Тушин у Толстого, даже и не ведает, что он совершает подвиг, а попросту поступает «как надо». Подвиг монашеского уединения еще тем велик, что он не на мгновение, не на час аффекта, гнева ли праведного, сверх усилия, на которое, не зная о том, способны очень многие, но навек, на всю жизнь, без возврата. Это действительно мирская смерть и рождение для иной, быть может потусторонней, неведомой нам, обычным смертным, жизни. Канонические «жития» не дают нам, по сути, почуять, ощутить саму «плоть» подвижничества, разве – житие протопопа Аввакума, а на Западе, возможно, «Исповедь» Августина Блаженного, то есть жития, которые пишутся самим автором о себе, и пишутся полностью откровенно, с каким-то даже своеобразным «саморазоблачением». Иные подвижники, однако, напротив, возражали тому, чтобы «простецам» сообщать что-то о молитвенном старческом подвиге: не надо, мол, им и ведать о том. Быть может, этот взгляд на дело даже и вернее других! И все же развитие литературы в последние два столетия таково, что она вобрала в себя многое, что никак не являлось прежде ее тематикой. В области археологии, географии, изучения животного мира происходит явное смыкание художественной прозы и научного отчета, вспомним хотя бы Арсеньева, Даррелла, да и многих других. Но житие… Как описать то, что превышает меру понимания самого писателя, человека земного и светского, мирского? Еще раз повторю тут, о чем писал уже в самом начале книги, что взялся за труд, мои слабые силы превышающий по самому своему существу. Но – взялся…

Одиночество, во-первых, как ни странно, рождает испуг (кажется, что кто-то есть, кто-то вот-вот войдет, кто-то прячется и следит за тобой). Тоска по людям, по человеческому общению приходит уже спустя время, а за нею – брожение мыслей, сомнения в своем подвиге. Оставленный мир манит и влечет к себе, и уже невнятно: зачем, почему ты взял на себя подобный искус? Не легче ли, не душеполезнее ли было остаться в миру и спасаться там? Хотя бы в обители Божьей! Но когда и это преодолел, тут на тебя наваливаются злые силы, бесовские наваждения, от коих можно двинуться умом. Начинают мучать страшные видения и сны. А ежели ты и это претерпел, начинаются искушения гордыней, мысли о собственной святости, и сколь многие подвижники ломались именно на этом! Сходили с ума и даже восхищались бесами…

Впрочем, за века и века были выработаны в монашестве строгие правила подобной борьбы, куда входили – самодисциплина, постоянная мысль о Боге, о смерти, о собственном ничтожестве, пост и непрерывная молитва. При этом аскету-пустыннику указывалось все свои дела и желания соображать с Евангелием: делай так, как делал Иисус! И помни, что пред Господом ты и в делах своих и в помышлениях своих точно хрустальный. Господь видит все.

Многие из этих заветов были не внове Сергию. Он и постился с детства, и к молитве прилежен был всегда, и трудился непрестанно, подчиняя плоть духовному началованию. Труднее всего давалось ему одиночество.

Незримо подкрадывалась, подступала зима. Единожды он услыхал – предвестьем грядущих холодов и зимних бурь – томительный далекий волчий вой. Долго стоял и слушал, прикидывая, далеко ли от него зверь? А потом махнул рукой и потащил волокушу с хворостом к дому. Лесных голосов не наслушаешься! Дни шли за днями, и одиночество начинало все сильнее давить на него. И все более ждалось какой-то незримой беды, незримой бесовской брани…

Глава пятнадцатая

Осенняя тишина взорвалась наконец внезапно налетевшею бурей. Могуче зашумел лес в сумерках ночи с ровным и грозным гулом бушующей стихии, и вот рухнуло, понеслось… Он с трудом открыл дверь хижины и не сразу сумел закрыть, ибо всю ее разом наполнило ветром. Ветер выл на разные голоса, и ему, ослепленному тьмою ночи (быстро бегущие облака только на миг приоткрывали бледное размытое желтое пятно на месте луны, и снова все заволакивало тьмою), оглушенному ревом бури и гулом леса, явственно послышались голоса, вопли и угрозы, велящие ему уйти.

«У-у-уйди-и-и! У-у-у-ди!» – ревел лес. Чего ты хочешь здесь, в этой пустыне? Чего добиваешься, чего сидишь тут, в месте пустынном, в месте трудном, в месте, заклятом вражьею силой, в месте, где мы не дадим тебе ни часу выжить более, где тебя разорвут звери, погубят тати ночные, где ты умрешь от глада и хлада, где стаи волков будут ходить за тобой, где бесы пакостят и являют себя страшилища, един вид коих рождает смерть! Беги-и-и! Беги-и-и! Беги отсюда, глупец, беги, не оборачиваясь, не то мы сами прогоним тебя или убьем! «У-у-убьем! У-у-убьем!» – ревел лес. Сергий с трудом сотворил крестное знамение и, вцепившись в дверную скобу, с великим усилием отворил дверь и ввалился в свое жило, едва не прихлопнутый ринувшим за ним дверным полотнищем. Снаружи выло и грохотало, скребло и царапало по стенам – это разносило ветром валежник, собранный Сергием. Вот рвануло одну из тесовых плах на кровле, вот вырвало ее с мясом и тотчас же рвануло вторую, а подложенную бересту свернуло и вздыбило столбом. Сергий выпрямился. Редкое для него чувство гнева, тотчас укрощенное разумом, посетило его. Не зажигая огня, он прошел в келью, выстуженную ветром, и твердо стал на молитву. Лампадный огонек мерцал и метался, колеблемый незримыми потоками проникавшего в келью воздуха.

– Господи! Ты еси благ и премудр, и силы вражие не одолеют тя! – выговаривал Сергий сквозь вой и свист бури.

Он и теперь не просил ничего для себя, но заклинал подателя благ, да подаст ему укрепу духовную, да препояшет чресла на брань и вооружит к борьбе с силою вражьею, многажды повторяя слова псалма: «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща и беса полуденнаго».

Бесы выли, кричали, грозили за стеной! Но Сергий молился и чуял, как вокруг него восстает незримый круг тишины, как постепенно и чудесно разгорается сердце и уходит, ушел уже тот мгновенный ужас, который потряс его, когда он услышал в вое ветра злобные голоса лесной нечисти. Он молился все спокойнее и углубленнее, постепенно забывая про наваждение бесовское, столь нежданно посетившее его минуты назад, и голоса становились глуше, неразборчивее, никли, переходя в неразличимый стон, словно бы бессильные рыдания и скрежет зубовный.

Буря где-то часа через два так же мгновенно кончилась, как и налетела. В келье настала тишина. Сергий тяжело поднялся с колен и пошел растапливать печь. Дрова были наношены, и когда он за нуждою вышел наружу, то вокруг стояла тьма – глаз выколи, на небе, заволоченном тучами, ни звездочки, ни лучика света от спрятавшегося месяца. Не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки. Он, приподнявшись на цыпочки, потрогал край порушенной кровли, подумал с тревогою: цела ли церковь? Но теперь, ночью, этого нельзя было и узнать. Он вернулся в дом, подкинул дров. Дым стлался волнующейся серою пеленой над головою, медленно уходя в дымник. Он глубоко вздохнул и начал готовить себе ужин и постель.

Наутро все было белым-бело. На досках крыльца, на бревнах, на кровле, на каждой срубленной ветке или валежине лежал иней. За ночь наступила зима. Он с трудом разыскал далеко в кустах плахи со своей кровли. Целых два дня собирал раскиданный ветром хворост. К счастью, церковь осталась цела, и келья тоже, а крышу хижины он починил в тот же день.

Именно в этот день, после вчерашнего наваждения, он понял, кажется, что самое трудное в подвиге пустынножительства: безмолвие. Невозможность сказать кому-то хотя бы: «Наступила зима!» Он мог, конечно, содеять себе перерыв, навестить Радонеж или Хотьково, и… понимал, что тогда погубит все, что его бытие на Маковце превратится в череду унылых ожиданий новых встреч, новых свиданий, что лучше бы уж ему тогда было уйти с братом и век свой оставаться робким Стефановым учеником, что он может разом разрушить все, нажитое его днешними молитвенными трудами, и уже никакой исихии, никакого бесстрастия, ни молитвенного сосредоточения в себе ему не достичь. Более того, даже мысль о подобном отдыхе была, как понял он, наваждением бесовским. «Они» почуяли его ослабу и тотчас устремились к ней, как враг к пролому в стене крепости. То же упорное упрямство, то же стремление к цели во что бы то ни стало, с которым младенец Варфоломей упорно подымался по лестнице, сработало в нем и тут. Он еще строже стал блюсти весь молитвенный устав, причем для молитвы выходил обязательно в церковь и простаивал там в холоде долгие часы. Он почти не удивил и даже не обрадовал, когда к нему в келью постучался старец Митрофан.

– Пришел навестить тебя, Сергиюшко! – возгласил он, вваливаясь в хоромину. – О-хо-хо! Годы, годы! С трудом ить дошел, с трудом доволокся до тебя! А как снега падут, не возмогу, уж не сетуй! Последнюю я отслужу тебе обедню в этом году!

И все было, как прежний раз: совместная трапеза и совместная молитва. Благолепное служение в пустой холодной церкви и уютное посапыванье старика, когда легли спать. И все было не то уже! Сергий-Варфоломей все время чувствовал то пакостное и мучительное неисходное чувство, которое так хорошо выразил Николай Гумилев: «Как некогда в разросшихся хвощах ревела от сознания бессилья тварь скользкая, почуя на плечах еще не появившиеся крылья…» Вот эти «еще не появившиеся крылья» мешали ему вкусить даже сладость литургии, погрузиться без остатка в завораживающий обряд претворения святых даров, вина и хлеба, в кровь и плоть Христову – завет, данный Спасителем на тайной вечере, накануне казни, и исполняемый с тех пор верными, где бы они ни были, уже почти полторы тысячи лет. Полтора тысячелетия возносится жертва, приобщаются крови и плоти Его, крестною смертью искупившего грехи человечества! Варфоломей всегда при этом представлял себе рыжую пустыню, бедную случайную хоромину, где Учитель остановился с апостолами в последний свой день… Но сейчас что-то мешало ему, что-то царапало ум, не позволяя полностью забыться и перенестись «туда». В конце концов он понял, в чем дело. Митрофан застал его в этот раз на пути к подвигу, в состоянии гораздо худшем, чем было до того, как он удалился в лес. Он вышел из своей прежней скорлупы, как ручейник из песчаного кокона своего, и еще не обрел иного, и потому был всячески беззащитен, «нищ и наг», до того, что страшил являть себя на люди. Старец Митрофан, умудренный опытом прожитых лет, кажется, и днесь понял Варфоломея.

– Не печалуй! – сказал он ему после причастия. – Временное затмение бывало и у древних старцев великой жизни, меж подвигов своих терпели они и скорбь, и упадок сил духовных. Но восставали вновь к деланию. Восстанешь и ты! Труден подвиг, возложенный тобою на рамена своя, но Господь не оставляет верных своих. Молись!

Уже на прощании повестил, что в округе, по слухам, явились разбойники.

– Да минует тебя, сыне, эта беда!

Глава шестнадцатая

Беда, однако, не миновала. Разбойничья ватага явилась к нему по первой пороше, подобно стае волков. И самым грозным было то, что среди ватаги оказался его старый радонежский знакомец, Ляпун Ерш.

Сергий в этот час стоял на молитве. С ним тогда «это» случилось впервые. Он мог бы теперь, осильнев на лесной работе, руками свободно задавить Ерша, мог вышвырнуть из церкви всю немногочисленную шайку (тогда, в Радонеже, он один пошел к Ляпуну и так же вот подставил ему темя, а потом хватался скользкими от собственной крови руками за вздетый топор), но он не сделал ни того ни другого. Он вторично, теперь уже, почитай, сознательно, дал себя убивать, потому что стоял на коленях спиною к душегубу, и лучшей удачи не могло быть для Ерша! Сергий не шевельнулся, не дрогнул, когда Ерш подскочил с визгом к нему, крича что-то навроде: «Вот ты где, ну, добрался я до тебя, не умолишь!» А Сергий молился. И в миг тот последний, весь собравшись в комок, он вдруг, сам не чуя еще, как это произошло, перешел некую незримую грань, до которой допрежь не доходил и в пору самой жаркой молитвы. Было такое, словно вступил в звенящую тишину и там, за нею, точно из-под прозрачного колокола зрел, не оборачиваясь, малую фигурку мечущегося и кривляющегося человечка, который что-то еще орал, подскакивал, на замахе отступая и подскакивая вновь, завертелся безумно, кинулся вслед прочим, что, отступив к дверям и перемолвивши, начали покидать церковь, опять, уже один, с воем, верно, прянул от двери к алтарю, к стоящему на коленях Сергию, взмахнул рукой и вновь отступил, шатаясь, и вдруг (как тогда пустившись в неоглядный бег) ринул к порогу церкви, почти выбил дверь и исчез. Сергий помнил еще, что возвращался долго-долго, все никак не мог найти, нащупать себя самого, стоящего на коленях перед алтарем, и еще помнил ясное присутствие Ее в тот миг, незримое, но безошибочно понятое присутствие Матери Божьей.

Он встал, дочитав канон, выбрался наружу. Разбойники побывали в келье и хижине, перевернули, рассыпав, его небогатую утварь, но унесли лишь одно: хороший ладный резчицкий нож. И Сергий потом долго ладил новый из обломка горбуши.

Нож нашелся месяц спустя, за церковью, воткнутый в расщелину одного из алтарных бревен, уже весь покрытый ржою. Видимо, разбойник, унесший нож, в последний миг опамятовал и воткнул его в бревно сруба, постыдясь, верно, воротить назад, в хижину…

Молитвенный опыт, полученный тогда Сергием, не пропал втуне. Раз за разом он научился постепенно и сам, стоя на молитве, входить в это состояние полного отрешения от собственной плоти, когда дух, воспаряя, видит тело как бы со стороны. Однако и то постиг, единожды перебывши несколько часов в глубоком обмороке, что злоупотреблять этим не должно и дозволено ему лишь в редкие часы особой трудноты духовной…

Но и то заметил за собою Варфоломей, что новооткрытое им искусство духовного сосредоточения помогло ему преодолеть тоску одиночества. Теперь то и дело он ловил себя на том, что находится совсем не один, что некие незримые силы окружают его и поддерживают. То могла быть тоже прелесть. Владыка тьмы обладает сотней личин. И когда Сергий однажды узрел в воздухе колеблющуюся фигуру ангела, осиянного светом, то по красноватому «пурпурно-серому» цвету сияния, исходящего от него, уразумел, что то опять мара, блазнь, и что прежние насельники Маковца вновь испытывают его, на сей раз прикидываясь посланцами Господа. Сергий, сотворив крестное знамение, произнес: «Отыди от меня, сатана!» – и ангел, разом потускневши, исчез.

Нынче он с водоносами с трудом взобрался по обрыву от реки. Все обледенело. От холода пальцы на руках плохо сгибались. Принесши воду, он пошел с пешнею и тупицей поправлять осыпавшиеся ступеньки. Потом взял топор и вырубил две новые основательные жерди для лестничной тетивы. Лестницу надобно было соорудить заново всю, с хорошими ступенями, и устроить так, чтобы ее не заносило снегом, то есть приподнять над землею. С этой работой, в перерывах между молитвенными бдениями, Сергий провозился три дня.

Меж тем снег сыпал и сыпал, отрезая все пути, заметая тропы и ложа рек, так что оба берега сравнивало однообразною белою пеленой. С высоты озера и поляны были одинаково белы и неотличны друг от друга. Небо затянуло однообразным лилово-сиреневым пологом, и заснеженная земля казалась светлее нависших над нею небес. Теперь в хижине постоянно сохли то портянки, то рубахи, то порты, вымокшие за время работы в лесу. Ярко пылал огонь, и Сергий с тревогой прикидывал: хватит ли запасенных дров до нового тепла?

Глава семнадцатая

Его вновь и вновь посещали видения, порою столь неотличимые от действительности, что приходило гадать: стоял ли давешний монашек за оградою, почему-то не оставивший следов на снегу? Волки ли выли намедни под горою? Или тот случай, когда он пошел прямо на волка, приняв того за видение, и, только тронув рукою шерсть, понял свою ошибку. Волк почему-то не тронул его, не вцепился в руку своей страшной пастью, но лишь отпрыгнул посторонь, грозясь оскаленною мордой, а потом повернул и, горбатясь, низко опустив голову, побежал в лес, пару раз обернувшись и по-собачьи взглянув на Сергия, так и замершего в растерянности своей.

Слышал ли он вновь скрежет зубовный и угрозы бесов, или то опять шумел под ветром лес и промороженные ветви скребли по шершавым стволам? И приходилось возглашать: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!» И только после усердной молитвы наваждения вновь отступали, истаивая.

То чудилось ему, что по лесу едут сани: слышался скрип полозьев по снегу, постукиванье оглобель в завертках, шумное дыхание лошади, охлесты кнута. Неведомый возчик приближался к нему, ближе и ближе, и вдруг все пропадало. То где-то за елками начинали петь веселые неразборчивые голоса, и опять чудилось, что подгулявшая ватага смолокуров явилась на Маковец. То однажды его позвали голосом покойной Нюши: «Сереженька! Помоги мне, холодно! Замерзаю, Сереженька! Приди!» Он ринул было в кусты, в сторону засыпанного снегом оврага, но все понял, остоялся, закусил губу до крови. На глазах у него выступили слезы, тут же замерзшие льдинками на ресницах, как два шарика. А она звала, звала, уже глумливо, удаляясь, и вдруг захохотала по-птичьи и с громким хлопаньем крыльев исчезла. А то вечером застукало у самого порога, потом кто-то провел рукою по промороженному бычьему пузырю окна, ясно слышалось, как ставит лыжи у порога. Сергий накинул армяк, вышел. Сгорбленная монашеская фигура удалялась в лес. Сергий, помнится, еще и окликнул его, но монах вдруг оглянулся, поглядел на него волчьим взглядом и, шевельнувши хвостом, упрятанным под долгую мантию, сгорбившись, убежал в чащу.

Он вспомнил детские пугающие рассказы про черта, утащившего в лес человека, пришедшего гадать; про двоих мужиков, что в водополку четыре дня не могли выбраться из болота, хотя и слышали пасхальный церковный звон, да и умерли вскоре один за другим; о похищенных лесовиками детях; о страшных гаданьях в святочную ночь; о явлениях мертвецов, упырях и душах некрещеных младенцев; то явственно слышались ему разговоры селян, споры, доносился голос Петра и даже покойных родителей – Кирилла и Марии.

Видения чаще всего приходили вечерами, но случались и днем. Единожды он узрел в лесу мужика, сидящего на поваленном дереве, и даже заговорил с ним, а тот все как-то странно дергал головою вбок, и что-то неразборчиво бормотал в ответ, и вдруг обернулся соболем, пробежал по стволу, поглядывая бусинками глаз на Сергия, и унырнул в кучу хвороста.

То доносило звоны, то конское ржанье, то охватывал жестокий беспричинный страх и требовалось чрезвычайное молитвенное напряжение, чтобы отогнать его. То вдруг ночью (Сергий никогда не запирался) отворялась настежь дверь и мертвая луна молча глядела ему в лицо. И он, ощущая шевеленье волос на голове, вставал, шел, спотыкаясь, чтобы закрыть, и, только дойдя, ощущал, что под рукою полотно закрытой двери, и, опоминаясь, видел тьму вокруг и поздно соображал, что ведь и холода не чуял при распахнутых-то дверях! Ощупью добирался до койки и укладывался опять, шепча молитву…

Однажды так вот поднялся встретить Петра, приехавшего почему-то с Катей (узнал по голосам), а когда вышел – никого не было, и девственно чистый, не промятый снег лежал, серебрясь в мертвом свете месяца.

Одно из видений было особенно ужасающим, о нем Сергий сам рассказывал позже ученикам своим. А было так: однажды ночью пошел он в церковь, чтобы петь утреню, но лишь только начал молитвословие, как вдруг перед его взорами рухнула, точнее, как бы вовсе исчезла, растаяла стена, и в это отверстие вошел сатана. То, что мрачный муж в сверкающей короне именно сатана, Сергий не сомневался нимало, – а с ним целый полк бесов в остроконечных литовских шапках и литовских одеждах, из-под которых выглядывали хвосты и копыта либо когтистые лапы, обросшие черной шерстью. С шумом и дикими воплями, скрежеща зубами, мнимые литвины бросились как бы разорять церковь, изрыгая проклятия и пламя из уст.

– Уходи, уходи отсюда скорее! – кричали они. – Ежели не уйдешь, мы разорвем тебя на части и ты умрешь в наших руках!

Смрадные лица, клыкастые хари с провалившимися глазами, полутрупы-полузвери тянулись к его лицу, протягивали когтистые лапы, угрожая порвать мантию.

– Боже! – молился Сергий. – Укроти их и изжени! Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его все ненавидящие! Яко исчезает дым, да исчезнут, да погибнут грешницы от лица Божия!

Бесовский хоровод крутился вокруг него, но, удивительно, не трогал ни когтем, ни пальцем и постепенно, с силою молитв, стал приметно редеть. Вот исчез невестимо и сам сатана, и стена закрылась сама собою…

Что это было?! Но видение Сергиево было воспомянуто три века спустя во время осады Лавры польско-литовскою силой, войсками Сапеги и Лисовского.

Так вот, осаждаемый вражеской ратью, возмущаемый кликами бесовских полчищ, путая иногда видения с действительностью, он и жил. Упорно блюдя чин церковный, не пропуская ни вечерни, ни полунощницы, подымаясь ночью читать часы и одновременно борясь со снежными заносами, паки и паки расчищая двор и дорожку к церковному крыльцу. «Узок путь и скорбен ведущий в жизнь вечную, и не многие находят его». Сергий был из тех, которые находят. Он полз по лествице духовных трудов сцепивши зубы, не позволяя себе ни минуты ослабы и ни мгновения лености. Руки его были всегда в работе, ум – в молитвенном устремлении, а одиночество ему скрасил зверь.

Большой старый медведь, не залегший в берлогу, однажды подошел к его келье. Сергий замер (он не заметил зверя сразу), но медведь, худой и при своем огромном росте какой-то словно заморенный, мотал мордой и тихо ворчал, не думая нападать на Сергия. Тогда Сергий осторожно, чтобы не испугать зверя, приблизил к двери, приотворил ее и вынес кусок ржаного хлеба, оставленный на столе. Так же осторожно сделав несколько шагов, положил хлеб на пень и, медленно пятясь, отступил к дверям хижины. Медведь подошел, понюхал, подумал, а потом с аппетитом сжевал весь хлеб и даже крошки выел, приставшие ко пню. Потом, тихо урча, медленно повернулся и убрел в лес.

Медведь приходил еще и еще, и Сергий привык делиться хлебом с мохнатым гостем, даже когда и самому не хватало. Да и медведь привык, в летнюю пору, бывало, приходил глядеть, как трудится Сергий, и долго сидел, смешно разбросав задние лапы и сложив передние у груди. Сидел часами, помавая головой, со вниманием следя, как работает человек.

Сергий со временем приобвык, и даже нравилось, не так долило одиночество, когда во время работы медведь уютно урчал за спиною. Все-таки приласкать себя Топтыгин не давал, да Сергий, жалеючи зверя, не очень и старался приручить его. Ручной-то дуром полезет встречу людям, а те с перепугу, не разобрав, прирежут косолапого! Медведь приходил к нему две зимы подряд, а затем сгинул невестимо. Быть может, испугался появившихся в пустыне первых насельников.

А зима ярела все больше, и все меньше выдавалось спокойных дней, когда можно было расчистить двор и не торопясь пройти в свою церковь.

Глава восемнадцатая

Давая волю современному «мирскому» взгляду на мировые верования, скажем все же, что как там ни относись к истинности иных, чуждых нам, религиозных систем, но каждому духовному деятелю в любой стране, всегда и всюду, нужен был свой период, долгий или краткий, искушения, выдержки и воспитания. Годы странствий Будды, подвиги йогов в горах Тибета, аскеты-пустынники, брамины, китайские даосы с их многолетними усилиями, сорокадневный пост Христа – это как бы проверка на прочность и опыт обнаружения внутренних духовных сил, к слову сказать, и сил физических тоже. И пусть не посетуют на меня за неподобающее Богу-Слову сравнение. Вочеловечившись, Христос отнюдь не являлся призраком, имеющим «эфирное тело» и не испытывающим от того реальных мучений, как полагали монофизиты, но страдал и даже порою изнемогал духом, подобно всякому смертному. Именно потому-то, согласно учению отцов церкви, опыт его и драгоценен для нас! Этому опыту было возможно подражать, и вот почему еще Евангелие становится учительною книгою для каждого христианина. Но, мне скажут, можно ли сравнивать… Можно! По человечеству. Не по божеству. И разумеется, не по конечной цели подвига.

И те сравнительно недолгие годы пребывания Варфоломея-Сергия в одиночестве в лесу на Маковце заложили основу всей его дальнейшей жизни. Это была та же «пустыня» Христа и тот же искус, то же одоление бесовских сил.

Буря! Сергий – он уже начал привыкать понемногу к своему новому монашескому имени, забывая порой, что еще недавно звался Варфоломеем, – с натугою отворил пристывшую дверь кельи и стал на пороге, ослепленный и оглушенный метелью. Шумно качались ели, снежные вихри били ему в лицо, белым морозным дымом заволокло всю округу, так что ни зги было не видать уже в двух шагах. От тропинки, прочищенной утром, не осталось и следа. Ветер выл на разные голоса, то грозно и высоко, то визгливо и печально, тяжким гулом отвечал ему лес, и казалось, в вое и свисте метели слышатся иные голоса: то бесовские хоры не одоленной им еще нечисти кружат свои вьюжные хороводы, то хохочет леший, хлопая в ладоши, и звери, забившись в чащобу от непогоды, начинают выть, почуяв лесного хозяина. Чьи-то глаза мелькают в кромешной тьме, какие-то тени проносятся в струях метели…

Он отлепился от двери, шагнул во тьму, тотчас утонув по колена в снегу, а теперь въяве узрел длинную серую тень с парой горящих глаз, плеснувшую через дорогу. Волки! Бледнея, он протянул руку к поленнице, прихватив так кстати забытый там с вечера топор, и так, с крестом в одной руке и с топором в другой, двинулся в снежную тьму в сторону церкви.

Несколько серых теней ринули к нему. Сергий поднял медный крест, волки отпрянули на миг, но стоило ему шагнуть дальше, вновь кинулись на человека. Он взмахнул топором, отбив обухом серого негодяя. Волк, клацнув зубами, взвыл, откатил во тьму, а на его место тотчас выскочил второй, впившись ему в толстый рукав грубого суконного вотола. Сергий вновь поднял топор и хватил волка между глаз обухом. Лезвием рубить было бы вернее, но он невольно пожалел серого разбойника, и рука не поднялась попросту убить зверя.

Так, отбиваясь и обороняясь, он дошел наконец до бревенчатой церковной стены и оперся о нее спиной. Волки с воем отхлынули посторонь, и Сергий сумел невредимо долезть до крыльца. Пятясь, он отворил дверь, в которую вместе с ним тотчас ворвались вой ветра и бешенство метели, и, захлопнув ее, весь оснеженный, долго стоял, полузакрывши глаза, опоминаясь. Потом прошептал: «Господи, воля Твоя!» – сбил снег с вотола и лаптей, постоял еще, мысленно собираясь, сосредоточиваясь к молитве, прошел в темный холод церковного нутра, ударив кресалом, возжег трут, от него свечу, последнюю, бережную ради нынешнего двунадесятого праздника Богоявления Господня, вставил в святцы приготовленные лучины, возжег и их и прошел в алтарь.

На жертвеннике и престоле тонкой мертвою пеленой лежал снег. Белая морось, пробиваясь с потолка, сеялась и сеялась в неровном свете лучин, незримо осыпая пол церкви. Выло и гремело снаружи, царапая когтями дверь, словно бесы, объединившись с волками, рвались к нему, дабы помешать молитвенному бдению. Ни Митрофан, ни иерей, посланный от него, не могли бы дойти к Сергию в такую метель и совершить проскомидию. Посему Сергий удовлетворился черствым кусочком антидора, припасенным с прошлого посещения обители священником, и, став пред престолом (с коего сперва смахнул снег), начал читать по памяти неусыпающую Псалтирь. Ему очень хотелось самому совершить, хотя бы и для себя одного, всю литургию Василия Великого, на что он, однако, не будучи рукоположен в священники, не имел права. Пришлось удовлетвориться чтением тринадцати паремий и пением тропаря. Странно звучал его одинокий голос в вое и свисте метели, казалось заполнившей все пространство над церковью и вокруг нее.

– Царю небесный, утешителю душе истины! – читал Сергий. – Иже везде сый и вся исполпяяй, сокровище благих и жизни подателю, прииде и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, блаже, души наша!

А в дверь царапало и скребло – не то волки, не то ветер. Струи метели ледяной крупою били в бревенчатую стену церкви, и серебряный тонкий снег оседал и оседал на антиминс престола и пол церкви.

– Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение! – возглашал Сергий, а слитный тяжкий гул леса и бешеный ветер, несущийся в безмерных ледяных просторах над оснеженною землей, отвечали ему:

– Нет, война! Война и лютая злоба!

И выло, ревело, плакало, сотрясая невеликий храм, в котором одинокий голос упорно повторял заветы истины и любви.

Потрескивая, горят лучины, заботно вправляемые вновь и вновь недреманной рукою Сергия. (Свеча загасла, потушенная его пальцами. Авось завтра, ежели утихнет метель, явится к нему на лыжах священник из Хотькова и совершит литургию по полному чину, с дарами на престоле и причащением хлебом и вином, плотью и кровью Христовыми.)

Воет метель. Словно бы мир уже исчез, погребенный снегами, словно бы все живое и мыслящее умерло уже, и только в малой точке земной, в тесной, сотрясаемой ветром церковке, в неровном светлом круге двух горящих лучин, молится единый святой муж и один не даст умереть земле, поддаться и отдаться на милость стужи, мрака и ветра.

Он поет под вой метели, и вставляет, возжигая, лучины, и кладет поклоны, прикасаясь лбом к оснеженному ледяному полу, и читает «мирную» ектенью, прося мира всем христианам, – мира, а не войны, – и ветер злится и ропщет, стараясь перекричать упрямство монаха, поющего теперь праздничные антифоны в честь Святой Троицы. Но он не слышит гнева метели, не чует холода намороженного храма. Весь в трепетном круге света, он поет и читает псалмы, славит Господа с глубокой верою и восторгом пред величием Божества, дозволившего ему славить себя здесь, в этом лесу и в этой беснующейся стихии, среди гласов которой тонет, не пропадая, и все виясь и виясь, и его слабый голос, и его дар великому Создателю всего сущего.

Приблизил ли он к монахам святой Афонской горы? Достиг ли умной молитвы? Узрит ли он, как они, фаворский свет в келье своей? Сергий не думает сейчас об этом. Он вообще не думает такое и о таком. Сейчас он славит Господа и будет славить его по всяк час – в келье и в лесу, на молитве и за работой, с водоносами или топором в руках, – его и Пресвятую Богородицу, извечную заступницу сирых. И вой ветра, и волки, и снег, и стужа отступят от него, утомясь, обезоруженные упорством монаха.

Воет ветер. Высоко и жалобно гудит, проносясь над мертвой землей. Сергий тушит огарки лучин, опуская их в снег, потуже затягивает пояс. Теперь надобно дойти до дому, совершить скудную трапезу, истопить печь и, вновь прейдя из хижины в холодную келью, творить молитвы, вслушиваясь безотчетно в затухающий метельный вой.

После, перед сном, прежде чем прикорнуть на мал час на своем твердом ложе, он еще помянет за здравие всех близких, и особо брата Стефана с чадами, и за упокой – родителей своих и Нюшу, супругу Стефана. С утра опять надо чистить снег, чинить огорожу, принести воды и топтать дорогу в лесу: авось до него доберется, хотя к вечеру завтрашнего дня, иерей из Хотькова!

А ветер воет в безмерных просторах вселенной, приходя из неведомых далей и уходя в вечность, воет и плачет, оплакивая все живущее на земле, и злится, сотрясая затерянный в лесу крохотный храм, и яро засыпает снегом хижину с кельей, в коих один неведомый почти никому монах молит Господа, и благодарит, и славит мир, созданный величавой любовью, словно бы незримые токи мировых энергий взаправду пересеклись и скрестились именно здесь и именно в нем, дабы воплотиться впоследствии в свет, осиявший русскую страну и поднявший ее из праха порабощения к вершинам мировой славы.

Глава девятнадцатая

Неведомо, знал ли Сергий в эти долгие месяцы лесного искуса о том, что происходит в стране? Ведал ли о том страшном бремени, которое свалилось на плечи Симеона Гордого после смерти его родителя, Ивана Калиты? Ведал ли о том, как этот князь, отмеченный знаком рока, мужественно и большей частью удачно спасал наследие своего отца, избегая войн, склонял к союзу соседних князей, сумел удержать в руках великое княжение, на которое зарились и суздальские, и тверские князья, сумел стать другом хана Джанибека (есть масса свидетельств того, что Симеон чем-то понравился хану, который даже и после смерти князя остался верен своему улуснику). Народная память скорее удерживает героические страницы прошлого, легенды о боях и походах, об «одолениях на враги»; те же, кто готовил саму возможность грядущих одолений, обычно остаются в тени, про них не слагают легенд, и имена их не окружены ореолом венценосной славы. Князь Симеон, сумевший «сохранить и приумножить», был именно таким деятелем. До Хотькова и Радонежа, а следовательно, и до Троицкой обители, доходили, конечно, слухи и про Ольгерда, и про грозно подымающуюся Литву (не забудем литовское платье и литовские шапки бесов в Сергиевом видении!). Доходили вести про отношения с Новгородом, и про поездки в Орду, и, конечно, про непростые семейные трудноты великого князя.

Но все это как бы скользило по поверхности, не проникая глубоко в сознание Сергия. Это было «там», а он был «здесь», и даже не совсем здесь, а где-то в полубредовом-полувосторженном мире, для которого в голосах метели слышались гласы бесовских сил, а умершие тысячу лет назад старцы египетские являлись ближайшими собеседниками. Отцову книгу «Житий», как совершенно ненужную ему, передал Сергию через хотьковских монахов брат Петр и тем премного скрасил долгие молитвенные вечера молодого подвижника. Сергий читал неспешно, шевеля губами, проговаривая про себя каждое слово (читать быстро, глотая страницы, как умел Стефан, Сергий так и не выучился никогда), и перед ним вновь развертывались знакомые картины, известные с детских лет, когда мать читала ему тот же «Лавсаик» или «Синайский патерик» на сон грядущий. И он мягко улыбался, сравнивая льва аввы Герасима со своим медведем. Все повторялось! Повторялось и сходствовало даже и через тысячу лет! Смерти и вовсе не было, ибо жизнь памяти – это единственная реальная жизнь в этом ежедневном кишении мелких и скоропреходящих страстей, в животном круге жизнерождения и гибели, ни в чем, в сущности, не отличном от такого же круга природных сил среди зверей, гадов и птиц, жизнерождений, воспроизводящих раз за разом одно и то же, навечно предначертанное Создателем.

Он думал о смерти. Даже как-то раз представил самого себя упокоившимся на своем твердом ложе, со скрещенными руками. А хижина медленно вмерзала в холод, и он лежал, цепенея и каменея, мысля о том, что вот превращается в лед и тело его пребудет нетленным, доколе хотьковские иноки выберутся сюда, похоронят его и отпоют… Потом, опомнясь, выяснил, что плохо закрыл дверь и реальный живой холод ползет у него по ногам… Думал о чудесно нераздельной и неслиянной троичности Божества; думал о вечном, что было живо, находилось рядом и вокруг, неощутимое и непостижимое смертным разумом. Он думал о вечности, и думы эти подымали его над будничным кругом бытия, заставляя не замечать ни дыма, ни холода, к которому приспособился, привык, ни голода, который свалил бы с ног иного, к тому непривычного. Мы и доселе не ведаем о всех возможностях нашего организма, ибо лечим тело, но не дух, не замечая могучего воздействия духовного на нашу тварную природу, вплоть до самоизлечивания неизлечимо больных, вплоть до удивительной выносливости святых подвижников, отраженной в часто наивных легендах о них, сложенных потомками. Повторим тут то, что говорилось и до нас: духовная работа над собою праведников меняет не токмо их душевный настрой, но и физическую природу, делая ее невосприимчивой ко многому, губительному для нас, обычных людей. Дай Бог, если тысячную долю того, что вручено нам Создателем, используем мы в нашем ежедневно-обычном бытии! Нас поражают, а подчас и ставят в тупик такие заурядные вещи, как способность некоторых (некоторых современников наших, во всем прочем обычных людей!) излечивать язвы простым положением рук, разгонять дождевые облака, слышать то, о чем собеседник только подумал… А меж тем все эти факты засвидетельствованы прессой и подтверждены множеством свидетелей, и все равно нам этого не постичь, ибо мы, пытаясь понять скрытые возможности человека, исходим из аксиом, неверных по существу, но столь крепко вколоченных в наше сознание, что мы даже не отдаем себе отчета, что это именно и только аксиомы, то есть положения, принятые до, помимо и вне реального опыта и никак не доказанные. Ну, употребим здесь модное слово «экстрасенс», которое все равно ничего не объясняет. Целую книгу можно написать о фактах, многократно засвидетельствованных, проверенных, так сказать, и никак, ну никак не объясняемых нашей физикой! А может быть, дело-то как раз в несовершенстве аксиом, на которых построено наше представление о природных процессах? А может быть, одинокая молитва пустынника подчас и взаправду больше весит в бытии государств, чем подвиги воевод и усилия дипломатов? Всякая научная гипотеза должна объяснять имеющиеся факты или хоть не противоречить им. А когда факты, не укладывающиеся в эту теорию, множатся и множатся, бесполезно повертываться спиною к ним и заявлять, как заявил, кажется, в начале прошлого века один французский астроном по поводу метеоритов: «Камни не могут падать с неба, ибо на небе нет камней!» Как бы там ни было, а надо признать, что в природе сопряжения духовного и тварного начал наша наука еще не разобралась и все ее постулаты, полученные при наблюдении над явлениями материального мира, здесь оказываются или неверны, или неприменимы, или и то и другое вместе. Мы, к примеру, постоянно забываем, что нетварное находится вне времени и пространства (ибо и время, и пространство суть категории материального мира) и потому может являться нам одновременно в разных временах и в разных точках пространства. Что тоже опять-таки перестали понимать в эпоху Возрождения, недоумевая, как сын «предвечно рождется» от отца, а вместе с тем был рожден Девой Марией тогда-то и там-то? Мы не можем понять, как это сын Единосущен Отцу и равен ему, хотя простая геометрия дает нам пример подобного соотношения в области сопряжения бесконечных величин. В геометрии это нас почему-то не смущает! Как и то, что точка, например, не имеет пространственных измерений и является лишь местом пересечения двух прямых, а прямая в свою очередь не имеет ширины (толщины) и является линией скрещивания двух плоскостей, а плоскость… И так далее. Предки, может и не всегда разбиравшиеся в геометрии (хотя Михаил Пселл, например, считал геометрию ближайшей спутницей богословия), отлично понимали, однако, что такое «тварное» и «нетварное», и не изумлялись способности Богоматери или святых по изволению своему являться смертным людям в различных точках пространства.

Но не надо ждать, с другой-то стороны, признавши потустороннее существующим, прямого вмешательства высших сил в наши земные дела. Господь, в строгости своей вручив человечеству опасный дар «свободной воли», добровольно ограничил себя от такого прямого вторжения в наши поступки и дозволяет прикоснуться к энергиям своим лишь тем избранным, кто затратил на то все и всяческие возможности своего естества. Обожение, приближение к подателю сил, требует того, на что мы, большинство, зане не способны: полного отречения от утех и соблазнов мира сего, полного отказа от суеты сует, в которой век за веком пребывает смертное человечество.

Отрок – юноша – муж – Варфоломей-Сергий шел к Высшему земной и потому наиболее трудной дорогой. Видения, посещавшие его, он обязательно старался проверить, найти им свидетеля, зрителя (для достижения истины всегда надобен наблюдающий, третий!), и этот третий находился в тех редких случаях, засвидетельствованных «Житием». А сколько было у него духовных восхищений, где свидетеля не было и о коих «Житие» умалчивает! И мы, как правило, не решаемся додумывать их, ибо заранее обрекли себя на летопись, но не на вымысел, дозволенный поэту, но отнюдь не биографу…

Неведомо нам и то: приходил ли когда Сергий сам в Хотьково прослушать литургию и причаститься святых тайн? Известий о том нет, так что, скорее всего, того и не было, хотя, конечно, и лыжи охотничьи (тогдашние, короткие и широкие, часто обтянутые лосиной шкурой) он себе смастерил и вряд ли ограничивал себя проходами из хижины в церковь. При строгом соблюдении монастырского устава путешествовать Сергий любил, хотя и предпринимал свои «хождения» всегда и только по какому-либо важному делу, требующему его непременного присутствия.

Глава двадцатая

А видения, каждый раз новые, все наваливались и наваливались на него. То, выйдя из хижины, он обнаруживал большого, в два-три человеческих роста, паука, что стоял, покачиваясь на мохнатых своих конечностях под елями, посверкивая маленькими жадными глазками и шевеля сложносуставчатым ртом, словно пережевывая что-то или собираясь пережевать его, Сергия, и большого усилия потребовалось Сергию, чтобы, шепча молитву, подойти вплоть и тогда обнаружить, что паук исчез и перед ним лишь путаница ветвей и причудливая игра света.

То начинала бешено трястись дверь, словно кто-то ломился к нему, и удавалось не сразу понять, что это не давешние разбойники, не Ляпун Ерш, а просто ветер.

Единожды Сергий узрел в кустах давешнего (он сразу его узнал), являвшегося к нему со Стефаном фрязина.

Фрязин стоял на протоптанном снегу, постукивая востроносой туфлей, слегка пожимая плечами от холода, и был всячески виден, зрим и вполне материален. От него даже пахло чем-то слегка удушливым, кажется – серой. Он церемонно склонил лобастую голову, поднял предостерегающую руку, жестом прося Сергия не творить крестного знамения и вместе приглашая к разговору.

– И чего ты добился? – вопросил. Серьезно вопросил, без той, давешней, глумливости в голосе.

– Зачем тебе эти твои подвиги, ежели они невнятны или незримы для других? Являться к тебе может и «нечистая», по вашему выражению, сила – в чем же отличие? Чего добиваетесь вы, иноки, столь усердно проклинающие меня, что уже одно это добавляет мне реальности существования? Чем вы отличаетесь от волхвов? Лечить и даже воскрешать умели и они тоже! Медведь ходит к тебе ради хлеба, а не ради святости! Так и люди, коих Иисусу занадобилось накормить тремя хлебами, дабы они не разбежались в поисках пищи, позабыв его наставления! И посмей сказать, что ты бы смог прожить на Маковце без помощи младшего брата, который не дает тебе умереть с голоду! И кстати, старший братец твой, столь искушенный в богословии, не пожелал остаться с тобою в лесу! Не проще ли признать, что того, чего нет в грубой или «тварной» реальности, нет вовсе? Вашего Варлаама-калабрийца, столь некстати побежденного Паламою, я сумел-таки убедить воспользоваться моими советами! Нетварное, несуществующее, может и показаться вам, да, но оно не может явиться в мир и действовать, как действуют «тварные» существа. Так не проще ли признать эти видения или «откровения» мечтою воспаленного ума и ничем иным? Того, что не можно потрогать руками, ощутить чувствами, того и не существует! И даже акт Фомы Неверного допустимо объяснить как простой обман чувств, в данном случае – чувств осязательных. Во всяком случае, ваше поведение, молодой человек, не представляется мне разумным, отнюдь! И жизнь на Маковце – тоже! Не ваш ли Христос сказал: «Оставь Богу – Богово и кесарю – кесарево»? Но так же точно можно добавить, что и князю тьмы надобно отдать принадлежащее ему! Ну, тут возможны споры, что оставим это! Все же не ведаю, какой прок от твоего пребывания в лесу. Тем паче вдали от людей, которым, сидя в лесу, помочь ты никак не можешь! И сами люди скажут когда-нибудь, что монашество – вредное заблуждение ума, нелепое самоистязание и ничего более! Скажут, скажут, не ныне, так через пять-шесть веков обязательно это произнесут! И будут галиться над вашими, сеньор, постями, да, да! Так зачем это все?! Вы, иноки, все равно смертны, как и все прочие, и не измените этой своей смертной сущности. Так ради чего отказываться от радостей бытия и искать чего-то столь непостижимого, как этот пресловутый фаворский свет? Мне жалко не вас, а той тьмы заблудших, что пойдет за вами, и пойдет на муки и смерть ради ваших иллюзорных затей! Признайте наконец, что людям надобно земное, доступное им счастье, а не бредовые вымыслы афонских старцев… Тем более что я дам им все, а не иллюзорную власть над миром! Они выстроят сооружения и механизмы, о коих сам Антоний Великий не мог и помыслить, сидя в своей пустыне! Они научатся извлекать кровь земли из недр и пользоваться ею, ублажая свои прихоти, они будут сводить леса и осушать моря и наливать новые там, где их нет, научатся переносить с места на место горы, для чего им вовсе не понадобится вера в Бога, даже и с горчичное зерно! Они овладеют всем и даже самих себя научатся воспроизводить без помощи древнейшего и почтенного способа, сообщенного мною некогда Адаму с Евой. Они разрушат Землю, скажешь ты, монах? Да, они разрушат ее! Но сперва используют для себя, потешатся всласть, они приобретут для себя реальный земной мир, не взыскуя града небесного, и они согласятся заплатить за временные утехи плоти своею бессмертной душой. Да, да! Согласятся! И будут премного довольны! И даже детям своим не оставят ничего, ибо не токмо о вечном и потустороннем, но и о земном, грядущем, разучатся думать к тому времени! И вас проклянут, да, да, проклянут! Не просто позабудут, а вот именно проклянут и учнут ругаться вашим костям, извлекая их из могил…

Признайте же, что людям надобно временное, земное и плотское – во всяком случае, более надобно, чем потустороннее, вечное и незримое! Признайте наконец тщету ваших «подвигов». Признайте! И вам разом станет легко и просто существовать!

Все время, пока фрязин говорил, Сергий стоял, собираясь с мыслями. Хотелось ответить искусителю ясно и кратко, но он не находил слов. В конце концов в мозгу у него родилась простая (и непонятно, почему сразу не пришедшая в ум?!) мысль: зачем он должен объяснять что-то самому дьяволу? Который и так все понимает прежде слов и спорит, лишь чтобы искусить и запутать! Он разлепил намороженные губы и произнес хрипло:

– Отойди от меня, сатана!

– А, нечего ответить! – засмеялся фрязин. – Нечего ответить!

– Есть что ответить! – справившись с голосом, возразил Сергий и поднял руку для крестного знамения, повторив: – Отойди от меня, сатана!

– А вот этого не надо, не надо! – бледнея и отступая, произнес фрязин, загораживаясь рукой от крестного знамения. – Этого совсем не надо!

И – исчез. Сергий даже подошел, оглядел снег и ствол сосны, у которого стоял нечистый. Дьявола нигде не было. «Я недостаточно горячо молюсь!» – подумал Сергий. Он еще раз перекрестил место, где стоял фрязин, и перекрестился сам. В лесу пахло свежим снегом и хвоей. И чуть-чуть, почти неощутимо, запахом серы. Он поднял топор и, шепча молитву, в задумчивости побрел к дому. Что дьявол был не прав, он это чувствовал, знал. Но слов выразить свое знание у него не было. Зато были дела. А дела не главное ли доказательство во всяком споре?

Он много думал над этою последнею встречей. В конце концов понял, в чем была заключена хитрость дьявола. Призывая принять за единственно существующее зримый мир, дьявол тем самым исключал из него все нетварное, но, значит, и мысль, идею, сами по себе тварно не существующие! Но тогда надобно исключить, чтобы уж быть последовательным, и идею божественного Логоса, сотворившую мир, да и саму идею «отказа от духовности», ибо всякая идея суть нечто духовное тоже! Короче говоря, дьявол предлагал уничтожение себя самого, а с тем и всего зримого мира, во всяком случае мира человеческого, созданного Господом, созданного любовью, без и вне духовных сущностей неспособного существовать, ибо само наличие этих сущностей токмо и выделяет человека из прочих безмысленных тварей, для коих нет ни греха, ни воздаяния.

Признание тварности мира, как единственной реальности, с необходимостью ведет к уничтожению самого тварного мира, что и происходило всякий раз, когда люди дерзали отказаться от Бога. Но не всегдашнему разрушителю и уничтожителю бытия в его вечном споре с Богом было это объяснять!

В том, что эта встреча была, а отнюдь не привиделась ему, Сергий не сомневался ни мгновения. Но никому не рассказывал о ней, даже Стефану, когда тот возвратился к Троице. Как-то не выговаривалось. Да и позабывалось порой!

А зима шла, множа снега, но уже все чаще начинал показываться золотой краешек солнца, уже и ясные голубые дни зачастили в гости к нему, и единожды, после бурной февральской метели, после дикого ветра, когда несколько елей упали, вывернутые с корнем, и одна из них едва не обрушила церковь, попав вершиной на кровлю, вдруг выглянуло солнце и прогнало с небес сиреневую сизую мглу. И как уже ни ярились метели, как ни свирепствовал мороз, как ни сгущались тучи, но прежней зимней сиренево-серо-сизой пелены не возникало над землей. Начиналась весна.

Глава двадцать первая

Весна на великих реках и равнинах России идет громкая, с разливами, – когда аж до самого окоема вода и вода, и вербы стоят погруженные по пояс, и звери плывут, спасаясь на крохотные островки среди разгулявшейся стихии. С треском льда, с заторами, когда не то деревни, целые города тонут в разбушевавшейся влаге, с ором птиц, с потоками, рвущимися с гор, с разноголосым пеньем ручьев, с ветром и яростным солнцем, свежестью, переполняющей грудь, с новыми надеждами, с рыхлыми, полными влаги облаками, с круговертью стихии, когда по проснувшейся вдруг Волге, Печоре, Двине, Сухоне или Оке, по всем великим рекам Сибири несет целые вывернутые с корнем дерева, несет сор и щепу, бревна и дрань, сорванные со своего места копны сена и трупы утонувших животных, когда красная рыба в бешенстве пробивается к истокам рек, перепрыгивая через заломы и осыпи камня, чтобы там выметать икру и умереть…

Но есть тихая лесная весна, весна на глухих лесных озерах, где медленно тоньшает лед, едва прозвенит тоненький голосок ручья, медленно тает, незаметно уходя в чащобы, снежный покров, и лес молчит, не дрогнет веткой, не сорвется, яро залопотав под напором ветра еще лишенный листвы осинник, и березы незримо одеваются зеленым пухом, как дымкою, медленно расправляя клейкие завязи листочков, – такая весна пришла в Троицкую обитель. Обитель с одним-единственным иноком, который по весне и сам стал напоминать отощавшего зимнего волка с подведенным животом и означившимися ребрами, с вытянутою мордой, взъерошенной шерстью и голодным блеском в глазах. У Сергия запали щеки и резко означилась вся мускулатура спины, предплечий и рук, не прикрытая даже и каплею подкожного жира. Уже много дней он жил вовсе без хлеба, собирая подснежную клюкву (своя давно кончилась) и кое-какие съедобные травы, но ни распорядка молитвенных бдений, ни хозяйственных работ в лесу и дома не прекращал, даже более: к вечной заготовке дров, собиранию сухостоя, изготовлению многоразличных поделок из дерева для хижины и церкви прибавился огород, который был необходим уже для того, чтобы снять с Петра хоть часть бремени по прокорму брата-отшельника.

С деревом Сергий любил работать всю жизнь. Так, он вырезал два высоких свечника, устроил ризницу, подготовил кивоты для будущих икон, устроил по-годному жертвенник для проскомидии, хотя до сих пор все нужное для литургии хотьковские иноки приносили с собой. Сергий вообще любовно украшал и доделывал свой храм, как бы приуготовляя его к тому времени, когда в скиту появится свой священник и службы начнут совершаться каждый день. Впрочем, он не думал о том, что будет. Ему попросту любо было, душа велела возиться с церковью, вырезать кружевные подзоры, ладить причелины, узорить столбы, и чувство это было родственно чувству всякого творца, доводящего до мыслимого совершенства творение свое и даже медлящего отдать его в чужие руки.

Портретной живописи в ту пору не существовало на Руси, икона ежели и портрет, то только духовный, и мы не можем точно сказать, как выглядел Сергий Радонежский. Предположительно незадолго до смерти преподобного его племянник Федор, бывший иконописцем, нарисовал изображение, «парсуну» своего дяди. Возможно, именно этот рисунок, не дошедший до нас, явился основою шитого изображения Сергия на пелене, наиболее сходного, как мнится, с оригиналом. Есть и икона, изображающая Сергия, написанная в близкое к его жизни время, возможно, кем-то, кто видал Сергия при его жизни. Там и там у Сергия близко посаженные глаза, но именно на пелене в лице его есть нечто лесное, сторожкое: худоба щек, потаенная, словно спрятанная улыбка, густая шапка волос, видимо не поредевших и в старости… По-видимому, этот свой «лесной» вид Сергий начал приобретать именно в годы искуса, в годы одинокого подвижничества своего. Вглядываясь раз за разом в это изображение, начинаешь понимать, что этот «на рыжую лису похожий», как сказала одна исследовательница, праведник мог быть и чрезвычайно строг, но мог и очень по-доброму улыбаться, сохраняя все тот же отстраненный «потусторонний» взгляд человека, «перешедшего грань» и взирающего на современников «оттуда». Конечно, образ этот сложился далеко не сразу, с годами зрелости, но основа его проявилась в светлом, по-деревенски чистом лице прежнего отрока Варфоломея именно теперь или, быть может, еще спустя несколько лет, к тому часу, когда братия монастыря единогласно избрала его игуменом Троицкой обители.

Как только согнало снега и редкие проталины слились наконец в бурый лесной покров, сквозь который уже пробивались острые иголки новых трав, явился Петр с новым запасом муки и всяческой снеди. С облегчением обнаружив, что брат все-таки жив и не умер с голоду, Петруха выложил радонежские и московские новости, передал приветы ото всех, от Онисима в особицу: «Мыслит к тебе!» – присовокупил, озирая Сергиево скудное жило. Посетовал, что не хватает рабочих рук, дабы обиходить пашню. Сергий потаенно улыбнулся словам брата, посетовавшего в душе на отсутствие в хозяйстве его и Стефановой помочи.

– Дети растут! – высказал Петр, понурясь.

Братние заботы были понятны, близки, но как-то не трогали уже. В ответ Сергий попросил привезти или передать через игумена Митрофана семян капусты, репы, укропа, моркови и луку для огорода.

– Тебе легче станет меня кормить! – примолвил, и Петр слегка покраснел, уличенный в тайной скупости.

Разработанная земля, еще не истощенная к тому же, была богатством сама по себе, и Петр мог при желании сдать часть пашни кому ни то исполу и все равно остаться в барышах. Но как это все было бесконечно далеко теперь! Он тепло, но и легко простился с братом, чуя, однако, что Петр стал ему нынче много дальше даже Стефана.

Погружаясь в хозяйство, брат простел и грубел. Уже ничего от боярского сына не оставалось в нем – мужик мужиком! Меж тем как именно он, по земле и по роду, больше всех их троих имел прав на свое прежнее боярское звание.

Сергий стоял, глядючи, как брат с лошадью скрывается в лесу, и старался разобраться в себе самом: что это в нем? Сухость ли от постоянной усталости и голода или уже проявляющееся жданное чувство бесстрастия к земному? Но не лишил ли он себя тем самым любви к ближнему своему? И захотелось на миг догнать Петруху, растормошить, расцеловать, приволочь обратно, посидеть с ним за столом, как сидели некогда в терему отцовом, и понимал, что это невозможно теперь! Лодья уже отчалила от берега, еще не пристав к другому, и мудрое одиночество, возможно, его удел на всю остатнюю жизнь.

Привезенный братом запас позволил ему спокойнее жить и даже слегка поправиться, хотя едою себя Сергий не баловал, как и прежде. Но зато вновь он мог время от времени баловать куском хлеба своего мохнатого друга.

Вместе с тем с наступлением тепла (и с наступлением большей сытости!) у него вновь начались видения, снова начали его беспокоить местные обитатели, а однажды, когда он проснулся и хотел встать, он увидел, содрогнувшись от ужаса и отвращения, что весь пол хижины и, видимо, кельи (двери, и наружная и внутренняя, были приотворены ради весеннего тепла) покрыт как бы шевелящимся ковром из змей. Свиваясь кольцами, переползая друг через друга, они ползали, струясь, переливались через порог, заполнив все свободное пространство пола. Сергию пришлось так и сидеть, каждое мгновение ожидая, что какая-нибудь из гадин подымется по ножке кровати и заползет к нему на постель. Тут были и черные, с желтыми пятнами за головою ужи, и бронзовые, с ничтожно малою головкой медянки, словно бы шевелящиеся куски медной проволоки, но больше всего было серых и черных гадюк с плосковатыми, словно раздавленными головами и с ковровыми зигзагами черного узора на спинах. Гады шевелились замысловатым закрученным злобным узором, блестели их выпуклые «мертвые», лишенные всякого выражения глаза. Иные подымали головы, и тогда было видно, как быстро-быстро ходят раздвоенные язычки в их ядовитых пастях. Он представил себе, как все это скопище гадов обвивается вокруг его ног, ползет выше и жалит, жалит, прожигая тело насквозь. Сергий пытался молиться, вспоминал молебны-заклятья от ползучих гадов… И продолжал сидеть, словно оцепенев. Он не мог соступить, не мог добраться до развешанных над печью, просушки ради, лаптей и онучей. А гады ползли и ползли, сплошным блестящим потоком вливаясь в келью и вновь выскальзывая из нее. Позже он попросит хотьковского иерея вновь освятить и келью, и хижину.

Сергий не ведал, сколько прошло времени. Текли часы, в конце концов он намерил уже, дотянувшись до посоха, достать им свою обутку и попытаться соступить в шуршащую посвистывающую массу, но вот змеи начали гуще и гуще изливаться вон, и скоро вся их громада покинула Сергиево жило. Лишь отдельные гадюки, выползая из углов и шипя, струились по направлению к выходу, а в келье, когда Сергий смог встать, обуться и заглянуть туда, оставались несколько словно бы безголовых медянок, упругими медленными кольцами свивавшихся на полу у самого иконостаса. Разделяя всеобщее заблуждение о предельной ядовитости медянок (совсем безвредных ящериц-змей, в процессе эволюции потерявших конечности), Сергий, концом посоха подцепив, выносил и выбрасывал их посторонь, стараясь не приблизить к опасному гаду. Когда он спустя время вышел во двор, змей уже не было вовсе, и лишь одна мертвая гадюка продолжала лежать поперек тропы. Он так же, как и медянок, подцепил ее клюкой, причем змея медленно и бессильно шевельнула хвостом, обвисая и скользя долу. Сергий вынес ее за ограду и зашвырнул подальше в кусты. Никаких иных змеиных следов нигде не было, и Сергий даже стал сомневаться: было ли нашествие змей вообще или ему это вновь привиделось, дабы устрашить и заставить покинуть Маковец?

Он вынес кленовые самодельные водоносы, опустился по жердевым ступенькам к воде, набрал оба ведерка ясной весеннею влагой из вздувшегося ручья, постоял, все еще приходя в себя и глядя на белые распустившиеся по краю тропы ландыши, вдыхая дивную весеннюю свежесть воды и ветра, и вдруг в груди у него, словно уколом, сладкою тревожною болью, дивным тождеством радости и печали шевельнулось давнее, давно похороненное воспоминание: Нюша! Как она любила эти скромные лесные цветы! Будь она жива, он бы теперь набрал ей целый букет белых ландышей и принес… куда бы принес? Он помнил Нюшу такой, какой она была до замужества, и тут вдруг, по повторяющейся сладкой боли в груди понял, что любит, любит ее до потери себя, до полного отречения ото всего, чем жил и дышал допрежь, что готов ныне выполнять все ее желания и капризы, никуда, ни к какому смирению ее не призывая, готов вырезать для нее узорные гребни и маленьких смешных человечков из корней, мастерить крохотные кленовые крестики, носить ей воду, колоть дрова, лелеять и ублажать так, как этого никогда не делал, да и не умел Стефан, уведший от него Нюшу… И тот жестокий вечер, когда они стояли вдвоем, а он убежал в лес, вспомнился ему, и ее серебряный смех, и быстрый перебор ее тонких выступок, когда она выбегала на крыльцо, и руки ее, и пальцы, которые он сейчас перецеловал бы все подряд…

Он думал о Нюше весь день, а ночью она приснилась ему, смеющаяся и живая, высунула язык, показала ему:

– Ты думал, я буду как Мария Египетская? Да? Да? А я – вот я! Поймай меня теперь!

Все мужеское естество напряглось в нем, он проснулся весь в поту, сердце билось тяжело и неровно, и уже побоялся лечь спать, чтобы вновь не увидеть ее, дразнящую и усмехающуюся. Он любил мертвую! Любил земною, задышливою любовью, он хотел ее! И это было самое страшное, и это грозило опрокинуть в ничто весь его тернистый путь к духовному освобождению.

Он заставил себя встать, подпоясаться и выйти в лес, позже – взять заступ и долго, пока не наступила ночь, работать на огороде. Затем он пошел в церковь и простоял там, кладя поклоны до полуночи… И ничего не помогало! Она повсюду была с ним, следовала за ним по лесным тропам, садилась рядом на поваленное дерево. Застенчиво и лукаво поглядывая на него, вертела в руках сорванный цветок и все пыталась сказать, позвать его куда-то, высказать нечто, и он раз за разом спасался от наваждения и не мог спастись нигде!

В лесу одуряюще пахло горячей смолой, хвоей и болиголовом. От запахов томительно слабели руки и кружилась голова. Мураши сновали вверх и вниз по стволу сосны в серых и желтых шелушащихся чешуйках. Трепещущие синие стрекозы, недвижно спаренные одна с другой, опустились, стеклянно посверкивая крыльями, на ветку, прямо перед его лицом. Изумрудные лесные мухи с громким жужжанием скрещивались в воздухе в кратких мгновениях любви. В траве ползали мягкие зеленые существа, шевеля усиками в поисках самки. Зайцы резвились на полянах, волк вызывал волчицу долгим воем своим. Жизнь ползала, прыгала, копошилась, летала. Сквозь старую хвою лезли ярко-зеленые юные побеги. Все росло, совокуплялось и умирало, оставив личинки, яички, зверенышей, семена для новых произрастаний. И горячий настой леса будил в нем тот отчаянный зов, который когда-то бессознательно бросил его в безоглядное бегство по лесу, и только теперь понял он, от чего тогда убегал!

Нет, он не хотел этого! Не мог раствориться в потоке бессознательного жизнерождения, в вечном обороте существ, созданных Творцом, но не наделенных еще ни разумом, ни греховностью. Только теперь бежать было некуда и не от кого было бежать! Нюша покоилась на погосте, и ее маленькая исстрадавшаяся душа – он верил в это, – искупив на земле невольные свои отроческие грехи, пребывала ныне у престола Господня. А он – с тяжким многолетним запозданием – испытывает днесь разжжение плоти, то, в чем он упрекал когда-то Стефана.

Сергий вновь стоял у ручья. Трогательные голубые незабудки собрались тут, в сыром затишке, напомнив ему Нюшины глаза. Он поднял тяжелые водоносы. Нахмурил чело. Гнев – мужеский, святой гнев воина в бою и труженика, одолевающего упрямую пашню, неподъемное дерево или иное что, поднялся в нем. И, почуяв гнев, он остановил себя, опустил водоносы и начал читать молитву, пока не утихла, пока не успокоилась плоть. После, подняв ношу, донес до хижины, вылил воду в кадь, занес дрова, разжег печь, все это делая опрятно, но без мысли, как давно знакомое рукам и телу. Когда разгорелся огонь, он обмял дежу и начал готовить хлебы. До того как прогорел очаг, успел еще починить обор и надвязать проношенный лапоть, шепча про себя молитву, успел приготовить доску, на которой скал свечи (нынче ему доставили из Хотькова, от незнакомого жертвователя, круг воску). И когда уже выгреб угли и засунул на деревянной лопате хлебы в печь и сытный ржаной дух наполнил хижину, понял, что надо делать.

Вынувши хлебы и убрав в ларь, отрезал кусок себе и кусок Топтыгину и от своего куска, скупо улыбнувшись, отрезал еще половину для медведя. Косматый опять сегодня придет, хромая (верно, когда-то ранили зверя на охоте), и Сергий, заслышав тяжелое ворчание, вынесет ему хлеб с привеском и, как всегда, положит на пень, а медведь, дождав, когда отойдет пустынник, приблизит сторожко, обнюхает сперва, а после с урчанием станет есть и, съевши, покивает ему головою, обирая лапой морду, словно бы человек после сытной трапезы, и уйдет, растает, исчезнет в чащобе леса до нового приходу, до новой трапезы. А Сергий станет отныне даже не есть, а сосать малый ржаной кус и грызть горькие молодые ветки сосны, и сократит сон, заменив его молитвою, и примет на плеча еще более тяжкие труды. Ибо дух вседневно должен одолевать плоть, и в этом ежечасном борении, в этом вечном сражении и заключена правда разумной жизни.

И когда его вновь посетило видение – Нюша стояла в березках, смеялась дробным дразнящим смехом и говорила: «Глу-у-упый! Я ведь твоя теперь, только твоя!» – он перекрестил кусты и взмолился, понимая, что ночью она вновь придет и будет мучать его:

– Нюша, милая! Я люблю тебя, очень люблю! Но не приходи больше! Ты видишь мой путь, я – монах, и не надо меня искушать! Я тебя и так никогда не забуду, и сына твоего…

«Чив-фрр!» – послышалось в кустах ему в ответ, вслед за чем раздалось громкое хлопанье крыльев, словно бы тетерка или какая другая большая птица взлетела, испуганная человеческой речью.

– Прощай, Нюша! – громко сказал Сергий в пустоту кустов, уже понимая и не понимая вовсе, что то было снова видение, а за Нюшин смех он принял птичий голос, весеннюю трель птахи, созывающей супруга или супругу свою…

Глава двадцать вторая

Когда сошел снег и протаяла земля, к прежним делам (дрова, лес, следовало починить и продолжить ограду, дорезать узоры царских врат и балясины перил крыльца в церкви) прибавился огород. Ростов всегда был городом огородников, так что умение возиться с землею было у Сергия, что называется, в крови. Гряды он делал высокие, укрепляя жердями. Здесь, под лесом, засухи можно было не бояться, скорее того, что вымокнет. Высадил капустную рассаду и вспушил поле под репу, как понимал, главную свою на будущее еду. (Репа в крестьянском обиходе в худую-то пору и всегда заменяла хлеб.)

Огородная работа успокаивала и укрепляла, вновь приближая к простой сельской жизни, и Сергий, копаясь в земле, вдруг подумал, что это и хорошо! Чтобы понимать, чувствовать сердцем свой «язык», своих соплеменников, надо и жить как они, надо так же обрабатывать землю, так же плотничать, скать, шить, прясть, готовить кожи, уметь загнуть полозья саней и грамотно ввязать оглобли в завертки, чтобы оглобля не вылетела дорогой, и хоть он запретил себе езду на лошади, но весь этот крестьянский обиход был ему известен, что называется, навечно. Он знал, как обрезают и чистят копыта коням, мог подковать любую лошадь, умел обиходить корову, не так ловко, как бабы, но умел остричь овцу… Все это крестьянское умение юноша Варфоломей постиг еще у себя дома, в Ростове и Радонеже, так что ему было легко понимать всякого труженика, приходящего к нему за утешением (что началось спустя несколько лет и продолжалось до самой смерти преподобного). Он, и не расспрашивая о хозяйственных нуждах селянина, знал их наизусть и поэтому еще так легко мог взять в ум заботы и скорби всякого, кто обращался к нему…

Но все это – позже. Пока же Сергий возится на огороде один и тщательно рыхлит землю, поглядывая наверх, в небеса, полузатянутые влажными сиреневыми облаками: легкий дождь очень не помешал бы теперь!

Репу сеют так: набирают семян в рот – они крохотные, точно маковые зернышки, и расплевывают их по полю, прыская подобно тому, как опрыскивают пересушенное белье. Лук, тот уже садят рядками, предварительно обрезав сухие кончики. Укроп тоже сеют рядками. Невеликий свой огород Сергий заботливо обнес оградой из заостренных кольев, поставленных вплоть друг к другу, навесил калитку со стороны двора. На работу эту, делаемую урывками, ушло почти все лето. А там приспела пора собирать ягоды, а там – грибы, которые Сергий сушил себе впрок. Теперь, по опыту прошлой зимы, он уже точно знал, чего и сколь ему надобно, и готовился к холодам с крестьянской основательностью, понимая, что тем самым обеспечивает себе свободу молитвенного делания.

С теплом игумен Митрофан вновь начал сам наведываться к нему в скит, дабы совершить литургию, и тогда Сергий тихо радовал, внимая дребезжащему голосу старика игумена и уносясь воображением в далекую солнечную Палестину, где все это произошло четырнадцать веков назад.

Он столь долго и усердно представлял себе таинство пресуществления, что единожды с трепетом узрел в потире, где куски просфоры мокли в красном вине, разведенном «теплотой», вместо хлеба, крохотного младенца со святым венчиком вокруг головы.

– Господи, это ты? – вопросил он в тихом ужасе одними губами. Младенец молча кивнул головкой, и Сергий, прикрывши глаза, с падающим сердцем трепетно открыл рот и принял намоченную вином просфору – или плоть младенца Христа, незримо вошедшего в него? Он долго держал просфору во рту, пока весь рот не наполнился слюною, потом, сделав усилие, проглотил. И сразу почувствовал благость и леготу, проникшую в него и разлившуюся по всем членам. На несколько мгновений он перестал ощущать тело свое, словно бы потерявшее вес, как это было в далеком детстве. Он сам не помнил: стоял или плыл по воздуху после причастия? Старец Митрофан, снимая епитрахиль и ризу, приметил, что у молодого отшельника как-то по-особому сияют глаза. «Точно звезды!» – пояснял он впоследствии, сказывая про этот случай, и добавлял:

– Редко приходило мне зрети, чтобы так чудесно менялись причащаемые! Мало в нас веры, мало в нас!

Сергий долгое время вспоминал этот случай со страхом, не понимая до конца: удостоился ли он небесного видения или опять его искушает завистливая нечисть, все еще ютящаяся на Маковце? О, нечисть не могла бы коснуться причастной чаши, да еще во время литургии! Спросить же старца Митрофана, видел ли он тоже младенца Христа, Сергий не решился. Показалось, что сам вопрос таковой – признак гордыни безмерной, да и к тому, о чем спорили этот Варлаам с Паламою… Что он баял об иноках афонских? Видения их расстроенного ума? Ежели бы Митрофан узрел то же самое и сам сказал ему, Сергию, об этом!

Надо сказать, что люди Средних веков отнюдь не отделяли так, как мы, сущее от кажимого непроходимою чертою. Сон был не менее реален для них, чем явь, и потому-то и верили в вещие сны. Не затронутые ядом материалистического всеотрицания, они справедливо полагали существующим все, что так или иначе воздействовало на их психику и определяло те или иные поступки. Как знать! Возможно, в этом они были намного мудрее нас, отринувших все, что не можно потрогать руками, подобно Фоме Неверному, и потому не принимающих даже то, что можно осязать и ощутить, что есть, что воздействует, но не укладывается в прокрустово ложе укоренившихся представлений и не отвечает принятым нами постулатам. Сергий был человеком своего времени, и видения были для него духовной реальностью. Но именно потому он считал, что зримое очами праведника может быть увидено и теми, кто находится рядом с ним в момент озарения, забывая порою, что даже из учеников своих далеко не всем, но токмо троим избранным явил себя в силе и славе Христос на горе Фаворе. Будем ли мы, как тот калабриец Варлаам, отрицать сущее в видениях лишь потому, что оно сущее далеко не для всех? А спросим себя: одинаково ли мы все воспринимаем и предметы окружающего нас материального мира? Для всех ли равно существуют памятники искусства, например? Или ощущение гениальности пушкинских строк? Не зависит ли и восприятие сугубых материальностей от внутреннего душевного и даже духовного настроя к приятию или неприятию тех или иных «тварных» сущностей?

Почему, например, заговоры колдунов в Австралии, какой-нибудь обломок кости действуют на австралийцев и не действуют на там же живущих европейцев? Почему католическая икона уже для нас, православных, «схизматиков», – просто картина, и мало кто задумывается над тем, что и на Сикстинскую мадонну, как и на Афродиту Книдскую, молились. А медные фигурки будд, которые европеец ставит на полку в виде украшения, есть такие же культовые предметы, как наши кресты и иконы, которыми только уж потерявшие всякое представление о религии горожане украшают свои квартиры, отнюдь при этом не вешая лампад и не молясь? Кажется, только теперь осознание святости иконы потихоньку вновь возвращается к нам. А амулеты? А, простите, ордена? Для каких-нибудь дикарей это попросту нагрудное украшение, и не более! Для кого-то рубин во лбу Будды – величайшая святыня, помогающая медитации – религиозному сосредоточению молящегося, рыночной цены вовсе не имеющая, а для кого-то попросту драгоценный камень, который можно выломать и продать (попутно деянием этим оскорбив целый народ!).

И почему во время пожаров наши прадеды иконы выносили из домов прежде всякого иного добра, полагая, что спасти икону нужнее всего прочего?

Замечали ли вы, что даже и простые, не имеющие культового значения предметы обстановки и утвари, долго пробывшие в доме, как бы впитывают некое духовное содержание? Становятся не просто предметами, а неким вместилищем духовного присутствия человека и, даже вынесенные на рынок, в комиссионный магазин, скажем, еще долгое время продолжают сохранять это свое незримое, но вполне ощущаемое духовное содержание? И не эта ли причина того особого отношения к вещам, окружавшим человека, которое проявлялось у всех народов во все века истории, и тогда, когда любимые предметы укладывали в могилу вместе с покойником, и тогда, когда вещи умершего отдавали нищим ради Христа.

Приступы тоски по Нюше и воспоминания о ней накатывали на него волнами, и только строго аскетический режим, установленный им для себя, спасал тогда Сергия от приступов отчаяния. Раз за разом справляясь с собою, Сергий становился суше, тверже, черствее к самому себе, сказали бы мы, но то была не черствость, а скорее мудрость, добытая в умении руководить своими чувствами. Вот тут и могла его подстеречь гордыня, гордыня собой, своим аскетизмом, своею невозможной выносливостью. Но от гордыни Сергея спасал всегдашний пример Христа, он иногда во сне даже беседовал со Спасителем. Тот сидел, положив руки на колени и уронив ладони долу, согбенный, невероятно усталый, с почернелым лицом, на котором глаза горели, как два драгоценных камня, кроткие и неумолимые в твердости своей глаза. Ноги его в открытых сандалиях были покрыты пылью, с черными отметинами застарелой грязи по краю кожаных, раскисших от пота потемнелых и перекрученных ремешков – грязь тысячелетий, въевшаяся в ноги великого странника. Видно, не часто ему омывали их и умащивали миром! Загрубелые, в мозолях, ноги Учителя. Он сидел, опустив набрякшие кисти рук между колен, и слушал немую молитву-речь Сергия, и слегка помавал головой. И лик его был строг и терпелив, и он понимал русича, ибо тот и другой баяли духовною молчаливою речью. Потом Исус вставал и уходил, легко благословив собеседника, а Сергию становило легче на душе, с которой пластами отваливались, как грязь от тела во время мытья, уныние и усталость. Как хотелось Сергию в эти часы самому, именно самому, вымыть ноги Спасителю! Принести липовую лохань, согреть воды… Господи! К стопам твоим прикоснуться и то великое счастье, превыше прочих сокровищ земных! И он подолгу молился Ему и Матери Его, вечной заступнице и печальнице, иконописный лик коей пребывает едва ли не в каждой русской избе.

Внешне с ним ровно ничего не происходило. Он жил, работал и молился, следя, как разрастается зелень на его огородике, улыбаясь зайцам, что скакали вдоль ограды, пытаясь попасть внутрь и добраться до капустных, уже завязывающихся кочанов, иногда бросал косому лист-два, и тот, сторожко поводя ушами, подходил почти к самым ногам Сергия и, быстро, опасливо поглядывая на человека, сгрызал капусту, после чего отпрыгивал посторонь и уже в отдалении становился столбиком и долго смотрел на удивительного монаха, который почему-то вовсе не вызывал боязни.

Наступило и некое успокоение в молитвенном делании. Незаметно для себя самого Сергий все легче и легче входил в состояние молитвенной отрешенности и того счастливого бессмысленного полета, который уносил его в незримые объятия славимого им божества. Ежели бы он мог наблюдать себя со стороны в эти мгновения, то узрел бы и светлое, едва видное сияние вокруг своей головы, как будто бы отблеск его золотых волос в окружающем аэре.

Глава двадцать третья

Короткое северное лето кончалось. Подходила, подошла и прошла багряная осень в вечной невозможной красе своей. Наступала зима, вторая зима добровольного Сергиева подвижничества. После первого заморозка Сергий наломал алой рябины и развешал ее в подклете церкви на зиму. И квашеная капуста была заготовлена, и репа, сложенная в кучи, укрыта мхом и присыпана землей.

Сергий рубил дрова. Дрова были навожены с осени, по первому снегу, на ручной самодельной волокуше. На нем был сероваленый суконный зипун. Овчинный, по грехам, пропал как раз в ту пору.

Несколько месяцев прожив в одиночестве, Сергий, увидев в березках бродячего монаха, явно направляющегося к нему, помнится, так обрадовался человечьему голосу, что не захотел узреть ни вороватой оглядки, ни излишней льстивости, ни осторожного вопроса о богатом покровителе монастыря. Чая обрести в захожем брате сотоварища, он от сердца накормил его хлебом, ягодами и кореньями с малого своего огородика, стараясь не замечать ни жадности, с коей брат поглощал пищу, ни брюзгливости, явившейся в нем тотчас с сытостью. Освоившись, отогревшись у печи, которую он топил не переставая, пока Сергий хлопотал по хозяйству, носил воду и разметал двор, брат принялся свысока поучать Сергия:

– Ты ищо молод! – (Разумелось, что и несмыслен разумом.) – Монастырь должон иметь богатого покровителя! Вот я был… – Он поперхнулся, невнятно произнеся название монастыря. – Дак то монастырь! Каких рыбин привозили к столу! Осетры во-о-от такие! Страшно и позрети! – Он щурился на огонь, причмокивая, вспоминая, верно, обильные трапезы. На вопрос Сергия, почто же брат тогда ушел из монастыря, вскинулся яро: – Пошто ушел! Пошто ушел… Завистники… Отцу-иконому не приглянись, оногды и не евши просидишь… Довели! Да и вклад тамо…

Сергий чуть улыбнулся, смолчав. Подумал, что здесь, в лесу, захожему брату скоро придется понять, что не в рыбах и не в покровителях заключена суть монашеской жизни.

Назавтра брат пошел было на работу вместе с Сергием, но скоро устал. Ссылаясь на застарелую нутряную болесть, все посиживал да посиживал, глядя, как Сергий неутомимо валит и валит лес.

– И работаешь как дурной! – ворчал вечером. – Мнихи рази так работают? Мнихи Господа молят, вот!

Однако и молитвы вместе с Сергием брат не выдержал. Начал сперва переминаться с ноги на ногу, потом опустился на колени и даже лег на пол, словно бы от молитвенного усердия, тут же, впрочем, едва не всхрапнув, и, наконец пробормотав: «Пойду, лягу», выбрался из церкви.

Когда Сергий воротился к себе, брат уже спал, накинув и подложив под себя все, что было теплого в доме. Сергий не стал тревожить его, улегся на голый пол.

На третий день брат заскучал. Заметив, что Сергий вновь сряжается в лес, пробормотал, отводя глаза:

– Ты поработай, а я помолюсь за тебя!

Сергий знал, уходя, что видит его последний раз. Знал, но не придал веры знанию своему… С годами это внутреннее знание все укреплялось в нем, и он уже и сам полагался на него и не ошибался после того разу никогда. Он, помнится, еще кинул взгляд на свой овчинный зипун – захотелось взять с собою, но отдумал, да и устыдил себя.

В тот день Сергий рубил дрова до вечера не переставая (с собою была взята краюха ржаного хлеба). Когда, порядком уставши, он явился наконец домой, брата не было, и не было полумешка муки, последнего, как на грех! И не было овчинного зипуна. Без муки до нового привозу Сергий еще мог просуществовать – толочь заместо муки липовую кору ему уже приходилось, – потеря зипуна в чаянии близких морозов была страшнее. Пока, впрочем, хватало суконной рабочей свиты, и Сергий, рассчитав сроки, порешил сугубо налечь на дрова, чтобы, когда грянут морозы, не было нужды уходить далеко в лес.

К слову сказать, нового овчинного зипуна Сергий так и не завел. Притерпелся, привык и позже даже предпочитал сероваленую суконную сряду овчине…

Брат этот научил его многому. И не то что недоверию. Постановив в сердце своем всегда доверять людям, Сергий доверял им и впредь. Но отроческое радостно-светлое ожидание добра от всякого встречного прохожего неприметно перешло у него в требовательно-настойчивую мягкость пастырского началованья. В то, что позже называли в Сергии строгостью. Он понял, что редкий человек не нуждается в понуждении внешнем и лишь немногие, подобно ему самому, дерзают сами создавать себе это понуждение.

Глава двадцать четвертая

В первую зиму у Сергия дров до весны не хватило. Пришлось бродить в лесу по пояс, а то и по грудь в мокром снегу, рубить и таскать полусгнивший валежник. Нынче запас был отменен. Тем паче что он не баловал себя излишним избяным теплом.

На морозе дрова кололись легко, правда, иные дерева не враз поддавались его секире. Приходило соизмерять силу удара с твердостью, на глаз, очередной колоды. Сергий заметил, что, расколется или нет дерево, он знает уже в тот миг, когда топор падает вниз, еще не коснувшись ствола. Он приодержался, попробовал приказывать топору, но сразу же ничего не получилось. Тогда он вновь отдался работе свободно и вновь почувствовал, что знает, расколется или нет очередное полено, еще до удара. Он даже усмехнулся радостно, когда понял: знание приходило и здесь, в этом простом мужицком деле, не от головы, не от хитромыслия, а от сердца. И знание это было безошибочным.

Он уже давно нарубил потребное дню, но продолжал и продолжал вздымать секиру. Росла груда наколотых дров, и росло прозрение. Он точно знал, что полено расколется (или нет) до удара. Каждый раз. Без единой ошибки.

Не тако же ли и на рати? – пришло ему на ум, и Сергий вновь приодержал вздетый топор. Не тако же ли и ратный труд?! Пото и пишут на иконах скачущих в сечу со вздетыми саблями, а иных валящихся от не нанесенного еще удара… Такожде и на ратях! Да, конечно! Духовно победоносны еще до сражения, и победители до победы, и сраженный падает (начинает падать), не тронутый еще валящимся на него мечом… Такожде!

Он вновь стал рубить, и ликующая сила приливала к плечам: такожде!

Уже до боя (и, верно, может быть, и без боя!) побеждают правые. Пото и одоляют: един тысящу, а два – тьму. В духе причина всего: и воинского одоления на врага, и царств одержания, и даже столь малого дела, коим он занимает себя сейчас. «Гонимы гневом…» Воистину! И это главное! Дух, коему подчинена плоть. Всегда подчинена! Нет слабых духом, есть ленивые, есть лукавые духом, есть высокоумные, без сердца тщащиеся познать истину. Но ежели дух устремлен и полон веры, плоть, ведомая им, победоносна всегда, еще до деяния, до боя.

Вечерело. Далеко в морозном ясном воздухе раздавались удары топора. И кто бы мог помыслить, что одинокий монах, вздымающий раз за разом секиру, уже не дрова рубит, а решает для себя сложнейшую философскую задачу, от коей зависит взгляд на все сущее и в коей коренятся основы деяний человеческих и многоразличных вер.

Вторая зима минула премного легче первой. Уже не так тревожили волки, хватало дров, квашеная капуста, бочку для которой привез Петр, печеная репа и лук премного разнообразили стол, похлебки от трав и сушеных грибов заменяли ему мясные щи – обычное хлебово деревенского жителя. Удачно найдя бортное дерево в лесу, Сергий обеспечил себя и медом. Не переводилась сушеная рыба. А главное, у него появилось спокойствие. Он уже не боялся людей, на молитве он и вовсе не думал о них. Он уже перестал представлять в молитвенных бдениях рыжую пустыню никогда не виденного им Синая и урывистые иконописные островки скал, что сильно помогало ему вначале. Теперь он ощущал нисхождение божества по мягкому, неслышному и невыразимому словом касанию, после коего уходили, истаивали все сторонние мысли, заботы и огорчения, и эта нисходящая тишина рождала в нем самом ответную тишину и ясноту духа. Он еще не ведал, не знал попросту, как меняется его лик и взор в эти мгновения, а старец Митрофан, почасту встречая Сергия в подобном состоянии, лишь значительно покачивал головой. Юный подвижник и нравился ему все более и более, но и начинал иногда пугать – таким неотмирным был его взгляд в эти мгновения. Сам он, правя литургию, все же никогда не переставал ощущать себя и тело свое в этом земном мире.

А к хижине все так же приходил медведь за своею скудною трапезой, и волки, порою забегая на двор к Сергию, оглядывали его, как домашние собаки, с легким недоумением и любопытством. Звери проницательнее людей чувствуют духовный настрой человека и не ошибаются при этом никогда. Известно ведь, как не любит и боится злых даже и их собственная скотина, даже лошади (кроме собак, те почасту перенимают норов своего хозяина).

Мы не ведаем и не хотим сочинять о каких-то особых подвигах Сергия в эту пору. Знаем, что он жил, что он выдержал искус и приобрел то, что приобретается ушедшими от мира старцами: душевный покой и умение «собирать ум в сердце», с которым неизбежно являются прозорливость и тайноведение, недостижимые иным способом. Теперь его не страшили человеческие встречи, ибо в нем самом уже произошел тот перелом, который делает из мирянина подвижника, да к тому по весне ему пришлось несколько раз и самому покидать свой скит, наведываясь в Переяславль и в Хотьково…

Глава двадцать пятая

И вот он сидит в доме у брата Петра и не может встать и уйти. Зашел на час малый лишь навестить своих по дороге. И не может встать и дотянуться до своего дорожного посоха, ибо на колена его ползет, сопя, Ванята, Иван, младший сын покойной Нюши, стоивший ей жизни, до того похожий на мать, что минутами думается, что то она сама, неразумная, вновь воротилась в мир, чтобы пройти земную дорогу иначе…

И Сергий растерян, он улыбается, тонкие ручки, не отпуская, крепко держат его за бороду. Малыш уже взобрался совсем ему на колена и теперь, ухватившись за волосы бороды, подымается в рост, заглядывает любопытно и требовательно в лицо чудному дяде. А Катя, супруга Петра, хлопочет, бегает от стола к печи, кидает на столешню горячие шаньги, наливает дымящую паром уху в глиняную тарель:

– Поешь, пожалуйста, не обидь, гость редкой! – приговаривает Катерина, и глаза ее сияют.

– Петра бы дождал! Не дождешь, меня овиноватит совсем!

– Ес, ес, позалуста! – повторяет малыш, стараясь пригнуть за бороду его голову к тарели.

Сергий, усмехаясь, щекочет малыша, тот заливается счастливым смехом, пробует уху, хвалит хозяйку.

Петр присылал ему раза два по мешку муки. Больше Сергий и сам бы не взял у него. Петр, конечно, помнит, что братья оставили ему свою землю… Земля Божья! Стоит чего-то не земля, а работа на ней. Работа же в прилежании и в мышцах делателя. Ничего ты не должен нам, ни мне, ни Стефану, Петр! Мы оба ушли от мира и от забот и соблазнов мирских!

А дети – Катины и Нюшин, старший, с ними, – стоят хороводом в отдалении, разглядывают захожего дядю-монаха (успели отвыкнуть уже!), и тем удивительнее, что этот вот малыш, которого он купал когда-то в корыте, так храбро и безоглядно потянулся к нему…

Надо идти, уходить. Катя уже насовала в его монашескую торбу всякого печева, а маленький Ванята все не отпускает, держит дядю за палец и, лишь Сергий к двери, начинает громко рыдать. Катя подымает малыша на руки, начинает гладить, уговаривать.

– Я их от своих не отличаю! С чего это он? – недоумевает она.

А у Ваняты в глазенках слезы, тянет и тянет ручки к Сергию… Наконец, сто раз уговоренный, поднесенный близь, целует его в щеку мокрым ротиком, говорит:

– Пьиходи есе! – И плачет, снова плачет уже за дверью. – К дяде хосю!

Морозная дорога скрипит, изрядно потяжелевшая торба оттягивает плечи. Он идет Радонежем, знакомою улицей, мимо знакомых, памятных с детства хором, и уже чужой и чуждый им всем, и уже – прохожий по миру, странник и гость, а не житель земли. А мир не хочет его забыть, и словно гордится им, и тянется к нему то ручонками дитяти, то улыбкою, словом, то просьбою благословить, и ему странно это еще. Не часто выходит он из своей лесной обители и еще не привык к почтению, оказываемому на Руси странствующему монаху.

Идет он в Переяславль, спросить о неких вещах, потребных в обиходе монашеском, причаститься святых тайн и вновь направить стопы свои в родимую пустынь.

Он ушел от мира и пересекает мир, как путник пустыню, а мир не уходит от него. Давеча дядя Онисим, встретив Варфоломея-Сергия, кинулся к нему, громко облобызал, а потом долго разглядывал, шептал что-то, смахивая непрошеную слезу, поминал шепотом покойного родителя, Кирилла, спрашивал:

– Что Стефан? Слыхал, слыхал! Уже игумен! Да и где, у Богоявленья самого! Помыслить! Первый монастырь на Москве!

Онисим качал сивою головою, сказывал по привычке новости, выбирая те, что, по его мнению, должны были быть интересны Сергию. Про то, что Ольгерд только что казнил двоих христиан, повесив их одного за другим на священном языческом дубе. Невесть отколе и узнал о том! И что дуб тот стал теперь почитаем всеми литовскими православными. Сказывал о Царьграде, о Кантакузине, о смене патриархов… Словно бы Сергию в его лесу важно было знать все эти животрепещущие новости… А на прощании вдруг упал в ноги и попросил:

– Прими ты, племяш, меня, старика, к себе хошь дьяконом али дьячком! Я-ста сам – один ныне, и жить не мила, а в лесе тебе пригожусь: топором володею ищо, с батькой твоим мы вдвоем, по молодости, баловались, баловались тою работой! Прими!

Сергий поднял старика, успокоил. Просил подумать, а ежели надумано крепко, приходить по весне, как сойдут морозы и мочно станет срубить новую келью…

В то, что Онисим придет к нему, поверил не очень и ошибся вдругорядь. Онисим пришел-таки, и не поминал, что родня, и начавшим сходиться к Сергию инокам не баял о том, а все ж по родне-природе пришел, хоть и сказано: оставь род свой, отца и матерь свою… По роду начал и Сергиев скит полниться братией.

Онисим добрался к нему ранней весною, едва лишь протаяло, и круто начал рубить себе келью, отмахиваясь от племянниковой помочи. И служил истово. Сергию сперва дивно было видеть Онисима в церкви своей, а потом привык, понял, что старику монастырь не причудой пришел, а и верно, жить стало нечем. Дочерь померла у старого, и ничто не держало в миру. И разговорами не донимал (чего втайне боялся Сергий), молился сурово и долго, стряпал, кору драл, ковырял огород. По весне и игумен Митрофан стал наведываться почаще. И уже втроем правили они тогда полную обедню, со святыми дарами на престоле, причащением и отворением царских врат, по полному чину литургии Василия Великого.

А в мае, среди веселого зеленого плеска молодых берез, птичьего щебета и щекота, весело застучал в лесу новый топор: третий брат рубил себе келью неподалеку от них. Сергиева пустынь начинала наполняться народом.

Часть четвертая

Глава первая

О том, что князь Симеон отослал свою вторую жену, Евпраксию, к отцу, с приказом отдать ее замуж (толковали о порче, напущенной на молодых во время свадебного пира), судачила вся Москва, да что Москва – все грады и веси московские, более того, все грады великого княжения владимирского и даже сопредельных княжеств. И никто не знал – пока еще не знал! – что князь безумно влюблен в тверскую княжну, Марию, Машу, сестру братьев Александровичей: Всеволода, Михаила и убитого в Орде Федора. Знала ли о том она сама? Случайная встреча на пиру, упорный взгляд князя Семена – как-никак заклятого врага тверского дома, на совести которого, как и на совести его отца, Ивана Калиты, гибель их батюшки Александра со старшим сыном Федором в Орде!

И церковь по православному канону запрещала третий брак, тем паче при живой, не ушедшей в монастырь жене. Алексий некогда примолвил ему сурово:

– Господень промысел не мочно изменить смертному!

И Симеон знал, что это так, что он проклят, что на нем будет паки и паки исполняться предсмертное заклятье погубленного им Федора. Только сердца боль… Только сердца боль не проходила никак! И он спорил мысленно со своим строгим наставником:

– Почему я не могу быть счастлив, как все смертные, как мой брат Иван, наконец? Алексий, мирянин я, не монах! И должен я, как все смертные, продолжить род свой на этой земле! Что скажешь ты мне на это, строгий учитель мой и отец духовный?

Что князь должен быть примером для сограждан своих? Блюсти закон? Что моя судьба – лишь искра в пучине времен, исчезающе малый след, и что, как и все, отойду в инобытие, стану прахом родимой земли? И не должно мне мыслить о себе едином, должно смирять похотенья свои пред судьбою и Господом? Что живет народ, а не единый из всех, хотя бы и князь великий, и надобно принимать судьбу как Господень дар или как крест, сужденный тебе, а не кому иному? И что не важно, от кого пойдет род московских князей, от меня или от братьев моих, хотя бы даже Ивана, тем паче родовые черты переходят от деда ко внуку и неведомо кем станет Иванов, еще не рожденный сын? И что всякий монах (опять монах!) и вовсе отметает от себя свое «я» и продолжение рода своего ради высшей, духовной цели? И что я должен без спора испить чашу свою и донести свой крест до Голгофы, быть может тем самым искупив прежнее зло, сотворенное мной и отцом?

Что еще скажешь ты мне, Алексий? И что я отвечу тебе? Скажу, что ты прав, сто раз прав, и все-таки и от смертного, скоро переходящего по земле «единого» зависит многое! Ты сам, Алексий, помысли: ежели б не стало тебя? Ежели б другой, иной, неумелый и слабый, был на месте твоем? И всякий не должен ли мыслить себя незаменимым и единственным, сотворяя дело свое? И почто же я не могу помыслить такожде о себе? Вот я, Симеон, взявший на плеча крест и грехи отца моего! Не должен ли я продолжить род и оставить корень свой, якоже и отец мой, давший мне жизнь? И пусть даже я проклят, пусть мне надлежит искупить грех предков моих! Не должен ли я изо всех сил… «Спорить с Господом?!» – скажешь ты мне, Алексий. Но ведь есть же чудо! Есть же чудо Господней любви! Есть чудо искупления! Могу я хотя бы верить в чудо?!

Или все, что мучит меня, – похоть телесная, козни нечистого духа, совращенье ума, гордыня и любострастие? Господи! Я люблю ее? Господи, помоги мне! Не дай умереть, не дай погинуть в пучине времен! Зришь ли ты? Видишь ли? Она всюду со мною! Она в дыхании и в тишине, она во всех трудах моих и в покое… Близит ночь, и я опять буду мыслить о ней, не в телесном обличии! Она снизойдет ко мне как свет луны, как ночная мгла, как покой… Я стану исповедовать ей свой день и думы свои. Она давно, от века времен, жена моя, утерянная когда-то и ныне обретенная вновь! Господи! Разве я так виноват пред тобою?

Днями у него состоялся прилюдный разговор с митрополитом Феогностом. Напряженным, срывающимся голосом Семен попросил у Феогноста благословения на новый брак, объяснив с натугою, что прежний был недействителен.

Феогност молчал. Черты лица его словно закаменели.

– Сыне мой! – ответил он наконец. – Брак есть таинство, заключаемое на небесах, пред Богом! И разрешить узы те может токмо Господь. То, о чем ты рек ныне, есть лишь блуд и беснование плоти. Подумай! – Он предостерегающе поднял руку, заставив Симеона промолчать. – Ежели один из супругов тотчас по заключении брака – муж или жена – впадет в тяжкую болесть и годами будет лежать на одре скорби, не должен ли второй свято блюсти таинство брачное и ходить со всяческим тщанием за болящим супругом своим?! Не такоже ли супружница Алексея, человека Божьего, всю жизнь, будучи девственницею, оставалась верна мужу своему, хотя он и покинул ее и ушел из дому безвестно? Не плотскую похоть, по духовную связь освящает в браке Господь! С Божьей волей бесполезно спорить, сыне мой! – выговорил Феогност в заключение. – Лучше смирись! Я же, как твой духовный отец, все одно не могу при живой жене благословити тебя на третий брак, ни разрешить иереям сочетать тебя с нею святыми узами пред алтарем церкви Божьей!

Это была стена. Симеон встал. Поднялся неспешно и Феогност. Так они и стояли друг перед другом – земная и духовная власть, человек и обычай, вопль смертного естества и голос высшего разума в непреложном одеянии земных своих установлений.

За ним, Симеоном, за его плечами были оружные полки, и дружба с ханом, и давнее уважение к власти. За Феогностом – только церковное предание, но оно было сильнее и серебра, и оружных полков, и воли земных властителей.

Князю было отказано в благословении и в таинстве брака. Семен, сдержав себя, склонился к руке архипастыря.

– Подумай, сыне! – еще раз предостерег его Феогност. – Слово мое непреложно!

Но сваты – Андрей Кобыла с Алексеем Хвостом – уже были в Твери, и теперь все зависало на том, найдется ли на Москве достаточно сановный иерарх, чтобы не унизить княжну-тверитянку, и иерей, готовый, вопреки воле Феогностовой, обвенчать князя?

Вот тут Симеон и вспомнил о своем духовнике, богоявленском игумене Стефане.

Вечером у них состоялся тайный и тяжкий для обоих разговор. Князь долго не спал потом, обдумывая устроение свадебных торжеств, не простое, поелику ни митрополита, ни Алексия на свадьбе не будет.

Стефан, недавно лишь покинувший терема, тоже не спал в этот час, стоял на молитве у себя в настоятельском покое монастыря и думал. Думал о том, что совершил он и на что дал себя согласить князю два часа назад.

Глава вторая

Внешне Стефан в эту пору достиг вершины успеха. В его руках был лучший столичный монастырь, он стал духовником князевым, а князю вослед потянулись к нему виднейшие бояре московские: Василий Вельяминов, Редегины, Феофан Бояконтов, Афиней… Когда он, высокий, в монашеском одеянии своем, в черном клобуке, появлялся на люди или в храме – шепот и движение пробегали по толпе молящихся. На него указывали, ему кланялись земно. Купцы и бояре наперебой зазывали его к себе – хоть не отпировать, а почтить дом одним токмо присутствием своим. О святости его жития, еженощных молитвенных бдениях, отшельнической умеренности в пище и питии слагались легенды. Слушать его беседы собирались, как когда-то в келью старца Геронтия, виднейшие бояре Москвы. В Богоявленском монастыре Стефан наладил переписку книг, переводы с греческого, о чем еще прежде мечтал Алексий, но в многоразличных заботах своих не мог уделить тому достаточного времени. С ним советовались, обращались к нему игумены других монастырей, старцы и архимандриты, просили поучить, показать, снабдить книгами. Сам митрополит Феогност зазывал Стефана к себе, подолгу беседовал то русскою, то греческою молвью.

Возможно, будь он католическим прелатом где-нибудь во Франции, принятым при дворе короля, езди в карете со слугами на запятках, в шелковой сутане, с золотым перстнем на холеной руке, окруженный почетом придворных и восхищением дам, умей при этом тонко шутить, красноречиво произносить проповеди на классической латыни, ему бы и нечего было больше желать!

Будь он шейхом-мусульманином, совмещающим земную и духовную власти, он бы также упивался собою. Носил чалму и халат, совершил путешествие в Мекку, красноречиво говорил на арабском, собирал ученых мужей, судил прихожан, ссорился с каким-нибудь вельможею, громово призывая кару Аллаха на голову нечестивца, стал, может быть, шейх-уль-улемом, главою ученых, и тоже ощущал уверенную полноту бытия.

Будь Стефан буддийским ламой, агваном, – настоятелем монастыря, или хамбо – учителем лам, «перерожденцем», изучившим «Чжя-дон-по» и другие мудрые книги, постигшим «путь», он бы ходил теперь в желтом платье, жил в особом дворце, принимал паломников, раздавая им священные зерна риса, верил в приход Майтрейи – Будды будущего мира, бесстрастно взирал на окружающее зло, не вмешиваясь в мирские страсти, строго наказывал монахов, уклоняющихся от занятий и «созерцания», и спокойно ожидал своего грядущего нового перерождения в ином облике.

Да и попросту не имей он за душою великих дум и глубокой веры своей, премного удоволило бы его днешнее почетное состояние.

Но Стефан был нерадошен. Дух его скорбел, ибо все, чего добивался и добился он, была та же суета сует и ничтожна пред Господом.

Он приходил в дом богатого сурожского гостя Торокана, и хозяин падал в ноги ему, и его вели к столу, что ломился от снеди, и, забегая сбоку:

– Рыбки? Севрюжинки? Жена, кланяй гостю высокому! – хлопотал и суетился хозяин.

И приходило отведать дорогой рыбы, и благословлять дом, дебелую хозяйку, что, сложив губы куриною гузкой, тянулась ко кресту, смачно и жирно целовала ему руку, а потом, в черед, осенять крестом всех разновозрастных чад Торокана – от ражего детины в черной бороде до толстого бутуза на руках у мамки. И, принимая, нехотя уже, щедрое подношение Тороканово – «на монастырь святой!» – обрызгивая святою водой углы дома, сам себя спрашивал Стефан: «Это?» – и видел, чуял, та же житейская суета окружает его, и он сам днесь – неотрывная крупица суеты.

Сядет Торокан в лавке своей, облегчив совесть нескудным даром на монастырь и Стефановым благословением, и учнет наполнять добром свои амбары и магазины (арабское слово это, от «магнуз» – спрятанный, уже начало проникать на Москву), и будет Тороканиха, как прежде, печь пироги и строжить прислугу, и ничто не изменит в мире, и он вместе со всем Тороканьим семейством так же далек от света Фаворской горы, как и допрежь того!

Прибудет ли к нему на исповедь маститый боярин и, брусвянея ликом, потея в тяжелой бобровой шубе своей, будет бубнить о грехах, о Малаше, девке дворовой, и примет епитимью от Стефана, охотно примет, лишь бы дале грешить, и не бросит Малашу свою, ибо «силен бес и во гресех зачаты есьмы»… Так объяснит себе и исповеднику своему. И Стефан для него, обидно сравнить, вроде субботней бани, где возможно смыть до времени душевную грязь. «Это?» – спрашивал себя Стефан. «Этого ты хотел и просил у Господа своего?» И не находил ответа.

И непотребная девка, приволокшаяся в монастырь, валялась в ногах у Стефана, косноязычно выговаривая о грехах, а он видел: не престанет грешить она и к нему прибегла не ради спасения своего, а ради того, что он огнеглаз и красив и у нее во время службы в соборе, глядючи на него, сладко замирает сердце. «Этого ты хотел?» – спрашивала душа Стефана с укором.

И приходил смерд, ремесленник, с руками, темными от железной пыли, строгий мастер, с прокаленным жаром горна лицом, приходил на мал час отдохнуть от трудов, глотнуть иного воздуха – воздуха веры и святости, не чающий сам света фаворского, но строго ждущий вкусить крох со стола горней трапезы. Дай их ему, крохи эти, овей, прикоснись! Из чаши причастной дай вкусить крови и тела агнца, а не вина и просворного хлеба… Не можешь? Сам из мира сего? Из мира вещного, тварного, зримого и земного! И можешь дать лишь вино и хлеб, можешь дать обряд, но не таинство. А ему не хлеб нужен, на хлеб он заработает сам! Ему нужен луч света фаворского от глаз твоих и слово правды Христовой из уст. Можешь ты дать их ему, способен ли? И паки спрашивала душа: «Ты этого хотел, Стефан?»

С поздним раскаяньем вспоминал теперь Стефан о младшем брате, который, по дошедшим слухам, так и живет у себя в лесу, лишь изредка появляясь в Радонеже, и о нем уже начинают слагать легенды – сказывают о каком-то прирученном им медведе, о борьбе с бесами, о разбойниках, не тронувших пустынника… Сам Стефан, приняв настоятельский посох и сан, ни в чем не изменил аскетического своего образа жизни, ни скудной трапезы не отринул, ни власяницы не снял, что носил под ризами на голом теле. Но к нему уже потянули власть имущие, уже не один Симеон, а и Василий Вельяминов, тысяцкий Москвы, содеял его духовником, и иные многие великие бояра, лучшие граждане, гости торговые… Духовная власть, толпы внимающих (о чем мечталось бессонными ночами еще там, в Ростове, и после в Радонеже), почет и преклонение – все приходило нынче к нему вместе с любовью Алексия, вместе с уважением Феогноста… И все это опроверг и ниспроверг княжой наказ. И понял Стефан с запозданием, что он такой же холоп князев, столь же зависим от власти земной, как и прочие, а никакой не наставник и не судия. И должно было ему избрать одно из двух: или бросить посох к ногам князевым, снять позолоченный крест и, надевши сермягу, уйти туда, в лес, к брату своему молодшему, или… вовсе бежать из пределов Москвы, быть может, и из Руси Владимирской куда-нибудь в Киев… Но там Литва! Или еще далее, на Афон, в пределы Цареграда, где нынче война и невесть, кто победит, и не примут ли греки после того римскую веру? Или на север, в пределы новогородские? Утонуть, погинуть в безвестии, похоронив и гордый разум свой, и знания книжные, и навык божественного краснословия, похоронив все мечты и похотенья свои… Не уйти! От соблазнов плоти уйти легко. Его давно уже не смущают ни холод, ни глад, ни пост, ни суровая дощатая постель. От соблазнов души уйти оказалось гораздо трудней! И теперь, с запозданием, предвидя митрополич суд и остуду наместничью, он стоит на коленях и молит Господа о снисхождении и с запоздалым раскаяньем вспоминает меньшого брата своего, который разом отверг все обольщения мира и всякую гордыню отринул, даже и гордыню полного отречения своего!

А скорые гонцы великого князя меж тем летели сквозь обжигающий мороз и ледяной ветер, дабы сообщить тверской невесте, надумавшей было уходить в монастырь, что брак состоится, что иерей найден и нашел его не кто-нибудь, а сам духовник великого князя, игумен Богоявления, Стефан.

Глава третья

Феогноста на Масленой не было в Москве. О свадьбе великого князя он знал, конечно, но не предполагал, что помочь обвенчать Симеона решится понравившийся ему некогда Стефан, столь скоро возвышенный Алексием.

Князь прилюдно поставил ни во что митрополичью власть, и теперь с Симеоном восстанет долгая пря. Уезжать в Киев или на Волынь ко князю Любарту? В то время, когда Ольгерд в Вильне воздвиг гонение на христиан, а в Подолии создал собственную митрополию? И даже в Тверь не уедешь нынче? Быть может, переехать во Владимир, сблизиться с суздальскими князьями и как можно реже бывать на Москве? Князь Симеон выбрал удобное для себя время! Однако наказать ослушника Стефана следовало, и немедленно. Он прикрыл глаза. Тело отдыхало, мозг думал. В богато убранных хоромах было тепло и тихо. Шум торга и гомон ремесленной слободы не проникали сюда. Митрополичий двор на Москве ни размерами, ни роскошью не уступает княжескому. Уходить отсюда так не хотелось! Но точно так же не мог он представить себе пятнадцать лет назад, как можно уехать на Москву с Волыни!

Согреваются хоромы теплым воздухом, поступающим снизу, через отдушины. Ни сажи, ни копоти, обычных спутников русских печей, здесь нет и в помине. Этим московитам не откажешь в изобретательности! Дорогая утварь, ордынские ковры, греческие и русские книги в обтянутых кожею твердых дощатых переплетах с медными позолоченными и посеребренными застежками-жуковиньями, иконы византийского, суздальского и новогородского письма. Драгоценные облачения, митры, посохи и панагии, усыпанные самоцветами, золотая и серебряная церковная посуда – блюда, потиры и чаши, кубки и кресты. Удобная постель. Молчаливая исполнительная прислуга. Прекрасный стол, пригласить за который пристойно кого угодно из великих мира сего… Тяжко спорить с московским князем! И надобно спорить. Не можно авторитет церкви менять на церковное серебро: быстро уйдет и то и другое! Верен ли ему Алексий? Не поторопился ли он хлопотать в Константинополе о восприемнике своем?

В двери постучали. Феогност не изменил позы, не шевельнул ни рукой, ни ногой. Произнес по-гречески:

– Разрешаю!

В покой ступил келейник, почтительно склонив голову, повестил, что прибыл наместник Алексий.

Он узнал Алексия еще за дверями покоя по шагам. Встал ему навстречу. Алексий вошел своею быстрой и легкой походкой, подошел, склонив крылатый головной убор, увенчанный налобным изображением Вседержителя: «Благослови, владыко!»

Они уселись. Поглядели в глаза друг другу. Во взоре Алексия была озабоченность, но не было смущения и боязни. Он выслушал несколько раздраженную (хоть тот и старался сдерживать себя) речь Феогноста, покивал. Отмолвил спокойно:

– Я и сам мыслю, что ошибся в брате Стефане! Нам надобен, полагал я, свой монастырь, своя киновия, сходная с киевской древлепечорской, в коей процветала бы книжная мудрость, а иноки дерзали спорить с властью, подобно тому как Феодосий Печерский спорил с князем Святославом!

– Для сего, – усмехнувшись, возразил Феогност, – надобен прежде всего сам Феодосий!

– Именно так! – Алексий согласно склонил голову, но и тотчас продолжил: – Однако в сем случае игумен Стефан содеял разумное, уступив князевой нужде! – Он остро и твердо поглядел в глаза Феогносту и протянул свиток с уже разорванным шнуром. – Вот грамота, сегодня полученная мною из Сурожа. Чти! Иоанн Кантакузин в январе занял Константинополь и взошел на престол басилевсов. Патриарх Иоанн XIV низводится Анной. Вместо него будет избран Исидор Бухир. Все прежние установления патриархии отменяются… Ныне не время спорить с великим князем Семеном! Мы должны совокупно с ним, едиными усты, слать к новому патриарху о закрытии митрополии Галицкой как суетной новизны с просьбой восстановить единую русскую митрополию для литовских и русских земель. Тем паче что Ольгерд в Вильне воздвиг гонение на православных!

– Но, князь… – начал было Феогност, еще не в силах справиться с потоком известий, обрушенных на него Алексием.

– А князь, – перебивая, продолжил тот с энергией и страстью, – будет просить вместе с нами патриаршего благословения и разрешения на третий брак! И уступит нам в чем-нибудь малом, но надобном для церкви Божьей. Например, разрешит вырубить Велесову рощу и прекратить бесовские игрища на Москве!

Феогност молчал. Закрыл глаза, откинувшись в кресле, молчал и слушал наступившую тишину. Ежели б не грамота, он мог бы представить сейчас, что Алексий все это, даже и победу Иоанна Кантакузина, выдумал, создал сам, чтобы оправдать свои действия и действователей. Но грамота – вот она! – была у него в руках. Феогност открыл глаза, трижды перечел написанное по-гречески послание. Да, все так! И каким достойным, каким красивым завершением развязывается ныне тягостная тяжба с великим князем!

Он опять прикрыл глаза. Победил Кантакузин. Победил Григорий Палама. Победило древлее византийское православие! Победили афонские молчальники-исихасты, победили так, как и подобает побеждать: в духе, в слове, а не в грубой силе меча, победили, убедив! И потому лишь и одолел Кантакузин, что греческая церковь нашла в себе силы для возрождения заветов первых, изначальных вероучителей! (Феогност уже забыл свои прошлые колебания между Варлаамом и Паламою и то, как когда-то топтал послание Григория Паламы ногами. Но и он был все-таки человек!)

Знаком он указал Алексию на аналой с приготовленными бумагою, пергаменом и чернилами; и наместник, тотчас догадав немую просьбу митрополита, начал, взяв лебединое отточенное перо, набрасывать скорописью содержание грамоты, которую должны были немедленно, скрепив митрополичьей и княжеской печатями, с богатыми поминками отослать в Царьград.

Глава четвертая

Все это, бурей пронесшееся над ним: и князев приказ, и угроза опалы, и чудесное, благодаря событиям в далеком Цареграде, спасение от митрополичьей кары – надломило и отрезвило Стефана. Он понял, над какою бездной стои́т и чего сто́ит его обманчивое благополучие.

Все чаще с глухим раскаяньем в сердце вспоминал Стефан брата, оставшегося в лесу, к которому нынче, по слухам, начали собираться иноки, устрояя киновию…

В чем-то он изменил, в чем-то предал брата своего! И наместник Феогностов, всесильный Алексий, все реже и реже удостаивает его беседы своей. Не тех прилюдных о божественном, а той, прежней, с глазу на глаз, в келье. Не для сторонних ушей, не для дела сугубого, а для сердечной услады и дружества творимой. «Так вверх ли, по лестнице земного успеха и славы, или вниз, по лествице совершенствования духовного, грядешь ты, Стефан? – спрашивала душа. – И когда споткнулся ты, перепутав пути, не тогда ли, угодив князю своему, или еще ранее? Не там ли в лесу, на поваленном дереве, завлек тебя в сети свои властитель тьмы? И не все ли, что окружает тебя однесь, обман и мара, блестки ложного пламени в непроглядной пляшущей тьме пустоты, вихрь уничтожения, многоразличные личины и хари, застившие единственный путь к горнему свету вечности, к свету Христа?»

Это приходило к нему все чаще и чаще, и он все не решался, но жаждал все более настойчиво душевно поговорить с Алексием. Но встречал строгие замкнутые глаза, видел печати усталости на заботном челе и не мог, не решался прибегнуть к разрешающей беседе.

Наконец случай представился. Алексий в один из своих частых, но кратких заездов в монастырь скользом завел речь об общежительном уставе, когда-то введенном Феодосием Печерским, а ныне повсеместно заброшенном, почему иноки и инокини жили нынче в киновиях, как в миру: каждый в своей келье, в меру достатка и данного вклада в монастырь. Ограбить иную келью было бы соблазнительнее для прохожего татя, чем терем боярский. Да, конечно! Переписывали книги на покое, вышивали пелены и церковные облачения. Все шло в монастырь, на общее дело, завещалось, оставалось после смерти вкладчика в ризнице монастырской – не закажешь, не отберешь! И все же соблазн был явный. Иные, бедные, трудились, яко трудницы монастырские, от зари до зари: обстирывали, стряпали, кололи дрова, подметали и прибирали кельи, ходили за больными и немощными… И было от того в киновии, яко в миру. Те же неодиначество, и спесь, и тайные зависти. Но содеять что-либо, изменить сложивший вековой распорядок было безмерно трудно.

Об этом, зайдя в келью, и толковал Алексий с игуменом Стефаном, не чая уже от этой беседы особого толку, когда Стефан, склонившийся к устью печи, дабы помешать огонь, вдруг голосом глубоким и словно надтреснутым изронил, не глядя на Алексия:

– Прости, владыко! Давно должен был я сказать тебе о брате моем! Быть может, он там, у себя, сотворит…

Алексий весь напрягся, умудренным опытом ведая, что так начинают говорить не о пустом, о кровном. Сел, уложив руки на столешню, слегка согнувши стан. (Топилось в этой половине по-черному, и слоистый дым клубился над самою головой.) И что-то прорвалось наконец, как давно зреющий нарыв, истекло облегчающим гноем освобождения.

– Мы давно… Я давно так не баял с тобою! – глухо сказывал Стефан, стоя на коленях и глядя в огонь. – Утонул, утопил себя в земном, суедневном, в земных величаниях… И тогда, с князем… Ныне и младенец тот, первенец Симеонов, мертв, и ни во что же пришло мое послабление сильному мира сего! И вот здесь думаю я непрестанно: то ли вершил, то ли деял? Туда ли устремил стопы свои? А он, Олфоромей, Сергий ныне, остался один, в лесу. Бури, волки, медведи, сила бесовская, гад нахожденье… И одиночество. Никого! И выдержал, выстоял, не ушел, не изнемог духом. И не изнеможет уже! Всегда был таким. Не величался ничем, не красовался собою. Не отступал от Господа ни на час, ни на миг с самого детства. Дитятею молитвы творил по ночам. Я мало взирал на него, все сам собою… И он… любил меня. И любит теперь. Нет в нем обиды, ни величания. Словно единый из пустынножителей первых времен! Зрел на меня, а ныне, мыслю, я ли, в слабости своей, или он ближе ко Господу?

Тени огня ходят по острому лицу Стефана. Согнувшись, он похож на большую хищную птицу, крылья которой смяты и изломаны ветром.

– Ты мне мало баял о брате своем! – серьезно отвечает Алексий.

Он еще не верит, но уже понял, что отмахнуть, забыть о Стефановом брате – не след. Надо испытать послухов, послать кого в Хотьков монастырь, к игумену Митрофану, погоднее расспросить Феогноста, он видел обоих, толковал с братьями.

В Стефане ошибся он… несколько! Не совсем. Стефан глубже, чем думал он еще день, еще час назад. А мудрования и ученость книжная Стефановы очень даже надобны церкви московской. Быть должно, что и брат таков же, как и Стефан… И все-таки…

– Владыко! – говорит Стефан, глядя в огонь. – Владыко! Отпусти меня в монастырь к брату!

Алексий глядит чуть удивленно. Думает. Молча отрицательно качает головою. Отвечает строго:

– Инок не должен бежать от креста своего. В некий час и я скорбел и смутился духом, чая тишины келейной и страшась соблазнов мира сего. А ныне зрю: Господь в мудрости своей недаром поставил мя к служению многотрудному! Терпи, брат Стефан! Киновия брата твоего – не бегство от мира, но, чаю, мирови свет. И от искуса душевного не убежишь, не скроешь себя в дебрь. Врага поборать должно не бегством от мира, но суровостью и постом. Я не отпускаю тебя, Стефане!

Черная птица в багровых отсветах огня вздрагивает, втягивая голову в плечи, замирает пристыженно. Алексий прав, бегством не спастись от себя самого, и врага побеждать надобно там, где он застигнул тебя, а не искать землю обетованную, в ней же тишина и благорастворение воздухов! Нет одной земли, и, напротив, вся она благая для одолевшего зло внутри самого себя.

Глава пятая

Младенец Михаил, второй сын великого князя Семена Иваныча от тверянки Марии, проживши всего несколько месяцев, умер от непонятной хвори в исходе зимы того же 1350 года. Смерть первого («незаконного», зачатого до патриаршего благословения) Симеон перенес легче. Да и Мария помогла, твердо заявив, что дети у них еще будут. Но эта, вторая смерть сломила его. Он забросил дела, он словно бы собрался умирать.

– Князь у себя?

– Сожидает.

Слуги, низко склонясь, раздвигают занавесы дверей. Алексий неслышно проходит в покои Семена. Ордынские ковры заглушают звуки шагов.

Князь Симеон надобен Русской земле, и в этом Алексий не сомневается ни на мгновение. Он умел покончить миром долгую прю с Новгородом, отстоять почти все «купли» своего отца, Ивана, и тем закрепить власть московских государей в Волго-Окском междуречье, сумел сорвать Магнусов крестовый поход на Русь и даже противу стать цареградским попыткам унии с Римом. Его необычайная дружба с Джанибеком привела к тому, что хан выдал Семену, отослав на Москву, все посольство Ольгердово, во главе с Кориадом и литвину пришлось, выкупая своих, пойти на мир и важные уступки Симеону в порубежных спорах. Вообще, не будь князя Семена, невесть куда бы и зашла нынче Литва! И потому надобно было сугубо сбодрить князя в его днешней беде.

Князь Семен лежит, скинув зеленые сапоги и ферязь, лежит, хотя нет еще скончания дню. Лежит на застланной постеле, а не на лавке, под раздвинутым пологом из палевой восточной камки, прямо на шубном одеяле, кинув под себя домашний холщовый вотол и положивши курчавый ордынский полушубок под голову. Словно и не в опочивальне княжой, а где-то на путях-дорогах, в гостевой избе.

Завидя Алексия, он с видимым трудом встает, принимает благословение и вновь ложится, валится бессильно навзничь, кинув одну руку под голову.

– Меня все приходят утешать! – хрипло говорит Семен, глядя в потолок. – Даве Андрей Иваныч Кобыла приходил… У самого пятеро сыновей, один другого краше… Василий Протасьич приходил с сыном Василием. Иван Акинфич меня утешал. У самого четверо сыновей. Василий Окатьич приходил, Афиней, Мина… У всех ражие сыновья, отцова заступа и опора! Ежели мы все виновны, почто я один наказан пред всеми прочими?!

– Не греши, князь. Ты – глава, и грех на тебе, а не на их!

– Знаю, Алексий, прости. Тяжко мне. Скорблю и гневлю жалобами Господа моего… Я знаю, ведаю!… – возвысил голос Семен почти до крика, – ведаю, что должно мне отвечать за грехи отца, ибо ими укреплено подножие власти моей! Знаю, Алексий! – продолжал он исступленно, приподымаясь на локтях, раскосмаченный, почти страшный, с расхристанным расстегнутым воротом дорогой рубахи. – Знаю! И устал отвечать! Возьми меня, Господи, изжени света сего, да не буду зреть длящую гибель рода моего!

Алексий поднял предостерегающую руку:

– Утихни, князь! И не греши более. Наша соборная апостольская церковь учит веровать в чудо. Никто не весть, какою благостынею нисходит чудо в наш мир; но и по прошению, но и по горячей вере случает то иногда, ибо слабость наша требует себе опоры, клюки духовной, да не упасть в отчаянии безверия… Помни об этом, князь, и молись!

– Мне и земле моей нужен молитвенник! – устало ответил, откидываясь на взголовье, Симеон.

– С тем я и пришел к тебе, князь! – негромко сказал Алексий, внимательно вглядываясь в постаревшее лицо Семена. – Чаю, такой молитвенник найден!

Князь оборотил к Алексию недоуменный, посторонний, еще не пробудившийся взор.

– Младший брат духовника твоего Стефана, – спокойно пояснил Алексий, – монашеским именем Сергий. – Погоди! – остановил он готовый сорваться с губ великого князя возглас безнадежности. – Его надобно пригласить сюда, на Москву, дабы побеседовать с ним. И пригласить должен не я и не владыка Феогност, а ты, князь!

– Я? – Семен провел рукой по челу, словно бы просыпаясь. – Я?! – повторил он опять. – Почто? Или веришь, умолит он за меня?

– Не ведаю, – строго отмолвил Алексий. – Не ведаю даже, не ошибся ли я и на сей раз? Живет совсем один, терпя и от зверей, и от бесов, и от татей нахождения. Возникла киновия невдали от города Радонежа. Молю Господа, чтобы и я нашел в нем духовную опору Русской земле! Ищу неустанно! Бают знающие Сергия: се новый Феодосий! А – Бог весть! Созови его, князь, для беседы духовной. Лучше раз узреть, чем сто раз услышать. Созови! И паки реку, не ропщи на Господа своего!

Глава шестая

Боярский сын Рагуйло Крюк, посланный за Сергием (велено было скакать не стряпая), добрался одвуконь до Хотькова монастыря уже в глубоких потемнях. Долго колотил в ворота, кричал: «Князево слово и дело!» Наконец отперли.

Игумен, в накинутом на плеча одеянии, щурясь, прочитал грамоту, покивал головой, примолвил: «Из утра уж…»

Крюка накормили, уложили почивать в гостевой избе. Намерзший, поотбивший бока, он долго ворочался, уминая солому под тюфяком, вздыхал, не мог уснуть. Вставал, пил воду из дубового ведра. Наконец удумал помолиться. Ставши на колени, в лампадной полутьме покоя пробормотал «Богородицу», «Отче наш» и «Верую» – все, что знал. С того, кажись, полегчало. Уснул наконец.

Утром, еще в сумерках, проснулся, будто толкнули. В дверь и вправду стучали. Служка созывал к игумену. Рагуйло торопливо замотал портянки, натянул сапоги, вздел зипун, прокашлял, приосанился: все же от великого князя послан, не как-нибудь!

Игумен принял его в своем покое, перечел грамоту, переспросил, полюбопытствовал о Стефане, отозвавшись с уважительною похвалою о знаменитом богоявленском игумене, впервые воспринявшем свет иночества в стенах Хотькова монастыря… Виделось, что ни он, ни келарь не понимают и сами толком, для чего Сергия, Стефанова брата, созывают к князю владимирскому? Не затем ли, чтобы переманить в обитель Богоявления? Но при чем тогда великий князь? Тотчас послали за Митрофаном. Старый игумен, услышав о княжеском вестнике, вздохнул. Когда-то со страхом оставив своего постриженника в лесу (не чаял и живым узрети), он теперь уже и полюбил юного старца, и привык к нему, и с гордостью сказывал о нем приходящим в монастырь. Не по раз в мороз и метель сам хаживал к Сергию в лес со святыми дарами, дабы отслужить укромную литургию в лесной церковушке для единого брата внимающего. И давно казалось, и странно, и – хорошо! Словно бы в древних житиях. И вот сей час понял неложно, что ежели уведут от него Сергия, то и он, старый, осиротеет тою порой.

Но князев наказ следовало исполнить! Митрофан сам оделся в толстый дорожный вотол, принял посох и в сопровождении еще одного брата пошел впереди княжого гонца по едва заметной тропинке в лес.

Рагуйло Крюк сперва ехал шагом вослед инокам, потом спешился, повел коня в поводу. Натоптанная людьми тропинка проваливала под коваными копытами. Кони спотыкались, а Рагуйло думал со стыдом, что теперь инокам забродно станет ходить по испорченной, в яминах и провалах дорожке своей, что вилась и петляла, ныряя под низко опущенные лапы елей, то выбегая на угор, то просачиваясь частолесьем, где только и можно было пройти человеку, почти задевая плечами плотные стволы молодых елок. Пятнадцать верст до обители Сергиевой шли с лишком пять часов. Уже поднялось промороженное солнце, просунуло сквозь покрытые инеем стволы свои лучи, осветило лес, осеребрило снега и уже, подымаясь выше, начало пригревать, трогая нежданным предвесенним теплом плечи путников, когда наконец дорожка, сделав еще один извив и поворот, выбежала к горе, покрытой сосновым и еловым лесом, грива которого обрывалась в белую от кудрявого инея долину ручья, сплошь в круглящихся купах дерев и оснеженном тальнике.

И небо расступилось вширь до дальнего лесного окоема, и облака, растаяв, разбрелись белыми барашками по синему полю, открыв высокую небесную твердь, и выглянула из-за елового заплота островерхая крохотная церковка, ясно повис в голубизне зимнего дня осиновый, светло тающий в воздухе крест над луковкою главы в узорном лемехе под шапкою снега.

– А вот и старец! – примолвил спутник игумена Митрофана.

От реки с водоносами на коромысле подымался молодой рослый монах в суконном зипуне. Сложив руку лодочкой и остоявшись, он оглядел издали путников, темных на сияющем снегу, и вновь двинулся со своими водоносами в гору.

Скоро дорожка привела их к ограде монастырька. От лошадей валил пар. Крюк, поискав глазами, накинул повод на один из заостренных кольев ограды. Выпростав свернутые попоны, накрыл ими спины коней. Пока возился, монашек уже зашел внутрь и выливал воду в кадь. Игумен Митрофан с братом тоже были в ограде. Рагуйло обогнул угол, отворил калитку. Дворик был чисто выметен, выпахан снег. Две кельи стояли рядом в ограде, третья – чуть поодаль. Рагуйлу встретил старец, ветхий деньми, глянул подслеповато, зазвал в хижину.

Митрофан с братом сидели, грея руки над золотою грудою уголья истопленной печи. Молодого монаха, что носил воду, однако, и тут не было.

– Брат Сергий скоро прийдет! – пояснил старик-инок. – Воды, вишь, наносил на всех, теперь пошел созывать братию. Дровы рубят!

Из разговора иноков Крюк понял, что игумен Митрофан явился сюда недаром и собирается отслужить обедню, зане в пустыньке до сих пор не было своего священника.

– А как же…

Крюк мыслил, что посадит инока на коня и тотчас поскачет с ним на Москву. Великий князь любит, чтобы службу сполняли быстро, без волокиты лишней, и уже гадал, не станет ли его бранить боярин. Но старый монах, поняв недосказанное Крюком, отмолвил просто:

– Ты, коли хочешь, скачи! Сергий все одно на конях никогда не ездит. Пойдет пеш, а будет зараньше тебя на Москве!

Крюк хмыкнул. Так и скакать, не видаючи чудного мниха, за коим послан?

– Да нет, пожду! – пробормотал, не ведая, как ему тут себя вести. (Ни грубости, ни начальственного окрика в монастыре явно не признавали.)

Скоро из лесу гуськом подошли несколько братьев. Низко поклонились игумену Митрофану, принимая благословение. В негустой толпе братии (Рагуйло Крюк все не мог взять в толк, который из них Сергий) были молодые и старые. Крюк двинулся было к одному, посановитее на вид, но тот глазами молча указал на молодого инока, который с чем-то возился у крыльца. Оказалось, попросту засовывал топоры под застреху. Инок поглядел на Крюка ясным остраненным взором, безо всякого вопрошания в глазах, явно и не улыбаясь и не хмурясь лицом, нагнулся, поднял уроненную лопату, приставил ко крыльцу.

– Почто зовет меня великий князь? – спросил негромко, но так, что не ответить было нельзя.

– Почто?

Крюк смутился. Сам не ведал, да и не задумывал о том: зовут и зовут! Стало, надоть чего князю великому… А монашку етого не объяснишь! И Крюк испугался: а ну как возьмет да и не поедет!

– Коней-то почто сюда вел? – укорил монах. – Оставил бы в Хотькове, все одно дорога тут не проездна, а пешеходна!

– Дык, тово, тебе конь…

– Кабы и я ехал на коне, все одно от Хотькова! – возразил монах. – Братии ходить, а ты путь истоптал! Коли от князя скачешь, не боись, что без коней не признают тебя!

Крюк медленно алел, красная краска стыда помимо воли заливала лицо. Пробормотал:

– Прости, отче!

– Не в чем прощать мне тебя, сыне, Бог простит! – возразил монах. – Дело мирское, в миру о том помнить должен: путника не обидь и князеву честь не роняй! В церкву пойдешь?

И Крюк, за минуту до того совсем не собиравшийся в церковь, торопливо кивнул головой.

Втиснувшись в тесный бревенчатый храмик, он стал позади всех, обминая шапку в руках, посапывая. Согласно со всеми склонял голову, крестился и клал поклоны. Иноки пели стройными голосами, и его понемногу охватывало странное успокоение. Да, он послан от князя. И это очень важно, но еще важнее сперва отстоять обедню в этом монастыре (и зря он, в самом деле, мучил коней), хотя бы и ждал его князь, хотя бы и выругал боярин. А почему важнее – он не знал, не задумывал даже. Было важнее, и все. Монахи причащались, он ел из утра и потому только поцеловал крест. Окончив службу, так же гуськом пошли обратно в келью. Крюк выскочил к коням – повесить тому и другому торбы с овсом, но торбы уже висели на конских мордах, и кони смачно хрупали, переминаясь. Кто-то успел позаботиться о конях прежде него.

Молодой инок, которого называли Сергием, неторопливо подошел с водоносом, поставил бадью перед мордой коня, напоил первого, поправил торбу, мягко отстранив Крюка, начал поить второго.

В келье монахи уже сидели за общею трапезой. Крюк удивился еще более, но, впрочем, скоро понял из разговоров, что общая трапеза и тут не была в обычае, а лишь затеивалась по случаю прихода игумена Митрофана. Не хватило хлеба, и кто-то побежал за ним в соседнюю келью. Прочли молитву, разлили по деревянным мискам похлебку из репы с луком и постным маслом, положили перед каждым хлебный ломоть, налили кислого хлебного квасу. Изрядно оголодавший Крюк и то покрутил головой: «Ого! Не набалованы тута, видать, мнихи!»

Солнце уже низило, пуская сквозь стволы елей последние свои лучи. Посовещавшись, Митрофан со спутником решили заночевать. Крюк неволею остался тоже. Коней уже кто-то завел за ограду, выстроенную на совесть, верно от волков, медведей ли. Сергий отдал свою постель Митрофану, потом на полу кельи настелили холодного лапнику, притащили рогожу, сверху разостлали зипуны, что было, и все улеглись спать. Дотрещав, загасла последняя лучина в светлице. И только Сергий еще стоял в темноте, шепча про себя молитву. Наконец, когда Крюк уже задремывал, улегся и он. Крюку сильно хотелось расспросить и про монастырь, и про самого Сергия, но он побоялся тревожить спящих иноков. Решил: из утра спрошу!

Однако утром Сергия уже не было в келье. Рагуйло напрасно вертел головою.

– В Москву ушел! – пояснили ему. – Торопись, а то не успеешь за ним. Он ить лесами пойдет, на лыжах!

Грубые самодельные лыжи, вроде охотничьих, плетенные из ивовых прутьев и обтянутые лыком, Крюк приметил еще с вечера. Теперь же их не было в избе. Наскоро поснидав, он вывел коней и, не сожидая игумена Митрофана, повел их прежнею тропкою. Впрочем, как ни торопился Рагуйло, времени не выиграл. Когда он, мокрый как пуганая мышь, подходил к Хотькову, монахи уже нагоняли его.

Отказавшись от трапезы и отдыха, Крюк вскарабкался в седло и погнал изо всех сил запаренного коня, и гнал всю дорогу, пересаживаясь из седла в седло. И все же, когда поздним вечером на спотыкающемся жеребце въезжал в Кремник, уже от знакомого сторожевого узнал, с невольно упавшим сердцем, что недавно пришел молодой мних – «чудной такой», которого, расспросив, тотчас проводили в покои великого князя.

Глава седьмая

Сергий сумел обогнать своего гонца потому еще, что почти не спал и вышел в потемнях. К тому же он хорошо ведал лесные пути, да и лыжи сослужили ему добрую службу.

Прохожего монаха не задержали у внешних ворот Кремника, а когда он, озираясь, подошел к воротам княжого терема и спросил, присовокупив, что он зван к великому князю, то один из сторожевых, взявшихся было с хохоту за бока, услышав имя Стефана и вглядевшись в странника попристальнее, воскликнул: «А ну, постой! Знаю игумена!» – и, отпустив второму весельчаку затрещину (не шути над иноком, раззява!), развалистой походкою заспешил к теремам. Подбежал боярин, коему наказано было встретить монаха, захлопотал, повел Сергия за собой.

Сергий вошел во дворец, озираясь по сторонам. Он почти был уверен тотчас встретить брата и потому только не завернул к Богоявлению, как собирался дорогой. Он с удовольствием присел (все-таки поболее семидесяти верст оставлено за спиною!), не отказался и от трапезы, предложенной ему в молодечной княжого дворца. Боярин, сожидавший Сергия, растерялся было, но сам сообразил, что путника прежде следует усадить и накормить, а тем часом повестить о его приходе князю, игумену Стефану и наместнику Алексию. Рагуйло Крюк сумел запоздать как раз настолько, что у боярина отошло сердце, и дело окончилось для него хоть и не с наградою, но без выволочки.

Гость, однако, отодвинул от себя жирные мясные шти, ограничась хлебом и квасом. Боярин, ругнув себя самого (как сообразил монаху мясное подать!), расстарался притащить мису вчерашней разогретой окуневой ухи, и Сергий, с веселыми искрами в глазах, только чтобы успокоить боярина, выхлебал деревянною ложкою и ее тоже.

Непривычная сытость клонила в сон. Сергий слегка отвалил к стене, расслабив тело, закрыл на минуту глаза. Заставил себя ни о чем не думать, погрузившись в глубокий покой внутренней тишины. И пока захлопотанный боярин, все еще сомневавшийся, того ли он, кого должно, принял и угощал, бегал в верхние горницы дворца, Сергий спал или, вернее, пребывал в сосредоточенной полудреме. Нескольких минут ему хватило для отдыха, и, когда боярин вновь явился перед ним, он уже был снова бодр и свеж, как давеча.

Спросив, где здесь домовая церковь, Сергий, оставя серую свиту и мешок в молодечной, поднялся вслед за боярином в терема, прошел длинными лестницами и переходами. У порога княжеской домовой церкви, оборотясь к боярину, сделал ему знак оставить себя одного, и боярин, с некоторым сомнением окинувши княжескую церковную утварь из золота и серебра, послушно отступил, прикрыв за собою двери. Что-то было в этом молодом мнихе, заставлявшее без ропота подчиняться ему.

Тут, в церкви, стоящего на молитве, и нашел брата Стефан. Они обнялись, презрев уставные правила, потом уселись на лавку в крохотном притворе, и Стефан торопливо поведал брату о семейных злоключениях великого князя владимирского, стать духовным лекарем коих сам он затруднялся ныне.

Сергий выслушал молча. Узнав, что за ним посылали с ведома и по совету Алексия, вскинул мгновенный, пристальный взгляд на брата. Стефан вдруг как-то иссяк, не ведаючи, о чем еще говорить с Варфоломеем. Начал сказывать о своих многовидных обязанностях и трудах. Младший брат был как бы тот и не тот, и это связывало Стефана, сбивало с мысли и с речи. К прежнему, простому и ясному, присоединилось нечто, словно бы отлитое из прозрачного индийского камня. Все зримо, все видно насквозь в сияющих гранях, а уже не порушить, не достать, не тронуть рукой. Сергий внимал, не перебивая, спросил только:

– Тяжко тебе, Стефан?

И Стефан, начавший было незаметно для себя прихвастывать, опустил голову, кивнул и ответил:

– Да.

Алексий вошел в притвор церкви быстрым своим, стремительным и легким шагом. Братья встали. Алексий, благословляя, пристально вперил взор в младшего. Он давно уже умел с первого взгляда понять человека до самой его глубины, но тут было нечто и его сбившее с толку. Перед ним стоял молодой муж, почти юноша, и глядел открыто, твердо, ничего не скрывая в себе. Готовно сожидал вопрошаний. Он только что прошел пешком десятки поприщ пути, прошел потому, что его позвали, и, стало, он надобен зачем-то ему, Алексию, и великому князю Семену. И вот он здесь, чтобы исполнить просимое, быть может, произнести всего несколько слов, и уйти.

Алексий все продолжал глядеть на Сергия, задумавшись. Ведь он знал, он этого и искал многие годы! Почему же теперь он растерян и не ведает, что сказать, о чем повестить? Был бы перед ним муж, убеленный годами, от лица коего струился бы вот такой же ясный и белый свет, он бы, может, просто простерся ниц и попросил благословения. Быть может, и сейчас только это и надобно содеять? Да! Именно это! Как поступали древние старцы в пустыне синайской, встречая брат брата, как содеял бы, верно, святой Антоний на месте его, не величаясь саном своим, ниже возрастом, ни даже святостью, ибо… ибо…

– Благослови меня, брат Сергий! – вымолвил он наконец.

И Сергий молча, готовно поднял благословляющую десницу, произнеся краткие уставные слова. И тем уровнял. И, уровняв, снял с души Алексия нужную тяжесть власти. Как-то разом и вдруг попростело. Они уже все трое уселись на узкую лавочку.

– Мне Стефан уже все поведал, – вымолвил Сергий.

– Великий князь очень хочет видеть тебя! – возразил Алексий. – Но после столь тяжкого пути? Ежели завтра?

– Я не устал, – сказал Сергий, – вернее, успел отдохнуть.

Алексий помедлил, встал. Он уже понял, что Сергий всегда говорит и будет говорить только правду. Двинулся было к выходу, но передумал и кивнул Стефану:

– Повести ты великому князю, что Сергий здесь!

Стефан вышел. Алексий с Сергием остались одни. И тут Алексий содеял то, что уже давно хотел содеять, но не мог при Стефане, дабы не обидеть богоявленского игумена. Опустился на колена и молча простерся ниц у ног Сергия.

– Владыко! – услышал он ясный и негромкий голос над своей головою. – Недостоин есмь поклона твоего и несвершен годами пред тобою! Встань, владыко! Приду я, и придет другой, и не престанет свет! Встань, владыко, достоит мне лежать ниц пред тобою!

И когда Алексий поднялся, смущенный, Сергий сам легко опустился на колена пред ним, коснувшись грубою скуфьею церковного пола. И тотчас поднялся с колен, улыбаясь. И опять стало просто. И все было сказано, на что не хватало слов.

– Князь жаждет утешения? – спросил Сергий.

– Он хочет чуда! – возразил Алексий.

– Чудо исходит от Господа, Его велением, но не по желаниям людей!

– Ведаю. Пото и позвал тебя.

– Опять реку, владыко, недостоин есмь! Я могу помолить Вышнего, как и всякий другой инок на месте моем.

– Только этого и хотят от тебя, Сергий! – Помедлив, Алексий добавил тихо: – Изреки ему что-нибудь, ты возможешь… Дай князю покой! Скажи, – перевел речь на другое Алексий, – не мыслишь ли ты, что киновийная жизнь не крепка без общежительного устава Студитского, заброшенного нынче на Руси?

– Мыслю, владыко! – отмолвил Сергий. – Но не возмог един убедить братию в том.

– Коея помочь надобна обители от меня?

– Все у нас есть, владыко, а лишнее не надобно иноку!

– Я ждал этого ответа, Сергий, и все-таки… Быть может, книги, свечи, утварь церковная?

– Егда не хватает свечей, горит лучина. А книги, потребные к исправлению церковному, у нас есть. Есть Евангелие, Апостол, Псалтирь, служебный устав, Октоих, труды Василия Великого… И не в книгах, а в подвигах во имя Господне иноческое бытие!

– И этих слов я ждал от тебя, Сергий! Но не отринь хотя бы благословение наше!

– Владыко, разве можно отринуть благословляющего тебя, не согрешив пред Господом?

Скорые шаги Стефана уже послышались со стороны сеней. Алексий выпрямил стан, собираясь к делу. Подумал: вот так бы сидеть иногда рядом с ним или стоять на молитве, даже и не говоря ни о чем, просто знать, что он рядом с тобой!

Стефан вошел, повестив громко:

– Князь великий сожидает к себе!

Оба встали, согласно осенили себя крестным знамением и направились вослед Стефану в княжеский покой.

Глава восьмая

В изложне государевой ясно и жарко горели свечи. Палевый полог кровати был пристойно задернут. Мария вошла, когда уже гости расселись. Подошла под благословение сначала к Стефану, потом к Алексию, наконец, помедлив, к молодому иноку в грубом дорожном подряснике, вгляделась ему в глаза, сморгнув долгими ресницами, вздрогнула, произнесла тихонько:

– Благослови, отче!

– Благословляю тебя, жено, и благословляю плод чрева твоего! – серьезно, почти словами молитвы, ответил Сергий.

Мария вдруг легко опустилась на колени и поцеловала руку Сергия. Встала, глянув на изготовленный стол с рыбными закусками (к коим, впрочем, так и не притронулся никто), глянула с тревогой на мужа, вышла вон, тихо притворив дверь.

Князь Семен все рассматривал Сергия. Почему у него такое белое лицо? С дороги, с постоянного голода? Впрочем, инок отнюдь не выглядел заморышем: широкий в плечах, он легко, не горбатясь, держал свой стан и выглядел свежим после долгого своего пешего путешествия. (О нем князю Семену не замедлили повестить.)

– Почто гость не на кони прибыл? – спросил он все-таки, только чтобы начать разговор.

– От пострижения моего положил я завет ходить ногами, яко же и горний учитель наш, Исус Христос! – ответил инок, смягчив суровость ответа светлою улыбкою лица.

А лицо и вправду белое у него, словно бы сеяная мука или снег – или свет? Светлое! «Светоносное» – скажет поздним вечером, проводив гостя, Мария. Семен сам не увидел света, ему показалось только, что в лице инока была необычайная белизна.

Вот они сидят все перед ним: седой, сухо-подбористый, словно бы застывший в годах на века Алексий, его совесть, и зов, и совет, и укор; Стефан, коему поверяет он тайны свои и который умеет слушать, и изречь, и утешить порой; и третий, юный, неведомый, пред которым Маша только что, невесть почему, опустилась на колени… Вот они сидят и ждут, а он сам чего ждет: утешения? ободрения? веры?

– Все ли сказано этому иноку? – гневает про себя князь, не понимая уже, зачем звал, зачем послушал Алексия. Еще один монах, еще одна исповедь. – Я позвал тебя… – начинает он затрудненно, сдвигая сердитые складки лба.

– Прости, князь! – перебивает его молодой инок. – Мне уже все ведомо от брата моего Стефана!

– И что скажешь ты, что изречешь? – спрашивает Семен, желая (и не желая вовсе) услышать новые слова утешения, новые ободрения и призывы к твердости духа…

И Алексий взглядывает на Сергия сожидающим взглядом – верно, тоже хочет тех утешительных слов.

– Кару Господню надобно принимать без ропота! – говорит молодой монах.

– Кару? – переспрашивает Семен.

Ради гостей он приодет и причесан, в зеленом травчатом шелковом сарафане, в тимовых сапогах[29], шитых жемчугом, но в душе его та же прежняя сумятица чувств и он не враз и не вдруг понимает молодого инока.

– Для чего ты позвал меня, князь? – спрашивает инок в свой черед. – Любой чернец скажет тебе то самое, что скажу тебе я. Надо трудиться, прилагая все силы свои, до последнего воздыхания, не лукавя и не ленясь. И тогда воздастся тебе то, что должен ты получить по изволению свыше! Так пахарь взрывает землю, и сеет зерно, и знает сроки свои, и верит, что взоранная пашня не зарастет лебедою, что семя взойдет и что хлеб не сгниет на корню. И, зная, веря, уповая, все-таки отдаст пашне все свои силы, так что и не спит и почти не ест порою. И это каждый год, и всю жизнь, невзирая на тощие лета, на дожди и мразы, губящие обилие, с единым упованием – Господу Богу своему. И пахарь вознагражден всегда, ибо жив народ и хлеб не иссякает у трудящегося в поте лица своего. И это чудо, ибо помысли, князь! Единое лето токмо не была бы засеяна земля, и единым летом окончил бы гладом дни свои русский народ! Но прошли века, и лихолетья, и беды – и еще не настало лета без засеянных нив и без урожая хлебов! Тут недород, там война – привезут из соседней земли, из соседней волости. Кольми паче мы все, кормящиеся со стола пахаря, должны работати ближнему? И ты, князь, не прежде ли всех?

– А ежели прилагаю труды, и пасу, и храню, но за грех прошлый, минувший грех казнит и казнит мя Господь?

– Ты созвал меня, князь, сюда повестить мне что или вопросить? Паки повторю реченное: кару надо принимать без ропота.

– Но свобода воли? Добрые дела? Значит, все тщетно и все предопределено свыше?

– Предопределенное предопределено, прежде всех век! Об этом тебе глубже и вернее речет мой брат Стефан. А кара дается за грехи, совершенные в мире сем, а отнюдь не прежде всех век, не до создания мира! Только и то скажу: человек не один в мире, он отвечает и за род, и за народ, и за язык свой – за всех, ибо все вместе и вкупе. И это тебе ведомо, князь! Бояре в думе твоей гордятся делами предков, по местническому счету емлют почет и должности, по грехам предков теряют места и почет. Тако и Господь наказует за грехи обчие! Может и весь народ казнить за нечестье царей своих, может и царя казнить за грехи народа. Помысли о сем: ты что бы предпочел, князь?

– Труден твой выбор, монах, страшен и вышний суд! – мрачно отмолвил Семен, опуская голову.

– Нет! – светло и спокойно возразил Сергий. – Ведь не страшно тебе принимать воздаяние за праведные дела других? И о том помысли такожде: можно ли христианину думать о себе только! Тому, кто неложно служит Господу, монах он или мирянин, смерд или князь, все одно надлежит отвергнуть самость, забыть о величестве своем, ибо никто выше Небесного Отца, и работати ближнему, забывая себя самого! Опять скажу: не трудно сие! Взгляни окрест и помысли, княже: не токмо монах, но и всякая женка в дому, в печаловании о муже и детях, не забывает ли о себе самой? Не есть ли этот пример вседневный всем нам в укор и в поучение?

Семен сидел, опустив голову. Монах говорил обычное, ведомое любому и всякому, но говорил необычно. Получалось, что весь народ, все окрест живущие, христиане суть и только он, князь, в гордости своей мыслит надстоять над прочими, величаясь своею бедою. Мысль была несносна и рождала в его душе тягостный, быть может, греховный отпор.

– Но, значит, ежели свершено зло и кара неизбежна, – спросил он, угрюмо и прямо глядя монаху в глаза, – то напрасны и наши старания, тех, кто проклят свыше?

Сергий улыбнулся в ответ.

– Сам же ты не мыслишь этого, князь! – отмолвил с дружелюбным упреком. – И веришь, и хочешь видеть детей своих чистыми от греха? Как же ты добьешься сего, ежели покинешь всякое упование?

– Ну а злых, – не уступал князь, – тех, кто лишь для себя? Почему не наказует их Господь, иногда награждая и долгожитием, и роскошью в мире сем?

– Нашими ли смертными очами видеть истину? – усмехнулся Сергий. – Ежели у кого отнята жизнь вечная, долог ли для него самый долгий земной век? А дальше пустота, ничто!

– Но ежели таковых много? – Князь подался вперед, вперяя в монаха свой лихорадочный взор. – Не реку о себе, но ежели таковых много?!

Сергий осуровел лицом.

– Надобно помнить, – сказал, – что праведный неправеден есть, ежели снял с себя ответственность за грехи мира. Искуплением, покаянием, кровью, жертвою смываются грехи. Христос сам взял на себя зло мира, взойдя на крест. Путь указан! И непрестанен путь жертвенности. Опять не надо измысливать излишней трудноты, князь! Такожде вот мужики идут на войну не с мыслию о наживе и грабеже, но зная, что идут умирать, защищая землю свою. Идут принести жертву за други своя. И чья жертва святее, те и побеждают в бою. Я говорю о главном. Надобны и тщание воевод, и оружие доброе, и обилие, и порты, и кони. Но и на все то такожде потребны вера и воля переже всего, дабы сотворить и, сотворивши, доставить, не расхитивши непутем. Трудитеся со тщанием о Господе, и воздастся вам!

– Инок, помолись обо мне! – тихо просит Семен.

– Я уже благословил супругу твою, князь, и твое будущее дитя. Но молись и ты, молитва моя не святее иньшей. Не ослабы, набольшей трудноты и воли к преодолению ее надобно просить.

И почему Семен, не чаявший делать этого еще минуту назад, вдруг стал на колени и, стоя так, не стыдясь ни Алексия, ни Стефана, робко принял благословение от юного годами инока, непонятного ему и непонятно как, не говоря совсем утешительных слов, успокоившего великого князя, словно передав Семену часть своей незримой силы, часть света от своего светлого лица?

Выходили в глубоких потемнях. Сергий, отказавшись от возка, направил стопы к Богоявлению, дабы, соснув на мал час в келье Стефана, в сумерках раннего утра уже идти по дороге прочь от Москвы и вскоре, обув лыжи, унырнуть в лес, чтобы уже поздно вечером вновь читать часы в крохотной церковке в своей лесной далекой обители.

А у князя Семена с Алексием назавтра состоял о Сергии разговор.

– Мало их, и живут в ужасающей бедности, верно как апостолы первых времен, – рассказывал Алексий слышанное от игумена Митрофана.

– Помочь им обилием? – готовно отозвался Семен.

– Нельзя. И не надобно! – со вздохом отверг Алексий. – Пробовал я… Вот что получилось из того!

Князь, нахмурясь, отвел глаза. Оба они любили Стефана, и оба поняли недосказанное.

– Сложен и неуследим путь святости и подвига! – продолжал Алексий. – Надобно токмо не подавить, не сломать его в самом истоке, как редкое растение цельбоносное, на которое опасно наступити ногою. Не трогай его до поры! А там и возьми, и прими в себя благая и добрая, и вылечит тя! Тако и праведник в мире сем: от него, егда произрастет и выстанет, истечет свет надмирный и спасение во гресех сущим!

Глава девятая

Споры на этот раз возникли с суздальским князем о причте церковном (права распоряжаться которым требовали для себя московские духовные власти). Вновь грозил отпасть Новгород, а Джанибек опять звал Симеона в Орду.

Отец завещал: «Держи, и даже когда станет до ужаса трудно, все равно держи!» Вот он и держит. И кажется, добился немалого.

«Неужели жизнь – это только долг и труд? – думал Симеон, отплывая в Орду. – И еще постоянное отречение от себя, постоянная жертва за други своя, повторение крестного подвига Спасителя, о чем толковал удивительный радонежский подвижник… Должно так! Попросту в молодости, когда изобильно кипение сил, кажет, что в жизни есть и утехи, и радости бытия. А есть только долг и труд, подвиг, непрестанное усилие, освободить себя от которого – значит попросту умереть. И ничего иного. Все прочее – мара, обман, земная пляска восточной рабыни, непонятные слуху стихи, все то, чем прикрывает Джанибек царственное одиночество свое…»

Возвращался Семен из Орды уже посуху. Семейные вести настигли его в пути. Двенадцатого октября у брата Ивана родился сын, нареченный Дмитрием[30].

Вельяминовы, всею семьей, ходили именинниками, хоть и мало кто мог догадать в ту пору, какая судьба ожидает новорожденного княжича, да и вовсе не думал никто!

Великая княгиня Мария разрешилась от бремени в начале зимы, с первым снегом. Сына назвали Иваном, в память деда, Ивана Калиты. Младень благополучно сосал грудь кормилицы, избранной целым боярским синклитом, и упорно, невзирая на все страхи родителей, оставался живым.

Мария всерьез повторяла, что это совершилось по молитвам удивительного Сергия.

Земля расстраивалась, богатела, полнела людьми. Полнилась земля! Все новые росчисти, новые починки и деревни возникали кругом Москвы. Умножались мытные сборы, тучнела торговля. Еще год, вырванный у беды и войны, сосчитывал для себя Симеон, озирая со стрельницы возросший город.

А беда уже шла, уже черная ее тень, обогнув западные страны, коснулась русской страны. Летом открылся мор во Пскове.

Ветер-вестник шумит над землей. Он пришел издалека, он видел Солнечный Град, Сринагар в далекой Индии, откуда прикатила беда. Он видел трупы купцов на дорогах, он пришел повестить, что наплывает беда.

Ветер гудит в высоких кровлях, тяжко рокочут, хлопая друг по другу, тесовые драни на крыше княжьего терема. Ветер гудит, завывает в дымниках, ветер вжимает, стараясь выдавить, слюдяные оконницы.

Мария кормит сына, поглядывая с тревогой наверх. Там что-то грохочет, тонкие струи холода ползут по покою, колебля желтые огоньки свечей в стоянце. Князь подымает заботное чело, слушает ветер. Ордынская грамота у него в руках трепещет, чуя застенное дыхание далекого холода. Гудит, высокими голосами, переговаривает где-то вверху, колотит и рвет, и вот уже с тяжким грохотом рушит куда-то вниз, уносит дощатые кровли. В сумерках на красном, цвета крови, разливе вечерней зари летят по воздуху, ныряя развихренной птичьей стаей, узорные драни с крыш теремов, куски соломенных кровель, какие-то сорванные портна, ветви, хворост и сор. Застигнутые ветром горожане гнутся едва не до земли, двумя руками удерживая платы и шапки, бредут с натугою против ветра, отворачивая лица от упругих струй. А ветер тщится раздеть, сорвать и ферязь, и платье, холодными лапами шарит по телу, взметывая кур, с всполошным криком летящих по воздуху, разом выплескивает воду из бадей, несомых на коромыслах из реки, и вода, точно живая, долгими струями летит, рассыпаясь в мокрую пыль. Ветер выметает улицы, ломает деревья, выглаживает траву…

– Крыши порвет! Опять лес и дрань подорожают в торгу! – говорит князь, прислушиваясь к голосу ветра.

Княгиня продолжает кормить, прикрывая дитя распахнутыми полами летника, думает: не стало бы иньшей беды!

Она слегка раздобрела от третьих родов, уже не прежняя тонкая девушка. Широковатое лицо отвердело, взгляд стал тихим, светящим спокойною радостью материнства. И князь уже не тот, складки на его челе уже не разглаживает улыбкой, жестче стали волосы бороды, костистей лик. Первые, робкие еще нити седины чуть заметно осеребрили волосы. Это еще не старость, далеко не старость! Мужество.

С мужеством приходит покой, яснеют воля и ум. Его тревожат дела в Смоленске, его опять тревожит Ольгерд, и только мор, открывшийся во Пскове, пока еще не тревожит его. Ветер, о чем ты шумишь в вышине над Русской землей?

Глава десятая

Весною дошли вести, что Ольгерд заключил союз с князем смоленским и уже послал литовскую конницу к городу, мысля захватить Брянск или Ржеву.

В думе, обсудив, порешили было послать грамоту хану, но Семен, выслушав всех, покачал головой и, обведя отвердевшим взглядом собрание, рек:

– Ныне надобно слать не грамоты, а полки!

Споров не было. Как-то разом уяснело, что князь прав.

Ольгерд, вовремя оценив размер и мощь московской рати, охватившей полумесяцем более сотни поприщ пути, послал посольство о мире.

Семен сидел в походном шатре за раскладным стольцом. Мерно гудела земля от проходящих полков. Литовские послы кланялись и подносили подарки. Семен медленно читал писанную по-русски литовскую грамоту. Поднял сумрачное чело.

– Ратные ваши уходят? – просто спросил и устало. Подходы посольские были уже не нужны. Полки в боевых порядках переходили Поротву.

Литовские бояре наперебой начали уверять, что произошла ошибка, что великий князь Ольгерд не думал…

– Сейчас не думает! – перебил Семен. – С вами пошлю слухачей. Мирную грамоту подпишу ныне, но, ежели к завтрашнему дню хоть один литвин останет в пределах Смоленской волости, быть войне! И скажите брату моему, великому князю Ольгерду, боронил бы мир честно и грозно, без лукавства и пакости!

От смоленского князя потребовали порвать ряд с Литвой и вернуться в волю ордынского хана и великого князя владимирского.

Пора было уходить. В полках великого князя начинался мор.

Черная смерть ползла по стране. Вымер целиком Белозерск, вымер целиком город Глухов. В Смоленске осталось двенадцать человек. Они вышли и затворили город. Пустыми стояли дворы, только воронье да бродячие псы шастали по дорогам. Некому было хоронить последних мертвецов, некому грабить открытые дома. Тати вымерли тоже.

В стихийных бедствиях такого размаха современникам событий чудится всегда нечто эсхатологическое, потустороннее. Мозг отказывается принять, что перед ним слепая случайность. Мыслится вмешательство высших сил, приходят на ум слова о каре Господней, о массовом наказании за грехи.

Черная смерть, родившись в глубинах Индии и пройдя по городам Азии и Северного Причерноморья, выжгла, заморила Италию, Францию, Испанию, Англию, Германские страны, Польшу, Литву и Русь, откуда вновь опустилась по Волге, обратным уходящим потоком снова опустошив золотоордынские города. Словно многоглавый дракон, подъяв черные пасти, начал съедать, выжигая, средневековый европейский мир, отворяя дорогу – чему? В этом окольцевавшем Европу движении, в этом шествии смерти из страны в страну, все время по краю континента, постепенном, словно проползание огромного змея, в этой замкнувшейся наконец цепи зла трудно было, в самом деле, не узреть некоего ниспосланного народам ужаса, кары – или, напротив, испытания мужества и полноты сил?

И что унесла и что принесла она Западу? Сказалась ли на том смутном, спорном и до сих пор непостижимом для историков явлении, которое мы зовем Возрождением, или Ренессансом?

А на Руси? Что сотворила с Русью черная смерть? И что унесла и чему отворила дорогу? Почему сразу и вдруг после чумы, долженствовавшей, казалось бы, на годы и годы задержать и остановить всякое развитие ремесел, торговли и городов, начинается подобное вихрю бурление, сталкивают, и рушат, и вновь восстают из праха, являя волю и дерзость к борьбе, силы народные, с неслыханными до того упорством и верой?

Может быть, подобно весеннему палу, после которого начинает гуще расти трава, черная смерть, выморив всех без разбору, открыла дорогу молодости, тем, кто, оставшись в живых, не пал духом и не потерял веры в себя и в победу добра?

Невзирая на мор, скакали послы, заключались и расторгались договоры, шла упорная борьба за русский митрополичий престол, и вымирающая дума «едиными усты» высказалась за то, чтобы хлопотать о поставлении Алексия в митрополиты русские вослед Феогносту. Шестого декабря[31] умирающий Феогност хиротонисал[32] Алексия во епископа Владимирского и благословил после своей смерти на митрополию.

Феогност умер весной, успев проститься с Алексием. Через день заболели дети великого князя.

Симеон пережил смерть своих детей не надолго. Ему было уже незачем жить, и он сам просил смерти у Господа. Алексий после его смерти чуть поправил завещательную грамоту, с тем чтобы весь удел великого княжения безраздельно переходил к его брату Ивану, тем вводя новую форму наследования, доднесь небывалую на Руси. Да Семен, умирая, и сам передавал власть Алексию, яко местоблюстителю престола.

Князь скончался двадцать шестого апреля[33]. Вскоре, как раз за сорок дней до рождения сына, погиб от чумы его брат Андрей, отец будущего Владимира Храброго, прославленного московского воеводы. Летом Иван Иваныч, единственный оставшийся в живых, поехал на поставление в Орду, куда уже кинулся суздальский князь и поддерживавшие его новгородцы. Но Джанибек, и после смерти Семена не изменивший дружбе с ним, передал владимирский стол его брату, князю Ивану Ивановичу. Алексий на ту пору уже уехал на поставление в Царьград.

Глава одиннадцатая

Вечером после похорон Семена Алексий остался ночевать в монастыре Святого Богоявления. Ему не хотелось занимать митрополичьи покои до тех пор, пока из Царьграда не воротят послы, хотя как местоблюститель он имел на это право. Однако у Алексия были свои правила и свой взгляд на природу власти, выработанный единожды и навсегда. Строгий с нижестоящими иерархами, он был строг прежде всего к себе самому и никогда не дозволял себе лишних или поспешных действий, как не дозволял своему телу роскошей и праздного отдыха.

Стефан, который всю зиму исповедовал и причащал умирающих, обмывал трупы, отпевал и хоронил, чудом оставаясь в живых, так что, завидя высокую черную фигуру, московляне бросались перед ним на колени, словно перед Спасителем, в этот вечер вознамерил поговорить с Алексием, ибо из Радонежа дошли до него слухи, что вся семья брата Петра умерла и дети остались одни.

Алексий выслушал богоявленского игумена молча. Кивнул, о чем-то думая или соображая свое.

– Брат Игнатий заменит меня в управлении монастырем! – присовокупил Стефан.

– Не заменит! – кратко отверг Алексий, слушая и не слыша наступившую в келье тишину. – Повести мне, сколько осталось в живых иноков? – спросил он после долгого молчания.

Стефан ответил. Алексий коротко вскинул глаза. Укорил:

– Вот видишь? – Еще помолчал и заговорил спокойно и твердо, глядя в огонь: – Инок отвержен мира, и мир чужд для него! Уходя в монастырь, мы умираем для мирской жизни и близких своих. Мнишь ли ты, что Господь, в силе и славе своей, не озаботит себя участью младеня? Не пошлет добрую душу, поставив ее на путях сироты? Ты уже впал единожды в обольщение мирского соблазна и видишь сам теперь, к чему это привело! Князь Семен должен был умереть бездетным, и сумел ли ты помешать веленью судьбы?

– Должен был… умереть? – с запинкою повторил Стефан.

– Да! – жестко отмолвил Алексий, – Он знал это сам, хотя до последнего часа и боролся с судьбой!

– Господь карает лучших? – угрюмо вопросил Стефан.

– Мы не ведаем, Стефане, на каких весах и кто весит наши судьбы. Смертному не дано сего знания. К счастью, не дано! Могли бы мы жить, зная о таком наперед? Князь Семен взял на себя бремя отца своего, но возжаждал утех земного счастья, позабывши страх Божий в сердце своем. Он был лучший князь, а Иван будет худший, и все же кара Господня пристигла именно его, а не слабого духом Ивана. Власть должна быть бременем, и, пока она бремя, стоит нерушимо. Когда же превращает себя в утеху, всему наступает конец, и даже то, что мнилось твердее твердыни, неостановимо рушит в пыль!

– И князь Семен…

– Исчерпал при жизни своей утехи мира и перед гробом узрел, сколь временен свет земного суетного бытия!

– Но он будет спасен! Там, за гробом?

– Это знает Господь! Не я! Я ведаю только одно: бремя свое он все-таки нес и донес до могилы. Будет прощен народ – и будет прощен князь Симеон вместе с племенем своим. Погибнет народ – и кара Господня пристигнет усопшего князя. Грядущие после нас оправдают или осудят наши труды.

– Отпусти меня, владыко Алексий! – тихо попросил Стефан. – Я слаб, я хочу уведать, что сталось с моими детьми!

– Ступай, Стефане! – воздохнувши, отмолвил Алексий, помолчав. – Но помни, что ты надобен и обещался не мне, но Господу Богу своему!

В сумерках весенней ночи по мокрой, местами еще даже не протаявшей дороге на Радонеж шел с посохом высокий черный монах со странническою сумой за плечами. Он явно торопился, хотя и шел размеренною твердою поступью привыкшего к пешему странствию человека. К полудню он отшагал уже более сорока верст. Мертвые деревни встречались ему на пути, с растворенными дверьми, где, наверно, в полутьме клетей лежали непохороненные мертвецы. Он не глядел, не заходил туда. Он шел все вперед, и посох в его руке мерно подкреплял широкий шаг странника. К вечеру он был уже под Радонежем и, услышав издали разноголосый собачий брех, широко перекрестился. Раз есть собаки, значит есть и жители, значит Радонеж не вымер целиком, хотя и стоит на проезжем пути!

Уже в потемнях он постучал в двери высокого, потемневшего от дождей и непогод дома рядом с церковью. Изнутри детский голосок ответил:

– Кто там?

Инок отступил на шаг, отер рукавом вдруг и разом вспотевшее чело, прокашлял, прежде чем ответить:

– Это я! Твой отец, Стефан!

Двери отворились. На пороге стоял глазастый тоненький мальчик, до боли в груди напомнивший ему Нюшу.

– Здравствуй… дяденька! – ответил, запинаясь, отрок и покраснел. – Входи! – Примолвил он, отступая внутрь горницы.

Скоро отец и сын сидели друг против друга за грубым кухонным столом. Печь, однако, была истоплена, и на столе лежали хлеб и горка печеной репы. Мальчик рассказывал:

– Тетя Катя умерла, и дядя Петя тоже умер, вслед за нею. И его тоже похоронили. И братик умер, и сестрички все умерли, и их всех похоронили во-он там! И я тоже рыл могилки, и обмывал, и все делал! А потом пришла тетя Шура и сказала, что будет тут жить, чтобы я тоже не умер с голоду.

– Какая это тетя Шура?

– А Тормосова!

Стефан покивал головой, украдкой смахнув непрошеную слезу с ресниц.

– Дядя… Батя! – поправился мальчик, покраснев. – А я в монахи хочу! Как дядя Сережа! Как отец Сергий! – поправился он, снова зарозовев. – Отведи меня к нему! Тетя Шура бает, некогда ей и далеко… А землю, и коровок, и коней пусть забирают Тормосовы!

Нюшин сын, кажется, все уже обдумал задолго до прихода отца. Стефан сидел, опустив голову. Покаянно молчал, поминая слова Алексия и свое давешнее неверие в Господнюю благодать.

– Ты очень хочешь в монахи? – спросил он, подымая голову и остро вперяя взгляд в васильковые очи сына.

– Ага! – кивнул тот. – Я и молитвы читаю, и мясного не ем, как дядя Сережа, как отец Сергий, – снова поправился он, – и с ребятами не играю, могу и ночью не спать! Очень хочу в монахи! Я сам, когда братика хоронил, и обмывал, и рубашечку ему надевал чистую, и не боялся совсем. Вот! Я все буду там делать: и воду носить, и дрова колоть, и на молитве стоять с дядею Сережей! Скажем только тетеньке Шуре и пойдем, да?

Стефан сидел за столом, не глядя на отрока, и, опустив голову, тихо плакал. Горячие слезы капали на тесовый пол. Быть может, только теперь ему и предстоит совершить достодолжное: отвести и передать Нюшиного отрока своему младшему брату, попросив Сергия постричь мальчика в иноческий сан. Быть посему! Он вытер слезы тыльной стороною руки и решительно встал, так и не тронув ни хлеба, ни репы. Быть может, покойная Нюша, воскреснув в этом отроке, сама пожелала заново переиначить свою прежнюю жизнь!

– Пойдем! – вымолвил он. – Отведу тебя к дяде!

Сын с засиявшим лицом набросил на плеча немудреный свой зипунишко, надвинул шапку на уши и доверчиво вложил потную ладошку в широкую руку отца, которого так и не выучился называть батей.

– Сперва к тете Шуре, да?

Они притворили за собою двери и вышли в ночь.

Глава двенадцатая

Весной на Москве собирали вытаивавшие из сугробов трупы. Черные полуразложившиеся тела, застывшие в корчах, в которые бросала их зимою, под вой метели, черная смерть, были страшны. Откуда прибрел, харкая кровью, тот или иной селянин, ныне было никому не ведомо. Мертвецов хоронили безымянными, в общих скудельницах. Всех вместе и отпевали. Над Москвою, над Кремником тек непрестанный погребальный звон.

С оттепелью мор усилил вновь. Люди падали в церквах, во время службы. И как-то уже притупело у всех. Не было того, летошнего, темного ужаса. Не разбегались, не шарахались посторонь. Отворачивая лица, подымали, выносили усопших. Каждый знал, ведал: завтра возможет приспеть и его час. И все-таки, когда летом в обезлюженной, пустынной Москве пронесся слух, что занемог старый тысяцкий, Василий Протасьич, злая весть всколыхнула весь посад. Город, упрямо державшийся, невзирая ни на что, до сих пор, разом осиротел. Тьмочисленные толпы, небрегая заразой, потекли в Кремник, к высокому терему Вельяминовых…

За той бедой – вторая, при нерешительном князе Иване давно жданная: Олег Иваныч Рязанский изгоном захватил Лопасню, когда-то отобранную у рязан московичами, полонив тестя Вельяминовых, Михайлу Александровича, не сумевшего удержать город. Теперь, по всему, в борьбе за тысяцкое к власти будет рваться боярин Алексей Петрович Хвост, а это предвещает смуту на Москве и колготу в боярах… И великого князя, как на грех, не было: Иван Иваныч все еще находился в Орде, у хана. Не стало бы нового ратного нахождения литовского! Дело Ивана Калиты и Симеона Гордого грозило обрушить в провал.

Впрочем, к Петрову дню стало ясно, что войны не будет. Подходил покос. Поставят высокие пахучие стога, потом будут парить пары, а с Ильи Пророка начнут жать жимовую рожь. А с начала августа, с всемилостивейшего Спаса, уже сеют рожь новыми семенами и убирают яровое, до сентября. И хватает – почти не спавши! – на хохот, на песни, на веселые празднества зажинок, отжинок и первого снопа. А в сентябре уже уберут огороды, и к первому октября на чистых осенних полях расстилают льны. И зимою бабы сядут трепать, золить, прясть, сновать и ткать портна.

Проходит, скатывает назад, в степи, черная смерть, оставив за собою обезлюженные города и вымершие деревни. Серебристый снег, косо и вьюжно проносясь над землею, засыпает сиренево-серые немые поля и острова леса, вздымает сугробы у околиц утонувших в зимнем серебре селений, кружит и вьется над дымниками бревенчатых истобок и соломенными кровлями клетей, где живые, собрав урожай, посеянный мертвыми, греют себя в дымном тепле курных хоромин, жгут лучины, прядут или ладят утварь, чинят сбрую и иной, надобный в хозяйстве припас, шьют и тачают сапоги, задают корм скотине, своей и чужой, собранной по вымершим починкам, и вновь сказывают сказки и песни поют, ибо смерть прошла и жизнь опять набирает силу свою.

Укрытая милосердными снегами Владимирская земля отдыхает в недолгой уже тишине вырванных у жестокого времени мирных лет. Земля еще не ведает, не проводит грядущих испытаний своих, и тот, кто окажет в средостении грозных событий, кто будет духовно съединять силы страны, пока еще тоже не ведает сужденной ему провидением великой судьбы. Вернее, не заботит о ней.

Глава тринадцатая

И ежели было бы мочно сверху обозреть холмистый, в богатой шубе лесов, рассеченный белыми, неподвижными по зиме струями рек край, в тоненьких ниточках дорог, в дымках топящихся печей, с раскиданными там и сям росчистями, неотличимыми в зимнюю пору от лесных озер и болот, – то не враз и возможно было бы увидеть махонькую, убеленную инеем церковушку на лесистой горе Маковец, верстах в пятнадцати от городка Радонежа, не вдруг увидеть и крохотный скит, оградку да горсть келий, тем паче теперь, в ночную пору, когда мерно покачивают головами высокие ели, да сыплет и сыплет звездчатый пуховой снег, и когда, лишь низко-понизку приникнув к земле, так, чтобы скрылись уже за зубчатою оградой леса и переяславская дорога, и дымки остатнего далекого селения, – возможно узреть под тяжелыми еловыми лапами следы полузасыпанного снегом человечьего житья, в коем не замычит корова, не протопочет глухо конь, не заплачет спросонок дитя, только ветер проходит над кровлями да глухо ропщет лес, и разве чуть осеребрит изнутри ледяное оконце тусклым светом лампадного пламени в келейке, срубленной в одно с хижиною, где замер сейчас между сном и явью отчитавший часы молодой монах, унесясь мечтою к давно погибшим людям и временам.

Прошлое, совершавшееся некогда с ним и вокруг него, проходит сейчас перед мысленными очами инока, но уже видимое им как бы и со стороны, как бы и свыше, словно туда, в детские воспоминания свои, принесен он теперь по аэру на крыльях морозного ветра.

Он вспоминает умиравшую девчушку, с которой, еще дитятею, в боярских хоромах под Ростовом, толковал о фаворском свете; вспоминает мужество матери, оттиравшей обмороженных, бежавших из татарского плена людей, ее всегдашнее гордое терпение и строгость, паче всего приуготовившие тогдашнего отрока Варфоломея к его нынешнему монашескому подвигу.

Четверть века минуло с той поры. Не те уже и Русь, и Орда. И отрок Варфоломей, нынешний инок Сергий, возмужал и вырос. Он подымает голову, глядит во тьму. По-прежнему воет ветер, приходя из далеких времен, и мнится, это все тот же ветер прежних, суровых лет, которые могут и повторить, могут и вновь явить себя на Руси.

Он не много прочел в своей жизни, достигнув возраста Христа, возраста зрелости, того возраста, начатка четвертого десятка лет, когда все силы души и тела получают полное свое выражение, возраста зрелого творчества, возраста мужества и свершений. Прочел не многое, но умел делать почти все. И потому понятое им было понятно прочно, как ладно срубленный угол избы, как толково сработанные сани или любое другое ремесленное орудие. Ибо и понимал он в работе и через работу. И детское, давешнее – полусказка-полумечта о свете фаворском, с рассказами брата об энергиях, пронизающих мир, укрепилось в нем, пустило корни и ответвления, возросло, одевшись плотью дел и свершений, и приняло строгий очерк познанного для самого себя и навек, познанного душою и безотрывно от души, по-крестьянски, когда мужик постигает лишь одну из тысячи мыслей, высказанных книгочием, но, постигнув, бестрепетно идет за нее на костер.

Так, Сергий понял, что когда ссылаются на то, что греки называют «экономикой» (и что, кстати, означает не более как хозяйскую бережливость), на зажиток, на оскудение животов, на то, что то или иное «коштовато», «не в подъем», что не хватает, мол, серебра, не по средствам (и при этом кивают на иных, те средства имеющих), то люди обычно лукавят, прикрывая разговорами о зажитке, об «экономике», обыкновенную лень, свое нежелание что-то содеивать или духовную скудоту свою. Ибо надобны лишь топор да руки, и порою тот же самый мужик, который плачется, что по недостатку животов третье-де лето подряд не в силах срубить новую клеть под зерно на задах, вдруг и сразу теряя на пожаре все нажитое, да еще в самом исходе августа месяца, исхитряется (всего-то и есть что топор, да выведенная в последний миг из горящего сарая лошадь, да волокуша, что стояла на усадьбе, вдали от огня, да баба, вымчавшая из того полымя материну икону да испуганного дитенка, тоже в одной рубахе; почитай, как спала, так и выскочила простоволосая и босиком), и тот мужик исхитряется вдруг, – когда и соседи не в помогу, потому как вся деревня взялась огнем до серого пепла, – исхитряется до снегов и избу срубить, и клеть поставить новую, и амбар. И хлеб в клети лежит, и баба за сляпанным кой-как станом, глядишь, уже напряла ниток и ладит натягивать основу для холста, а сам, крякая, мочит шкуры, и уже дымок завивает из дымника от еще сырой, еще не просохшей, только что сложенной печи, а по первой пороше навозит лесу, и к весне казовитый новый сруб будет стоять на усадьбе на подрубах, – только разбирай и клади на мох, – краше и выше прежнего, и мужик, сплевывая, щурясь, поглядывая на свое хоромное строение, будет хвастать, привирая малость… Да тут и без прибавки помыслишь – покачаешь головой! А в иную пору, на ветрах, за пять лет три пожара, и глядь – стоит она, деревня, та же, что и была, и на том же месте стоит!

А уж про ратное дело и говорить не приходит: как ни оборужи воина, а коли духом слаб, коли нет в душе, в сердце тех самых энергий, – бросит и щит и бронь, и давай бог ноги! Только его и видели. А в ину пору, когда есть то, незримое, с одними копьями самодельными пойдут и сомнут и кованых рыцарей, и татарскую страшную конницу…

Какая тут «экономика»! Когда четверть века назад лучший град на Руси, Тверь, дымом унесся в небеса и все лишь прятались по лесам да молили: минуло б нас только! Да мало ли на земле богатых градов и великих царств, гордых, утопающих в том самом зажитке, но оскудевших энергией, обращено в пепел и дым, испустошено и разграблено находниками, у которых и вовсе никакой «экономики» нету, только конь, да лук, да копье, да сабля, взятая с бою, как и бронь, у того самого сильного и богатого соседа, исчезнувшего ныне с лица земли.

А энергия, незримая в нашем тварном мире, она есть или нет ее, и ежели нет, – как, говорят, ныне настало в Византии, как было еще сто лет назад на Руси, когда пришли татары и не обрели себе супротивника в великой исшаявшей почти без бою стране, – ежели ее нет, то и сила не сильна, и зажиток! Да что тогда зажиток?! Все делается ею, энергией, и когда она есть, то и надо ее соединить, выпестовать и направить на добро. И начинать, не лукавя, надо с себя, а затем… Затем наступает через ближнего своего!

Беседы с Дионисием, к которому в Нижний ходил он после того давнего юношеского быванья еще не раз, очень укрепили Сергия в этих его мыслях. А Дионисий требовал противустать татарам, многажды подвизал на то князя своего, и Сергий, молча выслушивая пламенные глаголы «слов» Дионисия, учился у него пронзительной любви к родине, учился думать и сопоставлять, и ныне не зря пришло к нему давнее воспоминание о Щелкановой рати.

Время памяти протекает с разною поспешливостью, высвечивая вершины и минуя налитые мглою забвения лога. И то, что высвечено памятью, оживает порою с такою свежею болью, словно бы совершилось только вчера!

Сергий, медленно приходя в себя, слушает тяжкий, слитный, подобный шуму моря, гул елей. Сознание все еще как в волнах тумана, из которого, твердея, проступают очертания днешних трудов и забот. Вторгается в ум, вытесняя гаснущие видения детства, давешняя пря с братией (вновь угрожали разойтись, коли сам не станет игуменом) и осознание того, что дело, созданное им, и долг христианина – служение ближнему своему – требуют от него (и Алексий требует, и Дионисий, верно, потребовал бы того же!), чтобы он согласился игуменствовать в обители Святой Троицы… И значит, расстаться совсем с одиночеством, возлюбленною тишиной, с исихией, – ибо в непрестанных трудах руковоженья братией возможет ли он сохранить вовне и внутри себя возлюбленную тишину? Но все: и требовательный голос братии, и воля Алексия, уплывшего в Царьград, и даже давешний сон, говорили ему вновь и опять, что он уже не волен в себе, что поставленье и последующее руковоженье обителью стали его долгом, крестною ношею, а долг, обязанность (это знал из трудового опыта своего) есть первая ступень всякого постижения, ниже и постижения божества!

И заслониться Митрофаном, которого он было перетянул, уговорил переселиться в Троицу, не удалось. Старый игумен, поживши в обители меньше года, отошел к праотцам. И вновь все сошлось на нем, Сергии.

Стать игуменом! В тяготах поприща сего Сергий не обманывал себя нимало. И то, как отнесется к его избранию родной брат Стефан, понимал тоже.

Глава четырнадцатая

Томительный, с оттяжкою, первый удар в невеликое монастырское било заставил его подняться с колен и поспешить с утренним правилом. Жизнь вступала в свои права, возвращая дух в оболочину бренного тела и телесных, хоть и строго ограниченных им для себя надобностей. Вступив в хижину и мысленно сотворив краткую утреннюю молитву, Сергий подошел к рукомою.

Михей, почуяв наставника восставшим ото сна, подсуетился, стряхивая остатнюю дрему, и, бормоча молитву, начал торопливо бить кресалом по кремню. Скоро первая лучина, разом выхватив из тьмы бревенчатый обвод груботесаных стен хижины, затрещала, распространяя в тесноте жила смолистый аромат сосновой щепы. И ветер, и слитный гул леса приумолкли, отступили посторонь от светлого круга кованого короткого светца, всаженного в расщеп изогнутой еловой ветви, вокруг которого по стенам хоромины шевелились и плавали огромные тени двух человек, оболакивающих себя к выходу в церковь.

Сейчас, при свете огня, можно рассмотреть хозяина кельи. Суховатый и просторный в плечах, легкий телом, в коем не чуется ни капли жира, ни золотника лишней плоти, лишь мускулы и сухожилия, обтянувшие ладный костяк. Со здоровым румянцем в глубоких западинах щек, он движется с такою скупою точностью движений, которую дают сдержанная сила и многолетний навык к труду. Борода его отемнела и огустела, прежнее легкое солнечное сияние стало рыжеватою окладистою украсою мужа. Густые пряди долгих, когда-то свободно вьющихся волос заплетены теперь в короткую косицу. Долгий прямой нос выдает породу: не было в боярском роду Кирилла мерянской крови, наградившей московских русичей пресловутой курносостью. Но больше всего с отроческих лет изменился взгляд Сергия. Вместо распахнутого миру и добру почти ангельского открытого взора Варфоломея теперь смотрелся лик того, кто и соболезнуя, как бы глядит с высоты: высоты опыта и мудрости. Усмешливость, прячущаяся в бороде, и умные зоркие глаза, от которых, – поглядев подольше, – становит грешному человеку торопко и неуютно на земле. Знал ли он сам, как изменился его облик? Навряд Сергий, даже отроком будучи, гляделся когда в полированное серебро зеркала! Но то, что внутри себя он изменился безмерно, Сергий знал, чуял, да и ближние, те, кто окружал его, не дали б ему ошибиться намного. Вот хоть то, как преданно и тревожно взглядывает на него Михей, стараясь и не умея еще повторить каждое движение наставника… Когда-то он сам старался так же походить на брата Стефана! Сергий усмехнул в душе, наружно не дрогнув и бровью, и выпрямился, затягивая кушак. Собрались круто, даже второй лучины зажигать не пришлось.

На дворе все так же ярилась вьюга. Мглистое небо низко неслось над землею, и пахнущий сырью ветер больно хлестнул по лицу снежной крупой, прогоняя последние остатки ночного сна.

Мужики в деревнях теперь уже, верно, повыехали к поставленным с лета стогам, а бабы затопили печи. Сергию, охлынув сердце теплом, припомнился Радонеж: утренняя дрожь молодого тела, белый пар из конских ноздрей и гордость предстоящим мужеским трудом, когда он, отроком сущим, об эту пору выезжал с возами за сеном.

Из тьмы со всех сторон выныривали темные фигуры монахов, согбенно, с закутанными лицами бредущие сквозь режущий ветер к церкви. Сергий мысленно пересчитывал умножившуюся братию. Не пришли трое. Старик Онисим и Микита, повредивший ногу топором, лежали больные. Кто же третий? До той поры, пока их было всего двенадцать, порядок не нарушался отнюдь. (Тринадцатым стал архимандрит Симон; чтобы не делать исключения ни для кого, постановили тогда впредь уже не ограничивать числа братии.)

Ставши настоятелем, он должен будет приказывать каждому, как приказывает ныне самому себе, понимают ли они это? Алексий там, в далеком Цареграде, в белых и сиреневых, как рисуют на иконах, дворцах, понимал. Понимает и Симон, смоленский архимандрит, муж многих добродетелей, оставивший родину, почет, кафедру ради бедного радонежского монастыря и круто, враз, отвергший самую мысль стать игуменом вместо Сергия. (Симон доставил серебро и припас для зиждительства нового храма. В старую церквушку братия уже не вмещалась, и груда ошкуренных бревен, приготовленных к строительству, высит теперь за оградою обители.)

А Стефана в настоятельское место даже и не предложил никто из братии! Почто? – спросил мысленно и сам, усмехнув, понял почто: нелепо было бы знаменитому игумену Святого Богоявления, духовнику покойного великого князя Семена, после града Москвы, после княжого двора и честей боярских… Вдвойне нелепо! И Митрофан в свое время отвергся игуменского служения, хотя он и мог бы… Нет, и он бы не смог! Алексий с братией правы. Иного – некого!

А он? Не пожалеет ли о пустынном одиночестве, о ночах истомы в глухом лесу, со зверьми и гадами вместо людей? Но и та жалость – грех, ибо крест должен быть всегда тяжек на раменах и, значит, возрастать с годами и опытом. Мог ли он тогда, запросто обманутый убеглым вороватым монашком, мог ли он взять на себя крест руковоженья людьми? Нет, конечно! Теперь может. И значит, надо идти в Переяславль. Не тянуть более ни дня, ни часу, разве привести в порядок дела: распорядить работами, разоставить впервые нанятых со стороны излиха юных мастеров. (И… Эх! Лепше бы ему самому браться ныне за рукоять секиры да рубить углы!) Только войдя уже в церковное нутро, он сумел усилием воли отогнать от себя кишение забот, дабы не уподобить жене, за хозяйственною суетою просмотревшей приход Учителя истины.

Ныне вновь в обители не хватило воску. В стоянцах одесную и ошуюю царских врат горели лучины. Единая свеча была укреплена в алтаре, за престолом.

Невысокие царские врата Сергий резал сам. Сам резал аналой, и тяжелые деревянные паникадила резал и украшал сам в долгие ночи одинокого пустынножительства. На миг стало до боли жаль этой потемневшей церкви, которую ставили они когда-то вдвоем со Стефаном!

Недолгие первые годы лесного подвижничества мнились теперь бескрайно долгими, столь многое явилось содеянным в нем и вокруг него. И медведь, тот самый, приходивший к нему кормиться две зимы подряд, а затем сгинувший невестимо, казался ныне почти сказкою, передаваемой братией из уст в уста… И глухо, редкою порой, напоминался Ляпун Ерш, едва не убивший его на молитве в этой самой церкви в первое лето подвига… Его тогда спасло заступничество Матери Божией. Возможно, Сергий еще не решил того, и теперь, нынче, на пути к новой стезе, он попросит опять Матерь Божию, вечную заступницу россиян, о знамении и наставлении к подвигу…

Ныне и кельи стоят не абы как, а в кружок, задами к ограде.

Мы привыкли к тому, что селения у нас строятся улицами, «порядками», или «посадами», и избы стоят в два ряда, лицом друг к другу. Однако на русском Севере есть и другой тип расположения: россыпью, или змеей, вдоль ложа реки. Но есть и еще более древняя планировка, идущая от языческих времен, когда каждое селение обносилось тыном, огораживалось (отсюда – город) и дома в нем располагались кружком, лицом внутрь круга, в середине которого оставалось открытое пространство, куда загоняли, в случае вражеского набега, скот. Так же строили и городки, но там уже в середине помещался двор вождя племени, старейшины или князя. Это старинное расположение сохранили лишь русские монастыри с круговою, по-вдоль ограды или в самой ограде расстановкою келий. Таковым был и первоначальный облик Сергиевой пустыни, когда собралась братия. Все двенадцать келий стояли полукругом или, точнее, подковою, в разрыве которой находилась церковь.

Войдя в храм, Сергий оглядел плотную, слитую плечо в плечо толпу молящихся, для него состоящую всю из лиц, а отнюдь не из безличного человеческого множества. Вот стоит Василий Сухой, перемогающий свой постоянный недуг с мужеством, коего не вдруг сыщешь и у здорового мужика. За ним виднеется мерянское плоское и слегка косоглазое лицо Якова-Якуты, всегдашнего посыльного обители, исполнявшего каждое дело с толковой немногословной обстоятельностью. С таким не пропадешь ни в какой лесной ли, дорожной трудноте. У стены, в полутьме, замер Елисей, сын старика Онисима, молчаливый, все еще угнетенный горем: всю семью Елисея унесла черная смерть. Из Елисея будет, вослед отцу, новый хороший дьякон для обители. Прямь алтаря замер, самоуглубляясь в молитвенном рвении, Исаакий – муж строгой добродетели, владеющий редким даром духовного делания. Бросилось в очи и светлое лицо Романа, невдали от Исаакия, готовно обращенное к нему, Сергию. Тоже будет муж великих добродетелей, егда укрепит ум духовным деланием и молитвой. Там, в стороне, вкупе с Ванятою, стоит молодой инок Андроник, ростовчанин, земляк, пришедший в обитель Троицы, едва прослышав о Сергии. И из него вырастет с годами не худой делатель Господу. Доброй братией наградил его вышний промысел! Со всеми ними Сергий переносил вместе глад, хлад и всяческую скудоту первых годов подвижничества, в них верил (прочие, не выдержавшие искуса, отсеялись и ушли). Но вот иных, новых, что набежали в монастырь в последнее лето, соблазненные восходящей славой Троицкой обители, Сергий еще не постиг, ибо человек растет в подвигах, зачастую обманывая или удивляя воспитателей своих, и с каждым деянием совершенным прибавляет нечто и в самом делателе. Каковы-то будут они пред ликом навычной старым инокам рабочей трудноты? Иных Сергий, испытав, сразу отсылал от себя в мир, другим назначал различные сроки искуса и делал это, почитай, как не рукоположенный, но молчаливо признаваемый всеми глава обители.

Наконец и отставший послушник, воровато скрипнув дверью и пригибаясь по-за спинами, проник в церковь, пряча глаза и старательно крестясь. Восстал ото сна, дабы приобщиться ко Господу, когда уже любая деревенская женка, переделав кучу домашних дел, задавши корм скотине, выпахав пол, накормивши дитя в колыбели, засунув горшки в истопленную печь, начинает доить корову!

Симон, раздвинув морщины чела, мгновенным взглядом со скрытою улыбкою ответил на столь же мгновенный полувзгляд Сергия и тем отеплил душу. Когда-нибудь они заведут, как в сказочном Цареграде, в монастыре «неусыпающих», непрерывную службу сменяющими друг друга иноками. И даже непрерывное пение… Когда-нибудь. И очень не скоро еще!

Он разогнул книгу, услужливо положенную перед ним на аналой верным Михеем, и, властно отодвинув наконец посторонь все заботы, земные и церковные, начал читать, отдавшись тому, что подступало и подступило наконец с первыми гласами хора – мужского хора! Усилившегося и окрепшего с умножением братии. И когда волны стройного славословия наполнили храм, он и вовсе отдался звучному осиянию завораживающей неземной красоты, которая уносила выше и выше, реяла уже где-то за гранью телесного естества, открывая духовному лицезрению, помимо и вне сознания, горные сияющие миры. Пел хор, пел Сергий. Глубокие, мужественные, басовитые гласы твердили победу добра и света над миром зла. Реял в выси чистый детский голос Ваняты, взмывающий к небесной тверди, и рокот старческих голосов крепил победоносное шествие ангельских ратей. Высокий голос Симона легко входил в созвучие с его собственным, и ширила радость в груди, и приходило такое, когда уже не он пел, а пелось само, и уносило на волнах торжества и баюкало, и то облегченной печалью отречений, то мужеством духовной борьбы целило и наполняло святыню сердца.

Редко пелось так, как сегодня. Видимо, и всем передалось несказанное, совершавшееся в душе Сергия, и потому, отпевши канон и светилен, они глядели друг на друга слегка опьяневшие, как пьянеют светом и воздухом вырвавшиеся на волю из тесного, мрачного узилища, и радовали собою, и кто-то утирал восторженную слезу.

Глава пятнадцатая

До поздней заутрени следовало истопить, выпахать печь и поставить просфоры, а также заквасить новые из намолотой намедни муки, и Сергий, воротясь в хижину, не садясь, скоро принялся за дело. Ощупью найдя чело русской печи, он обнаружил, что дрова были уже положены и сухая лучина только ждала огня, чтобы весело запылать в прокопченном глиняном чреве. Михей, занятый уборкою церкви, еще не приходил, и Сергий, скупо улыбнувшись, сразу понял, кто озаботил себя дровами и растопкою.

Печи в обители зажигались по утрам от лампадного огня храмовой иконы Живоначальной Троицы, и Михей, назначенный учиненным братом, ежеутренне разносил огонь по кельям. Вскоре он заглянул в дверь, прикрывая полою слюдяной фонарь. Сергий принял огонь, кивком головы отпустив Михея, только еще начавшего свой обход, раздул пламя в очаге, и хижина осветилась теплым и живым трепещущим светом. Уютно потрескивали, распространяя тепло, поленья, дым, загибаясь серыми прядями, медленно потек над головою, нехотя разыскивая черное устье дымника, и Сергий, засучив рукава и омывши руки, начал раскатывать тесто.

Скрипнула дверь, и первее по духовному теплу, чем по легким детским шагам, Сергий угадал Ваняту.

Отрок, коему шел двенадцатый год, ожидал пострижения. Многие качали головами, дивясь юности отрока и про себя ужасаясь суровому нраву родителя и дяди, не поимевших жалости к цветущему детскому возрасту.

Один Онисим знал, что все было иначе, что Ванята сам заставил отца отвести его в монастырь к «дяде Сереже», что и того ранее, с первых даже не лет, с первых месяцев бытия, дитятею, оставшись без матери, тянулся он к дяде пуще, чем к родному отцу, что в минуты редких посещений Сергием радонежского дома лез к нему на колени, плакал, не хотел отпускать. И что истиною решения Сергия с братом была отнюдь не жестокость сердца, а любовь.

Онисим знал и молчал. Молчал и Стефан. Это был их собственный семейный счет и семейная тайна, невнятная более никому.

Покойная Нюша год от году легчает, яснеет. Все то тяжелое, бабье, плотяное, что проявилось в ней в годы ее недолгого замужества за Стефаном, угасает в отдалении лет. В ней все больше света, все меньше земного бытия. Помнятся только легкая задумчивость улыбки, только ветерок радости от бегущей девичьей поступи…

Он без спору уступил ее некогда старшему брату. Даже не уступил, а отступил посторонь, когда это у них со Стефаном началось. У него, Сергия, «это» началось много позже, в лесном духовитом одиночестве поздней весны. Ограничив себя в пище и усугубив труды и молитвенное бдение, он сумел тогда одолеть искус плоти. Одолел, победил, быть может сломив себя, но многое понял с тех пор и в себе и в других, приходящих к нему ради духовной помощи. Понял и брата Стефана…

Умирая в бреду родильной горячки, Нюша бормотала покаянно:

– Я была такая глу-у-упая! Мне бы тоже уйти в монастырь, где-то рядом с тобою. И приходить к тебе иногда на исповедь.

И вот она пришла, возродясь в этом дитяти, которого некогда он, Сергий, мыл в корыте и пеленал заместо матери. Пришла, задумавши свершить наконец подвиг иночества, к коему призывал ее некогда отрок Варфоломей своими рассказами о святой Марии Египетской…

И вот теперь Ванята подходит к нему сзади, уже понявши, впрочем, что дядя разгадал его приход и, только чтобы поддержать игру, не поворачивает головы. Подходит и трется, словно котенок, щекой о рукав Сергия. Ласкание, даже ребенка, греховно для монаха, но у Сергия своя мера и свое понятие о греховности, и Ванята чует ее, меру эту, никогда не преступая дозволенной грани.

– Что Онисим? – спрашивает Сергий, помолчав.

– Я воды согрел, и кашу сварил, и горшок убрал, и подмел, и дровы наносил, – начинает перечислять Ванята, загибая пальцы, – а деинка Онисим бает… – Ванята опускает голову, замолкая, и, жарко стыдясь, шепотом договаривает:

– Бает, какой я добрый… И погладил меня вот так… Отче! А это плохо, да?

– Хорошо, отроче, душевная похвала идет к Вышнему! – заглядывая в печь и морщась от жара, отвечает Сергий. – Токмо помни всегда, что иной болящий временем, в тягости, в омрачении ума, и словом огрубит тебя, и ударит… Ты же твори завсегда Господу своему и не приимь остуды в сердце ни на какое нелепое деяние болящего!

Ванята кивает молча. Отроку сему не надобно повторять дважды, как иным. Сказанное тотчас укрепляет в его памяти навсегда.

Вот сейчас он, безотрывно глядючи на ловкие движения дядиных рук, оттискивающих вырезной печатью головки просфорок – символ церкви небесной, – тщится что-то спросить, крайне важное для себя, опасаясь, однако, не огорчит ли дядю его вопрошание. Сергий (движения его рук становятся осторожнее и тверже) мысленно разрешает ребенку, и Ванята, нахрабрясь, разжимает уста:

– Отче! А ты теперь станешь игуменом, да? – Он торопится сразу же высказать главное: – И возможешь постричь меня во мнихи?!

На лице дяди колдовская игра света и теней. Глаза безотрывно устремлены на свое делание. Отрок, сам того не понимая, затронул сейчас тайная тайных его души. Он безотчетно поправляет тыльной стороною руки рыжую прядь, выбившуюся из-под ремешка, охватившего потный лоб. Полусогласие, вырванное у него намедни братией, совершенное в разуме и разумом, по понятию долга, еще не было полным согласием, вернее, не взошло еще на ту, на вторую ступень, на которой, по словам Илариона, вослед закону, как высшее его завершение, возникает любовь. И не дивно ли, что это было первое творение русского иерарха нарождающейся церкви? «Слово о законе и благодати» митрополита киевского Илариона все было посвящено этому наиважнейшему для россиян понятию высшей, благодатной любви. Почему и культ Богоматери, почему и «хождение Богоматери по мукам», почему и века спустя жесткая «прусская» система закона так была чужда русскому сердцу и уму. Да, закон, но после и выше его – благодать. Высокая любовь, согревающая сердце, дающая смысл закону, смысл бытию, ибо мертво и убого без того, без любви, без сердечного понимания самое разумное устроение! Так – на Руси. Быть может, даже и перед греческою церковью тем отлична оказалась русская, что больше и сильнее выразилось в ней начало любви Господней к миру, созданному величавою любовью, и начало любви граждан, осиянных светом Логоса, друг к другу. Почему, по словам летописца, и казнил Господь русичей так прежестоко за отпадение от любви, за измену ближнему своему! Ибо взявший крест на рамена своя уже его взял и не волен сбросить и грешен, иже уклонит с пути, паче невегласа, не просвещенного светом истины!

И у Сергия, при всей суровости подвига его, всякое делание поверялось возникающею любовью: к человеку, к труду, к зверю и гаду, ко всякому произрастанию травному (ибо живое все, вся земля!), и любовью той выверялась истина. И днесь чуял он, что на самом дне души доселе оставалось сомнение в истине, и сейчас вопрошание дитяти потребовало обнажить тайная тайных и решить духом, решить, полюбив избранный путь.

– Да, – отвечает он наконец, ощутив тот теплый ток в сердце, который означал для него всегда правоту избранного решения. – Да, милый! Ежели меня изберут! – поправляется он.

– Тебя изберут! – обрадованно спешит утвердить Ванята и, горячо приникая к Сергию, с детской пронзительной серьезностью проговаривает торопливо: – Я ведаю, что схима – подвиг! И в уныние не впаду! Ты не боись за меня, хорошо?

Сергий молчит, чуть-чуть щурясь. Долог путь, отроче, и подвиг труден, но – «Бог есть жизнь и спасение для всех, одаренных свободною волею», долог путь, и благо, что с юных лет путь этот для тебя прям и несомненен, а наставник твой уже взошел по многим ступеням, сужденным тебе в грядущем, и возможет остеречь и поддержать, ежели надо, в подвиге. Но и прямизна пути возможет стать соблазном для излиха уверенных, как то было с иными великими мужами древности… А когда ты постигнешь все, постигаемое однесь, – и токмо тогда! – приидет час все это не отвергнуть, нет, а отодвинуть от себя, как уже отодвинул он, Сергий, и взвалить на плеча иное, важнейшее и труднейшее, чем хождение с водоносами, и дрова, и уход за болящими, и даже бдения ночные и непрестанность молитв. Ибо сама молитва – токмо ступень к постижению божества, а постижение божества – лишь начаток жизни духовной. Ибо божество непостижно разуму, безлично и невещественно, и совсем не таково, как рисуют Бога Отца на иконах. (Это он и сам постиг далеко не вдруг, и то по подсказке Стефановой.)

И понять, постигнуть можно не Бога, а токмо истекающие из него энергии, ими же пронизан мир, ими он создается и разрушается. Ибо без них, без энергий света, мир – это тьма, и вещественный свет, видимый смертными очами, свет тварный, тоже сходен с несотворенною тьмой.

Но есть иной свет, немерцающий, эфирный, создающий все живое, цветы и травы и всякое произрастание плодное.

И есть свет чувственный, цветной, свет внутри нас, образующий нашу животную природу и природу всяких тварей земных.

И есть еще иной свет, свет разума, Логоса, данный только человеку. Этот свет и принес в мир Христос, поэтому он – Слово. Об этом говорит в Евангелии Иоанн: «И свет во тьме светит, и тьма его не объят». Частицу этого света каждый из нас получает при крещении. Она, частица эта, «закваска света», хранится в сердце, доколе человек не начнет осознавать свою небесную прародину. Не жизнь свершений и страстей, а духовную свою принадлежность. Тогда-то и начинается покаяние, иначе – изменение ума, приведение ума в тишину. Начаток чего – сокрушение сердечное, вопль, плач о Господе. И тогда в сердце возникает вихрь, вихрь исцеляющий, вихрь, восходящий до неба. И Господь ответно ниспосылает кающемуся отдарок нетварного света, мир тишины. Про таковых и сказано: «Не от мира сего». И этот свет возможно узреть, увидеть, как бывает видимым сияние у святых. Познавший свет становится новым человеком, духовным, то есть светоносным человеком. И нужна строгость, тайна, ибо слуги сатаны, лишенные благодати, воруют свет у верных, отягощают их разнообразною прелестью, суетною игрою ума, содеявают бывшее якобы небывшим, вселяют сомнение, уныние или гордыню в сердце праведника. О таких-то и сказано Иоанном: «Отец ваш дьявол, и похоти отца вашего хощете творити. Он человекоубийца бе искони, и во истине не стоит, яко несть истины в нем; егда глаголет – лжу глаголет, ибо он лжец и отец лжи». Посему даже и доброта, не укрепленная верою, лишенная стяжания благодати Святого Духа, может послужить отнюдь не ко благу ближнего твоего.

И только когда ты, дитя, пройдешь и постигнешь весь путь, когда единой молитвой Исусовой возможешь отогнать от себя всякое похотное пристрастие и, более того, всякое пристрастие к миру, совокупив и сосредоточив всего себя токмо на сладчайшем имени Христовом, когда ум твой станет нисходить в сердце, а сердце начнет теплеть, разогреваться и даже как бы гореть в груди, тогда только ты и увидишь своими глазами нетварный фаворский свет и постигнешь непостижное для тебя ныне. Тогда ты сам приобщишься ко Господу.

А когда уже все ступени духовного восхождения будут пройдены тобою, тогда надлежит воспомнить, что ты не лучше и не больше малых сих, и возлюбить их неложною братнею любовью, и умалиться, яко те, нищие духом, коих есть Царствие Небесное.

– Отче! – вновь спрашивает отрок, зарозовев. – А как сделать так… так… ну, как у тебя, чтобы все-все успевать, и молиться, и деять…

– Во-первых, никогда не бездельничай! – строго отвечает Сергий.

Руки его продолжают безостановочно работать, и Ванюшка, вопрошая, сам старательно помогает наставнику. Отрок по дядиному примеру давно уже понял, что можно говорить и работать руками одновременно.

– Безделье – мать всех пороков, от него и скорбные мысли, и плотское разжижение, и гордость, и зависть, и суемудрие. Видал ты, когда на улице города что происходит: колесо ли слетит у телеги, товар ли рассыплют, спор ли какой безлепый или иное что, – сколь сразу является глядельщиков? И стоят, и толкуют, и советуют каждый свое, и просто глядят, а помогают – один, двое. Всем этим прочим людям попросту нечего делать, они мыслят, как убить время, как протянуть. А Господь дал нам этот краткий век для приуготовления к тому, грядущему, и каждая минута, миг каждый, даденный нам, – драгоценен. Ибо то, что мы сумеем свершить здесь, определит наше место там, в бессмертии.

– А злым бессмертие вовсе не дано?!

– Надо быть так! Того мы не ведаем, Ванюшка! Нам сказано лишь: не судите, да не судимы будете! Так вот! Во-первых, не теряй времени. И сразу узришь, как его у тебя много! Вечером, перед сном, на молитве перебирай весь день и считай, сколько минут потерял даром, дабы впредь не сотворять того. Во-вторых, когда что деешь, собирай свой ум к деланию сему и не отвлекайся ни на что иное, пока не довершишь делания. И в-третьих, никогда не жди награды за труд. Помни, что творишь Господу своему и от него воспримешь награду. Желающий благ и помочи Божьей тут, на земле, есть неверующий в жизнь вечную. Ему надобно получить сейчас, как тем иудеям, сбирающим тленные богатства.

Сергий говорит и думает про себя: сколькие меняли, меняют и будут менять первородство на чечевичную похлебку! Я учу братию чтить Бога, сводить ум воедино, не тратить времени зря, всегда стоять на Христовых заветах: возлюби Господа и ближнего своего. Увы! Заповеди эти наиболее доступны простецам, а уже тем, кто в силе и славе, премного труднее следовать им. Даже и Антония Великого посещали сожаления об оставленном доме и розданном богатстве.

– А украсы и утехи жизни – все мара, обман! Вспомни слово Спасителя о лилиях полевых![34] – Сергий, приодержавшись, взглядывает на отрока добрым зраком: – Я укажу тебе на эту осень, багрец и золото ее нерукотворной красоты не паче ли всех шелков и аксамитов, всего, что может измыслить человек?

– Значит, ежели не тратить времени зря, можно сделать много-много? За жизнь?

– Во всяком случае, столько, что, умирая, не стыдно будет предстать пред Господом.

– И надо обо всем говорить Господу?

– Себе самому! Господь, с выси горней, и так видит наши дела и помышления, и обмануть Учителя истины нельзя.

– Дядя Сережа… Отче! Ты правда-правда пострижешь меня, когда станешь игуменом?

– Да, сыне! Да!

Глава шестнадцатая

К возвращению Михея просфоры были засунуты в печь, закрытую деревянной, подгоревшею до цвета ржаной корки заслонкой, и в воздухе стоял сытный хлебный дух.

Сергий вышел в келью, прикрыв за собою дверь. Здесь стоял застойный холод, легкий иней покрывал аналой и углы. Сергий поглядел в едва видные в лампадном сумраке требовательные глаза Николы, потом в задумчивые очи Матери Божьей и, опустившись на колени, замер в молчаливой «умной» молитве. Келейный холод, очищая обоняние, помогал сосредоточению мысли. Он знал, что Михей взошел в хижину, угадал, что с неким важным известием, хотя Михей никогда не дерзал тревожить наставника на молитве.

Уже воротясь в хижину, Сергий, внимательно вглядевшись в лик Михея, спросил, почти утверждая:

– Стефан?

– Воротилси с Москвы! – подхватил Михей торопливо. – Должно, к тебе грядет!

Стефан действительно шел к нему, и Сергий понял это прежде жданного стука в дверь.

Братья троекратно облобызались. На лице Стефана, иссеченном ветром, лежала печать усталости; верно, шагал от Москвы всю ночь, проваливаясь в снежных заметах и не отдыхая. Сергий предложил щей. Стефан покачал головою. За немногий срок, оставшийся до обедни, в самом деле не стоило разрушать постного воздержания.

Стефан сидел высокий, прямой, недоступный, уже, верно, прознавший, что брата уговорили стать игуменом.

– Худо на Москве! – сказал, перемолчав и слегка ссутуливая плечи. – В боярах нестроение! В тысяцкие прочат Хвоста, а Вельяминовых – прочь.

– Князь Иван? – вопросил Сергий, подымая очи.

– Князь по сю пору в Орде, да и не возможет противу… – отверг Стефан. – Вовсе не может! – с тенью раздражения добавил он, сдвигая брови. – Слаб! И Алексия нет!

– Почто? – вопросил Сергий хмуро. (Михей, сообразив, что ему лучше не быть невольным слушателем важного разговора, вышел на улицу, прикрыв дверь.)

– Всему виной духовная Семена, которую я не подписал! Весь московский удел великого княженья достался вдове Марии, тверянке… А Вельяминовы за нее.

– Великий князь чаял сына хотя после смерти своей… – отозвался Сергий, думая о другом.

Омрачение, наступившее на Москве по миновении великого мора, должно было наступить неизбежно. Слишком много прихлынуло из сел и весей нового народу, юного и жадного, не ведающего прежних навычаев столичного города. Со смертью старого тысяцкого, Василия Протасьича, власть Вельяминовых стала зело некрепка. Василий Васильич был излиха горяч и нравен. И уделом своим Марии должно самой поделиться с Иваном, не сожидая боярской которы. При слабом князе и долгом отсутствии Алексия любая беда может совершить на Москве! Но не с этим шел сюда Стефан, и не об этом его мысли однесь.

– Ваня у Онисима. Лежит старик! – подсказал Сергий, внимательно глядя в серое лицо брата.

Стефан поднял темный взор, понял, кивнул.

– Келья твоя истоплена, – продолжал Сергий.

Стефан кивнул снова, чуть удивленно поглядев на брата.

– Я посылал давеча Михея, – пояснил Сергий.

Лик Стефана тронуло едва заметным румянцем. Он опустил и вновь решительно поднял глаза. Приходило прошать самому. Прокашляв и еще более ссутулив плечи, он вымолвил наконец, не глядючи в очи брату:

– Ты станешь игуменом?

– Я сожидал тебя! – ясно и твердо ответствовал Сергий.

– Почто? – осекшимся голосом вопросил Стефан, гуще покрываясь румянцем.

– Мы ставили монастырь вместе! – возразил Сергий. – И ты был и есть старейший из нас!

Стефан помолчал, свесив голову, наконец вымолвил совсем тихо:

– Мыслишь, я должен сам избрать тебя игуменом?

– Или стать им вместо меня! – докончил Сергий, по-прежнему невступно глядя в глаза брату.

– Ты знал… ведал, что я приду?

Сергий неторопливо переменил лучину в светце, молча утвердительно кивнул головою.

– Ты искушаешь меня! – с упреком отозвался Стефан.

– Нет! – светло поглядевши на брата, возразил Сергий. – Крест сей тяжек и для меня тоже. А ты дружен с Алексием!

Лицо Стефана стало темно-пунцовым, потом побледнело. Сергий не знал – или не хотел знать? Или ведал и молчал?! О злосчастной женитьбе Семена Гордого и участии Стефана в этой женитьбе… А значит, знал или не знал о давней остуде Алексия?

И вот сейчас, в этот миг, подошло самое горькое, ибо смирять самого себя, гнуть, лишить славы и почестей, изгнать из Богоявленского монастыря, отказать в игуменстве мог Стефан сколько угодно и с легкостью, ибо делал все это по воле своей, «никим же гонимый», но тут сидеть и знать, что игуменства его в братней обители (отвергнутой им некогда и, как оказалось, навсегда) не хочет никто из монахов и вряд ли допустит сам Алексий, воротясь из Царьграда, – знать все это и слушать слова младшего брата, неведомо как взявшего над ним старшинство, было не переносно совсем. Вся воля и вся гордость Стефана, задавленные, но не укрощенные, ярились и возмущались пред сею неодолимою препоной. Он то опускал чело, то вновь сумрачно взглядывал в лицо брата, угадавшего нынче его нежданный для самого себя приход, приход-бегство, ибо там, на Москве, почуял Стефан с пронзающей душу яснотою, что жить вне обители братней уже не возможет никогда. Ибо только здесь возможно было, полностью отрешась от суеты и воспарив над злобою дня, помыслить о мире и судьбе, подумать и покаяти, только здесь, – понял и постиг он, – зачиналась грядущая духовная жизнь Русской земли. И теперь необходимо ему смирить себя всеконечно, дозела, но смирения-то и не хватало его душе, хотя разум Стефана властно требовал от него смирения.

И, почти падая в обморок, теряя сознание почти, он наконец после страшных и долгих минут молчания тихо выговорил брату:

– Становись игуменом ты, я недостоин сего…

Частые удары монастырского била, призывающие к молитве, милосердно покрыли его последние слова.

Глава семнадцатая

«Исихия – безмолвие, которое достигается трезвением ума в связи с взаимным контролем ума и сердца: это собственно христианское выражение бесстрастия, когда деятельность и созерцание рассматриваются не как два разных образа жизни, а, наоборот, сливаются вместе в осуществлении умного делания… Термин „исихасты“ в применении к христианским подвижникам можно проследить с XIV века».

Считается, что исихия, «умная» молитва, тонкое постижение божественных энергий, требует уединенной сосредоточенности, удаления от мира (и от работ мирских!) ради постижения нетварного света, ради приобщения ко Господу – обожения.

Сергий всю жизнь работал, и не так, как можно бы там, на юге, в горе Афон, где маслины, фиги и виноград, где тепло даже в зимнюю пору; работал в жестоких зимах севера, в снегах по пояс и по грудь, работал в надрыв сил и свыше сил. Сергий, к тому еще очень скоро оставя уединение, поднял на плеча монастырь. К нему приходили тысячи, и в час, когда страна спросила его: «Идти ли?» – он ответил ей: «Иди! Господь да пребудет с тобою!» И был духовно с ними, и люди пошли на смерть.

Сергий мирил князей и строил обители с новым общежительным уставом, где учились и писали иконы и книги, где делали дело культуры, духовное дело, потребное великой стране. Так какой же он был исихаст?

Но ведь и Григорий Палама, дравшийся на соборе с Варлаамом, гонимый и утесняемый, призывал не отринуть от себя гражданское служение, ежели сей крест пришел праведнику! И сам стал епископом Фессалоники, града, много лет раздираемого усобицею зилотов![35]

Верно так, что эти мужи в пору свою, могущественно укрепив себя самих к служению ближнему, несли идею свою в мир, людям окрест сущим, и там, где мир окрестный, как и совершилось на Руси, мог подъять сущее для него учение по слову: «Могущий вместить да вместит!» – там сдвигались царства и восставали из пепла народы и города!

Глава восемнадцатая

Михей устроился за дощатым столом, близь света, чтобы мочно было, не вставая, менять лучины в светце, и сейчас неторопливо переписывал крупным красивым уставом напрестольное Евангелие, заказанное радонежским боярином Филиппом из рода Тормосовых, как и Кирилл, отец Сергия со Стефаном, переселившимся четверть века тому назад со всею роднею-природою из разоряемого Ростова в московский Радонеж. Бывшие ростовчане упорно тянули друг к другу, и уже теперь к «своей» обители Троицы.

Сергий оглядел делание Михея, уже столь навыкшего к книжному рукописанию, что и столичным писцам было бы не в стыд показать работу ту, остался доволен. Книги переписывали уже трое, кроме самого Сергия. Един из братии, как узналось недавно, был гож и к письму иконному; надобно было теперь и то художество завести в обители. И врачеванию следовало учить! Монастырь рос, укреплялся, мужал, как мужает юноша, научась потребному рукомествию. Удаляясь в келью, Сергий сказал одно лишь: «Сегодня не спи!» Михей понятливо кивнул. Ему почасту приходилось разделять молитвенное бдение с наставником.

Сергия традиционно связывают со Святою Троицей, так что даже и икона Рублева, написанная много лет спустя после смерти преподобного, мыслится как бы принадлежавшею ему лично. Однако в моленном покое Сергия, в его малой келье, иконы Троицы не было. (Хоть и то не забудем, что наречен был от рождения престолом Святой Троицы, что и дивная икона Андрея Рублева не возникла бы без духовного пастырства Сергия, и храм в обители, первый и главный, был Троицким храмом – все так!) И все же у самого Сергия в молитвенном покое его было два образа, равно близких всякому россиянину и наиболее распространенных впоследствии среди обиходных русских икон: «Никола Угодник» и «Богоматерь Одигитрия», спутеводительница, вечная заступница россиян, символ материнской безмерной любви, жалости и терпения. Две сравнительно небольшие иконы плотного, безошибочного в каждой из линий своих древнего письма – творения высокого мастерства, нежданные в убогой келье, если не знать о прошлом боярской семьи Кирилловой. Павел Флоренский оставил нам описание этих икон, сохранившихся до сих пор, и лучше того и даже вровень с тем вряд ли что возможно о них и сказать, и измыслить. И теперь, в келье, собираясь на подвиг, означивший всю его дальнейшую судьбу, именно к ней, к Матери Божией, заступнице и печальнице человечества, обращал Сергий свою молитву.

В каждом деле, в каждом великом деянии человеческом, кроме долга и истекающего из него волевого позыва к действованию, кроме любви, дающей высший смысл и оправдание всякому деянию, есть еще третье звено: та искра, которая возжигает уже сооруженный костер, приводит в движение налаженный к действованию снаряд. Искра эта – откровение или озарение, и приходит оно по-разному и в различные, часто нежданные миги жизни. Но всегда это то, после чего не можно уже отступить или уступить, не порушив себя самого дозела, до полного духовного изничтожения своей личности. Как знать, энергия, собираемая молчальниками-исихастами, не была ли, по крайней мере для них самих, именно той энергией «вдохновения свыше», после которого пророки человечества восходили и на амвоны, и на костры?

Сергию, человеку четырнадцатого столетия, нужен был знак, как надобно было небесное знамение воину, как надобно озарение художнику, как надобен катарсис, как надобно чудо, и, признаемся уж хоть самим себе, надобное нам, людям, во все века! Он, конечно, не знал, какой знак, и даже будет ли знак ему… Но он молился. И – опустим, не скажем, как молился он. Частью по незнанию, а больше по тому одному, что рассказать этого нельзя. То невыразимое, что происходит в человеке и с человеком в подобные мгновения, невыразимо доподлинно. И простецам ни к чему даже этого и знать.

Михей, окончив труд, вступил в келью и встал на колени рядом и – так получилось по узости места – чуть впереди наставника. Сергий, который только и заповедовал ему не спать, возможно, и не хотел присутствия Михея в келье, но ничего не сказал ему, вернее, и не мог сказать. Он уже был «там».

Свет струила только одна лампада, и потому фиолетово-вишневый мафорий Богоматери и даже сапфирно-синий ее хитон, как и фиолетовая риза и красный омофорий Николы, казались почти черными. Посвечивала только золотая разделка на хитоне и гиматии младенца Спасителя.

Было тихо. Сергий молился молча. Время как бы остановило течение свое, и Михею, до которого неволею доходило сгущающееся напряжение духовных сил наставника, – подобно тому как в перенасыщенном грозовым электричеством воздухе сами собою начинают вставать дыбом волоски и шерсть животных струит неживой белый свет, – Михею давно было уже не по себе. Он с трудом находил в уме своем слова молитв и готов был порою закричать от ужаса в голос, кабы не воля Сергия, замкнувшая ему уста и лишившая тело способности к движению. Сколько прошло минут или часов, не ведали ни тот ни другой.

Тишина текла, струилась, приобретала плотность и вес, становилась уже нестерпимой. Михей, никогда допрежь не испытывавший и десятой доли такого, потерянно оглянул на Сергия, лик которого в резких гранях теней каменел и казался мертвым. «Господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» – беззвучно повторял Михей теперь уже одно и то же, одно и то же, боясь остановиться хотя на миг. Он был так растерян в эти долгие мгновения ужасной для него засасывающей тишины, что, когда в келье осветлело, почти обрадовал, еще ничего не поняв. Сперва показалось даже, что это и не свет вовсе, а попросту глаза привыкли к темноте и видят. Но видимо было теперь и совсем не виденное допрежь того: маленькая скамеечка в углу покоя, и четкий резной узор божницы, и все складки одежды Сергия. Он только спустя минуты понял, что в келье стало светло! И свет был странный, почти без теней, немерцающий, ровный, одевший все точно световым покровом. Каждый предмет был ярок и виден со сторон, а краски на иконах, одеждах его наставника выцвели, почти исчезли. Он глянул смятенно перед собой. Лик Божией Матери круглился удлиненным овалом, поразительно плавный и девственно чистый по своим линиям, скорбный и моложавый одновременно и уже как бы отделенный от доски. В лике Николы была мука почти живого трепета: казалось, он жаждет и не может нечто сказать, повестить…

Михей растерянно оглянул на наставника – и обмер. Львиное, чужое лицо Сергия было страшно. Чернели глубокие западины щек. Упорный сведенный взгляд горел волчьим огнем. Михей понял лишь, что он мал, слаб и жалок и лепше бы ему быть где-то там, вдали, но не зреть, не видеть, не присутствовать при том, что совершалось днесь, при его глазах, но столь безмерно превосходило малые его духовные силы.

Мы знаем теперь то, что передал Михей много спустя, и возможно, а даже неизбежно, что виденное им тогда, в ту ночь, с годами приобрело «канонический» вид, изменилось и приблизилось к знакомо-привычному. Не тень, не очерк, не сгущенный из воздуха феномен, а осиянная необычайным светом иконописная Богоматерь, живая, с предстоящими, явилась его взору. Так он повестил несколько десятилетий спустя, будучи глубоким стариком, иноку Епифанию, для коего все это была уже иная, прошедшая и ушедшая эпоха, иное время, крупицы коего он старался удержать, создавая свое «Житие Сергия Радонежского», когда уже и сам преподобный даже для тех, кто знал и ведал его, становился все более легендою, таял, растворяя зримый свой образ в зыбком мареве воспоминаний.

Сергий, точно поднятый стороннею силою, встал с колен с молитвенно сложенными руками. Михей глядел, почти теряя сознание. Она была, стояла, светилась и таяла, благословляя. (Странно, он не помнил потом: сидел ли младенец Спаситель у нее на руках?) Наставник и сам – так, во всяком случае, показалось Михею – парил в воздухе. Его высокая фигура вытянулась еще больше, отделясь от собственной тени. Лик, пугающе-грозный миги назад, неизъяснимо украсился и прояснел. Лицо блистало, словно бы отдавая льющийся на него свет.

Когда-то в далеком, полузабытом Ростове, на изломе юности своей, отрок Варфоломей, будущий Сергий, так же внимал неведомому, потеряв на время всякое ощущение своего веса, и ныне, днесь, вернулось к нему то юное, давнее, и уже никакой словесной молитвы не было в нем, насквозь пронизанном этими ее лучами, смывшими разом всякую трудноту и печаль и муку восхождения, и только горняя радость была, ширилась и торжествовала, заливая его всего целиком, так что и тела уже не было в нем, и не было, не осталось никакого «я», ибо весь он стал точно причастная жертва высшей любви, или – луч света при сияющем солнце… Все это Михей зрел, чуял полубредово, на грани обморока. Так же как и слова Ее, сказанные в тот миг высокого озарения (бывшие вряд ли словами человеческой молви, скорее – звуком внутреннего гласа души, внятным Михею, как и наставнику). Кажется, Богоматерь просила не ужасаться видению и не скорбеть, заверяла избранника своего, что не оставит Сергиевой обители и верных его учеников без покрова и защиты даже после смерти преподобного… Так или приблизительно так передавал впоследствии Михей услышанное. Повторим: вряд ли услышанное слухом, скорее понятое ими обоими душою и из души.

Матерь Божия стояла не одна, хоть Сергий и глядел на нее лишь единую. «С апостолами Петром и Иоанном!» – твердо уверял впоследствии Михей. И это тоже был знак ему тайный, как понял потом Сергий, передумывая виденное. И было ли то наваждение или нечто, доступное, как мечта, как сон, ему одному? И он мог бы не поверить себе, но Михей видел тоже! А где двое, там третий среди нас – Христос. Значит, виденное было не марой, не мечтою, а истиною?

Свет слепительный, необычайный, истинно фаворский свет мерк, становясь давешним, бестеневым и холодным. Михей плакал и бился у него в ногах, судорожно восклицая: «Что это, что?» – Сергий поднял ученика, как мог успокоил. Говорить и он не мог, повторяя одно лишь: «Потерпи, чадо, потом, после, потом…» Оба не узрели, не поняли, как ушло, растворилось видение, оставив после себя чуть слышную замирающую музыку горнего торжества, которая тоже легчала, гасла, грустнела и гибла, как угасает закат. Сумрак наполнял постепенно келью, заливая углы. Сергий, успокаивая, гладил Михея по голове, а тот целовал, поливая слезами, руки наставника.

Мерцала лампада. Торжественное ушло. Но оно было, оно являлось в мир! И ради него одного стоило нести бремя жизни, дабы и жизнь, и себя принести некогда к престолу Ея!

Глава девятнадцатая

Все в этот день было полно глубокого значения и смысла. И то, как торжественно прошла литургия, и праздничный совокупный обед после нее – одна из тех совместных трапез, на которых Сергий зачастую настаивал, дабы не делить по кельям привозимого в монастырь обилия.

Сегодня настаивать не пришлось. Чуяли сами, что, провожая в путь своего будущего игумена, обязаны соединиться вместе и вместе вкушать. Сидели тесно, плечо в плечо, в самой просторной из келий, и радовало, что приносили не считаясь: иной – початый каравай хлеба, другой соли, масла, крупы ли на варево, блюдо квашеной капусты или снизку сушеных лещей; кто, смущаясь и краснея, несколько пареных репин – иного не имел у себя в келье. И то, как приняли, как заботно уложили на блюдо эти репины, радовало сугубо. Достали большой, к подобным случаям сберегаемый котел, живо собрали точеную, долбленую и глиняную посуду, деревянные ложки разложили заранее по столу, и все это как бы само собою, уже без прежних подсказов Сергия.

И вот теперь сидели, любуясь друг на друга и гордясь собранной ими незамысловатою трапезой, и была благость во всем и на всех. Лица светились улыбками, и готовно делили ломти хлеба, уже не своего, а общего, с пришлыми, с теми, для кого все это: и радование совместное, и совместная трапеза, и неторопливое за трапезою чтение «Житий» – все было внове и невнятно еще; а те, неофиты, смущенно принимая из рук братии хлебную вологу, светлели или смущались, каясь в душе, что пожадничали, не донесли своего добра, когда еще был собираем совместный стол. Один даже вылез украдкою и, сбегав к себе, приволок решето мороженой брусницы, косноязычно, с пятнами румянца на лице изъяснив, что запамятовал и что для останка трапезы это-де самая добрая волога. И решето тотчас приняли, не умедлив, будто так и надобно было, не осудив и не опозорив дарителя, и тут же поделили, найдя чистые мисы, на два конца стола, дабы всем удобно было брать горстью или черпать ложками кисло-сладкую, с лесною благоуханной горчинкой, острым холодком тающую на языке ягоду.

И лишь сам Сергий сидел, усталый от пережитого, задумчив и тих. Молча вкушал, молча, исподтиха, озирал братию, гадая, как теперь примут они – и примут ли? – замысленный им вкупе с Алексием общежительный устав. Чтобы так вот, как теперь, было всегда. Всегда вместе и никогда порознь… Чтобы беда, глад, скорбь ли какая, как и радость, как и праздничное ликование, переживаемы были всеми вместе, испиваемы в равной единой чаше. Как было некогда в древнем золотом Киеве, в лавре Печерской у великого Феодосия.

Ради сего многотрудного замысла он и согласился игуменствовать. Но сказать об этом братии прямо доселе не мог. Ибо тяжек, для нестойких духом, даже не сам по себе иной, ненавычный поряд жизни, но мысленное сознание иного порядка, противного принятым навычаям старины. А за три века, протекших со времен Феодосия, возник и утвердился на Руси иной наряд киновийного жития, когда каждый поврозь, в особой келье, с приносом своим, своим добром, рухлядью, а подчас и слугами. Наряд, коему и он, Сергий, не мог противустать в невеликой своей обители. Наряд, порядок, способный, как понял он уже очень давно, разрушить и на ниче обратить все то, ради чего возникли века и века назад монашеские киновии.

Глава двадцатая

Длится божественное чтение, длится застолье, трапеза верных, почти евангельское содружество двенадцати, во главе с учителем своим, а он, устремив взор в незримое отдаление лет, вспоминает иное.

Сергий сам никогда не просил милостыни и не разрешал монахам своего монастыря собирать милостыню по окрестным селам.

– Довольно и того, что доброхоты от избытка своего сами привезут в монастырь! – отвечал он всегда с твердостью, напоминая упрямым, что великие старцы египетские постоянно жили трудами рук своих, не собирая ничего с мирян, и даже сами от себя почасту творили милостыню.

Сергий в начале своего подвижничества, ежели кончалась мука, толок обычно липовую кору, перебивался сушеными кореньями, ягодами и грибами. Когда начала собираться братия, стало много труднее.

Единожды в обители кончился весь и всякий снедный припас, и голодать пришлось четыре дня подряд. Ели и до того скудно, сугубо же долило то, что никто не ведал и не чаял конца бедствия: а вдруг впереди еще многие и многие дни и даже недели невольного, жестокого поста?

Сергий заранее роздал все, что у него было, ослабевшим и перемогался, по-прежнему не позволяя, однако, идти кому-либо за милостыней к мирянам в ближайшие деревни. Сам он во все эти дни, возвращаясь из церкви (службы блюли неукоснительно), плел лапти или стоял на молитве, но утром пятого дня непрерывного общего голодания понял, что надобно во что бы то ни стало поесть.

А хлеб в монастыре был. В очень малом количестве, но был все-таки! Не потому ли, верно, и роптала и даже бранила Сергия братия? Единый из иноков, Шуха, позже покинувший монастырь, вслух и поносно обличал его запрещение собирать милостыню:

– Добро бы война, глад? А то – селяне сыты, гля-ко, пиво варят! А мы зде голодом помираем, вослед пресловутым старцам синайским! Да в том Египте, коли хошь знатья, и снегу николи не бывало, фиги да финики растут, акриды там разные, мед дикий! Поди, и старцы ти без жратья какого ни то ни разу не сиживали!

Кричал поносно, разумея явно не одних только старцев египетских; а Сергий, чуя кружение головное и боль во чреве, – его пост оказался долее прочих и потому тяжелее для плоти, – только повторял со спокойною твердостью, не желая подымать братнюю котору в монастыре:

– Нет, нет и нет! Надобно сидеть терпеливо в монастыре и просить и ожидать милости только от Бога.

И вот утром пятого дня изнемог и он. Туго перепоясавшись (так менее чуялось голодное сосание внутри) и взявши топор, он пошел в келью старца Данилы, того самого, у которого был тщательно скрываемый от прочих хлеб, и предложил срубить сени, для устройства коих Данило давно уже припасал лес и доски.

Старец замялся было, помаргивая и щурясь, забормотал, что да, мол, давно задумал, да сожидает делателя из села.

– Ведомо тебе, старче, что я плотник добрый, – возразил Сергий, – и ныне праздно сижу. Найми меня!

Данило сбрусвянел, начал отнекивать, плакаться на скудоту свою: не возможет-де Сергию дати потребное тому воздаяние… Сергий, поморщась в душе, скоро прервал хозяина кельи:

– Великого воздаяния мне не надобно! Гнилой хлеб есть у тебя? Того дашь – и будет! У меня и того нет! – примолвил он строго. – А лепшего, чем я, древоделю тебе не добыть и на селе!

Данило засуетился, забегал глазами, вынес погодя решето засохлого ломаного хлеба в корке зеленой плесени.

Сергий не возмог бы никогда и не позволил себе довести хлеб до такого состояния. Видимо, старец, когда ел, откладывал недоеденные куски в это решето, а после же и сам не доедал объедков, и не отдавал другим – из жадности.

Крестьянская скупость эта хорошо была ведома Сергию, и в мужицком обиходе, где лишний кус шел скотине, а запас требовался всегда (наедет боярин, рать ли найдет – давай безо спору!), не возмущала его. Но тут, в голодающем монастыре, видеть хлеб в плесени было соромно.

– Вот и довольно, – ответил он, сдвинув брови. – Токмо погоди, подержи у себя вологу ту, покудова окончу делание свое!

От первого удара топором у Сергия все поплыло перед глазами и он чуть не свалился. Однако тело, привычное к труду, раз за разом, с каждым новым вздыманием секиры все более подчинялось его воле, и в конце концов он начал работать ладно и споро, хотя звон в ушах и легкое головокружение не проходили. Впрочем, и к тому Сергий сумел приноровиться, соразмеряя силу удара с возможностями руки. И дотесал-таки столбы, и поставил, почти не отдыхая (боялся, ежели присядет, уже не заможет встать), и ладно обнес досками, и покрыл. И даже маковицу на кровельке вытесал легкими касаньями кончика топора и приладил. И только когда слезал с подмостей, на миг приник к дереву, простерев врозь слабнущие руки, ибо так повело и так отемнело в глазах, что едва не рухнул вниз без сознания. Но и тут справился, слез с подмостей и, получив наконец заработанные хлебы, стал есть плесневелый хлеб с водой, и ел тут же, сидя на пне, и после долго помнилось и передавалось меж братии, что у Сергия изо рта от разгрызаемых сухарей «яко дым исходил» – вылетало облачко сухой плесени.

Поевши и сунув несколько сухарей в калиту на поясе, Сергий остальное принялся молча раздавать сотоварищам. И опять буйный брат, отпихнув руку с протянутым сухарем, начал крикливо галиться:

– Думаешь, что доказал, да? Доказал? Работник богов! Заработал вишь, не выпросил! Ну и пишись тогды в холопы к нему! Тебя слушать, да таковую плесень жрать, и еще в мир не ходить за милостыней, – дак и помрем всеконечно тута! Делай что хошь, а утром все разойдемси по весям Христа ради просить, да и назад не воротим сюды!

Сергий слушал его молча. Худо было не то, что роптал един нетерпеливый, худо было, что никто не возразил хулителю, не вступился за него, Сергия, с обидою или гневом, а лишь остраненно молчали да низили глаза, и в молчании этом была своя, скрытая, горшая, чем глад и скудость, беда. Ведь хлеб в монастыре был, был хлеб, и голод не соединял, а паки разъединял братию! И оттого все труды его, все дни поста, надежд и молитв грозили обрушить в прах единым часом!

Вот тогда-то, положив в рот очередной сухарь, который он, прежде очистив от плесени, начал медленно сосать, а не грызть, Сергий задумался и понял, что деянием, свершенным им только что в меру своих сил, но отнюдь не в меру сил каждого из братии, он не вразумил ни единого из них и урок его пропал втуне, ибо, заработав гнилой хлеб у имущего брата, он тем самым токмо утвердил рознь духовную и разноту зажитка, скрыто живущую даже в его бедной лесной обители.

И значит, первейший завет Христа о любви и дружестве ближних не исполнен и не исполняется ныне в русских обителях.

И значит, совокупления духа дружества, совокупления русичей на благо родимой земли не творится сим разноствующим киновийным житием, каждый спасает тут только себя, но отнюдь не брата своего во Христе!

И значит, подвиг, начатый им на горе Маковец, грозит изойти на ничто так же, как и многие прочие, благие по начатку своему деяния русичей, так же, как ничем завершился путь брата Стефана, ставшего игуменом столичного монастыря и утерявшего высоту духовную за суетою и прелестью мира.

Все это понял Сергий в тот час, над тем решетом гнилого хлеба.

И слава Господу, что искус престал в тот раз счастливо для обители, ибо назавтра же неизвестным дарителем были присланы в обитель возы с хлебом и обилием, а монахи с той поры уверовали в благодатную прозорливость своего духовного пастыря, хотя Сергий в тот миг воистину не догадывал о нежданном спасителе.

Голод, тем паче такой, временный и случайный, забывается быстро. Братия вскоре уже и не поминала о нем. Но Сергий с тех самых пор положил в сердце непременно устроить общую трапезу и общее житие и ждал теперь лишь обещанной Алексием подмоги, которую привезет… должен привезть! Или сам авва Алексий, или даже Леонтий Станята, Станька попросту, молодой послушник, новгородец, прибившийся было к Троицкой обители, которого Сергий, испытав и понявши, что уединенное киновийное житие не для него, отослал в спутники к Алексию, собиравшемуся в Царьград, благо Станята, неведомо как, почти самоуком, научился разуметь по-гречески.

А братия дружно работает ложками, черпая варево из больших деревянных мис, оживленно переглядываются, дарят друг друга то улыбкою, то пристойным в застолье словом. Они радуют ныне, что вместе, но продолжат ли радовать, когда «вместе» станет законом и иначе будет уже нельзя?

Глава двадцать первая

Из кого поименно состоял первый набор, так сказать, Сергиевой паствы, те самые двенадцать учеников, мы теперь, через шесть столетий, уже не узнаем. Епифаний называет четверых: Василия Сухого, Якуту, ставшего посыльным обители, и Онисима с Елисеем, оба в обители Сергия служили дьяконами, но, по-видимому, один за другим, то есть Елисей после смерти отца. Все прочие имена гадательны, ибо известны главным образом те из его учеников, которые впоследствии сами явились основателями новых обителей. Из них с какой-то долей вероятности к числу двенадцати первых возможно отнести преподобного Авраамия Галицкого (Чухломского). Так считает, во всяком случае, архимандрит Никон, автор «Жития Сергия Радонежского», написанного в конце прошлого столетия. Авраамий скончался в 1375 году, в глубокой старости, то есть был на двадцать-тридцать лет старше самого Сергия. Авраамий, удалясь в дикие окрестности Галича, обрел на горе чудотворную икону «Богоматери Умиление сердец», где и поставил свою келью. Позднее, по просьбе галицкого князя, перебрался в Галич и создал монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы. Удаляясь раз за разом от уже созданной обители, он воздвиг четыре богородичных монастыря.

Одним из первых можно считать и Павла Обнорского, или Комельского, московича. В обители Сергия он проходил послушание на кухне и в трапезе. Затем был в келейном послушании у самого игумена Сергия. Через несколько лет, попросивши благословения, удалился в лес, где пробыл пятнадцать лет. Потом же, когда стала собираться братия, опять удалился, вновь попросив благословения у Сергия. Остановился в Комельском лесу, над речкой Грязовицею, где поселился в дупле старой липы и жил тут три года, неведомый никому. Потом перешел на реку Нурму, где поставил себе крохотную, только влезть, келью. Сергий Нуромский, друг и духовный отец преподобного Павла, однажды пришел к нему «на погляд» и увидел, как стаи птиц вились над ним и сидели у него на плечах и на голове, а он кормил их из своих рук. Тут же стоял и медведь, ожидя угощения, лисицы и зайцы бегали кругом, тоже в чаянии пищи от подвижника. Уже при митрополите Фотии Павел устроил общежительный монастырь. Умер он стодвенадцатилетним старцем в 1429 году.

Сергий Нуромский, родом грек, пришел в обитель Сергия с Афона. По благословению преподобного основал на реке Нурме монастырь Преображения Господня. Скончался Сергий Нуромский в 1412 году.

В двадцати верстах от обители Павла еще прежде него основал обитель Воскресения Христова другой ученик Сергия Радонежского «из первых» – Сильвестр Обнорский. Он долгое время жил в лесу один, никому неведомый, но и после основания обители часто удалялся в глушь для молитвенного сосредоточения. Скончался он в 1379 году.

В числе первых надобно назвать и преподобного Андроника с его учеником и продолжателем Саввой.

Андроник, «тихий, кроткий, смиренный», был родом из Ростова, земляк Сергию. Сергий Радонежский очень любил этого своего ученика. Когда митрополит Алексий в 1361 году построил обетную обитель на Яузе, то испросил у Сергия ученика в игумены, и Сергий дал ему Андроника. Тут, в этом монастыре, возникла значительная школа иконописи, из которой вышли два русских гения: Андрей Рублев и Даниил Черный, которые расписывали храмы и в Москве, и во Владимире, и в Троице, где Андрей создал не только живопись самого собора, но и иконостас, оставив потомкам свою несравненную «Троицу», вдохновленную уже тогда покойным аввою Сергием.

В том же 1361 году возникает обитель Пешношская, основанная Мефодием, который в молодых летах (то есть, видимо, тоже в числе первых двенадцати явился к Сергию) жил в Троицкой обители несколько лет, а затем уединился в глуши дубового леса за рекой Яхромою. Сергий приходил к нему, в частности, посоветовал новое, более сухое место для строительства монастыря. Преставился Мефодий спустя восемь месяцев после кончины своего великого старца, 14 июня 1392 года (или 1393-го).

Уже с архимандрита Симона, появившегося в обители в годы великого мора и первым нарушившего апостольское число «двенадцать», количество братии быстро умножается. В те же годы великого мора возвращается в обитель Стефан и приводит своего сына, Ваняту, которого Сергий постриг в 1354 году с именем Федора.

Федору предстояло великое поприще духовной и государственной деятельности. Он был духовником великого князя Дмитрия, боролся за митрополию, не раз ездил в Константинополь, став архиепископом города Ростова, основал там Богородице-Рождественский женский монастырь. Около 1370 года Федор, выйдя из Троицкой обители, основывает свой (Симонов) монастырь на берегу Москвы-реки. Он был человеком высокой культуры, отлично владел греческим, сверх того был и художником-иконописцем, незадолго до смерти преподобного нарисовавшим его портрет, «парсуну», как позже называли этот жанр живописи на Руси.

Из Симоновской обители вышли два славных белозерских подвижника: Кирилл и Ферапонт. Кирилл был другом и собеседником Сергия, который почасту приходил в Симоново, где преподобному даже была сооружена особая келья, подолгу беседовал с ним. Кирилл был тоже человеком образованным (до пострига был ключником, секретарем и правой рукой боярина Тимофея Вельяминова, окольничего, брата Василия Васильича, тысяцкого Москвы), а также твердой пастырской убежденности, и им было о чем беседовать друг с другом.

Около 1373 года князь Владимир Андреич, основатель Серпухова, знаменитый московский воевода, пожелал устроить у себя в Серпухове монастырь. Он пригласил к себе Сергия, с коим был дружен и часто бывал в Троицкой обители, а Сергий дал ему в игумены новой обители «на Высоком» своего ученика Афанасия. Афанасий еще в юности пришел к Сергию (то есть, может быть, тоже был в числе двенадцати или хотя бы послушником в те годы). Сергий навещал Афанасия, прислал сюда и своего грядущего преемника, Никона.

Афанасий, человек сложной судьбы, впоследствии, в 1387 году, уехал в Константинополь, где поселился в Предтеченском монастыре с несколькими из своих учеников, и жил там до смерти своей (около 1401 года), трудясь над переводами с греческого и пересылая на Русь иконы старого письма и книги.

В Высоцком монастыре его заменил соименный ему ученик Афанасий, прославившийся чудотворениями. В этой обители сохранялись крашенинные ризы преподобного Сергия.

Год спустя после основания Серпуховской обители Сергий положил начало обители на Киржаче, где, после своего возвращения к Троице, оставил игуменом своего ученика Романа. (Скончался в один год со старцем – в 1392 году.)

В 1378 году, в память победы на Воже, был основан монастырь Успения Богоматери на реке Дубенке, первым игуменом которого явился ученик Сергия Леонтий.

В 1381 году по случаю победы на Дону великий князь основывает другой Дубенский монастырь, что «на острову», где игуменствовал другой ученик преподобного, Савва.

Среди учеников Сергия называют и преподобного Афанасия «Железного посоха», подвизавшегося там, где теперь город Череповец, и Ксенофонта Тутанского, основавшего монастырь на реке Тьме в тридцати верстах от Твери, и Ферапонта Боровского, основателя Успенского монастыря недалеко от города Мосальска Калужской губернии.

Предание сохранило нам чудесные явления, связанные с иконой Успенья Богоматери, благословением Сергия Ферапонту.

Савва Сторожевский, духовник Троицкой братии после смерти преподобного и временного отречения Никона, шесть лет управлял Троицкой обителью, а в 1398 году по желанию звенигородского князя основал близь Звенигорода на горе Стороже монастырь во имя Рождества Богородицы, в котором и опочил 3 декабря 1406 года.

Жил в обители Сергия и преподобный Яков Железноборский, или Галицкий, поселившийся затем в лесу верстах в тридцати от Галича. В 1415 году случилось ему быть в Москве и предсказать великой княгине Софье Витовне рождение сына-наследника (Василия Темного).

В число Сергиевых учеников зачисляют и преподобного Григория Голутвинского, основателя (около 1385 года) Голутвинского монастыря в Коломне, и преподобных Пахомия Нерехтского, Никиту Костромского и Никифора Боровского.

Собеседниками и друзьями Сергия были Дмитрий Прилуцкий, познакомившийся с Сергием, вероятно, в 1354 году в Переяславле. Дмитрий тогда подвизался там же в Никольском монастыре на берегу Переяславского озера. В 1371 году Дмитрий удалился в Вологодские пределы, где и основал общежительную обитель во имя Спасителя. Он также опочил в один год с Сергием – в феврале 1392 года.

Другом Сергия был и Стефан Махрищенский, коему в свое время пришлось бежать из своей обители от гнева вотчинников Юрковских в вологодские леса.

Собеседниками Сергия называют Павла и Федора ростовских и, конечно, суздальского епископа Дионисия, который едва не стал после смерти Алексия митрополитом русским и, в свою очередь, энергично насаждал общежительные монастыри.

Наконец, необходимо упомянуть и друга Сергия, Стефана Пермского, знаменитого крестителя зырян, создателя азбуки и письменности на их языке…

Глава двадцать вторая

Однако не все ученики Сергия были основателями новых обителей. Дай бог, десятая часть. Мы знаем имена знаменитых Сергиевых старцев, никаких обителей не основывавших. Тут и Михей, тут и Исаакий-молчальник, и смоленский архимандрит Симон, и Макарий, старец, удостоившийся тех же мистических видений Сергиевых, что и Михей с Симоном.

Надо заметить, что Сергий стал общерусским святым, заслонив собою иных многих, далеко не сразу. В насаждении общежительных обителей суздальский архиепископ Дионисий даже и обгонял сходную деятельность Алексия. Был на Москве и некто Иван Петровский, «начальник общему житию на Москве», коего прочили в кандидаты на митрополичий престол после смерти Митяя.

Это уже с течением времени имя Сергия перевесило все прочие имена, что отнюдь не умаляет, впрочем, ни Сергия, ни Дионисия, ни множества подвижников той эпохи. Даже и то скажем тут: ежели бы не было к тому могучего общенародного «посыла», ежели бы не было владычной помощи Алексия, не было государственного осознания нужды в подобных центрах духовной культуры, невем, состоялся бы и Сергий? Точнее, сумел ли бы он вырасти в главного святого Русской земли?

Повторим тут известную истину, что – да! – лидеры, вожди, пророки ведут за собою народ и подымают его к подвигу, но и без осознания массою потребности в лидере он появиться не может. Вряд ли, скажем, Серафим Саровский был меньшим, чем Сергий, в «умном делании», а Иоанн Кронштадтский – в проповедническом даре! И однако, русское общество их времени в целом не способно оказалось пойти именно за ними, ни даже воспринять и первого и второго как духовных вождей своих.

Возвращаясь в XIV век, скажем, что среди учеников преподобного были как подвижники, удалявшиеся в пустыни и дебри, как создатели новых обителей, так и те, кто, как названные выше Исаакий или Симон, не похотели возглавить обители или выбрали себе другой путь, как тот же Епифаний Премудрый. Были, скажем, Пересвет с Ослябей, отправленные Сергием на смертный бой, были рядовые иноки, никуда не стремящаяся верная братия, про коих «молчат анналы». Были, наконец, и те случайные (Сергий первоначально не отказывал никому), кто попросту «не подходил» или не мог вжиться в традиции общины Сергиевых последователей, кто прибегал в надежде благ, ежели не материальных, то духовных, но, испытывая бытовую скудоту, а позже ограничения, связанные с введением общежительного устава, оказывался неспособным принять те высокие требования, которые Сергий предъявлял к братии, указуя собственным примером, как надобно и как должен жить инок в монастыре.

О двоих подобных, не пришедших ко двору, житие упоминает в сказании о голоде в обители. Это «держатель хлеба» Даниил, коего и прежде не любила братия. Он незаметно ушел из монастыря, когда только начали вводить общежительный устав. Он не дисциплины испугался и не ради поисков молитвенного уединения убрел, как иные. У Данилы были скоплены деньги, добывавшиеся им правдами и неправдами, именно их-то он и боялся потерять, «когда все станет обчее». Он ушел куда-то за Москву, отыскавши очередной особножительный монастырь, и далее следы его затерялись вовсе. О нем никто не вспоминал, ибо скупость отвращает от человека более всех прочих пороков, да так, видимо, и умер на груде меди и серебра, не сумев извлечь из своих богатств никакой самой малой жизненной благостыни.

Что же касается ругателя, Шухи, то он вскоре тоже покинул монастырь, еще до введения общежительного устава. Он был замечательный работник, умел сбить ватагу, толково разоставить людей, но не был он монахом по призванию. Голод, при своем могучем теле, переносил плохо, зачастую не мог сдержать и крепкого слова в устах. Не годился Шуха для монастыря! И Сергий это видел с сокрушением. Видел и сам Шуха. После той безобразной сшибки с Сергием он недолго пробыл в обители. Как-то, низя глаза, признался:

– Не могу! Прости ты меня, за-ради Христа?

– Что ж! – ответил Сергий. – Прости и ты меня! Иди в мир! Твоя стезя такая! И помни, я не гневаю на тебя!

Шуха надолго пропал. Был за Окою, в сторожевой дружине, не по раз дрался с татарами. По вольному нраву своему ни в одной из ватаг не задерживался подолгу. Был он и в дружине Владимира Андреича, и с князем своим участвовал в горестной битве с Олегом Рязанским. В самом изломе сражения, в сече, потерял правую руку, отрубленную лихим рязанцем. Долго скакал по полю, прижимая к гриве коня хлещущую кровью культю. В кустах кое-как сумел перевязать случившимся в тороках платом, который тотчас весь намок кровью. Уже в позднем вечеру, в сумерках, его, окончательно обессилевшего, подобрали свои, переправили на левый берег Оки. Он долго отлеживался в Коломне, остро понимая, что теперь, без руки, не надобен никому. Рука плохо заживала, гнила, в конце концов сельский костоправ отнял ему обрубок по локоть. Шуха, когда подзажила рука, подался в Москву. Стоял на папертях, собирая куски и медные пула, которые тотчас пропивал, медленно опускаясь все ниже и ниже. Как-то повезло попасть на боярский двор, где его, как увечного на брани воина, взяли «вратарем» (привратником). И Шуха поправился было, стал подумывать о хозяйке, о жизни, «как у всех», да грех случился: у боярина пропала серебряная чаша. Прислуга свалила на Шуху, который этой чаши в глаза не видал. Боярин вызвал Шуху к себе, долго и тяжело глядел, потом изронил хмуро:

– Доводят на тебя!

– В жизни не крал! – угрюмо возразил Шуха. – И в татьбе не замешан!

– Я тебе верю, – раздумчиво возразил боярин. – Дак мне али всех повыгонять, али тебя одного! Вот, возьми! – Он высыпал в ладонь Шухе горсть серебра.

Шуха поглядел в глаза боярину, подумал:

– Я ить к тебе без серебра пришел! – высказал. – Без серебра и уйду!

Осторожно высыпал блесткие, как рыбья чешуя, долговатые, битые из серебряной проволоки монетки на край стола.

– Одну вот возьму, поснидаю хошь… – примолвил. И тронулся к выходу.

– Ну, как знашь! – пожал плечами боярин.

На ту серебряную монетку купил себе Шуха на Подоле жбан пива и на голодный желудок быстро захмелел. Спал где-то на задах, на куче навоза, простыл, долго кашлял потом. Вновь стоял на папертях… Ночевал то в каком сарае, то в хлеву, в подклетях церквей – куда пустят. Как-то надумал пойти на двор к Владимиру Андреичу, да так и не решился… «Принять-то примет! Да куда я ему нужен такой…»

Как-то на паперти разговорился с безногим инвалидом. Оказалось, что когда-то и дрались вместях, не ведая один о другом. Тот посоветовал ходить по монастырям. «Тамо и накормят, и ночлег дадут! – заверил. – А ты хошь меня будешь на тележке возить! – невесело пошутил. – Глядишь, из нас с тобою одного целого мужика слепить мочно!»

Приятель, которого он долго-таки возил за собою, простыл и помер на исходе второй зимы. Шуха вновь остался один. Как-то забрел в Симоново, и тут, случаем, во дворе узрел настоятеля, Федора, Сергиева племянника. Вспомнил и Сергия, Троицкий монастырь, и заплакал. Как уж его приметил Федор, почему порешил остановиться и расспросить? В этом увечном оборванце узнать прежнего Шуху было не можно. Да и сколько лет минуло с тех пор! Но, расспросив, Федор его узнал. Оставил при монастыре вратарем. Не пей больше! – сказал.

В Симоновом монастыре Шуха прижился. Да и куда он мог больше пойти? Раза два видел даже и самого Сергия, но подойти не решился. Тут он и жил в каморке под лестницей, тут и продолжал жить даже и после смены игумена. Тут он узнал о смерти великого старца, и в тот день, выменяв пива на хлеб, тайно напился и плакал, сидя у себя в каморке. Плакал, не сдерживая слез, вспоминал и каялся перед покойным, и бил поклоны, прося Господа простить его, старого грешного бражника…

Глава двадцать третья

Сергий облизал досуха ложку, отодвинул порожнюю мису и еще помедлил, глядючи, как Василий Сухой с Якутою ладно прибирают со стола и кутают в зипун горшки с варевом для болящих. Убедясь, что все идет добрым чередом, он запахнул суконную свиту и вышел в холод.

Ветер все еще дул, но уже заметно стихая, и снег почти нерестал, и небо бледно засинело над елями, а останние облака в розово-палевом окрасе летели над головою уже не страшные, подобные тонкому дыму, все более и более легчающие, обещая ему ясный и легкий путь. Глубоко вздохнув, он направил стопы к келье Онисима.

Старик ел, когда вошел Сергий, и обрадовал ему, словно дитя. Измученный долгою постелью паче самой болести, он торопливо, кашляя и взбулькивая, заговорил, хваля Сергиево согласие стать наконец настоятелем обители, толкуя неразборчиво и о Москве, и о князе Иване, и о Царьграде… Онисим отходил света сего, зримо слабел, и конец его был уже не за горами. Старик и сам понимал это, и в его нынешних наставлениях племяннику скользом то и дело проглядывала печаль скорого расставания. Уходя, Сергий бережно и любовно облобызал старика.

К пабедью собрался келейный совет братии. Все было заранее решено, и теперь надобилось одно: отрядить двоих спутников Сергию. Архимандрит Симон при его преклонных летах не мог одолеть зимнего пути. Обычным ходоком по делам монастырским был Якута, но ныне с Якутою требовалось послать мужа нарочита, добре известного за пределами обители, и взоры предстоящих невольно обратились к Стефану. Брат сидел сумрачный и прямой и, не дав Сергию открыть рта, предложил сам:

– Я пойду!

Старцы одобрительно зашумели. Сергий не был удивлен. В трудном смирении своем старший брат должен был дойти теперь до конца, и он лишь поблагодарил Стефана стремительным взглядом.

Якута тотчас, нахлобуча длинноухий малахай, начал снаряжаться в путь. Брали, опричь церковных надобностей, короткие лыжи, топор, кресало и трут, мешок с сухарями да сменные лапти. Выходить порешили в ночь, отдохнувши мал час после навечерия. Небо совсем разъяснило, и луна была в полной силе, обещая освещать дорогу трем невзыскательным путникам.

У крыльца Сергия ждали мужики из нового, возникшего невдали от обители починка, прошали освятить избу, но, узнавши, зачем и куда он направляется, тут же дружно повалились в ноги, упрашивая освятить их новорубленую хоромину по возвращении, уже будучи игуменом. Сергий, улыбнувшись одними глазами, обещал.

Расставшись наконец с Якутою и братом, он воротился к себе: отдать последние распоряжения Михею и помолиться. Небо бледнело, гасло – зимний день краток! Когда они выйдут в путь, на стемневшем небосклоне появится первая мерцающая звезда.

Впереди шел Якута, туго запоясанный, подобравший долгие полы подрясника под ремень, в круглом своем малахае, с топором за поясом, почти не отличимый от обычного охотника-промысловика. Ловко ныряя под оснеженными ветвями, Якута вел спутников одному ему ведомою тропинкой, спрямляя пути, и Сергий, навычный к лыжной ходьбе, с трудом поспевал за ним. Стефан упорно шел след в след брату, то отставая, то вновь нагоняя Сергия. Все трое молчали, сберегая дыхание. Порою от колдовской зимней тишины ночного леса начинало марить и мерещить в глазах. То сдвигался куст, то рогатый сук неслышно переползал через дорогу. Якута сплевывал, бормоча когда молитву, когда колдовской оберег. Поскрипывали лыжи, да изредка гулко трескало промороженное дерево в лесу.

Луна уже заходила, прячась за островатые макушки и пуская свои зеленые лучи сквозь узорную хвою, когда Якута, бегло оглянувши на спутников, сказал настуженным голосом:

– Надоть покемарить малость!

Стефан подумал было, что они так и остановят в лесу, но скоро меж стволов показалась крохотная избушка, в которой, когда разгребли дверь и пролезли, отряхивая снег, внутрь, нашлись и дрова, и береста, и даже немного крупы и соли, подвешенных в берестяном туеске под потолком.

Запалили каменку, дым повалил густо, как в бане. Якута с Сергием принялись рубить и носить валежник. Стефан же, тут только почуявший, сколь устал, без сил повалился на земляной пол. Когда-то младший брат тянулся за ним во всякой ручной работе! Он все же перемог себя, встал и тоже начал таскать сухие ветви вкупе с Сергием, в то время как Якута, ловко перерубая сушняк топором, складывал его в горку внутри избы.

Каменка прогорела, рдели угли, дым поредел, и стало мочно наконец, закрывши двери, улечься всем троим на жердевые полати над самой печью, застеленные свежим лапником, и «покимарить», по выражению Якуты, часа два до свету в дымном банном тепле.

Когда, умывшись снегом, поснидав и прибрав за собою, они снова вышли в путь, зеленое ледяное небо уже ясно отделилось от сине-серебряных елей и ветер, предвестник утра и далекого счастья где-то там, впереди, за зарею, за краем дорог, овеял лицо, напомнив Стефану юность, отданную невесть чему, и на долгий миг показалось неважным все, что было и есть на Москве, при дворе, в высоких хоромах княжеских, и даже за морями и землями, в Цареграде, у франков и фрягов… Так бы вот и идти вослед брату, угадавшему главный смысл бытия, так и идти к заре, к возгорающему за лесом золотому столбу неземного сияния…

К полудню, миновавши, не останавливаясь, несколько деревень, они подходили к Переяславлю.

Глава двадцать четвертая

Волынский епископ Афанасий, застрявший на Москве во время великого мора, о сю пору пребывал во Владимирской земле. Став негаданно для себя наместником Алексия, сиречь почти что митрополитом русским, он не слишком торопился назад. На Волыни творилось неподобное, шла отчаянная борьба католиков с православными, литовские князья то уступали польскому королю Казимиру, то вновь брали верх над ним. Нынче Казимир привел на Любарта с Кейстутом Людовика Венгерского. Разбил литвинов. Кейстут попал в плен, откуда, впрочем, тотчас бежал. Любарт был осажден в Луцке. На выручку братьям явился Ольгерд с татарами, вновь вытеснив поляков с Волыни, опустошил Мазовию. Любарт, в свою очередь, вторгся в Галич, громили и грабили уже всех подряд, не разбираючи веры. Вести оттуда доходили плохо, с великим запозданием. Здесь было тихо. Ратная беда, отодвигаемая твердою рукою покойного князя Семена, доселе не угрожала Залесью. Наместничество было также зело небезвыгодное. Словом, в Переяславле Афанасий присиделся. Занимал палаты покойного Феогноста в митрополичьем Борисоглебском монастыре, судил и правил и с некоторым страхом даже ожидал возвращения Алексия.

Трое лесных монахов, пришедшие из дали дальной, за семьдесят не то осьмдесят верст, поначалу озадачили и почти испугали волынского епископа. Служка доложил их приход, как-то криво улыбаясь, а когда Афанасий, все-таки порешивший принять ходоков, узрел сам их обмороженные красные лица, почуял острый звериный дух, распространившийся в тепле покоя от их платья и мерзлых лаптей, запах гари, принесенный радонежанами с их последнего ночлега, – ему стало совсем муторно. Поочередно взглядывая то на стоявших у порога иноков, то на лужи, натекшие с их обуви, он долго не мог взять в толк, чего же они от него хотят, и чуть было не отослал их сожидать приезда Алексиева, вовремя вспомнив, однако, что как раз Алексий-то и говорил ему нечто подобное… Да! О каком-то лесном монастыре…

– Под Радонежем?! – переспросил он, начиная догадывать, что иноки, стоящие перед ним, заслуживают большего уважения, чем то, которое он оказал им поначалу.

Афанасий, кивнув служке распорядиться о трапезе, предложил инокам присесть и снять верхнюю оболочину. Оттаивающие монахи уселись на лавку, со спокойным любопытством озирая богатый покой. Афанасий не ведал, что Стефан с Сергием были тут много лет назад, у Феогноста, затеивая свое начинание, а Стефан и позже почасту наезжал в Переяславль по делам епархиальным и дворцовым.

Чума унесла многих прежних знакомцев Стефана, иначе его признали бы тотчас при входе в монастырь. Афанасий и сам неоднократно встречал княжеского духовника, знаменитого игумена, но именно потому и не сумел признать Стефана в худом высоком и мрачном иноке, обутом, как и двое прочих, в лапти с онучами и в грубом дорожном вотоле вместо прежней хорьковой шубы, отороченной соболем. Сам же Стефан из гордости не назвал себя в первый након, а теперь, когда они поднялись, чтобы пройти в монастырскую трапезную, стало вроде бы и неловко перед оплошавшим епископом. Положение спас борисоглебский эконом, заглянувший в палату, дабы проводить гостей в трапезную. Вглядываясь в лик Стефана, он ахнул и, расплываясь в улыбках, нарочито громко, дабы подать весть Афанасию, запричитал:

– Отче Стефане! Гость дорогой! Батюшко! Давно от Богоявленья? А это не братец ли, к часу? Сергий? Слыхал, слыхал, как же! Слыхом земля полнится!

Настал черед ахнуть Афанасию. Он чуть было не задержал уходящих, намерясь велеть подать снедое сюда, в наместничий покой, но эконом показал ему рукою в воздухе замысловато: мол, не надо, все сделаю сам! И Афанасий, чая исправить невольное свое невежество, лишь послал следом за гостями иподьякона, веля созвать Стефана после трапезы для укромной беседы с глазу на глаз, и после не мог найти себе места, пока знатный гость не явился вновь перед ним, все в той же свите и в тех же лаптях, не вкусивший и четверти редких блюд, предложенных гостям заботливым экономом.

Афанасий долго не знал, с чего начать разговор. Покаял, что не признал Стефана, в ответ на что бывший богоявленский игумен повинился тоже, что сразу не назвал себя наместнику. С затруднением, чуя, что у него вспотели чело и руки, Афанасий задал наконец главный вопрос:

– Почто не сам Стефан хочет стать во главе новой обители?

Хмуро улыбнувшись, Стефан отмолвил:

– Иноки избрали Сергия!

– Но братец твой, как понял я, – суетливо возразил Афанасий, – и сам не весьма жаждет стати пастырем стада духовного? Ведь ежели от меня они просят токмо избрать игумена…

Стефан прервал Афанасия, не дав ему докончить:

– Авва! Сам Алексий судил брату моему быти руководителем радонежской обители! Никого иного, ниже и меня самого, не хочет ни единый из братии, и посему поставить над обителью иного игумена нелепо есть! – Он помолчал и, склонив чело, докончил: – Владыко Алексий ведает и иное, о чем напомню днесь: еще от юности, и даже поранее того, до рождения на свет, Господь избрал брата моего к престолу Святой Троицы! Был знак, видение, крик утробный…

– Слышал о том многажды и от многих, даже и от самого кир Алексия; и это совершило с братцем твоим?! – воскликнул Афанасий, тут только уразумев до конца меру события и окончательно смутясь.

– Да, владыко! – отозвался Стефан. – И паки свершались… – Он не восхотел сказать «чудеса» и долго искал слова, произнеся наконец: – Свершались знамения… над ним… – Он поднял строгий, обрезанный взор: – И потому сугубо… – И опять не докончил.

– Да, да, да! – подхватил Афанасий, не очень в сей час поверивший в знамения и чудеса. – Тем паче сам владыка Алексий…

– Да! – подытожил Стефан, решительно обрубая разговор.

Афанасий, свесив голову, задумался. Он мог… а пожалуй, и не мог уже поступить иначе. Природная доброта, впрочем, почти уничтожила в нем первую обиду на монахов, и теперь он лишь о том жалел, что не вгляделся в Сергия пристальнее.

– Баешь, Стефане, вся братия?!

Искус стать игуменом под Радонежем в это мгновение был столь велик у него, что едва не подвел Стефана и позже остался ядовитою занозою в сердце, но Стефан и тут превозмог. Прожигая волынского епископа взглядом своих огненосных, глубоко посаженных глаз, он повторил вновь все преже реченное, и Афанасий сдался. Вскоре, вызвав Сергия и облобызав его, он нарек всеобщего избранника грядущим игуменом и даже прихмурил брови, когда Сергий, по обычаю, заповеданному изустным преданием, стал троекратно отрекаться от уготованной ему стези.

– Тебя, сыну и брате, Бог воззвах от утробы матери твоея и нарек обителью Святой Троицы! – возразил он, примолвив в ответ на новые уставные отрицания Сергия: – Возлюбленниче! Все добрая стяжал еси, а послушания не имеши!

Якута, неведомо как вступивший в покой и доныне молчавший, тут тоже подал голос, подтвердив, что вся братия жаждет видеть Сергия игуменом.

– Как угодно Господу, тако и буди, – сказал Сергий наконец, вставая и кланяясь. – Благослови Господь во веки веков!

– Аминь! – ответили хором все трое, и как-то на миг стало не о чем говорить.

Афанасий, обретший наконец вновь свое прежнее достоинство, благословил и отпустил братьев до утра, до поставления в сан.

Сергий всю ночь, не ложась, простоял на молитве.

Глава двадцать пятая

Само поставление совершилось торжественно и просто. Епископ Афанасий в праздничных ризах, повелев клирикам войти в алтарь и приготовить потребное, сам ввел Сергия в церковь, пустынную в этот час, и, поставя прямь царских врат, повелел читать Символ веры.

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, – читал Сергий, слушая, как отчетисто отдаются под сводами просторного шатрового рубленого храма древние, утвержденные святыми соборами слова. – И во единаго Господа Исуса Христа, сына Божия Единородного, иже от Отца рожденнаго прежде всех век: Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, а не сотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша…

За каждое из этих слов велась вековая борьба, пролиты потоки крови, споры на святых соборах доходили до драк. «Единосущным» или «подобосущным» называть Спасителя? Во «единаго Бога» или «Бога и сына», как говорят латиняне? (И следовательно, что освящает собою Символ веры: соборность, где под властью единого каждый способен к духовному обожению, или феодально-иерархическую лестницу чинов и званий, опрокинутую от земли к небу?)

Сколько пройдено ступеней, пока утвержденный Никейским и Халкидонским соборами Символ веры принял его нынешний вид, отделив христианство от поздней античной философии неоплатоников и отмежевав от враждебного ему иудаизма, а православный Восток отделивши от католического Запада!

– Нас ради человек и нашего ради спасения, – отчетисто произносит Сергий (и торжественность минуты возрастает с каждым речением), – сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. – (Да, да! Именно так! И все еретики будут, как бешеные псы, кидаться на это утверждение соборных отцов, то сомневаясь, как Арий, в божественной природе Спасителя, то, как монофизиты, отвергая человеческое естество Христа. Меж тем и весь-то зримый мир, пронизанный божественными энергиями, разве не постоянно творимое у нас на глазах двуединое чудо? Чудо, которое создано предвечной любовью, а не силою зла, как утверждают манихеи, и не бесстрастным разумом, «нусом» неоплатоников.)

– Распятого за ны при Понтийстем Пилате, страдавшие и погребенна. – (Да, страдал! Именно страдал и мучился и молил: «Да минет меня чаша сия!» – как всякий смертный; и в том, в земных страстях, в страдании Спасителя, – надежда всех тех, за кого отдал он свою земную жизнь, всех христиан.)

– И воскресшего в третий день по Писанием. – (Не о чуде ли воскресения Христова больше всего идет великая пря христиан с иудеями и невегласами?)

– И восшедшего на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущего со славою судити живым и мертвым, его же царствию несть конца!

Сергий приостанавливается и молча глядит в алтарь. Афанасий, вздрогнув, не враз понимает, что посвящаемый отнюдь не забыл Символа веры, а попросту хочет отделить основную часть от дополнения, возникшего после споров о триедином существе Божества (триедином и нераздельном, что окончательно отделило христиан от иудеев, как и от позже явившихся мусульман).

– И в Духа Святого, Господа истинного и животворящего, – с силою продолжает Сергий. – Иже от Отца исходящего, иже со Отцом и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшаго пророки. И во едину святую соборную и апостольскую церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвым и жизни будущего века. Аминь!

Проходят тысячелетия, и меняется система символов (не важно, верных или неверных; принятый символ всегда верен, а отвергнутый – неверен всегда). Но в 1354 году от Рождества Христова в европейском мире все это было основою любого суждения: философского, политического, юридического, – и, что для нас теперь важнее всего, основою национального бытия Русской земли, основою нашей самостоятельной государственности.

А человек, стоящий сейчас перед алтарем и посвящаемый в сан иерея, сумел найти и сделать внятными для своих современников такие стороны древнего византийского мировоззрения, которые помогли рожденным в эти мгновения детям выйти воинами на Куликово поле и определили духовную и нравстенную природу нации на века вперед.

Окончив Символ веры, Сергий еще постоял недвижимо, вслушиваясь в замирающую силу священных слов. Потом опустился на одно колено и склонил выю, отдавая себя Афанасию, который, крестообразно ознаменовав склоненную голову Сергия и накрыв его епитрахилью, читает посвятительную молитву, нарекая ставленника иподьяконом, а вслед за тем, во время литургии и без перерыва, – иеродьяконом. И затем начинается обедня, во время которой ставленник должен стоять слева от престола, держа в руках дискос с частью агнца.

До второго дня Сергий, помимо святых даров, опять не вкушал ничего и снова простоял ночь на молитве, читая Псалтирь.

Назавтра Афанасий точно так же после херувимской посвятил Сергия в иерейский сан, поставив его уже теперь на оба колена справа от престола, с челом, склоненным на крестообразно сложенные руки, и вдругорядь накрывши его своею епитрахилью.

Посвящение во священника давало Сергию наконец право стать игуменом Троицкого монастыря.

Теперь Афанасий повелел ему своими руками приготовить и принести причастную жертву, после чего, опять же впервые, совершить литургию в храме.

У Сергия, испекшего многие тысячи просфор и навычного к любому, самому тонкому ручному труду, когда он впервые в жизни крохотным копьецом вынимал освященные частицы, непослушно задрожали руки. Он едва не уронил дискос, не ведал, куда положил копьецо, а когда уже перенес жертву на престол, сложил частицы в потир с разбавленным красным греческим вином и накрыл платом, то в миг пресуществления почти потерял сознание.

После литургии Афанасий, поставив Сергия во игумены, зазвал новопоставленного игумена к себе. Духовная беседа их была кратка, ибо волынский епископ, присмотрясь наконец к Сергию, начал понимать, вернее, ощущать незримый ток энергий, исходящий от этого удивительного монаха на окружающих.

– Что мне рещи тебе, брате? – вымолвил он, заключая беседу. – Мною, великую благостыню возможешь ты принести людям, окрест сущим, да и всему княжению Владимирскому! Трудись! Сам Господь… Да и владыка Алексий ходатайствуют за тебя!

Часть пятая

Глава первая

Лунный свет обливал бесконечное скопище возвышенных палат и хором, куполов и арок, с гульбищами и террасами, в купах дерев и мраморных цветных колоннадах, называемое большим, священным, богохранимым дворцом византийских владык. И странным образом в зеленоватом свете луны все здания виделись целыми от Августеона и вплоть до Ипподрома и Скип. И во всех залах, переходах, галереях и портиках зарождалось тьмочисленное призрачное движение. В украшенных фонтанами фиалах собирались зелено-голубые дружины димов. Чернь в неразличимо серых хламидах заливала Августеон. Сквозь льдистые стены дворцов прозревалось мерцание загорающихся огней в кандилах и поликандилах, посверкивала парча, тускло взблескивали лезвия обнаженных мечей дворцовой охраны…

Алексий, наверно, задремал. Он резко поднял голову, вгляделся. По-прежнему в сводчатом окне резко вырисовывалась под луной пятнистая от узоров камня колонна с обрушенною капителью, пустынный дворик и высокие стебли трав, пробившиеся сквозь выщербленные мраморные полы.

Куда исчезло все, что он видел только что во сне? Восторженные толпы, войска, вооруженная этерия?[36] На штурме Цареграда крестоносною ратью полтораста лет тому назад погиб всего один рыцарь!

Станята, заслышав шевеление господина, вошел с питьем из разведенного гранатового сока.

– Брусницы бы! – протянул Алексий со вздохом.

Станята только прищелкнул языком:

– Знамо дело! С ентим ихним овощем не сравнить!

– Почто покинул Новгород? – как-то спросил его Алексий.

– А! – ответил Станята, поскучнев и отмахнув рукою. – Стригольники енти, споры, свары…

Сергий правильно угадал в Станяте вечного странника. И секретарем он стал добрым Алексию, который не чаял уже, как без него и обойтись.

Глянув в окно, Станята угадал думы Алексия, вопросил:

– Дворечь-то ихний? Тебе, владыка, недосуг, а мы тута все палаты облазили! Я с греками баял ихнею молвью, дак сказывали, как дело-то было! Един царь на другого божьих дворян навал, почитай, без бою сдались! А потом латины весь город ограбили и пожгли. В Софии на престоле непотребных девок голыми заставляли плясать… Как не обидно!

– Ты поди, ляг! – мягко прервал его Алексий. – Да и я, пожалуй, сосну!

В Константинополе они уже с августа прошлого, пятьдесят третьего года. А толку – чуть. Сто раз приходит доказывать, что надежда греков на Ольгерда плоха, что рано или поздно Литву полонят латины и потому он и хлопочет о переносе кафедры Киева во Владимир, под крыло великого князя владимирского.

Патриарший протонотарий, чем-то удивительно схожий с давешним греком, когда-то посетившим Москву (с которым Алексий вел тогда наивный жаркий спор), говорил ему, слегка приподымая брови и разводя пальцы правой руки нарочито беспомощным жестом:

– Ты же видишь, брат! Ваш великий Кантакузин возжелал оттеснить от престола законную династию! По милости его все безмерно запуталось ныне! Безмерно! Ужасы гражданской войны, коих вы, московиты, к счастью для себя, не видали… Да, да, вам это трудно постичь… Я понимаю, да. Потом чума! Власть держится на трех опорах: народе, синклите и войске. Народ истреблен чумой и разорен налогами. Войско наше погибло во Фракии. Синклит? Где он теперь и, главное, кто в нем?! «У ромейской державы есть два стража: чины и деньги», – изрек в свое время великий Пселл. Денег, по милости гражданской войны, у империи не осталось совсем. Гражданские чины, да будет это вам, русичам, ведомо, расположены в определенном порядке, и существуют неизменные правила возведения в них, вернее, существовали до Кантакузина. Одни он отменил, другие упразднил, управление доверил родичам своей жены, а выскочек из провинции причислил к синклиту. Последовательное течение дел нарушено почти непоправимо. Мы совершенно бессильны, наш дорогой русский собрат! Совершенно! (И в том, как протонотарий произносил это «совершенно», чуялось почти сладострастное торжество.) А поборы? Фракия разорена, провинции потеряны. Кантакузин отразил сербов? Но он содеял нечто гораздо более страшное: навел турок на империю! Дело Палеологов, дело мужей, воскресивших страну, отвоевавших великий город у латинян, ныне на краю гибели!

О Палеологах он слышал на днях от Николая Кавасилы прямо противоположное: как о погубителях империи, расправившихся с истинными ее спасителями Ласкарями, – но промолчал.

А к Кантакузину Алексий сразу почувствовал расположение. Василевс принимал его во Влахернах[37], кое-как отремонтированных после латинских безобразий. Снисходительно пошутил о бедности империи, обведя стол и приборы царственным мановением большой, старчески красивой руки в узлах вен и шрамах, полученных в давних боях.

– Пока я был только дукой, то тратил на обед в десять раз больше, чем теперь!

Председящие сдержанно засмеялись, давая понять, что они ценят шутку хозяина, а Алексий, вглядевшись в накрытый стол, где не было не только золота, но даже и серебра, вдруг понял, что слова автократора слишком уж справедливы для шутки, а вскинув взор, углядел в глазах василевса невнятную иным мгновенную искру горечи.

В тот вот миг резкая до боли жалость к обреченному и непонятному великому мужу вонзилась в сердце Алексия, и судьбы их показались удивительно схожими: подобно тому как Кантакузин мыслит спасти империю при ничтожном Палеологе, так и ему, Алексию, предстоит сохранить дело Калиты при нынешнем слабом государе.

Свои бояре понимали дело просто:

– Спорим тут! – говорили ему, дружно усаживая Алексия за общий стол. – Почто фряги таку силу в городе забрали? В Галате генуэзские фряги двести тыщ золотых собирают с торгового гостя, а греки тут – только сорок! Словно у их нынче на фрягов и вся надея!

– Была бы Русь посильней, – вздыхает Артемий Коробьин, – дак подмогли бы… Дак и тогда: кому помогать-то?

Глава вторая

Встречался Алексий и даже сумел подружиться с Филофеем Коккиным, вероятным кандидатом в патриархи… Ежели усидит Кантакузин! С Филофеем совершилась недавняя пакость: его родной город, Гераклею, где он был епископом, взяли штурмом и разграбили генуэзские моряки. Филофей сказывал, как собирал деньги на выкуп своих соплеменников. Алексий не выдержал:

– Но почему не дрались?! Почему бежали, почему отступили со стен, почто оставили открытыми городские ворота? Почто сами, первыми напав на фрягов, не изготовились тотчас к защите города?! Откуда в греках, при столь глубоком разумении высочайших истин, такая неспособность действования?

– Нам остается верить! – понурясь, отвечал Филофей. – Время дел миновало для нас! Вы молоды. У вас есть энергия! Вам токмо не хватает божественных знаний…

– Отче! – Алексий, сам не понимая, как и почему, начал сбивчиво, волнуясь и почасту не находя нужных греческих слов, рассказывать о Сергии, о его малой обители, наваждениях, одиноком подвиге, днешней славе инока и о тех слухах, что уже не раз доходили до Алексия, слухах о чудесах, а быть может, даже и не чудесах? А попросту о мужестве подвижника? И о знаменьях, сопровождавших рождение его…

Филофей слушал, не прерывая. Наконец (понял сам, без подсказки Алексия) произнес:

– Ему надобно возродить общежительный устав!

– Да, – возразил Алексий, – но я не хочу… Не могу… Мыслю, совет о том должен изойти свыше, от самого патриарха!

Они поглядели в глаза друг другу и перемолчали, понявши, что едва не переступили незримую грань, далее которой любые слова пока были запретны.

– Но почему, брат мой, почему настаиваешь ты на переносе кафедры из Киева во Владимир?! – воскликнул Филофей почти с мукою. – Твой противник, Роман, оказался сговорчивей!

– Романа выдвигает Ольгерд! – жестко ответил Алексий. – А под Ольгердом в Киеве начнут править латинские папы! Оставить кафедру там – это значит подарить русскую митрополию Риму!

Филофей простер обе руки вперед, молчаливо останавливая разошедшегося Алексия, и выговорил наконец главное, ради чего и творился весь днешний разговор:

– Русский брат мой, поддержи василевса, и он поддержит тебя!

«Серебром!» – добавил мысленно Алексий, проясняя слова Филофея, но вслух не произнес ничего, только утверждающе склонил голову.

Разговор с Кантакузином, коему Алексий, в случае успеха своего дела и своего поставления в митрополиты, обещал помощь серебром, состоялся, но опять приходило ждать.

Кантакузин решился взять власть и короновать своего сына Матвея, когда, по существу, стало уже поздно. Сделать это надо было сразу, арестовавши и царицу-итальянку, и злодея Апокавка, до того как Апокавк перебил в Константинополе сторонников Кантакузина, сорвав тем самым освобождение Греции от латинян. Однако патриаршество Филофей Коккин получил, а Алексий получил наконец потребные ему грамоты, как и посвящение в сан митрополита русского. Он уже собирался ехать домой, когда произошел переворот и Кантакузин был свергнут. Все приходило начинать сызнова.

По счастью, у нового василевса Иоанна V Палеолога, занявшего стол, средств было еще меньше, чем у Кантакузина. Бесконечными взятками и бесконечной возней удалось утвердить все полученные Алексием до того грамоты. И вот они отъезжают. В особом ларце – соборное постановление о возведении Алексия на митрополичью кафедру, «хотя подобное дело совершенно необычно», грамота о переводе кафедры из Киева во Владимир, – дорогая грамота! Сверх того «полиставрий», крещатые ризы, подаренные Филофеем Коккиным. Сергию будет послана особая грамота о введении общего жития, подписанная патриархом Филофеем Коккиным (днями собирающимся покинуть патриарший стол). С подарками от патриарха: парамандом, схимою и маленьким золотым крестиком – энколпионом с частицами мощей святых, в том числе погубленных Ольгердом в Вильне и посмертно канонизированных.

То, что для греков все давно и невозвратно потеряно, Алексий понял уже по приезде. Окончательно вразумил его даже не увертливый протонотарий, а юный монашек, которого Алексий как-то, потерявши терпение, вопросил:

– А что вы будете делать, когда враги – католики или турки-мусульмане – вновь ворвутся в Константинополь и станут жечь, грабить и ругаться святыням?

– Дальше Августеона они не пройдут! – ответил монашек, глядя на него светлыми глазами. – Святая София защитит себя от вражьего плена!

Алексий поглядел на него почти с отчаянием и сдержал готовый вырваться стон. Греки забыли (он помнил, русич!), как голые непотребные девки плясали на престоле Святой Софии! Грядущее будет еще страшнее. Но светлоокий монашек так-таки ничего не понимал или, скорее, не хотел понимать, ибо его мышление простиралось не дальше указа, полученного в секретах патриархии, а все прочее попросту отметалось или перекладывалось на Господа, обязанного совершить чудо, опять же, видимо, по указу синклитиков.

Накануне отъезда Алексий посетил свергнутого Кантакузина в его келье. Знал, что, ежели этого не сделает, не простит себе никогда.

Огромный старик в монашеском одеянии медленно разогнул сутулую спину и оборотил к Алексию суровый лик с остраненным взором отшельника. Кантакузина не было. Перед ним сидел старец Иоасаф, и даже в чертах этого лица с трудом угадывалась схожесть с грозным повелителем ромеев.

– Прости, брат! – тихо сказал он, указав рукой на скамью, и только в мановении тяжелой царственной длани промелькнуло прежнее, промелькнуло и скрылось, чтобы уже не возникнуть вновь.

Они сидели, глядя в глаза друг другу. Наконец Алексий встал и молча простерся ниц перед Иоасафом. Тот так же молча поднял его и благословил. Только уже стоя у порога, Кантакузин отверз уста и вымолвил, глядя куда-то вдаль:

– Ничего не можно и не должно вершить внешнего, пока люди не переменились внутри себя. Все было заблуждением и суетою! – Голос его слегка отвердел. – Среди нас всех единственно правым был старец Григорий Палама! – Он помолчал, словно хотел сказать еще что-то, но только лишь повторил: – Прости, брат! – И осенил Алексия крестным знамением.

И вот наступил день отъезда. Грек Агафанкел машет ему с берега, он намерен приехать позже, с Георгием Пердиккой, которому надлежит привезти Сергию грамоту Филофея об устроении общего жития.

Судно отчаливает. Низкие тучи рваными лохмами бегут с Пропонтиды. Вздуваются паруса. Вновь под ними колеблемая зыбкая хлябь, и отходит, отваливает, отплывает, в садах и башнях, тьмочисленный и прекрасный, становящийся все более прекрасным в отдалении, священный город, близящий к закату своему.

Глава третья

Дома на Алексия, едва не утонувшего на Греческом морс, когда корабль четверо суток швыряло как щепку во взбесившихся волнах, разом обрушилась сотня дел.

Ольгерд победоносно завоевывал северские княжества одно за другим, и остановить его было не можно. В Новгороде Онцифор Лукин, недавно счастливо разгромивший шведов, укреплял власть (и независимость!) боярской господы, дабы погасить раздиравшую город кончанскую вражду. В Нижнем Константин Васильевич Суздальский деятельно укреплял и расширял свое княжество, продвигая русские селения аж за Суру Поганую, и уже грозил не токмо отделиться, но и отобрать великое княжение у московских государей. Достань у него времени али окажись наследник столь же дальновиден и тверд, неясно, не стал ли бы Нижний со временем столицею новой Руси?

А в Москве творилась колгота и неподобь. Вельяминовы схватились с Алексеем Хвостом, рвавшимся к власти тысяцкого, обещая нерешительному князю Ивану, в случае своего успеха, отобрать у вдовы Симеона Гордого данные ей по завещанию Коломну и Можай. И добился-таки, и стал тысяцким на Москве, обрушив создававшееся три четверти столетия вельяминовское устроение власти и тем взбаламутивши весь посад, где теперь все и вся разделилось на приверженцев Хвоста и сторонников Вельяминовых. Доходило до взаимных драк и смертоубийства. А тут еще пожар, порушивший Кремник, и опустошенная казна – и все это явилось и навалилось враз на плечи новопоставленного митрополита.

Требовалось срочно ехать в Орду, где дело решилось все-таки в пользу Ивана Иваныча только потому, что Джанибек упрямо захотел услужить покойному Симеону. (В интересах Орды было бы не оставлять великое княжение надолго в руках одной династии русских князей!)

Потребовалось затем немедленно закрепить перемирный ряд с обиженным Константином Васильичем, чтобы не вызвать опасной войны. (Стоило Ольгерду объединиться с одним только суздальским князем, и Москва погибла бы. А там погибнет и Суздаль, и победит Литва. Неужели Константин Васильевич не в силах того понять?)

Требовалось при этом срочно восстановить Кремник, на что Алексию, впрочем, удалось получить серебро и помочь у московских бояр. Давали дружно, тогдашняя Москва еще отнюдь не походила на умирающий царский город.

А там подступали переговоры с Новгородом Великим, с которым тоже не приходило нынче ратиться.

А там начинала все больше тревожить судьба западных епархий, оторванных-таки от митрополичьего престола Владимирского…

За всеми этими заботами Алексию не часто удавалось помыслить о Троицкой обители. Порою в думах о Сергии Алексия охватывала смутная тревога: медлит ли он? Или выжидает? Или не тот он, кем его хотел бы видеть Алексий, и так и останет в тиши лесов скромным иноком, ищущим пустынного жития? Последняя мысль посещала его изредка в минуты усталости и упадка духа, и он старался прогонять ее прочь. Быть может, все дело было лишь в том, что он слишком давно не встречался с Сергием и начал позабывать о той волне потаенной спокойной силы, которая, точно незримое тепло, исходила от этого удивительного подвижника?

Слухи о возвращении митрополита достигли Троицкой обители, еще когда Алексий был в пути.

Глава четвертая

Со времени поставления Сергия в игумены минуло около года. Уже высилась на склоне холма новая просторная церковь под чешуйчатою, из осиновой драни, кровлею, взметнувшая свои шатровые главы выше лесных вершин, в ширь небесного окоема, и уже прояснела для многих сдержанная властность нового игумена, ибо Сергий взял себе за правило иногда по вечерам, особенно в воскресные дни, обходить кельи одну за другой и там, где слышал неподобный смех или иное какое бесстудство, негромко постукивал тростью по оконнице, назавтра же вызывал провинившегося к себе, будто бы для беседы, но горе было тем, кто не винился сразу, пытаясь скрыть от прозорливого старца вину своих вечерних развлечений.

И уже переписыванием книг, изготовлением дощатых, обтянутых кожею переплетов, книжною украсою и даже писанием икон, так же как и многоразличным хозяйственным рукомеслом, начала все более и более прославляться новая обитель московская. И все это приходило как бы само собою, и многим даже казалось порой, что не будь кропотливого Сергиева догляда, и жизнь монастырская и труды премного выиграли бы в размахе и качестве своем. Да и Сергий кое-кому казался недалеким, «неписьменным», слишком упертым в хозяйственные дела человеком, во всем уступающим Стефану. Были, были такие! И эти Сергиевы догляды, и те беседы, которые он вел с провинившимися, кое-кого приводили в бешенство. Есть люди, которые «в упор» не способны увидеть величия личности, им надобны отстояние, постамент, регалии, громозвучная слава. Про таковых и сказано Чеховым: «Человек, с которым я пью чай, не может быть гением». А Сергий, быть может даже и намеренно, никак не походил на памятниковый монумент, а, скорее всего, был попросту слишком далек от всей этой жалкой тщеты земной. Его это попросту не интересовало.

Сергий знал, ведал обо всем этом ропоте и продолжал наряжать на работы, отрывая от переписыванья книг ради заготовки леса и дров, овощей с монастырского огорода и прочих многоразличных трудов крестьянских, которые не желал, как велось в иных обителях, передавать трудникам, по обету работающим на монашескую братию. И никакие окольные речи, никакие примеры из жизни монастырей афонских не действовали на него. Он даже не спорил, да, собственно, он никогда не спорил, но делал сам столько, успевая и скать свечи, и печь просфоры, и шить, и тачать сапоги, и плести короба и лапти, и валить лес, и рубить кельи, и резать многоразличную утварь, и копать огород, и чистить двор, и носить воду, и убирать в церкви – и все это с такой охотой и тщанием, что, глядючи на своего игумена, и всякий брат неволею тянулся к монастырским трудам, а лодыри попросту не задерживались в обители.

Одно лишь послабление совершил он для братии этим летом, послушавшись многолетних настояний и просьб (по расхоженной многими ногами тропинке подыматься в гору с водоносами, особенно в осеннюю пору после дождя, стало и вовсе не в подъем), – извел воду для монастыря, найдя источник невдали от обители, почитай что и в нескольких шагах от нового храма.

Как раз прошел дождь, и Сергий отправился с одним из братьев осматривать ямы в лесу. В одной из них, примеченной им заранее, дождевая вода обычно стояла, не уходя в почву. Могучие ели, нарочито оставленные им рядом с обителью, осеняли неглубокую впадину, всю поросшую мхом. Копать следовало здесь! Он воткнул заступ в землю и, осенив себя крестным знамением, опустился на колени прямо в мох.

– Боже! Отче Господа нашего, Иисуса Христа! – молился он вслух, а брат повторял за ним святые слова. – Сотворивший небо и землю и вся видимая и невидимая, создавый человека от небытия и не хотяяй смерти грешникам, но живыми быти! Тем помолимся и мы, грешные и недостойные рабы твои: услыши нас в сей час и яви славу свою! Яко же в пустыни чудодействоваше Моисеем, крепкая та десница от камени твоим повелением воду источи, тако же и зде яви силу твою! Ты бо если небу и земли творец, даруй нам воду на месте сем!

Окончив, Сергий встал с колен и взял заступ. Сергий ведал, что, по мнению многих, ему стоило бы только помолиться, и вода хлынула наружу сама, но и знал также, что Господь, в строгости своей, создав человека тварным, требует от него труда по всяк час и даже желать чего-либо, не прикладывая к тому ни сил, ни стараний, – грех великий. Опыт, полученный им когда-то при колке дров, не пропал втуне. Поэтому-то он, окончив молитву, решительно взялся за заступ.

– Копай! – приказал он брату, с которым вышел искать воду.

И оба сосредоточенно стали сперва резать пластами и откладывать в сторону куски мшистого дерна, а затем углубляться в глинистую в этом месте землю. Был вынут перегной, потом пошли куски серой глины. Сделалось вроде бы суше, и взмокший брат уже с тревогою поглядывал на Сергия, но тот продолжал работать так же сосредоточенно, ровняя края ямы и углубляясь все ниже и ниже, сперва по пояс, а потом по грудь.

Всем видом своим, молчаливо, Сергий как бы указывал брату: в Господнем промысле сомнения быть не должно. Каждому дается по вере его. И брат, оставивший было заступ, устыдясь, вновь взялся за работу. Вода хлынула изобильным потоком, как только добрались до песка. Сергий, оказавшись враз по колено в ледяной влаге, все-таки не прежде вылез из ямы, чем зачистил все дно и, окуная руки с заступом по самые плечи в прибывающую воду, вытащил наружу последние куски глинистой земли. Он и сам не ожидал, что жила, выходящая снизу под горой, окажется так близко к поверхности. Вскоре они стояли оба над ямою. Сергий – тяжело дыша, мокрый почти насквозь, а голубоватая взмученная ледяная вода источника все прибывала и прибывала, подымаясь уже к краям копаницы.

Брат, глядючи круглыми глазами на Сергия, сложил было молитвенно ладони, но игумен лишь кивнул ему головою и, подхватив секиру, повел за собою в лес.

Огромная дубовая колода, видимо загодя присмотренная или отложенная Сергием, казалось, лишь ожидала теперь приложения рук. Невзирая на мокрое платье и онучи, Сергий, подоткнув полы подрясника под пояс, поднял секиру. Колоду расщепили клиньями на две половины и молча, споро, начали выбирать сердцевину и обрубать болонь. От одежды Сергия валил пар. Скоро обе половинки представляли собой два корытообразных желоба, и Сергий, натужась, приподнял один из них. Брат неволею взялся за противоположный конец, но не смог удержать, выронил:

– Созови кого ни то! – приказал Сергий, слегка охмурев челом.

Пока брат бегал за подмогою, он выровнял и огладил секирою оба корытья и приготовил врубки, по коим обе половины надобно было соединить в одно. Лишь когда колода была принесена к источнику, соединена и опущена в воду, а снаружи плотно забита утолоченной глиной и землей, и были сделаны тесовые мостовины к источнику, и намечено место для беседки над ним, Сергий разрешил себе пойти переменить влажное платье и обувь.

Вода в источнике не убавлялась и во все последующие дни, недели и месяцы, и монахи стали называть источник в отсутствие игумена Сергиевым, на что сам Сергий очень сердился и решительно воспрещал, не уставая повторять братии, что воду дал не он, а Господь по его молитве.

Однако, помимо воды, все остальное оставалось в прежних правилах, и даже стало строже, ибо Сергий, не возвещая того братии, готовил ее загодя к новому общежительному навычаю, ожидая только обещанной Алексием цареградской грамоты. Грамоты этой Сергий сожидал и сейчас, когда дошли известия о возвращении Алексия, и даже полагал, что привезет ее в обитель сам митрополит.

Глава пятая

В эти дни все, и сам Сергий, были заняты на осенних работах, торопясь до зимы уладить с дровами и лесом, который ныне, по множеству сваленных дерев, уже не волочили сами, как когда-то, а возили нанятыми крестьянскими лошадьми. Заводить свой конский двор Сергий не желал и по сию пору. Кажущееся облегчение трудов, как догадывал он, не пошло бы на дело духовного совершенствования иноков, но на приращение монастырских богатств с последующим обмирщением обители. Хотя, впрочем, и сена нынче они заготовили довольно, дабы приезжим в монастырь странникам и доброхотам-дарителям было чем кормить коней.

Он возвращался из леса и у ограды услышал от Михея, что в келье гости из греческой земли. Не снимая рабочей свиты, как был: в лаптях, в пятнах смолы и с кровоподтеком на скуле, полученным сегодня в работе с неумелым братом, чуть-чуть не прибившим игумена падающею лесиной, Сергий поднялся по ступеням и вступил в хижину.

Греки, предупрежденные заранее, разом встали и поклонили ему. Греков было двое, третий с ними, русич из свиты Алексия, тут же перевел Сергию приветствие вселенского патриарха константинопольского Филофея и передал патриаршее благословение.

Греки были в дорожной добротной сряде и в русских сапогах. У старшего волосы, умащенные и подвитые, свободно лежали по плечам, а драгоценный крест на груди вызывал, наверное, дорогою зависть не у одного проезжего татарина.

Чуть улыбаясь, Сергий вопросил: к нему ли они пришли? Русич перевел, греки одинаковым движением склонили головы: да, к нему! Затем второй грек встал и развернул вынутый из кожаной дорожной сумы холщовый сверток, в котором оказались схима, сложенный вчетверо параманд (плат с изображением осьмиконечного православного креста и страстей Господних) и, наконец, серебряный нагрудный крест греческой работы, – словом, полное монашеское облачение, пристойное игумену обители; кроме того, маленький золотой крест-мощевик с мощами святых, личный подарок Филофея.

Сергий стоял в своем порыжелом и много раз латанном подряснике, с буйной копною непокорных волос на голове, схваченных самодельным гайтаном, косица его расплелась в лесу, и недостало времени ее заплести вновь, с грубыми, в ссадинах и смоле, руками, глядя на приезжих иноземцев светлыми озерами своих чуть-чуть, в самой глубине, лукавых, лесных, настороженных глаз, взглядывая то на даримое, то на дарителей. Вновь повторил, не ошиблись ли греки, принимая его за кого-нибудь иного. (На миг один, и верно, просквозила подобная грешная мысль – так не вязались эти два нарочитых греческих клирика с обиходным обычаем Сергиева монастыря.) Но красивый грек подтвердил опять, что они отнюдь не ошиблись и посланы именно к нему, Сергию, подвижнику и игумену Троицкой обители. С последними словами грек протянул Сергию запечатанный пергаменный свиток.

Сергий поклонился земно, принял сверток, сорвал печать и, развернувши грамоту, увидал греческие, неведомые ему знаки. Свернувши грамоту, он передал ее в руки Михея и, не тронув более ничего, знаком приказал тому принять и убрать дары, а сам тут же, омывши руки, молча и споро начал готовить трапезу. Последнего, кажется, не ожидали и сами греки, представлявшие что угодно, но только не игумена в сане повара. Вскоре перед греками явилась вынутая из русской печи теплая гречневая каша, соленая рыба, ржаной квас, а также блюдо свежей черники. Нарезанный хлеб был опрятно уложен на деревянную тарель, а поданные ложки имели узорные, тонкой работы, рукояти.

Угощая гостей, Сергий все время думал о патриаршей грамоте. Он даже улучил момент выйти в келью и осенить себя крестным знамением перед иконою Богоматери, молчаливо попросив у заступницы благого совета. Можно было, конечно, призвать брата Стефана, разумеющего греческую молвь, но внутренний голос сразу отсоветовал ему делать это. В содержании грамоты Сергий не сомневался: это было долгожданное послание об учреждении общежительства. Но учреждение таковое должно было быть сразу освящено не токмо патриаршею грамотой, но и авторитетом Алексия, и потому Сергий, к концу трапезы уже порешивший, что ему делать, распорядясь принять и упокоить греков, устроив им постели и особное житье в монастыре на все время гостьбы в пустующей келье недавно умершего Онисима, и проверив, все ли и так ли содеяно, как он повелел, простился с греками, переоделся в дорожное платье и в ночь, как он любил и делал всегда, вышел в путь, засунув в калиту патриаршую грамоту и ломоть хлеба.

Вечерняя свежесть и тонкий комариный звон разом охватили его, лишь только он спустился под угор и, широко ставя посох, легким шагом в легких своих липовых дорожных лаптях устремил стопы по направленью к Москве, достичь которой намерил не позже завтрашнего полудня. Продирался он одному ему знакомыми тропами, спугнув раза два лосей, а единожды кабана, с тяжелым хрюканьем убежавшего, ломая кусты, с дороги преподобного.

Тощие в эту пору года комары почти не досаждали ему, и шел он легко и споро, безотчетно наслаждаясь лесной тишиною в колдовском очаровании восходящей над вершинами елей огромной желтой луны. Ухала выпь, в низинах восставали призрачные руки туманов, и даже жаль стало, когда пришлось наконец, вынырнув из-под полога лесов, ступить на увлаженную ночною росой дорогу, текущую извилистою молчаливой рекой мимо сонных, немых в этот час деревень, где едва взлаивал хрипло спросонь какой-нибудь пес, почуявши легконогого ночного путника.

Он шел не останавливаясь и не сбавляя шага, пока не засинело, а потом побледнело небо, пока не проклюнулись туманы и светлое сияние зари не перетекло на высокие, бледные, отступившие от росной влажной земли небеса. Уже когда золотое светило пробрызнуло сквозь игольчатую бахрому окоема, разбросав пятна и платки света по сиреневой охолодалой дороге, от которой тотчас начал восходить к небесам пар, Сергий присел на пригорок, выбрав место посуше, и пожевал прихваченного с собою хлеба, следя молодыми глазами разгорающуюся зарю. Потом, разбросав крошки от своей трапезы налетевшим неведомо отколь воробьям, подтянул потуже пояс и пошел дальше без мысли, просто так, подобно распевшимся птахам, напевая про себя псалмы Давидовы, коими и он по-своему славил Господа и красоту созданного им мира.

На подходе к Москве начали встречаться крестьяне, возчики и земледельцы. Бабы выгоняли скотину и, остановясь, сложив руку лодочкой, провожали взглядом монаха-путника, а то и кланялись ему на подходе, в ответ на что Сергий, подымая руку, благословлял их, не замедляя шагов. Его еще не узнавали, как это началось впоследствии, и потому поклоны крестьянок были и чистого сердца, относясь не именно к нему, Сергию, а просто к прохожему старцу, печальнику и молитвеннику, и потому радовали его. Так он шел, и подымалось солнце, зажигая рыжую осеннюю, все еще густую листву, и лес, пахнущий сыростью и грибами, отступал и отступил наконец, освободив место простору убранных полей, и чаще и чаще пошли избы, терема и сады, и близилась, и подходила Москва, в которую когда-то явился он впервые молодым парнем, наряженным на городовое дело, и видел впервые князя Семена в белотравчатом шелковом летнике, а потом приходил опять и опять в горестях его и беседовал с самим Алексием, тогдашним наместником митрополита, а ныне – много ли лет прошло с тех пор? – приходит, неся с собою послание самого патриарха константинопольского! И было бы все это так же, ежели бы он желал того, сам стремил, стойно Стефану, к почестям и славе? Господи! Истинно даешь ты по разумению своему, и не просить, не желать несбыточного, но достойно нести крест свой – высокая обязанность смертного!

В Кремнике было полно работного люду, кипела муравьиная страда созидания. Сергий не видал Кремника после летнего пожара и потому слегка задержал стопы, обозревая картину, радостную только тем, что люди, сошедшие сюда, явно намеривали воссоздать наново сгоревший город. Ему объяснили, что митрополит остановился не здесь, а у Богоявления. Сергий скоро достиг обители, в воротах которой троицкого игумена едва не задержали, а узнавши, тотчас кинулись повестить Алексию его жданный приход.

Алексий сам вышел в сени навстречу молодому старцу. Внимательно поглядел, просквозив взглядом, и, уверясь в чем-то, очень надобном ему, троекратно облобызал Сергия, тотчас отослав его в церковь и к трапезе. (Самому Алексию предстояло тем часом отпустить двоих бояринов, с коими шла нужная молвь о городовом деле.)

Глава шестая

И вот они сидят друг против друга: заботный Алексий, нынешний русский митрополит, и прежний светлоокий юноша, ставший смысленным мужем и настоятелем монастыря. Сидят, и Алексий как-то вдруг не знает и не ведает, о чем ему говорить. Он прочел вслух и перевел Сергию краткое патриаршее послание, где после цветистого обращения и похвал следовал, со ссылкою на пророка Давида, призыв устроить общее житие: «Что может быть добро и красно более, нежели жити братии всем вкупе? Потому же и аз совет благ даю вам, яко да составите общее житие! И милость Божия, и наше благословение да будет с вами». И они опять смотрят друг на друга, и Сергий молчит, терпеливо взглядывая; его вопрошание ясно без слов: вот я здесь, и что повелеваешь ты мне теперь, Алексие?

И Алексий, уставно долженствующий ответить нечто, похваливши общее житие, сбивается и спрашивает совсем не о том и не так, как пишется в житиях.

– Возможешь ты, брате, поднять ношу сию?

Сергий молчит, терпеливо улыбаясь. И Алексий, понявши, что вопросил совсем не о том, спрашивает, гневая на себя, грубо и прямо:

– Примут?

– По велению митрополита русского! – отвечает Сергий и добавляет, помедлив: – Тогда – возмогу.

И наверно, Сергий опять прав, и он, Алексий восхотел большего и скорейшего там, где не можно ни то ни другое. И новопоставленный игумен, ныне сидящий пред ним, по-прежнему крепок и тверд, и не стоило Алексию сомневаться в нем даже и мысленно. Но неужели изменить души немногих иноков, по воле своей сошедших вместе, труднее, чем изменить судьбу государств и участь престолов? «Да, – отвечает ему молча взгляд Сергия. – Да, отче, труднее! И не спеши, дай мне самому нести сей крест и вершить должное по разумению моему!»

– Мне, отче Сергие, не можно ныне оставить Москву даже на час малый, – медленно произносит Алексий, глядя в лесные, светлые и глубокие, бездонные, как моховые озера, глаза старца. – Но я пошлю с тобою рукописание свое и от себя бояр и клир церковный, вкупе с епископом Афанасием! Довольно сего?

– Сего довольно, – подумав, ответствует Сергий.

– Мыслишь ли ты, – спрашивает вдруг Алексий, кладя руки на подлокотники кресла и наклоняясь вперед, – что минут которы на Москве и снизойдет мир в сердца злобствующие?

– Боюсь, владыко, что не будет сего! – отвечает, помедлив, Сергий. – Иное, хотя и скорбное, должно дойти до предела своего и разрешить себя, яко нарыв, который не прежде изгоняется телом, чем созреет и вберет в себя всю скверну и гной!

Два-три года назад Сергий еще не говорил так жестко и прямо, отмечает про себя Алексий, начиная догадывать, что изменилось в Сергии и почему тот якобы нарочито не спешит на пути своем, не спешит, но и не отступает вспять. Да, ежели возможен новый Феодосий на Москве, то это – только он, и никто другой!

– Надобна ли моя помочь обители? – прошает Алексий и ловит себя на давнем воспоминании: когда-то так же прошал он Сергия, и о том же самом, и преподобный отвергся в ту пору всякой помочи. И, почти не удивляясь, слышит знакомые слова:

– Обитель ныне изобильна всем надобным для нее, а излишнее всегда опасно для мнихов! Быть может, – прибавляет он едва ли не в утешение митрополиту, – егда создадим общее житие, возможет явиться нужда в чем-либо, но тогда посланные тобою уведают о том в свой час!

Что-то еще надобно спросить, о чем-то сказать, о самонужнейшем ныне, а может, попросту жаль отпускать от себя этого монаха, в коем Алексий начал было сомневаться в пути, а теперь не может отпустить от себя, чуя незримое истечение светоносной силы, которой так не хватает порою ему, Алексию, взвалившему на себя двойное бремя мирской и духовной власти?!

– Мыслю, Алексие, земля наша способна к деянию, токмо ей надобно время для собирания сил. Возможно, слабый князь и благо для нынешней поры? – раздумчиво говорит Сергий. – Тому, кто препоясан к деянию, ждать или медлить бывает вовсе не в мочь!

– Спасибо, Сергие! – тихо отвечает Алексий, и бледный окрас почти юношеского смущения проступает на его ланитах. Он сбивчиво говорит о море, о буре, едва не погубившей корабль, о своем обещании создать монастырь, и Сергий опять наклоняет голову, понявши еще не высказанную просьбу: – О настоятеле новой обители, сего же хощеши от меня, повещу тебе через некоторое время!

И опять сказано все. Время надобно на то, чтобы ввести общежительный устав и на нем испытать каждого из своей братии. Сергий и тут не торопится, и опять он прав.

Идут часы, меркнет свет за окном, а митрополит, отложивший все иные заботы посторонь ради этой единой беседы, все не может расстаться с игуменом Сергием, без молчаливой лесной работы которого он не мог бы, пожалуй, вершить и свои высокие подвиги.

Глава седьмая

Станята попал в Троицкую пустынь уже спустя месяц после того, как было торжественно, в присутствии епископа Афанасия и Алексиевых посланцев прочтено послание Филофея Коккина и совокупным советом братии приговорено устроить в обители общее житие.

За торжествами, за ослепительным в лесной глуши, среди тяжких крестьянских трудов и сурового подвижничества, явлением патриаршей воли, – посланием, обращенным к ним от самого главы Церкви Православной, за всем этим как-то и не почувствовалось, не было понято даже, на что они идут, что приняли и к чему направляет их теперь игумен Сергий. Вернее сказать, понимали немногие. Архимандрит Симон понимал. Понимал, принимая безусловно все, что делал и велел наставник, Михей. Понимал Сергиев замысел и Андроник. Но уже брат Стефан, чуял Сергий, не понимал всего, что должно будет принять ему на себя с устроением общего жития, – не понимал всей меры отречения.

Впрочем, пока, за заботами созидания, все прочее возможно было отодвинуть и отложить до удобнейших времен.

Место для трапезной в два жила (нижнее отводилось под амбар и житницу) и для поварни рядом с нею Сергием было продумано заранее. Невдали от храма, но и в безопасном отстоянии от него, над обрывом, с которого открывался озор на рдеющую многоцветную чашу, прорытую извивами Кончуры и Вондюги, и на далекие за нею лесные заставы, среди коих там и сям уже появились недавние росчисти крестьян, подселявшихся к новой обители. Славное место! Радостное глазу, каковым и должно быть месту сходбища братии в час общей трапезы. Лес был приготовлен и доставлен к монастырю загодя.

Сергий не дал ни себе, ни братии и дня лишнего сроку. Назавтра же после торжеств с раннего утра в обители стучали топоры. Сам игумен, подоткнувши полы, уже стоял с секирой в руках, нянча первое бревно – нарочито избранный свилеватый осмол под основание трапезной, – и продолжал работать не разгибаясь, пока не созвонили к заутрени.

Ели они, начиная с этого первого дня, все вместе в ближайшей избе, не растаскивая еду по кельям, как это было еще позавчера. Все иноки, кроме больных и самых ветхих старцев, все послушники, все, кто пребывал так или иначе в монастыре, были им разоставлены по работам. Самые маломочные брали и подносили мох, и первая хоромина новой общежительной обители росла на глазах, подымаясь все выше и выше. Рубили уже с подмостей, клали переводы нижнего жила. В Сергия словно вселился кто, – не скажешь бес, коли речь идет о праведном муже, но и человеческой силы недостало бы никакой работать так, как работал он, не прерываясь, день ото дня, из утра до вечера. Верно, горняя благодать сошла на радонежского игумена.

Станька подъезжал к Троицкой обители с грамотою Алексия за пазухой, и, как ни мало провел он времени здесь, сердце билось незнакомо-тревожно. Словно к забытому дому ворочался он теперь на гнедом господском коне… Уже пошли знакомые колки и чащобы, в эту пору под белым осенним небом настороженно-молчаливые. Лес уже облетел, готовясь к зиме, и первые белые мухи медленно кружили в ясном холодеющем воздухе вокруг угрюмо насупленных елей. Издали доносило звонкий перестук топоров. Подымаясь в стременах, Станька тянул шею: вот покажется на урыве горы серая маковица, вот откроются кельи, прячущиеся под навесом еловых лап…

Дорога вильнула, пошла в гору, и Станька, вымчавши на угор, даже приодержал коня. Обители он не узнал. Не узнал даже и места. Расчищенный от леса, высоко вздымался взлобок Маковца, и на взлобке том возносила шатровые кровли в белесое небо новая, слегка только посеревшая просторная и высокая церковь. А за нею, на краю обрыва, виднелось другое монастырское строение, свежее, желто-белое. Еще: долгая хоромина на высоком подклете, с готовой обрешечиною кровли, только что не закрытая тесом или дранью, а невдали от нее еще одна, приземистая, клеть. Как понял он по высокому дымнику, поварня.

И тын был отодвинут и поновлен, и кельи стояли не так, и под новорубленою хороминою все было бело от щепы, и не было уже следа той прежней потаенной укромности, о коей вспоминал он в пышном каменном Цареграде. Теперь вся обитель вышла на свет и простор, потянулась вверх, раскинулась вширь, словно бы отразив на себе дальние замыслы владыки Алексия.

Станята рысью подъехал к ограде, спешился. Его встретил брат, несущий беремя мха, принял коня. Сергий, как он объяснил, был на подмостях, на кровле строящейся трапезной, и Станька, скинув дорожный суконный вотол, недолго думая, полез туда.

Наверху кипела работа. Уже укладывали долгие, тесанные из цельных стволов доски кровли, упирая их в лежащие на курицах потоки. Доски клали в два ряда, прослаивая берестой. Оба брата, Сергий и Стефан, были тут с топорами в руках. Сергий улыбнулся, озрел Станяту с головы до ног, отставя топор, принял и просмотрел грамоту, передал подошедшему Стефану, повестил Станяте, что трапезовать станут через недолгое время, а пока пусть он отдохнет в келье. Но Станька, зная норов Сергия, поискал глазами свободную секиру и, скинув зипун и подсучив рукава, принялся за работу.

Кровлю закрыли с какою-то незаметною быстротой. Снизу ударили в било, как раз когда клали последнюю тесину, и Станята, вылезши на кровлю, закрывал за собою лаз, чтобы спуститься потом наземь по приставной, долгой, в одну тетиву с короткими перекладинами лестнице.

Совместная трапеза крепко пахнущих, уработавшихся мужиков (сейчас они гляделись больше плотницкою дружиной, чем собранием иноков) была не внове для Станьки, и он, посылая ложку за ложкой в рот, зорко оглядывал председящих, узнавая старых знакомцев и знакомясь с новыми находниками монастыря.

Отстояв службу, Станята вновь взялся за наточенный топор. Тяжелый охлупень лежал уже на земле вдоль стены, и скоро, зачистив и уровняв паз, начали, приподымая вагами, заводить под него веревки. Впрочем, уже смеркалось, и, все подготовив, подымать охлупень порешили завтра из утра.

Вновь ударили в монастырское било, призывая тружеников к молитве. За вечернею трапезой Сергий попросил его рассказать братии о Царьграде.

Станята смутился поначалу, сбрусвянел, но, начавши сказывать, оправился, речь его потекла бойчее и бойчее, и вот настал тот миг, когда притихла братия, остановилось движение ложек и все глаза обратились к нему. Станяте хорошо было говорить. Побывавши сам в Сергиевой обители, он знал, что должно занимать более всего затерянных в лесной глуши монахов, и, сказывая, словно развернул перед ними шитую дорогую парчу, живописуя и град Константина на холмах, и виноградники, и каменные дворцы, и море, и многочисленные святыни великого города. Понявши немую просьбу Сергия, не обошел и общежительное устроение тамошних монастырей, после чего заговорил об ином: о спорах и сварах греков между собой, о турках, захвативших Вифинию, о трусе, свидетелем коего был он сам, когда земля сбивает с ног и дома разваливаются, точно кучи пересохшей глины. О Галате, о фрягах и франках, о развалинах Большого Дворца рядом с Софией, о борьбе Алексия с Романом, о торговле должностями и подкупах… Сам не думал Станята, что таков складен получится у него рассказ!

Потом, когда он кончил, еще долго все сидели немые, очарованные красотой и потрясенные зримою гибелью великого города, который для многих был до сей поры почти сказкою или сказанием из житий, вечным городом, с которым ничто никогда не может случиться, как не ветшают и не гибнут волшебные, небылые города…

Сергий повел его ночевать в свою келью. Уже когда помолились на ночь, улеглись и погасили, опустив в воду, последний огарок лучины, Станята негромко окликнул Сергия, решивши вопросить наставника, ежели тот восхощет сего.

– Отче! – позвал он в темноту. И, почуяв Сергиево одобрение, продолжал, приподнявшись в темноте на локте с твердого ложа (спали они с Михеем прямо на полу, на расстеленных кошмах). – Скажи мне, почто таково? У греков словно бы и всего поболе, чем у нас, и народу, и мастеров добрых, и ученых мнихов, и доброй славы старопрежней, и богатства еще есть немалые, – дак почто не возмогут они себя хотя от турок опасти? Наши бояре тоже немирны между собой, дак как-то по-иному словно!

– Думай, Леонтий! – протяжно отзывается Сергий, называя Станьку его монашеским именем.

– Скажешь, отче, основа всего в духовных силах, а не в богатств стяжании? – догадывает Станята. – Господь, в благости своей, вручил человеку свободную волю, тем ограничивши самого себя в поступках своих, а с нею и право выбора добра и зла. Дальнейшее зависит токмо от нас!

– Возможет народ сам себя принудить к подвигу, – строго возражает Сергий, – воскреснет еще и не в толикой беде! Не возможет – не помогут ему ни ученость, ни богатство, ни множество людское…

– А мы?

Сергий, почуялось, чуть улыбнулся в темноте, отмолвил вопрошанием:

– А ты, Леонтий, како сам о себе: возможешь?

Станята, подумав, отмолвил осторожно:

– Владыка Алексий, мыслю, был доволен мною! Многажды и сам об этом говорил.

– Вот, Леонтий! Ежели каждый возможет хотя посильное ему свершить и свершит, то воскреснет Русь. А ежели сожидать иньшего спасителя себе, как по рассказу твоему ныне у греков, то не помогут ему ни митрополит Алексий, ни троицкий игумен Сергий! – Он еще помолчал и докончил: – Пока не свершены деяния, коими определит себя грядущее, до той поры и неможно предсказать будущую нашу судьбу! Мыслю землю языка нашего способною к подвигу, а что свершим – ведает токмо Господь! Спи, Леонтий, из утра охлупень подымать!

Станята уезжал к вечеру второго дня, все еще переживая, – в плечах, в руках, в веселой дрожи всего тела, – как двигалось, медленно отрываясь от земли, неохватное бревно, как трещали, прогибаясь, покаты, как, зацепивши за свес крыши, долго не двигался охлупень и даже едва не поплыл вниз, как наконец, подоткнувши вагами, вздернули и, тяжело оборачиваясь, бревно поползло в веревочных петлях вверх по кровле, и как принимали, и как сажали, выдирая одно за другим долгие ужища, а потом выбивали клинья, привздымавшие охлупень над коневым бревном… И как он сам, выбивши последний клин, озорно шел, ликуя, по охлупню, и холодный ветер задирал ему рубаху и развеивал волосы, остужая разгоряченное и счастливое чело, и далеким-далеко виднелось сверху, до окоема, до края небес, словно вся московская, укрытая лесом земля простерлась у него под ногами!

«Выстоим, выстанем! Не греки же мы! – пело у него в душе. И Сергий прав: не баять, а делать, творить надобно! Тружающему воздастся по трудам, а подвижнику – в меру подвига! И верно, у народа, у всякого языка сущего, так же как и у всякого смертного, есть молодость и старость, и то, что возможет народ на заре своей, уже не возможет на закате дней. Так, должно, у греков – закат, а у нас – заря?»

И, думая так, так надеясь, был он счастлив, как в разговоре с Сергием. И думал и гордился, пока не притекло в ум, словно облако, омрачившее весенние небеса: «А Литва, а Ольгерд? Они тоже молоды! Какую хмурь пригонит из далекого далека холодный осенний ветер? Какие испытания еще ожидают Русь?»

Глава восьмая

Может ли индивидуальный террор изменить течение истории? И неотрывный от этого вопрос: может ли убийство быть благодетельным?

Мы не говорим об убийстве по закону, о праве смертной казни, которая нынче вызывает столь настойчивые возражения, что закрадывается подозрение: а кого, каких преступников пытаются заранее выгородить подобные «гуманисты», которые в заботах о преступнике совершенно забывают о его жертвах.

Нет! Закон – это нечто совсем иное. Это свод правил, принятый обществом и сопровождаемый перечнем наказаний, предусмотренных за нарушение этих правил. Идущий против закона отлично знает, на что идет, и этого вопроса мы трогать не будем.

И не о суровом воинском долге, не о защите с оружием в руках родины своей идет речь. О воинах, погибающих за землю свою, молятся как за праведников. Но то ратный труд, святое дело обороны страны.

Нас интересует именно террор, убийство, совершаемое по идеологическим соображениям.

Тем более что в описываемое нами время совершается целая череда насилий, затеянных с целью изменить сущее.

Тут и убийство московского тысяцкого Алексея Хвоста, вызвавшее смуту на Москве; и разгул индивидуальных убийств в Орде в борьбе за престол (причем убивали брат – брата и сын – отца!), приведший к «Великой замятне», временному распаду золотоордынской державы; тут и попытка Алексия решить спор с Тверью насилием, захватив – «через клятву» – тверского князя Михаила, приведшая к тяжкой и разорительной для обоих сторон войне Московского государства с Тверью и Литвой; тут и аналогичная попытка Ольгерда решить спор с Москвой, захватив и уморив в Киеве митрополита Алексия. Не говоря уже о череде насилий в борьбе за митрополичий престол: убийстве Митяя на корабле по пути в Царьград, убийстве Дионисия в Киеве, пытках, коим подверг Пимен Федора Симоновского в Крыму, и прочие.

Сейчас, оценивая, к примеру, то же убийство московского тысяцкого Алексея Петровича Хвоста, совершенное шесть столетий тому назад, мы не можем не поставить вновь этого рокового вопроса.

Могла ли судьба страны решительно поворотить свой ход из-за исчезновения одного человека? Хотя бы и занимавшего высокий пост!

Да, могла! Но, во-первых, спросим всегда: какой пост и с какими возможностями действования? Во-вторых, надобно спросить: а что творится в эту пору в стране?

Иногда для того, чтобы вызвать грозовой ливень, обрушить на землю горы воды, сотрясти гигантские массы воздушных стихий, достаточно одного слабого выстрела из пушки. Иногда! Но лишь в такую пору, когда великие силы природы находятся между собою в неустойчивом напряженном равновесии, которое разрушить слишком легко. И только тогда! И судьба человека лишь в редкие миги столкновения высших сил может существенно повлиять на события. Хотя и может! Хотя вместе с тем сами-то события истории человеческой не людьми ли совершаемы? И мы опять же здесь говорим не о всяческом деянии, но о деянии насилия, о сотворении правды неправдою!

Великий, неразрешенный доднесь и, возможно, неразрешимый вопрос истории! Ибо вовсе и всякий отказ от борьбы, от гнева, от ратного спора и битвы за правду свою приводит к победе иных, тайных и подлых сил, растущих в тиши и укромности, опутывающих жертву свою узами невидимыми, узами лжи и обманов, обязательств и повинностей, долгов и ссор, коварными тенетами, попав в которые человек, как муха в паутине, постепенно теряет и силы, и веру, и права свои, и самую жизнь и только одно возможет сообразить, погибая, что его не зарезали, не пустили ему кровь, а бескровно удушили.

Но убийства тиранов? Но революции и сопровождающий их революционный террор? Но озверение граждан, в кровавых междоусобиях возникающее?

Великий вопрос истории! Тем паче ежели враг – внутри, ежели враг – это свой ближний. А ежели он к тому же, в свой черед, верит, что именно он прав, а ошибаются иные? Но ведь уже давно доказано, что убить противника в идеологическом споре отнюдь не значит убедить его! (И не значити также утвердить свою духовную правду!)

Когда подобные противоборства вырастают до неодолимости, то народ гибнет или перестает существовать как целое. Ибо в спорах и борьбе должен народ, язык, земля обязательно в конце концов выковать себе единство цели и смысла бытия своего и уже за него всем миром бороться. А внутринациональный террор: революционный, религиозный, династический – какой угодно, в любом случае (победы или поражения одной из борющихся сторон) ослабляет нацию в целом, а порою и делает ее беззащитной перед чужеземной агрессией.

И снова мысль проходит по страшному кругу и возвращается к тому, с чего началась: праву отдельного человека (или даже группы лиц) решать самостоятельно, оружием, судьбы народа своего. Есть ли оно, это право, вообще в истории? Дано ли оно человеку? Раз дана свобода воли, значит – дано. Но ежели все начнут сами решать… И снова страшный круг, выхода из которого на этом пути мысли никогда не будет, а возможно, и быть не должно, ибо человек – это всегда «мы» и никогда «я», и истинным будет лишь то суждение, в коем исходным рубежом размышлений становится не личность, но множество. Ибо убивающий тирана оказывается на той же позиции, что и убиваемый, полагающий возможным лично решать доступное одному Богу.

Даже и тот вид террора, когда террорист выступает в защиту своего народа, опасен тем, что убийство делает невозможным диалог сторон (возможный даже в случае военного конфликта, когда обе стороны не нарушают международных правовых норм).

Тот же роковой вопрос столкнул Алексия с Ольгердом, полагавшим, что меч, а не крест является последним аргументом во всяком споре, и потому погубившим будущее Литвы.

Скажем тут, что аналогичного деяния (захвата Михайлы Тверского, коему была обещана неприкосновенность) нельзя простить и Алексию. Михайлу все одно пришлось, под давлением татар, выпустить, а захват привел только лишь к новой вспышке взаимной ненависти, да и навряд мог привести к чему-то иному.

Спросим, кстати, и то: а надобно ли было Алексию ехать в Киев? Пытаться сохранить распадающееся церковное единство Русской земли, разорванной литовским завоеванием?

Когда-то, еще юным послушником, он сам, перебывши целый день наедине с собою и Богом, понял, что Киевская Русь умерла и надо не пытаться спасти ее, а выращивать новое, небылое доднесь, и делать это там, где явились свежие народные силы, способные к деянию. И с тех пор он «растил росток», создавая московскую государственность, а с опорою на Сергия – духовную укрепу этой новой соборной державности, всего двух лет не доживши сам до Куликова поля.

И скажем со вздохом: да, ехать было надобно! Как и спасать до времени церковное единство Русской земли!

Глава девятая

Выехать в Киев удалось только после Рождества. Задерживали неспокойные события на рубежах, угроза татарского набега Мамат-Хаджи, дела с тверским епископом Федором, который, отрекаясь от престола, прибежал Филиппьевым постом к нему в Переяславль.

Алексий меж тем сожидал Сергия из монастыря, досадуя в душе, что так и не сумел побывать в Троицкой обители.

До него дошли уже вести о тамошних нестроениях. Суровый общежительный устав, вводимый Сергием, был радостно принят братией лишь на первых порах. Лишение вечерних трапез в своей келье, лишение уютного домовитого одиночества, вместо коего предлагались неусыпные монашеские подвиги, молитвенное бдение и труд, далеко не всем оказались по плечу. Возникло и иное, о чем Алексию не думалось доднесь, но что грозно восстало ныне, почему он и вызвал к себе обоих братьев, Сергия и Стефана. В общежительном монастыре безмерно возрастала власть игумена, и вот сего последнего, а прежде прочего борьбы за эту власть и не предвидел Алексий. (Сергий предвидел, почему и был так труден для него выбор пути.)

Братья должны были прибыть к нему вместе, но первым явился Стефан, что было уже дурным знаком. Путного разговора со Стефаном, однако, не получилось. Занятый грядущею пастырскою поездкой в Киев и теми заботами и преткновениями, которые сожидал Алексий встретить там, грядущею новой борьбой с литовским ставленником Романом, он так и не сумел уяснить смутной тревоги своей, не смог понять Стефана на этот раз, ибо помнил его раздавленным и униженным, жаждущим отречься от власти и мирских треволнений.

Сергия же Алексий ждал даже с неким трепетом, гадал: не ослаб, не смутился ли духом молодой игумен? Не надо ли и его поддержать, наставить, быть может, остеречь или ободрить?

Вот тут и явился тверской епископ. Минуя придверников, взошел и пал в ноги: «Ослобони, владыко! Боле не могу!» Епископ Федор говорил горько и злобно, с отчаянием человека, решившегося на все. Он кричал о совести, о поношениях, «яко же Христос претерпел от иудеев и законников», о том, что московляне утесняют тверской княжеский дом и заводчик делу тому сам Алексий, что он не может боле взирать на сей срам и уходит в лес, в затвор, в потаенную пустынь…

Федора трясло. Он уже не был тем строгим и властительным епископом великого града Твери, как когда-то. Обострились черты, жалко и гневно вздыбились седые клокастые волосы, запали и воспалились глаза. Он, видимо, не спал дорогою, воспаляя себя ко грядущему разговору.

Старцу надобен был прежде всего покой и отдохновение. И потому Алексий, ничего не ответивший Федору на все его хулы и нарекания, вызвал через придверника монастырского эконома, повелев принять и упокоить тверского епископа, как надлежит согласно высокому сану гостя, а беседу, твердым непререкаемым голосом, отложил до другого дня:

– Ты ныне устал, злобен и голоден. А немощь телесная плохой поводырь для разума. Прости, брат, но я не стану ныне говорить с тобою, дондеже отдохнешь с пути и возможешь глаголати, яко и надлежит по сану твоему.

Казалось – так просто! Снять епископа Федора, благо сам просит о том, и назначить кого-то своего! Просто, но… Потому и ложно, уже по самой соблазнительной простоте деяния сего! И его долг ныне: успокоив и ободрив Федора, принудить его остаться на месте своем. Карать много легче, чем убеждать, но кара лишь озлобляет, загоняя болесть внутрь, но не излечивая ее.

С тем Алексий уснул, а утром служка сообщил, что к нему явился Сергий. На утреннем правиле Алексий все думал, как согласить жданное появление Сергия с делами тверского епископа, и в конце концов решил свести их воедино за трапезою.

Федор был более спокоен, чем вчера, но так же неуступчив и напряжен. На столе была уха из дорогой рыбы, вареные овощи, хлеб и малиновый квас. Была переяславская ряпушка и любимая Алексием моченая брусника. Федор, настороженный, колючий, присматривался к Сергию. (Стефана ему довелось встречать и ранее.) Алексий подумал вдруг, что приход Сергия ко благу, и решил вести разговор с Федором прилюдно, ибо оба, и Сергий и Стефан, одинаково ведали вся тайная московской политики.

Сергий, одетый с подчеркнутой своею простотой, был в сероваленом зипуне и в лаптях. (Стефан, тот, явившись из обители, как и Сергий, в лаптях и на лыжах, тут переобулся в захваченные с собою тонкие кожаные поршни и зипун имел на плечах из дорогого иноземного сукна.) Будничные облачения митрополита и епископа казались по сравнению дорогою, едва ли не праздничною срядой. Но Сергий как-то умел не замечать несходствия одежд и обуви, и, осидевши с ним, всякий в конце концов тоже переставал замечать простоту одеяния подвижника, даже когда он, как теперь, и вовсе молчал, лишь внимательно взглядывая на озабоченного митрополита и нахохлившегося епископа. Алексий медлил, давая сотрапезнующим насытить голод.

Федор спросил о чем-то Сергия, из вежливости, дабы не молчать за столом. Сергий отмолвил кратко, но с потребною обстоятельностью. И – странным образом – и вопрос и ответ тотчас были забыты всеми председящими.

Наконец Алексий положил вилку, отер уста полотняным платом и, откидываясь к спинке кресла, строго вопросил:

– Должен ли младший в роде своем слушать старшего и подчиняться ему?

– Да! – вздрогнув, епископ Федор не сразу нашелся с ответом. – Но князь Василий Михалыч чинит безлепое насильство над сыновцем своим Всеволодом…

– Да! – властно прервал Алексий. – Но должны, вновь реку, младшие уважать старших всегда или токмо по рассмотрении, достоин ли старший сего? Должен ли, вопрошу, сын уважать недостойного родителя своего?!

Стефан и Федор оба склонили головы.

– Должен! – подумав, хмуро, с видимым затруднением, произнес Федор.

– Должен! – повторил, утверждая, Алексий. – На уважении к родителям и пращурам стоит и зиждит жизнь народа! Всякий язык, покусившийся на уважение к старшим своим, как и забывший славу предков и их заветы, распадает и гибнет невестимо в пучине времен!

– Василий Михалыч, последний сын Михайлы Святого! – осторожно вмешался Стефан, с беспокойством взглядывая то на Алексия, то на Федора.

– Да! – отмахнулся Алексий от непрошеной помощи и продолжал с напором и страстью: – Да! Всеволод более прав, чем его дядя Василий! И более скажу тебе, Федор! Ты вправе был овиноватить нас всех в сугубом попущении князю Василию! Да, неправо творили, и я тоже, Федор, и я тоже! И удерживали сына Александрова и мирволили Василию Кашинскому. И ежели противополагать две правды – правду Твери и правду Москвы, то Тверь более права и изобижена Москвою! Да, да, да! – Он рукою отвел, воспрещая готового уже вмешаться в спор Стефана, и продолжал: – И ты прав, брате, ибо ты – епископ града Твери! Но не забыл ли ты, Федор, что я митрополит всея Руси и о всей Руси должен, обязан мыслить в свой черед? Должен, обязан заботить себя и тем, что, ежели добрый, справедливый и пылкий князь Всеволод пригласит Ольгерда на Русь и силами Литвы разгромит дядю, а затем и Московскую волость, а затем и само княжение Владимирское, тогда вся Русь, а не токмо Москва или Тверь погибнет из-за наших безлепых раздоров! Да, Федор! Ты скажешь, конечно, почему тогда не Тверь должна стать во главе Руси Владимирской? Потому, что не Тверь! Потому, что при Михайле Святом могла быть Тверь, а стала Москва, потому, что столицы не избираются ничьей земной волею, но делаются, возникают! Возможно – татары причина сему, возможно – духовная власть или иное что. Но уже святой Петр предрек величие в веках граду Московскому! И мы, духовная власть, должны мыслить о дальнем, о судьбе всей земли через века и века! Не о том, на чьей стороне днешняя суетная правда и преходящая власть того или иного князя. Например, помысли, что возмогло бы произойти от брата Симеона и Марии, ежели бы дети их и сам Симеон остались бы в живых, а чума унесла, напротив, всех мужей тверского дома? Возможно, что оба сии княжества уже теперь слились бы под единою властью и Русь, Русская земля, и язык русский усилились бы во много раз!

– Но тогда, – возразил Федор, – и Ольгерд мог бы, поворотись судьба, стати великим князем всея Руси?

– Да! Ежели бы принял крещение и ежели с крещением Русь стала бы ему родиною! Да, тогда, – но именно лишь тогда, – он мог бы, ежели похотел, стать русским и православным князем. Пусть и не сам еще, но хоть в детях, внуках, в правнуках своих! Но сие невозможно, отмолвишь ты, и я реку: да, сие невозможно! И вот почему я ратовал в Цареграде, устрояя митрополич престол во Владимире, вот почему я борюсь с Романом, коего вы, тверяне, поддерживаете, вот почему ныне еду с пастырским наставлением в Киев!

Сергий, доныне молчавший, столь красноречиво в сей миг взглянул на митрополита, что Алексий, неволею почуявши его взор, оборотил чело и прихмурил брови, отвечая на незаданный троицким игуменом вопрос:

– Ехать надобно!

Он встряхнул головой и вновь оборотился к уже почти поверженному Федору:

– И наша задача в этом вот текучем и разноликом бытии, в этом потоке времен и лет, – воспитывать свой язык, умеряя животное, похотное в человецех, и князей своих поставлять в строгих истинах веры Христовой, в любви и дружестве, паче всего в любви к земле языка своего, навычаям и преданьям народа! Как бы ни стало тяжко, даже и до невозможности, вынести ношу сию! И потому я, русский митрополит, волею своею, и разумом, и сердцем, и именем горнего Учителя нашего прошу тебя, и заклинаю, и настаиваю владычною волею: да останешь и впредь на престоле своем!

Алексий примолк, слегка понурив плечи, взглянул светло и примолвил, указывая на Сергия:

– А княжеские которы, сколь бы ни гибельны казались они… Вот он в обители своей содеявает важнейшее, премного важнейшее всех княжеских усобиц в совокупном их множестве! Ибо жизнь духа есть истинная жизнь, и от нее гибнет или же восстает все иное, сущее окрест. И печалуюсь, – тут уже Алексий оборотил чело к троицкому игумену, решив, что настал час и ему сказать слово ободрения или укоризны, – и скорблю, будучи извещен о нестроениях в обители Святой Троицы!

Сергий скупо улыбнулся в ответ. Помедлил.

– Владыка Алексию! – выговорил негромко. – Скажи, сколь времени надобно, дабы выстроить город, в пожаре выгоревший дотла? Ежели судить по Москве и градам иным – единою осенью возможно восстановить все порушенное! А населить град созванным отовсюду народом? Единым летом возможно и сие совершить! И сколь надобно сил, времени и терпения, дабы воспитать, создать, вырастить единого смысленного мужа? Побороть в нем похоть и гнев, злобу и трусость, леность и стяжание? Воспитать сдержанность, храбрость без ярости, честность и доброту? Научить его ежечасно обарывать собственную плоть и многоразличные похоти плоти? Уйдут на то многие годы и труды! Но без оного мужа, воспитанного и многоумного, более скажу – без многих подобных мужей не станет прочен ни град, ни волость, ни княжество! Без сего ничто иное не станет прочным, ибо, – тут Сергий едва-едва, чуть приметно, осветлел ликом, почти повторив слова Алексия, – без духовного, в себе самом, воспитания людей все прочее суета сует и всяческая суета!

Сергий замолк, и епископ Федор, сейчас впервые услышавший речь троицкого игумена, поник головою и, воздохнув, подтвердил:

– Да, без сего непрочно все иное!

И Алексий, понявши скрытый упрек Сергия, тоже склонил чело, повторив:

– Без сего непрочно!

И лишь Стефан смолчал, голову склонив и осмурев взглядом, который он в этот миг побоялся показать сотрапезникам.

Когда выходили из покоя, Алексий придержал Сергия за рукав и с глазу на глаз вопросил негромко:

– Сыне! Не молчи о труднотах своих! Где не возможет игумен, там возможет порою митрополит, могущий приказать, заставить, усовестить!

– Отче! – отозвался Сергий со вздохом, покачавши головою. – Я уже все сказал тебе! Долог и притужен путь духовного покаяния! Но не можно тут свыше велеть ничему. Росток не станешь тянуть из земли, дабы скорее вырос, так и мужа, не созревшего разумом или неготового душою, кто повелением своим возможет содеять духовным и смысленным? Об едином скорблю, владыка! Не в пору, мнится мне, уезжаешь ты в Киев! Именно теперь надобен ты Русской земле!

Алексий вздрогнул, внимательно и долго поглядел в очи Сергию. Потом обнял и трижды молча поцеловал.

О Стефане и о делах обители иного разговора меж ними в этот раз не было.

Сергий, через ночь воротивши к себе, только лишь отдал распоряжения новоназначенным келарю и эконому, кратко повестив, что отлучается на несколько дней. Никому ничего более не сказав, он в тот же день вышел на лыжах из ворот обители и растворился в рождественском серебряном снегу.

Путь его лежал на этот раз в обратную сторону от Москвы, мимо Владимира, прямо в Новгород Нижний к игумену Дионисию, дабы понудить того тотчас и немедленно послать гонца в Печерскую лавру, известив тамошнюю братию, что митрополиту угрожает беда. Алексия следовало спасать теперь, еще до того, как он доберется до Киева. И по упорному взору, по твердо сжатым губам радонежского игумена было ясно, что Дионисий, выученик лавры Печерской, непременно послушает его.

Глава десятая

Ольгерд, не решившись убить Алексия сам, поручил расправу с митрополитом совершить киевскому князю Федору.

Князь Федор был глуп и труслив, что в конечном счете и спасло Алексия. Он невероятно затянул дело, вступил в переговоры с Алексием, не сумел взять его на переправе, долго не решался потом, уже в Киеве, попросту схватить митрополита и кинуть в поруб. Алексия постепенно утесняли, отнимая и тайно убивая слуг и спутников владыки, пока наконец по повторному строгому приказу Ольгерда Алексий не был всажен в земляную тюрьму. Гонец, едущий с приказом убить его, опоздал всего на час. Дружине верных московитов удалось освободить Алексия и умчать его, едва живого, многажды отбиваясь от литовской погони. Но кмети знали, что везут надежду страны, и потому кидались в яростные сабельные сшибки столь отчаянно, что литвины откатывали, теряя людей. Уйти от погони удалось только уже в русских пределах.

Пока владыка сидел в порубе, ожидая смерти, на Москве все пошло вкривь и вкось и, казалось, почти погибло.

Ольгерд захватил Ржеву и уже стоял под Можаем. В Орде, после очередного переворота, ярлык на великое княжение получил суздальский князь, а в довершение всех бед умер Иван Иваныч Красный, оставив на престоле девятилетнего ребенка Дмитрия. (Тогда-то и был потерян великокняжеский ярлык.) Даже в Сергиевой пустыни в отсутствие владыки Алексия началась непорядня.

До Троицкой обители, в радонежские благоухающие всеми ароматами весенней хвои леса, вести издалека доходили протяжно и скупо. Здесь были свои заботы, печали и радости, и всего, плохого и доброго, с устроением общего жития умножилось втрое.

Сергий знал, что владыка Алексий в Киеве, чуял, догадывал, что задержан он там недобром, и посему паки посылал с грамотою к Дионисию, а в храме установил особую вседневную молитву о сохранении митрополита от напастей. Стефан выведал на Москве, видимо, какие-то иные известия, но не сказывал, и Сергий не расспрашивал Стефана, понимая его борения и тайную обиду. Молчаливо поручал, вернее, дозволял Стефану вершить то или иное по делам обители, в Переяславль с труднотами посылал всегда именно его и, вопреки всему, видел усиливающееся день ото дня отчуждение от себя старшего брата, коего он теперь иногда ощущал как бы уже и молодшим себя и жалел, но не мог ничем помочь борению Стефанова духа с демоном гордыни.

В эту первую зиму общежительного жития Сергий передумал множество дум. Видел, как трудно даются инокам и строгость устава, и лишение имущества, и общие трапезы. Видел, и думал, и передумывал вновь и вновь. Все было верно!

Да, конечно, для мужиков, для семьи, где дети, плотская жизнь, земные заботы о скоте, хлебе и лопоти, где дани и кормы, и городовое дело, где власть, которую надобно кормить, где, наконец, всегда отыщется тот тунеядец, коего грех и держать в деревне, – да, там общее житие было бы и невозможно и губительно, ибо за трудом всех скрывались бы те, иные, кто не восхощет труда и будет жить яко трутень. (Но ведь и трутней пчелы убивают или изгоняют в свой час!) И, помыслив о сем, видел Сергий, что ничего лучше, вернее, достойнее той жизни, которая установлена крестьянами за века и века, измыслить не можно.

Каждый живет в своем дому. Тут и изба, клеть, житница, конюшня, сенник. Каждый работает на своей земле и знает свой труд и плоды своего труда. И ведает, что все огрехи и леность, допущенные по весне, осенью явят себя в урожае. И ведает, что землю, погоду и непогодь, дождь или вёдро, как и Господа Бога, – не обмануть. Что летом надо встать до света и уже быть в поле. Что за скотиною нужен уход паче, чем за детьми, а дети в уходе том за скотиною, огородом, в страде полевой как раз и вырастают людьми, тружениками, продолжателями дела отцов с самых младых ногтей. Все это ведает мужик, и все это свято. И свят хлеб.

Иное дело помочи. Погорельцу миром ставят дом. Девки вместе треплют лен, прядут, рубят капусту. Помочью молотят, помочью возят лес. Сироту не бросит мир, кормит, растит, помогает стать на ноги. Девку, принесшую в подоле дитя, от которой отрекутся родичи, и ту не бросит мир: даст избу и корову и велит растить дитя до возрастия. Мир строг, но мир и держит, и только тунеядцу, вору, пакостнику не место в миру. Таких изгоняют, а коневого вора, покусившегося на самое главное достояние пахаря – лошадь, того и убьют миром. Страшно убьют. И в этом тоже прав мир. А то, что пашня своя, и огород, и хмельник свой, и свои пожни, и свои сена, – то и соревнуют друг перед другом: у кого лучше конь, сытее скотина, справнее изба, нарядней баба на праздниках. И ценят человека по роду, внука по деду. То все понуждает к труду, к деянию, к тому, чтобы быть не хуже иных на миру. И все тут! И посиделки, и свадьбы, и похороны. На миру и смерть красна!

И кабы все было так, и только так… Но не всегда только так! И среди крестьян бывают и злоба, и колдовство, и суеверия, с которыми борется церковь, ненависть и право силы, разъедающие деревенский мир. И тут все усилия церкви, духа, разума, наконец. Тут-то и надобен и необходим первее всего монашеский подвиг!

Когда вокруг новой обители начали возникать первые починки, это еще мало заботило троицких старцев. Но с каждым годом являлись новые росчисти, и уже не только с тем, дабы отпеть покойника или перевенчать молодых, являться стали в монастырь мужики. Начали приходить искать защиты от неправедного соседа, от насилия владельца-боярина. И Сергий, коему крестьянский труд был так привычен уже, что он порою забывал о боярском происхождении своем, узрел, почуял вновь всю трудноту, сугубую трудноту, когда надобно убедить в чем-то простого крестьянина. Боярина, купца, посадского – с теми со всеми было много легче. Но вот мужики слушали, вздыхали, низили глаза, винились и… поступали опять по-прежнему.

Знал Сергий эту лукавинку селянина. Знал и с горем убеждался, что ему, именно ему, потому что работал сам, как и они, и не величался ничем, было с мужиками особенно тяжко.

И этот случай нынешнею зимой с тем богатым селянином, Шибайлою, врезавшийся ему в память, не мог Сергий, положа руку на сердце, зачислить в удачи свои, как о том твердит вся братия, нет, не мог! И было это его поражением, не победою. Шибайло наповадил ходить в монастырь, как на посидки. Станет, разгладит холеную бороду свою, выстоит истово всю службу, и поклоны кладет в пояс, и, разогнувшись, опять глядит, слегка улыбаясь, любовно озирает Сергия, словно дорогую покупку свою: вот, мол, наш-то! Каков! И на лапти Сергиевы глянет, и тоже словно ободрит с прищуром: мол, знай наших! Словно бы и в лапти нарочито обулся Сергий для виду казового, для пущей, нарочитой простоты.

И вот этот-то мужик-богомолец и отобрал у соседа, у отрока-сироты, полуторагодовалого борова, вскормленного тем для себя с трудами великими. (А что значило для ребенка выкормить свинью, ведал Сергий слишком хорошо!) Мальчонка, Некрас, прибежал в обитель, пал в ноги Сергию.

Сергий повелел позвать Шибайлу к себе на говорку. Выдержал на литургии, заставил и еще подождать. Завел в келью. Строго молвил, отметая сразу хитрые отмолвки и отвертки крестьянина:

– Чадо! Аще веруешь – есть Бог, судия праведным и грешным, отец же сирым и вдовицам?! Ведаешь ли, что отмщение в руце его и страшен Господень гнев?! Ведаешь, – повысил голос Сергий, и кривая усмешечка начала сползать с холеного лица крестьянина, – что Божьему долготерпению есть предел? Бог дал тебе сторицею, ты богатее других! Ужли и того не довольно? Ужли тебе, богатому и сытому, будет чем оправдати себя на Страшном суде? Убогого грабишь! Вопль его – ко Господу! Тебе ли указать таковых сильных, неправду деющих, коих домы опустели, и сами они нищими бродят между двор, а в том веще их ожидает мучение бесконечное? Того хощеши?!

Шибайло взмок, уже стоя на коленях, божился, клялся, а в глазах плавала ложь, хоть и валялся в ногах, и уверял, что заплатит сироте за вепря того. И была во всем: в слезах, уверениях, даже в струях пота на челе, – та же крестьянская мужицкая хитрость – костьми лечь, а не дать, откупиться поклонами, клятвою, божбой…

Все же струхнул малость. Придя в дом свой, освежеванную тушу укрыл в дальний угол клети, завалил рогожами. Парное мясо задохнулось, видимо, от тепла, и сонные зимние мухи ожили, заползли внутрь. Когда Шибайло глянул (так и не давши цену сироте!), мясо кишело червями, хоть и была пора зимняя. И тут по крестьянской, по той же осторожной сметке своей, где и баенник-овинник, и шишига-пустельга, и сосед-колдун, и всего иного намешано, чего и не измыслить враз, догадал, поверил, что и мясо то погибло не от чего иного, а от его, Сергиева, проклятия. И еще помыслил разом, что и весь двор его падет по проклятию старца (запомнил-таки слова Сергиева поучения!), и побежал к сироте с деньгами, долго кланял, винился. Краденого вепря выкинул в овраг, но и псы, бают, не ели уже той тухлятины. И позже, потом, срама того ради, не смел являться более к Сергию на очи в монастырь…

С таковыми вот богомольцами было особенно, излиха тяжело! И единое понял, утвердил Сергий для себя раз и навсегда, что тут надобны не уговоры, а гнев и страх Господень, узда закона, ибо еще далеко оным до благодати и благодатного восприятия горней любви! И надобны строгость и неукоснение в трудах молитвенных. Никогда и ни с кем не позволял он сократить часы службы или иное совершить послабление в делах молитвенных. «Ограда закона» была надобна. Кольми легче было бы ему в ризах украшенных с высоты амвона глаголати с ними! Нет, Господи! Прав ты, Учитель, и праведны слова Твои пред искушавшим тебя: «Отойди от меня, сатана!»

Но это – мужики. Ихняя, мужицкая жизнь. Ихние беды. Его же задача и задача обители всей, каждого из братий и всех вкупе: нести свет, пасти, и спасать, и укреплять духовное начало, вести борьбу с плотию и с гласами ее: болью, страхом, гневом, властолюбием, сребролюбием, леностью, похотью и иными многими, каждый день, каждый час!

И эта нравственная, духовная сила важнее храбрости воина и мужества воевод. И борьба за нее безмерно сложна. Биться насмерть с врагом способны и звери, но токмо человек способен бороться с самим собой!

И ежели так смотреть на дело старцев (а токмо так и можно, и должно смотреть, ибо иначе – ни к чему и сами обители!), то тогда у мнихов, в киновии, все должно быть наоборот крестьянскому обиходу: никакой мужицкой собины, никакого имущества, ничего мирского. Ибо монастырь меньше всего тихая пристань для устарелых и усталых от жизни, а больше всего – сама жизнь, жизнь высокая, и только высокая! Жизнь борьбы с тварным, животным, низменным ради величия человека, осиянного светом, явленным на горе Фавор!

Думал ли Сергий в сей миг о грядущем поле Куликовом, куда должна была выйти совокупная рать русичей, поверивших наконец, что они – одно? Дионисий, его знакомец нижегородский, думал и торопил тот героический миг по нетерпению своему. Сергий видел и знал: не скоро! И не о том надлежит пещись ему, а о том, чтобы пусть крохотный, но вырастить здоровый росток, росток грядущего. И потому так тревожно было видеть ему то, что происходит с братом Стефаном и с иными многими, возжелавшими греться в лучах славы нового игумена, но отнюдь не ревнующих резделить с ним полную меру сурового монашеского труда.

Глава одиннадцатая

Стефан не грешил телесною слабостью. Но дух в нем пребывал в затмении гордыни. И Сергий видел это и не мог поделать с братом ничего. И ждал. И вот теперь Стефан не сказал ему, каковы дела у владыки Алексия в Киеве.

Весна согнала последние снега. Отцвели подснежники. На росчистях высунули свои сморщенные головы сморчки.

Вновь застучали топоры в обители. Достраивали, чинили, перерубали заново. Ставили сень над источником. Ставили житницу, больницу, перерубали ветхие кельи.

Все имущество обители теперь было общим, и им ведали келарь и эконом. Общими стали по устроении книжарни и книги, чьи ни буди. С книги и началось.

Одно дело – взять книгу с полки в келье своей, другое – просить «канонник» у еклесиарха самого, когда притом книга та досталась тебе по наследству от родителей или принесена тобою в обитель из Москвы.

Сергий, только что закончивший службу и еще не снявший священнического облачения, был в алтаре, а те, по-видимому, думали, что он уже покинул церковь.

Стефан стоял на левом клиросе и спросил канонарха (и в голосе, грубом, твердом, прозвучал давно сдерживаемый и ныне прорвавшийся гнев):

– Кто дал тебе книгу сию?

– Игумен! – послышался недоуменный и слегка неуверенный, судя по звучанию высокого красивого голоса, ответ канонарха.

В церкви было пусто, и потому голос Стефана, словно хлыст, взметнувши к высокому тесовому потолку, громом отразился в алтаре:

– Кто здесь игумен?! Не аз ли прежде седох на месте сем?! Кто избрал гору сию? Рубил храм? Известил владыку Алексия? Князя? Бояр?! У вашего Сергия один был тут ближник – медведь! Да и тот пропал невестимо! Ну и сидели бы… Да что! Никто бы из вас без меня и не явил себя тут! И игуменом был я! И поставил брата я! И ныне, когда… Неведомо…

Стефан захлебывался словами, говорил уже то, чего слушать было не можно и не должно ему, Сергию. И выйти было уже нельзя. Он стоял недвижимо и об одном молил: да не зашел бы Стефан в алтарь!

Тот, выговорившись, затих, скорым неровным шагом исшед из церкви. Канонарх, посовавшись по углам, покинул храм тоже.

Сергий, дождав, когда оба отойдут и не возмогут узрети его, снявши токмо епитрахиль и ризу, тихо вышел из церкви боковыми дверьми, медленно соступил по ступеням на теплую, уже прогретую солнцем упругую под ногою землю, как был, в палевом подризнике, еще ни о чем не думая даже (в душе и в уме был только вихрь, проносящийся сквозь гулкую тишину), пошел к воротам обители. Шаги его, неверные поначалу, становились все тверже и тверже, и, – тут не скажешь инако, – ибо, и верно, сами ноги, отдельно от головы, понесли его безотчетно знакомым путем куда-то к лесу и в лес, и, только уже топча ногою прошлогодний черничник и отводя руками от лица ветви елей, понял он, и то какою-то самою незначительною частью сознания, куда идет. Ноги вынесли его к дороге на Кинелу. А в голове все творилась гулкая, громоподобная тишина, текла, струилась, разламывая нечто, и тотчас воздвигая вновь, и опять перемешивая все в призрачные, голубо-серые груды.

Только когда меж ним и обителью пролегло несколько верст и ходьба немного успокоила Сергия, он начал думать, во-первых, и сразу поспешив оправдать Стефана, и овиноватить себя. Да, в чем-то, пусть и в самом малом, не важном, брат был прав. Он – старший, и у него просил некогда Сергий благословения, и с ним разыскивал место сие, и с ним вместе возводили они тот первый ихний малый храм. И с Алексием познакомил Сергия Стефан, и, явившись из Москвы к Троице, мог Стефан рассчитывать, что братия именно его изберет игуменом Троицкой обители. Все это было внешнее, не важное для жизни духа, и все-таки это было, и он, Сергий, невестимо сам для себя все это перечеркнул. И дать место жалости, любви к месту сему, памяти лесного одиночества, трудного строительства монастыря, вернуться воевать, спорить он тоже не может. Не должен, не волен даже! Ставший иноком да отвержется земного бытия!

Наверно, Дионисий не ушел бы так, как уходит он (а с каждым шагом вперед Сергий все более понимал, что уходит, ушел и уже не воротит назад).

Осыпалась земля, обнажились корни, повял и отвалился не успевший укорениться росток.

Виновен ли он в том, что произошло? Нет. Потерял ли он все, что приобрел в эти трудные годы? Нет. Опыт, знание, мудрость и даже боль сердца – с ним. А значит, и не потеряно ничего!

Он шел почти такой, верно, как пишут праведников на иконах: в священническом подризнике и в легких липовых лаптях, пробираясь почти неслышно своим разгонистым ходким шагом по лесной тропинке, когда впереди глухо рявкнуло, мало не испугав, и мишка, стоя на задних лапах, оборотил к нему мохнатую морду свою. Слова брата о медведе пришли в ум, и на миг подумалось о том, давнем приятеле своем. Сергий тихо позвал, ступил раз, другой, приближаясь к медведю. Но тот, почти по-человечьи, отмотнул головой – не я, мол! – опустился на четвереньки и пошел в сторону. Остановился на миг на пронизанной солнцем полянке, еще раз поглядел на Сергия, глухо рыкнул и исчез в кустах.

Садилось солнце. Уже покраснели его прощальные низкие лучи. Сергий наклонился, собрал горсть тающей во рту ароматной лесной земляники, перекрестившись, неторопливо съел. Подумав, решился и заночевать в лесу. Не хотелось сейчас, в днешнем состоянии духа, искать какого ни то жилья. С последними каплями багреца, прорвавшимися сквозь заплот стволов, он нашел старую ель, нижние ветви которой утонули во мху, образовавши почти целиком закрытый шатер, нашел отверстие и заполз туда, на сухую горку какой-то прошлогодней хвои. Здесь было тепло от нагретого за день воздуха, тепло, темно и тихо. Он еще подумал о давешнем звере: не пришел бы к нему сюда ночевать невзначай! Улыбнулся и уснул, положив под голову свой монашеский колпак.

Спал Сергий не более двух часов, но выспался хорошо и, помолясь, выполз опять из приютившего его лесного шатра в туман, белым молоком налитый среди елей и берез, умылся росой, слегка издрогнув от утреннего холода, и, глянув на бледнеющее предрассветное небо, легким шагом устремил дальше.

Глава двенадцатая

Знакомый игумен монастыря на Махрище, Стефан, после сказывал, смеясь, что некто из братии, углядев Сергия, выходящего на заре из лесу, причем сияние солнечных лучей окружило его словно бы световым облаком, ринул со страху в обитель, невесть о чем подумавши тою порой. Верно, принял Сергия за какого-то сошедшего с небес угодника Божия.

И вот они сидят со Стефаном Махрищенским друг против друга, и Сергий ест и, ничего не объясняя, просит проводника, дабы отыскать место для новой обители. Стефан глядит внимательно ему в лицо, понятливо склоняет голову и не выспрашивает ничего больше.

– Отдохни, брат! – говорит махрищенский игумен Сергию. – Побудь мал час со мною и братией, а заутра двинешься в путь.

Он очень долго молился в этот вечер, отгоняя от себя нахлынувшие видения прошлого. И лег спать только тогда, когда почуял в душе мир и спокойную, благостную тишину.

Нет, он ничего не потерял! А приобрел многое. У него есть друг (и не один!), что поможет ему, ни о чем лишнем не вопросив, у него есть память, есть вера и есть знание того, что надобно делать теперь на новом месте и как надобно делать, дабы общее житие было с самого первого дня, чтобы шли те, кто придет, не к иному чему, а к предуказанному иноческому подвигу, чтобы киновия, для которой он еще даже не нашел места, стала подлинным вместилищем духа, и ничем иным!

Ведал ли Алексий вдали, в невольном заточении своем, что его детище, обитель Святой Троицы, извергла создателя своего и Сергий ищет место для новой обители, чтобы начать наново, от истока, всю свою жизнь, и подвиг, и труд? Алексию было не до того теперь. Он только что получил весть о гибели Бердибека, и понял, что Орда ему не поможет, и ждал теперь вестей из Константинополя.

Сергий искал место для новой обители несколько дней. Брат, посланный с ним игуменом Махрищенского монастыря, порядком-таки уходился в путях и уже про себя, отчаявшись обрести отдых, начинал недовольничать, с недоумением взглядывая на двужильного радонежанина, когда наконец место нашлось.

Что ищет русский человек, какое место избирает для поселения своего на великой русской равнине, полого всхолмленной и пересеченной струями рек? Горных вершин в том понимании, в каком они привычны нам, знающим Кавказ, Урал и Карпаты, тут нет, и само слово «гора» означало в древнем языке русичей попросту всякую сушу, берег, землю, в отличие от воды (на севере доселе можно услышать, что те или иные путники «шли не водой, а горой»), а совсем не гору в каноническом, нынешнем понимании этого слова.

И при всем том ищет русский человек всегда – высоты и выходит на высоту, место «красное», то есть высокое и красивое, откуда и видать далеко. Так, древние киевляне, получив под Выдубицким монастырем образованную подпорною стеною площадку для гуляния, вознесенную над обрывом Днепра, любовались видом оттуда, говоря: «Яко аэра достигше!»

И Сергий безотчетно искал для новой обители места красного, высокого, открытого взору, но как бы и замкнутого, законченного в своей полноте. И вот наконец нашел.

Они были верстах в пятнадцати от Махрищенской обители и шли по берегу Киржача, огибая широкую речную пойму, по весне, видно, всю заливаемую водой. Бор на далеком извиве берега подымался высокою гривой, и по бору, скорее чем по чему другому, почуялась высота. Пока пробирались частолесьем, лесная грива ушла из виду, удалилась куда-то вбок, а полого восходящий, заросший красным сосновым лесом берег почти не давал ощущения подъема. Но вот в прорыве сосен вновь открылась взору прежняя пойма, но уже глубоко внизу, и река, выбегающая из-за невысокого мыса, неслась прямо на них, ударяясь в изножие обрыва, и по бегущей силе воды казалось, что сам берег плывет, наплывает на эти бурлящие струи.

Река уходила налево, и за нею, на запад, лежала, точно в чаше широкой, лесная долина, и зубчатые на самом краю небесной тверди синие языки далекого леса наползали на нее с двух сторон, не смыкаясь, а между ними висела, таяла в золотистой рассеянной дымке вечереющего солнца распахнутая до самого окоема легчающая воздушная голубизна, словно ворота, отверстые в вечерний несказанный свет.

Сергий до того шел скорым шагом своим, скользя между стволов, и вдруг его словно что-то толкнуло. Он прошел еще, остоялся, повелел спутнику молчать, стоял и смотрел. Медленно побрел назад, остановился, поворотил, пошел словно бы ощупью, глядючи и не видя. Искал тот тайный позыв, веление высшей воли, и – нашел. Опять словно толкнуло в грудь и лицо. Струилась река. Место было красно и прилепо, но и не то было самое важное. Красивых мест они навидались за эти дни. Было в окоеме, распростертом окрест, некое воспоминание. Словно видел давным-давно, в детстве глубоком или еще до рождения. Видел и позабыл – и днесь, душою, вспомнил.

Он стоял, забыв о махрищенском брате, стоял и думал. Даже не думал, а впитывал в себя то, что пришло к нему невестимо, и уже понимал, угадывал, сведал – здесь!

Тогда Сергий подошел к обрыву, опустился на землю. Сидел, впитывая в себя тайную Господнюю весть, и прилеплялся к ней, оттаивая сердцем. И когда уже позабытый брат намерил разбудить, окликнуть Сергия, встал, оглянул проясневшим взором махрищенского инока, боровой лес, далекие облака под дальнею волнистою чередою окоема и, протянув руку, попросил секиру, заткнутую иноком сзади за ременный кушак.

Звонкие удары топора и гул очередного рухнувшего дерева встретили гаснущую над дальними лесами вечернюю зарю. Сергий рубил себе келью. Потрескивал костер. Ободрившийся махрищенский инок, приготовив ужин, налаживал нехитрый ночлег. Маленькое храброе пламя изо всех сил боролось с величавым угасанием солнца.

Глава тринадцатая

Мы не знаем, чем болел московский князь Иваи Иваныч Красный, умерший удивительно молодым, всего тридцати трех лет от роду. Был ли он болен смолоду? Едва ли! Именно от него родила Шура Вельяминова Митю, Дмитрия, будущего героя сражения на Дону. От больных отцов редко родятся столь здоровые дети!

Но все упорно говорит об ином: об усталости от жизни, о страхе перед своею княжескою судьбой человека, возможно, и мягкого, и нестойкого духом, но безусловно неглупого, сумевшего углядеть государственные таланты Алексия, как-то утишить боярскую котору и даже до времени останавливать Ольгерда.

Но что-то надломилось в нем, некая болезнь души давно мучила молодого красивого («красного лицом») князя. И теперь от малой причины – малой для иного кого – князь изнемог и почуял начало конца.

Он лежал и глядел в невеликое, забранное слюдою окошко на белый снег, наконец-то одевший Кремник, и думал. Мачеха и жена сидели, не отходя, у постели князя.

– Из Киева нет вестей? – вопросил князь слабым голосом.

Александра помотала головою, сдержанные рыдания не дали ей говорить.

– Позовите бояр… Всех! – попросил Иван. – И духовника моего, и архимандрита… Игуменов… Всех.

Дума собралась вечером.

Князь попросил приподнять себя, устроить на возвышении. В тесном спальном покое враз стало жарко от стольких собравшихся людей.

– Детей приведите! – приказал больной.

Девятилетний крупный коренастый мальчик, ведя за руку младшего, Ивана, вступил в покой, подталкиваемый Александрою, подошел к ложу отца.

– Вот ваш наследник! Ваш князь! – поправился Иван, кладя руку на голову Дмитрия.

Мальчик смотрел на него во все глаза, еще ничего-ничего не понимая. Детям, как и животным, недоступна тайна смерти.

Завещание было написано и утверждено заранее, и не для того собрал сейчас Иван Иваныч боярскую думу.

– Уведи, Шура! – тихо попросил Иван, кивнув на мальчиков.

Пугливо оглядываясь на отца, оба тихо вышли из покоя.

– Дмитрий еще мал зело! – сказал князь, глядючи куда-то мимо лиц и взоров в неведомую никому даль. – Нужен муж достойный, могущий править землею до его возрастия, и я собрал вас всех, дабы утвердить общим приговором великих бояр мужа сего, держателя власти и местоблюстителя стола княжеского!

Каждое слово давалось Ивану с трудом, и потому он говорил медленно, с одышкою и остановками, но ясным, внятным голосом, так что понятно становилось каждому из бояр, что говорит князь не по наитию и не в бреду, а тщательно обдумав и взвесив свои слова и принявши твердое решение. И тут, когда Иван отдыхал, набираясь сил, взгляды председящих заметались от лица к лицу: Вельяминов? Феофан Бяконтов? Дмитрий Зерно? Семен Михалыч? Быть может, глубокий старик, переживший почти всех сверстников своих, Иван Акинфов? И вновь взгляды устремились к Василию Вельяминову: неужели он? А почему бы и нет? Тысяцкий, княжичам дядя родной по матери-то! Возьмет, поди, на воспитание обоих детей, Митю с Иваном?

– Местоблюстителем и воспитателем своего сына… Главою княжества… Порешили мы оставить ведомого вам всем и всеми уважаемого мужа… – сказал Иван, вновь умолк и договорил наконец: – Владыку Алексия!

Ропот прошел по палате, начали отирать лбы, радость неложная явилась на многих лицах.

Василий Вельяминов первый встал, опустился на колени перед ложем князя, приник губами к руке умирающего, изронил глухо и твердо:

– Выручим, княже! Добудем! Клянемся! И все… как один…

Не было споров, зависти, не было пересудов. Для всех был митрополит Алексий пастырем и главою, и все же предложить такое, даже помыслить о том, чтобы его, владыку Алексия, главу церкв, содеять главою страны на время малолетства Дмитрия, сумел только он один, умирающий князь Иван, быть может, сейчас, в сей миг единый показавший явственно, что и он тоже, вослед брату, достойный сын своего отца, Ивана Данилыча Калиты.

Но Алексий сидел в затворе, в далеком Киеве, и никто не ведал еще, выпустит ли его Ольгерд живым. И судьба Москвы, судьба страны, судьба русской церкви, судьба православия и судьба всего языка русского качалась на страшных весах, или, инако сказать, висела на тоненькой нити, которую готовился перерезать Ольгерд.

Вот тогда-то и были предприняты новые сумасшедшие попытки вырвать Алексия из киевского плена, увенчавшиеся конечным успехом после многих и страшных жертв.

Глава четырнадцатая

…Уйдя наконец от погони, русичи тяжелораненых и больных оставили у смоленского епископа, где сумели немного вздохнуть. И все же поезд митрополита Владимирского, добравшийся до Можая, являл вид жалкий. Заморенные, обезножевшие кони, мокрые, в клокастой шерсти, с хрипом выдыхавшие воздух из надорванных легких, были страшны. Не лучше выглядели и люди, у которых на почернелых, с выступающими скулами лицах, лихорадочно блестели одни лишь глаза. Оборванные, жалкие, одолевшие свой страшный поход, они шатались теперь, словно тени, и, казалось, едва-едва держались в седлах.

Четверка разномастных коней, запряженных гусем в старинный возок (дар епископа смоленского), натужно и вразнобой дергала упряжь, и возок шел неровными рывками, заваливаясь на протаявшем весеннем пути. Уже не доскакать, а доползти до Москвы чаялось изнемогшим путникам.

Боярин, имени коего не сохранила нам история, рядовой можайский боярин, служивший в городовом полку и ничем боле не примечательный, кроме того, что волостка его и господский двор стояли при пути и полумертвый поезд митрополита никак не мог проминовать невестимо его двор, – боярин тот любопытства ради посунулся сперва к оконцу, забранному потрескавшей зажелтевшею слюдой, а не разобравши, кто таков на подъезде к терему, вышел, как был, распояской, накинув лишь на плеча опашень, на высокое крыльцо и оттоле узрел подымающееся по угору скорбное шествие. Передовой, шагом подъехав к дому, не слезая с седла, попросил воды.

– Кто таков? – кинул ему с крыльца боярин, в те поры как баба, черпнув ковшом, подавала напиться усталому всмерть, с провалившимися щеками ратнику.

– Батьку Олексия везем! – отмолвил тот почти без выражения севшим от устали голосом. И, обмахнув усы и бороду тыльной стороною руки, тронул было коня.

– Постой, молодец! – крикнул ему вослед боярин и, шатнувшись: не кинуться ли в горницы сперва? – махнул рукою и сбежал с крыльца. – Кого ни та?! – вытягивая шею, прокричал он в голос, с провизгом, и, суматошно размахивая рукою, в сползающем распахнутом опашне заспешил следом: – Кого ни та? Владыку? Самого? Из Киева, штоль?!

И такое торопкое отчаяние прозвенело в голосе, отчаяние и испуг, что ратный неволею придержал коня. Раздвинул серые губы почти в улыбке:

– Да уж не иново ково!

– Постой! Постой! – кричал, косолапо, вперевалку бежа за конем, боярин и, задышливо достигнув, ухватив повод, остановил комонного. – Убегом али как?

– Убегом! – возразил ратник, сожидая, что же воспоследует теперь.

– Дак ты, тово, ко мне, ко мне пожалуй! – торопливо, таща за повод лошадь ратника, поспешал боярин.

Уже подскакивали слуги. Один поднял уроненный опашень боярина, накинул тому на плечи…

– Сысой! Деряба! Гридя Сапог! – возвысил зык боярин, обретя силу в голосе и господскую стать. – Проводи! Кормить! Живо!

А сам с дворским, тем же косолапым медвежьим пробегом, порысил навстречу владычного поезда.

Уже боярыня, на ходу застегивая коротель, вышла на красное крыльцо, уже выскочили ключник со старостой, и огустело народом пустынное досель околодворье, и уже ловили под уздцы, заворачивали на двор боярский заморенных верховых коней. Меж тем как сам, на колени повалясь и шапку сорвавши с головы, лобызал сейчас, весь в радостных слезах, сухую руку Алексия.

Возок митрополита едва не на руках внесли во двор боярина, а самого Алексия и точно на руках боярин с дворским заносили едва ли не бегом в хоромы, в чистую гостевую горницу.

И на настойчивые покоры Алексия – ночевать-де недосуг! – боярин токомо отмотнул головою, выдохнув:

– Часом! Часом, владыко! Зато кони, коней дам, коней…

И, уже усадив, опять сунулся в ноги, лбом стукнул в пол, возрыдав, и вновь, отдавая через плечо приказы ключнику и холопам, целовал и целовал благословляющие руки митрополита Московского.

С поклонами взошла боярыня. Стол обрастал снедью.

– Часом, часом! – бормотал боярин, минутами забегая и заглядывая в палату, проверяя, все ли содеяно так, как велено, как по его приказаниям надлежит.

Уже и селян набежало на двор боярский, и, когда ратных под руки проводили к господским столам, какая-то торопливая старуха, роняя слезы и отчаянно торопясь, рванулась сквозь толпу глядельщиков с кринкою горячего топленого молока, отчаянно, в голос возопив:

– Молочка, молочка вареного!

И боярин, сам выскочивший в тот миг на крыльцо и поднявший было привычную длань: отогнать, отпихнуть старую, – понял, вник, постиг разом и, засуетясь, вдруг схватил старуху ту и поволок за собою в горницу, и та, передав кринку, сама на коленях подползла к Алексию приложиться в черед к руке и кресту главного молитвенника земли.

И молоко (ратные поняли, постигли, пряча улыбки) пошло по кругу, и каждый отпивал крупно, пока не опружили кринку до конца, после чего старшой, качаясь на плохо гнущихся ногах, поднес, вернул глиняную посудину бабушке, и та, улыбаясь и всхлипывая, сама уже мелко крестила ратных, причитывая над ихнею худобой.

В бертьянице в это время стоял разор, словно от наезда татарского. Холопы несли платье, оружие, узорные седла – годами береженное боярское добро. И когда отъевшие ратные подымались из-за столов, их тотчас выводили переодеть, натягивали на них свежие рубахи и порты, узорные зипуны, тимовые сапоги, коих иному из ратников допрежь и носить не приходило ии разу в жизни.

А на дворе уже ждали крутошеие жеребцы под узорными седлами, в чеканной сбруе, и в возок митрополита запряженная шестерка карих, под масть, боярских коней рыла копытами снег, и новая волчья полсть уложена оказалась вовнутрь возка, и бобровый опашень наброшен на плечи владыки. Словом, безвестный боярин, не присевший ни на миг за все те недолгих два часа, что перебыл у него во дворе владычный поезд, успел, опустошив и бертьяницу свою, и конские стаи, заново снарядить, переодеть и переобуть, посажавши на новых коней, всю дружину Алексия. И только уж на выезде вновь рухнул в снег перед возком владычным, теперь не один, а с боярыней и младшим сыном (старшие оба берегли рубеж за Вереей). И Алексий, улыбаясь, благословил всю семью доброхотного жертвователя и толпу набежавших селян, которые тоже сплошь, рядами, попадали на колени.

И, уже проводив обоз, и когда последний верхоконный пропал за дальним увалом дороги, боярин поворотил, торжественно глянул на жену, сына и челядь, достав плат, отер увлажненные глаза и чело, сказал твердо:

– Теперя Можай не возьмут! Бог даст, и Ржеву воротим!

Задрал бороду, поглядел и вовсе значительным зраком и пошел важно, не косолапя, твердо пошел, хозяйскою поступью. И уже от крыльца, восшед по ступеням (гулять так гулять!), повелел громко ключнику: «Мелентий! Всех кормить и поить! Весь двор! И село! Радость вышняя!» И перекрестил себя широко, воздев очи к проголубевшему весеннему небу.

Покамест длился плен Алексия, многажды мнилось и ему о последнем, всеконечном конце. Накатит Ольгердова конница, и поминай как звали! Терем – дымом, а самого с боярынею в полон! Так думал не он один, многие. И на селе думали так, и потому теперь гомонили радостно, и целовались, и восклицали. Все ждали владыку своего, весь народ.

Ключник посунулся было, пугливо поглядев на стадо одров, оставленное ратными.

– Что делать с има? Може, на живодерню сослать?

– Коней на овес! Выхаживать! – строго повелел боярин, скользом подумав о том, что без коней ему туговато придет по весне, но тут же и отогнав невольное сожаление. – Ети кони кого спасли? Разумей! – присовокупил строго. И глазами сверкнул молодо. И всхлипнувшей жене, неверно истолковав ее светлые слезы, бросил походя: – Наживем!

А та, только рукою махнув, огладила по плечу любовно хозяина своего: всю жизнь копил, собирал по крохам, скаредничал, куски считал, а тут – и не чаяла такого от него! И плакала теперь от счастья, возгордясь мужем.

…Безвестный боярин, без имени, не оставивший по себе следа ни в каких хартиях, ни в памяти ничьей, такой же, как и многие на тогдашней Руси.

Глава пятнадцатая

Пока Алексий плел новую паутину державной политики своей, склонял и подкупал очередных претендентов на ханский престол в Сарае, укреплял армию, готовясь отбить Ржеву у литвина и отобрать великий стол у суздальского князя, Сергий продолжал устраиваться на Киржаче.

С высоты являло взору, как голубой воздух, пронизанный светом, наполняет мир. Далекие леса стояли, легчая в аэре. По луговине разливалась вода, подтопив кусты, толкалась льдинами в высокий берег.

Клали трапезную. Взъерошенные кони тянули волокушами лес. Внизу, маленький, суетился боярин, задирал руки, кричал. Сергий, воткнув секиру, начал спускаться по подмостьям. Весело, сноровисто стучали топоры.

Боярин радостно пал в ноги. Кошель с серебром Сергий, не считая, отдал брату эконому. Прищурясь, оглядел боярина.

– Древоделей, говорю, подослать? – деловито тараторил тот, приняв благословение старца и с удовольствием оглядывая размах строительства.

Сергий, огоревавши зиму, с весны вложил все силы в создание обители. А как только дошла весть о возвращении Алексия, почуял и к себе разом прихлынувшее внимание. Не обманывая себя, понимал: ради владыки! Но от доброхотных даров не отказывал. То, что у Троицы сотворялось годами, тут возникало в месяцы. И твердо, жестко даже принимал Сергий новожилов, сразу на общее житие. И было легче так. Кто шел к нему, знал, на что идет.

Убежище его троицкая братия открыла еще по осени. Не дождав игумена, пошли в разные стороны. Один из чернецов забрел на Махрище. Иноки ему в простоте повестили: «У нас!»

Потом уж приходили, винились, звали назад. О том, что было меж ним и братом (да и было ли? Стефан не ведал, разве понял потом, почто он ушел тогда), Сергий не сказывал никому и молчал в ответ на вопрошания и призывы.

После Рождества началось понемногу бегство к нему троицкой братии. Приходили, падали в ноги. Виноватыми чли себя все приходящие. Сергий ничего не объяснял и не поминал ни о чем. Так перебежали Михей, Роман, Исаакий, Якута. Весною явился Ванята. Пришел бледный, решительный, в березовых лаптишках, с посохом. Поглядев в глаза Стефанову сыну, Сергий, ни о чем более не спросив, принял отрока.

Просящих принять в обитель было множество, и Сергий брал, испытуя, и притом далеко не всех. Зато от доброхотных дарителей на новом месте не было отбою. Приезжал Тимофей Вельяминов, Андрей Акинфов приехал перед самой весной, дал серебро на храм, доставил целый обоз снеди, долго ходил, глядел, кивал, одобряя, обещал выслать иконы суздальских писем и напрестольное Евангелие московских даниловых мастеров, когда будет сведена кровля.

Храм во имя Благовещения заложили, едва протаяла земля. Выворачивали вагами мерзлые глыбы песка, закладывали камни под углы будущей хоромины. И уже первые ряды сосновых, из осмола, венцов означили начало сооружения.

Трапезную надлежало довершить на этой неделе, а потому, даже и таких наездов ради, Сергий с неохотою оставлял секиру. Боярин высказал наконец свою просьбу: у него народился сын, и боярину жалость пала – окрестить дитятю непременно у Сергия.

– Ехать недосуг! Сюда привози! – твердо отмолвил троицкий игумен, отметая дальнейшие уговоры. – Да не простуди младеня дорогой! Крестить должен по правилу отец духовный. Советую ти, чадо, гордыню отложи и крести сына своим попом. А как отеплеет, благословить ко мне привози!

Боярин заметался глазами, видно, не подумал о таком исходе, но, неволею постигнув правоту Сергия, не мог, однако, так вдруг изменить замысел свой.

Сергий, оставя боярина додумывать, вновь полез на подмости. Боярин задумчиво глядел снизу на строгого игумена в лаптях и посконине, который издали казался мужиком, а вблизи, глянув пронзающим светлым взором, поразил его мудростью и почти что княжеской статью.

Топоры звенели в лад, с добрым перебором, несказанною музыкой труда. И Сергий, подымаясь все выше и заглядывая в провал хоромины, стены которой тесали сразу же, кладя очередные венцы, думал о том часе, когда в прорубы окон глянет эта вот даль и эта бегучая вода, и дубовый стол станет посереди, и лавки опояшут новорубленую трапезную, и братия впервые соберется тут, а не внизу, в дымной хижине, где обедали едва не на коленях друг у друга.

Шла весна, и, еле видные издали, курились дымами деревни. Мастера, нанятые со стороны, скоро уйдут. Близит страда. Пашни, освобожденные от снегов, уже ждут, просыхая, заботливых рук пахаря. Он на миг ощутил щекотно в ладонях рукояти сохи и сощурил глаза. Ранним утром отсюда, с высоты, слышен далекий тетеревиный ток. Божий мир был прекрасен, и прекрасна жизнь, отданная труду и подвигу. И путь его был по-прежнему прям, так, словно бы и сюда, на глядень, на высоту, продутую весенним тревожным ветром, привел его за руку Господь в мудром провидении своем.

Сергий поднял секиру и, склонясь, пошел вдоль бревна, стесывая его внутреннюю сторону. Дойдя до конца, закруглил и огладил угол. До начала кровли, до «потеряй угла» оставалось всего три венца.

Глава шестнадцатая

Дальновидная ордынская политика Алексия начинала приносить свои плоды. Дерущимся друг с другом ханам все больше надобилось русское серебро. И вот наступил миг, когда помощь Алексия понадобилась и всесильному темнику Мамаю, подбиравшемуся к вышней власти. Русь и Орда незримо менялись местами. Русская поддержка становилась важнее для Орды, чем для Руси помощь ордынского хана. А в 1363 году произошло событие, почти не отмеченное летописью, о сути которого мы можем судить лишь косвенно, по совокупности последующих фактов. Разбитый под Сараем ханом Мурутом Мамай, остро нуждаясь в поддержке, согласился на значительное уменьшение дани Москвой и на вполне неважную с его точки зрения приписку к договору, по которой Владимирское великое княжение становилось вотчиною малолетнего московского князя Дмитрия. Алексий объяснял свою просьбу тем, что прочие враждующие ханы все наперебой будут торговать великим княжением и собирать ордынский выход станет невозможно.

Вотчиной у русских считалось наследственное, родовое владение, переходящее от отца к сыну. И с этого часа, с этой незаметной приписки к договорной грамоте в холмистом Владимирском Залесье явилось государство нового типа, московское самодержавное государство, Московская Русь, заменившая собою Русь Владимирскую. Этому государству еще долго предстоит биться за право быть на земле, долго заставлять соседей и братьев-князей признать себя существующим, ему предстоит выдержать страшную битву с Ордою и устоять, но создано оно было сейчас, в те мгновения, когда нуждающийся в русском серебре Мамай дал согласить себя на условия, поставленные Алексием.

В те же годы, после троекратного погрома от московичей, и суздальский князь Дмитрий Константинович вынужден был отречься от великого княжения Владимирского в пользу ребенка Дмитрия. А вскоре и Ржева была отбита у Литвы натиском русских ратей.

Мы пишем обо всех этих событиях потому, что без них непонятна была бы и та история Троицкой обители и самого Сергия, коим посвящена наша книга.

В перерывах своих многотрудных государственных дел Алексий деятельно наводил порядок в епархиях, исправлял служебный чин, испытывал грамотность священников, рассылал книги по церквам. Увеличенная втрое дружина писцов работала денно и нощно, сводчики переводили с греческого привезенные Алексием труды византийских мыслителей и богословов. Все новые и новые служебники, жития, октоихи, тропари, канонники расходились по монастырям и храмам.

Неслышная эта работа, раз начатая, не прекращалась уже, и рядом с громозвучными деяниями воевод, движением ратей, ухищрениями послов творился едва видимый ручеек книжного знания.

Инок в посконном подряснике, отложив перо, медленно растирал пальцами подглазья покрасневших утомленных очей, взглядывал в затянутое пузырем окошко (за коим слышалось, с отстоянием, звонкое птичье «чивк-чивк-чивк» и теплый ветер шевелил ветви), на миг проникаясь тоскою по этой сияющей земле, по лету, по медовому запаху полей, и, встряхивая головой, шепча молитву, поправлял кожаный гайтан, стягивающий волосы – не падали б на глаза! – и, выведя киноварную, украшенную заглавную букву, вновь начинал споро и стройно выставлять буковки полуустава, гласящие о горнем, о высоком, или о делах далеких веков, или воспевающие хвалу Господу, и вновь и опять уносился духом и мечтою в то далекое и вечное, ради чего единожды и навек пренебрег скоропреходящею красою обычною земной жизни…

Переписанные рукописи переплетали в обтянутые кожею «доски», мастера пилили, чеканили и узорили из меди и серебра накладки на углы книг, приделывали узорные застежки к «доскам», и темные эти, схожие с кирпичами четвероугольные, тяжелые, великие и малые, крохотные «книгы» начинали свой путь по Руси, подобный просачиванию воды сквозь почву. Ибо не бурные струи речных потоков питают корни дерев, но лишь та влага, что неслышно и невидно для взора пропитывает землю. А стремнины рек – лишь следствие, лишь исход, лишь выброс той главной, потаенной влаги, напояющей мир. И – загороди реку, наставь плотин, сооруди рукотворные моря или порой новые русла для влаги (завоюй землю, измени власть, законы, навычаи, веру, поставь плотины духовной жизни народа, что то же самое, что и запруда на реке), что произойдет? Нарушатся невидные, малые стоки вод, пронизывающих почву. Подымет их напором влага и вместе с солью вытолкнет наружу, содеяв неродимой пашню; опустит ли в глубины, иссушив окрестные леса и поля; насытит ли излишнею влагой жирный чернозем, и тот закиснет, загниет от изобилия, как погибает от ожирения живое существо.

Так и зримые события суть реки истории, питает которые, однако, незримая, неслышимая влага темных кожаных книг, зовущих к труду, вере и подвигу, осмысляющих само понятие, само бытие Родины как той, своей и только своей, единственной и незаменимой ничем иным земли, за которую мочно и должно, ежели ей угрожает беда, отдать жизнь.

И пусть воеводы, стратилаты, послы, великие бояре и князья блюдут чистоту потоков речных, не позволяя заграждать их плотинами, менять русла рек, по которым течет историческая судьба народа. Но не забудем и того неслышного, незримого просачиванья влаги сквозь почву, не забудем «книг, напояющих вселенную», без коих и потоки иссякнут, и камнем, сухою перстью станет земля, и исчезнет жизнь, лишенная живительного источника.

Так – в письменной, просвещенной светом учения земле. Но так и в земле бесписьменной, древней и дикой, ибо и там было Слово, и текло оно от уст к устам, и точно так же пронизывало «почву» племени живительною влагой памяти и навычаев, завещанных предками потомкам.

…Писец опускает в медную чернильницу перо, берет иное, наполненное бурыми железными чернилами. Ровные ряды букв ложатся на толстые листы дорогой александрийской бумаги или на еще более дорогой пергамен. Владыка Алексий сам заходит в книжарню, где работают мастера-переписчики. Молча глядит на работу. Одобряет наклонением головы. Тихо. Только скрипят гусиные перья. То, о чем здесь напишут в книгах, с миновением лет и веков изгладится из живой устной памяти поколений. Воин, совершивший подвиг! Помни о летописце, чаще всего иноке, монастырском подвижнике, запечатлевшем для внуков деяние твое!

Не многое нужно писцу: миса щей, краюха хлеба, квас, сушеная рыба… Да молчаливое одобрение духовного главы, что среди многотрудных дел находит часы, дабы перебыть тут, у истока живительного, хоть и почти незримого движения, питающего духовную силу языка русского силою слова, запечатленного и переданного грядущим векам.

И они проходят, текут, века истории! И грохочут войны, бушуют пожары, унося с собою селения и города… Но из пламени, из-под рушащихся стен выносят лишаемые всего добра, всего зажитка своего люди прежде всего иконы и книги. Ибо дух – вечен и, сохраненный, сотворит все иное, зримое и тварное, что можно потерять и нажить вновь, ежели только не потеряна, не изгибла духовная основа жизни.

Глава семнадцатая

Станята, тихо постучав, вступил в митрополичий покой и замер. Алексий работал со сводчиками и только кивнул рассеянно своему верному спутнику. Понимая по-гречески, Станята невольно заслушался, едва не забывши, зачем вошел. Но вот наконец Алексий отложил в сторону Дионисия Ареопагита и кивнул сводчикам, разрешая удалиться.

Оба вышли, слегка поклоня Станяте и оглядывая его с любопытством. Неизменный писец, секретарь и спутник Алексия начинал внушать невольное уважение и даже зависть многим клирошанам митрополичьего двора.

– Что там, Леонтий? – вопросил негромко митрополит.

– Троицкая братия! – повестил Станята, подходя к столу.

– Опять? – Алексий думал, разглаживая желтоватые твердые листы пергамена, исписанные греческим минускулом.

Вторично уже прибегали к Алексию ходоки, иноки Троицкого монастыря, слезно умоляя владыку помочь им вернуть к себе Сергия. О том просили и бояре, связанные так или иначе с Троицей. Алексий не отвечал ни да ни нет. Думал.

– Созови! – повелел он, вздохнув.

Старцы, войдя, повалились в ноги. Алексий поднял их, расспросил строго. Получалась какая-то безлепица. Сергия хотели и на него же жаловались, ссылаясь на то, что введенные им правила противоречат заповедям святых отец и древних пустынножителей, возбранявших применять устав иноческой жизни.

Алексий вновь обещал помыслить о том и попытаться уговорить Сергия. Отпуская старцев, удержал одного Стефана.

Стефан был угрюм и краток. На вопрос о том, кто управляет монастырем, глянул сумрачно и только склонил голову. Алексий и сам знал, что обязанности игумена исполняет Стефан, но лишь как заместитель отсутствующего брата.

Алексий давно уже не толковал со Стефаном по душе, так, как когда-то, и сейчас несколько вознегодовал за то на самого себя. Доверительной беседы никак не получалось. На прямой нетерпеливый вопрос, что же произошло в обители, почто Сергий покинул монастырь и игуменство свое, Стефан, заметно побледнев, ответил:

– Не ведаю, владыка! Многим был тягостен общежительный устав!

– Но устав сохранен?! – нетерпеливо перебил Алексий.

– С некоторыми послаблениями, – заметно дрогнувшим голосом возразил Стефан. – Книги разнесены по кельям, опричь общего служебника и напрестольных Евангелий, а такожде «Октоиха» и «Ирмолоя»… – Начавши перечислять, он вдруг сумрачно глянул в очи Алексию прежним своим горячим, пронзающим взором, помолчал, добавил: – Невестимо ни для кого и чудесно покинул обитель: не заходя даже в келью свою!

– Добро, ступай! – сдался наконец Алексий и, благословив, отпустил Стефана.

Проводивший старцев Леонтий просительно остановился в дверях.

– Сядь! – приказал ему Алексий и, поглядев проникновенно в очи своему верному служителю, вопросил: – Ты како мыслишь о том?

– Обидели старца! – без колебаний возразил Станята.

– Кто?!

Алексий и Станята, один вопросительно-повелительно, другой уверенно утверждая, произнесли одно и то же имя: «Стефан» – и долго глядели в глаза друг другу.

– А и не только! – примолвил Станята. – Обитель в славу вошла, а устав жесток. Иным и слава лакома, а твердоты Сергиевой не перечесть… Ето уже тебе, владыка, самому надлежит почистить монастырь!

– Воротить? – вопросил Алексий, молчаливо проминовавши последние Станятины слова.

Станька повел плечами, задумался.

– Или оставить Сергия на Киржаче? – продолжил владыка, выпрямляясь в кресле и прикрывая глаза, усталые от многодневных умных трудов. – Так, мыслишь, не захочет Сергий воротить к Троице?

– Его ить обитель! – раздумчиво протянул Станята. – Чать, сердце прикипело… Сам начинал… В славу вошел монастырь!

– Я и сам мыслил о том, – с отстоянием отозвался Алексий, не открывая глаз. – Надобно укреплять… Возвращать иное к месту своему… Как власть вышнюю!

– Опять свара в Орде?! – вскинулся живо Станята.

– Не ведаю. Доселе не ведаю, Леонтий! Доносят наразно! – отозвался Алексий задумчиво, но не безнадежно. Словно и не ведая, догадывал о скорых переменах в Сарае.

– Крепко сидит Хидырь?

– Пока крепко, Леонтий! Надобно ехать на поклон! Ладно! – вскинулся Алексий, встрепенувшись и крепко проведя ладонями по челу и щекам. – Садись, пиши Сергию, да приидет ко мне на Москву!

Солнце меркло, сквозь цветные синие и красные стекла разукрашивая владычную горницу.

Вечером, на молитве, и еще позже, укладываясь в постель, он все думал о том же: убрать, увести Сергия навсегда из Троицы, не значило ли это оскорбить, овиноватить старца, ежели не в его глазах, то в глазах всей Москвы? Сколь часто мы, мира ради, удаляем справедливого, оставляя на месте неправедных токмо затем, что их больше! Но что скажет сам Сергий?

Они сидят в келейном покое митрополичьих хором, и Алексий, как когда-то встарь, не ведает, о чем ему говорить с Сергием. По себе самому не чуешь течения времени. Но вот перед тобою бывший светлоокий отрок, ставший зрелым мужем, игуменом обители, про которого он, Алексий, уже не может сказать, что тот много младше председящего митрополита. Возраст мужества уравнивает мужей.

Теперь они сидят вдвоем, и Алексий украдчиво и опрятно хочет выведать у Сергия о его ссоре со Стефаном. Но Сергий отвечает нежданно неуступчиво и твердо:

– Владыка! Аз согласил оставить Троицу и сам уведаю о том, егда будет надобно, с братом своим! Оставь это нам и не прошай более!

И все. И ничего иного о споре, вызвавшем уход троицкого игумена из монастыря.

Алексий просит Сергия приветить и благословить юного князя Дмитрия. Сергий молча кивает головою. Митрополит нынче как дед, воспитывающий внука своего. Это и трогательно, и немножечко смешно. И как сказать Алексию (да и надобно ли говорить?), что самое тревожное уже позади, что земля московская вскоре опять, и теперь уж навечно, заберет в свои руки владимирский престол?!

Говорить об этом не надобно, ибо этого еще нет, это еще надлежит содеять Алексию, а предведенье свершений никогда не есть само свершение. Излишне поверивший успеху своему может поиметь неуспех и потерять все уже в силу излишней уверенности своей. Опасный дар вручил нам Господь, наделивший смертного свободою воли!

Да и не о том теперь речь! А о чем? Вот они сидят рядом, Сергий с Алексием, и молчат. И великий митрополит, глава Руси Владимирской, муж совета и власти, пред которым ежеден проходят десятки и сотни людей, повелевающий вельможами нарочитыми, по единому слову коего великие бояре, не вздохнув, поведут полки и ратники ринут в сечу, пред коим смерд, и монах, и боярин падут на колени, прося единого мановения властно благословляющей руки, – не ведает, что говорить, и робеет, чуя, что слова не нужны, кощунственны в этот час, и что не Сергий от него, а он от Сергия в молчаливый миг этот восприемлет духовную благостыню.

– Благослови мя, отче Сергие! Во мнозех гресех власти моей и земного, грешного труда! – тихонько просит Алексий.

И Сергий молча благословляет митрополита. Строго, не произнося ободряющих слов. Ибо ведает, что не ложное смирение подвигло владыку на сии слова, а истина. Истина того, что власть грешна и владеющий властью (всякий!) обязан понимать это, хотя бы для спасения своего.

Сейчас с ними третий, покойный Иван Калита, коему Алексий обещал взять княжеский крест на рамена своя. И Калита внимает так, как умеет внимать только он, молча, почти исчезнув, почти растворясь в тишине, и уже не волен сказать хотя бы и единое слово, но он – здесь. И оба председящих косятся в сторону покойного князя.

– Вся моя надежда в Дмитрии! – произносит наконец Алексий.

– Грешно полагать надежду земли в едином отроке, – возражает с легким упреком Сергий, и опять оба молчат.

За ними земля, бояре, что деловито собирают рати и копят серебро, смерды, что готовят новые росчисти под пашню (земля полнеет людьми), ремесленники, что ныне уже не ропщут по недостатку дела, – дел много, и от Алексия, от нынешних правителей страны все ждут свершения подвига. Земля живет, трудится, верит, и она найдет себе истинного главу. В самом деле, не в едином ребенке, который нынче едва вступает в возраст отрочества, надежда целого княжества (и не пришли пока те времена, когда исчезает воля к действию, а остается лишь – к послушанию, и когда вследствие того от единого мужа, стоящего во главе, могли бы зависеть и произойти спасение или гибель всей Руси Великой).

– Земля восстает к действованию! – договаривает Сергий свою мысль.

И Алексий думает сейчас о том, что Сергий, даже не быв в Константинополе, не сравнивая и не видя, знает, чует порою много больше его, Алексия, будто бы целитель, взявший руку болящего и по ударам сердца догадывающий о скором выздоровлении или конце.

– Отче Сергие! – молча молит Алексий, которому хочется, как когда-то, простереться ниц у ног этого покорного его повелениям лесного игумена. – Отче Сергие! Будь и виждь, и, пока ты с нами, земля русичей осияна светом правды, и всякое деяние на ней и для нас – во благо Господу и языку русскому!

Глава восемнадцатая

К приходу Сергия княжеских детей умыли, переодели в чистые рубашки, всех троих. Митя с Ваней и Володя, двоюродный их брат, ждали игумена, о котором многое уже слышали, но главное, по суете женской, по тому, как их мать, Александра (Шура Вельяминова), без конца то оправит рубашку, то крестик на груди, то пригладит волосы и не велит баловать, – по всему этому дети чуяли, что грядет что-то небывалое досель.

Вошел наконец владыка Алексий. Дмитрий, потянувши Ванюшу за руку, привычно стал под благословение своего духовного отца.

С Алексием был монах в грубой дорожной рясе из деревенской самодельной поскони. Дмитрий только скользом, через плечо, глянул на инока. Володя, тот любопытно остоялся, поднял взор на старца. Но Шура первая, узнав Сергия, рухнула на колени перед ним. Ваня, тот как вложил палец в рот растерянно, так и замер.

Володя уже уцепился, молча и крепко, ручонкою за подол рясы инока.

– Здравствуй, великий князь! – произнес Сергий, чуть улыбаясь, и Дмитрий смущенно, только теперь поняв, кто перед ним, подошел к монаху.

Суетились няньки, слуги. Маша, вдова Андрея, мать Владимира, в свой черед опрятно подступила к троицкому игумену принять благословение знаменитого подвижника.

Дмитрий открывает было рот сказать, что он не князь великий, оглядывает на Алексия, но тот молчит и тоже, как и все взрослые, смотрит на чудного монаха с умным лицом и какими-то завораживающими глазами. Очень неловко, смущаясь, малолетний князь целует крест и руку инока.

То, что отрок смущается перед старшими, – хорошо, отмечает про себя Сергий. Не возгордился бы излиха властию! Будь его воля, он, быть может, и вовсе удалил будущего князя из этих пышных хором с коврами и паволоками, дорогою посудою и почетною стражей у дверей. Тем паче, когда подрастет! Дабы отрок принял власть, возмужав, подготовленным к подвигу, а не к прихотям власти. Но, видимо, это не можно, слишком не принято будет всеми окрест!

Дмитрия уводят. Оборачиваясь, коренастый крупный мальчик еще смотрит на игумена Сергия, тянет младшего брата за собою, а тот смеется, радостный, и не хочет уходить, тянет руки к Сергию, и лик преподобного на миг одевается тенью. Он смотрит на мальчика пронзительно, запоминая, и видит, чует скорее, неясную серовато-пурпурно-бурую тень округ его чела.

Сергий еще не научился верить своим предвидениям, еще не ведает, что ныне узрел лик смерти, стоящий за плечами этого второго Иванова малыша, но ему до боли становится жаль мальчика. Только на миг, на мгновение. Не должен смертный судить о Господнем промысле, ибо нам не понять и не надобно понимать того, что не может зависеть от нас, смертных, что древние называли судьбою, майрой, и что лежит по ту сторону границы, очерченной Господом для проявления нашей людской свободной воли.

Маленького Владимира Андреича Сергий, улыбнувшись, приподымает, передавая матери, говорит:

– Вырастет воином!

Володя растет тихим, не драчливым и послушливым дитятею, хоть и здоров, и крупен – в отца. Но старцу Сергию ведомо неведомое прочим, и счастливая мать благодарно принимает в руки малыша, будущее которого днесь означил единым словом легендарный троицкий игумен.

Сергий оглядывает покой, тесный от дорогих вещей, укладок и поставцов, крестит толпу слуг и челяди, благодарно, на коленях, принимающей его благословение.

Они выходят. Алексий перечисляет, чему и как учат наследника престола по его повелению. Говорит, отвечая на невысказанное Сергием, что в обиходной жизни отрок обычно бывает в доме у тысяцкого Вельяминова и у Тимофея, где ездит верхом, учится владеть оружием, играет с отрочатами в лапту, рюхи и свайку. Сергий не спрашивает, понятно и так, что юный Дмитрий неукоснительно посещает все службы и уже сейчас добре знает обряд церковный и, не сбиваясь, поет псалмы и стихиры.

– Следовало тебе, владыка, сразу после Константинополя побывать в обители Троицкой! – говорит Сергий уже на дворе, и это единственный упрек Алексию. Единственный и справедливый, ибо тогда, возможно, не было бы безлепой при и ухода Сергия из обители… Или же и она была нужна для чего-то? Хотя бы затем, чтобы восчувствовала вся братия, старцы и послушники, что без Сергия, без его твердой и непрестанной воли, им не можно, нельзя ни жить, ни быть. И когда поймут, восчувствуют, то уже не позабудут о том впредь.

Они прощаются. Алексий хотел бы задержать Сергия, оставить у себя на Москве, но видит, знает: нельзя. И только с дрогнувшим сердцем целует трижды радонежского игумена. Даже тому, кто стоит на вершине власти, надобен некто, пред кем он может почуять себя меньшим, слабейшим и молодшим по духу своему. Почуять и приникнуть на миг, как путник в пустыне в тяжком пути приникает к источнику, дабы с новыми силами продолжить свой путь.

Леонтию-Станяте на немой вопрос последнего, когда Сергий уже ушел, Алексий ответил, подумав:

– Пошлю Сергия в Ростов созидать новый монастырь с общежительным уставом во имя Бориса и Глеба! Чаю, ему по плечу задача сия. А с троицкими старцами… Он прав! Пусть еще и вновь помыслят сами о себе. Быть может, Сергия со Стефаном и надобно развести розно!

Глава девятнадцатая

В эти месяцы Алексий буквально утопал в ордынских делах, сожидая часа, когда можно будет отнять великий стол у суздальцев и воротить Москве. Пока же он, прибыв во Владимир, сам венчает Дмитрия Константиныча на стол великих князей владимирских, как бы возвысясь над суетной княжеской борьбой. Да, да! Он же митрополит всея Руси, а не токмо Московского княжества! И он благостен и прилеп, так что даже Дмитрий Константиныч несколько смягчает нелюбие свое к московскому владыке.

Вечерами измученный Алексий остается один на один со Станятою. Порою мнится: они вновь сидят вдвоем в Киеве, в смрадной яме, ожидаючи конца. Станята задумчиво толкует о молодости и старости народов. Оба понимают уже, что действительно народы стареют, как и люди, что есть подъем и упадок духа и что старания самого сильного ничто, ежели люди устали жить. Оба видели Кантакузина, сломленного бременем невозможной задачи: спасти гибнущую Византию, которую можно было оберечь от турок, латинян, сербов и болгар, но только не от нее самой.

– Но как определить, как понять, начало или конец то, что происходит окрест? – вопрошает Станята.

– По людям, Леонтий! – задумчиво и устало отвечает Алексий, пригорбившись в ветхом креслице. – У людей начальных, первых времен преизбыток энергии, и направлена она к деянию, к творчеству и к объединению языка своего. У людей закат, у старых народов, нет уже сил противустать разрушительному ходу времени, и энергия их узка, направлена на свое, суедневное. И соплеменники ближние для них почасту главные вороги. Люди эти уже не видят связи явлений, не смотрят вдаль!

– Как Апокавк?

– Да, ежели хощешь, как Апокавк! Родина для таких – лишь источник благ земных, но не поле приложения творческих сил. Власть претворяется в похоть власти, а труд – в простое стяжание богатств.

– Я много ходил по свету, – вполголоса сказывает Станята, – когда понял, что у нас, в Новом Городи, нестроение настает… Много искал! И тоже нашел вот Сергия. Но у него не смог…

– Сергий понял и сам направил тебя ко мне!

– Да, владыка! А теперь, ныне… Верно ведь, и в Киеве, и на Москве… Ты молвишь, молодость? А я порою о себе: кто я? И что надобно мне? О себе дак скучливо и думать! Ничто такое вот: дом, семья, зажиток – не влечет! Странник я, верно! Вот, хочу понять! Не гневай, владыка! Ты вот, и иные… В чем правда? Живут и живут! Ну, не станет энергий, ну, начнут думать о своем токмо… Не такие, конечно, как Апокавк, а простецы! Когда нет энергий, что ж тогда?

– Тогда разрушается все! – отвердев и осуровев ликом, отвечает Алексий. – Гибнет все сущее окрест. Сама земля, вскормившая нас, скудеет, расхищаемая непристойно и жадно. И гибнет народ, и энергия оставших уходит на уничтожение сущего!

– Неужто мочно уничтожить землю? – восклицает Станята.

– Ты видел пустыни? Развалины древних городов? Говорят, там жили люди! Но вырубили леса, иссушили воды, разрушили пашни, – и остался один песок!

Станята встряхивает головою, думает.

– А я мнил, это так же невозможно, как запрудить Волгу, как поворотить реки вспять… Зачем?

– Народ, оставленный Господом, – строго отвечает Алексий, – может токомо разрушать, убивая себя! Сам по себе человек, возгордясь своею силою, ничто! Погубит землю и погибнет сам, по слову Всевышнего!

Сумерки совсем сгустились.

– Ну а татары? – раздается голос Станяты из темноты.

– Татар, вернее, мунгал, пришедших с Батыем, уже нет! Теперь подняли голову те, кого когда-то покорил Батый!

– Пото и резня?

– Потому и резня!

– Так, может…

– Нет, Леонтий! Еще нет. Русь не готова к борьбе. Пусть сплотится земля. Пусть вырастут воины. Вот этот мальчик, мню, поведет их на бой. Быть может, когда уже нас не станет на свете!

– Ну а Литва? – вновь вопрошает Станята.

– С Литвою сложнее! – отвечает во тьме голос Алексия. – Там тоже подъем, тоже молодость языка! Они бы и одолели нас, но, мню, не уцелеют литвины-язычники меж католиками и православными!

– И любой выбор покончит с Литвой?

– Во всяком случае, приняв латинскую веру, они оттолкнут от себя всех православных, а принявши православие… Приняв православие, Ольгерд мог бы и победить! Но он сего не свершит. После киевского нятья[38] я в сем убедился сугубо. И еще потому не свершит, что, прими он православие, отчина его, Великая Литва, скоро бы и сама стала Русью!

– А мы? Отколе зачинает наша земля? От принятия веры? От князя Владимира? От Олега Вещего или Рюрика? Отколе?

– Мыслю, Леонтий, – пошевелясь в скрипнувшем креслице, отвечает Алексий, – та Русь уже умерла! Пала, подточивши саму себя гордостию, разномыслием и стяжанием. Пото и мунгалы столь легко покорили себе Киевскую державу. Я ныне прошал великих бояр дать серебро для дел ордынских. Давали все, и давали помногу! Помнишь того боярина, что встретил нас под Можаем! А старуху? Селян? Смердов? Мыслю, хоть и много среди нас, людей, коим «свое» застит обчее…

– Как Хвост?

– Да, и не он один! Мыслю все же, что растет новая Русь, Святая Русь! И мы с тобою – у истоков ее.

– И Сергий?

– Да! И сугубо Сергий! Он – духовная наша защита. Ибо я в скверне. В этих вот трудах. Перенявши крест крестного своего, даю днесь серебро на убийства и резню в Орде! И буду паки творить потребное земле моей, ибо никто же большей жертвы не имат, аще отдавший душу за други своя! Но земле нужен святой. Нужен тот, кто укажет пути добра и будет не запятнан не токмо деянием злым, но и помыслом даже! Нужен творец добра!

– Сергий?

– Да, Сергий.

Оба затихают, представляя себе игумена Сергия в этот час в его непрестанных, невидных внешне, но таких важных для земли и языка русского трудах.

Хлопают двери, является с обидою владычный боярин, вновь обрушивая на усталого владыку ворох суедневности. Но там, в лесу, на горе Маковец… Там, в лесу, трудится тот, чья жизнь и подвиг дают оправдание всему сущему, позволяя Алексию сказать эти гордые слова: Святая Русь.

Все это творится днем, и все это творит митрополит всея Руси, и так минет день до позднего вечера. Но уже к ночи в покои Алексия на владычном дворе проводят пыльного монашка в грубой дорожной рясе, проводят кухонными дверьми, минуя любопытствующую владимирскую обслугу. В темных дверях его принимает молчаливый придверник и ведет к лестнице, наверху которой монашка ожидает Станята. Гостю дают в укромной горнице торопливо поесть с дороги, и затем тот же Станята влечет его далее, в покои митрополита, нет, уже не митрополита Владимирского и всея Руси в этот час, а местоблюстителя московского стола, кровно заинтересованного в том, чтобы его стол, его княжество, дело его покойных князей не погибли в переменах земного коловращения.

В этот час у владыки уже не так прям стан и не столь бесстрастно лицо (и не от дневной усталости, от другого). И отревоженный взгляд владыка вперяет с настойчивой страстностью в невидное, в мелких морщинках лицо монашка.

В покое полутьма. Станята стоит у двери настороже. Разговора, который творится сейчас, не должен слышать никто. Монашек зовет хана Хызра, поиначивая по-русски: царь Кыдырь, Авдула называет Авдулем, покойного Джанибека – Чанибеком, но дело свое знает отменно, так, как никто другой. Алексию становит внятно в конце концов, что Хидырь, главная опора суздальского князя, не так уж прочен на троне и мочно «пособить» ему трон этот поскорее потерять, что у него нелады со старшим сыном и с внучатым племянником Мурутом, что Мамай таит свои особые замыслы и теперь уже стал много сильнее других темников, что объявился уже третий самозваный сын Джанибеков, не то Бердибеков – Кильдитек, не менее кровожадный и жестокий, чем двое предыдущих, что неспокойно в булгарах, что замышляет новый переворот хан Тагай, что ожидается, по всем приметам, суровая зима и, значит, возможен джут и голод в степи и что всем решительно дерущимся ханам и бекам необходимо русское серебро для подкрепления власти своей или домогательств власти.

Монашек получает устные наказы, получает заемные грамоты к русским купцам в Сарае и Бездеже, по которым возможно получить серебро для подкупа ордынских беков, и, накрыв голову и лицо широкой накидкою, удаляется в ночь.

Алексий вздыхает, сидит, понурясь, глядя в огонь свечи, почти забыв про Леонтия.

– Разваливает Орда! – нарушает наконец молчание Станька. – Стойно Цареграду грецкому!

Митрополит молчит. Станята, осмелев, продолжает:

– Скоро ордынские ярлыки будет мочно покупать, как грибы на базаре, кадушками!

Алексий поводит головою. Улыбается бледно, одними губами. Молчит. Выговаривает погодя:

– Ты поди, повались! То, что мы творим ныне, греховно, Леонтий! Но я обещал крестному, что возьму его грех на плечи своя! Поди! Кликни мне служку с сеней.

И уже когда Станята выходит, шепчет, глядя в огонь:

– Господи, прости мне и в этот раз по великой милости твоей!

Глава двадцатая

Когда «тихого и кроткого» Хидыря зарезал во дворце его собственный сын, Темир-Ходжа, в Орде наступил кровавый ад. Отдельные, чудом выдиравшиеся из замятни купцы и русские ратные доносили, что Золотой Орды, по сути, уже нет. Мамай поставил было своего хана Авдула, но в Сарае сидел Мурут, сменивший зарезанного Мамаем Темир-Ходжу, и не желал отдавать власть. Булгары захватил Булат-Темир, мордовские земли – Тогай, и только русский улус продолжал поддерживать законную власть в Сарае. Вот тут суздальский князь, Дмитрий Константиныч, возложивший свои упования на Хидыря, понял, что престол под ним опасно закачался. Дионисий неистово призывал его старшего брата Андрея восстать и свергнуть Орду. Но у Нижнего Новгорода, дважды разгромленного и сожженного татарами, не было на то ни сил, ни желанья. Андрей понимал лучше братьев, что с Ордою им не совладать. Да кроме того, Борис, третий брат, намерил в днешней суете засесть Нижний под братом Дмитрием, чем окончательно обессилил суздальский княжеский дом.

Дмитрий Константиныч, узнав о том, что Алексий перекупил у хана Мурута ярлык на великое княжение, вскипел, но… полки не были собраны, а собранные редели на глазах, измена Бориса разрушила все дело, и приходило уступить Москве. И никто еще не знал, что Алексий одновременно ведет переговоры с Мамаем.

В марте юный Дмитрий Московский со многими боярами торжественно прибыл во Владимир и венчался вторично великим князем владимирским, теперь уже по ярлыку хана Авдула, доставленному послом из Мамаевой Орды, подтвердившим, что великое княжение отныне переходит в вотчину московского княжеского дома.

Из Владимира великий князь Дмитрий прибыл в Переяславль, а оттоле в Москву. Здесь тоже устраивались пышные торжества. Пришел по зову владыки с Киржача сам игумен Сергий, и Алексий заставил своего воспитанника сойти с княжеского креслица и встретить радонежского игумена в дверях, поклонившись ему.

Бояре, наблюдавшие эту сцену, понимали, что присутствуют при очередном дальнем замысле Алексия, и потому все в очередь почтительно приветствовали одетого в простое суконное дорожное платье русоволосого инока. Впрочем, молва о Сергии разошлась уже достаточно широко и многие из бояр приветствовали радонежского игумена с почтением неложным.

Дмитрий глядел на рослого сухощавого монаха, который когда-то являлся к ним в княжной терем, с опаскою. Увидел и лапти, и грубый наряд и, достаточно начитанный в житиях, заметя к тому же общие знаки внимания, так и решил, что перед ним живой святой, и потому облобызал твердую мозолистую задубевшую на ветру руку Сергия истово и прилежно.

Сергий чуть-чуть улыбнулся коренастому, широкому в кости подростку, благословил князя и молча занял предложенное ему место за пиршественным столом, хотя пил только воду и ел только хлеб с вареною рыбой и капустой. Дары, содеянные многими боярами во время и после трапезы, распорядил принять своему келарю и троим спутникам, пришедшим вместе с ним, тут же наказав не забыть купить воску и новое напрестольное Евангелие для обители.

Пир и чести были ему в тягость, но он понимал, что все это надобно Алексию, как и прилюдная, ради председящих великих бояр, встреча с князем, коего он уже видел прежде и с большею охотою встретил бы опять в домашней обстановке, а не на княжеском пиру.

В этот вечер Алексий особенно долго стоял на вечернем правиле. Долго молился, а окончив молитву, долго еще стоял на коленях перед иконами, закаменев лицом. И не о Господе думал он, не о словах молитвы. Иной лик стоял перед мысленными очами владыки, и лик тот слегка усмехался ему в полутьме покоя, ибо был то лик покойного крестного, Ивана Данилыча Калиты.

– Здравствуй, крестник! – услышал он тихо-тихо сказанные слова.

– Здравствуй, крестный! – ответил покорно и ощутил позабытое детское волнение во всех членах своих и в глубоком строе души.

– Ну как тебе, крестник, ноша моя? – вкрадчиво вопросил голос. И, не добившись ответа, выговорил опять: – Тяжело тебе, крестник?

– А тебе? – ответил Алексий, с трудом размыкая уста.

– Мне тяжело!

– И мне тяжко! – эхом отозвался Алексий.

– Веришь ты по-прежнему, что ко благу была скверна моя?

– Но ведь не свершилось нахождения ратей, ни смерды не погинули, и растет, ширит, мужает великая страна! Погоди! Не отвечай мне! Ведь иначе мы уже теперь были бы под Литвою!

– А цена власти? В грядущих веках?

– Царство пресвитера Иоанна, Святую Русь, страну, где духовное будет превыше земного, мыслю я сотворить! – ответил сурово Алексий, подымая лик к иконам и вновь ощущая на плечах груз протекших годов.

Свеча совсем потускнела. Все было в лиловом сумраке, и то неясное, что мглилось перед ним, будучи призрачною головою крестного, издало тихий, точно мышь пискнула, неподобный смешок:

– А создаешь, гляди-ко, твердыню земной, княжеской власти! Чем станет твоя Святая Русь, егда восхощут цари земные сокрушить даже и православие само?!

– Ты что, видишь… Ведаешь грядущее, крестный? – вопросил смятенно, покрываясь холодным потом, Алексий.

– Я не вижу, не ви-и-ижу-у-у… не вижу ни-че-го! – пропела голова, и голос теперь был не толще комариного писка. – Мой грех, крестник, неси теперь на себе, мой грех!

Станята, подошедший к наружной двери моленного покоя, дабы позвать наставника ко сну, услышав два голоса, остоялся вдруг на ослабевших ногах, сполз на пол, часто крестясь и беззвучно творя молитву…

И снова черная смерть свирепствует в Русской земле.

Монах-летописец задумывается. Перо застыло в его руке. Тяжкие удары колокола звучат над его головою. Хоронят и хоронят! Чей-то завтра черед? Он растирает усталые глазницы, склоняется над книгою. Грядущим поколениям, для тех, кто останется жить, выводит строгим красивым полууставом строгие, горькие слова: «Немочь то етая такова: преже яко рогатиною ударит за лопатку или под груди, или меж крыл, и тако разболевся, человек начнет кровью харкати, и огонь зажжет внутри, и потом пот, та же дрожь, и полежав един день или два, а редко того, кои три дни, и тако умираху. А иные железою умираху. Железа же не у всякого бываше в едином месте, но овому на шее, а иному под скулою, а иному под пазухою, другому за лопаткою, прочим же на стегнах… И тоже, много трои ден полежат!»

Летописец перечитывает написанное, крестится. В глазах, когда он прикрывает вежды, опустелые городские улицы и трупы, трупы, трупы. В ушах – непрерывный колокольный звон.

Глава двадцать первая

Детской памяти Сергия, тогдашнего Варфоломея, Ростов помнился безмерно великим городом с огромными палатами княжеского дворца, с потрясающе огромным собором, многолюдным и шумным, «яко некий Вавилон». Теперь все как бы принизилось, уменьшилось и в размерах, и в кипении своем.

И все-таки сердце дрогнуло, когда он увидал тот самый Григорьевский затвор, где учился Стефан и где в низкой шумной палате соученики дразнили его Святым Букионом. На миг захотелось взойти в тот самый покой училища, сесть на знакомую потемнелую скамью… Сдержал себя. С усмешкою подумал, что, сверши он такое, учитель, зная о нем, начал бы представлять его ученикам в пример и поучение как лучшего своего воспитанника… Где-то они все, те мальчики, ставшие взрослыми мужами? И о чем бы он мог нынче, при встрече, толковать с ними, выросшими и прошедшими жизнь? О детских шалостях, давно позабытых? О событиях, княжеской борьбе и прочем? А они как бы стали смотреть на него, невольно отыскивая в нем прежнего Букиона, не справлявшегося с грамотою? И Иисус не сумел у себя на родине в Назрете совершить никаких чудес! Ибо «несть пророка в отечестве своем». А достигнутое тобою в жизни… Разве что зависть вызовет у прежних друзей!

Не надо посещать покинутых мест твоего детства! Пусть они останутся теми, какими были допрежь! И друзья те пусть так и останутся детьми! И свары те, и детская любовь, и твои тогдашние стыдные мечты и ошибки – пусть все это остается нерушимо в воспоминаниях юности и не вторгается в дела и помышления нынешнего дня!

Тогда, в годы те, он, конечно, не знал, не видал никогда князя Константина Васильича, теперь состарившегося, угнетенного годами, трудами и неудачами. К счастью, и князь ничего не ведал о юности Сергия и принял его, предупрежденный владычным гонцом, как известного подвижника, славного игумена, коему покровительствует сам митрополит Алексий. И Сергий не стал напоминать князю ни о молодости своей, ни о покойном родителе.

Он только глядел на князя особенно ясными, особенно прозрачными, как лесные озера, глазами, и на того неволею снисходила тишина. Высказавши свои обиды, в чем-то и повинившись перед представителем Алексия (так он понимал Сергия), Константин Васильич вдруг замолк и ощутил ту усталость, что приходит с возрастом, и то стремление к покою, о коем не мыслил доднесь. Он понял вдруг, что да, верно, отпущенный ему Господом срок подходит к концу, что та независимость от Москвы, которую добыл он в Орде в пору безвременья, сейчас, с возвращением Алексия, ничего не стоит и вызовет новые военные осложнения, а ежели к тому владыка Алексий поладил с всесильным Мамаем, то еще и нового татарского похождения может ожидать многострадальная Ростовская земля. Тем паче, ограбленный татарами по пути из Сарая, он достаточно внятно понял, что такое татарский разор. И странно, как-то о делах княжения Сергий говорил меньше всего, но его тихие увещания и слова о Боге и вечности, о мире и любви прямо вели к тому, что Ростову должно вернуться к тому, что было при Калите и Симеоне Гордом. Разве суздальский князь… Но слишком явно становило, что и суздальский князь вряд ли выдержит состязание с Москвой теперь, когда Алексий взял в свои твердые пастырские руки мирскую власть в княжестве.

Мы не ведаем, о чем толковал Сергий с ростовским князем, но через год Константин Васильич уступил власть в Ростове своему племяннику, Андрею Федоровичу, за спиною которого стояла ратная сила Москвы, уступил безо спору и ратных сшибок, уехавши доживать в Устюг, где, наверное, обрел те самые тишину и спокойствие, почувствованные им в разговоре с игуменом Сергием.

Иноки Федор и Павел, заранее извещенные владыкой, ждали Сергия у порога княжьего дворца. Опи уже имели в руках студитский общежительный устав и на Сергия обрушили град хозяйственных и иных вопросов, которые троицкий игумен мягко отвел от себя, иное изъяснив, а иное возложив на упование самих устроителей, заговоривши тотчас о главном: о воспитании иноков в навыках общежительной дисциплины, не угашая стремлений каждого, дабы не подавить, но совокупить и направить энергию каждого на избираемое тем действование.

Обитель во имя Бориса и Глеба, князей-мучеников, погибших, дабы не затевать братней которы княжеской (вечный урок и упрек размножившимся Рюриковичам), была основана в восемнадцати верстах от Ростова и, как почти все начинания Сергия, счастливо процветала и умножалась с течением веков, в свой час одевшись каменною украсою, собором, ожерельем башен и стен, с чудесною тройною аркою ворот под вознесенной над нею надвратной церковью.

Была, была особая благодатная сила в троицком игумене, позволявшая ему счастливо основывать все новые и новые общежительные монастыри, эти университеты древности, в коих знания постигались не сами по себе, но в строгом духовном обрамлении, сопровождаясь высоким парением духа и отречением от мирских забот, в которых готовились не информаторы, но деятели прежде всего, способные на героизм самоотречения и на высокую любовь, завещанную нам горним Учителем истины. И вся последующая история нашей страны – это, по сути, история возгорания и угасания этого высокого духа, в зависимости от чего творилось и все прочее, хоть эта связь и не всегда просто прослеживается в событиях исторического времени.

Вскоре после того Сергий совершил свой знаменитый поход в Нижний Новгород.

Глава двадцать вторая

Алексий понимал, что с Сергием надобилось что-то решать, Троицкая обитель хирела, в ней царили разномыслие и разброд. Алексию все чаще приходило в ум, что Дионисий Печерский в Нижнем куда успешливее, чем он, митрополит всея Руси, ведет монастырское строительство, понеже ученики Дионисия основывают все новые общежительные монастыри, а он не может преобразовать даже тех, которые состоят под его началом. Ни в одном из старых московских монастырей студитский устав не был принят полностью. Дело содевалось и устраивалось у одного Сергия. И теперь, продумывая посыл в Нижний и, как крайнюю меру, закрытие в нем церквей, Алексий понял, что выполнить эту задачу возможно лишь с помощью Сергия, тем паче что он близок с игуменом Дионисием, а без воли сего последнего никакое закрытие храмов в Нижнем Новгороде сотворить невозможно.

Тут пусть читатель позволит автору некоторое отступление. Фигура Сергия все еще не получила в научном освещении четких границ, а крайний разброс мнений воистину удивителен. То он идеолог, поднявший Русь на Куликово поле, исключительный духовный деятель в истории страны, то «робкая, пассивно-смиренная натура», всецело подчиненная влиянию митрополита Алексия и Дмитрия Донского. То он патриот Москвы, то почти враг князя Дмитрия. Указывают также (и справедливо!) на то, что Сергий не был исключителен и единственен в тогдашней русской действительности, что «над изменением монастырского устава в ту пору трудилась целая плеяда энергичных деятелей. Это Стефан Махрищенский (кстати, друг Сергия!), Иван Петровский, Пахомий Нерехотский, Авраамий Чухломской, Дмитрий Прилуцкий, Мефодий Пешношский и другие»[39]. И «других», прибавим, было тоже немало. Великие явления, как и великие деятели, не вырастают на пустом месте. Весь этот список имен свидетельствует лишь об одном: о закономерности появления Сергия Радонежского. И то подтвердим, и с тем согласимся, что без постоянной опеки Алексия Сергий не стал бы тем, кем он стал для всей страны, не прославился[40].

Меж тем никто, ни один деятель мира в любой области не смог бы ничего совершить без той или иной поддержки современников своих. Все так! И все же это не отменяет того, что Сергий был единственный и неповторимый. И уже теперь трудно, да и невозможно – да и зачем? – отделять живого Сергия от того пиетета, коим его окружило в веках признание россиян. Слава человека – это тоже он сам, его продолжение во времени. Спросим себя хотя бы: а мог ли состояться Пушкин или Лев Толстой без миллионов читателей и почитателей их талантов?

О Сергии спорят доселе. Будут спорить, видимо, еще долго, пока не утихнут страсти, вызванные «борьбой с религией». Но он был. Действовал, по-видимому, далеко не всегда по житийному канону. И поход в Нижний был одним из таких деяний Сергия, скорее политических, чем религиозных, далеких от собственно духовного подвижничества и намеренно не отмеченных потому «Житием», но зато занесенных во все летописные своды. Впрочем, и тут истина устанавливается не без труда. В «Рогожском летописце» событие отнесено к 1363 году и посланцами Алексия названы архимандрит Павел и игумен Герасим. Во всех других сводах – к 1365-му, а посланный – Сергий Радонежский. Проверка по пасхалии[41] легко устанавливает ошибку «Рогожского летописца». Событие было одно и произошло в 1365 году. С другой стороны, Павел и Герасим, названные архимандритами, – это именно те, кого, согласно «Житию», Алексий посылал к Сергию на Киржач, призывая его вернуться назад, к Троице.

Сопоставление фактов убеждает, что это одно и то же событие и что Сергия за тем и призывали с Киржача, дабы тут же послать улаживать нижегородские дела. Иного решения попросту не придумать[42].

Прибавим, что для современников в этом походе Сергия не было ничего удивительного. Все тогдашние подвижники властно вмешивались в политическую жизнь страны, указывали князьям, мирили и воспрещали, наставляли и даже ободряли к ратным подвигам, отнюдь не замыкаясь только в трудах духовных. Таков был век, и таковы были люди в нем!

Мы вновь видим Алексия в его кабинете-келье, где божница и аналой, но и книги, и грамоты, разнообразная переписка владыки, касающаяся не только церковных, но и хозяйственных, и политических, и военных дел княжества. Видим и рабочее место секретаря, на котором склонился над грамотою Леонтий-Станята, постепенно из бродяги-созерцателя превращенный волей Алексия в дельного и преданного помощника в тьмочисленных владычных трудах.

– Я надумал Сергия воротить к Троице! – говорит Алексий твердо, как о решенном, и Станята понятливо склоняет голову.

Говорено о том было многажды и по разным поводам, и нынешнее решение владыки – это созревший плод долгих дум, ныне претворяемых в дело.

– Грамоту? – вопрошает Станята.

– И нарочитых посланцев, дабы уговорили его оставить Киржач! – договаривает Алексий, кладя на аналой сжатые кулаки. – А из Троицкой обители должны уйти все те, кто его обидел, истинно так!

Оба замолкли. У обоих шевельнулась мысль: послушает ли Сергий митрополита? Оба знали: Сергия можно убедить, но заставить – нельзя.

Наконец Алексий вздыхает полною грудью и повелевает негромко:

– Пиши!

Станята кладет перед собою вощаницы, берет писало в руку. Слушает. Алексий начинает диктовать, отчетисто отделяя слова друг от друга:

– «Отец твой, Алексие, митрополит, благословляет тя». Написал?

Станята кивает, твердо и уверенно выдавливая на воске буквы послания. Алексий, больше не останавливаясь, додиктовывает до конца:

«Зело взвесилихся, слышав твое житие, еже в дальней пустыне, яко и тамо от многих прославится имя Божие. Но убо довлеет тобою сотворенная церковь и Богом собранное братство, да его же вели в добродетели искусна от своих ученик, того постави вместо себя строителя святому монастырю. Сам же пакы возвратися в монастырь Святыя Троица, яко да не надлезе братия, скорбяще о разлучении святого ти преподобия, от монастыря разлучаться. А иже досаду тебе творящих изведу вон из монастыря, яко да не будет ту никого же, пакость творящего ти; но токома не преслушай нас! Милость же Божия и наше благословение всегда есть с тобою»[43].

Грамота ляжет в архив, и потому в ней многое для истории, для грядущих читателей. Много такого, о чем Сергию не надобно говорить, но надобно сказать тем, грядущим, еще и не рожденным на свет.

Пока Станята перебеливает грамоту на пергамене, Алексий ждет, откинувшись в кресле. Потом прикладывает ко грамоте серебряную вислую печать со своим оттиском, ставит подпись: «Алексие».

– Архимандрита Павла и игумена Герасима пошлю! – громко говорит Алексий, размышляя вслух, что он позволяет себе только в присутствии Станяты.

– Старцы достойные! Созови!

И пока не пришли позванные, Алексий все сидел и думал: прав ли он и послушает ли его Сергий?

Вызванным клирикам Алексий повелел разговаривать с преподобным Сергием, имея сугубое уважение в сердце и на устах, и через них же пригласил Сергия посетить его, Алексия, «ради некоей сугубой надобности» во граде Москве.

Вечером на молитве и еще позже, укладываясь в постель, он все думал, согласится ли Сергий отправиться по его зову в Нижний. И следственно, прав ли он, возвращая преподобного к Троице? Пока не понял наконец, что прав, истинно прав! И уже не думал и не сомневался больше.

Согласно «Житию» Сергий, получивши послание Алексия, будто бы сказал:

– Передайте митрополиту: всякое от твоих уст исходящее, яко от Христовых, приму с радостью и ни в чем не ослушаюсь тебя!

На деле Сергий, повелев братии принять и накормить посланцев митрополита, долго сидел и думал. Стояло лето. Серебристые кусты трепетали над лазурно-синей водой. Близила осень, когда кусты пожелтеют и опадут, расцветив мгновенною парчою густо-синюю воду потока. Уже и к этому месту прикипело Сергиево сердце! Умом он, разумеется, понимал Алексия и чуял, что владыка опять прав. Но все сидел и все медлил, не в силах собрать на совет братию, повестить ей, что уходит отселе назад…

Исаакий наотрез отказался стать игуменом новой обители. Тогда Сергий обратился к Роману. Тот попросил у преподобного времени подумать, до утра.

В ночь эту Сергий, да и все пришедшие с ним радонежане не спали. Молились. Они собрались под утро маленькой кучкою, верные спутники преподобного, подобно древним апостолам готовые идти за своим учителем на край света. Ждали Романа, наконец пришел и он. Сергий поднял на него свой загадочно-строгий, с легкою грустной усмешливостью в глубине зрачков взор. Взор, коего не могли забыть, единожды увидев, многие. Будто в живом, смертном муже таился еще другой, иной, токмо наблюдающий этот мир, бесконечно терпеливый и мудрый. Глянул и, не вопросив, понял все. Роман рухнул на колени.

– Благословляю тебя, чадо, на сей труд и радую за тебя! – произнес Сергий.

Романа еще надо было ставить во священники, потом в игумены, но это все будет позже, позже! Теперь он отправится вместе с Сергием на Москву. Остальные же побредут прямо к Троице с благою вестью о возвращении игумена.

И вновь Сергий прислушивается к себе, и река несет и несет свои воды, ударяя в берег, и высит стройная, уже слегка потемнелая от ветров и погод церковь у него за спиной…

Он встал, велел созвать всех, троекратно облобызал каждого из иноков. Принял посох. Выходя из ворот, вновь оглянул творение рук своих, оглянул столпившую семо и овамо братию, столь уже привыкшую к нему как к наставнику своему, понял в сей миг, что невестимо свершил еще один подвиг, надобный родимой земле, и с тем просветлевшим ликом благословил обитель. Потом оборотился и пошел, уже не оглядываясь назад. Роман и московские посланцы поспешали следом. Архимандрита с игуменом в ближайшем селении ждали кони. Сергий же с Романом намерились, по обычаю преподобного, весь путь до Москвы проделать пешком.

Апостолы ходили из веси в весь, из града в град пеши, своими ногами. Как знать, не самое ли это правильное и для всякого из нас, живущих на этой земле!

Глава двадцать третья

Алексий ждал и принял Сергия, отложивши все прочие дела. Назавтра днем сам рукоположил в дьякона, а затем в пресвитера Сергиева ученика Романа, сам и отослал его игуменствовать на Киржач.

Когда уже все было свершено, пригласил радонежского игумена к себе в келью вместе с архимандритом Павлом.

– Труднейшее хочу поручить тебе, брат! – начал Алексий, не ведая еще, как вести разговор о нижегородских нестроениях.

– Хочешь, владыка, послати мя в Нижний Новгород? – вопросил Сергий, спрямляя пути разговора и сминая все Алексиевы хитрые замыслы.

Как понял, как узнал он, о чем его попросит митрополит, Алексий не спрашивал. Помолчав, сказал:

– Борис не по праву сидит на нижегородском столе! – И, уже торопясь, дабы Сергий вновь не обнажил своего сокровенного знания, добавил: – Дмитрий Костянтиныч согласен подписать ряд с Москвой, отрекаясь от великого княжения!

– Ему привезли ярлык? – безжалостно вопросил Сергий.

– Да, от Азиза-царя! – отмолвил Алексий, уже несколько резко.

Архимандрит Павел только вздыхал, глядя то на того, то на другого.

– Борис должен уступить город и подписать грамоту об отречении? – строго спросил Сергий, утверждая.

– Да.

– Князь Борис получил от царицы Асан ярлык на Нижний Новгород! – порешил вмешаться архимандрит Павел.

Сергий кивнул. Видимо, он знал и это.

Знал он, оказывается, вернее, предвидел и закрытие церквей, предложенное Алексием. Произнес только, осуровев лицом и не обращаясь ни к кому:

– Мор!

И стало ясно, что мера эта и жестока, и груба…

Было в лице Сергия нечто новое, не усталость, нет! По-прежнему румяны были впалые щеки и здоровою – худоба, и стан прям, и руки, большие руки плотника, крепки и чутки. Но что-то прежнее, юношеское, что так долго держалось в Сергии, изменилось, отошло, отцвело. Спокойнее и строже стали очи, не так пышны потерявшие яркий блеск волосы. Верно, когда уже переваливает за сорок, возраст сказывается всегда. Возраст осени? Или все еще мужества? Возраст свершений! Для многих – уже и начало конца. И Алексия вдруг охватил испуг, он устрашился движения времени, явленного ему в этом дорогом лице. Но Сергий снова глянул ему в глаза, улыбнулся чуть-чуть, лишь две тонкие морщинки сложились у глаз, словно, возвратясь из вечности, приветствовал здешних смертных, поверивших было его гибели.

– Ты разрешишь мне, владыка, прежде побывать у Троицы?

Алексий с жаром принялся объяснять, что да, конечно, что он и посылает его не иначе как троицким игуменом, и потому тем паче…

Все это было не важно. Сергий шел в Нижний, ибо правда была все-таки на стороне Дмитрия Константиныча, и потому, что он знал другое: что все это – и княжеская грызня, и споры из-за великого стола – тоже не важно. Придет неизбежный конец, уравнивающий всех, и думать надо о вечном, сбирать богатства, коих червь не точит и тать не крадет. И пока сего не поймут, все будет так, как есть, и не переменит течения своего. Даже невзирая на необходимые в мире сем усилия кир Алексия.

Архимандрит Павел, поняв нечто, трудно выразимое словом, вышел первый. Они остались одни.

– Простишь ли ты меня, Сергие? – вопросил Алексий.

– Ты взял крест на рамена своя, – возразил Сергий, стараясь оттенком голоса смягчить суровость слов. – И должен нести его до конца! – Помолчал, прибавил негромко: – На худое меня не зови. Токмо на доброе! – И еще помолчал и рек твердо: – Смирять братьев надобно! Это мой долг, как и твой!

Они молча троектратно облобызались. И опять у Алексия, отягченного годами и властью, возникло чувство, что он – младший и днесь целует учителя своего, без которого ему трудно, очень трудно жить на земле!

Когда наутро другого дня Сергий подходил к горе Маковец, у него сильно билось сердце и пересыхало во рту. Он остановился и долго стоял, смиряя себя и собираясь с духом. Его все же заметили – или знали, разочли его приход?

Троицкие старцы, пожившие «на воле» и испытавшие эту волю на себе, не хотели испытывать ее больше. Они давно уже «покаяли», передумали свои когдатошние нелюбия и теперь совокупно хотели воротить Сергия.

Бил колокол. И иноки вышли и стояли рядами вдоль пути, иные падали ничью. К нему теснились, целовали руки, ухватывали за полы дорожной свиты, просили простить.

Трое-четверо братий, хуливших Сергия и радовавших его уходу, исчезли предыдущей ночью, сами, со стыда, покинули обитель, прознав о возвращении игумена, так что и выгонять никого не пришлось.

Стефан сожидал его в келье. Когда Сергий вошел, брат стал на колени, склонил чело и глухо повестил, что понял все и теперь готов уйти из монастыря. Сергий молча поднял его с колен и поцеловал в лоб, произнеся токмо:

– Прости и ты меня, Стефане!

Затем они оба долго молились в келье, стоя перед аналоем, меж тем как Михей за стеною в хижине хлопотливо готовил покой к праздничному сретению любимого учителя, а учиненный брат уже созывал братию к молебствию и торжественной трапезе.

Перебыв в обители самое малое время, Сергий, в сопровождении архимандрита Павла, игумена Герасима и нескольких отряженных с ним попов и иноков, вышел в путь. Тяжкая оперенная стрела с тихим жужжанием вылетела, толкаемая тетивою владычной воли, и теперь устремилась к цели.

Глава двадцать четвертая

Посольство Сергия было столь невелико и непышно, что его вовсе не заметили в Нижнем Новгороде. Кучка пропыленных, умученных жарою странствующих иноков переправилась на дощанике через Оку и от перевоза неспешно устремила стопы свои в гору, по направлению к городу. Их не остановили в воротах, поскольку иноки повестили, что идут в Печерский монастырь к игумену Дионисию.

Они действительно прошли через город не останавливаясь, только озираясь кругом, разглядывая наспех сооруженные Борисом валы, полуобвалившиеся кое-где, когда весенние воды подмывали мерзлую и потому рыхлую осыпь. Там и тут суетились работники, довершая и доделывая. И все же полный обвод городских стен был сотворен и потребовал бы, в случае осады города и приступа, немалых усилий.

В монастыре путников ждали. Игумен Дионисий сам встречал важных гостей, ибо извещен был уже о том, что епископия нижегородская отошла в ведение Алексия, и о посольстве был предупрежден заранее скорым гонцом.

Он, впрочем, до самого прихода Сергия не ведал, как ему поступить. Сергий, с которым он изредка пересылался грамотами, не так давно был в Нижнем. И теперь (после богослужения и трапезы) они сидели вдвоем, прямь друг друга, вглядываясь и привыкая к приметам быстротекущего времени на знакомом лице.

Солнце низилось, претворяя свои лучи в старое золото, безоблачный жаркий день изгибал, и Волга, видимая отселе в небольшие, в два бревна, порубленные оконца, играла лениво и успокоенно, стремясь и стремясь безостановочно в дикую татарскую степь.

– Князь Борис имеет ярлык от татарского царя! – говорил Дионисий, беспокойно ходя по горнице.

– От булгарского царя и царицы Асан! – уточнил Сергий.

– Андрей сам на смертном ложе уступил ему город! – возвысил голос Дионисий. Он мучался тем, что вынужден говорить все это духовному мужу, коего чтил высоко и с которым совсем не об этом хотелось бы ему беседовать. – Не ведаю даже, примет ли он вас! – Дионисий смущенно пожал плечами, скосил взгляд на Сергия: не сердится ли тот?

Но Сергий сидел вольно, отдыхая, и светлым взором следил Волгу, посвечивающую золотыми искрами сквозь путаницу ветвей. Усмехнулся, вопросил, где та келья, в коей они беседовали когда-то, в первый отроческий приход Сергиев к прославленному уже тогда игумену.

– Сгорела, – ответил Дионисий. – Три раза горел монастырь, все тут рубили и ставили наново! – сказал и умолк.

Ничего не спросив, заставил его Сергий вспомнить ту давнюю беседу и гордые слова о русичах, что, совокупись воедино, когда-нибудь ниспровергнут Орду. И не о том ли самом твердит он не уставая суздальским князьям вот уже которое лето подряд!

– Борис должен уступить старшему. Иначе не будет порядни в земле! – досказал Сергий, вновь становясь взрослым, умудренным мужем, игуменом входящего в славу монастыря. – Владыка велел, ежели князь окажет упорство, затворить церкви в городе! – Он помолчал, давая игумену Дионисию осознать сказанное до конца и прибавил: – Помысли, Дионисие, с кем ты и возможет ли Борис, один, в споре с братом своим старейшим противустать всей Владимирской Руси, да еще и Мамаевой Орде?

Слова упали как камни в тихую воду. От них пошли большие, все расширяющиеся круги. Противустать Алексию для Дионисия значило остаться в одиночестве, поддерживая упрямого удельного князя. Устранить себя от дела он тоже не мог. Сергий ждал ответа, и в молчании давнего знакомца была незримая неведомая ему доднесь твердота. Дионисий сел. Встал, вновь начал ходить по покою.

– Быть может, мне самому сперва перемолвить с князем? – воспросил, найдя, как казалось ему, временную лазейку, дабы оттянуть, отложить неизбежное.

Сергий слегка, очень слегка, чуть заметно покачал головою, скорее даже глазами повел туда-сюда. И отверг. Дионисий аж покраснел, сердито насупил брови. Ему было вчуже и внове подчинять себя чужой воле. Опять и долго молчал.

Сергий смотрел то в окно, то на него ясно. В лице у него был тот же вечерний свет, что и за окном. И Дионисий, продолжая молчать, начал постигать наконец простую истину: что митрополит прав, что должно не раздувать прю, а помирить братьев, а для того заставить Бориса соступиться нижегородского стола, и что ему, Дионисию, пристойно и лепо споспешествовать в том игумену Сергию. Он поднял потишевший, обрезанный взор. Сказал:

– Из утра поведу вас ко князю! Не послушает Борис – будем затворять храмы!

Глава двадцать пятая

Князь Борис о московском посольстве уведал, когда уже московиты вступили на княжой двор и ближний боярин позвал его встретить гостей. Борис, разом почуяв недоброе, вышел на глядень. Внизу по двору неспешно шествовала, направляясь к княжескому терему, череда клириков, среди коих Борис углядел игумена Дионисия и каких-то явно незнакомых ему иерархов.

– Отколе?

– Из Москвы, от владыки Алексия посыл! – ответствовал боярин.

– Как пустили?! – выдохнул яростно Борис.

– А как могли не пустить? – пожал плечами боярин. – Они, вишь, идут от Печерского монастыря, ну а кто ж из ратных наших самого игумена Дениса, да и с архимандритом московским, владыкою посланным, в город не пустит! И я не прикажу, и ты не прикажешь, княже!

– Почто они?!

– Мыслю, к суду с братом тебя созовут! – заключил Степан Михалыч, вздыхая. – Выдь, княже! Неподобно тово, духовных лиц от крыльца отгонять!

Борис потерянно обозрел нахмуренный лик боярина, понял, что встречи не избежать никак. Связанными, напряженными шагами пошел вниз по лестнице. Со сторон выбегали холопы, слуги, челядь, выскочил ключник, собственный Борисов духовник колобком скатился с лестницы.

Борису стало только стать в сенях и, целуя в ответ подставленные ему руки, принимать благословения московитов, которых тут же и наименовывали ему:

– Архимандрит Павел! Игумен Герасим! Игумен Сергий!

Это были главы посольства, а за ними следовали еще какие-то попы, дьякона, служки, печерские иноки и монастырские слуги в мирском платье – целый синклит.

Дионисий глянул на него с внимательным сожалением, изронил негромко, благословляя Бориса в свой черед:

– Внемли, княже!

Началась долгая суета знакомств, усаживаний, добывания приборов, тарелей, мис, вилок и ножей, дорогих рыбных блюд нарочито для монашествующей братии.

Архимандрит Павел сказал несколько слов о горестном времени, о засухе, гладе, о моровой беде, коими казнимы христиане за грехи гордыни, ссор, свар, себялюбия и неисполнения завета Христа о любови братней. Борис слушал, темнея и жесточая лицом. Но повели он сейчас кметям вышвырнуть отселе всю эту рясоносную свору – и ни у которого из дружинников не вздынет рука на сие, и он, князь, останет опозорен навеки. Приходило терпеть!

Игумен Сергий, сперва почти незамеченный Борисом, – он долго и как-то отстраненно разглядывал нижегородского князя, – вдруг нежданно вступил в разговор, высказавши спокойно, без всяких украс и приступов, то главное, ради чего московиты и прибыли сюда:

– Ты, князь, должен уступить брату своему старейшему!

Борис вперил в него яростные очи, хотел усмехнуть надменно и свысока, усмешки почему-то не получилось.

– О княженьях решает хан! – почти выкрикнул он в лицо невеже-игумену.

– Суд над князем на Руси должен вершить глава духовный! – негромко и строго возразил московский посланец.

И князю мгновением почудило, что они только двое за столом, он и вот этот монах, про коего – вспомнил теперь! – ему уже не раз говорили, именуя его чуть ли не чудотворцем московским.

– Дмитрий сам оставил город! – выкрикнул он опять неведомо зачем, ибо ханский ярлык, а не воля старшего брата удостоверял его права на нижегородский престол.

К счастью для Бориса и к несчастью для дела, архимандрит Павел вновь вмешался в говорю и затеял витиеватую речь с укоризнами от Писания, на что Борис решительно отверг, теряя всякую власть над собою:

– Не отдам города!

– Паки помысли, сыне! – произнес, подымаясь с кресла, архимандрит Павел зловеще, но не теряя спокойствия голоса. – Ныне ты гневен и не можешь собою владеть, ни помыслити путем! Прощай!

Он двинулся к выходу, не благословив князя, и все поневоле последовали за ним. Сергий с порога оборотил лицо к Борису, будто ждал, что тот опомнится и остановит духовных. Но Борис только невступно отмотнул головой.

Дионисий во все время встречи молчал. Он опять колебался, и, не будь Сергия, все дальнейшее попросту бы не состоялось. Но Сергий был здесь.

Борис, вышвырнув, по сути, посланцев митрополита из терема, долго пил квас, приходя в себя, потом, помыслив, что те уже уехали, велел оседлать коня и отправился проверять, как идет отсыпка валов внешнего города.

Возвращаясь от городских ворот, он сперва не понял ничего, завидя толпу прихожан и гроб на паперти Спасского собора. Подъехал ближе. Бабы плакали. На дверях храма непривычно висел тяжелый амбарный замок, замыкающий кованую полосу железа, продетую в скобу и перекрывшую путь внутрь.

Батюшка, разводя руками, приблизил ко князю, со страхом глядючи в закипающие гневом очи, пояснил сбивчиво, что церкви закрывают по воле самого митрополита Алексия московские посланцы: архимандрит Павел, Герасим и Сергий с игуменом Дионисием вместях, и впредь до разрешения владыки не велено ни крестить, ни венчать, ни петь часы, ни служить, ни отпевать мертвых.

Борис, огрев плетью дорогого коня, помчал к рубленной на шатровый верх церкви в слободе и уже издали узрел толпу народа и московских посланцев, замыкающих входы в храм. Подскакав, князь молча вырвал из ножен саблю. Толпа с ужасом шарахнула посторонь. Какая-то старуха с воплем кинулась впереймы, не давая Борису достичь московского архимандрита, который токмо глянул и возразил негромко:

– Отойди, князь! То – воля Алексиева!

Ужас толпы и вспятившей собственной дружины отрезвил князя. Понял, что ни приказать, ни велеть тут ничего нельзя. Положим, его послушают дружинники, взломают двери храмов, а далее? Кто из попов посмеет служить, нарушая митрополичий запрет? (А кто посмеет, тотчас будет лишен сана!) А люди мрут, и скоро гробы непохороненных русичей переполнят город.

Давешний московит, игумен Сергий, без робости приблизил ко князю. Кругом шептали, вскрикивали: «Сергий! Сергий! Сам!» – падали на колени, просили благословения. Двое-трое княжьих дружинников решительно спрыгнули с седел, тоже подошли, склонившись, под благословение московита. Князь, на которого уже не обращали внимания, нелепо высил, сидя на коне, оставленный всеми, народом и дружиною, и не ведал более, что ему вершить.

Сергия, оказывается, знали, и знали много лучше, чем князь Борис. Слыхали о преподобном и теперь толпою стремились следом: прикоснуться, получить осеняющий знак руки. Переговаривали друг с другом, толкуя, что теперь-то, с явлением радонежского подвижника, наверняка утихнет и мор!

Мгновением Борис подумал было тут же и сам устремить за Сергием, но упрямство превозмогло. Только на третий день князь с ближней дружиною поехал в Печерский монастырь, где остановились московиты.

Игумен Дионисий встретил его во дворе обители, дождал, когда князь слезет с седла, сказал с суровою укоризной:

– Княже, духовная власть от Господа! Смиренья не имеши! – помолчал, обозрел Бориса жгучим, источающим силу взглядом, примолвил: – Повинись, да не потеряешь удела своего!

Тут только взял в толк Борис, что и Нижегородский и Городецкий уделы отошли под духовную власть митрополита Алексия и ему приходит теперь воевать не только с братом и Москвою, но и с церковью.

Его долго отчитывали и стыдили, в основном московский архимандрит. Игумен Сергий молчал, но от молчания его князю становилось совсем неловко. Он мрачнел, низил все еще яростный взор, обещал собрать думу.

Дума была собрана. Бояре сказали: «Не устоять!» Обезлюженный чумою город не мог сопротивляться всей земле. В конце концов, Борису предлагали всего лишь воротиться в свой удел и подписать отказную грамоту, по которой владимирский стол становился вотчиною Москвы. Силу этой грамоты Борис, приученный к скорым ордынским переворотам, не почуял. Один хан дал, другой заберет назад! А Нижний, в очередь после Дмитрия, согласно лествичному праву, все одно перейдет к нему, Борису.

Храмы продолжали оставаться закрытыми, и потому посольство во главе с думным боярином отцовым Василием Олексичем отправилось на Москву в тот же день. Борис, все еще не отрекаясь явно от Нижнего, просил владыку Алексия урядить его с братом.

Борисов посол, счастливо избегнув засады, устроенной Василием Кирдяпой (изо всех сил старавшимся сорвать переговоры с Москвой, которые, в случае успеха, навсегда лишали его прав на великое княжение Владимирское), прибыл на Москву как раз во время пожара города. Малолетний князь принимал посла на Воробьевых горах, и Василий Олексич ободрился было, пока его не принял сам митрополит Алексий.

Тут только, глядя во властные, прозрачно-темные и неумолимо умные глаза под монашеским клобуком с воскрылиями, на крепкие сухие руки старца с большим владычным золотым перстнем на одной, слушая этот негромкий отчетистый голос, понял, что перед ним подлинная власть Москвы, а то, что было перед тем, токмо внешняя украса ее, и что на престоле мог быть посажен и младенец сущий, дела это не переменило бы никоторым образом. Пока этот старец жив и здесь, дума московская будет в едином жестком кулаке и владимирский великий стол не выйдет из-под власти государей московских.

Пакость, учиненная Василием Кирдяпою, дала-таки свои плоды. Борис вскипел и, прервав всякие переговоры с братом, начал собирать полки. Впрочем, Борисом руководило скорее отчаяние, чем какой-либо здравый расчет. В Суздале собиралось нешуточное воинство, подходила московская помочь, и силы оказывались слишком неравны. Борис сдался, оставив позднейшим историкам волю бесконечно выяснять, Сергий ли али московские полки заставили уступить упрямого князя?

Мир с Суздалем был утвержден и закреплен браком младшей дочери Дмитрия Константиныча Евдокии и юного московского князя Дмитрия[44].

Когда уже все было счастливо окончено, возвращаясь из Нижнего в Троицкую обитель, Сергий на пути под Гороховцем основал новую пустынь, которая, как и все заводы преподобного Сергия, не погибла, а продолжала жить два или три столетия, ибо о ней еще в 1591 году сообщалось как о существующей в грамоте царя Федора Ивановича.

Книга вторая

Часть первая

Глава первая

Это случилось еще зимой, вскоре после возвращения Сергия в Троицкую обитель.

За те годы, что он отсутствовал, монастырь сильно расстроился. Стефан, надо отдать ему справедливость, хозяином оказался хорошим. А главное, вблизи Маковца появились крестьянские росчистки. Радонежский край, обойденный последним мором, заметно люднел.

Возвратившийся из Нижнего Сергий навел жесткий общежительный порядок в монастыре. Он по-прежнему не ругал, не стыдил. Что и как надобно делать, показывал больше примером. Но твердо взял за должное теперь уже каждодневно обходить кельи и, где творился бездельный толк, требовательно постукивал посохом по колоде окна. Виноватого брата Сергий всегда заставлял – и это было самое трудное – самого, без вопросов признать и подробно рассказать о своем прегрешении. После такого урока охота бездельничать и точить лясы пропадала почти у всех. Он содеял ошибку тогда, с самого начала (и теперь Сергий это уже понимал!): инок не должен иметь ни минуты роздыха. Самое грешное дело – сидеть в келье и ничего не делать! Мужик в дому никогда не сидит просто так, а то режет какую посудину, то ладит лапоть или тачает сапог, то сети плетет, то корзины. Язык работает, а руки при деле всегда. Тем паче иноку непристойна леность! И ныне в монастыре у каждого схимника в келье какой-то свой труд, какое-то дело свое, ожидающее его после молитв и общих работ монастырских.

Сергий стал с годами, и особливо после возвращения своего, приметно строже. И строгость нынешняя давалась ему так без труда, как и прежнее терпеливое смирение. Одно присоединялось к другому, выстраиваясь в череде лет и трудов в стройный поряд его единственной, такой простой с виду и такой удивительной по внутреннему наполнению судьбы.

Спросим себя еще раз: к чему и зачем была предназначена эта суровость монашеской стези? Подчеркнем – добровольная суровость! (Обрушенная в эпоху Возрождения дружным натиском мыслителей, поэтов и самых недостойных, утерявших аскетический идеал церковников. Что и вызвало на Западе острую критику церкви, поток сочинений типа «Декамерона» и последующую развернувшуюся в католических странах реформацию.) По-видимому, не излишне будет сказать, помимо уже сказанного выше, что этот постоянный пример монашеского самоограничения, усугубляемый Сергием Радонежским, сдерживал материальные, «вещные», вожделения всех прочих людей обычной земной жизни, озабоченных «собиной» и зажитком, хлопочущих ежеден о земном, и токмо о земном, и на этом пути рискующих поскользнуться, утерять в себе высокое, то, что заповедано нам Учителем Любви. Ибо не сдерживаемые ничем вожделения, «плотские и тварные», во-первых, не имеют конца (на пути приобретения земных благ невозможно остановиться, что уже сказалось в наши дни в евро-американском мире), а во-вторых, ведут с роковою неизбежностью к неустранимой гибели человечества и, шире, всего живого на земле. К чему тоже страшно приблизил нынешний, лишенный духовных ориентиров «передовой» и «развитой» человек, озабоченный состоянием своих волос, кожи, сексуальных возможностей, но отнюдь не состоянием своего духовного мира, того единственного, что только и позволяло ему, в сущности, называть себя человеком.

А виновным в том, что его начали считать святым, Сергий не был. Больше того, противил тому изо всех сил, запрещая братии рассказывать о бывших с ним чудесах. Однако стоустая молва упряма, тем паче что знаки высшего благоволения к Сергию являлись и прежде и слухи о них сами собою просачивались, разносясь по монастырю.

И началось это уже давно. Об одном из подобных явлений, ставших известными помимо воли Сергия, рассказал в «Житии» биограф преподобного Епифаний. Еще в пору пребывания у Троицы Сергиева племянника Федора, во время одного из наездов в обитель князя Владимира, совершилось такое. Сергий служил литургию с братом Стефаном и Федором. В храме по случаю княжого наезда было многолюдно и жарко, и Сергий, совершая обряд, устал больше обычного. Единожды, приступая к жертвеннику, он почуял полное измождение. Голова кружилась – и тут словно дуновение крыл обдуло его благодатным током. Нет, сил не прибавилось, но его словно подняло. Какая-то незримая воля не то повела, не то понесла его, и уже не было страха падения, все дальнейшее шло словно во сне, чьею-то постороннею силой. Хотя и его руками готовилась причастная жертва, он чуял, что только лишь берет в руки копьецо, а вынутые частицы уже сами падают в потир, и, когда он разжал пальцы, копьецо легко, не звякнув, легло на место, словно опять положенное чужою рукой. И во все время выхода справа от него веяло прохладой, как бывает в погожую пору весной, и по этой прохладе догадывал он, что кто-то стоит рядом с ним, стоит и, верно, помогает ему. Как-то по-особому беззвучно частицы тонули в туманном вине, и покровец как-то словно сам собою взлетел и покрыл сосуд с частицами. И тут стало токмо закрыть глаза и опуститься на колени, и сразу явилась перед очами неразличимо великая колышущаяся толпа, и там, впереди, воздвигнутые кресты, а когда он отвел взор и поглядел ближе к себе, то тут была комната, со стенами, сложенными из дикого камня, грубо обмазанного глиною, перемешанною с рубленой соломой и скотьим навозом. И тут, за столом, сидели они, и он как бы и взирал со стороны, и тоже сидел рядом. И от них ото всех пахло потом, пылью и жарой, и жара была желтого цвета, и как-то шелестели не то одежды, не то крылья неведомых великих существ. И все путалось; извитые деревья, далекий рев толпы, ночь, и опять день, и опять день-ночь, где ясен был лишь очерк чаши, висящей перед ним в воздухе и ставшей вновь потиром на престоле, закинутом покровцем, и надобно было этот покровец снять и увидеть вновь младенца Христа в причастной чаше. А тот или то, что светлым дуновением холодило ему правую руку, щеку и бок, опять легко вздымало ему длани, заставляя делать то, что должно, а вернее делая это его руками, но за него, ибо не было никакого ощущения труда, усилия. И он, глядя со стороны на себя самого (словно бы стоя у себя за спиною), видел необычайно плавные, плывущие движения своих рук и вновь понимал, что то не он, а ангел в едином существе. И надобно сейчас причаститься, и тогда он может улететь, стать невесомым и незримым, отделиться от плоти и бытия. И чувство было не радости, не спокойствия земного, а неземной причастности к чему-то горнему, вознесенному равно над человеческой радостью и печалью, чувство горнего мира, «идеже несть ни печали, ни воздыхания».

«Не оставляй меня!» – мысленно попросил Сергий, принимая потир. «Не оставлю!» – ответила прохладная тишина.

Явления эти, незримого помощника, повторялись еще и еще, и поэтому, когда на сей раз ангела-подручника узрели иные, Сергий уже не воспротивил тому. А было так: ангела, сослужающего преподобному, первым увидел Исаакий-молчальник. Он тут же тронул в бок стоявшего рядом Макария. Оба они узрели почти одновременно неведомого мужа в златоструйных переливчатых одеждах рядом с Сергием.

– Кто сей? – вопросил Исаак со страхом.

– Верно, некий иерей, прибывший с князем Владимиром! – предположил Макарий первое, что должно было прийти в голову и тому и другому. Однако никакого иерея от князя не сыскалось, и тогда иноки с трепетом приступили к Сергию. Сергий, в конце концов уступив настойчивости братьев, лишь измученно прикрыл вежды и шепотом повелел молчать о том, что узрели они, «дендеже не умру», и что он зрел, вернее, чуял неоднократно, но, удивительно, совсем не так и не то, что углядели Исаак с Макарием. Он не зрел мужа во плоти и блеске позлащенных одежд, коего возможно бы было принять за неведомого иерея или княжого мужа, а они узрели именно так. И значит, так было надобно высшим силам, которые ниспослали ему в услужение ангела Божия. Во всем была высшая мудрость, недоступная смертным, даже и ему самому.

Ангел и впредь служил Сергию, слух о чем не мог не просочиться, ставши общим достоянием братии.

Глава вторая

Зимою же произошло вот какое, почти что рядовое житейское событие, никак не сопоставимое с громозвучными деяниями тогдашних воевод и князей, битвами и осадами городов. В исходе зимы, в пору февральских злых метелей, один из богобоязненных крестьян привез в монастырь больного ребенка, надеясь излечить его с помощью Сергия. Добираться, верно из-за заносов, пришлось небыстро. Вымотанная косматая лошаденка, тяжело поводя боками, стояла у крыльца. Мужик, подняв, как большое полено, занес замотанного ребенка в келью.

– Где батюшко? – спросил у Михея, вышедшего к нему. Мужик был весь в снегу, борода в инее, на усах крупные сосульки. – Болящий, болящий он! – бормотал невнятно, разматывая младенца. Вдруг с деревянным стуком уронил сверток на лавку. Разогнулся, разлепив набрякшие, слезящиеся глаза. – Не дышит! – хрипло выдохнул.

Сергий был на службе и скоро вошел, едва только кончилась литургия. Ему уже повестили о приезде крестьянина. Мужик, стоя на коленях перед телом сына, причитал, размазывая слезы по лицу, винясь, что повез младеня с верою, что преподобный излечит болящего, единственного сына в семье. И вот… Лучше бы дома помер.

Он поднял несчастный, залитый слезами, мокрый, косматый лик встречу Сергию.

– Вота! Вот! – закричал, ударяя себя по лицу. – В тебя верил! Волок по снегу, в мятель… Как хозяйке на глаза покажусь теперя? О-о-о! Лише бы, лише бы в дому помер во своем! О-о-о! – стонал, раскачиваясь, мужик.

Сергий стоя ждал, пока тот придет в себя хоть немного и устыдится своих укоризн. Мужик действительно перестал рыдать. Со смешанным каким-то зраком страха, ужаса и подобострастия поглядел на Сергия, встав, зарыдал снова.

– Един же он у меня! Един, батюшко! Как же так! – Он замолк, кивая, о чем-то трудно соображая. – Домовину надоть! – растерянно высказал наконец. Дернулся забрать трупик, но Сергий склонением головы разрешил оставить мертвое дитя в келье, и мужик вышел, шатнувшись в дверях и задев головою притолоку.

Сергий опустился на маленькую скамью, потрогал лобик ребенка, приник ухом ко груди. Сердце вроде бы не билось, и дыхания вовсе не было.

– Воды! – приказал он Михею. – Горячей!

Скоро затрещала растапливаемая печь. Сергий осторожно разматывал дитятю, одновременно произнося слова молитвы. Окоченевший мальчик лет четырех лежал перед ним недвижимо.

Полный горшок с теплою водой стоял в печи с вечера, и потому вода согрелась быстро. Сергий снял рубашонку с мальчика. Велел Михею налить кипятку в корыто и холодянки в другое. Младенцев переворачивать было не впервой (когда-то купал и пеленал Ваняту), и Михей невольно залюбовался ловкими, точными движениями рук наставника. Надобно было вернуть дыхание окоченевшему ребенку. Ежели не поможет это, то и ничего не поможет!

Сергий с маху окунул мальчика в горячую воду, потом в холодную. Затем снова в горячую, повторив это несколько раз. Потом, уложив на лавку, на чистую ветошку, начал растирать сердце. Михей глядел со страхом, не шевелясь. Действия наставника над мертвым телом казались ему почти кощунственны, ежели бы то был не Сергий, давно возмутили бы его.

Меж тем младенец как-то странно икнул, потом еще раз. В неживом, синеватом личике показался бледный окрас, и наконец явилось дыхание. Сергий, достав мазь, замешенную на барсучьем сале, сильно и бережно растирал ею ребенка. Острый аромат лесных трав и смол наполнил келью. Тут же прополоскал опрелую рубашонку, отжал, молча велел Михею повесить перед огнем. Дитятю пока укутал ветошью и замотал в старый зипун. Окончив все и напоив мальчика горячим целебным отваром, стал на молитву, шепча святые слова.

К тому часу, когда мужик воротился в монастырь с домовиною и погребальными ризами, мальчик, переодетый в чистую, высохшую рубашку и порты, накормленный и напоенный, лежал успокоенно на лавке и слабо улыбался Сергию.

Мужик вошел, постучав. Заранее сдергивая оплеух, успокоенно-мрачный, и, увидя живого младеня, остоялся. У него медленно открывался рот, отползала челюсть. Потом, глухо возрыдав, он рухнул на колени, обнял, стал космато целовать сына, после повалился в ноги Сергию, бормоча и вскрикивая:

– Оживил! Оживил! Молитвами! Милостивец! Заступник ты наш!

Он бился в ногах преподобного, не вставая, винясь и мотая головой, все вскрикивая и все говорил быстро и горячечно, только одно вразумительно произнося раз за разом:

– Оживил! Оживил! Заступник ты наш милосердный! Чудотворец Божий!

Сергий слушал его, слегка прихмурив чело. Наконец положил ему руки на плечи, заставил встать. Пальцем указал на икону:

– Молись!

Тот, плача, начал сбивчиво произносить слова молебствия. Сергий молился вместе с ним. После, когда отец немного успокоился, сказал твердо:

– Прельстился ты еси, человече, и не ведаешь, что глаголеши! Воскрешать мертвых было дано единому Спасителю! Ну, еще святым мужам некиим… От хлада застыл отрок! В пути застыл, чуешь! А в келье, в теплоте, отошел! Прежде общего воскресения не может воскреснуть человек! Никто не может! – повторил Сергий громче, ибо тот внимал, не понимая и не веря Сергию. И, выслушав, вновь повалился в ноги, страстно повторяя:

– Единое чадо, единое! Спас, воскресил!

Сергий слушал немо, понимая, как и в тот раз, когда наставлял скупого, что перед ним стена. Изрыгавший укоризны отец теперь, обретя сына выздоровевшим, ни за что не поверит, что чуда тут не было никакого, и станет упрямо повторять, что игумен Сергий может, елико восхощет, воскрешать мертвецов. В конце концов он, положив твердую руку на голову мужика, велел ему умолкнуть и, сосредоточив волю, утешив обезумевшего от счастья отца, произнес твердым, не допускающим возражений голосом:

– Аще учнешь о том проносить по людям или кому о том сказывати, и сам пропадешь, и отрока своего лишишься! Внял? Понял, что я тебе реку, человече?! – повторил он громко несколько раз, пока мужик, подчиненный его воле, действительно не внял и не склонил голову. – Замкни уста! – напутствовал его Сергий. – А дитятю держи в тепле и в чистоте телесной. Есть у тебя трава зверобой? Вот тем пои! И малиной пои. И мази тебе дам, хозяйка пущай растирает! И молись! Много молись! Без молитвы, без веры никакое лекарство не помога!

Михей видел все это и, видя, зная, почасту наблюдая, как Сергий лечил людей, все же и сам, стойно крестьянину, склонялся к тому, что без чуда воскрешения тут не обошлось все-таки. Как постиг мудрый Сергий, глядя на синий трупик, что дитятю возможно оживить?

Михею велено было молчать тоже. Сергий совсем не хотел, чтобы в монастырь нахлынули толпы жаждущих исцеления и чудес. Сколько усилий требовалось Христу, дабы изъяснять верующим в него, что не затем сошел он в мир, дабы воскрешать и подавать исцеление, что лечить может и простой лекарь, даже баба-ведунья, даже знающий травы колдун, – а затем, чтобы спасти человечество, передать людям слово Божие, слово любви. Научить истине и терпению в бедах, а не избавлять от бед! Ибо когда дух мертв, мертва и плоть, и даже того страшнее: здоровая плоть, лишенная духа живого, ведома бывает силою зла и на зло, на погибель себе и ближнему своему.

Михей молчал. Молчал и напуганный мужик. И все же слух о том, что Сергий творит по желанию своему чудеса, распространялся в народе.

О том шепталась и братия монастырская, тем паче что чудеса действительно происходили. Или, вернее, то, что почиталось тогда (да и теперь) за чудо и что изъяснить возможно лишь невероятно усилившимся за годы подвижничества гипнотическим воздействием Сергия на окружающих. Впрочем, зачем, к чему объяснять? Что было – было!

Сергий, свершая литургию, в тот час, когда, припадая к алтарю, священник творит молитву свою, старался каждый раз воспроизвести мысленно всю реальную последовательность евхаристического преображения вина и хлеба в тело и кровь Христову. Это отнимало у него много сил, порою он с трудом, на дрожащих ногах подымался от алтаря, но продолжал делать так и так творил всякий раз, когда сам служил обедню. И уже прошел слух, что кто-то из братии видел единожды младенца Христа в причастной чаше и ужаснул тому. И было предивное видение Симону, назначенному незадолго до того еклесиархом.

Симон как-то служил вместе с Сергием. В тот раз Сергий чуял в себе особый прилив духовных сил, что невольно ощутил и Симон, пребывавший рядом. Нет, ему не было страшно, но что-то как бы сместилось, подвинулось в нем в некий миг, и он, смаргивая, стараясь не дать себе ужаснуть или вострепетать, узрел, как по престолу ходит беззвучное синеватое пламя, окружает алтарь, собираясь колеблемым венком вокруг святой трапезы. Дивно казалось то, что огонь был по видимости холоден и беззвучен. Даже не огонь то был, а скорее свечение самого алтаря, свечение антиминса и причастной чаши. Свет то пробегал, тогда бледно-желтые язычки огня показывались над алтарем, то замирал, и Симон стоял, завороженный этим колдовским пламенем, божественным светом, которому, как он понимал, причина и вина сам Сергий, приникший к алтарю. Пламя росло, колебалось, взмывало и опадало, не трогая ничего, не опаляя и не обугливая разложенный плат антиминса, а когда Сергий начал причащаться, свернулось и долгим, синим по краям и сверкающим в середине своей языком ушло в чашу со святыми дарами. Сергий причастился божественного огня! Так это и понял Симон и только тут почуял слабость и дрожь в членах и звон в ушах – первый признак головного кружения.

Сергий внимательно взглянул на него, вопросил негромко:

– Брате, почто устрашился дух твой?

– Видел… Видел… – отвечал Симон с дрожью, обращая к Сергию недоуменно-вопрошающий взгляд. – Огонь… Благодать Святого Духа! – выпалил он наконец, во все глаза глядя на игумена. – С тобою!

Сергий глянул сурово. На мгновение прикрыл глаза и приник лбом к столбу церковному. Повелел кратко:

– Молчи! – Примолвил: – Пока не отойду ко Господу, молчи о том! – И, справясь, добавил вполголоса: – По скончанию литургии подойди ко мне, да помолим с тобою Господа!

И это тоже, несмотря на старания Сергия, становилось известно в монастыре, тем паче что некое свечение, пусть и слабое, исходящее временами от лица Сергия во время литургии, видели многие. Иные же, прослышав о том и сопоставляя со сказанным необычайную белизну лица Сергия во время молитвы, сами догадывали, что прозревали свет, токмо не явленный им, а скрытый, потаенный.

Словом, то, чего добивались в своих затворах в горе Афонской иноки-исихасты, начинало как бы само собою происходить с Сергием. И вместе с тем и помимо того росла его слава. Все более начинали узнавать о радонежском подвижнике в иных градах и княжествах. Среди тех, к кому шли на поклонение, прикоснуться, узреть, причаститься благодати, имя его, ранее малоизвестное, произносилось все чаще и чаще.

Глава третья

В этом году осенью совершилось еще одно малозаметное событие: с Сергием познакомился схваченный на Вологде новгородский боярин Василий Данилович Машков. Схвачен он был после набега ушкуйников на волжские города.

Обо всем, что творилось в Новгороде Великом, доносили на Москву городищинские доброхоты великого князя. Отношения с Великим Новгородом еще не были уряжены, хотя, старый союзник вечевой республики, суздальский князь был ныне укрощен и перекинулся на сторону Москвы.

Погром нижегородских бесермен, гостей торговых, нарушивший налаженную, а теперь, с подчинением суздальского дома Москве, весьма прибыльную торговлю с Персией (разом встала дороговь на восточные товары в московском и коломенском торгу), тоже был своеобразным отместьем московитам, и великий князь Дмитрий (а точнее – владыка Алексий) почел себя обиженным и тотчас потребовал от Господина Новагорода возмещения убытков. К войне, однако, были не готовы ни та ни другая сторона.

Мысль схватить важного новгородского боярина, связанного с ушкуйниками и, по сказкам, снабдившего серебром и припасами волжский поход, опять же принадлежала Алексию, хотя грамоты с вислыми печатями исходили только от великого князя.

К делу был привлечен Монастырев, поместья коего находились под Белоозером, и Дмитрий Зерно. Московская застава прибыла в Вологду вовремя. Машков не ждал пониманья, не ведал, что створилось на Волге, и ехал открыто, без береженья. Новгородцы были перевязаны после короткой сшибки. Мало кто и утек. Василия Данилыча с сыном Иваном, Прокопия Куева и десятка два дружинников великого боярина в железах повезли на Москву.

Василия Машкова с Иваном везли поврозь от других и посадили особо, в укреп, за приставы, в Переяславле, не довезя до Москвы.

В Москве, где вовсю шло строительство каменных стен, держать боярина было бы негде. Тюрем в ту пору еще не существовало. Ежели простого ратника, смерда или купца можно было посадить в погреб, в яму, запереть в амбар, то знатного боярина или князя держали обыкновенно на чьем-нибудь дворе, возлагая на хозяина вельможного пленника. А там уж кто как! Обычно и за стол сажали с хозяевами вместе, и священника позволяли иметь своего, и слуг давали для выезда. Хоть и были те слуги одновременно охраною полонянина, стерегли его, чтоб не сбежал, а все же…

Машков с сыном были посажены на монастырский двор в Горицах. Боярину была отведена келья, выделен служка и двое холопов для обслуги. В Новгород меж тем отправились послы, и завязалась долгая, почти на год растянувшаяся пря, в конце которой Новгород уступил великому князю, принял московских наместников на Городище и дал черный бор[45] по волости. После чего Машков с сыном были выпущены и вместе с освобожденной дружиною уехали к себе, в Новгород.

Оказавшись в Горицах, в келье, боярин, с которого только тут сняли железа, затосковал. Не перед кем было спесивиться, и хоть не было ни нужды, ни голода у боярина, но само лишение воли, а паче того власти, бессилие приказать, повелеть, невозможность содеять что-либо пригнетали его. Василий Данилыч помногу молился, простаивая в красном углу своей кельи. На божницу утвердил он, среди прочих икон, крохотный походный образок Варлаамия Хутынского, возимый им с собою во все пути и походы, и молился ему беспрестани: да смилует над ним главный заступник Новгорода Великого, свободит из узилища!

Иван грыз ногти, тихо гневал, поглядывая на отца. Являлся молчаливый служка, бояр вели в монастырскую трапезную. Ели тут под чтение молитв и житий святых отцов. Боярин устал от постной пищи, устал от безвольного душного сидения. На улице была грязь, слякоть. Клещино озеро покрывалось от ветра сизым налетом, словно выстуженное, и дальние холмы, скрывавшие истоки волжской Нерли, казались голы и пустынны. Далекие соломенные кровли тамошних деревень наводили тоску. В Переяславль проездиться боярина пускали с сильною охраною и не вдруг. Каждый раз игумен посылал к митрополичьему наместнику за разрешением и подолгу, порою по нескольку дней, не давал ответа. Рукомои, божница, отхожее место на дворе за кельями, две-три божественные книги, ведомые наизусть с детства (благо читать учили по Псалтири), – вот и все, доступное боярину, по слову коего еще недавно тыщи народу творили дело свое: пахали, рубили, строили, ладили корабли, торговали, ходили в походы! Василий Данилыч хирел, замечал печати скорби и злобы на лице сына, вздыхал, вновь молился, иногда писал челобитные великому князю, не ведая даже, доходят они или нет.

О подвижнике Сергии он уведал тут, в монастыре, сперва безразлично – не ему, новгородцу, жителю великого города, где были свои прославленные святые угодники, где велись церковные споры, творилась высокая книжная молвь, и зодчество, и письмо иконное, где иерархи сами сносились с византийским патриаршим престолом, – не ему ревновать о каком-то московском схимнике, прости Господи, почти что о мужике-лапотнике! Не ему! Но недели слагались в месяцы, подступала и наступила зима, вести из Новагорода доходили смутные, и боярин окончательно затосковал. Тут-то и привиделось ему, что должен он, обязательно должен повидать этого Сергия, перемолвить с ним и, быть может, от того сыскать утешение в днешних обстоянии и скорби. Просил неотступно, раз за разом, умоляя игумена. Тот сперва лишь усмехался в ответ, но вот единожды, видимо получив весть от Алексия, нежданно согласился после Рождества доставить его с сыном в Сергиеву пустынь.

Боярин очень волновался невесть чему, когда наконец подошел многажды отлагаемый срок, и его с Иваном усадили в простые крестьянские розвальни между двух дюжих служек с рогатинами в руках, и добрый косматый гнедой конь понес их по дороге на Москву.

В пути перемерзли, ночевали в какой-то избе, в дымном тепле неприхотливого ночлега, ночью слышали волчий вой за околицей. Дорога на Радонеж была наезжена, но от Радонежа свернули по узкой, едва промятой дровнями и ногами паломщиков тропе. Высокие ели в зимнем серебре нависали над самою дорогой, и казалось порою, что она вот-вот окончится, конь вывезет на какую-нибудь поляну, где притулилась под снежною шапкою одинокая копна сена, а дальше и вовсе не будет пути. Но дорога вилась не прерываясь, конь бежал, отфыркивая лед из ноздрей, а боярин, кутая в мех долгого своего дорожного охабня нос и бороду, с любопытством поглядывал на угрюмо-красивый, засыпанный снегом еловый бор, на волчьи, лосиные и кабаньи следы, пересекающие дорогу, и ждал, с разгорающимся любопытным нетерпением, когда и чем это закончится.

Уже в сумерках раздвинулся, разошелся по сторонам лес и открылась в провале вечернего, густеющего, с загорающимися по нему лампадами звезд неба пустынь с церковью, словно висящей над обрывом, с грудою монастырских островерхих кровель и рядами келий за невысокою скитской оградой. Одиноко и звонко взлаял сторожевой пес. Послушник, завидя путников, ударил негромко в деревянное било. Конь перешел с рыси на шаг. Приехали!

Глава четвертая

Сергий в эту пору обходил кельи, где слушая под окошком, где и заходя внутрь: одобрить, поглядеть работу, подать совет. Иноки плели, резали, готовили всякую потребную монастырю снасть, скали свечи, переписывали книги или живописали иконные лики по старинным византийским и суздальским образцам. Он как раз вступил в сени Симоновой хижины и остоялся, слушая. Сказчика ему не похотелось прерывать. Шла речь о том, како украшать книги, и Сергий ухватил конец изъяснения из Дионисия Ареопагита:

– «…самым несходствием изображений возбудити и возвысити ум наш так, дабы и при всей привязанности неких вещественному, тварному, показалось им непристойным и несообразным с истиною, что существа высшие и божественные в самом деле подобны сим изображениям, заимствованным от вещей низких!»

Речь шла, конечно, о книжных заставках и буквицах, которые исстари и доднесь изображались в виде плетеных зверей, трав, птиц и скоморохов.

– Зри! – говорил изограф Матвей (Сергий по голосу признал недавно поступившего в обитель книжного мастера). – Синий цвет – цвет неба, живописует духовное созерцание, знаменуя мысленное, умопостигаемое в изображениях. Зеленый – знаменует весну и вечную жизнь; красный – божественную силу огня, а такожде силу взаимной любви Бога и человека. Что же касаемо до зверообразных подобий некаких, то, повидь, – продолжал рассказчик, с шорохом перевертывая страницу кожаной книги, – птица – душа человеческая, древо жизни – древо мысленное, знаменует райское житие или пребывание души в лоне церковном. Ежели птица клюет ягоды, то, значит, душа приобщает себя к познанию истины и добродетели. Петух возвещает воскресение верных, а павлин и феникс – бессмертие и паки воскресение души. Голубь – Дух Святой, кротость, любовь духовная. Змии – мудрость, по слову Христа: «будьте мудры, яко змии, и кротки, аки голуби». Орел – птица царская, возносящая нас горе. Лев – образ величия и силы. В образе грифона все сие совокуплено воедино и наличествует в одном. Тако вот смотри! Здесь знаменуются два рыбаря с сетию, и один другому глаголет: «Потяни, корвин сын!» – а другой ответствует: «Сам еси таков!» Для невегласа сие токмо грубая пря мужицкая, но для имеющего ум возвышен рыбари суть апостолы Петр и Андрей, а прозванье намекает на тельца, жертву причастную, и «сам еси таков» к тому сказано, что тот и другой принесут себя не в долгом времени в жертву, скончав живот свой на кресте за истинную веру христианскую!

Молодые послушники и начинающие изографы слушали Матвея не шевелясь, тихо было в келье, добре внимали сказанному, и Сергий не почел пристойным разрушать божественную беседу. Вышел неслышно из сеней, тихо прикрывши дверь. Сухой щелчок колотушки услышал он уже на дворе.

В отверстые ворота обители въезжали сани, полные народу. Сергий неспешно подошел. Какой-то дородный боярин, издрогший в пути, неловко вылезал из саней. Другой, молодой, уже стоял, постукивая востроносыми сапогами, разминая ноги. Знакомые переяславские иноки повестили, что боярин, новогородский полонянник княжой, приехал поклониться ему, Сергию.

Сергий молча благословил прибывших. Подошедшему учиненному брату велел вызвать эконома и отвести бояр в истопленную гостевую избу.

Сергия Василий Данилыч даже и рассмотреть хорошенько не смог. Рослый, подбористый, широкий в плечах настоятель, отдав негромко наказы и благословив прибывших, поворотил и пошел к своей келье, уже не оборачиваясь.

В гостевом покое находилось двое богомольцев, и тоже отец с сыном, богатые крестьяне, пришедшие в монастырь, по обету, пешком. Сергий явно не делал различия между своими паломниками. Сопровождавшие боярина иноки ушли в другую келью. Скоро молодой послушник принес припоздавшим гостям чашу разведенного, сдобренного постным маслом толокна и хлеб, поставил на стол кувшин с водою. Крестьянин, обозревши непростые наряды Василия Данилыча с Иваном и подумав, достал из торбы сушеную рыбину, предложил проголодавшимся боярам. Василий Данилыч, крякнув и зарозовев, рыбу взял и неволею пригласил смерда с собою за стол. Ели вчетвером, запивали водою, торопясь вовремя окончить трапезу: завтра всем четверым предстояло причащаться, а полночь, когда становит не можно есть и пить, уже близила.

Улеглись по лавкам. Мужик и сын скоро заснули, а Василий Данилыч лежал и думал, и понемногу глупая обида на Сергия, оказавшего ему столь суровый прием, таяла в нем, проходила, заменяясь спокойствием от окружающей монастырь лесной потаенной тишины. Он еще выходил под звезды, постоял, прислушиваясь к неживому морозному молчанию леса, – так одиноко и тихо не было даже на Двине! И заснул только под утро, всего часа на два, а с первым ударом тяжелого монастырского била был уже на ногах.

Билом служила большая железная доска, и каждый удар словно отлипал от железа, а потом уже исходил нутряной стонущий звон, замирающий в еще дремотном, еще повитом ночною темнотою лесу. Но небо уже леденело высоко, звезды меркли, и первые розовые полосы робко чертили небосклон. Монахи неспешно, но споро двигались в сторону храма. Крестьяне уже поднялись, уже пошли к церкви. Припоздавший Иван, второпях натянув сапоги, выскочил из кельи последним, догоняя родителя.

Вот ударил колокол – оказывается, в обители был и колокольный звон, – за ним вступили подголоски, и скоро воздух наполнило веселым утренним перезвоном. Уже восходя на высокое церковное крыльцо, Василий Данилыч умилился: что-то было тут такое, чего в Переяславле, в Горицком монастыре, он не зрел. Быть может, ширь лесного окоема, открывшаяся с верхнего рундука церковного крыльца? Хотя и там, в Переяславле, взору являлась даль еще сановитее и шире (но и та была ничто для боярина, привыкшего к неоглядным просторам Северной Двины). Быть может, истовость, с какою подымались на крыльцо и входили в храм все эти лесные иноки, иные из которых были и вправду в лаптях, хотя на самом Сергии оказались на этот раз кожаные поршни. (Лапти он обувал, как выяснилось потом, главным образом при работе в лесу и в дорогах.) И одеты были иноки не так уж бедно: от богатых жертвователей Радонежской обители нынче отбою не было. И все же чем-то незримым монастырь Сергиев отличен был от иных. И от малых, хозяйственно-уютных новогородских обителей был он отличен! И опять боярин так и не понял чем.

Началась служба. Василий Данилыч давно уже не молился так истово, и давно уже не было у него так легко на душе. Когда пели, невесть с чего даже и прослезился. И потом, подходя к причастию, не заметил, не понял даже, что давешние смерды, отец и сын, причастились впереди него. Впервые это не показалось ему ни важным, ни обязательным при его-то боярском достоинстве. Да и какое достоинство у полонянника!

Сергий пригласил новогородцев к себе после службы, и Василий Данилыч был тому несказанно рад. В келье игумена, решительно отстранив сына, сам распростерся на полу, являя вид полного смирения, тяжело встал, опять склонился, отдавая поясной поклон. На вопрос игумена немногословно изъяснил свою трудноту.

У Сергия был очень светлый взор, кажется – голубой, рыжеватые густые волосы, заплетенные сзади в косицу, худоватое лицо аскета и легкая, чуть заметная, чуточку грустная улыбка, словно бы (это потом уже пришло Василию Данилычу в голову) он из дальнего далека глядел, соболезнуя миру и мирским страстям, мрачившим тот высокий покой и тишину, которые были в нем самом, в Сергии. Невесть с чего устыдил боярин говорить о своих горестях, а начал – о церковных настроениях в Новогороде Великом, о ереси стригольнической, об отметающих таинства и хулящих Троицу, яко невнятна малым сим троичность божества.

– Того же ради бога Саваофа именуют единым и нераздельным, а Христа почасту посланным от него, а не праведно рожденным.

– Постижение Господа – в сердце! – возразил Сергий, мягко прервав боярина. – Наша обитель посвящена Святой Троице, и для меня сызмалу в божественности ее заключена была главная тайна православной веры. – Он очертил руками круг в воздухе, примолвил: – Нераздельность! – Подумал, присовокупил: – И самопостижимость, ибо в Троице триединая ипостась: причина, творящая любовь и духовное нань истечение! Не могущие вместить мыслят Господа тварным, смертнорожденным Девой Мариею, забывая о том, что речено в Символе веры: «Прежде всех век»… – Сергий вдруг улыбнулся и смолк. – Все сие ты и сам ведаешь, боярин! – заговорил он снова простым и добрым голосом. – Надобно созерцать сердцем, не умом. Надобно зрети очами духовными. И надобно работати Господу! Иного не скажу, не ведаю, да и не нуждаюсь в том. Скорби же наши от живота, от тленных и преходящих богатств стяжания и от гордыни, не обессудь, боярин! Повиждь в Троице смысл и образ божества, и все глаголемое противу стригольниками и само отпадет, яко шелуха и тлен. А теперь, извини, мне надобно нарядити братию по работам и иную монастырскую потребу исполнить – игумен есмь!

Он встал, уже откровенно улыбаясь, и вновь благословил боярина, упавшего ему в ноги, и его сына, который, подумав мгновение, тоже встал на колени рядом с отцом.

– Егда водишь рати, мысли по всяк час о мирном труде пахаря! – сказал Сергий, благословляя Ивана в черед за родителем, и это была единая его чуть заметная укоризна разбойному походу новгородских ушкуйников.

«Троица!» – думал Машков, выбираясь из настоятелевой кельи. В Новгороде Великом была более в почете София, Премудрость Божия, и как-то не думалось о Троице до сего дня.

С сыном, оставшись наедине, заспорили. Иван, оказывается, много внимательнее слушал Сергия, чем ожидал родитель. Давно ли, сидя на монастырском дворе в Горицах, не ведали, о чем баять, как одолеть скуку и злобу, а тут и слова нашлись, и пыл, и жар, и живая страсть к духовному деянию!

Растекаясь мыслию, помянули и Василия Великого, и Златоуста, и Ареопагита, и нынешние послания Григория Паламы. Многое было наговорено меж сыном и отцом, и самим себе казались они очень мудрыми тою порой, а Сергий оставался сам по себе, будто бы и не затронутый потоком словес ученых, с этою своею улыбкою, с округлым движением рук, обнимающим мир. Троица! Мысленный образ нераздельности троичности, потому только и способной постигнуть самое себя, ибо один не может даже догадать о своем существовании, должен быть второй, в коем зришь отражение свое. Но истина постигаема токмо при наличии третьего, при наличии суждения со стороны, знаменующего правоту и зримую бытийность спора.

– Вот и толкуют наши-то невегласы-стригольники, меньше ли Сын Отца али нет! Сын, дак рожден, стало, меньше родителя! – говорил Иван.

– Нет, Иван, нет! Не то, не то баешь! – Василий Данилыч тряс головою, ловя ускользающую мысль, рожденную в его голове только что: – Вот тебе полоса, мысленная черта! Без конца и краю! Внял?

– Ну!

– Так! И ты ее, етую черту, режешь посередине наполы, значит. Отселе – одна половина, оттоле – другая. А тот-то конечь, противуположный, у каждой половины опять не имеет кончя! Бесконечен, значит! Так?

– Так.

– Ну вот те и ответ! Половина, а, поди-ко, равна целому! Так и Сын, от Отца рожденный прежде всех век, единосущен Отцу, а не подобосущен! Внял тому?

– Ну внял… – с неохотою отвечал Иван, неволею постигая правоту слов родительских.

– Ну! А Сергий сердцем все то понимает, цьто мы с тобою тута наговорили! И токмо руками едак-то проведет по воздуху, а уже мысленно являет суть вещи той!

– Святой он! Вота цьто! – хмуро отозвался Иван, подумавши и покачав головою. – Пото и может… И свет у его личя белый!

– Ну уж и святой! – с сомнением вымолвил Василий Данилыч. – Святые они… в древности… В земле египетской!

– Скажешь, отечь! А наш Варлаамий Хутынский? Святой! – уверенно повторил Иван. – Пото и вадит московитам Господь, цьто у их свой святой есть! Не то бы давно на цем ни то да оборвались!

Долгий плен новогородского боярина был этим посещением премного скрашен, и, когда он, уже освобожденный, отъезжал в Новгород, очень хотелось ему вновь повидать Сергия, но не сложилось того, не сумел. Только послал серебро обители на помин души родителей своих. И слова Сергия о Троице надолго, навсегда почитай, приложил к сердцу. Почему и возникла позднее в построенном Машковым храме Спаса на Ильиной, одном из лучших новгородских храмов XIV столетия, изумительная, только Андреем Рублевым превзойденная композиция «Троицы», написанная знаменитым византийским художником, приехавшим на Русь всего десятилетие спустя, Феофаном Греком, с которым Василий Данилыч, заказывая росписи, премного и с великою теплотою говорил о московском подвижнике.

И так пролилась, пробилась еще одна малая струйка духовного истечения из множества незримо растекавшихся из Сергиевой обители по всей Великой Руси, одна из тех невидных, но живительных струек, более важных, при всей незаметности своей, для духовного подвизания нации, чем сражения ратей и кровавые подвиги воевод.

Глава пятая

Во Твери творилась новая замятня. Дядя Михайлы, Василий Кашинский, надумал выгнать племянника из города. Михайла ускакал в Литву, долго упрашивал Ольгерда помочь и сестру – повлиять на своего супруга. Наконец, с литовской помощью, воротился к себе. Тверь встречала своего князя с восторгом. Василий ускакал в одном сапоге, отступаясь «ото всего». Вскоре он умер, и Михайла стал законным володетелем тверского стола. Вот тут Алексий, торопящийся все содеять при жизни своей, допустил ошибку, извинительную политику, но непростительную духовному главе русской церкви. Вызвав Михайлу Тверского в Москву, повелел схватить его, «через клятву», нарушив свое же обещание безопасности. Михайлу все одно пришлось скоро выпустить под давлением татар, а протори и убытки платить (и долго платить) всему Московскому княжеству, пережившему литовскую рать и осаду Москвы, сопровождавшуюся разорением всей волости, вторую и третью литовщины, губительные походы Михайлы Тверского, новую и грозную борьбу за ярлык на великое княжение владимирское и прочая, и прочая, вплоть до новых боярских котор на Москве и взаимных пакостей, вплоть до решительных посланий Ольгердовых самому патриарху, противу Алексия направленных, вплоть… Но Филофей Коккин еще не скоро и не враз поставит на стол митрополитов русских Киприана при живом Алексии, хотя начало тому, сама мысль о возможной замене Алексия зародилась у него именно в эти злые годы…

Но вернемся ко времени первого Ольгердова нахождения, дороже всего обошедшегося Московской земле.

Алексий, заметно постаревший в последние месяцы, выслушал последние горькие вести, сообщаемые Станятой. Вопросил вдруг, остро поглядев на своего секретаря:

– Ты тоже мнишь, что я был не прав, задержав через клятву князя Михайлу?

Станята повел плечом. Князя схватили точно что несправедливо! Но владыка не об этом и прошал его. А ежели бы удалось? Вот в чем вопрос! Побитые всегда не правы! Теперь и все случившиеся смерти, и гибель передового полка, и разорение земли, и смерть Никиты Федорова – все это на совести побежденного.

А ежели бы удалось? И князь Михаил сидел бы до сих пор в затворе, а Тверь стала бы волостию великого княжения? Ежели бы удалось? Прав ли и всегда ли прав победитель?! И не есть ли закон превечной правды, коему служил он до часа сего, единый действительный закон на земле?!

– Не ведаю, – отмолвил Станята. – Прости, владыка, но я не дерзаю мыслить о сем!

– Хорошо, ступай! – сказал Алексий и, когда Станята выходил, потянулся было за ним, так страшно вдруг стало ему остаться теперь наедине со своей совестью.

Он превозмог себя, допоздна работал, вечером стал на молитву. Стоял и молился строго и долго, воспретив кому-либо тревожить его, но покой не сходил к душе, и что-то, словно белые перья, реяло вокруг и в воздухе, мешая внимать Господу и мыслить.

И вот, уже в исходе третьего часа непрерывных молений, явился к нему опять Иван Калита. Явился незримо и стал рядом с ним на колени перед божницею.

– Здравствуй, крестник!

– Здравствуй, крестный! – покорно отозвался Алексий.

– Стало, не может быть безгрешной мирской власти, крестник? – вопросил Иван. – И стало быть, прав Христос, возгласивший: «Царство мое не от мира сего?» А мир сей, – продолжал Иван Калита, – игралище сатаны, и люди токмо выдумывают себе оправдания мысленные, но живут по похоти своей, и побеждает тот, кто сильнее и кто хочет больше, аки и прочий зверь!

– Ежели так, – трудно возразил Алексий. – Зачем тогда существуют честь, совесть, правда, понятия познания и греха? Зачем даны нам заветы Господней любви?

– Но ты сам все это и разрушил, крестник! – живо перебил Иван. – Ты сам преступил клятву свою! Скажешь, ради счастья грядущих поколений? А ведаешь ты, в чем оно состоит и чего захотят и возжаждут грядущие за тобою?

– Единой власти, охраняющей смердов, их добро и зажиток и мирный труд… – начал было Алексий.

– Признайся, – перебил Иван, – что не ради смердов грядущих ты деешь все это, а потому, что ты таков и не возмог бы иначе, как и я иначе не мог! Я хотел власти, да, и не лукавил пред Господом! И живем мы отпущенный нам срок, постоянно творя усладу этому смертному телу своему, этой плоти. А смердам тем несносны усилия твои, лишающие их крова, зажитка и жизни, и легше им было бы жить, не думая ни о чем наперед, яко птицам небесным по слову Христа! Ибо там, куда мы все уходим в свой черед, там все иное, там нет плоти и нету страстей, и даже памяти нет!

– Но тогда кто ты?!

– Я, быть может, твоя совесть! Или память твоя смертная. Когда же ты сбросишь эту ветшалую плоть, то и память плоти с нею вместе останет на земле.

– Ничто, Господом созданное превечною волей и из вечности, не может исчезнуть без следа! Как и душа человеческая! – сурово отверг Алексий.

– Ошибаешься! Ох, как ты ошибаешься, Алексий! – зудел тоненький голос над ухом. – Созданное – конечно, ибо оно созданное. Превечно токмо несозданное, нетварное. Все же тварное подвержено гибели! И ты, говоря о бессмертии души, хочешь токмо собственного бессмертия, хочешь избежать гибели этого твоего бренного и греховного естества, этой ежели не плоти самой, то памяти плоти! А готов ты признать Господа и поклониться величию его, ежели он не сохранит твое смертное «я», но раздробит и разрушит? Не скажешь ты тогда: «Ежели нет бессмертия душе моей, то зачем мне Господь? Тогда и его нет!»

– Без Господа человек зверообразен суть!

– Но ты сам доказал, что человек зверообразен всегда! По твоей воле спасителя твоего сожрали волки, а ты жив и злоумышляешь далее! И мнишь себя князем земным! И не потому создаешь единую власть и прямое наследование власти, что это надобно Дмитрию или детям его, а потому, что это надобно тебе, тебе самому! Ибо ты митрополит «всея Руси» и хочешь создать власть княжую по образу и подобию власти, сущей в церкви Христовой! И в том именно и чрез то сохранить нетленным себя на земле! Постой! Ты хочешь возразить мне, что ежели ты грешен, то жертвуешь душою за други своя, а есть рядом с тобою и праведник, твой Сергий, игумен радонежский. Ты будешь грешить, а он – отмаливать, обеляя и себя и тебя. Как и я хотел, дабы ты, Алексий, отмаливал грехи мои! А теперь что получилось на деле? Ты принял грех мой и стал грешнее во сто крат, ибо нарушил слово, данное духовным главою Руси! Ты нарушил не лишь слово, но и нарушил саму идею духовной власти! Ты ниспроверг своими устами Святую Русь и мнишь Сергия молитвенником себе?

Ладно, пусть мыслил о грядущих веках, о людях иных, но что ты, смертный, дал тем, кто погинул в снегах, кто умер от ран и заеден хищным зверьем? Ты погубил малых сих ради тех, грядущих, но уведают ли и они хоть о том? Поклонят тебе или изрекут хулы и скажут, что вотще трудился есть, гордынею обуян, и прочая многая. Изглаголаху неподобь памяти твоея и хулению предадут духовное твое!

– Христос вручил нам свободу воли! – глухо ответил Алексий.

– А ты веришь, что он, а не диавол?

– Великий Палама рек: лицезрение света фаворского знаменует истинность существа Божия, явленного нам в энергиях своих!

– Свет? – возразил Калита. – Или образ свет в уме своем? Уверен ли ты, что Варлаам не прав, а прав Григорий Палама? Да, он канонизирован, он признан святым! Ты еще не знаешь сего, но послание в пути, и скоро ты уведаешь о сем! Но свершенное свершено все равно не Богом, а людьми и по их людской волевой похоти, и токмо потому, что власть предержащая, земная не возмогла восстать противу! Мыслишь, что ты спас родину? А уверен ты, что без воли моей и твоей, без воли государей московских, погубивших Тверь, Русь погибла бы? Что тверские князья не содеяли бы лучшее и крепчайшее нашего с тобою и Русь воссияла бы в веках ярчайшим светом?

– Я мню… Орда… Литва и латины… – начал было митрополит.

– Ох, Алексий! Ответь мне теперь токмо одно: в чем есть истина? Когда ты был в монастыре и удален от мира, ты был непорочен и свят. Быть может, токмо в бегстве от мира, в полном отвержении всего земного и есть истина? Быть может, прав был токмо Христос, а все, кто привержены мирскому, что бы ни говорил и ни писал твой Палама, уже грешны? И ежели принимать мирское, то надобно разрешить всем все и принимать кишение твари должным, пока она не уничтожит самое себя, и смерть – должною, должным возданиям твари! И не судить о Божьем предначертании, ибо оно неведомо нам и не будет ведомо никогда, тем паче что возможно и такое, что Божье произволение как раз и предначертало людям их грешный и временный путь… И тогда грешнее всего тот, который бежит этого пути, спасается в лесах, умерщвляет плоть, отказываясь от продолжения рода, в коем токмо и положил Господь бессмертие племени человеческого?

– Крестный, это ты или дьявол говорит со мной? Тогда изыде, отметниче!

– Крестник! Вот я стою на молитве рядом с тобою! Видишь, чуешь меня? Разве враг рода человеческого станет молиться честному кресту? Ты опять впадаешь в грех неверия и гордыни, крестник! И потом, очень просто отвергнуть сказанное, повторив: «это дьявол», или «этого нет», или «об этом не сказано в мудрых книгах», или по любой другой причине, измышленной для себя людьми. Но ты вникни в сказанное! Возрази, ежели способен на то, ибо по воле твоей нынче погибли тысячи и впредь погибнут, ибо ты не престанешь творить волю свою! Не престанешь, крестник? – переспросил Калита, заглядывая в лицо Алексию. – Не престанешь?! – повторил он настойчиво, и холодная испарина выступила на Алексиевом челе.

– Не престану, да! – с трудом разомкнувши уста, произнес он.

– Так ответь мне теперь, что это: твое произволение или замысел Господа?

– Наша свободная воля! – отмолвил Алексий.

– Стало быть, Господь не всесилен?

– Господь всесилен, но сознательно ограничил себя, ибо иначе ни к чему была дана человеку власть разумения и понимание причин и следствий!

– Так, так! Значит, все едино, есть Бог или же его нету вовсе! И как люди понимают их, эти «причины и следствия»? Или же бесконечно выдумывают всякий раз по-иному, на потребу себе?

И опять тихонький мерзкий смешок раздался над ухом Алексия.

– Ты не крестный мой, ты дьявол! Или упырь! – убежденно сказал Алексий, крестя пустоту.

– Да, я не крестный твой, – ответила пустота, – но я крестный всякого, рожденного во гресех, и, значит, всякого, рожденного на земле!

Голос смерк, и повеяло погребной сыростью.

– Повиждь и помоги, Господи! – сказал Алексий, опоминаясь. – Помоги, ибо я слаб и не в силах человеческих без тебя, Господи, одолеть нечистого! Уходи, крестный! – произнес он в пространство. – И не надо тебе приходить больше! Аз уже старее тебя и сам ведаю, что творю. И не говори, что я взял твой грех на рамена своя. Грех этот мой. Так, Господи! И избави ны от лукавого! Да, крестный! Все так! Но по-прежнему повторю: нет жизни вне Господа! Да, я слаб, нетерпелив, лукав и жалок и гордынею обуян. Но по-прежнему повторю: нет жизни вне Господа! Да, и всему сущему, всякой плоти живой! А без тебя нет надежды. И тогда мы все – гробы повапленные[46], и жизнь наша не надобна ничему на земле, ибо в нас – разрушение и зло!

Он сказал это, веря и не веря себе, и, сожидая горнего знака о том, что и ныне прощен, склонился долу.

В дверь осторожно заглянули. Владыку ждали важные грамоты, только что прибыло послание из Царьграда, но Алексий был недвижим и распростерт пред иконами. И служка, убоявшись прервать молитвенный покой владыки, закрыл дверь.

Глава шестая

В конце концов Алексий решился на отчаянную меру: написал патриарху Филофею Коккину, прося его отлучить от церкви князей, «противящихся высшей власти великого князя владимирского», то есть Михайлу Тверского.

В день отправления послов Алексий беседовал с глазу на глаз со своим старым секретарем. Леонтий недавно принял полную схиму.

– Веришь ты, что патриарх преклонит слух к нашим отчаянным глаголам? – вопросил Алексий.

Леонтий поднял строгий взгляд на владыку:

– Мыслю, судьба Руси решится все же здесь, у нас, а не в Константинополе. Монастыри, создаваемые Сергием и его учениками, важнее посланий патриарха! – высказал он.

Алексий поглядел умученно.

– Возможно, ты и прав! – произнес со вздохом. – И все же не могущая опереться на ратную силу церковь тоже… Земные мы… Здесь, в этом мире! И надобно лишь беречь себя, дабы мера эта, мера земного, не стала роковой, превысив ту грань, за которой начинается забвение Бога и заветов Христа… После чего народ уже не спасти никакому иерарху…

Леонтий промолчал в ответ. Нытьем князя Михайлы владыка нарушил меру сию сугубо.

Призыв к миру на сей раз ниспроверг князь Дмитрий. И снова горели деревни, гнали скот и полон, снова приходил Ольгерд в помочь тверскому князю, снова скакали послы в Орду за ярлыком.

Не помогли патриаршьи прещения, ни епитимья, наложенная на тверского князя… Помочь пришла совсем с другой стороны. Дважды разоренные, голодные люди, потомки тех, кто при вражьем имени одном думали, куда бы спастись, не пожелали сдаваться литвину. Земля упорно подымалась, являлись новые ратники, являлась воля к деянию. Залитый водою по осени и вмерзший в лед хлеб жали под Рождество, по льду, но сжали, высушили, убрали в закрома: «На Пасху с калачами будем!» И неведомо, в упрямых ратниках княжеских дружин али в тех бабах, что на холоде красными, обмороженными руками жали рожь, было больше упорства и веры, веры в то, что устоит и не поддастся врагу Русская земля.

Алексий, проезжая проселками, видел это зримое упорство, и у него оттаивало на душе.

И там, в Троицкой пустыни, куда заезжал он дорогой, у игумена Сергия, тоже творилась жизнь. В обители все так же живописали иконы, переписывали книги, шили, скали свечи, чеботарили, строили. Мужики из умножавшихся окрест деревень то и дело приходили к радонежскому игумену, и он учил их и наставлял. Сам ведая любой крестьянский труд, давал советы, ободрял, укреплял беседами и прошением неблагополучные семьи. Учил и тому тайному, что должно было знать супругам, дабы не надоесть друг другу, не озлобиться, не превратить домашнюю жизнь в невыносимый ад.

Кто сведал? На каких весах взвесил и учел все те бесчисленные, умерявшие похоть, воспитавшие понятия долга, жаления, верности наставленья игуменов и попов, монахов и проповедников, прещавшие плотскую жизнь в посты и праздники, учившие чистоте и стыденью, послушанию родителям и любви к детям – всему тому, что века и века держало русскую семью, воспитывавшую в свой черед век за веком, поколение за поколением воинов и пахарей, верных жен и заботливых тружениц-матерей?

Кто учел? Кто хотя бы подумал об этом в последние лихие века распада семьи и падения всякой нравственности?! Разве для смеха достают нынче «знатоки» исповедальные книжицы, дабы подивиться обилию и разнообразию перечисленных там плотских грехов. Забывая, что не для любованья грешною плотью и ее беснованием, а для искоренения всякой распущенности, похоти и грязи составлялись эти тайные, одному лишь священнику вручаемые пособия и что плотный перечень грехов в книге еще не говорит об их многочисленности в жизни тогдашних русичей…

Алексий думает обо всем этом, полузакрывши глаза, и вспоминает немногословную беседу свою с Сергием, беседу, в которой, как всегда, было мало сказанного и безмерно много того, что выше человеческих речений. Он не спросил Сергия, правда ли, что, когда тот благословил Исаакия на подвиг безмолвия, из руки преподобного вышел огонь и окутал Исаакия с ног до головы. Не спросил, не к чему было, и о прочих чудесах, о коих вдосталь рассказывали на Москве. Сергий сам был чудом, и Алексий с каждым годом и с каждою новою встречей все больше его понимал тем не словесным, а высшим разумом, помочью которого только и приходит истинное понимание.

Жизнь шла и, быть может, скоро уже пойдет помимо него, Алексия. В полях жали перестоявший ползимы, выбеленный снегами и стужею хлеб. И все-таки хлеб жали! Жизнь шла, и не так уж важно, что его собственная судьба близила к закату своему. Прав ты, Господи! Прав в смене времен и в смене поколений земных! И Сергий уйдет, но явятся новые держатели горнего света в Русской земле. Придут! Доколе народ не исполнит предназначения своего…

Полузакрывши глаза, он впитывал радость, и свет, и сырой запах земли, слишком рано освобожденной от снега, и таинство течения жизни, и таинство угасания, ухода «туда», в лучший, Господом устроенный горний мир…

Леонтий с беспокойством следил за необычайно мягким, беззащитным, почти детским выражением лица старого митрополита и отгонял от себя упрямо восстающий страх. Он так слился с владыкою, что с трудом мог вообразить свою жизнь на земле, ежели не станет Алексия.

Глава седьмая

Меж тем в ту самую пору, когда Алексий собирал все силы для новой борьбы с Тверью и Литвой, в далеком Царьграде, утонувшем в благоуханиях пышных летних садов, велась иная молвь, узнав о которой старый митрополит вряд ли остался бы благостен и спокоен.

Вновь сидели в каменном патриаршем покое двое людей, одного из коих Алексий считал своим всегдашним заступником и другом, а другого не иначе воспринимал при патриархе чем верного Леонтия при своем лице. Это были полугрек-полуеврей Филофей Коккин и болгарин Киприан Цамвлак. Филофей, не глядя на Киприана, волнуясь, перебирал и откладывал трепещущими руками грамоты, стараясь не глядеть в глаза собеседнику. Говорил Киприан:

– Ты сам убедился теперь, что прещения и даже отлучение церковное, наложенное тобою по слову Алексия, не возымели успеха! Смоленский князь продолжает ходить в воле Ольгерда, тверичи не отшатнулись от своего повелителя, война не прекращена… Теперь тверской князь сам требует суда! Мы обязаны осудить Алексия и снять проклятие с тверичей! Мало того, обязаны заставить того же кир Алексия отложить, отменить, яко ложное, отлучение от церкви, наложенное им на князя Михаила, и это совершится, ежели произойдет суд!.. Подумай, какой укор твоей мерности, какой урон патриархии цареградской, какой соблазн для всех, небрегающих тобою!.. Не может сей гордый старец возвысить свой ум над суетною приверженностью к единому московскому престолу! Не возможет он понять, что церковь больше и должна быть больше всякого отдельного государства и княжества, даже великого, не говоря уже о столь малом и раздираемом междоусобною бранью куске земли, как Владимирская Русь!.. Со скорбью глядел я, как ты растрачиваешь свой ум и труд на предприятие, коему нет благого исхода; ради давней дружбы губишь дело, коему сам посвятил всего себя: дело совокупления православных государей, дабы противустать неверным!.. Сдвинь камень сей с пути, заклинаю тебя, сдвинь, пока не поздно! Иначе мы потеряем Литву!

Филофей в конце концов выронил грамоты, закрывши лицо руками.

– Да, ты прав, ты прав! – с болью вымолвил он. – Не можно, не должно делить пополам русскую митрополию! Но что предлагаешь ты? Я не могу теперь сместить Алексия! – почти выкрикнул он.

– Отправь наконец меня в Литву! – спокойно возразил Киприан. – Надели полномочиями и отправь. Обещай мне, ежели надобно, дать сан митрополита русского.

– Под Алексием?!

Киприан промолчал. Филофей вновь склонил голову, вновь заметался взором, начал передвигать без нужды порфировую чернильницу, гусиные и павлиньи перья, бумаги на столе…

– Ну хорошо, хорошо… Я постараюсь поладить с литовским княжеским домом, с самим Ольгердом прежде всего.

– И с кир Алексием тоже! – твердо договорил Киприан. – Которому как-никак восемьдесят лет! Повторю: пред судьбою освященного православия и самой церкви Христовой все иное ничтожно и должно отступить и уступить! Иначе мы потеряем Литву!

– Иначе потеряем Литву… – печально повторил за ним Филофей Коккин. Нет, он не имел ни права, ни сил возразить Киприану.

«А Алексий не может, увы, не может отступить даже от выпестованного им князя Дмитрия!» – растерянно думал Филофей.

– Ты получишь грамоты и… власть, – выговорил он наконец. – Только помоги мне докончить дело объединения церквей сербской и болгарской с греческой!

Киприан кивнул. Последнее разумелось само собою. С присоединением Литвы будет создан мощный союз православных государств, способный разгромить Орду и отбросить турок. И ежели на пути к сей слепительно-величавой цели стоит один лишь упрямый русский старец, рассорившийся с Литвой (лично неведомый Киприану)… Мучения Филофея Коккина он решительно не мог понять!

Так над престарелым митрополитом и над всею Русью нависла еще одна беда, грозившая катастрофою всему московскому делу.

Положим на миг перо и помыслим. И о том несвершенном (и могло ли оно совершиться в те далекие от нас и тяжкие для судеб славянства века?), что замыслили патриарх Филофей Коккин вкупе с Киприаном и что не сумели свершить потомки даже и много веков спустя, и о том, казалось бы, узколобо-национальном, что двигало волей Алексия и что, однако, удалось и состоялось и породило впоследствии великую православную державу, раскинувшуюся от Карпат до стен Китая и до просторов иных морей на противоположном конце Азии. Почему не состоялось одно и получилось другое? Нет ли тут той строгой закономерности, что даже за многонациональным объединением племен, каким оказалась Великая Россия, должна стоять в истоке и замысле одна национальная культура и одно (национальное) духовное устремление? Римскую империю создали римляне, и, когда они исчезли, империи не стало. Великое государство монголов держалось горстью немногочисленных потомков степных батыров; с концом династии государство чингисидов развалилось на национальные части. Россию создали русские, хотя Великая Россия никогда не была страной-колонией и народы, ее населяющие, были равны между собой. И все же великие государства, как и малые, растут из одного корня. А связанные с этим корневым народом племена и народности возрастают и гибнут уже вместе с ним, ибо единство исторических судеб, раз сложившись, не может быть разорвано по чьему-то велению и желанию. Разрыв тотчас начинает сочиться кровью, и рушащийся колосс погребает под останками своими и тех, кто жаждал и добивался его гибели…

Но все это, сказанное тут, видимым становится только в череде проходящих веков. Люди, творящие политику государств, мыслят обычно лишь пределами своей собственной жизни, и Киприан Цамвлак в этом отношении не составлял исключения.

Глава восьмая

Историческая память человечества жестока. В «памятях славы» ощутимо присутствует культ силы. Подвиги добра, христианской любви и отречения мы как бы предоставляем святым подвижникам и мученикам, не замечая (в лучшем случае не замечая) того, ежели они, эти подвиги, вдруг совершаются политиками и государственными мужами, а меж тем именно тогда добро становится воистину действенным, когда овладевает помыслами людей власти.

В жесточайшей и кровавой борьбе Твери с Москвою, вернее, в заключительной вспышке этой борьбы, растянувшейся на три четверти столетия, был миг высокого отречения, совершенный Михайлой Тверским, собственно и позволивший изнемогшей Москве победить в этом споре. Ибо не помогли ни церковное отлучение, наложенное Алексием, ни прещения Филофея Коккина в далеком Цареграде, склонившегося в конце концов на сторону Литвы и великого князя Ольгерда.

Михайло вновь получал ярлык на великое княжение владимирское, теперь уже от Мамая, почуявшего себе угрозу со стороны князя Дмитрия и Москвы.

И вот тут произошло то, что мы называем отречением и что окончательно погубило дело Твери.

Мамаю, потерявшему Хорезм и богатые города Аррана, в борьбе за Сарай и Хаджи-Тархан, в борьбе с ак-ордынцами, надобно было русское серебро, много серебра. Серебро надобно было эмирам, несогласным иначе служить Мамаю, вельможам волжских городов, купцам, что привозили шелка, парчу, оружие, драгоценные камни, рабынь и диковины дальних земель, послам, женам, наложницам, нукерам – всем надобно было урусутское серебро. И коназ Михайло давал, много давал! И обещал давать еще больше, обещал прежний, Джанибеков выход. Мамай не верил и ему, Мамай боялся всех. Обманывая, он полагал, что и его обманывают тоже. То, что Дмитрий получил грамоту на вечное владение владимирским улусом… Да, у него получил, у Мамая! Пользуясь трудностью тогдашней неверной поры, пользуясь слабостью. И грамоту ту подписывал хан. Не Мамай. Свергнутый им хан. Он, Мамай, волен все поиначить опять. Теперь! Когда власть в его руках, когда покорен Булгар и скоро вновь будет завоеван Сарай.

Тверские князья все были врагами Орды. Так говорят. Но это неверно! Орда сама была врагом тверских князей. Узбек казнил коназа Михаила, деда нынешнего тверского князя, что сидит перед ним на кошме поджав ноги и ждет, когда он, Мамай, подобно Батыю, подарит ему владимирский стол!

У него есть своя гордость, о которой Мамай молчит до поры. Люди рода Кыят-Юркин всегда враждовали с чингисидами. Чингисидов, потомков Джучи и Батыя, уже нет. Он, Мамай, станет новым Батыем! Он, его род возглавит теперь Орду! И вновь станут богатые города платить ему дань, и генуэзцы ползать у ног его, и урусутские князья валяться в пыли за порогом его шатра! Перехитривший столь многих темник скоро сам станет ханом, повелителем Золотой Орды! И сокрушит их всех! И прежде всего – ненавистного ему Дмитрия. Быть может – да! – руками коназа Михайлы.

Слуги вносят кольчатую бронь и круглый литой шелом русской работы. Это ему, Мамаю. Бронь хороша. Мамай понимает в оружии, удоволенно кивает головой.

– Я дам тебе ярлык, – говорит он, – но ведь тебя не пустили во Владимир! Как ты возьмешь власть, ежели Дмитрий не послушает тебя? – И смотрит рысьим настороженным взглядом в лицо тверскому просителю, упорно не желавшему признать над собою воли московского великого князя. – Слушай! – Мамай произносит это слово по-русски. Он сейчас честен, он (что очень редко бывает с ним) говорит то, что думает: – Слушай, коназ! Димитрий не покорит тебе! – Мамай вновь переходит на татарскую речь. – Он даже не пустил к себе моего посла! Никто не отдает власть просто так! За власть бьются, и бьются насмерть! Я дам тебе два, нет, четыре тумена воинов! Ты сокрушишь Димитрия! Превратишь его землю в пустыню! Мои воины приведут с собою много рабов, скота и урусутских женщин, они принесут серебро, мед, меха соболей и куниц! Димитрий станет пылью у твоих ног, и ты получишь владимирский стол. Решай! Я сказал!

Михаил смотрит, ждет. Видя, что татарин высказал все, глядит на него и думает. Понимает, что Мамай прав. Трижды прав! И ни Андрей, наводивший на Русь монгольские рати, ни рыжий убийца Юрий, ни Калита не отказались бы от татарской помочи!

Так поступала Москва каждый раз в споре с Тверью! И горели хоромы, гибли смерды, уводились в степь после Шевкалова разоренья тысячи тверичей… И каждый раз не саблями поганых, так серебром пересиливали в Орде, кладя на плаху головы тверских князей, его предков, одного за другим. И вот. И вот теперь, возможно впервые и, может быть, единственный и последний раз, ему предлагается отомстить за все разом! За смердов, за сожженные города и вытоптанные пажити, за великие тени погибших, за святого деда своего… За всех, всех! Отомстить и покончить единожды и навсегда с междоусобными бранями на Руси. Вырвать, вырезать с корнем разросшуюся московскую язву, что ширится и смердит, отравляя Русь! Покончить, истребить, перемочь, повернуть время, вновь зажечь светоч тверского величия и вручить его грядущим векам! И будет Владимирская Русь Тверскою Великою Русью, будут под рукой у него Новгород Великий и Псков, и суздальские князья, тот же Борис и Василий Кирдяпа, тоже станут на его сторону; и с Олегом он, Михаил, заключит мир и любовный союз, воротив ему родовую рязанскую Коломну. И Ольгерд не помыслит тогда небрегать им, Михаилом! И быть может, он сам остановит тогда на рубежах русских земель литовские полки, и будет Русь, Великая Русь! Будут церковные звоны и украса книжная, будут палаты и храмы, к нему устремят изографы, книгочии и философы, свои и чужие, из иных земель, греки и фряги, персы, болгары и франки, прославляя его мудрость и рачение. И пойдут тверские лодейные караваны по морю Хвалынскому, аж до Индии богатой, до сказочных восточных земель! И смерды, его смерды, станут ходить по праздникам в жемчугах и парче. И станут стремиться к нему гости из земель полуночных: свея и ганзейские немцы, готы и англяне. И по всем землям пройдет, воспоет себя высоким реченьем украшенных красных словес слава Твери! И час придет, и, состарившись, передав власть в крепкие руки сына, предстанет он там, в горнем мире, пред убиенным родителем своим и пред великим дедом и скажет: «Вот я! То, чего не сумели вы, я возмог и сумел! Сокрушил Москву и вознес превыше всех градов земли родимый город! Укрепил Русь и прославил ее в веках! Вот что сделал я в вашу память и в память пролитой вами крови!»

Михайло на миг прикрывает вежды. Сейчас перед ним в облачном зимнем серебре является высокая, выше облаков, фигура изобнаженного донага мужа с колодкою на шее, с отверстою дымящейся раной в груди, из которой ножом предателя вырвано сердце. Руки, скрюченными пальцами вцепившиеся в колодку, так и застыли, словно все еще пытаясь освободить стиснутое горло, и задранный подбородок в клочьях кровавой бороды обращенного к небу и к нему, Михаилу, искаженного страданием лица страшен и жалок. «Дедо! – хочется крикнуть ему, позабыв обо всем на свете, позабыв про шатер, про Мамая, про разложенные перед ним на дастархане блюда. – Дедо! Почему ты в колодке? Ты же святой!» И видит Михаил сотни, нет, тысячи трупов вокруг и окрест и медленно бредущие в снежном дыму вереницы раздетых и разутых русичей, и надо всем этим – задранный лик князя-мученика, неправдоподобно высокого, неправдоподобно худого, уже из одних только сухожилий и костей, со вздутыми мослами выпирающих колен на худых ногах, тело-призрак, обреченный нескончаемой крестной муке, висящей над снежною бездной, над опозоренной, изнемогшею землей, над трупами павших и дымом сожженных деревень… И где-то там, в отдалении, замирают радостные колокола, еще мелькают, еще раскачиваются их языки, но уже замерла последняя тонкая музыка меди, и только ветер, ордынский, жалобный, степной, поет и стонет, заволакивая погребальною пеленою видения радостей и скорбей…

Михайло смотрит в огонь, мимо лица Мамая, смотрит ослепшим обрезанным взором, и в глазах его – или то мнится Мамаю? – трепещет сверкающая влага слез. Он медлит, он ждет, он в бешеной скачке торопит коня, он взывает, он гневает… И – не может. Ему не переступить этой пропасти! О, он сделает все, что в силах, и что не в силах – тоже! Он будет драться насмерть, насмерть и до конца! Но уступил, отступил он уже теперь, в этот вот каторжный час. Он подымает голову. Смотрит. Медлит. Отвечает Мамаю:

– Я не возьму твоего войска! Справлюсь сам! Дай мне ярлык и пошли со мною посла!

Татарин внимательно смотрит ему в глаза. Не понимает, гневает, кажется, понимает. Удивлен, обижен. Угаснув, острожев и охолодев взором, слегка поводит плечами:

– Как хочешь, урусут! Димитрий бы, думаю, взял у меня ратных на тебя! – и глядит исподлобья. Быть может, тверской князь еще передумает? Но нет. Михаил, медленно покачивая головой, отвечает:

– Может быть! Наверное! Я – не возьму.

Мамай замолкает, больше не уговаривает, незачем. Он понял. И все-таки не понял совсем ничего! Ибо сам он так бы не поступил никогда!

Вечером в шатре, когда Михайло, молча поужинав, укладывается спать, Микула Митрич, по праву дорожной близости, пробирается к нему, ложится рядом в кошмы.

– Мамай предлагал мне татарскую рать на Дмитрия, – без выражения говорит Михаил. – Я не взял!

Микула вздыхает, чешет пятернею кудрявую шапку волос, ожесточенно скребет затылок. Думает. Отвечает:

– Забедно нам станет без татарской-то рати! Одначе и то сказать, опосле такой пакости, наведешь татар, не то что земля, и Тверь может от нас отшатнуть!

– Я попросту не смог, – возражает ему Михайло. – Деда узрел. С колодою на шее. Дак вот… Потому…

Глава девятая

На Москве помимо неурожая, пожаров и Михайловых погромов произошло множество дел, большею частью неприятного свойства, так что порою казалось, что звезда Алексия начинает изменять ему. Михайло Тверской продолжал удерживать захваченные волости, окраины княжества тревожили ушкуйники. Новгород со Псковом отбивали новый натиск немецких рыцарей…

Впрочем, по-прежнему продолжал сооружаться монастырь на Симонове, и Федор, бывший Ванята, племянник Сергия, деятельно хлопотал, заводя у себя в монастыре иконописное дело и мастерскую по изготовлению книг.

Устная память капризна. Она знает только три состояния времени: давно прошедшее (миф), прошлое и настоящее. В каждом из этих периодов события статичны и герои подчас не меняют даже и возраста своего. Течения времени в его последовательной продолженности народные представления не ведают.

И лишь грамота впервые твердо и «навсегда» фиксирует ежели не истину, то, во всяком случае, то, что люди считали в свою пору. И уже из этих погодно совершаемых записей создается явление, коему в устной культуре нет аналога, – летопись.

Время становится продолженным. Оно приобретает длину и направление, оно становится измеряемым, ибо события впервые выстраиваются в повременной ряд. И человеческий ум, начиная сопоставлять цепь событий, умозаключает – впервые! – по принципу, не преодоленному и до сих пор, что совершившееся раньше является причиною, а то, что позже, – следствием. (И то, что далеко не всегда так, а иногда и вовсе не так, что законы истории безмерно сложнее, – до той новой ступени мышления человечество в целом еще и не добралось!)

Во все века, заметим, даже наиболее благоприятствующие культуре, на эту вековую работу, схожею с работою пчел, муравьев или даже кораллов, создающих из отмерших оболочек своих целые острова, на всю эту работу, малозаметную современникам, человечество тратило очень немного средств и еще меньше уделяло ей внимания. Много ли получал за исполнение своих гекзаметров слепец Гомер, обессмертивший в «Илиаде» и «Одиссее» древнюю ахейскую Грецию? Что мы ведали бы о ней, не имея Гомера? Несколько камней разрушенных городов, два-три старинных золотых кубка да десяток непонятных надписей… И, бросая певцу за его работу кусок зажаренной свиной ляжки и грубую лепешку, ведал ли какой-нибудь островной басилей, современник Одиссея, ведал ли, что слепой певец дарит ему, царьку крошечного царства, бессмертие и посмертное восхищение всего мира? Дары, на истинную оплату которых и всего того царства было бы недостаточно!

Положим, наши князья уже ведали силу и значение писаного слова, и все-таки какое-нибудь отделанное серебром и украшенное бирюзою боярское седло не дороже ли стоило, чем все многолетнее содержание тогдашнего летописца, который жил в бедной келье, сам себе колол дрова, ел грубый хлеб да сушеную либо вареную рыбу и овощи, ходил в посконине, молился и писал? А теперь одни эти его погодные записи, уцелевшие от бесчисленных погромов, пожаров и разорений, а всего более гибнущие от равнодушия и небрежения потомков, одни эти записи и позволяют нам воссоздать тогдашнюю жизнь и события – и того самого гордого боярина на коне с изукрашенною сбруей узреть, и многое прочее, что без слова писаного онемело бы, осталось в виде разрозненных, потерявших смысл и назначение предметов, когда-то утерянных современниками или зарытых да и забытых в земле. Монеты и те «говорят» прежде всего надписями, сделанными на них!

Ну а навалом гниющие в погребах, истлевающие за ненадобностью горы старинных богослужебных книг? Все эти октоихи, триоди, минеи, праздничные и постные, шестодневы, уставы, напрестольные Евангелия, молитвенники и служебники? Все эти ежегодные, еженедельные, ежедневные воспоминания о событиях, совершавшихся в Палестине в начале первого века нашей эры? Все эти сугубые сакральные переживания все одного и того же – причащение, повторение Символа веры, сложные, разработанные еще в первые века христианства таинства? Какой смысл был (или – и есть?) во всем этом? А какой смысл в ритуале народных свадеб, хороводов, похорон, поминок, празднества первого снопа, зажинках, в Святках, в ряженых, в обычаях, правилах и приметах?

Когда человек начинает рассматривать себя как конечное, смертное существо, весь смысл бытия коего в нем самом, лишь в этих немногих годах и эфемерных земных радостях, трепете плоти, любовных утехах, в жалкой, собираемой всю жизнь собине, тогда, конечно, не надобно ничего иного и со смертью, с концом личности, для нее исчезает все. Но это только тогда, когда люди перестают быть народом, нацией, племенем. Тогда и жизнь племени весьма скоро обращается в небытие. Пока же человек живет, понимая себя как частицу чего-то безмерно большего, чем он сам, – семьи, рода, племени, нации, вселенной, – надобен обряд, надобно религиозное, магическое действие, объединяющее живущих с их предками в единое, нерасторжимое целое, в стройную череду поколений, продолжающих жить друг в друге, и потому надо похоронить (отпеть и оплакать и устроить тризну – наши поминки), а не просто зарыть в землю родителя своего. И вспоминать и его и всех его прадедов-прапрадедов, придя на кладбище в Родительскую субботу. И потому – пышные свадьбы. И потому – торжественное напоминание о страстях отдавшего душу за други своя. Дабы «свеча не погасла», не угасла готовность к суровому подвигу в защиту родины, правды и добра. И потому муравьиная ежечасная работа тех, кто творит и сохраняет память народа, кто не дает угаснуть традициям веков, безмерно важна. Без нее умирают народы и в пыль обращаются, мощные некогда, гордые громады государств.

Об этом порою и задумывался Алексий, когда Федор Симоновский прибегал к нему с очередною просьбою о книгах, русских и греческих, о досках, меди, кожах и клее для сотворения книжных переплетов, о бумаге, пергаменте, чернилах, перьях и свечах. Для себя, для братии Федор не просил ничего и, когда митрополит вопрошал, отмахивался: боярскою и купеческою милостынею-де ублаготворены досыти! Об едином духовном надлежит ревновать иноку!

Хороших учеников воспитал себе молчаливый радонежский подвижник Сергий! И потому каждое посещение Федора Симоновского было тихим праздником для Алексия, прибавляло ему сил и веры в то, что здание, возводимое им, строится все же не на песке и не обрушит, егда сам не уйдет ко Господу.

Глава десятая

Дальше была все та же суета государственных дел, предупредительные грамоты Филофея Коккина, поход на Олега Рязанского[47], дабы заранее обессилить возможного союзника Михайлы Тверского, рождение сына-наследника у князя Дмитрия, гулянья, Святки, гордые замыслы нового «одоления на враги»…

Алексий на Святках устроил себе нечто вроде отдыха. Отложив на время государственные заботы, целиком погрузился в дела любимого детища своего – московской митрополичьей книжарни, откуда уже разошлись по Руси многие тысячи переписанных и переведенных с греческого владычными писцами книг.

Там, на улице, – разгульное веселье ликующей толпы, отложившей на время заботы как прошлого, так и грядущего дня. Здесь – непрерываемый благолепный сосредоточенный труд. Книги. Тишина. Скрипят перья. Пахнет старинною кожей и редькой да еще постным маслом, коим писцы мажут волосы. Склоненные кудлатые и гладкие, темно- и светлокудрявые, кое-где и лысые головы. До прихода Алексия о чем-то спорили, даже хохотали, теперь в книжарне сугубо монастырская тишина. Алексий проходит по рядам, глядит работу. Тут зримо становит, как возникают книги: как складывают листы, графят острым писалом, как пишут, как прошивают тетради, как переплетают их в обтянутые кожею «доски» с застежками-жуковиньями. Здесь истоки всего. Пройдут века, угаснет устная память поколений, но то, что творят здесь, пребудет! Переданное, сохраненное, переписанное вновь и вновь с ветхих хартий на новые. От каких седых и древних времен пришли на Русь книги сии? «Лавсаик», жития старцев синайских третьего, четвертого, пятого веков по Рождестве Христовом, «Амартоп», хроника Манассии. А вот и еще более древнее: «Омировы деяния» – из тех изначальных времен, когда кланялись каменным болванам и мнили, что боги, как живые люди, нисходят на землю, гневают, ссорятся, любят смертных женщин и даже зачинают от них детей… Темные, чужие, уже во многом непонятные днешнему уму времена! Иные события, иные повести давно вытеснили их из длящейся памяти поколений. Но их пересказы, как и пересказы Ветхого Завета, вошли в Византийские хроники, и теперь вот они – уже на славянском языке! Вот Иосиф Флавий: «История иудейской войны», а вот Геродотова история, еще не переведенная с греческого… Богослужебные книги, бесконечные минеи, прологи, октоихи, типикон, сиречь устав христианской жизни, Евангелия, Псалтири. И жития, жития, жития… Все кропотливое устроение христианской культуры, веками создаваемой, здесь, в этих кожаных книгах, под этими деревянными, окованными медью и серебром «досками» переплетов. Ведают ли сами писцы, сколько столетий держат они в своих руках, сколь бесконечно важен их труд, который единственно сохранит память о нас в грядущих поколениях и позволит цвести, не прерываясь, древу московской государственности!

Алексий проходит тихими шагами, слегка согбенный, легчающий, но еще крепкий разумом духовный водитель страны. Он не делает замечаний и смотрит отстраненно, как бы издалека, оценивая этот свой труд глазами еще не рожденных поколений… Он устал. И кто-то из писцов, задумав вопросить о некоей надобности Алексия, поднявши взор и узрев обращенные к далекому «ничто» отуманенные глаза владыки, вздрагивает и, скорее опустив глаза, начинает с особым тщанием расставлять аккуратные буковки торжественного полуустава.

Алексий отворяет следующую дверь. Тут узорят рукописи, пахнет клеем и разведенной на яйце краскою. И народ здесь иной, более буйный и нравный. Изограф, к коему подходит Алексий, сейчас, намазав клеем кусочек золота, прижимает его, держит, разглаживая и полируя рыбьим зубом, потом, поглядывая искоса на владыку, начинает крохотным венчиком очищать лишние закраинки, сметая золотую пыль в кипарисовый ящичек. Отложив лист, откровенно любуется своею работой. В маленьких человечках со священными реликвиями в руках, в выписных «горках», в розово-палевых, сиреневых, белых и голубых дворцах творится своя, непохожая на будничную жизнь. Жизнь, очищенная от праха земного, вознесенная и заключенная в цветное благостное сияние; художество, указующее не на то, что есть, а чему следует быть. И даже жестокие палачи, усекающие голову святому мужу, здесь нестрашны, неужасны, ибо они – лишь намек на испытанные святыми мучения, они словно тоже исполняют благостный танец и вот-вот и сами обратятся ко Господу, меж тем как страстотерпца уже ждет зримое потустороннее вознаграждение, хоры праведников, жаждущих заключить его в свои бессмертные торжествующие ряды…

Алексий смотрит. Чего-то тут еще не хватает, какого-то высшего парения духа, высшего горнего торжества! Он как бы ощущает незримую надобность в ином изографе, быть может еще не рожденном, не ведая еще ничего об отроке-иконописце Андрее Рублеве, не познакомясь ни с греческим мастером Феофаном, который токмо еще собирается на Русь… Но мука ожидания неведомого, нежданного чуда уже подступает, уже зримо просит явить себя миру, дабы утвердить конечное торжество духа над плотью, горней радости – над печалью земного бытия!

Алексий, не высказав ни похвалы, ни осуждения, тихо проходит далее. Отворяет вторую, маленькую дверь, втискивается в узкий проход с крутою полутемною лестницей, ведущей наверх. По ней ходит токмо он да еще избранные им немногие клирики: Аввакум, Леонтий, Прохор, Спасский архимандрит. Но сейчас ему нужен только Леонтий, ибо Алексий ожидает в гости Сергия, его ежегодного, всегда об эту пору, пришествия на Москву. И по слухам, Сергий уже в Симонове, у сыновца своего, Федора.

Глава одиннадцатая

Сергий действительно был там. Проделав нынче путь из Троицы за два дня, он сидел в келье племянника и тихо радовал. Стучали топоры, монахи-плотники что-то продолжали строить, довершать. Федор хвалился изографами, переписчиками книг. Повестил, что изучает греческий, дабы не токмо читать, но и свободно говорить на нем. Развернулся, хозяином стал! И Сергий понимал теперь, что племянник Ваня был прав, не похотев остаться с ним. Новая деловая властность взора явилась! Не подавлял ли он Федора? Быть может, слишком любил и тем мешал ему расправить крылья! В немногий срок, протекший от начала игуменства, он стал из ученика соратником.

Скольких их он уже воспитал, устроителей общежительных киновий, у себя в обители! Сильвестр, о котором недавно дошли вести, поставил монастырь на реке Обноре, за Волгою. Андроника он сам предложил Алексию, и не ошибся в выборе. Авраамий-молчальник, который жил у него с первых лет, ушел в лесные глухомани, куда-то за Галич, и там деятельно основывает уже не первый монастырь. Дмитрий, так понравившийся великому князю (он был восприемником его первого, ныне покойного сына), сейчас в Вологде и тоже основал монастырь. Месяц назад у него гостил Стефан, выученик знаменитого Григорьевского затвора в Ростове, этот собирается на Печору, к зырянам, хочет проповедовать там слово Божие. На расставании они беседовали всю ночь, и Стефан был полон сил, веры и воли к замыслу. Недавно дошла благая весть от Романа, оставленного игуменствовать в монастыре на Киржаче. Успешно справляется с делом и Афанасий. Нелады были у Стефана Махрищенского. Гонимый местным володетелем, он покинул обитель и уже основал монастырь на реке Сухоне, в вологодских пределах. Ныне князь, как кажется, зовет его назад. Об этом Сергий и хотел поговорить с Алексием.

Посланцы владыки не заставили себя долго ждать. Сергий, облобызав, распростился с Федором, коего и доднесь ощущал, по сладкому стеснению в сердце, словно бы сыном своим, и вскоре последовал вослед посланным к недальним башням Кремника.

Его нынче все чаще узнавали на улицах, падали в ноги. Он легко и терпеливо осенял горожан крестным знамением. Посторонился, прижмурясь, когда мимо вихрем, с гигиканьем и свистом, взметая снежную пыль, пронеслись богато разубранные сани. Его посох, торба, грубый вотол и лапти – одежда простого странника, даже нищего – не давали виду угадать издали, кто идет. Но вот те же сани, круто заворотивши, уже мчатся вослед, осаживают в опор, и хмельной красавец в распахнутой бобровой шубе, забежав и срывая шапку с головы, рушит перед ним в снег:

– Прости, батюшко! Хмелен! Не признал враз! – и низко склоняет голову, а Сергий благословляет его, слегка прикусив губу, чтобы не улыбнуться.

Алексий ждал Сергия с плохо скрываемым нетерпением, и Сергий с обычной своей проницательностью понял, что дело тут не в Стефане Махрищенском совсем, а в безмерной усталости митрополита и в безмерном одиночестве, охватившем его после измены патриарха Филофея.

О Стефане разговор был короток. Сергий осторожно, дабы Алексий мог отступить, ежели передумал или что-то изменилось в мнении Дмитрия, повестил о дошедшем до него желании великого князя воротить Стефана на Махрище.

– Это и мое желание! – быстро, едва дав ему домолвить, возразил Алексий.

– Владыке должно быть известно, почему Стефан покинул обитель. Бояра, владельцы земли, зело огорчились на игумена, сотворялись безлепые ссоры, пакости монастырю…

И вновь Алексий не дал договорить Сергию:

– С владельцами земель я уже говорил, и великий князь согласен дать им отступное, но просит, дабы Стефан непременно воротился назад!

Сергий не стал больше возражать, коротко кивнул головою. Знал, что по его слову Стефан тотчас воротит домой. Он сожидал иных вопросов или жалобы о патриархии, но Алексий медлил, и Сергий снова понял почему. Дело было в нем самом, в Сергии, в том, что он пережил недавно и что, конечно, отразилось в его облике.

Глава двенадцатая

Алексий угадал, да и трудно было бы не заметить того. У Сергия нынче были необычайные глаза. Взгляд стал таким, как в далекие прежние годы. («Отче! Почему у тебя юные глаза?!» – хотелось спросить Алексию.) Алексий, однако, вопросил осторожнее: не совершилось ли чего-нибудь необычайного в киновии или с самим радонежским игуменом?

Сергий нынче, чего с ним не случалось никогда ранее, оказался невнимателен. Он едва не признался Алексию в том, что ему воистину было видение, видение света.

Он стоял на ночном правиле, одержимый скорбью, и уже в полудреме услышал, как его дважды окликнули: «Сергий!» Отодвинув окошко, узрел, что все вокруг было залито необычайно ярким светом, ярче солнечного.

– Гляди! – продолжал голос. – Все это иноки твои!

Сергий как был, без шапки и зипуна, выбежал на мороз. Праздничное сияние покрывало каждую хвоинку трепещущим пламенем. Лес был весь словно в сверкающем серебре, и в этом сиянии кружились птицы, множество птиц, переливающихся разными цветами, точно самоцветы, кто с долгими, точно струящийся шелк, хвостами, кто с хохолками из золотых, увенчанных яхонтами тычинок, иные с рубиновыми клювами или красными лапками. Птицы сидели на деревьях и огороже, порхали в воздухе, словно бабочки. Являлись все новые откуда-то из-за ограды монастыря. Птицы кружились, и ему становилось внятно (где-то изнутри росла ясная, светлая уверенность в том), что этот радостный хоровод – его ученики, настоящие и грядущие подвижники, устроители обителей, и что молитва его услышана и ему дано утешение от Господа именно таким вот горним знамением.

– Симон! – закричал он, желая иметь свидетеля (кто-то должен был видеть это вместе с ним), подбежал, увязая в снегу, к соседней келье, стучал, звал. Но старик Симон по дряхлости долго копошился, не отворял, а птицы всё реяли, реяли со щебетом, подобным журчанию, у него над самою головою!

Но вот свет стал меркнуть, и вылезший наконец на крыльцо Симон узрел только гаснущий отблеск, цветные трепещущие полосы, исчезающие во тьме, и не понял бы ничего, не расскажи ему сам Сергий о своем видении. (Как давеча когда-то, при явлении Богоматери, ему и ныне требовался соучастник, свидетель истины, дабы не пасть жертвою вражеской прелести, а паче того – гордыни, чего Сергий позволить себе вовсе не мог.)

А теперь он сидел перед Алексием, полный внутренней радости, и не ведал, баять ли. Едва не сорвалось: рассказать все и Алексию. Но что-то неведомое замкнуло уста. Видение было ему одному, даже Симон не узрел птиц, знаменующих умножившихся учеников и продолжателей его дела. И нелепо было рассказывать о том даже Алексию. Или же он, Сергий, не верит горнему знамению? Он смотрел сияющим взором на Алексия, кивал головою и молчал. Только повторил рассеянно, что воротит Степана… (Русичи все, и Сергий не был исключением, с трудом выговаривали греческий звук «ф», меняя его, где можно на «п». Так и появлялись на Руси Степан вместо Стефана, Пилип вместо Филиппа, Опанас вместо Офоноса или Афанасия, Осип вместо Иосифа…)

Он сидел, слушал, и по-прежнему окружающий мир казался ему таким же ярким, значительным и сверкающим, как когда-то в юности. Нет, не следовало говорить о том Алексию и никому иному! Знак был ему, дабы крепить его в вере и в деянии. Ибо не походы воевод, не сражения, не кровь и не пожары городов, а медленная духовная работа сотен и тысяч подвижников и учителей сотворяет нацию.

Так река, широко катящая воды свои, хоть и несет на себе корабли, хоть и славится причудливою красотою, но густые дубравы и красные боры на ее берегах питает совсем не она, а незаметное глазу просачивание воды сквозь почву. А бурное, капризно-прекрасное ликование пенистых струй – это только отработанная кровь, и должна она, дабы сотворить пользу, воротиться в виде дождей и влаги воздуха, незримыми туманами и росою осесть на листья и травы, увлажнить мхи, пронизать насыщенную живыми существами землю и тогда уже, в этом виде, поить и растить нивы, пажити и леса.

Такими вот незримыми, не текущими даже, а сочащимися сквозь толщу народной жизни были общежительные монастыри, которые неутомимые выученики Сергия и Дионисия Нижегородского распространяли по всей стране, продвигали на Север, и там, где основывались они, являлись не только знак креста и устное слово пастыря, но и училища, и законы, и правила жизни – так укреплялась народная нравственность и умерялось животное в человеке. Было куда отдавать детей учиться грамоте, было кому поклониться, с кем хоронить, с кем крестить детей, у кого судиться, у кого перенимать опыт хозяйствования.

С течением времени жалкие кельи, земляные норы, дупла, почти берлоги, в коих жили первые основатели, превращались в хорошо укрепленные крепости, опираясь на которые страна устояла в грозную пору польского нашествия. И в них же, в этих общежительных обителях, в монастырских книжарнях, сохранялась культура, велись летописи, изучали медицину, языки, переводили с греческого, писали иконы, пряли и ткали, чеканили, золотили и жгли.

Все это будет. Всему этому придет (и уже наступает) свой срок. Незримые ручейки духовной работы пропитывают почву русского народа, дают ей творческое начало жизни. Это мистическая грибница, выкидывающая на поверхность, к свету дня, словно грозди тугих, прохладно-упругих грибов, главы храмов, дивную архитектуру монастырей, ни на что не похожие сказочные творения безвестных и гениальных зодчих, которым когда-то поклонится весь мир. Но все это вырастет на глубоко запрятанной грибнице духовного подвига, а когда начнет портиться, усыхать сама грибница, начнут угасать и храмы, опускаться, делаясь приземистыми и тяжелыми, купола, дотоле свечами пламени взлетавшие к выси горней; будут обмирщаться и темнеть иконные лики, запутываться в плетении словес и сплошной риторике жития… Но это будет не скоро и уже на склоне народной жизни, а пока еще только рождается пламя, пока купола – лишь шеломы, гордые воинской (и только) славою, едва-едва начавшие утолщаться, как бы расти и круглиться в аэре. Еще только является духовное пламя над Русской землей!

Еще не написана «Троица», хотя тот, кто вдохновит художника, сидит сейчас в митрополичьих покоях на Москве, обещает вернуть Стефана на Махрище, думает, кивает головою, и в глазах у него все не меркнет неземной слепительный свет давешнего видения.

– Не вопрошай меня ни о чем, отче! – просит он. – Господь замкнул мне уста. Но я могу поделиться с тобою радостью, ибо это и твоя радость. Мне дано было нынче понять, что труд наш, и твой и мой, угоден Господу!

Глава тринадцатая

Еще один поход, еще одно разорение Русской земли. Ярлык на великое княжение был вновь перекуплен Дмитрием, но борьба с Тверью не прекращалась, и даже неясен казался пока перевес Москвы.

У Мефодия, Сергиева ученика, что поселился на Песноше, невдали от Дмитрова, взятого и разоренного тверичами, на Фоминой неделе тверские ратные сожгли монастырь. Жечь там, собственно, как и грабить, было нечего. Крохотная часовенка, которую, в подражание учителю, Мефодий срубил сам, да келья с деревенскую баню величиной – вот и все хоромное строение. Правда, осенью к Мефодию поселились два брата-инока и срубили себе вторую келью, более просторную, разделенную на две половины, поварню с черною глинобитною печью и молельню, холодную, зато чистую горницу, где братья поместили принесенную с собою икону святителя Николая новгородского письма и крохотный, в ладонь, образ Богоматери.

«Что там было жечь и зачем? – думал Сергий, вышагивая по мягкой от весенней влаги дороге. – Не наозоровал ли местный боярин в страхе за свои угодья, чая свалить пакость на тверичей?» Он устремился в путь, по обычаю никому и ничего не сказав, только захватив с собою мешочек сухарей, несколько сушеных рыбин и хорошо наточенный плотницкий топор. Мефодию следовало помочь. Будут и еще разорения и поджоги, но днесь, сейчас, – Сергий чувствовал это душою, – Мефодий был в обстоянии[48] и нуждался в дружеском ободрении учителя.

Всюду пахали. Светило солнце, орали грачи, и худые, измученные голодною зимой мужики почти бегом, погоняя таких же худых, спавших с тела лошадей, рыхлили землю. На него взглядывали бегло, без любопытства. Бродячий монах, да еще в лаптях и с топором за поясом, был такою же привычной картиною, как и погорельцы, согнанные со своих мест войной и бредущие с детьми и голодными собаками в поисках хлеба. У иного из мужиков на насупленном лице так и было написано в ответ на не заданную еще просьбу о милостыне ответить угрюмо: «Бог подаст!» Но Сергий милостыни не просил и не останавливал разгонистого дорожного хода. За спиною у него болтались на веревочке сменные лапти, вода была во всех ручьях, и он, присевши на удобную корягу, сосал сухарь, запивая понемногу студеной водой, иногда грыз сухой рыбий хвост, подымался и шествовал дальше.

Один лишь раз, завидя, как пахарь, осатанев, бьет по морде ни в чем не повинную животину, запутавшуюся в упряжи, подошел молча и властно отстранил мужика (тот поднял было кнут, стегануть монаха, но поперхнулся, увидя взгляд Сергия, и, невольно крестясь, отступил посторонь). Сергий успокоил и распутал брыкавшуюся лошадь, поднял ее на ноги, живо разобрался со сбруей, и, пока кляча, дрожа всею кожей и расставя трясущиеся ноги, шумно дышала, отходя от давешнего ужаса, он связал порванную шлею хорошим двойным узлом, передвинул погоднее ременные петли на обрудях и, утвердив рогатую соху в борозде, строго и спокойно сказал мужику:

– Никогда не бей того, кто тебя кормит!

Он умело прошел один загон, что-то проговорив лошади такое, что она тотчас и радостно вильнула хвостом, пошла, натужно и старательно упираясь копытами в еще вязкую землю; красиво повернул, обтерев о землю прилипшую к сошнику грязь, и, вновь приблизившись к пахарю, вручил тому рукоять сохи, примолвив:

– И к труду всегда приступай с молитвою, внял?!

Пахарь совсем оробел и, неуверенно принимая из рук Сергия отполированный мужицкими мозолями рогач, поклонил, косноязычно выговаривая отвычными от иных, кроме ругани, слов устами что-то вроде: «Спаси тя, господин, Христос», перепутав с молитвою господское, боярское обращение.

Сергий уже выбрался с поля, не взглянувши назад, он обтер лапти о сухую, прошлогоднюю траву, принял посох, воткнутый им в землю на краю поля, и так же неспешно, но споро устремил далее. Мужик, прокашлявшись, отверз было мохнатые уста, чтобы изречь матюк, но поперхнулся, вымолвив вместо того непривычное для себя: «Ну ты! Со Христом-Богом!» И конь пошел, пошел, на диво старательно и ровно, не выдергивая больше сошников из борозды.

Где-то близ Дмитрова (тут беженцы текли по всем дорогам, кто уходя на Москву, кто возвращаясь к разоренным пенатам) Сергий заметил шевеление в кустах и услышал натужные стоны. Навстречу ему выбежал мальчик в огромной шапке, валящейся ему на глаза.

– Дедушка, дедушка! Помоги! Мамка телится!

Сергий, не улыбнувшись, зашел за кусты, сбросил мешок с плеч. Быстро и споро устроив все потребное – у бабы уже отошли воды и начинала показываться головка, – он положил роженицу погоднее, завернув подол, молча, не морщась, принял дитятю, обтер ветошкой (мальчонка, опомнившись, помогал довольно толково), дождал, пока выйдет послед, обмыл бабу, перевязал пуповину и тут (у него с собою всегда была крохотная посудинка с миром) помазал и окрестил младенца – во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Вымытый и завернутый малыш перестал орать и только помавал головешкою, ища сосок. Опроставшаяся баба, застенчиво взглядывая на старца, расстегнула рубаху и сунула малышу набухшую коричневую грудь.

Сергий кончал мыть руки и платье. Строго, дабы не смущать бабу, расспросил ее (хозяина и старшую дочерь у нее свели литвины), дав отдохнуть, проводил роженицу с сынами до ближайшей деревни, устроил на ночлег, а потом велел добираться до владычной Селецкой волости, где находился странноприимный дом и можно было перебыть первые, самые трудные месяцы, нанявшись хотя бы в портомойницы, ежели ее мужика к той поре не воротят с Литвы по перемирной грамоте.

Уже распростясь, уже вновь выйдя на дорогу, он вдруг улыбнулся сам себе, помыслив, что ныне совершал для безвестной бабы то, чего, как величайшей награды, добиваются от него видные бояре московские и даже сам князь, и что малыш сей вряд ли когда узнает, что его восприемником был знаменитый радонежский игумен.

Пахло весной, мокрой хвоей. Повсюду густо лезли из земли подснежники, и солнце, снизившись, почти цепляя за игольчатые вершины дальнего леса, золотило ему лицо.

Речка, раздувшаяся по весне, весело урчала, ворочая коряги и колодины. Прибрежные кусты стояли по колено в воде. Сергий долго искал переправу. Наконец, ловко пройдя по поваленному дереву и замочив лишь лапти, выбрался на тот берег.

Пустыньки не было. На месте часовни и келий валялись головни да высило несколько обугленных, сваленных друг на друга бревен. Он осмотрелся по сторонам, вынул топор, постучал обухом по дереву, будя лесное дремучее эхо, втянув носом, пошел на запах дыма.

Братья-иноки, завидя Сергия, встали и растерянно поклонили ему, не ведая, кто перед ними, но по незаметным для невегласа приметам угадав, что путник не простой мних, но муж в высоком сане. А когда Сергий, не называя себя, вопросил о Мефодии, почти уже догадали, с кем говорят.

Часовня для спасенных икон была устроена братьями в дупле дерева. Для себя они соорудили шалаш из лапника и хвороста, куда заползать надо было ползком. Хлеба у братьев не было, питались толченою корой, кислицей и прошлогодней клюквой, а Мефодий, сообщили они, ушел в Москву за подаянием. Сергий дал братьям по сухарю и одну рыбину на двоих, сам отведал сладкой прошлогодней клюквы и, сотворив молитву, залез вместе с братьями в шалаш. С утра принялись за работу.

У братьев нашелся еще один топор и большой нож – косарь. Сваленные дерева шкурили косарем, ворочали вагами. Сергий работал, не тратя лишних слов, и остановил помолиться и пожевать хлеба только в полдень. Оба брата были толковые, дельные мужики. Сергий после дня работы с ними молча одобрил выбор Мефодия. Келью рубили в укромности и ближе к воде, как указал Сергий, часовню, как он же объяснил братьям, надобно было, напротив, поставить подалее, бережась от огня, и выше, на сухом месте. В первый день повалили сорок дерев и устроили катки. К тому часу, когда воротился Мефодий, притащивший с собою два мешка ржаных сухарей, несколько сыров, мешок сушеной рыбы и горсти четыре изюму – почти насильный дар кого-то из сурожских гостей (ему дали коня и провожатого, довезти даренья до места), – келья стояла, доведенная почти до потеряй-угла, ладно и красовито срубленная, опрятно промшенная, хоть и из сырого лесу, а Сергий вырубал курицы и переводы для будущей кровли.

Они троекратно расцеловались с Мефодием. Снедное пришлось-таки кстати, сухари и рыба у них давно уже кончились, а собирать клюкву на дальнем болоте было недосуг. Серебро же Сергий велел убрать в кожаный кошель и больше не разговаривал о том, пока не окончили келью и не надели охлупень на крышу. Вчетвером – это было как раз необходимое число тружающих для всякой плотницкой работы – дело пошло много резвее. Поставивши келью, заложили основание для новой часовни, и тут Сергий, постигнув, что работа теперь будет доведена до конца, повестил Мефодию, что уходит и надеется, что тот ныне успешно довершит устроение обители.

– А серебро, брате, отдай тому, кому оно нужнее! – сказал он на прощанье Мефодию. – В годину бедствий инок сам должен помогать тружающим!

Мефодий только тут понял вполне урок Сергия и, стыдясь, опустил голову.

– Каждый из нас слаб, ежели одинок! – задумчиво изронил Сергий. – Пото и надобен общежительный устав!

Мефодий не спросил, почто тогда учитель, начиная свой подвиг, долгое время жил в лесу в одиночестве и водил дружбу с медведем. Это было искусом, испытанием, долженствующим отделить зерно от половы. Инок обязан жить в стороне от мирской суеты, но не в стороне от мира. Впрочем, о войне, о заботах боярских и княжеских они не заговаривали вовсе. Сергий как-то умел всегда отодвигать суетное от вечного, и в его присутствии многое вроде бы важное оказывалось неважным совсем.

Глава четырнадцатая

А меж тем война продолжалась и велась всеми доступными способами, вплоть до самых непристойных. Михайло Тверской в борьбе за утерянный ярлык послал в Орду своего старшего сына Ивана. Московиты стараньями своего посла Федора Кошки купили Иванушку, тверского княжича, предложивши Мамаю неслыханную по тем временам сумму в десять тысячей серебра.

– Мне ить и самому пакостно стало, когда ево на такое дело согласил! – признавался Федор Кошка спустя время.

Наследник тверского княжеского дома был привезен на Москву и «всажен в полон на митрополичьем дворе». Того потребовал сам Алексий, боясь за жизнь тверского наследника: случись с княжичем какая беда, от одних покоров погибнем!

Вновь шли пересылы с Литвой и далеким Цареградом. Из Орды то и дело являлись к Алексию тайные соглядатаи, сообщая о всех извивах татарской политики. В конце концов Михайло Тверской, не дождав действенной помочи от ордынцев, уступил князю Дмитрию, согласился заключить мир, отдать захваченные города и выкупить сына, о возвращении коего думал со страхом: кого он увидит перед собою, получивши сына назад? Да, я понял, чего стоит Мамай! Но чего стоишь ты, великий князь московский! Однако в захваченных тверичами городах творилась смута, вплоть до убийств тверских наместников, жители тянули к Москве, и это обессиливало тверского князя паче всего. Мир был наконец заключен[49], пленные с обеих сторон отпущены, и Михайло вывел своих наместников из захваченных городов. «И бяшеть тишина и от уз разрешение христианом», – писал летописец, не предполагавший, как и никто иной, что ровно год спустя борьба вспыхнет с новою силой, что сын последнего тысяцкого Иван Вельяминов с неким Некоматом-брехом побежит в Тверь, а потом в Орду за новым ярлыком для князя Михайлы, после чего Дмитрий совершит совокупными силами всех низовских князей победоносный поход под Тверь, оружием принудив наконец Михайлу к миру и отказу от борьбы за великое княжение владимирское, но и то будет не конец, а только начало, ибо в дело вмешаются генуэзцы, подговорившие Мамая к самоубийственному походу на Русь, вмешается и литовский великий князь Ягайло (Ольгерд к тому времени умрет) и что как раз против этого опаснейшего союза Мамая с западными врагами Руси, против союза мусульман с католиками, а не против татарской Орды как таковой, по принятому у нас традиционному мнению, и выступит князь Дмитрий на Куликовом поле…

Впрочем, начало всех этих зело не простых дел далеко не сразу коснулось Троицкой обители и самого Сергия, которому именно в 1374 году, в пору краткого замирения с Тверью, довелось впервые познакомиться с Киприаном Цамвлаком.

Глава пятнадцатая

В Твери Алексий должен был торжественно, при стечении всего народа, снять проклятие, наложенное на Михаила, чего требовал и патриарх Филофей, и заключенный мир, и попросту здравый смысл днешних политических отношений, а также рукоположить нового тверского епископа Евфимия, что он и совершил на Средокрестной неделе[50], в четверг, девятого марта.

Посланец Филофея понравился ему. Киприан был истинно по-византийски образован, что не могло не расположить к нему Алексия, скромен, сдержан и совершенно равнодушен к телесным благам. Никаких жалоб на морозы, трудные дороги, непривычную еду, распутицу, дымные ночлеги и прочее, к чему так часто бывали неравнодушны приезжие из теплых западных стран, Алексий от него не услышал. О Литве Киприан судил здраво, хотя и очень сдержанно, не высказывая никакого мнения о литовских князьях. Даже внешний вид Киприана располагал: эта его аккуратная борода, застегнутая на все мелкие частые пуговицы долгая византийская сряда, сверх которой у Киприана была небрежно наброшена на плечи драгоценная (видимо, даренная литвинами) кунья шуба, ценности которой он то ли не ведал, то ли не желал знать, иногда оставляя ее в санях без догляда, ежели приезжал куда на краткий срок.

Леонтию Киприан, напротив, не понравился сразу. Были торжества, пиры, долгие службы. Остаться с глазу на глаз с владыкою все не удавалось. Случай представился уже в день отъезда.

Из Твери они должны были вместе с Киприаном ехать в Переяславль, где нынче находился великий князь и едва ли не весь двор. Дмитрий, возродив обычаи прадеда, почасту жил в Переяславле, где отстроил палаты – правда, не в Клещине, а в самом городе – и охотничий домик для себя возвел в лесу, невдали от Берендеева, где дичь была непуганая и леса преизобиловали всяким зверем.

Леонтий зашел в маленькую горенку в верхних покоях тверского дворца, в которой отдыхал митрополит, и начал было торопливо и потому сбивчиво говорить о своих впечатлениях о Киприане.

– Зачем он вообще появился тут? Для чего ездит по Литве, а в Москву не явился ни разу?!

Алексий поднял руку, воспрещая Станяте дальнейшую речь. Взгляд его был устал и жалок.

– Филофей хочет установить добрые отношения патриархии с Литвой. Я не должен мешать ему в этом! – ответил он, а взглядом договорил то, о чем воспретил вопрошать: ежели Филофей Коккин и обманывает меня, мне о том неведомо и я не желаю этого знать! На борьбу с человеком, коего я считал своим другом и коему верил, меня уже не хватит!

Леонтий понял и замкнул уста.

И вот они едут в Переяславль. Все трое, вернее, семеро, ежели считать двух служек Алексия и двух спутников Киприана, в обширном, обитом кожею и устланном шкурами владычном возке. В окна, затянутые пузырем, льется ослепительное мартовское сияние, сверкают сырые снега, поля истекают голубою истомой, голые прутья тальника напряжены, тела осин зелены, и птицы сходят с ума, уже почуяв весну. Возок колыхается, проваливая в мокрый снег. Вот-вот вскроются реки и рухнут пути.

Киприан сидит прямой, настороженно-спокойный, пряча руки в рукава то ли от холода, то ли дабы не показать невольным движением дланей того, что надежно скрывает гладкое лицо болгарина. Идет неспешная беседа на греческом. Не ведая, что Леонтий великолепно знает язык, Киприан в разговоре учитывает одного Алексия. Этот старец сперва произвел на него жалкое впечатление, и Киприан был удивлен тою сугубою ненавистью, каковую столь ветхий деньми и телесным здравием муж возмог вызвать в Ольгерде. Однако, присмотревшись к Алексию в Твери, Киприан мнение свое переменил, уже догадывая, что избавиться от Алексия будет далеко не просто. В Переяславле он надеялся понять то, чего не мог постичь до сих пор: причин таковой великой популярности Алексия среди московитов. Или это тоже вымысел? Будь дело в Константинополе, Киприан мог бы сказать наверное, что у каждого мужа, чем-то любезного черни, врагов тем больше, чем более любим он охлосом. И потому свергнуть его так, как избавились от Кантакузина, более чем просто. Но тут была Русь, иная страна, иной язык, как уверяет Филофей, еще молодой и тем самым избавленный от всех неизбежных пороков старости (как надо полагать, и от старческой мудрости тоже). Впрочем, ссоры по молодости подчас отличаются сугубою яростью! Неведомо, оставили бы Кантакузина в живых и на свободе императоры-иконоборцы! Во всяком случае, в разумном и направленном руковожении эта страна очень нуждается. И может быть, благом для Московии стало бы слияние ее с Литвой?!

Правда, князь Михаил, которого, со слов Ольгерда, Киприан счел сперва послушным литовским подручником, разочаровал его. Тут, видимо, была третья сила, плохо укрощаемая и с непредсказуемою последовательностью своих поступков.

Возок встряхивало. Русский спутник Алексия сидел недвижимо. Твердое, в тугих морщинах, как у бывалых моряков или воинов, лицо секретаря было непроницаемо и враждебно. Киприан помыслил вдруг: а что, ежели этому русичу знаком греческий? Нет, скорее всего нет! Злится, по-видимому, именно потому, что не понимает ни слова. Дабы не слишком огорчать русича, Киприан перешел на славянскую речь. Тут только секретарь поглядел на него чуть удивленно, но снова замер, окаменевши лицом, как бы и вовсе не слушая. Ну точь-в-точь как вышколенные Ольгердовы холопы! Все же в варварских странах великое удобство представляет то, что прислуга верна своим господам и вместе с тем не вмешивается в разговоры и не наушничает. Ежели бы не опасение, что ему подсунут соглядатая, Киприан давно бы завел себе прислужника-русича, с коим удобно было бы постигать прехитрую русскую речь, в которой столько неудобь произносимых гласных растяжений в словах, что разговор порою напоминает пение. Киприан еще не постиг, что русичи плохо понимают болгар именно из-за нагромождения непроизносимых или краткогласных созвучий. Однако он уже понял, что природного знания им болгарского языка здесь никак не достаточно, и даже выучился несколько «глаголать по-русску»… А все-таки как приятно было бы дать себе волю и перейти на привычную греческую речь! Пусть Алексий плохой политик, пусть его надобно сменить (вернее, занять его место), прежде всего для того, чтобы привлечь к престолу патриархии литовских князей, не дать утвердиться в этой стране католичеству, – все так! Но собеседник Алексий чудесный, и давнее пребывание в Константинополе украсило его на всю жизнь!

Возок взлетает и падает. Никогда, наверное, он не привыкнет к этой длинной зиме, к этим ежегодно раскисающим и паки замерзающим дорогам, где три четверти года снег, слякоть, лед, лужи и грязь, а три месяца сушь и вязкая пыль. Скифия! Дикая страна, которую он обязан просветить светом истинной византийской культуры! Тут даже князья живут в деревянных, часто выгорающих домах, упорно не возводя себе каменных хором. И как редко населена! Откуда тут берутся многочисленные и сильные, как говорят, армии? Почему Ольгерд не примет православия и не подчинит себе всю эту землю?

Киприан легко, чуть заметно пожимает плечами. Разговор течет вольный, касаясь последних константинопольских новостей, анекдотов из жизни Иоанна Палеолога, совсем запутавшегося в женщинах, долгах и интригах. Алексий вопрошает о нынешних цареградских изографах, а Станята-Леонтий молчит, ибо видит, что умный посланец утаивает от Алексия главное, то, для чего он и прибыл сюда, а владыка, словно и сам того хочет, поддается обману.

Для лиц, облеченных духовным саном, не существует границ, ежели таковую границу не устанавливает чужая, тем паче враждебная вера. Во всех прочих случаях их не задерживают на мытных дворах и пограничных заставах княжеств, им не надобно объяснять, кто они, откуда и зачем. Ехали левым берегом Волги, потом переправились вновь на правый по ненадежному весеннему льду. Киприан уже приучил себя не выказывать наружного страха при этих сумасшедших русских переправах. Теперь ехали по землям Московского княжества. И по-прежнему были почтительны к нему воеводы, бояре и ратники, все так же селяне просили благословить, а на постоялых дворах, «ямах», а то и попросту в припутных деревнях им мгновенно, не требуя платы, предоставляли еду, ночлег и корм для лошадей. Заметно, что здесь был больший порядок, чем в Великом княжестве Литовском, где порою местные володетели не брезговали даже грабежом церковных имуществ, а проезд по дорогам был отнюдь не таким спокойным, как тут. И все-таки разве можно было сравнить Русскую землю с многострадальной Болгарией, где на каждом шагу видишь памятники великой старины, а византийская и славянская образованность упорно живет, невзирая на все разорения, набеги валахов, сербов, татар и нависшую над страною угрозу турецкого завоевания!

Леса, леса и леса… Высокие горбатые лесные олени-лоси, с тяжелыми разлатыми рогами, выходят прямо на дорогу, стоят, фыркая на приближающийся санный поезд, и неохотно отступают в кусты. Давеча на той стороне Волги ясным днем видали медведя. Говорят, позапрошлым летом, когда стояла мгла, дикие звери, медведи, волки и лисы, ослепнув от дыма, свободно заходили в города и в улицах сталкивались с людьми.

К Переяславлю подъезжали, спускаясь с горы, со стороны Весок, и белое, затянутое льдом озеро, и город открылся весь: в розовых дымах из труб и в игольчатом нагромождении храмов. Острые кровли и маленькие главки над ними, с куполами, похожими на луковицы, крытые узорною чешуей; монастыри; вал и рубленая городня по насыпу. Белый, видный даже отсюда каменный храм внутри города, строенный, как сообщил Алексий, еще до нахождения татар. Переяславль был не меньше Вильны, быть может даже и более, но явно уступал последней в каменном зодчестве.

– На Москве много каменных храмов! – как бы почуя Киприанову мысль, говорит Алексий. Ему не хочется объяснять, что в деревянных хоромах жить на Руси здоровее и удобнее, – пусть Киприан все это поймет когда-нибудь сам! – Вот в этом монастыре мои палаты! – говорит Алексий, когда они уже подъезжают к низко нависшей над головою бревенчатой башне въездных ворот.

– Я хочу увидеть вашего чудотворящего игумена Сергия! – произносит почти правильно по-русски Киприан.

Алексий молча кивает. Он устал и хочет сейчас только одного: помолиться и лечь спать. Поразительно, но почему-то в присутствии этого болгарина Алексий чувствует себя бесконечно старым! Леонтий смотрит на него с заботною тревогой; Алексий, дабы не волновать своего секретаря, через силу раздвигает морщины щек, изображая улыбку, и, подхваченный под руки, первым выбирается из возка. Их встречают. В монастыре и в городе звонят колокола.

Глава шестнадцатая

Ночью Киприан, уже разоблаченный, уже улегшийся в постель, долго не спит. Почему-то именно здесь рассказ Дакиана припоминается ему во всех подробностях.

Патриарший поверенный в делах Руссии, Иоанн Дакиан был человеком строгой и не подверженной никаким сомнениям веры. Но сверх того, он был чиновником патриархии, в задачи которого входила и такая деликатная вещь, как проверка истинности сведений, сообщаемых при прошениях о канонизации того или иного подвижника. Он сталкивался с таким количеством подделок, обманов, суеверий и ложных чудес, что постепенно разучился им верить вообще. По его собственному разумению, несомненными чудесами можно было признать лишь Воскресение и Вознесение Спасителя, все же прочее было ежели не вымыслом, то преувеличением и легко объяснялось без вмешательства высшей силы, ежели не являлось попросту колдовством, к проявлениям коего Дакиан был непримиримо суров. Поэтому рассказы о чуде, сопровождавшем рождение Сергия (тем паче что такие же точно совершались, согласно житиям, со многими святыми отцами первых веков христианства), Иоанн Дакиан не воспринимал вовсе, а упорные толки о его провидческом даре и совершаемых Сергием чудесах приписывал склонному к вымыслу мнению народному.

С тем именно настроением Дакиан и отправился, как он сам рассказывал Киприану, посетить Сергиеву пустынь. «Возможно ли, – говорил он себе, – дабы в этих диких, недавно обращенных к свету Христову странах воссиял такой светильник, коему подивились бы и наши древние отцы?» Дакиан последние несколько поприщ шел в обитель пешком, так как по какой-то причине возок не мог одолеть дорогу до монастыря. Воздух был, однако, свеж и напоен лесными ароматами, и Дакиан уверял Киприана, что он нисколько не устал и даже не запыхался. Однако, уже приблизясь к ограде монастыря, испытал ужас тем больший, что причин для него не было никаких. Ужас этот не проходил и за монастырской оградою, и, когда игумен Сергий вышел к нему (Дакиан уверял, что он даже не успел разглядеть лица преподобного Сергия), патриарший посланец вдруг потерял зрение. Это было непередаваемо страшно: мгновенная полная темнота! Сергий, то ли поняв, то ли ведая, что с ним, молча взял Дакиана за руку и повел в келью. Осторожно ввел по ступеням, завел в горницу и усадил. Дакиан продолжал, однако, ничего не видеть и тут. В этот миг он и почувствовал прожигающий душу стыд, повалился на колени и, плача, покаялся старцу в своем неверии, прося того излечить себя от слепоты. Сергий слушал его молча. Дождался, когда Дакиан, стоя на коленях, перестал говорить, свесил голову и просто молча лил слезы, вздрагивая, как когда-то, мальчиком, в далеком, позабытом детстве.

– Довольно! – вдруг негромко произнес Сергий и, приподняв его голову за лоб, легко коснулся зениц прохладными кончиками пальцев, из которых как будто бы перетекла некая незримая сила. Так бывает при грозе, когда рядом ударит молния, – и покалывает и щекочет все тело, и по коже бегут мурашки. Дакиан прозрел, как и ослеп, сразу и вдруг. Он поднял глаза. Сергий стоял перед ним, задумчиво глядя на коленопреклоненного грека.

– Тебе, премудрый учителю, подобает учити ны, но не высокомудровать и не возноситься над смиренными! Зачем ты пришел? Ради какой пользы? Токмо уведать о неразумии нашем? Суетно сие! И стыдно пред праведным Судией, который все видит!

Дакиан позднее еще беседовал с Сергием, ночевал и назавтра пустился в путь, но о чем была дальнейшая беседа, совершенно не помнил и вообще говорил и повторял Киприану, что с Сергием надобно не говорить, а видеть его. Попросту с верою в сердце побыть рядом.

Все это Киприан запомнил, отнеся к тем нарушениям психики, которые бывают со всяким от усталости, страха или упорных мыслей. И только здесь, вдруг и нежданно, его обеспокоило. Он понял – и это была совсем новая, ирреальная, несвойственная ему мысль, – что ежели это так и все сообщаемое о Сергии правда, то ведь он, Киприан, не сумеет скрыть от этого старца своих тайных намерений! Мысль была оскорбительная и стыдная. Словно его, патриаршего посланца, последователя святого Паламы, уличили бы в воровстве. Он даже приподнялся в кровати. Помыслил мгновение: не бежать ли ему отселе? – пока нелепость последней мысли не сразила его совершенно, и он вновь откинулся на подушки, приказав себе уснуть и сосредоточив на этом всю свою волю, воспитанную в те годы, когда он в Афонском монастыре и сам, вослед великому Паламе, предавался исихии. Только тогда наконец его отпустило, страх минул и стало возможно погрузиться в сон.

Глава семнадцатая

Назавтра являлись к великому князю московскому Дмитрию. Князь был молод (двадцати двух лет, сказали ему), и, конечно, этот ширококостный юноша с таким топорно сработанным лицом, по-видимому заносчивый и недалекий, не сам руководил страной! Московские бояре гляделись куда умнее, и отбивал Ольгерда наверняка этот вот волынский перебежчик, князь Боброк. Московская власть все переманивает и переманивает подданных Ольгерда. Конечно, столько земли, есть куда сажать!

Прием был недолог и непышен. Дмитрий, когда ему повестили о приезде патриаршего посла, нежданно заупрямился. Не стал устраивать большого совета и даже платье надел обиходное. Киприана провели ко княжеской семье, дабы он благословил пышную голубоглазую красавицу-княгиню и недавно рожденного ею младенца, а затем сдали на руки печатнику князя, попу Дмитрию, или Митяю, как его тут за глаза называли все.

Митяй был в дорогом, явно богаче княжеского, облачении, поглаживая бороду, слегка улыбался. Был он могуч и крупен и с высоты своего роста оглядывал патриаршего посланца покровительственно. Митяй угощал Киприана тонко нарезанною дорогою волжскою рыбой, удивительной тройной ухой, переяславскою знаменитой ряпушкой и прочими благами русской зело не скудной земли. И хотя стол был строго рыбный, но изобилие грибов, ягод, варений, многоразличных пирогов, пряников, орехов в меду, сладких восточных заедок было таково, что казался этот стол отнюдь не постным. Выставлены были в серебряных и поливных сосудах квасы, красное привозное вино и хмельный мед, и Киприан, как ни отказывался (Митяй, напротив, ел с завидным аппетитом), встал из-за стола в слегка осоловелом состоянии.

Не прекращая трапезы, уписывая разварную севрюгу, черпая ложкою тускло мерцающую черную икру, Митяй легко вел беседу, щеголяя знанием святоотеческой литературы, несколько раз цитировал по-гречески, и, когда выведенный из терпения Киприан попробовал было сбить спесь с княжеского печатника, задав вопрос, касающийся тонкостей богословского истолкования евхаристии, Митяй тут же явил блестящее знание литургики не токмо православной, но и католической, и армянской, не говоря уже о кочевниках-несторианах. Нет, решительно ущемить чем-либо этого иерея было невозможно, хотя, когда зашла речь о Григории Паламе и паламитах, Митяй попросту отмахнулся от вопроса: «А! Молчальники! Тут у игумена Сергия есть один такой… Исаакий, кажется…» И в тоне голоса, в снисходительном пренебрежении взора почуялось, что сей зело начитанный муж не видит никакой нужды и смысла в духовных упражнениях молчальников, почитая их едва ли не дураками, творящими исихию по убогости своей. Невыразимого словесно, тайного, постигаемого не умом, но разогревающимся молитвою сердцем, для Митяя явно не существовало.

Объевшийся и уязвленный, Киприан покинул княжеские покои, так и не понявши, зачем его принимали и чествовали. То ли в угоду Алексию, то ли дабы соблюсти дипломатический этикет в отношениях с патриаршим престолом. Говорить в особицу с боярами, что-либо выяснять из внутренних отношений московского великокняжеского двора ему так и не удалось. Киприан даже начал подозревать, что виною тому сам Алексий, не пожелавший, дабы посланец патриарха уяснил себе внутренние язвы здешней государственной и церковной политики. «Не боится ли он разоблачения?» – гадал Киприан, заранее настроенный против Алексия и убежденный, что недовольных его правлением на Руси должно быть великое число.

Земля, однако, была богата. Виделось это и по снеди, ежедневно доставляемой в монастырь, и по нарядам знати, и по малому количеству нищих и сирот на папертях храмов, хотя предыдущие годы были зело тяжкими, поскольку ратный разор усугубился засухою и неурожаем…

Ехать в Троицкую пустынь, как собирался Киприан, стало не можно из-за раскисших путей. Но ему обещали, что старец вскоре должен явиться в Переяславль сам вместе с племянником Федором, игуменом Симонова монастыря на Москве.

– Как же они-то доберутся сюда в распутицу? Неужели верхом? – удивленно спрашивал Киприан.

Ему только улыбались в ответ.

Глава восемнадцатая

Старец пришел в лаптях и с посохом, в крестьянской дорожной сряде из грубого сукна, линялого, заплатанного и покрытого странными белесыми пятнами. Они вместе с племянником добирались, оказывается, какими-то потайными тропами через леса, где под елями, в гущине ветвей, еще держался твердый наст и возможно было пройти на коротких охотничьих, подшитых лосиною шкурою лыжах.

Услышав обо всем этом и увидев путников с торбами за плечами, старого и молодого, которых он, ей-богу, принял бы за нищенствующих крестьян, Киприан только вздохнул.

Алексий, принимая старцев, радостно раскрыл объятия. Сергий скользом, стремительно озрел Киприана, прежде чем подойти к нему для лобызания. От старца пахло заношенной сермягой, дымом и лесом, с лаптей его и мокрых до колен онучей тут же натекли лужи, чего никто из русичей как-то вовсе не замечал, и только сияющий Алексий вопросил что-то, указывая на дорожный вотол Сергия. Тот весело рассмеялся, а Федор, блестя глазами, рассказал, что сукно это, с пятнами, испорченное при окраске, никто из братии не пожелал брать, и тогда сам Сергий сшил себе из него вотол и вот носит в укор инокам, которые теперь казнят друг друга за прежнее глупое величание.

Сергия здесь явно любили. Настоятель, келарь, эконом, склесиарх, иноки-служки бегали в хлопотах, теснились получить благословение у троицкого игумена.

Скоро старцы, разоболокшись от верхней сряды (сменная сряда была у них захвачена с собой), перемотав онучи, сменив мокрые лапти на сухие (Федор, так тот достал не лапти, а легкие кожаные выступки) и отстояв короткий благодарственный молебен в храме, были уже в настоятельном покое, за столом, уставленным хотя и не бедно, но отнюдь не так, как у княжеского печатника. Сверх того, оба игумена, хотя и выхлебали уху и отдали дань разварной рыбе, как-то очень быстро отстранились от едва утоленной ими плотской нужи, являя истинный пример того, что не плоть, но дух должны водительствовать в теле смыслена мужа, тем паче – старца.

За столом говорили больше о монастырских надобностях, Киприан же, присматриваясь, молчал. Рассказанное Дакианом не выходило у него из головы. Впрочем, старец Сергий был, ей-богу, не страшен! Худощавый, с лесными озерными светлыми глазами, быть может несколько близко расположенными друг к другу, что придавало его взору по временам какую-то настороженную остроту, с рыжеватою густою копною волос, заплетенных сзади в косицу, со здоровою худобою запавших щек, он, невзирая на свои пятьдесят лет, почти еще не имел седины в волосах или морщин на лице, да и не горбился станом. Руки у него были мужицкие, грубые и одновременно чуткие, с долгими перстами. Странные руки, ибо решить по ним, кто перед тобою – пахарь, плотник или философ, было бы даже и затруднительно.

Племянник Сергия был свеж, воинствен, ярок взглядом, хотя и более хрупок, чем Сергий, и, видимо, очень увлечен делами создаваемого монастыря. Ему было едва за тридцать, возраст мужества, когда уже не можно медлить и размышлять, а надобно творить, созидать, делать, иначе пропустишь, истеряв на суетные мелочи всю дальнейшую жизнь. И видимо, Федор хорошо понимал это и спешил изо всех сил исполнить жизненное предназначение свое. Временами на его щеках являлся чуть лихорадочный румянец, а брови сурово хмурились. В нем бушевала, бурлила внутренняя, сдержанная токмо воспитанием и навыками монашества энергия, переливая изредка через край, и потому то, что делал он, казалось и ему, и окружающим даже – «самым-самым». Самым важным, самым существенным теперь, когда войны, моровые поветрия, возмущения стихий, многоразличные беды, именно теперь важнее всего создание общежительных обителей, ибо только они возмогут явиться вместилищами духа и питомниками духовных водителей Руси! Федор был к тому же иконописец, и это чуялось в страстных движениях рук, коими он достраивал, живописуя в воздухе, украсы речи, когда не хватало слов. Старец Сергий сдержанно и чуть-чуть лукаво наслаждался племянником.

Оттрапезовав, перешли в гостевую келью, и тут наконец разговор перешел на дела константинопольской патриархии. Старец Сергий как-то незаметно стушевался, сев сзади на лавку, и, к вящему облегчению Киприана, кажется, задремал. В разговоре, то и дело переходя на греческий, участвовали: Алексий, Федор и игумен Борисоглебского монастыря. Федор, оказывается, тоже изучал греческий и имел неплохое произношение, хотя слов ему порою и не хватало. (Выяснилось, что учителем его был византийский монах, тоже Сергий по имени, перебравшийся на Русь и достигший в конце концов, переходя из монастыря в монастырь, Троицкой пустыни.)

Киприан, избавившись от взгляда светлых настороженных глаз, почти позабыл про радонежского игумена. Федор жадно расспрашивал о попытках Палеолога установить унию с Римом, заставив Киприана прочесть целую схолию об отличиях римско-католического вероучения от православного, причем коснуться пришлось не токмо пресловутого «филиокве» и принципа соборности, поскольку папы уже с четвертого века, начиная с Дамасия I, претендовали на высшую непререкаемую власть в христианской церкви, но и устройства и уставов монашеских орденов, в частности ордена миноритов, но и толкования предопределения в сочинениях Августина Блаженного[51], но и политической борьбы Венеции с Генуей на Греческом и Сурожском морях, но и отношений Галаты с Константинополем, но и споров внутри императорской семьи, но и турецкого натиска и, соответственно, требований мусульман к православным храмам и греческому населению в захваченной ими Вифинии.

Киприан говорил и видел, что Федор жадно впитывает все, запоминая и делая для себя какие-то выводы. Ему пришлось объяснять, как устроены патриаршьи секреты, что желают хартофилакт, секелларий, протонотарий и прочие, кто и как обсуждает грамоты, посылаемые на Русь, и еще многое другое, чего он не очень и хотел бы долагать русичам, но, однако, рассказывал, уступая необычайному напору Федора Симоновского.

Алексий сидел, отдыхая, слушая и любуясь юной горячностью Сергиева племянника. А Сергий все это время отнюдь не спал, а внимательно смотрел в спину Киприану и, уже не вдумываясь в слова, начинал все более чувствовать и, чувствуя, понимать этого велеречивого синклитика.

Когда он понял, что Киприан прибыл на Русь, дабы сменить Алексия, улыбаться ему уже расхотелось. Он стал внимательно разглядывать Алексиево лицо. Неужели владыка не видит, кто перед ним? Или… Нет, Алексий не хотел видеть этого! А Киприан? На чем он строит возводимое им прехитрое здание? На благосклонности к нему литовских князей? Но они все тотчас перессорятся со смертью Ольгерда! Страна, в коей не уряжено твердого престолонаследия, не может уцелеть за пределами одного, много – двух поколений! Неужели ему, византийцу, сие непонятно?! На чем еще держится его уверенность? На благосклонности Филофея Коккина? Но патриархи в Константинополе меняются с каждою сменою василевса, а власть нынешних василевсов определяют мусульманин султан и католическая Генуя! О чем они мечтают? О каком соборном единстве православных государств?! Когда Алексий вот уже скоро двадцать летов пытается объединить под твердою властью никогда не распадавшееся вполне Владимирское великое княжество и еще не возмог сего достичь! На какой непрочной нити висят прегордые устроенья и замыслы сего болгарина! Господи! Просвети его, грешного! Да устроение единого общежительного монастыря важнее всего, что они замыслили там у себя вместе с патриархом Филофеем! Да ведь еще надобно выучить, воспитать способных к устроению сих обителей учеников! Он вспомнил вновь недавнее свое, в начале зимы сущее, видение слетевшихся райских птиц. Тогда он, одержимый беспокойством и тоскою по Федору (сыновцу, и верно, трудно приходилось в ту пору на Москве), особенно долго молился в одиночестве своей кельи… Да, чудо! Одно из тех, в которые патриарший посланец явно разучился верить! Да, труд всей жизни надобен для того только, дабы вырастить малую горсть верных, способных не угасить, но пронести светочи далее, разгоняя тем светом мрак грешного бытия… Ведь оттуда, из греков, пришло к ним благое слово учителя! Ведь и ныне не угас огонь православия в греческой земле! И вот он сидит перед ним в келье, муж, украшенный ученостью, искушенный в Писании и не понимающий ровно ничего! Ни того, что замыслил сам, ни того, на что надеется…

«И не поймет? – спросил себя Сергий. – И не поймет! И все-таки он надобен? – спросил Сергий опять. – В днешнем обстоянии от латинян?» – уточнил он вопрос. Алексий понимает, конечно, что Ольгерду нельзя позволить создать особую литовскую митрополию. Тогда погибнет православие, поглощенное Римом, а с ним погибнут истинные заветы Христа. Возможно, потому Алексий и приемлет Киприана?

Когда расходились, Киприан чуял себя так, будто бы выдержал ответственный экзамен или победил в диспуте, и даже несколько свысока поглядывал на престарелого русского митрополита, не догадывая, что русичи давно уже раскусили его. Федор же Симоновский, выходя следом за болгарином, оборотил вопрошающий взор к Сергию, и наставник ответил ему, слегка приподняв и опустив ресницы.

– Мыслишь, – спрашивал Федор вечером, когда они остались одни, – сей Киприан восхощет низложити владыку Алексия?

– Мыслю тако! – вздыхая, отозвался Сергий. – Однако он стоек в православии! И что содеяти в днешнем обстоянии, когда церковь наша еще не укрепилась пустынностроителями и не окрепла духовно, – не приложу ума!

Оба встали перед божницею и замерли, моля Господа вновь и опять подать им силы в борьбе за победу добра.

Глава девятнадцатая

В ограде Троицкого монастыря ржут кони. Парубки в богатом платье и оружии вяжут лошадей к коновязям. Молодой, в облаке первой мягкой бороды, белозубый и румяный, кровь с молоком, сияющий улыбками, князь в светлом травчатом летнике, в щегольских зеленых, шитых шелками и жемчугом сапогах идет по монастырскому двору, обходит или перепрыгивает пни, летник расстегнут, откидные рукава и полы свободно полощут по воздуху. На суконной с отворотами и круглым бархатным верхом шапке соколиное перо, укрепленное большим изумрудом, вышитая сказочными узорами и цветами грудь рубахи сверкает, точно дивный сад, пояс украшен серебряными капторгами с гранатами и бирюзою, ножны дорогого, аланской работы, ножа – в золоте.

Сергий ждет, стоя у крыльца и улыбаясь ответно. Он в летнем холщовом подряснике, перепоясанном старым скрученным ремешком, и в суконной, заношенной донельзя шапке, похожей на небольшое перевернутое ведро.

Князь Владимир Андреич, с ног до головы струящийся радостью, роскошью и красотою, легко и картинно опускается на колени, кланяется старцу в землю, ждет, не подымая головы, благословения и встает только после того, как Сергий легко осеняет его крестным знамением. Целуя твердую, пахнущую смолою, дымом и ладаном руку, Владимир произносит вполголоса:

– К тебе, отче! С великою просьбою!

Сергий кивает, он уже понял и приблизительно догадывает, о чем будет князев запрос.

Растесненный к ограде народ – несколько крестьян и старух-странниц, приволокшихся в монастырь по своим надобностям (кому нужда дитятю окрестить, кому отпеть покойника, кому освятить новое хоромное строение или окропить святой водою болеющую скотину, кому просто глянуть на Сергия, к которому наезжают князья и бояре, а он, вишь, даже шелковой оболочины не завел!), – теперь во все глаза наблюдает редкое зрелище: знатного боярина, князя ли, в дорогом зипуне, коней под узорными седлами, покрытых попонами из тафты, княжеского скакуна с узорной чешмою на груди, – вздыхает, любуется красотой.

Сергий восходил по ступеням своей кельи, прикидывая на ходу, кого оставить игуменствовать вместо себя, ежели брат Стефан того же восхощет.

В келье Владимир Андреич, осенив себя крестным знамением, крепко, руки в колени, садится было на самодельный столец, но Сергий мягко, одним движением, дает ему понять, что юный князь нарушил устав.

– Помолимся, сыне! – говорит он, и Владимир готовно вскакивает, становясь рядом с Сергием под божницею. После молитвы, опять не тратя излишних слов, одним лишь мановением бровей, троицкий игумен вопрошает, постился ли князь и не вкушал ли пищи с прошлого вечера. Владимир крутит головою: «Как же! Конечно нет!» И Сергий ведет его в храм. Обедня окончилась, и он причащает князя святых тайн прямо в алтаре.

Когда они возвращаются в келью, Михей уже поставил на стол лесные ягоды в деревянной чашке и квас. Князь с удовольствием пьет, озирая хоромину, полную в этот час мягкого солнечного сияния, несмотря на крохотные оконца, прорубленные с истинно крестьянским бережением к теплу.

– Город у меня! – говорит он, обтирая усы. – Серпухов строю! – И чуется по тому откровенному удовольствию, которое звучит в голосе князя, что созидание города для него много более чем обязанность, – и любовь, и утеха, и гордость – все тут! – Из единого дуба стены кладу! – хвастает он. – И дани все отменил! И гостям даю леготу! Вот! И со сторон призываю: селись, кто восхощет! Наместником мой окольничий, Яков Юрьич Новосилец! – И опять в ликующем голосе двадцатилетнего князя звучит и поет упоение радости. «Давать, дак полною мерою!» – словно бы говорит он.

– Монастырь! – произносит, утверждая, Сергий, и князь, не удивляясь ему, кивает согласно.

– Монастырь! Хочу, отче, дабы сам, своими руками… И избрал, и место означил…

Владимир краснеет, делает движение пасть на колени опять. Сергий удерживает его, думает.

– Афанасия с тобою пошлю игуменом! – твердо решает он и, воспрещая дальнейшие просьбы князя, договаривает: – Заутра поеди, княже, к себе, а яз, не умедлив, гряду за тобою!

Владимир кивает. Он счастлив. Грешным делом захватил даже с собою на всякий случай покойного верхового коня, ведая, конечно, что старец повсюду ходит пеший, но все-таки…

Назавтра блестящая вереница всадников, сверкая оружием и одеждой, втягивается на узкую тропинку, постепенно исчезая в лесу. Дружина Владимира, кроме одного лишь думного боярина, не старше своего князя. Все они только что отстояли службу, причастились и теперь уже весело хохочут, шуткуют, горяча коней. Сергий, проводивший князя до ворот, следит взглядом ликующую толпу молодежи, и на лице у него добрая улыбка наставника, коему весело зреть, как резвятся на отдыхе ученики, покинувшие на мал час тесный покой училища.

Сам он выходит назавтра в ночь, в дорожной суконной сряде, с плотницким топором за поясом и посохом, провожаемый одним лишь Афанасием, коему надлежит принять игуменство в еще не созданном общежительном монастыре «на Высоком», церковь которого, во имя зачатия Пресвятой Богородицы, преподобный заложит своими руками уже через несколько дней.

Никнут хлеба. Яровое уже погорело полностью. С Троицы – ни капли дождя. Два инока идут по дороге, минуя деревни, где мычит погибающая скотина, – ящур, «мор на рогатый скот, кони и люди», как записывает летописец. Только в укромности, под лесом и в низинах, растет хлеб, только маленьких однодверных деревень в чащобе лесов не досягнул мор. На дороге лежит вспухшая, мерзко пахнущая корова. Сергий идет к ближней деревне за заступом. Роют яму. Долгою вагой спихивают туда корову, забрасывают землей.

Ночуют в лесу. Сосут захваченные из дому сухари. В Москву, в Симонов монастырь, они попадают назавтра к вечеру. Незаметно для себя Сергий разучился ходить быстро – по шестьдесят-семьдесят верст в сутки, как в молодости. Короче становится жизнь и длиннее дороги. И именно теперь время особенно дорого!

Поздно ночью (Афанасий уже спит) Федор досказывает дяде московские новости: о погроме татар в Нижнем, о том, что юный кашинский князь Василий, замирившийся было с Михайлой после смерти отца, поссорился вновь с тверским великим князем и прибежал на Москву, а значит, вновь стало возможным ратное размирье, что болеет тысяцкий, что мор, распространяясь, уже достиг Переяславля и Рузы, что пришлые иноки с трудом и скорбию привыкают к навыкам общежительства…

Наконец они гасят свечу и укладываются спать рядом, на одной постели. И Сергию, когда он уже засыпает, слушая тихое дыхание Федора, вдруг становится единовременно горько и сладко, он почему-то вспоминает давно покинутый дом, Ростов, откуда нет-нет да приходят к нему в обитель иноки, почитающие и до сих пор Сергия «своим», ростовским угодником… Тихое веяние жизни, простой, земной, незаметной, той, которою жил до самой смерти своей его и Стефанов младший брат Петр, жил и умер и погребен в Хотькове, и навряд кто даже теперь вспомнил бы о нем, ежели не они со Стефаном!

– Господи! – произносит он одними устами и повторяет: – Господи! Укрепи меня! Больше ли я прочих? Ведь и я грешен, и страстен, и одержим унынием, как и все! И свершаю подвиг с тем же усилием воли, какое надобно любому смертному!

Федор спит, беспокойно вздрагивая. Он недосыпает, недоедает, он очень спешит, видимо чувствуя, что срок жизни его не столь долог, как у учителя, и надобно успеть свершить все задуманное при жизни своей…

Город строят тысячи народу. Голод согнал на строительство Серпухова мастеров аж из-под Можая и Дмитрова. Ухают дубовые бабы, звучит несмолкаемая частоговорка топоров, вереницею отъезжают телеги, нагруженные землей. Город строят тысячи, и два инока в посконине, мерно проходящие сквозь толпы работного люду и развалы земли, не влекут ничьего внимания. Но именно им надлежит содеять то, без чего город мертв и являет собою лишь плотское, тварное скопище людское, живущее, как и трава, и скот, и звери, и птицы, по законам животного естества. Они, иноки, должны подарить городу свет. Внести в это кишение плоти жизнь Духа. И тут ошибиться нельзя. Почему юный князь и скакал именно к Сергию, к Троице, дабы не подменить свет обманкою, ложным отраженным блеском мертвого слова.

Храм жив возносимою в нем молитвою, монастырь – подвигом инока, город – праведником, находящимся в нем. И без праведника не стоит ни город, ни село, ни весь. Ибо земля, перестающая рожать святых, гибнет. Потому и проходят неспешно два усталых, осыпанных пылью инока, удаляясь к устью реки, туда, где будет поставлен Сергием монастырь «на Высоком». И пусть Афанасий, проживши несколько лет, оставит игуменство и уедет в Константинополь, где купит келью в монастыре да там и умрет, посылая на родину иконы и книги. На его место тотчас придет другой игумен. В сраме войны, мора и глада, в кипении злых страстей, в деловом перестуке секир, в усилиях пахаря, в мужестве воина – страна жива праведником!

Сергий, мерно ударяя посохом в землю, проходит сквозь город. Он пройдет, он уйдет, угаснет его земная жизнь, протекут столетия, но памятью преподобного Сергия будет и через столетия славиться наша земля.

Глава двадцатая

Арабские хронисты не шутя полагали, что в «Руссии» имеются неисчерпаемые серебряные рудники, – столь полноводной была серебряная река, которая текла, почти не прекращаясь, из Руси в Орду со времени Калиты и до Дмитрия Донского. Однако рудников не было. Была торговля, которая в основном шла через Великий Новгород (напомним, самостоятельный), а самыми дорогими товарами являлись меха, сало морского зверя (ворвань) и воск. Не забудем, что освещалась тогдашняя Европа масляными светильниками и восковыми свечами. Меха добывались на Севере, и генуэзским купцам аж до истомы смертной во снах снилось самим пробраться на Север, на Печору, Двину, Вычегду, минуя (или сокрушив) московскую великокняжескую власть.

Мамай, терпя постоянные неудачи на юго-восточных рубежах (он вновь потерял Сарай, давно вынужден был уйти из Аррана, Азербайджана и Хорезма, а с потерею волжских городов единственным источником серебра для него оставался русский улус), требовал все новых и новых даней, поскольку фряги, захватившие всю черноморскую торговлю, ежели и давали что Мамаю, то только в обмен на новые льготы и послабления, в обмен на крымские селения и торговые города, постепенно все более переходящие в их ухватистые руки.

Естественно, на Руси требованья Мамая, рассматривавшего русский улус как сундук с драгоценностями, куда можно запустить руку и черпать и черпать без конца, вызывали все большее раздражение, за которым стояли такие веские аргументы, как духовный подъем страны, наметившееся тяготение к единому (московскому) центру, почему и проиграл Михайло Тверской, и хозяйственный подъем, – а богатых грабить много труднее, чем бедных. Будь тогдашняя Русь так уж угнетена и разорена, как это порой представляется в отдалении веков, не вышла бы она на Куликово поле!

Ну а генуэзцы, толкавшие Мамая к самоубийственному походу на Русь, они о чем думали? Они о Руси Владимирской судили по тогдашней Византии. Ежели им удалось перевести в Галату четыре пятых византийской торговли, захватить, без бою почитай, Гераклею, самую сильную византийскую крепость на Мраморном море, отстоять Галату от всех притязаний ромейской армии, дважды уничтожить строящийся греческий флот, наконец, сместить Кантакузина, попросту привезя ночью в Константинополь молодого Иоанна Палеолога, да при этом затеяв тяжелую войну с Венецией, своим всегдашним торговым соперником, почти вытеснить венецианцев с Греческого моря, – как тут было не закружиться голове! Как не решить, что с опорою на варвара Мамая можно и с Москвою покончить столь же легко, а там и вовсе сокрушить православие и получить в руки русскую торговлю мехами, рабами и воском… Да ведь была же Генуя одним из самых многолюдных и сильных городов тогдашней Европы, да ведь господствовал же ее флот на всем пространстве Средиземного моря (почти господствовал). Но как раз и войну с Венецией надеялись они выиграть, сокрушив Русь, поддерживавшую своим серебром византийского василевса. Да ведь считались же генуэзские арбалетчики лучшими солдатами тогдашней Европы! А тут еще близкое обращение Литвы в католичество, совершившееся в 1384 году, всего на четыре года «опоздав» к Куликову полю… Такова была тогдашняя расстановка сил. Одного не учли генуэзцы – того, что успех или неуспех всех подобных замыслов зависит от совершенно иных причин. Дело попросту в фазах этногенеза. Народ на подъеме очень трудно завоевать и, даже завоевав, удержать в подчинении. Народ в стадии стойкого гомеостаза трудно подчинить духовно. Государство в стадии надлома или же обскурации само, как червивое яблоко с дерева, падает к ногам победителя. Истина эта хотя и проста, но до сих пор неведома большинству. Не ведали ее и генуэзские купцы вместе с легатами папского престола. Не ведали того, что страна, медленно, но неумолимо подымавшаяся к подвигу, не была согласна уступать ни им, ни Мамаю.

Глава двадцать первая

В это тяжкое лето, когда на Руси не выпало ни капли дождя и свирепствовал скотий мор, на Москве умер старый тысяцкий, Василий Васильевич Вельяминов, и князь Дмитрий порешил, дабы не давать власти Ивану Вельяминову, вовсе уничтожить должность тысяцкого на Москве. (Почему и побежал обиженный Иван в Орду, почему и закрутился последний виток борьбы Москвы с Тверью.)

Скотий мор утих с началом зимы. Милосердные снега скрыли поля с трупами павших и непогребенных животных.

В начале зимы в Переяславле состоялся княжеский съезд, официально – по случаю рождения сына у князя Дмитрия, фактически – для совокупного решения тверских и ордынских дел.

Евдокия Дмитриевна, великая княгиня московская, разрешилась от бремени двадцать шестого ноября, мальчиком. Сына назвали Юрием. Крестить младенца был вызван сам троицкий игумен, преподобный Сергий Радонежский.

Третьи роды – не первые. Евдокия, слегка похудевшая, с голубыми тенями под глазами и оттого особенно свежая и юная, уже хлопочет, все не может отстать от крестной, то одно поправит, то другое. В серебряной купели, поставленной у левого крылоса, уже налита вода. Малыш бессмысленно таращит глазки: вертит головенкою, чмокает, – верно, ищет грудь, – пробует голос. Сергий (он в простой рясе с подсученными рукавами) ловко и бережно берет младенца, и тот тотчас замирает, успокаивается у старца в руках и даже не пищит, только отфыркивает воду, когда его троекратно погружают в купель. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Кончено. Сергий помазывает маслом лобик, ладони рук и ножки дитяти, которому судьба готовит зело не простой жребий! И это торжественное крещение, первое из семи великих таинств, сопровождающих всю жизнь христианина, тоже будет сказываться незримо в событиях, разыгравшихся много лет спустя, в грядущем столетии, когда и люди и нравы – все станет иным.

Волнуется толпа разряженных гостей. Гул, ропот, боярыни и бояре теснятся глянуть на княжеского сына. Город переполнен. Князья со свитами заняли все пригородные монастыри. Набиты битком все мало-мальски пристойные городские хоромы. Поглядеть на такое собрание нарочитых мужей сбежался народ аж из Клещина и из Весок. В улицах, прямо на растоптанном копытами, залитом конской мочою снегу, торгуют рыбой, грибами, горячим сбитнем, медовухою, калачами, даже студнем, невзирая на Филиппьев пост. Посадские женки, поджимая губы, оценивают наряды наезжих боярынь, замечая малейшую неисправу в дорогих уборах и узорочье. Сами вытащили лучшее свое, береженое. Не в редкость увидеть на иной бабе какие-нибудь колты работы владимирских мастеров позапрошлого столетия или парчовый коротель, крытый византийским аксамитом времен Комнинов. Этот ли город осаждала литва? Тут ли летось умирали с голоду и со слезами зарывали в землю погибающую скотину?

Богатую страну трудно разорить враз. Погибло добро, сгорели хоромы, подохла скотина, убит или уведен хозяин дома. Есть лес и река, а значит, дичь и рыба. (Река не отравлена и лес не вырублен – на дворе еще четырнадцатый век!) Есть рабочие навыки, есть умение. Руки берутся за топоры – вырастают новые избы. Из лесных, не тронутых мором деревень приводят скотину, у ордынских купцов покупают, вырывши из земли береженую гривну серебра, пару новых коней. Сироты находят родных, сябров, свойственников; калеки, убогие – странноприимный, выстроенный князем дом. Монахи и сельские знахари лечат больных, лечат толково, вправляют переломы и вывихи, прикладывают целебные травы, поят отварами – все с присловьем, с наговором или с молитвою, так крепче. У болящего, как и у лекаря, должна быть вера в успех лечения, и она помогает не меньше трав.

И вот наступает осень. Собрано все, что можно было собрать: ягоды, рыба, грибы, полть медвежьей туши – свояк завалил зверя по осени в малинниках; у ордынских купцов куплена соль, можно прожить до весны! И жена достает из скрыни береженый прабабкин саян, шелковую рубаху с парчовыми оплечьями, с вышитою прехитрым узором грудью – бояре наехали из Москвы, из Владимира, Ярославля, из Нижнего самого! Князья! Надобно и себя не уронить!

– Ты-ко, хозяин, тоже ентую рвань не надевай! Красных овчин зипун есть! Сама тебе его шерстями вышивала, то и надень! Неча беречь! На погост все одно с собою не унесем!

У дочери сверху шубейки, крытой лунским сукном, рудо-желтый узорной тафты плат. Сын в новой белой рубахе. Под расстегнутым курчавым зипуном – вышитая алым шелком грудь. Кудри по плечам, рожа аж светится, шапка заломлена на затылок. (А ничего сын! Плотничал ноне с батьком, Бога не гневим!) Семья! На улице степенно раскланиваются со «своим» боярином. Людей не хуже! И так – весь Переяславль. Красные и узорные, шерстяные и шелковые, тканые и плетеные кушаки, зипуны, вышитые по подолу, груди и нарукавьям цветными шерстями, круглые, тоже цветные шапки, лапти, плетенные в два цвета, чистые онучи, на иных посадских и сапоги. Коли сани, то непременно с резным задком, коли дуга – так крашеная, с наведенными вапою змеями, берегинями или львами в плетеном узоре. Сбруя в медном, начищенном до блеска наборе, рукавицы у ямщика за широким поясом – каждая как сказочный цветок.

На Красной площади перед теремами не протолкнуться. Тут знать, тут уже иноземные шелка и сукна. Ежели меха, то непременно соболь, куница, бобер, или невесомая, из ласочьих шкурок, под китайским шелком, шубейка на иной боярыне, или соболиный опашень с золотою оплечною цепью на князе (князь беден, опашень единственный и цепь, от прадеда доставшаяся, чудом уцелевшая, всего одна, но тут вздета на плечи – не ударить лицом в грязь перед прочими!).

В теремах тоже яблоку негде упасть, снуют слуги. В хоромах великой княгини вокруг счастливой матери с дитятею целое столпотворение вавилонское. Ищут Дмитрия: куда-то запропастился великий князь, а скоро и выходить за столы!

А князь там, в задней, на самом верху, вместе с Алексием решает отменить тысяцкое, изменив весь стародавний порядок на Москве. И старый митрополит остерегает его делать это немедленно, и Дмитрий слушается своего наставника, и в этом его послушании – спасение страны.

Все эти люди умерли. От большинства из них даже не осталось могил. Ражие посадские молодцы, румяные, кровь с молоком, девки состарились и сгинули тоже. Много раз сгорали и возникали вновь хоромы. Исчезали деревни. Несколько закрытых храмов, да Синий камень, переживший века, да смутные предания о том, что в овраге у Клещина, на пути в Княжево-село, «водит», озорует древняя, еще дохристианская нечистая сила, – вот и все, оставшееся доднесь от тех почти утонувших во мгле забвения времен. Не зайдешь, не выспросишь!

Глава двадцать вторая

Неведомо, длился ли съезд князей целых четыре с лишним месяца, от ноября до конца марта, или, что вернее, пожалуй, на крестинах княжеского сына было только решение устроить съезд, «сойм», невдолге, пригласивши князей с их дружинами, ибо подпирали дела ордынские, опасила Литва, не казался да и не был надежен мир с Михайлой.

И какие речи велись на том, последующем княжеском сойме? О чем глаголал митрополит Алексий главам Владимирской земли?

О том, что надобно совокупное дружество, что нужен закон, и что надобен единый глава, и глава этот – московский великий князь, признанный володетелем Владимирского великого княжества?

О том, что шатание ни до чего хорошего не доведет страну, испытавшую нашествие Ольгерда, что, ежели бы не народ, не земля, вставшая за Москву, неведомо, что и сотворилось бы на Руси?

Что Мамай возможет и вновь поссорится с Русью, что пора остановить татар, такожде как и литву, такожде как и католиков, жаждущих изгубить православие. Что надобно не стоять в стороне, как стояли доднесь князья многих владимирских уделов, а помогать великому князю в любой беде, отколе бы она ни исходила, и что великий князь волен карать ослушников, иначе не стоять Руси! И что надобно собирать ратных, готовить полки, дабы не оказаться вновь нежданно побитыми не Ордой, так Ольгердом.

Поздняя патриаршия Никоновская летопись попросту говорит то, чего в более ранних сводах не существовало и что, вероятнее всего, родилось как итог исторических размышлений людей, свергнувших ордынское иго, что-де великий князь Михаил Александрович «колико приводил ратью зятя своего великого князя литовского Ольгерда Гедиминовича, и много зла христианам сотвори, а ныне сложися с Мамаем, и со царем его, и со всею Ордою Мамаевой, а Мамай яростно дышит на всех нас, а еще сему попустим, сложится с ними, имать победита всех нас».

По-видимому, ежели мысль такая и была, то так прямо, даже когда княжеские дружины двинулись на Тверь, не высказывалась. Да ведь были и иные мысли! Еще далеко не всем была ясна законность Москвы и незаконность тверского княжеского дома, права коего на великий стол были отнюдь не меньше московских, хоть и забылось уже, что Юрий был выскочка и что за смертью Данилы московские володетели потеряли всякие права на владимирский стол. То забылось, поминалось книгочиями да иными князьями в местнических расчетах своих. И все-таки Тверь не была еще, не являлась, как хотелось бы видеть летописцу шестнадцатого-семнадцатого столетий, безусловным врагом, и потому речи, которые говорились на княжеском сойме, должны были вестись о другом и словами иными.

Глаголал ли что-нибудь игумен Сергий? Мы не знаем. Скорее всего, нет. Но он был и присутствием своим содеял многое.

О чем вещал иерарх всей Владимирской земли, владыка Алексий? Он был прежде всего митрополит и говорить должен был о вопросах веры, тем паче что обращался он к верующим. И говорил в пору великого обстояния. Мусульмане с юга. С запада католики. Посланец патриарха, Киприан, сейчас в Литве и, возможно, роет под него, Алексия, кумится с литовскими князьями в надежде сохранить эту страну за греческим патриаршим престолом. Единственный, кто мог и должен бы был явиться другом Руси, – Мамай становится ее врагом, и послы его днесь сидят в заключении в Нижнем Новгороде, не ведая еще участи своей. И что станет с землей и с верою православной, ежели толикое количество врагов разом обрушит на Русь? И ежели тому, кто все это понимает и держит на плечах своих, митрополиту Алексию, восемь десятков лет? Какую веру надобно иметь в сердце своем, дабы не устрашить, устоять на сей высоте, и коликую любовь надобно хранить земле к пастырю своему, дабы не усомниться в нем и не дрогнуть верою! Воистину бессмертным почитал русский народ наставника своего!

Все они нынче в земле, и мы не ведаем больше того, что скупо отмечено летописью, не знаем сказанных слов и только можем догадывать, о чем мог говорить Алексий на княжеском сойме тем, от чьей совокупной воли зависела тогдашняя (а значит, и нынешняя) судьба нашей страны, вернее, что должен был он сказать, как глава церкви и духовный наставник народа, который оказывался в эти трагические десятилетия гибели Византии и близкого завоевания турками Балканских государств единственным защитником православия, единственным народом, языком, где вера соединялась и объединялась с государственностью, а не противополагалась ей, как это было в Литве, и церковь не оказывалась в подчинении иноверцев, как это стало на землях растущей Турецкой империи.

Он должен был прежде всего поднять голос в защиту соборности церкви (а не ступенчатого подчинения католическому Риму), когда высшим органом церкви является она сама, всею совокупностью своих членов. (Принцип этот на Руси в послениконовскую эпоху был сохранен одними староверами.) Он должен был говорить о свободе воли, данной или, точнее, объявленной, принесенной в мир воплощенным Словом, Логосом четырнадцать веков назад.

Две, только две истины существуют в мире со дня Нагорной проповеди Спасителя! Существуют и борются друг с другом. Истина предопределения и истина свободы воли.

Одна, прежняя, ветхозаветная, как раз и отброшенная Учителем, гласит: есть, мол, избранный народ, есть заповеди, которые надобно токмо соблюдать, дабы не утерять избранничества своего, и есть предназначенность. Предназначенность, определяемая в течение столетий бытием ли, имуществом, «собиною», правами ли граждан, Господним промыслом, природою ли живого мыслящего существа, «прогрессом», наконец, – но всегда остающаяся предопределенностью, при которой ничто существенно не можно, да и не должно изменять, предоставив миру течь по начертанному пути, подчиняясь свыше данным законам. И тогда нет, по существу, ни морали, ни понятий зла и добра, ни нравственности смертных друг перед другом и перед Господом. Нет ни воли, ни безволия. Есть закон. Тот самый мертвый закон, о котором первый русский иерарх, митрополит Иларион, говорил в первой дошедшей до нас русской проповеди – «Слове о законе и благодати», произведении, означившем всю дальнейшую направленность исторической и духовной мысли России.

Сперва приходит закон, но он мертв, а потом, после, – благодать, и она дает жизнь, ибо живо лишь то, что принято сердцем и доброю волей по завету вселенской любви. И ежели верно то, что закон приходит сперва, то верно и другое, что истинная жизнь, жизнь во Христе, наступает с приятием благодати.

И тут вот, с воплощением Логоса, с пришествием Христа, рождается вторая, конечная истина, истина веры Христовой, истина православия. И истиной этою является свобода воли.

– Да, смертный смертен! Да, есть воздаяние за грехи. Но, братие! Господь, воскресивший ны и страдавший ради нас на кресте, заповедал нам то, чего не было сказано в иудейском законе, – что мы свободны в своем выборе и наши заботы, радости и огорчения сотворены нами, а не зависят от чьего-то стороннего замысла. Создав нас, Господь сознательно ограничил себя, воспретив себе вмешиваться в наши устремления и поступки. И только слезы, только скорбь Спасителя отданы нам, согрешающим! Мы же, волею своею, возможем как достигнуть царства Божия, так и снизойти во ад! И сотворенное нами зло, как и добро, как и все дела наши, являются здесь, на земле. Не надо мыслить, согрешая, что где-то там наступит прощение грехов! Созданное греховно само обрушивает грозною силою воздаяния на главу грешничю! Истреби землю, на коей живешь, иссуши ниву, которую пашешь, отрави источники вод, и сам ты погибнешь, сотворивый своими руками погибель свою!

Тот из нас, кто не пришел на помощь брату своему старейшему в грозные дни минувшей войны, избежал ли тем грабительства проходящих сквозь его землю литовских ратей? Избежит ли гибели, ежели и вся земля падет перстью и достанется в снедь иноверным?

Точно так, как надобно сберечь семенное зерно, взрыхлить пашню, засеять, а вырастив урожай, сжать его и уложить в житницы, точно так надобно готовить почву народа своего, разрыхлить ниву словом истины, посеять семена добра и любви к ближнему своему, извергнуть плевелы зависти, злобы, неверия и нелюбия, вырастить и сберечь от гибели урожай новых поколений, в коем будут сохранены и приумножены наши заветы, и предания старины, и воля, и вера, и верность, и русская государственность, которая ныне требует единого главы, дабы народ наш сумел противустать иноверным и не обратился перстью дорог, не был развеян Господом, подобно древним иудеям, согрешившим противу Него!

И не соблазняйтесь прелестию латинскою, понеже оные, устами Августина Блаженного, и паки в борьбе с Пелагием, начали утверждать предопределенность свыше одних людей добру и других – злу, предопределенность, перенятую ими от манихеев и от Ветхого Завета! Помыслите, какой соблазн открывается при сем утверждении! Отметаются заветы Христа! Целые народы, вопреки слову Учителя, возможно объявить подлежащими гибели по предопределению свыше!

Уже сейчас католики утверждают, что православные – хуже бесермен, так какую хулу вознесут на вас, ежели обадят вас лестию и заставят поклониться римскому престолу! Меньшими из меньших на земли станете вы, и гордость ваша, и слава, и заветы отни будут низвержены во прах! Мню, скоро и в Литве возобладают католики! Вы, и токмо вы ныне защитники истинных заветов Христовых на земли! Вам говорю я, русичи! По слову Спасителя вашего, вы вольны в выборе пути и поступков своих! Но помните, опасную власть и грозную волю даровал вам Господь! Он уже не вмешается, дабы остановить вас, неразумных, на краю бездны, забывших заветы старины! Он уже не подхватит вас, маловеров, над пропастью, изготовленную вашими же руками!

Вы вольны погубить себя и землю ваших отцов, и сейчас, когда я говорю вам это, быть может, наступает самый грозный час русской судьбы! Отрекитесь от гнева и зависти, от любования собою и от хитрого величания перед ближним своим, братом твоим во Христе! Отрекитесь! К отречению зову я вас, ибо секира уже положена у корня дерева и земля, позабывшая заветы Христа, обречена гибели!

Воззрите! Чудеса совершаются в храмах стольного града Москвы, прозрения и излеченья болящих у гроба святого митрополита Петра, и прочая многая! Господь знаменьями призывает и остерегает ны, показуя вид крови в небесных знамениях в годину взаимной резни! Не погубите себя, православные, не поддавайтесь прелести, помните о той вечной жизни, которую теряет возжелавший всех, без изъятия, утех земного бытия! И не ждите, что вас спасут, ежели вы не спасетесь сами! Господь укрепляет в трудах, но не вершит труды взамен смертного! Токмо тот спасен, кто крайние, до предела, усилия всего своего естества прилагает к деянию! Яко земледелец на пашне, для коего нет ни ночи, ни дня, ни предела сил, пока он не собрал урожай с поля своего, и так – каждогодно! Вот пример для вас! Не иноки, не святые отцы – хотя и они тоже являют высокий пример служения ближнему своему, – но смерды, простые пахари нашей земли! Пахарь-оратай, тот, кто кормит вас и кто един не возжелал в эти горестные годы отринуть власть государя московского! К братскому единению призываю я вас! К сознанию того, что токмо в ваших руках спасение Русской земли и заветов Христовых!

Так или приблизительно так должен был говорить митрополит Алексий, может быть совсем не называя Твери и тверского князя, с коим был только что заключен мир и с коего он сам снял наложенное прежде проклятие.

Но слово пастыря должно было доходить до сердец, и тут мое перо, перо летописца поздних времен, бессильно, ибо неведомы мне те глаголы, коими пронзал души современников своих митрополит Алексий.

Во всяком случае, в новой замятне, поднявшейся как заключительный страшный вал жестокой многолетней бури, владимирские князья выступили соборно на стороне и по призыву Дмитрия «все за един».

Глава двадцать третья

Мы склонны приписать инициативу истребления ордынского посла Сарайки с дружиною в Нижнем Василию Кирдяпе, всячески старавшемуся сорвать мирные отношения Москвы с Мамаем.

Что же касается действий Некомата-бреха, подговорившего Ивана Вельяминова, оскорбленного ликвидацией должности тысяцкого, бежать к Михайле Тверскому, а от него в Орду, за новым ярлыком на великое княжение владимирское, то тут и мнений иных не может быть. Кто бы ни был Некомат по национальности – грек, фрязин, сурожанин, – но действия его целиком определялись волей генуэзского наместника в Кафе и папского легата, озабоченного борьбою с православием. Самостоятельно предпринять действия, в конце концов стоившие ему потери имущества и головы, он, конечно, не мог.

Поход на Тверь всех низовских сил летом 1375 года ликвидировал эту угрозу. Михаил вынужден был подписать мир и отказаться от прав на великое княжение владимирское. Характерно, что он не нарушил этого договора и впредь, когда дела великого князя Дмитрия катастрофически пошатнулись.

Все эти события, впрочем, катились мимо Сергия Радонежского, ибо на второй неделе поста, еще до начала похода на Тверь, он заболел. Заболел, наверно, впервые в жизни – и потому очень тяжело.

Вновь его начали посещать видения, но теперь это были сплошь видения бесовской силы.

Трогательно бережный ко всему живому, он, например, не позволял себе задавить даже муравья, а жуков, залетавших и заползавших в келью, бережно, как когда-то в детстве, выносил на волю. Насекомых-паразитов, заводящихся от нечистоты, Сергий, однако, не терпел. Ни клопов, ни блох, ни тараканов, ни вшей у него в келье не было. Тараканов, когда заводились, он аккуратно вымораживал зимой; клопов, ежели оказывались, шпарил кипятком, вшей (в путях чего не наберешься!) выжаривал, а блох выводил особыми травами, рассыпая их по полу кельи. Да и трудно было завестись насекомым в хижине, периодически превращаемой в баню!

Тут же перед его мысленным взором начали являться удивительные, с собаку величиной, усатые, членистоногие твари. Как-то огромный, вполпотолка, суставчатый, медленно шевелящий цепкими лапками паразит повис у него над самым лицом, и Сергий все не мог вздынуть руки, не мог отогнать ужасное насекомое, и только с тихим ужасом разглядывал его пульсирующий живот, шевелящиеся членики, острые двигающиеся жвала и шептал молитву, чувствуя, как безжалостный кровосос все приближается и приближается к нему, готовясь вцепиться в горло, выесть глаза, надругаться над бессильной плотью и даже попросту слиться с ним, передав Сергию свою мерзкую внешность… И длилось это долго-долго, Сергий потерял всякий счет времени, пока не пришел келейник и вонючее (он чуял его запах) видение медленно не растаяло.

Какие-то существа, горбатясь, подползали по ночам к его кровати, сухо пощелкивая по полу своими твердыми конечностями, и он ощущал их настойчивые прикосновения, то начинали тянуться, как черви, угрожая заползти ему в нос и в рот. Что-то скакало и резвилось по полу, что-то шелестело крыльями перед самым его лицом, и только выработанная годами сдержанность не позволяла ему закричать от ужаса. Изредка являлись и похожие на человеческие лица, но все с каким-нибудь страшным изъяном: долгим висящим носом, клыками, глазами, вылезающими из орбит, как у рака, блинообразными ушами, и все что-то шептали, скалились, пытаясь приблизиться к Сергию. «Отойди от меня, сатана!» – беззвучно повторял он тогда, и нечистая сила отступала, мерзко ухмыляясь.

Он не велел никого извещать о своей болезни, сперва перемогался, ходил в храм, но после слег и уже лежал недвижимо, дозволяя братии обихаживать его непослушную, жестоко истончившуюся плоть, и только старался, елико мог, сократить ухаживающим за ним инокам неприятные ощущения, связанные с плотскими потребностями своего непослушного, дурно пахнущего тела.

Он лежал и спал или думал, перебирая в уме все совершенное им в жизни, и вопрошал себя, дождался ли уже плодов с древа, заботливо произращенного.

Почасту, открывая глаза, видел склоненное над собою суровое лицо Стефана. Брат давно перемог свои прежние страсти, гордость и вожделение, но, кажется, сломив гордыню, сломался и сам. Приходил ростовский инок Епифаний, и Сергий видел в его глазах, в их отуманенной голубизне, в испуге перед скудостью плоти, в остроте взора (Епифаний был изограф, но и писец нарочит) иные моря и земли, просторы неба и колебанье стихий и предугадывал, что как некогда Станята-Леонтий, так и сей станет путником на этой земле и должен повидать многое, прежде чем воротится сюда, понявши наконец, что и самый долгий путь не длиннее короткого и что полноты души возможно достичь и не выходя за ограду обители…

В один из дней – на дворе уже вовсю расцветали травы, пели птицы, и иноки давно уже довершили работу на монастырском огороде и в поле – в келье явился Федор Симоновский. Явился как луч света или ангел добра. Отворил двери, велел жарко истопить печь, раздел донага и обмыл Сергия, не страшась и не ужасаясь видом иссохших костей, едва прикрытых изможденною плотию, выкинул, изругав послушников, истлевшую постель с гнилою соломою внутри, совершенно не слушая Сергия, набил свежий пестрядинный тюфяк новою соломою, переодел наставника в чистую полотняную сряду, промазал медвежьим салом все пролежни, сам составил отвар, которым велел поить Сергия, наконец, все устроив, уложил погоднее жалкую, с запавшими висками и провалившимися ямами щек голову любимого учителя и дяди на мягкое изголовье, сел рядом на маленькую холщовую раскладную скамеечку, на которой сиживал Сергий, когда плел лапти или тачал сапоги, задумался, бестрепетно глядя в очи полутрупа, начал рассказывать о заботах своей обители, о том, где он был и почему не приходил раньше. После помог Сергию приподняться, дабы исполнить молитвенное правило. Уходя, долго наставлял надзирающих за игуменом, дабы творили впредь по указанному…

Приходил потом Мефодий с Песноши; был Кузьма, казначей Тимофея Васильича Вельяминова. Почасту являлся старец Павел, что поселился в лесу вдали от обители, ища сугубого уединения. Прибрел из Галича, прослышав о болезни Сергия, Авраамий. Приходил с Киржача Роман, из Москвы – игумен основанного Алексием во свое спасение на море монастыря Андроник, давний ученик Сергия. Приходил из Переяславля Дмитрий, основатель Никольского, что на болоте, монастыря, и тихо выспрашивал полумертвого наставника, благословит ли тот его бежать далее, в глушь, в вологодские и северные пределы? Нет, жизнь не прошла напрасно, и свершено за протекшие годы многое!

Глава двадцать четвертая

Сергий ждал, и вот наконец к нему явился Алексий. Владыка Руси долго сидел не шевелясь, уложив руки на колени, глядел на эту связь костей, в живые глаза на обтянутом кожей черепе.

– Нет, я не умру! – медленно открывая уста, ответил Сергий. – Не зрю образа смерти перед собою! Господь предназначил иное… Что, не ведаю, но еще не все должное свершено мною!.. Я вот что думаю, – продолжил он задумчиво и тихо, и голос старца, повинуясь слабому дыханию, журчал совсем еле слышно. – Думаю, мне болеть, пока не утихнет новая пря на Руси! Что Иван Вельяминов?.. Что князь?.. А татары?.. А этот Киприан?..

Больной спрашивал медленно, с отдышкою, но разум был ясен в этом теле, и Алексий, преодолев наконец ужас возможной жестокой потери, начал говорить, объяснять, рассказывать. Сергий слушал и не слушал. Сказал вдруг, без связи со спрошенным:

– Будет война! Смерды опять погибнут! Не может человек…

Он недоговорил. Алексий, похолодев, склонился над телом:

– Чего не может? – Неужто умер?!

Но Сергий спал, у него просто окончились силы, и он спал, тихо вздыхая во сне. Алексий замер, не смея мешать спящему, и долго неподвижно сидел рядом с ложем, без мысли, опустошенный до дна. Сергий надобен был ему как самая основа духовного бытия. Пока Сергий был, существовал, сидел в своем лесу – все содеявалось и все было возможно. Его охватил ужас.

– Господи! – воззвал он. – Не сотворяй мне еще и этого испытания! – Он едва не попросил смерти себе взамен Сергиевой, но вовремя опомнился и торопливо осенил себя крестом, отгоняя греховный помысел: не должен верующий никому из ближних своих, даже себе самому, желать смерти!

Садилось солнце. Багряная струя гаснущей зари влилась в узенькие оконца кельи, прочертила огненный след на чисто подметенном и вымытом полу (со дня быванья Федора Симоновского иноки не запускали уже так ни келью преподобного, ни его постель, ни его самого).

Алексий вдруг понял, что он, проживший восемь десятков лет и переваливший на девятый, не приуготовил себя к гибели. Вернее, когда-то был готов, ежечасно готов оставить земное бытие, но в делах, в суете, под бременем забот государственных утерял готовность свою и теперь растерян и угнетен видением смерти!

Солнце никло, свет мерк, и в келье становилось темно. Алексий не уведал, когда Сергий пробудился от сна, и вздрогнул, услышав его голос:

– Ныне покончишь с Михайлою, токмо не мсти ему! И отпадут тверские заботы твои, владыка! Это долит, это тревожит и держит тебя на земли! Нет, я не умру, Алексие! Не страшись! Восстану, когда минует беда! Говорю тебе: нету образа гибели передо мною, и ангел смерти еще не садился у ложа моего! Если бы люди умели ждать и терпеть! Не стало бы войн, злодейств, мучительства… Скажи, Алексие, будут ли когда-нибудь люди – все люди, а не одни лишь иноки – такими, как мы с тобою? Или плотская, тварная жизнь всегда грешна и такою пребудет вовек?

– Того не ведаю! – тихо отозвался Алексий.

– Возможно, – продолжал Сергий, – надобно побеждать… ежечасно, всегда! Но не можно победить всеконечно… Ибо в этом, наверное, и есть искус жизни: в постоянной борьбе со злом!

Сергий утих, выговорившись. Сумрак, все больше сгущаясь, заливал келью. А Алексий с пронзительной остротою понимал, что все его дела, свершения и замыслы без этого полумертвого инока ничто.

Глава двадцать пятая

На сбор войск против порвавшего перемирную грамоту князя Михайлы хватило двух неполных недель. Сопоставляя расстояния и сроки, понимаешь, что этого попросту не могло быть, что рати были собраны заранее да и подтягивались загодя. Но вот вопрос: против кого они были собраны? Против Ольгерда? Мамая? Ведь о ханском ярлыке, доставленном Михаилу, еще никто ничего не знал! Как и о том, что способны натворить сурожский гость Некомат с Иваном Вельяминовым.

Конечно, москвичи могли ожидать, невзирая на заключенный мир, нового Ольгердова набега еще весною, когда Михайло уехал в Литву. Еще вероятнее было ожидать нашествия Мамая в отместье за уничтожение своего посольства. Хотя вряд ли затеивался русичами в ту пору крестовый поход против Орды, как полагают иные исследователи, своих бед хватало на Руси! Да и долгие пересуды на княжеском сойме говорят скорее о желании заключить мир с Мамаем, чем о жажде повести ратников в ордынские степи. И все же полки были собраны. И ждали боя. С кем?

Тайная дипломатия Рима и Генуи, развязавшая эту войну, не учла суровой решимости русичей в любом случае воевать за свою землю и отстаивать духовные идеалы Родины. Ожидали, что все произойдет так же, как в Византии. Слишком многого ждали от измены тысяцкого. Медлили с помощью.

Но москвичи на сей раз, наученные опытом предыдущих литовских набегов, обогнали всех, не давши врагам выступить совокупными силами. Ни Мамай, ни Ольгерд попросту не успели бы вмешаться (да и не очень хотели, как прояснело впоследствии). Ибо за те полтора месяца, в которые все началось и закончилось, собрать большие армии и повести их за тысячу верст на Москву было бы невозможно. А Дмитрий через две недели после выступления войск, пятого августа, уже стоял под Тверью. Отбив несколько приступов и не дождав помощи ни от кого, Михайло запросил мира, который и был заключен уже третьего сентября.

Война с Тверью была, по сути, последней большой войной русичей друг с другом. Мужающая Московская Русь становилась теперь лицом к лицу с внешним врагом.

Ближайшие годы (до 1380-го) были заполнены нарастающей борьбой со степью и столь же яростной борьбой за митрополичий престол.

На юге в Мавераннахре подымался страшный Тимур, «сделавший» ханом бездарного Тохтамыша, а Тохтамыш, оказавшись объединителем Белой и Синей Орды, начинал подбираться к владениям Мамая. Тут бы Мамаю забыть все обиды и, объединившись с Дмитрием, опираясь на русскую силу, спасать свой улус, но нет, словно не видя надвигающейся из Заволжья грозы, он организует на Русь поход за походом, от стыдного разгрома русской рати на Пьяне (перепились, не ждали врага) до блестящего разгрома ордынского полководца Бегича на Воже уже в 1378 году, почти накануне Донской битвы.

В Литве тем часом умирает Ольгерд, передав престол Ягайле, сыну от второй жены, тверянки Ульянии, в обход старших сыновей (а всего сыновей от двух жен у него было двенадцать), а Ягайло тотчас начинает борьбу с дядей Кейстутом и двоюродным братом, энергичным Витовтом. Тянется череда подлых обманов, измен и убийств. (И на такого-то союзника попытался опереться Мамай! Воистину, кого Бог решил погубить, прежде лишает разума!)

Тем часом решается вопрос о восприемнике Алексия. Киприан, почуявший наконец, что никакого обращения Литвы в православие не получится, отчаянно рвется занять Алексиево место. Князь Дмитрий не хочет литвина, продвигая на место митрополита русского своего печатника Митяя. Митяй гибнет (уже в виду Константинополя на корабле), и молва в данном случае вряд ли ошибается, говоря об убийстве. Митрополитом делается Пимен, переяславский игумен, один из спутников Митяя и вероятный убийца его, точнее, один из убийц, по возвращении брошенный Дмитрием в тюрьму. Третий претендент на духовный престол Руси и соперник Митяя Дионисий, к той поре архиепископ Суздальский, также получает сан митрополита, но на пути домой схвачен и, по-видимому, уморен в Киеве.

Алексий умирает в 1378 году, пытаясь поставить на свое место Сергия (громогласный и «чревный» Митяй, с его точки зрения, никак не подходил на высокую должность главы русской церкви). В результате всех этих дел Русь к 1380 году остается без митрополита, без верховного главы, долженствующего благословить выходящее на битву с Мамаем войско, и сего также не забудем в оценке грядущих дел и роли Сергия в походе на Дон русских ратей.

Глава двадцать шестая

Скажем тут, что именно к 1370-м годам четырнадцатого столетия обитель Сергия начинает входить в славу. Все большее число учеников преподобного основывают новые и новые общежительные монастыри, известность радонежского подвижника ширится, далеко переплеснув границы Московского княжества, словом, бывший маковецкий отшельник все более превращается в общерусского духовного деятеля с авторитетом, безмерно превосходящим его скромное игуменство в монастыре под Радонежем.

В истории русской культуры есть две удивительные вспышки (рискну их сравнить): одна в духовной (это обитель Сергия Радонежского), другая в светской области («пушкинский» выпуск Лицея). Не забудем, что вместе с гением словесности Пушкиным учился и наш замечательный дипломат Горчаков. В дальнейших выпусках Лицея уже не было такого необычайного цветения талантов, но и в дальнейшем бытии Троицкой лавры мы также видим постепенное угасание творческого духа, и ничего похожего на поток Сергиевых учеников она уже не дает. Там и там (история Лицея нам ближе и лучше известна), по-видимому, исчезает духовное творчество, наступает некое бюрократическое оцепенение, формализация, уже не дающая развернуться таланту и не привлекающая к себе талант. Разумеется, по многим другим показателям Сергиева пустынь несравнима с Лицеем, превышая значением своим все прочие вспышки духовной энергии России в области «культурного строительства». Почему и стоит вновь и опять обратиться к тем принципам, на которых зиждилась Сергиева «школа», ставшая основою создания духовной культуры Московской Руси.

Это, во-первых, самодисциплина, выработка способности сосредоточивать на едином направлении все духовные силы свои, не «растекаясь мыслию по древу», что, вообще говоря, очень в характере россиян и очень вредит развитию наших талантов. (Саму по себе собранную воедино энергию Сергий отнюдь не ограничивал какими-то формальными предписаниями, дозволяя каждому таланту свободно развиваться в избранной стезе.)

Во-вторых, неотрывность для здорового человека духовного труда от физического, важность чего не оценена нами до сих пор. (И не стоит так уж издеваться над Толстым, в старости начавшим пахать землю. Возможно, он интуитивно почувствовал то, что Сергий понимал всю свою жизнь, плетя лапти, таская воду, плотничая и работая на монастырском огороде. Вряд ли мы до конца осознаем, сколь многое это дает тому самому духовному деланию, которое, освободясь от всех прочих сугубо материальных обязанностей, зачастую из делания превращается в безделье.)

В-третьих, аскетизм, в разумных пределах долженствующий сопровождать подлинный духовный труд всегда и повсюду. И почувствовано это было не одним Сергием и не в одной стране. Вспомним стоиков, киников, дервишей Востока, буддийских монахов, аскетов средневековой Европы и прочих. Строго говоря, всякий духовный труд, будь то работа ученого, художника или писателя, требует известного аскетизма, известного «отречения от себя» и от жизненных радостей и утех бытия. Художник, творец (всякий) всегда как бы излучает из себя, отдает много больше, чем получает. Почему и люди, пекущиеся о «собине» прежде всего, не могут ничего создать. И тут надобно строго понять, что этот выбор (или – или) неизбежен во всякую пору и при всякой цивилизации, что иначе просто нельзя и что всякое отступление от этого принципа неволею снижает творческое горение, переводя внимание и силы таланта из области отдачи в область потребления. И счастливы в конечном счете именно те, кто пошел по этому пути бескомпромиссно, с детства, как Сергий Радонежский, не отклоняясь от избранной стези ни на шаг. Да и в памяти поколений что остается от гения? Вряд ли мы помнили бы пушкинские любовные истории, не имея перед собою его бессмертных стихов!

А сколько ярких поначалу талантов погибло, возжаждав утех земного бытия и обменявши первородство на чечевичную похлебку!

Сергий был из тех, кто, выбирая меж вечностью и временностью бытия, без всяких колебаний избрал вечность.

Глава двадцать седьмая

Смерть, то есть распад нашей внешней, плотской, или «тварной», оболочки, с разрушением составляющих ее элементов и угасанием тех чувств, которые определялись и вызывались этой бренной и преходящей плотью, распад, сопровождающийся высвобождением и, по-видимому, переходом в некое новое, неизвестное нам состояние того, что бессмертно, духа, а возможно, и души (о чем не угасают споры уже целый ряд тысячелетий), смерть, повторим, – неизбежный исход и конец для всякого живого, «тварного» (сотворенного) существа. Для каждого мыслящего существа, проясним мы, ибо ужас смерти понятен и доступен токмо людям. Мыслящее «я» в нас не может примириться с гибелью плоти и чувств, плотью вызываемых (и тому такожде много тысячелетий). И чем отдельнее, своеобразнее воспринимает себя человек, чем более мнит себя, именно себя, неповторимой личностью, тем острее, тем грозней для него ощущение неизбежности своего конца.

Река времен в своем теченьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры иль трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы! —

написал перед смертью своей великий русский поэт и человек безусловно верующий, Гаврила Романович Державин.

Так! И пока наш ум и чувства устремлены к радостям и горестям днешнего бытия, только так! – прибавим мы, и прибавим с горечью. Ибо так все-таки не должно быть. И ум и дух человеческий обязаны воспарить над тленом бытия – и даже над тленом личного своего бытия. Блаженны те, кому дается это! А те, кому дается, – это или «нищие духом», или те самые «простые люди», для коих их жизнь – лишь продолжение жизни общей: родителей, дедов, прадедов, столь же закономерно перетекающей в жизни детей, внуков, правнуков. Всех тех, кто придет после и будет пахать то же поле, растить тот же хлеб, пасти тот же скот, так же ткать и прясть, так же петь и сказывать сказки, так же крестить, венчать и хоронить ближних своих, продолжая бесконечную нить общей жизни, которая идет не кончаясь, хотя все те люди, коих мы знаем окрест, исчезнут меньше чем через столетие и заменятся новыми, такими же или чуть-чуть другими. Но пока «чуть-чуть» – народ, язык жив, а когда «другими» – то умирает народ, уступая место другим языкам и культурам. Это для «простых» (и очень не простых на деле) людей. Но не для тех, кто возвысился, кто почел себя избранником, кто, творя, говорит «я», а не «мы». Для тех жизнь – мучение, и смерть – тягостный ад. И только на горних высотах духа, – и всегда на высотах религиозных, не иных! – возможно опять достижение того ясного и простого (и безмерного и глубокого) осознания закономерности жизни и смерти, зримого исчезновения и духовного бессмертия нашего тварного существа…

Быть может, осознание земной гибели как перехода в иной, высший и лучший мир есть величайшее достижение нашего духа, к коему возможно и надобно идти всю жизнь, от колыбели и до гроба, непрестанно «работая Господу» и поборая в себе гордыню, злобу и похотный «животный», как утверждаем мы, эгоизм.

Присовокупим к сказанному, что «дух живой», те самые энергии творчества, не равно и не одинаково разлиты и проявлены в людях, сущих с нами и окрест нас. Недаром и соборная память человечества отмечает не всех, но немногих праведников, святых, созидателей, подвижников, колебателей бытия (и даже творцов зла, посланных дьяволом, ибо в постоянной борьбе с владыкою бездны протекает жизнь осиянных светом и чающих воскресения.) И даже так, что с уходом того или иного из творцов жизни меняется и сама жизнь, изгибается, рушит эпоха, меняется нечто в бытии целого племени.

И точно так со смертью владыки Алексия изменилось само время, изменилось не вдруг и не враз, ибо продолжал жить игумен Сергий и многие иные, вскормленные или поднятые Алексием к свершению подвига. И все же с ним уходило время! Он не дожил двух лет до Куликова поля, но и, спросим, должен ли был дожить? Он подготовил, создал, снарядил к плаванию величавый корабль московской государственности, и он должен был умереть, уйти, поставив последний знак на содеянном, произнеся вечные слова: «Содеянное – хорошо!»

А бури грядущего плавания, а скалы и мели, и ярость ветров, и тайны неведомого пути – это забота других, тех, кто принял оснащенный корабль и встал в свой черед у кормила.

Мы вернемся теперь к событиям, предшествовавшим этой величественной смерти.

Глава двадцать восьмая

На чисто выпаханный к зиме монастырский двор, уставленный круглыми высокими поленницами наколотых дров, падает пуховой зимний снег. Земля подмерзла, и снег уже не растает. Ели стоят в серебре, ждут зимы. Дали сиренево-серы, и тонкие дымы далеких деревень почти не дрожат в тающем мягком воздухе. Угасло золото берез, и багровая одежда осин, облетевши, померкла. Чуть краснеет тальник, внизу опушивший замерзшую речку, куда когда-то он, Сергий, еще до изведения источника спускался с водоносами. Нынче ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Он и сейчас мог бы, кажется, каждодневно проделывать этот путь. Токмо на всю братию воды ему уже не наносить. Умножилась братия! И уже нет возмущения строгим общежительным уставом. Кто покинул обитель, кто притерпелся, кто сердцем принял новый навычай, уравнивающий всех и объединяющий иноков в единое целое, зовомое монастырем или обителью, где каждый делает делание свое и все молятся, выстаивая долгие, по полному уставу, службы, а после прилагают труды к общим монастырским работам. Втянулись. Поняли, что можно и должно только так, именно так! И Сергий все реже строжит братию за неделание и леность. В обители пишут иконы, изографы есть добрые, переписывают книги, лечат. Окрестные мужики тоже поверили в монастырь. Со всякою труднотою – к старцам, а то и к самому игумену. Сергия взаболь считают в округе святым.

Он проходит двором. Еще раз, уже со ступеней, оглядывает мягколиловую, запорошенную снежною пеленою даль, ощущая тот тихий покой и молитвенную ясноту души, которые являются лучшею наградой иноку за достойно прожитые годы.

Гонцу, что спешит по дороге, погоняя коня, придется еще долго ждать, пока Сергий отслужит литургию и причастит братию. Строгость в церковном уставе – первая добродетель, которую он когда-то раз и навсегда положил соблюдать в сердце своем.

Сегодня его не посещают озарения, не ходит огонь по алтарю и причастной чаше, но служится ясно и светло, и он доволен службою и собой. Неловко сказать «доволен собой». Не то это слово! Не доволен, а ясен в себе, спокоен, исполнивший долг дневи сего как должно. И кусочек просфоры, который он, намочивши в вине, кладет в рот, тоже необычайно сладок сегодня.

Окончив службу и отпустив братию, наказав иным, что следует ныне содеять, он наконец принимает гонца. За скромною трапезой выслушивает послание митрополита. Остро взглядывает в лицо посланца, но не спрашивает ничего. И, только отпустивши гонца, задумывается, суровея ликом.

Брат Стефан входит в келью, высокий, совсем седой. Оба довольны литургией и сейчас садятся рядом, и Сергию хорошо, ибо он чует, что в сердце Стефана уже нет прежней гордыни, и воцаряет понемногу тихий покой. Гордыню сердца победить труднее всего! И иногда надо положить всю свою жизнь, чтобы и тут одолеть лукавого.

– Владыка вызывает к себе! – говорит Сергий, и Стефан молча склоняет голову, неясно, догадывая или нет о замыслах Алексия, но, верно, догадывает, ибо слегка косит глазом на брата, словно бы изучая его, и Сергий, не то своим мыслям, не то Стефану отвечая, слегка, отрицая, покачивает головой.

– Пойду в ночь! – говорит он вслух, и Стефан вновь молча склоняет голову: «Никого не возьмешь?»

Сергий тоже молча, поведя головою, отвечает: «Нет!»

Братья молчат, и Стефан наконец встает и низко кланяет брату. И Сергий ему отвечает поклоном, присовокупляя:

– Скоро вернусь!

А снег идет, и радонежский игумен начинает смазывать перед огнем широкие охотничьи лыжи медвежьим салом.

Глава двадцать девятая

Снег идет, и Москва стоит сказочная, в рождественском венечном уборе. Снег на прапорах, снег на шатрах, на мохнатых опушках кровель нависли целые сугробы, снег на кровлях заборол городовой стены, шапки снега на куполах, все дерева стоят мохнато-белые, укутанные искристою серебряной парчой. Белы поля, белым-белы дороги, едва лишь наезженные, едва примятые первыми, первопутными розвальнями, еще не рыжие, как это бывает в исходе зимы, а тоже сине-белые, «сахарные», по-нынешнему сказать, но сахара еще нет, а тот кристаллический, желтый, привозимый с Востока, мало похож на снег. И по белой дороге из сине-серебряной дали споро движется к Москве одинокий лыжник в длинной монашеской сряде с небольшим мешком за плечами. Он идет ровным, прогонистым шагом, надвинув на лоб до глаз суконный монашеский куколь. Усы и борода у него в инее, и глаза, разгоревшиеся на холоде, остро и весело смотрят, щурясь, вперед сквозь редкую завесу порхающих в воздухе снежинок. Он привычно, не затрудняя движения, крестится на ходу, минуя придорожную часовенку. Красиво, чуть пригибаясь, съезжает по накатанной дороге с пригорка, и только сблизи, по крепким морщинам, по легкой седине в светлых рыжеватых волосах, премного потускневших с годами, по осторожным и точным движениям сухого жилистого тела можно догадать, что путник зело не молод. Не молод, но еще в поре доброй рабочей старости, отнюдь еще не слаб и не ветх деньми.

На подходе к Москве путника встречают. Он кивает, благословляет кого-то, но продолжает идти. Ему хочется (да и привычно так) заглянуть в Симонову обитель, перемолвить с друзьями, повидать племянника. Но его торопят, и Сергий решает все это содеять на обратном пути. В улицах, где густеет народ, перед ним падают на колени, а в сенях владычного дворца сразу несколько человек, клириков и служек, кидаются на помочь ему убрать лыжи, принять торбу странника, дорожный вотол из грубого сероваляного сукна и посох, употребляемый им в дороге вместо лыжной клюки.

В днешней встрече заметны особые почтение и поспешливость, не виданные им ранее, и Сергий, почти угадавший, почто созван Алексием, укрепляется в своих предчувствиях.

Ему предлагают отдохнуть, ведут в трапезную. Ему намекают, что и князь Дмитрий ждет благословения преподобного. Сергий кивает. Он собран, хотя слегка улыбается, и тогда его худощавое лицо становится похожим на лицо мудрого волка, и взгляд, загадочно-далекий, остраненный, настолько непереносен и всеведущ, что келейник, взглядывая, тотчас тупится и опускает чело, поминая разом все свои не токмо грехи, но и греховные помышления.

Леонтий встречает радонежского игумена на верхних сенях.

– Владыка ждет! – отвечает негромко на немой вопрос Сергия и тотчас, принявши благословение старца, пропускает его перед собою. Что это? Или общее восторженное почтение москвичей так завораживает всякого, но и Леонтию почти страшно сейчас находиться рядом со знакомым издавна игуменом, страшно ощущать незримые токи, исходящие от него, и он неволею вспоминает ту самую болящую женщину, которая прикоснулась сзади к одежде Учителя Истины, забравши себе частицу его духовной силы.

И вот они вдвоем и одни. Оба стоят перед божницею и молятся. Алексий волнуется, Сергий сдержанно-спокоен. Алексий никак не может сосредоточить себя на святых словах, ибо от Сергия исходит нечто словно бы отталкивающее его. Троицкий игумен весь словно круглый камень в потоке чужой воли, мимо которого с пеной и брызгами пролетает, бессильная сдвинуть его, стремительная вода человеческого желания.

Наконец завершили. Алексий еще досказывает слова молитвы, гневая и приуготовляя себя к долгому спору. Он начинает не вдруг, глаголет витиевато, украсами, вдруг умолкает, просто и тихо, скорбно говорит об угасании сил, о том, что у князя – Митяй, что это страшно, ежели животное, плотяное, чревное начало возобладает в русской церкви. Тогда всему конец! Сергий глядит светло, с верою, и образ Митяя сникает, гаснет пред этим бестрепетным мудрым взором, уходит куда-то вбок. Алексий наконец не выдерживает, говорит грубо и прямо, что волен назначить восприемника себе, что уже говорил с князем, что Сергию достоит принять новый крест на рамена своя и свершить новый подвиг во славу родимой земли и к вящему торжеству церкви Божией. Что он, Алексий, содеявает Сергия епископом, в знак чего просит его немедленно, тотчас принять золотой крест с парамандом и надеть на себя. Но Сергий с мягкою твердостью отводит властную руку Алексия.

– Аз недостоин сего. От юности своея не был я златоносцем! – говорит он.

Алексий волнуется, исчисляет достоинства Сергия, волю страны, хотение князя, смутные события в Константинополе, опасность от латинов, наскоки Киприана и князев гнев противу Филофеева ставленника. Живописует опасность со стороны Литвы, грозную, едва отодвинутую, но и доднесь нависающую над страной. Наконец начинает, совсем не сдержавшись, уже упрекать Сергия в гордыне, требует смирения и послушания.

Сергий улыбается молча, едва заметно, натягивая сухую кожу щек. Он не был смиренен никогда! Хотя и смиряет себя вседневно. Быть может, в этой борьбе и состоит искус монашеской жизни?

– Владыко! – возражает он Алексию. – Пойми! Сказано: «Царство мое не от мира сего!» Я инок. Ты баешь, князева воля! Но князь Митрий не престанет быти князем московским никогда, игумен же Сергий престанет в ином облике быти тем, что он есть ныне и чем должен быть по велению Божию!

– Ты высокого боярского рода! – говорит Алексий с упреком и вдруг краснеет, розовеет, опуская чело. Ему стыдно сказанного. Игумен Сергий уже давно возвысился над любым мирским званием, доступным смертному… Но он вновь настаивает, говорит страстно и горько, умоляет, убеждает, грозит…

Не берусь передавать словами его речь в этот час решения судеб страны и церкви московской. Пошла ли бы иначе судьба нашей земли? Или прав был преподобный, отрекаясь вослед Христу от власти и славы мирской? Наверное, прав, как бывал прав во всяком решении своем.

– Владыко, – отвечает он Алексию. – Егда хощешь того, я уйду в иную пустынь, в иную страну, скроюсь от мира вовсе, но не принуждай мя к служению сему! Довольно и того, что принудил быти игуменом!

И Алексий вскипает. Ведь тогда, прежде, сумел, согласил он Сергия! Неужели не возможет теперь? Он просит, молит, настаивает:

– Сыне! На тебя, в руце твоя, могу и хочу передати судьбу Святой Руси! Святой! Внемлешь ли ты, Сергий?! Никто, кроме тебя, не подымет, не примет и не понесет сей груз на раменах своих! Я создал власть, да! Но духовную, высшую, всякой власти земной основу Святой Руси, Руси Московской, кто довершит, кто увенчает, сохранит и спасет, ежели не будет тебя? Кто? Скажи! Я стану на колени пред тобою, и вся земля, весь язык станет со мной! Пусть раз, раз в истории, в веках, в слепительном сне земном, в юдоли скорби и мук проблеснет и просветит зримое царство Божие на земле – святой муж на высшем престоле церковном! Сергий, умоляю тебя!

И старый митрополит в самом деле сползает с кресла, становясь на колени пред неподвластным его воле игуменом.

– Встань, Алексий! – тихо говорит Сергий. – Аз есмь! И большего не надобно мне! И тебе, и никому другому не надобно! Речено бо есть: царство Божие внутри нас! Прости мя, брат мой, но я не могу принять сей дар из рук твоих. Недостоин есмь! Чуждое это мне и не в меру сей крест! Прости, владыко!

Они молчат. Алексий закрыл лицо руками и плачет. Сейчас Сергий уйдет и оставит его одного. Навсегда одного!

– Ужели так плохо на Руси? – прошает он в страшной тишине подступающего одиночества.

– И худшее грядет, – отвечает Сергий, помедлив. – Гордынею исполнена земля!

Алексий вновь, весь издрогнув, закрывает лицо руками. Сергий тихо подымается и уходит, почти не скрипнувши дверью. Последнее, что слышит Алексий, – это тихий звяк положенной на аналой золотой цепочки с дорогим крестом, так и не принятым святым Сергием…

А снег идет. И в сереющих сумерках краткого зимнего дня теряется, исчезает, пропадает вдали маленькая фигурка уходящего в серо-синюю мглу путника на широких охотничьих лыжах.

Глава тридцатая

Князь Дмитрий пытался «протащить» своего ставленника Митяя с завидным упорством. У владыки даже был унесен из кельи его пастырский посох. Но умирающий Алексий так до самого конца и не благословил Митяя в свое место, оставив вопрос о наследнике митрополичьего престола как бы висящим в воздухе.

Странным образом, когда Алексий умер, вся Москва заговорила о Сергии. Как будто бы ждали, как будто бы звали, в противность всем князевым ухищрениям, именно одного радонежского игумена.

О том толковали бояре, о том баяла даже Евдокия в постели, прижимаясь пышною грудью к Дмитрию: «Ведь не благословил же твоего Митяя!» И князь хмуро молчал, сопел и снова молчал. И молча отворился к стене, до слез испугав жену, и молча прижал к себе, вытирая мягкою бородой ее слезы, и снова молчал, и только утром, затягивая пояс, распорядил, также хмуро, пригласить радонежского игумена, пришедшего, как многие, на похороны владыки, к себе во дворец.

Наверное, Сергий обидел князя своим отказом. Или уж после толковни с преподобным, который опять наотрез отказал занять пустующее митрополичье кресло, вспыхнуло в Дмитрии прежнее клятое упрямство его. Но он приказал, точнее, разрешил Михаилу-Митяю то, чего тому ни в коем разе не следовало делать.

Митяй, не быв рукоположен, ниже избран собором русских епископов, единым лишь похотением князевым, вселился в митрополичий дворец. Вселился властно, забравши священные сосуды, одеяния, печать с посохом, саккос и митру покойного Алексия, и… остался в одиночестве, разом оттолкнув от себя колеблющуюся доселе Москву.

Не следовало Митяю до решения патриаршего присваивать себе святыни! То, что баял допрежь один Алексий, что-де Митяй новоук в монашестве и недостоин владычного престола, о том теперь толковала вся Москва.

Упрямство князя и властолюбие его печатника столкнулось со стеною обычая, порушенного похотением власти, тем самым похотением, которое, развившись, через века сметет и обычаи церковные, и саму церковь Христову поставит на грань гибели в неистовой жажде всевластия не токмо над плотью, но и над душами людей.

(Это придет! Это непременно будет! И тогда Русь начнет изгибать. Но пока еще обычай крепче похоти власти. И потому в конце концов не получилось, не вышло у Митяя с Дмитрием – время тому не пришло!)

Митяй появился на владычном дворе нежданно для многих и, разумеется, не один, а со свитой из монахов, мирян и целым отрядом княжеских детских. «Аки на рать!» – как не без язвительности судачили потом на Москве.

Леонтий, идучи двором (возвращался от Богоявления), услышал шум и громкие крики. Сообразивши, что происходит, он поднялся по черному ходу в свою келью. Посидел на лавке, озирая чужие уже, привычно-знакомые стены, безразлично покивал засунувшему нос в келью придвернику, сообщившему, что «сам» гневает и зовет к себе секретаря, дабы явил ему грамоты владычные. Леонтий покивал и распростертою дланью показал: выйди! И тот, понявши, исчез.

Леонтий примерился к тяжелой иконе Спаса, приподнял ее и вновь поставил на божницу. Потом начал снимать книги, деловито просматривал. Иные возвращал на место свое, другие горкою складывал на столешню. Набралось много. Он посидел, подумал. Вернул на полицу тяжелый «Октоих», поколебавшись, туда же поставил своего «Амартола», памятуя, что у Сергия в обители «Амартол», кажется, есть. Маленькую, в ладонь, греческую рукопись «Омировых деяний» сразу засунул в торбу. Туда же последовали «Ареопагит» и святыня, которую никак нельзя было оставить Митяю: собственноручно владыкою переведенный с греческого еще в Цареграде и им же самим переписанный текст «Четвероевангелия», по счастью оказавшийся ныне в келье Леонтия. Он в задумчивости разглядывал иные книги, одни отлагая, иные пряча к тем, что уже были в дорожной торбе: «Лавсаик», Михаил Пселл, послания Григория Паламы, «Синаит» (никаких трудов исихастов Митяю оставлять не следовало). С сожалением, взвесив в руке и понявши, что уже будет невподъем, отложил он Студитский устав и лицевую Псалтирь, расписанную Никитой Рублевым.

О Митяе он не думал вовсе и даже удивился несколько, когда в дверь просунулся сердито надувшийся княжой ратник, за спиною коего маячила рожа прежнего придверника, нарочито грубо потребовав, чтобы «секлетарь» тотчас шел к батьке Михаилу.

Леонтий сложил книги стопкою. Молча, оттерев плечом придверника, притворил дверь и запер ее на ключ, вышел вослед стражу, миновал переходы, двигаясь почти как во сне, и токмо у знакомой двери покойного владыки придержал шаг, дабы справиться с собою.

Митяй встретил его стоя, багрово-красный от гнева, и тотчас начал кричать. Леонтий смотрел прямым, ничего не выражающим взором в это яростное, в самом деле «чревное», плотяное лицо («харю» – поправил сам себя), почти не слыша слов громкой Митяевой речи. Уразумевши, что от него требуют ключи (подумалось: вскроют и без ключей, коли не выдам), снял с пояса связку, швырнул на кресло и, не слыша больше ничего, повернул к выходу.

Митяй что-то орал ему вслед, еще чего-то требовал, угрожал изгнанием строптивца, в ответ на что Леонтий даже не расхмылил. Он на самом деле не слышал уже ничего, вернее, слышал, но не воспринимал.

Воротясь к себе (тень придверника крысою метнулась прочь от запертой двери), он тщательно, но уже быстро, без дум, отобрал последние книги. Снял малый образ Богоматери Одигитрии. Отрезал ломоть хлеба и отпил квасу, присевши на краешек скамьи. Хлеб сунул туда же, в торбу. Вздел овчинный кожух и туго перепоясался. Поднял тяжелую торбу на плечи. В последний миг воротился, снял-таки серебряную византийскую лампаду, вылил масло, завернул лампаду в тряпицу и сунул ее за пазуху. Всё! Перекрестил жило, в коем уже не появится никогда, натянул шерстяной монашеский куколь на голову, забрал простой можжевеловый дорожный посох и вышел, оставя ключ в дверях. Дабы не встречаться с придверниками и стражею, пошел черною лестницей, выводящей на зады, на хозяйственный двор, отворил и запер за собою малую дверцу, о которой почти никто не знал, и, уже будучи на воле, среди поленниц заготовленных к зиме дров, оглянувшись, кинул последнюю связку ключей в отверстое малое оконце книжарни. Отыщут! И, уже более не оглядываясь, миновавши в воротах растерянную сторожу, зашагал вон из Москвы.

Путь его лежал в обитель Сергия Радонежского. И первый радостный удар ледяного весеннего ветра, уже за воротами Москвы, выгладил с лица Леонтия и смешал со снегом скупые слезы последнего расставанья с усопшим владыкой.

Глава тридцать первая

Может ли быть счастлив усталый странник, лежа на печи в бедной припутной избе и слушая сплошной тараканий шорох да повизгиванье поросят в запечье, откуда тянет остренько, меж тем как поверху густо пахнет дымом и сажей, до того, что слезятся глаза и горло сводит горечью?

Очень и очень может! Словно груз долгих и трудных лет свалил с плеч, словно опять ты молод и неведомое впереди. А что гудит все тело, и ноют рамена от тяжести дорожного мешка, и свербят натруженные ноги – так это тоже счастье, дорожный труд и истома пешего путешествия мимо погостов и храмов к неведомому, тому, что на краю земли, на краю и даже за краем, в царстве снов и надежд, когда судьба еще не исполнена и не означена даже, а вся там, впереди, в разливах рек, в неистовстве ветра, за пустынями и лесами, за синею гладью озер, где незнаемые земли и неведомые узорные города, где ты был словно во сне и куда никогда уже не придешь, но блазнит и тает то, иное, незнаемое, и сладко идти, и сладко умереть в дороге, ежели нет иного исхода тебе!

Хозяйскому сыну – немногословному парню – двадцать пять лет. Хозяйка сказывала, что младень остался один-единственный в живых изо всей деревни, когда они с хозяином нашли и подобрали его, уже полумертвого от голода. А где он был двадцать пять летов тому назад? В Царьграде сидел с владыкою! И слушал, как тяжело билось море в берег ночной в тревожной тьме, как перемигивались огни и топотали торопливые шаги воинов, бегущих свергать Кантакузина.

Словно вчера было, столь остро и дивно припомнилось все! И будто бы даже запахом лавра и горелого оливкового масла от глиняного светильника потянуло в избе, долетевши сюда за четверть столетия и за тысячи поприщ пути. Словно сместились года и время невидимо покатило вспять! И он снова тревожен и молод, и вот теперь поднять отяжелевшие члены и, скинув груз лет, бежать, будить и тормошить своих, спасая владыку от возможного нахождения ратных…

Это только в этом мире, в мире тварных, земных и смертных сущностей, время течет в одну и ту же сторону, то замирая, как река над омутами, то резво прыгая по камням событий. А там, в горнем мире, времени нет! И Христос, явившийся из лона Девы Марии четырнадцать столетий тому назад, превечно рождается от Бога Отца, и вечно молод, и вечно юн, и вечно распинается на кресте искупительной жертвой за люди своя, и вечно приносит страждущим свою кровь и плоть в каждой причастной чаше. И может явить себя разом и вдруг и в далекой пустыне Синая, и в бедной припутной, засыпанной снегом избе – надобно токмо верить и не ослабевать в вере своей!

Утром Леонтий проснулся поздно. Хозяйка растапливала печь и ласково окликнула поночевщика:

– Добро ли почивал, батюшко?

Леонтий размял члены, выйдя во двор, растер лицо снегом.

– Поснидай, батюшко! Опосле и пойдешь! – позвала хозяйка, когда Леонтий воротился в избу. Налила квасу, поставила деревянную тарель с горкою вчерашних овсяных блинов. Когда Леонтий достал было свой хлеб, замахала руками:

– Кушай, кушай наше, батюшко! Не обедняем, чай, дорожного гостя накормить! Куды бредешь-то? – прошала хозяйка, ворочая ухватом горшки.

– К Сергию! – ответил он.

Хозяйка, подумав, сходила в холодную клеть, вынесла хлеб и связку сушеной рыбы.

– Не в труд коли, снеси его ченцам! Чай, и от моей благостыни все какая-то будет утеха Господу! И нас припомнит да оборонит когда!

На дороге, в версте от деревни, его нагнал молчаливый нарень. Помог взвалиться в дровни, уместил мешок и сильно погнал коня. Верст пятнадцать, а то и двадцать проехал Леонтий и только уж перед самым Радонежем распростился с молодым мужиком, который тут, покивав на прощанье, выдавил из себя:

– Сергию! Кланяем! – и, заворотя сани, погнал назад, а Леонтий, подкинувши торбу, споро зашагал в сторону виднеющихся за изгибом дороги и поскотиною дымов радонежского городка, откуда до Сергиевой обители было уже рукою подать и где чаял он быть уже завтра еще до вечера.

Глава тридцать вторая

И вот они сидят вчетвером в келье знаменитого старца. Топится печь. Сергий подкладывает дрова. По его загадочному лицу ходят красные тени. Стройный, весь напряженно-стремительный, замер на лавке Федор Симоновский. Его седой высокий отец, Стефан, пригорбясь, сидит по другую сторону стола, взглядывает изредка на сына. Леонтий отдыхает, снявши кожух. Книги извлечены из торбы, осмотрены и отнесены в монастырскую книжарню. Сергий, окончив возню с печкою, разливает квас, режет хлеб, ставит квашеную капусту, моченую бруснику и горшок каши, сваренной из пшена с репою, кладет каждому по сушеной рыбине из принесенного Леонтием крестьянского подарка, читает молитву. Четверо монахов: два игумена, третий – бывший игумен, а четвертый – владычный писец, покинувший делание свое (и будущий игумен, чего он пока не знает), – сосредоточенно едят, думая каждый об одном и том же: как жить далее, как строить страну и что делать в днешней святильской нуже? Ибо признать Митяя митрополитом не хочет и не может никоторый из них.

– Недостоин! Не по нему ноша сия! – громко и твердо говорит Стефан. (Сложись по-иному судьба, он сам мог бы оказаться преемником Алексия, и ему даже теперь стоит труда не мыслить об этом вовсе и судить Митяя хладно и строго, без той жгучей ревности, которая – он испытал это уже досыта – туманит голову и лукаво влечет к суетным соблазнам бытия.)

Леонтий на немой вопрос Сергия кратко повествует о вселении Михаила-Митяя в палаты владычного дворца. О том, что покойный Алексий перед смертью посылал грамоту Киприану. Но теперь в Царьграде переворот, Филофей Коккин в темнице и… Покойный владыка прощался с ним, яко с мертвым!

(Сергий молча подтверждающе склоняет голову.)

– Переворот затеяли фряги! Зачем-то надобен Галате Макарий. Зане новый патриарх назначен, а не избран собором! Иван Палеолог давно уже принял латинство. Боюсь, дело тут не столько в споре генуэзцев с веницейцами, сколько в намерении католиков покончить со «схизмой», со всем восточным освященным православием, и с нами тоже!

– Но тогда паки вопрошу, почто фрягам занадобился Митяй? – вмешивается Федор Симоновский.

– Не ведаю! – возражает Леонтий. – Чую некую незримую пакость. Ведь и Мамая противу нас наущают они ж!

– Но и владыка Дионисий, – подал голос Стефан, – упрямо зовет на битву с татарами!

– Ежели Мамай с фрягами поведет татар противу Руси, я тоже призову народ к ратному спору с Ордой! – сурово говорит Сергий, глядя в огонь.

– Ежели бы Мамай имел Джанибекову мудрость, никакого спору не было бы! – думает вслух Федор Симоновский. – Русь и Орда подобны друг другу!

– Мамай – враг чингисидов. Его род Кыят-Юркин уже двести лет враждует с родом Чингиса! Это вызнал покойный владыка, – поясняет Леонтий. – Быть может, истинная Орда там, за Волгой, а Мамай – продолжатель Ногая, при котором русичи резались друг с другом, не зная, к кому примкнуть… За Волгою – Тохтамыш! А за Тохтамышем – Тимур! И я не ведаю, какая судьба постигнет Русь, ежели все эти силы придут в совокупное движение!

– Тохтамыш – враг Мамая, – отвечает Федор. – Они не помирятся никогда. А вот союза Мамая с Литвой ожидать мочно! Великая замятня окончилась в Орде. Мамай осильнел. Нижегородская рать погибла на Пьяне, и сам владыка Дионисий не подымет сейчас Суздальскую Русь на бой! – Федор оборачивает требовательный взор к своему наставнику, но Сергий молчит и только чуть-чуть кивает каким-то своим думам. Худое «лесное» лицо его с густою шапкой волос, заплетенных в косицу, и долгою тянутой бородой, к которой ни разу в жизни не прикасалось никакое постризало, задумчиво скорбно, завораживающий нездешний взгляд устремлен к извивам печного пламени. По челу радонежского игумена бродят сполохи огня, и кажется, что он улыбается чему-то тайному.

Федор, прихмуря брови, говорит о Литве, о том, что это молодой, полный сил народ, о том, что Литва остановила немцев, что литовские князья захватили без боя земли Галича и Волыни, поделив их ныне с Венгрией и поляками. Что Полоцкая, Туровская, Пинская, Киевская Русь, Подолия, Чернигов, многие северские и смоленские земли уже попали под власть Литвы. Что и в греческой патриархии не прекращаются речи о том, что истинным господином народа россов является великий князь литовский, и сам Ольгерд в переговорах с германским императором именовал себя непременно князем Литвы и всех россов.

– Отче! – подымает Федор требовательный взгляд на игумена Сергия. – Беси ли ты сон свой давний, яко литвины проломили стену церкви Божией, намеря вторгнуться в наш монастырь? Как можем мы верить Киприану?

Сергий теперь уже явно улыбается. Это не сполохи огня, это мудрая, издалека, улыбка всеведения, столь пугающая неофитов.

– Скажи, Леонтий, – просит он негромко, – каковы теперь, после смерти Ольгердовой, дела в Литве?

– В Литве Ягайло спорит за власть с Андреем Полоцким. Кейстут на стороне племянника… Пока! В Польше иноземный король, Людовик, просил шляхту четыре года назад признать своей наследницей одну из дочерей, Марию или Ядвигу, поскольку сыновей у Людовика нет! – Леонтий чуть растерянно глядит на Сергия. – Ягайло не женат! – догадывает он вслух, начиная понимать не высказанное Сергием. – И значит… Может быть… Но тогда… Поляки непременно заставят его принять латынскую веру!

– И обратить в латынство всю Литву! – подсказывает из темноты Стефан.

Сергий отводит взор от огня, оборачивая к сотрапезникам худое мудрое лицо.

– Киприан не изменит греческой вере! – говорит он.

– И значит, – досказывает Федор Симоновский, поняв с полуслова мысль своего наставника, – Киприану одна дорога теперь, на Москву?

– Все же пристойнее Митяя! – подтверждает, кивая головою, старый Стефан.

– Покойный владыка, – подает голос Леонтий, – полагал, что ныне Киприаново правление – залог того, что литовские епархии не будут захвачены латинами. И церковь православную не разорвет гибельная пря!

– Пото он и написал Киприану грамоту.

– Похоже, что генуэзцам Митяй надобен еще более, нежели великому князю! – подытоживает Федор Симоновский. – Мню тако!

Четыре инока в свете полыхающего огня решают сейчас судьбы Святой Руси. И то дивно, что решают именно они в укромной, затерянной в лесу обители, а не великий князь с синклитом бояр, не вельможный Митяй, не далекий цареградский патриарх, не жадные фряги, не Андроник, не Литва, не даже святой римский престол! Ибо для жизни Духа не важно множество, но важны вера и воля к деянию. А то и другое присутствует именно здесь, и они, молчальники, ненавидимые Митяем, решают и будут решать еще надолго вперед судьбы Русской земли.

– Гордыня затмила разумение русичей, – говорит, утверждая, Федор. – Отче, что нам поможет теперь?

– Жертва! – отвечает Сергий.

Трое склоняют головы. Федор подымает вдохновенный, загоревшийся лик, досказывает:

– Мню, близит великое испытание всему нашему языку! Но не погибнет Русь, а паки устоит. И обновит себя, яко птица феникс или же харалуг в горниле огненном!

Завтра весть о том, что решилось здесь, поползет от монастыря к монастырю, от обители к обители, по городам, весям и храмам, разносимая усердными странническими стопами: к Мефодию на Песношу, в Нижний Новгород, на Дубну, к Макарию Унженскому в керженские леса и в далекие вологодские палестины, разрастется, умножится и станет соборным решением всей Русской земли.

Глава тридцать третья

Киприан почуял гибель своего дела в Литве после разгрома Андрея Ольгердовича под Вильной ветеранами Кейстута. Уже сидя в Киеве, где его еще принимали (пока), он всею кожею ощутил подземные толчки приближающегося к нему землетрясения: что он стремительно превращается из церковного главы в надоедливого гостя, от коего хозяева стремятся поскорее избавиться. Киприан наконец-то начал понимать то, что покойный Алексий понял за много десятилетий до него, что без могучей поддержки «земли», без мнения народного, как сказали бы мы, никакие тайные замыслы не имеют силы и рвутся, как паутина на ветру. И, понявши это, он устремил на Москву.

Однако и князь Дмитрий был упрям и настойчив. Киприана, не допустив до князя, вышвырнули вон, и теперь ему все свои таланты и силы приходило употреблять на то, чтобы все-таки как-то угодить Дмитрию. Он был принят наконец, но не показал себя в 1382 году, бежав из Москвы, был снова изгнан и окончательно получил митрополичий стол только уже со смертью Дмитрия.

Митяй меж тем, в марте 1379 года проиграв попытку «поставиться» собором русских епископов, минуя цареградскую патриархию (и «провалил» его не кто иной, как Дионисий Суздальский, сам претендующий на освободившийся митрополичий стол), был вынужден теперь собираться в Константинополь.

Князь Дмитрий по требованию Митяя задержал (арестовал) епископа Дионисия. Дионисий воззвал к Сергию, Сергий поручился за друга перед князем, и освободившийся Дионисий тотчас устремил в Царьград.

Митяй же, пользуясь княжеской остудою, клятвенно пообещал по возвращении разорить Троицкую обитель и разогнать всех «молчальников». И судьба Сергиевой пустыни повисла на волоске.

Впрочем, Сергий провидчески предрек, что Митяй не доедет до Константинополя. И я не рискну подозревать знаменитого игумена в боярском заговоре. Сергий «знал» многое, что другие только чувствовали или не чувствовали вовсе. К кошмарному убийству на корабле, уже в виду Константинополя, когда полуотравленного Митяя душили подушкою, Сергий был наверняка не причастен. Без его, даже отдаленной, воли убийцы ковали в железа Ивана Петровского, «первого устроителя общего жития на Москве», и вписывали в княжескую грамоту, заместо Митяя, игумена переяславского Горицкого монастыря Пимена, который ежели и превосходил в чем погубленного Митяя, то только в худшую сторону. (И Пимен, посидев на митрополичьем престоле и совершивши достаточное количество безобразий, погибнет в свой черед, и Дионисий погибнет в Киеве, вряд ли не без косвенной «помощи» Киприановой, и только после того Киприан наконец впервые утвердится на Москве.)

Все последующее продлится много месяцев. И обретет первое завершение свое уже после Куликова поля. А потому воротимся в Москву, куда сейчас по осенней, скользкой от дождя дороге идет путник с посохом и дорожною торбою за плечами. Он обут, как и всегда в путях, в лапти, на нем грубый крестьянский дорожный вотол. На голове монашеский куколь. Это Сергий, и идет он в Москву, ко князю Дмитрию, вызванный своим племянником Федором. Путь ему навычен и знаком. Он почему-то знает, что угроза Митяя прошла, миновала, да и сам Митяй миновал и не вернется назад. Он не задумывается над этим, просто чует отвалившую от обители беду.

Дождь прошел, и рваные облака бегут к палево-охристому окоему, туда, где в разрывах туч сейчас пробрызнет, пробрызнет и уйдет за леса последний солнечный луч. Ясна дорога, и ясность небес отражается в замерзших лужах. Скоро мокрую землю высушит ветер и настанет зима. Для того чтобы уже сейчас основать монастырь на Стромыне, в пятидесяти верстах к северо-востоку от Москвы, чтобы к первому декабря уже освятить церковь – еще один монастырь, еще одна крепость православия в Русской земле, – надобно очень спешить. Князь пото и зовет радонежского игумена. Будет лес, будут рабочие руки, будет молитва в море бушующего зла, будет добро на земле. «И свет во тьме светит, и тьма его не объят!»

В нем сейчас нету радости или облегчения от бывшего доднесь, только покой. Так и должно быть. Всё в руках Господа! Дух борется с плотью и будет вечно побеждать плоть. А плоть – вечно восставать противу: похотию, чревоугодием, гордынею, похотением власти. И надобна опора духовному, надобен монастырь! Хранилище книг и памяти, хранилище доброты и духовных, к добру направленных сил. Возлюбите друг друга, ближние! Только в этом спасение, и в этом – бессмертие ваше на земле!

Завтра в беседе с князем он скажет, что у него в обители есть инок, пресвитер, преухищренный в духовном делании, коего он и поставит игуменом нового монастыря, именем Леонтий. И не добавит, не пояснит, что этот Леонтий был писцом и соратником покойного владыки Алексия. Князю не все надобно знать из того, что ведомо иноку, а иноку непристойно тянуться к земной и по тому единому уже греховной власти, ибо «царство мое не от мира сего».

И пока властители будут поклонять духовному, а духовные пастыри наставлять и удерживать властителей от совершаемого зла, пока эта связь не нарушится, дотоле будут крепнуть во всех пременах и бурях мирских земля и все сущее в ней. Дотоле будет стоять нерушимо Святая Русь!

Часть вторая

Глава первая

Спросим теперь: что, уже у Мамая разведка совсем не работала? Потеряв свои кочевья за Волгою, Сарай и Хаджи-Тархан, так-таки и не ведал, что невдолге предстоит ему схлестнуться с самим Тохтамышем, то есть с совокупными силами Белой и Синей Орды? Или уж, как говорится, шлея под хвост попала: прежде расправиться с Дмитрием (единственным возможным союзником своим)? Или так уж обадили генуэзцы бесталанного темника? Или так уж возгордился собой? (Послав на Русь всех, кого мог, даже и хлеб сеять воспретил своим татарам – мол, на Руси возьмем!)

Впрочем, кафинцы, те, кому действительно нужен был поход Мамая на Русь, тоже выставили всех, кого могли, послав с Мамаем и свое пятитысячное войско. Однако что значили те пять тысяч среди сто- и двухсоттысячных ратей с той и другой стороны!

О том, что мира не будет, что Мамаева Орда уже двинулась, Дмитрий узнал во время покоса. Сбрасывая верхнее платье на руки прислуге, прошел в горницы. Евдокия бросилась встречу. В заботный лик жены, в ее широкое, с расставленными врозь полными грудями тело слепо, не видя, выговорил сурово:

– Ордынцы идут на нас! Мамай! Всема! Всею ордою!

И не стал слушать, как охнула, как схватилась за грудь, прошел, большой, тяжелый, куда-то туда, в детскую, к сразу остолпившим и облепившим отца малышам. Сел. «Вот оно!» – подумалось. Рассеянно принял на колени двоих, глянул в глаза Василию.

– Нам с татарами ратитьце придет! – сказал.

И отрок, узрев тревогу и непривычную хмурь в отцовых глазах, тоже острожел и побледнел ликом.

Евдокия, отстранив мамку, хлопотала молча около него, подавала рушник, вела в трапезную и все заботно заглядывала в очи милого лады своего.

– Быть может, откупимся? – выговорила наконец вполгласа.

Он глянул мутно, смолчал, отмотнул головою, не переставая жевать. Желвы крупно ходили под кожей. Весь был свой, привычный, любимый, упрямый, ведомый до последней жилочки, до вздоха тайного. И когда, отодвигая блюда, глянул ей наконец прямо в очи и вымолвил:

– Еду к Сергию! – только понятливо склонила голову. А он, чуть опустив широкие плечи и как-то весь отяжелев станом, домолвил: – Бренка позови! А боле никому о том не надобе!

И тоже поняла, готовно кивнула головой.

Об этой его поездке ни в летописях, ни в житии нет никаких сведений, но она была.

Шел мелкий теплый дождь. Туча нашла нежданная. Замглилось к вечеру, и уже перед сумерками пошли и пошли по небу быстрые низкие облака, гася ржаво-оранжевую ленту вечерней зари. Дмитрий кутался в дорожный суконный вотол и молчал. С воротнею сторожею разговаривал Бренко. Об отъезде князя, кроме Евдокии, ведали лишь несколько холопов да княжин духовник, Федор Симоновский. За воротами Кремника тронули крупной рысью, а выехав из города, пошли наметом, и Дмитрий, молча обогнав Бренка, скакал впереди. Скакал сквозь теплый мокрый ветер и ночь, несколько раз едва не соскользнув и не полетевши стремглав с седла, но все не умеряя и не умеряя сумасшедшего бега лошади, пока наконец вымотанный до предела жеребец, мотая головой и храпя, сам решительно, уже не слушая ни стремян, ни удил, перешел с намета на рысь.

После первой подставы, когда сменили коней, князь снова бешено погнал скакуна, и Бренко едва поспевал за ним, а дружина растянулась далеко по дороге. И снова Дмитрий молчал, и теплый сырой ветер бил ему в лицо, а в потемнелом, сумрачном небе открывались провалы, полные роящихся звезд. Дмитрий словно бы испытывал себя, словно бы говорил: вот были потехи, охоты княжеские, торжественные выезды, баловство, а гожусь ли я для настоящего сурового дела? На очередной подставе, когда молча меняли коней, Бренко увидел, что князь даже с лица спал. Немногословно распорядил подать князю чистую тельную рубаху, князева была волглой от пота и вся – хоть выжми.

Небо легчало, в разрывах туч бледнела, яснела, отдаляясь, пепельно-голубая предутренняя глубина, а когда от Радонежа повернули уже по лесной дороге на монастырь, по окоему поплыли истонченные розовые перья и осыпанные светом, потерявшие вес облака двинулись караванною чередою, освобождая плененный ими небосклон. И уже пробрызнуло, и уже овеяло пыльным золотом облачные края, и в пламя рассвета влился далекий и ясный звон колоколов Троицкой обители.

Спрыгивая с седла на монастырском дворе, осанистый князь тяжело качнулся, но устоял, подхваченный стремянным. Бренко и сам после бешеной семидесятиверстной скачки почуял себя в первые минуты нетвердо на ногах.

К ним подошел придверник. В храме, что высил над обрывом весь легкий и стремительный, в облаке света восстающей зари, шла утренняя служба. Князя с дружиною вскоре пригласили к обедне.

Сгибая головы и крестясь, они толпою вступили в храм. Сергий служил и, только скользом глянув на князя, продолжал читать. Пел хор. В узкие окна золотыми столбами входило утреннее солнце. Дмитрий стоял сумрачный, изредка осеняя себя крестным знамением, не думая ни о чем. В нем еще не окончила, еще неслась, будоража кровь и темня сознание, бешеная скачка ночи.

Пел хор, и со звуками, то взмывающими ввысь, то упадающими, постепенно входила в князя яснота места сего. Службу Дмитрий знал, ценил и понимал хорошо и посему, даже не мысля о том, какою-то тайной частицей души сравнивал величественное, громогласное служение покойного Митяя и надмирное, словно бы ангельское (слово само выплыло, удивив, в сознании князя) ведение службы Сергием. От лица преподобного шел свет, иногда, мгновениями, очень и очень видимый, и монахи, собравшиеся тут, почитай все и служили и молились самозабвенно.

Глава вторая

Ныне стало честью для многих, основывая монастырь, просить в настоятели кого-нибудь из учеников Сергия. И уже в дальних северных палестинах духовно ратоборствовали Сергиевы выученики. Недавно один из них, Стефан Храп, отправился на Печору, к зырянам, и, слышно, даже составил азбуку для этого дикого народа, подобно Кириллу с Мефодием, дабы преподать свет веры Христовой новообращенным на родном для них языке. А теперь сам великий князь стоит в церкви обители Троицкой. Смирно стоит, проскакавши семьдесят верст от Москвы за единый дух, видно, не с малым делом каким явился он к Сергию! Стоит и внимает службе, и ждет, и вот подходит к преподобному, и Сергий говорит ему, исповедовав и накрывая голову князя епитрахилью:

– О скорби твоей ведаю, княже! Но будь тверд в избранном тобою пути!

И Дмитрий сникает, пугается даже: он ведь об этом еще ничего не сказал!

Вослед за князем к игумену подходит Бренко и прочие дружинники, для каждого у Сергия находится какое-то слово, то доброе, то строгое, и тогда радонежский настоятель слегка хмурит брови, и худое лицо становится иконописно-суровым. К причастию, по какому-то наитию своему, Дмитрий подходит не прежде, чем причастился последний из монастырской братии, и Сергий молчаливо, одними глазами, одобряет достойное смирение великого князя. (Еще пройдут два века до того, как Грозный станет, исповедуясь, сидеть перед стоящими перед ним иноками, когда греховная светская власть дерзнет поставить себя выше власти, Господом данной, и тем подорвет, обрушит духовную укрепу страны.)

Михаил Бренко с беспокойством поглядывает на своего князя, ожидая обычного у Дмитрия нетерпения и от нетерпения – гнева. Но князь принимает все как должное. И когда уселись за трапезу скромную, непривычно скудную – Сергий явно не пожелал ради приезда великого князя даже на волос отступить от обычного монастырского устава своего, – то и тут Дмитрий не нахмурился, не повел бровью, а ел, как и все. Хлебая монастырское варево и думая о своем, безо спору приняв то, что Сергий будет говорить с ним, когда захочет сам, а не когда захочется этого князю. На Бренка, когда, окончивши трапезу, прошли они в настоятельскую келью, Сергий поглядел внимательно, с едва просквозившею тенью сожаления на лице, и после отвел глаза и уже не взглядывал ни разу.

В келью вошли какие-то иноки. Сергий немногословно урядил с ними потребное монастырское делание и оборотил лик ко князю. Бренко, не понуждаемый ни тем ни другим, сам встал и вышел во двор. Князь и игумен остались одни.

Наступило молчание. Что-то потрескивало, как всегда в бревенчатых хоромах. Неслышно садятся стены, уплотняются или, наоборот, расходятся врозь углы, старое дерево живет, высыхает и мокнет, гниет и трухлявеет, старится, как и люди. Пищит комар. Где-то едва слышно возится мышь. И Сергий глядит на князя своим мудро-далеким, всевидящим взором. И все успокаивается, все приходит в истину, являя свой подлинный лик. Там, на Москве, суета, пышная роскошь резных и расписных хором, многолюдство градское, кипение страстей, блеск одежд позлащенных и прочая многоценная. Все это уходит и отходит посторонь. Истина была здесь, в этих темно-янтарных тесаных стенах, в этой глиняной печи, в аспидно-черном потолке, в грубой ряднине на лавке, где спал преподобный, в немногой и большей частью самодельной утвари, в двух-трех книгах, которые, как и обиходную икону, не в труд засунуть в торбу и унести с собою вместе с незамысловатыми орудьями: долотом, ножом, насадкою для лопаты да стертым от долгого употребления, наточенным до наивозможнейшей остроты, на ладной потемневшей рукояти плотницким топором. Вот и вся снасть, потребная в жизни сей, дабы жить, добывать себе снедное пропитание и ежеден молиться Господу своему. И выше этого нет ничего, а все остальное – тлен, временные утехи плоти, суета сует и всяческая суета! Хотя бы ради того, иного, велись войны, гибли люди, пеплом обращались села и города. И что скажется тут, что скажет хозяин кельи сей на вопрошания великого князя, ослабевшего духом перед главною труднотою, как сейчас прояснело, своей до поры не излиха заботно прожитой жизни? Что скажет ему муж, все имущество коего возможно унести в торбе на плечах, сокрывшись в иные, неведомые палестины, ежели придет какая беда на землю сию? Скажет ли он о суете духа и бренности богатств земных? Посоветует ли князю склонить главу, не кичась гордостью, миром решить великий спор с Ордою, уступить и отступить, сохранив жизни ратников и не ввергая смердов в новое пламя войны? Он – здесь, теперь – хочет внятного совета, который мог бы дать и дал бы ему разумный боярский синклит. И не совсем понимает, что именно за этим не стоило приезжать в обитель к Сергию. Но он и не для этого одного приехал. Он смущен духом, он, быть может, впервые в жизни понял всю строгость бытия, быть может, и для духовного ободрения прибыл он к Сергию? Но инок, сидящий супротив, ведает иное, недоступное князю. Он уже сказал единожды покойному Алексию: «Гордынею исполнена земля». Он знает, что и для земли, для всего языка надобны, как и для единого людина, часы покаяния и даже муки крестной, ежели эта мука способна просветлить и возвысить дух. (Мука, уничтожающая дух, – от дьявола.) Сергий ведает, что для восстающей к горней славе земли настала пора покаяния, что гордыня, ослепившая язык русский после успехов днешнего государственного созидания, внесла рознь и нелюбие в души русичей и надобна великая жертва, дабы очистить от скверны и сплотить великий народ, который токмо тогда возможет взойти к грядущим высотам своей еще неведомой никому славы. И что на него, Сергия, направлен днесь перст Господень, велящий изречь слово Истины земле и игемонам ее, князю и языку русскому. Изречь и послать на смерть, быть может, многие тьмы, дабы на крови той, пролитой на рубежах родимой земли, – за сраженную Тверь, за былые усобицы, за неверье и нелюбие, за скупость и черствость, за не поданный нищему кусок, за остуженное дитя и обманутую женку, за грех неуваженья к родителям, за каждую замученную скотину, за павшую на пашне крестьянскую лошадь, не говоря уже о растоптанных и порушенных жизнях людских, за все, за все, чем огорчила и омрачила земля высокий дух, ее наполняющий, и души праведников, отданные некогда за други своя, – чтобы на крови той поднялось высокое дерево дружества и взаимной любви друг к другу русичей, граждан Великой Руси, воскресшей из праха и тлена минувших лет.

Сергий молчит и думает. И князь молчит тоже, ждет. Потом говорит негромко, пугаясь сам голоса своего:

– Орда уже выступила в поход!

Сергий кивает молча. Он знает, с чем к нему приехал Дмитрий, знает не спрашивая, как он уже давно научился понимать дела и замыслы человеческие по одному тайному знаку, открытому Сергию, но, в сущности своей, не выразимому никакими словами.

Сергий думает, полузакрывши глаза. Он ведает все о князе. и заносчивость, и упрямство, и порою недалекость нынешнего повелителя Москвы открыты Сергию. Но Сергий знает и другое, знает, что иначить, насиловать судьбу не можно и тут. Дмитрий таков, каков он есть, и иным он быть не может, а значит, и не должен. Жаль этого его молодого спутника, чело которого уже овеяно тенью близкой кончины, но и здесь поделать чего-либо нельзя. Да! Помимо свободы воли у каждого из нас есть своя судьба, и судьбу эту не можно изменить. Судьбу! Но не волю, не право действования, данное Господом творению своему. И князь сей при всех несовершенствах своих горячо и свято верит Господу, и в том спасение его и спасенье земли!

– Мужайся! – говорит наконец Сергий. – Тебе даден крест, а крестный путь сужден всему языку русскому! И путь тот свят, и надобно пройти его до конца. Ты это хотел услышать от меня, князь? – спрашивает Сергий, помедлив.

И Дмитрий – слава богу, что в келье нет никого иного, – встает и валится в ноги святителю, печальнику, как остро выразится в столетьях, всей Русской земли. И Сергий встает, молчит, медлит, возложивши руки на голову склоненного перед ним князя, читает молча, едва шевеля губами, молитву.

Глава третья

Что дань? Что хитрые затеи политиков?! Никто еще не понял, не внял, не почуял той истинной причины роевых, массовых движений человеческих сообществ, которая – только она одна – определяет и ту самую клятую экономику, взлеты и падения царств, расцветы и упадки народов. Никто еще не понял, не просчитал, что все плотское, тварное, земное, окружающее нас и частицею чего являемся мы сами, что все это движется и направляется незримыми потоками духовных сущностей, которые единственные и определяют земную жизнь человечества. Определяют, конечно, не так, как мастер-кукловод движет вырезанными из дерева, кожи или бумаги фигурками, ибо наша земная жизнь необходима для бытия той, неведомой нам, духовной, но и все же… Одними тварными, плотскими, земными и вещественными причинами не можно определить и оправдать ничто из сущего на земле.

Вот сейчас игумен Сергий стоит над склонившимся перед ним князем. Что может он? Какова земная энергия, заключенная в едином человеческом существе? Но ее хватает порою, чтобы двигать облачные громады, призывать или отменять дождь, и никакая наука не может тут ничего объяснить, ибо одно физическое сравнение всех сил, заключенных в едином земном существе и громадной энергии облачного поля, одно это сравнение заставляет признать невозможными действия пусть редко, но совершаемые даже на наших глазах соплеменниками нашими, такими же земными существами, как и мы. Какова же была энергия, врученная свыше игумену Сергию? Мы не знаем. Но сила ее не угасла еще и поднесь.

Сергий читает молитву. Он кладет руки на непокорные буйные кудри великого князя. Скольких сегодня он посылает на смерть? И скольких спасет от гибели там, за гробом? Этого счета нет, и не в нем сейчас истина. Ради тварного, материального преуспеяния, ради зажитка, ради сытой и тем одним счастливой жизни на земле не можно пожертвовать и единою слезою дитячьей. Ради спасения Духа, ради того, чтобы народ не погиб, не умер духовно, но воскрес к Свету, – достойно погибнуть тысячам, и кровь их и подвиг сольются с кровью праведников Божьих, их же словом и именем стоит и хранится земля!

Наутро князь, ободренный, непривычно суровый и собранный, покидает монастырь. Он вбрасывает ногу в стремя и, утвердясь в седле, озирает свою дружину. Затем, в последний раз перекрестясь на маковицы монастырской церкви, трогает врысь. Вереница всадников медленно исчезает в узости лесной дороги. А игумен Сергий, проводивши князя, удаляется в келью и становится там на безмолвную молитву, во время которой никому не позволено даже заходить к преподобному. Знала бы братия, скольким тысячам и тьмам ныне открыт туда вход! Ибо Сергий с сомкнутыми веждами, с челом, изборожденным нежданною морщью, пугающе старый в этот миг, духовным взором и смыслом своим ныне вмещает всех. Он видит, знает, почти узнаёт их, идущих на смерть в праздничных чистых рубахах; и зрит ряды мертвецов и калек, и черную кровь в истоптанной степи, замешанную пылью, с тучами роящихся мух, и ведает, что это он послал соплеменников своих туда, в дикую степь, на эту жестокую битву, и теперь принял их трудноту на рамена своя, а ратный подвиг – в сердце свое. И теперь он о том ли молит, дабы Господь умилосердил над родною страной, или о том, чтобы помиловал его, Сергия, разрешившего днесь пролить океан крови? Нет, для себя он и нынче не молит ничего! Он слишком хорошо знает, что значит отдать душу за други своя. И отдавал, и отдает ее тысячекратно. И… Да! В деле, решающем судьбы страны и ее духовной жизни, споспешествуют и ратоборствуют тысячи: и бояре, и смерды, и гости торговые, и кмети, и этот князь, что сейчас скачет назад, на Москву, дабы приказывать и велеть, и мнихи, и иереи, что будут в церквах призывать ратных на защиту земли. Но сдвинул эту гору, вызвал этот подобный движению вод ток он, Сергий. Сейчас и отныне уже не принадлежащий себе. Кольми легче теперь тебе, в горних высях пребывающему, кир Алексие!

Ты возложил этот крест на плеча моя! И крест сей безмерно тяжел, почти в надрыв сил человеческих! И ко понесет его впредь, отче Алексие? Егда и меня призовет Господь в лоно свое? Измерил ли ты ношу сию, владыко? Чуял ли ты, что ноша сия растет и будет расти, умножаясь в тяжести с каждым новым одолением на враги, с каждым новым приобретением власти? И что ношу сию уже не можно, нельзя уронить? Ибо тогда погибнет сама земля и язык русский уничтожится и расточится в пучине времен.

Да, Отче! Господи! Да, владыка сил и ты, матерь всего земного, и ты, Святая Троица, обнимающая и напояющая бытие! Да! У меня хватит сил нести сей крест до могилы моей. И не о том молю. Но дай, Господи, земле русичей праведников в грядущих веках – да возмогут и впредь не уронить крестную ношу сию! Дай им терпения и мужества веры! Дай им надежды и воли! Дай им упорства, смирения и добра! Дай им не позабыть о ближних, братии своей во Христе! Дай, Господи! Из затмения и падений, из гордыни и греха выведи и спаси! Тебе молю и пред тобою сиротствую днесь с отчаянием и верою!

Он чуял «это» как подобное гулу осыпающихся горных пород движение внутри себя, чуял и легкую дрожь в членах от тяжести, переполняющей его в этот миг. И где-то кричало, угасая, тленное существо, прося изменить и отменить, но ведь и Христос, кровавым потом покрываясь, молил Отца: «Да минет меня чаша сия!» Подобной тяжести в душе своей Сергий не испытывал доднесь, ниже и в годы уединенного лесного искуса своего, и чуял, что то, что подошло ныне – это главное, основное, коренное, это та грань, где Господь безжалостно испытует праведника своего, да явит вся тайная, да скажет: вот я весь пред тобою, и иньшего нет в глубине моей!

Рушит, ползет с глухим, сдержанно-грозным гулом, напрягая все струны души, роковой поток, сдвинутый им, Сергием, с места своего, и дрожь пробегает у него по всем членам, и все не кончается, не исходит, а губы шепчут, уже почти и вне сознания, само по себе, священные слова.

Глава четвертая

Еще шли переговоры и пересылы послов, но Орда уже двинулась. Медленно, съедая степную траву, выбивая копытами корни трав, побрели к северу бесчисленные стада. В пыльной мгле, так и не оседавшей над бесчисленным войском, рысили всадники в мохнатых остроконечных шапках. Мамай ехал задумчив и хмур. Многие татарские беки отговаривали его от этого похода, указывали на Тохтамыша, осильневшего в левобережье Итиля, на прежнюю дружбу с Москвою. Быть может, согласись Дмитрий на старую, «как при Чинибеке-царе», дань, и Мамай еще от верховьев Воронежа повернул бы назад. И еще сказать, не будь у Мамая фряжских советников!

Однако Дмитрий в увеличении дани отказал. Но фряги не вылезали из шатра Мамаева. Да и попросту сказать, двинувшуюся громаду войны остановить было уже невозможно.

Над головою медленно поворачивалось темно-синее ночное небо. Зловещим огнем сверкала среди россыпей небесной парчи красная планета войны. Ученые-астрологи, отводя глаза, предсказывали ему победу, запутанно толкуя сложные знаки небесной цифири, находили в сложении звезд символ «одоления». Вечерами Мамай выходил под ночные звезды, оглядывал, любуя взором, бесчисленную россыпь костров. Он должен победить! Что будет после победы, Мамай понимал смутно. Он утолит ярость сердца, узрит Дмитрия в пыли, у ног своих, обложит Русь тяжкою данью. Горели костры. Несло едким кизячным дымом. Он был счастлив. Да! Он был победитель и вел свои тумены на Русь!

* * *

На Москве в эти суматошные дни творилась лихорадка военных сборов. Подходили полки. Рассылались грамоты. Владимир Андреич въедливо выспрашивал Боброка о литвинах. Выступит ли Ягайло в помощь Мамаю?

– Выступит и придет! Токмо… У Ягайлы с дядей жестокая пря…

– С Кейстутом?

– Да. Пото ему и рать надобна!

– Так стало…

– Не ведаю! Ежели не устоим… А так, нутром чую, Ягайле надобна рать на Кейстута, а не потери в чужой войне!

– Дак одолеем?! – весело спрашивает Владимир Андреич.

– Дури не будет, – отвечает Боброк тяжело. – Дак как не одолеть!

Глава пятая

Историки до сих пор спорят о том, был или не был Дмитрий с воеводами своей рати у Сергия накануне или, точнее, во время выступления в поход? Называют даты. Двадцатого августа войска выступают из Коломны (по другим данным – из Москвы), и мог ли в этом случае князь Дмитрий быть восемнадцатого или семнадцатого, «после Успеньева дня», бросивши движущееся войско, у Сергия? Для историков, людей двадцатого века, безусловная важность руковоженья выступающими из Москвы ратями премного превышает, разумеется, другую важность: важность духовного благословенья этой рати, идущей на подвиг и смерть. Но не так было для людей века четырнадцатого! И вспомним об отсутствии в ту пору митрополита на Москве. Идущую на бой ратную силу страны некому было благословить. И не было в стране человека, духовный авторитет которого позволил бы ему заменить благословение главы русской церкви, кроме игумена Сергия.

И еще в житии (в разных его изводах и версиях), где говорится о наезде великого князя к Троице, есть одна деталь, ускользнувшая, как кажется, от внимания историков, не всегда внимательно прочитывающих тексты. Это то, что князь хотел уехать сразу, а Сергию пришлось уговаривать Дмитрия отстоять литургию и оттрапезовать в монастыре. Князь ужасно торопился. Полки уже шли по дороге на Коломну. А без благословения Сергия выступить в поход он не мог. Дмитрий, при всех капризах его характера, заносчивости, упрямстве и гневе, был человеком глубоко верующим. Да и кто бы в ту пору решился повести в степь рать всей страны без высокого пастырского благословения?! Историкам двадцатого века, выросшим в идеологическом государстве, следовало бы понять, что идеология и в прошлом определяла (и определяла могущественно!) жизнь и бытие общества, политику и хозяйственные структуры.

Дмитрий, чем ближе подходило неизбежное столкновение с Мамаем, тем больше метался и нервничал. Огромность надвигающегося подавляла его все более.

Лихорадочные и запоздалые попытки оттянуть, отвести войну, ничего не дали. Посольство Тютчева, передавши Мамаю дары и золото, вернулось ни с чем. Точнее сказать, Мамай требовал помимо даров и платы войску прежней, Джанибековой дани, что грозило серьезно осложнить положение страны, и тут Дмитрий, охрабрев от гнева, уперся вновь: «Не дам!»

Ну а дал бы? Как ни странно, но, вероятно, уже ни от Мамая, ни от Дмитрия ничего не зависело. Слишком мощные силы вели ордынского повелителя в самоубийственный поход на Москву, и будь Дмитрий даже уступчивее, те же фряги не позволили бы уже Мамаю остановиться. Да и Русь подымалась к бою и хотела этого сражения, хотела ратного сравнения сил. Слишком много было удали и гордой веры в себя у молодой страны. Куликово поле не могло не состояться, и оно состоялось-таки.

В Сергиевой обители в этот раз Дмитрий не хотел задерживаться вовсе. У Троицы, сваливаясь с седла, выговорил неразборчиво:

– Рать идет… Прискакал… Благослови!

Сергий внимательно и неторопливо рассмотрел толпу разряженных сановитых мужей, которые сейчас, тяжело дыша, спешивались, отдавая коней стремянным. Сказавши несколько слов, пригласил всех к литургии.

Бояре гуськом потянулись в храм. Раздавая причастие, Сергий особенно внимательно вглядывался в иные лица. Князю по окончании службы возразил строго:

– Пожди, сыне! Преломи хлеба с братией! Веси ли волю Господа своего?

Дмитрий, сбрусвянев, опустил голову. В нем все еще скакала дорога, проходили с громом литавр и писком дудок войска, и только уже на трапезе, устроенной прямо во дворе, вновь начали проникать в его взбудораженную душу тишина и святость места сего.

Сергий уже ни о чем более не убеждал и не уговаривал князя. Сказал лишь, благословляя:

– Не сумуй!

И Дмитрий, нервно побагровев, склонился к руке преподобного.

Когда уже сажались на коней, Сергий подвел к Дмитрию двух иноков, старого и молодого. Немногословно пояснил, что Пересвет (молодой) – боярин из Брянска, в миру бывший знатным воином, в Ослябя (пожилой монах) такожде в прошлом опытный ратоборец. Он, Сергий, посылает обоих в помощь князю. Дмитрий с сомнением было глянул на Ослябю, седатого мужика, но тот, тенью улыбки отвергая князевы сомненья, высказал:

– Дети мои в войске твоем, княже! Коли они воспарят к горним чертогам, а я останусь, не бившись, в мире сем – себе того не прощу! А сила в плечах еще есть! – Он поднял с земли великий камень, взвесил его в одной правой руке, подкинул и легко отшвырнул к ограде, примолвив: – Послужу Господу, князю и земле Русской!

И Дмитрий, устыдясь колебаний своих, склонил голову. Не ведал он, что Сергий и тут, в этом деянии своем, как и во многих иных, указал пример грядущим векам. Два столетия спустя, в пору новой литовской грозы, защищая Троицкую лавру от войск Сапеги, иноки с оружием в руках, презрев прещения византийского устава, стояли на стенах крепости, «сбивая шестоперами литовских удальцов», и то творили такожде в память и по слову преподобного Сергия.

– С Господом!

Кони взяли наметом. Оглянув еще раз, Дмитрий уже со спуска увидал издали высокую фигуру Сергия с поднятой благословляющей рукой.

Ветер, теплый, боровой, перестоянный на ароматах хвои и неприметно вянущих трав, бил и бил в лицо. Завтра Коломна, и Девичье поле, уставленное шатрами, и клики войска, ожидающего его, князя, и Боброк, отдающий приказания полкам. Сейчас он любил и шурина своего, прощая принятому Гедиминовичу все, что долило допрежь, и благородную стать, и княжеский норов, и ратный талан, соглашаясь даже с тем, что без Боброка не выиграть бы ему ни похода на Булгар, ни войны с Олегом… «Так пусть поможет и Мамая одолеть!» – высказал вслух, и ветер милосердно отнес его слова в сторону.

Владимир Андреич, легко наддав, приблизил к скачущему князю.

– Пешцев мало! – прокричал сквозь ветер и топот коней.

Дмитрий кивнул, подумал и крикнул в ответ:

– Тимофею Васильичу накажи! Еще не поздно добрать!

В упругости ветра, когда выскакали на косогор, почуялось далекое томительное дыхание степных просторов. Или поблазнило так? Дмитрий не ведал.

А Сергий, проводивши князя, задумался. Озирая воевод, приехавших вместе с Дмитрием, он каждого из них отдельно «взял в душу свою» и провожал князя, переполненный этим новым и тяжким знанием. Нет, он не ведал заранее, кто умрет и кто останет жив, но он каждого как бы вместил в сердце и теперь чувствовал себя переполненным кораблем, пускающимся в бурное море. Сокровенное знание это надо было изо всех сил не уронить, не утопить, но донести и пронести с собою до часа грозной битвы. Он даже и ступал осторожно, когда по уезде князя возвращался в келью свою.

Глава шестая

– Идут и идут! – Парень приник к волоковому окошку избы.

Шли уже второй день. Проезжали бояре на высоких дорогих конях, рысила, подрагивая копьями, конница, колыхались тяжелые возы на железных ободьях с увязанною снедью, пивом, ратною срядой и кованью. Теперь шли, шаркая долгими дорожными шептунами, ратные мужики, пешцы, неся на плечах рогатины, топоры, а то и просто ослопы с окованным железным концом. Шли истово, наступчиво, одинаково усеребренные дорожною пылью. Несли в заплечных калитах хлеб, сушеную рыбу, непременную чистую льняную рубаху – надеть перед боем, чтобы в чистой, ежели такая судьба, отойти к Господу. Мужики шли на смерть и потому были торжественны и суровы.

Парень отвалил от окна, выдохнул надрывно:

– Пусти, батя! – Старик-отец поджал губы, вздернул клок бороды, ничего не ответил на которое уже по счету вопрошание. – Икона у нас! – с безнадежным укором, пытаясь разжалобить родителя, проговорил парень.

– Окстись! Один ты у меня! Не пущу! – выкрикнула мать из запечья, где вязала в долгие плети, развешивая по стене на просушку, лук. – Сказано, не пущу!

Отец промычал что-то неразличимое себе под нос, вышел в сени.

– А татары придут?! – звонко вопросил парень, не глядя в сторону матери. Та вылезла из запечья, взяла руки в боки:

– Дак ты один и защитишь? Вона сколь ратной силы нагнано!

– Не нагнано, а сами идут! – упрямо возразил парень. И повторил настырно: – Икона у нас!

– Икона! Прабабкина, что ли? Век прошел, все и помнить! – Ворча, мать полезла в запечье.

Икона была непростая, когда-то подаренная вместе с перстнем князем Михайлой святым сельскому попу, что спас его от татар. У того попа оставалась дочерь, прабабка ихнего рода. Перстень, знамо дело, пропал, а икона доселева оставалась цела. И горели не раз, а все успевали выносить ее из огня.

Мать поглядела на икону с некоторою даже враждой. «Все одно не отпущу!» – подумала, но уже и с просквозившею болью, с неясною безнадежностью.

Хозяин тоже тыкался по дому, дела себе не находил. Дом был справный. Муж плотничал, и плотник был добрый, боярские терема клал.

А по улице бесконечною чередою шли мужики. Глухое ширть, ширть, ширть доносило и сюда, в клеть, хоть уши затыкай! Стоптанные шептуны сбрасывали тут же, закидывая куда в кусты, подвязывали новые. И снова бесконечное ширть, ширть, ширть…

«Уйду от них! Все одно уйду, не удержат! – думал парень, привалясь лбом к тесовой, янтарно-желтой, ниже уровня дыма, стене. – Убегом уйду!»

Отец вошел со двора, пожевал губами, подумал. Негромко позвал по имени. Парень оборотил лобастое, рассерженное лицо.

– Из утра уйдем! – твердо сказал отец. – Собирайся враз, а я рогатины насажу!

Бабе, что, охнув, вылезла из запечья, плотник высказал, твердо поджимая рот:

– Вместе пойдем! Пригляжу тамо за парнем, коли што…

Сказал, будто и не на войну, не на рать, а куда на плотницкое дело собрались отец с сыном, и баба поняла, охнула, сдерживая слезы, полезла в подпол за дорожною снедью…

Глава седьмая

Из утра, едва только пробрызнуло солнце, двое ратников, старый и молодой, спустились с крыльца с холщовыми торбами за плечами, с топорами за поясом, пересаженными на долгие рукояти, неся на плечах широкие рогатины. На одном был хлопчатый стеганый тегилей, на другом старый, помятый, заботливо отчищенный шелом. Две капли в бесконечной человеческой реке, текущей откуда-то из веков и уходящей в вечность.

Парень то и дело вертел головой. Наставляя ухо, вслушивался в то, что урывисто произносились тем или другим, а на привале, когда разожгли костер и сварили кашу в котле, что нес заросший до глаз пшеничною буйною бородою великан, парень и вовсе погиб, слушая соленые разговоры и шутки бывалых ратников. Ночь осенняя, темная уже плясала комариным писком над тысячами костров, там и тут раздавались говор и смех, кони, незримые в темноте, хрупали овсом. Огонь высвечивал то бок шатра, то телегу с поднятыми оглоблями. Великан, развалясь на расстеленном армяке близь костра (один умял полкотла каши!) сейчас, сытый, лениво отбивался от наскоков ратника, который наконец-то снял свою бронь и, присев на корточки к костру, кидал туда то сучок, то щепку, поправляя огонь.

– Женку как зовут? – прошал он у великана.

– По-церковному Глахира, Глафира, как-тось так! Ну а попросту Глаха! – отвечал тот, добродушно щурясь. Только что сказывал, как мечет стога, закидывая копны целиком, и женке много дела наверху топтать сено.

– Ты и телегу, поди, заместо коня вытащишь? – с подковыркою прошал ратник.

– А че? Коли не сдюжит конь… Приходило… Я, коли воз увязнет где, николи не сваливаю, ни дровы, ни сено. Так-то плечом, и пошел! Другие коней лупят почем попадя. А я коня николи кнутом не трону. Конь – тот же человек! Коли не сдюжил, так и знай, что помочь надобна…

– Ну а етто, с женкой ты как? – озорниковато кинув глазом, спрашивал ратный. – Тебе лечь, дак и задавишь бабу враз – и дух из ей вон! Поди, тоже вздымашь?! – Ратник показал рукою, как это происходит. – Как ту копну?

Мужики дружно захохотали. Великан добродушно улыбнулся, сощуря глаз. Сотоварищам изрек с ленивою снисходительною усмешкою:

– Дык чего с ево взять! Ен, може, за всюю жисть ничего тяжелее уда да выше пупа и не подымывал!

Тут уж загоготали так, что и от иных костров начали оборачиваться к ним: что, мол, и створилось у мужиков?

Парень слушал, покрываясь темным румянцем. Внове было все: и это дорожное содружество, и едкий разговор, и шутки с салом, с намеками на то, чего он еще не пробовал ни разу в жизни. И теплая ночь, и огни, и звезды в вышине над головою…

Утихали шутки и молвь. Иные уже задремывали. В темноте тихим журчанием лилась речь старого ратника, что сидел в стороне и не участвовал в озорных байках. И сейчас парень, перевалясь поближе, стал тоже вслушиваться в неторопливый говорок:

– А што ты думаешь? Идем, значит, на ворога, и никто не благословил? Не-е-ет! Так не быва-а-ат! Сергий, он, конешно, и люди бают! Дак што, коли ты не видал? Люди видели! Ен ведь не в злате, не в серебре, он по-простому, в рясе холстинной, залатанной, в лапоточках, и не у княжеского крыльца, не-ет! Там-то свои попы да архимандриты благословляли, ето конешно! А ен так-то, при дороге стоял да нас, мужиков, благословлял – значит, весь народ московский! Не бояр там, не князя, а народ! И стоит, значит, седенький такой, невеликий росточком, и руку поднял, и таково-то смотрит на всех: из глаз ево ровно свет струит! Ну и… на травке стоит, а которые пониже кланялись, значит, иные в пояс, а кто и в ноги ему падал, дак те вот видели! Стоит, бают, а травы-то и не примяты вовсе, как словно иголками торчат, и он-то на самых, можно сказать, вершинках трав стоит, не стоит, а парит в воздухе словно! Такая, значит, святость ему дадена! Вота как! А ты баешь – татары! Да коли Сергий призовет, дак и небесное воинство за нас выстанет в бой!

– Ну дак… – нерешительно протянул кто-то из слушателей. – А совсем бы отворотил беду?

– Нельзя! – решительно потряс головою старый ратник. – За грехи, значит, и так! Должно человеку во всем труд свой прилагать, как уж ветхому Адаму сказано было: «В поте лица!» Господь, он строго блюдет! Ты поле пашешь с молитвою? Дак все одно пашешь! А стоит залениться, проспишь ведро, и дождь падет, и хлеб замокнет у тя… А коли все силы прилагашь, без обману, дак и от Господа тебе помочь грядет! Ну и на рати такожде! Сказано: готовь коня к бою, а победа – от Господа! Станем дружно, и Господь защитит. Побежим – тогда и от Вышнего не станет помоги… Спите, мужики! – окоротил он сам себя и начал укладываться, а парень, привалясь к спине родителя (оба укрылись одним армяком), долго не мог уснуть, смотрел, как роятся звезды над головою, представляя то великана с его женой, наверно веселой красивой бабой в пестром сарафане, то Сергия, который стоит на вершинках трав и благословляет проходящих мимо пеших ратников, потом заснул. А звезды, спелые августовские звезды, тихо мерцая, поворачивались у него над головой, и кто-то великий и несказанный под неслышные переговоры звезд благословлял от выси спящую московскую рать.

Глава восьмая

На всех перипетиях боя с ордой, как и на выяснении того, на какой стороне Непрядвы все-таки происходила битва (всего вернее, на левой, в треугольнике, где татары, стеснясь, лишались свободы маневра), и где помещался засадный полк, решивший исход сражения (а он и по летописи стоял справа, в дубраве), и какова была роль Олега Рязанского, по сути охранявшего тылы московской армии, – мы останавливаться не будем, как не касался этого и автор жития. Обо всем этом сказано нами в другом месте ее и в другой книге. Но о молебствии Сергия во время сражений надобно сказать обязательно.

Сергиево послание, полученное накануне сражения, очень помогло Дмитрию с Боброком перевести полки через Дон. Многие воеводы колебались, многие не верили, что литвины, идущие от Одоева на соединение с Мамаем, так-таки не вступят с битву. Но уже после Сергиева призыва показалось соромно медлить! В осеннем тумане ратники начали по наплавным мостам и вброд переходить реку. Повторим: там, где мельче, выше устья Непрядвы, и где татарам предстояло, наступая, все более и более смыкать свои ряды, треть – и лучшая треть армии! – ушла в засаду, вызвав смутное опасение у Дмитрия, которому нашептывали: мол, всю рать строят у нас одни Гедиминовичи! На правом крыле кто стоит? А ну как Ягайле в помочь! Но – превозмог. Не послушал шептунов. И – ко благу.

Только уж и сам решил выстать напереди. Бренку велел надеть свою княжескую алую ферязь, властно приказав: «Знамя будете возить над ним! Я поеду в передовой полк!»

– Обнимемся, Миша!

Не слезая с седел, они обнялись и троекратно поцеловались. Дмитрий поскакал, уже не слушая и не слыша кликов воевод, пытавшихся остеречь и остановить своего князя. Да было и не можно что-либо содеять, начинался бой.

Ватага, к которой пристали плотники, отец с сыном, оказалась в самом челе передового полка. Ратник, что вел ватагу, уже не балагурил больше, посвистывая и хмуро взглядывая в туман, подтачивал наконечники стрел. Крестьянин-богатырь, уложив в траву свою безмерную рогатину, медленно, истово жевал краюху хлеба с крупной очищенной луковицей, которую, откусывая, макал в серую соль. Кто молился в голос, кто про себя, беззвучно повторяя святые слова. Отец-плотник тихо выговаривал сыну, дабы не лез вперед, но и не бежал, а стоял у него за плечом. Сын почти не слушал родителя. Оттуда, из тумана, доносило глухой ропот и ржанье татарских коней. И сейчас так ему чаялось удрать, забиться куды в овин, затянуться под снопы – авось не найдут! Такой страх объял, вздохнуть и то трудно становило. Сырой, настоянный на травах туман забивал горло, казался горьким дымом… Меж тем розовело. Неживою рукой принял он от отца баклажу с теплым квасом, отпил, стало легче. «Господи! – шептали уста. – Господи! Пошли как всем, так и мне!»

Боярин подъехал. Кусая ус, стал обочь. Умный боярин: не кричал, не махал шестопером. Дождав, когда мужики сами, завидев его, начали вставать, наклонил голову и, больше руками, чем словом, подъезжая вплоть, начал ровнять ряды.

– Плотней, плотней станови! – приговаривал. Рогатину в руках у парня, взявши за древко, утвердил, положив на плечи родителя. – Так держи! – сказал. – И сам уцелеешь, и батьку свово спасешь!

Мужики отаптывали лаптями травы вокруг себя – не запутаться бы, невзначай! Кто еще торопливо дожевывал, кто отпивал последний глоток, но уже туман прокинулся, и запоказывались бесчисленные татарские ряды, и крик донесло сюда, горловой, далекий. И тут многие поднялись руки, сотворяя крестное знамение, и уже после того, поплевав на ладони, крепко брались за оружие, ощетиненным ежом готовясь встретить скачущих татарских кметей.

И что тут, как тут? Парень прикрыл глаза, теперь уже и желанья бежать не стало. По сторонам падали стрелы, охнул рядом, схватясь за предплечье, мужик, пал на колени второй, и вот уже близь оскаленные конские морды, и режущий уши свет, и только вымолвить остало вдругорядь: «Господи!» – как мужики пошли пятясь, назад, и он пошел, неволею, вместе со всеми, и в эту пятящуюся плотную толпу русичей врезалась ясская конница… Побежали бы, но уж и некуда стало бежать! Задние не бежали тоже, а лишь уплотнялись. Старик-плотник, ринув рогатиною, попал в коня, но тотчас непослушное древко вырвалось у него из рук вместе с промчавшейся лошадью. Он наклонился и чуть не погиб, но сын спас: слепо, не разжимая глаз, ткнул перед собою, и всадник с гортанным горским криком проскакал мимо, рубанув кого-то другого. Великан, что тоже отступил вместе со всеми, уставя свою рогатину, тут глухо крякнул, отемнев лицом, и поднял, поддев, комонного над седлом. Подержал дрыгающее тело, стряхнул под копыта другорядного скачущего коня и пошел работать, словно бы на покосе копны метал, расшвыривая вспятивших всадников. Одного, настырного, рыкнув, когда тот поднял скакуна на дыбы, пронзил рогатиною вместе с конем и на затрещавшей рогатине, с малиновой от натуги шеей, поднял дико взоржавшего коня вместях со всадником и бросил позадь себя, едва не придавив соседнего мужика. Ихний старшой меж тем опорожнял колчан, пуская стрелу за стрелою в скачущих на него комонных. Потерявши половину ватаги, отбились. Яссы отхлынули, но и тотчас ринула на них теперь уже татарская конница.

Там, в глубине рядов, люди стонали, падали, задыхались, давя друг друга. Тут, впереди, обломивши рогатины, мужики взялись за топоры. Великан все так же без устали работал рогатиною, снопами раскидывая ратных, но вот и его застигла чья-то сталь, и, постояв, точно дуб, на раскоряченных толстых ногах, он пошатнулся и рухнул, еще не понимая совсем, что убит. Лишь перед глазами, уже застилая их красною пеленой, пронеслось видение: его Глаха, веселая, хохочущая, на стогу, вся в сене, и он силится докинуть, закинуть ее новой копной – и не может, не здынуть рук, а хохот не то ржанье все громче, громче… Тише…

Парня срубил татарин на глазах у отца.

– Ону-у-уфрий! – дико выкрикнул плотник, завидя падающего сына. «Как матери, матери как скажу, что не уберег!» – тенью пронеслось в голове. И отчаянно кинулся вперед, уже без рогатины, без топора, даже и без шелома, и не почуял, как татарская сабля смахнула ему пол-лица, – только дорваться бы!

И дорвался и цепкими руками плотника сорвал убийцу сына с седла, сверкая обнаженными зубами и костью, поливая противника кровью, добрался-таки до горла и начал душить. Татарин был дюж и грузен, но, узрев над собою это наполовину срубленное лицо, обнаженный череп и зубы под сумасшедшими бешеными глазами, перепал, опустил повод и сейчас толстыми слабеющими пальцами рвал и царапал и не мог оторвать от горла когтистых рук старика. Так и свалились оба в месиво, в кашу из земли и крови, и чьи-то кованые копыта докончили жизни этих двоих, так и закостеневших в смертельном объятии… Такое творилось там, в передовом полку…

Ото всей ихней ватаги оставалось двое: кметь, уже опустивший колчан и теперь отбивавшийся саблей, и чернобородый мужик с топором. Остались всего двое, когда после залпа из арбалетов и ливня железных стрел, скосивших поределые ряды русичей, в разрыве мятущихся конских крупов и морд показалась идущая вперед, уставя алебарды, в сверкающих литых панцирях, генуэзская пехота.

Ратник пал, дважды взмахнувши саблей. Тот, что с топором, изловчась, свалил одного фрязина, но тут и сам, раненный в бок, начал заваливать под ноги идущим. А там, позади, кто-то визжал надрывно, полузадохнувшись от тесноты, выдираясь из гущи тел, кто-то крестил топором; и пятились, и падали, падали под железными стрелами гуще и гуще, и все не хотели бежать. Били наотмашь, отплевывая кровь и пену, сами валились на фряжские долгие копья-топорики, пригибая оружие к земле, и умирали, не отступая. Стремительное поначалу движение татарских трей замедлилось. Кони, горбатясь и храпя, лезли по трупам. Копыта, выше бабок замаранные кровью, проваливали в скользкое месиво тел. Весь передовой полк «пал костью», так и не отступив. И это было еще только самое начало сражения!

Микула Васильич Вельяминов и князь Федор Романович Белозерский, воеводы передового полка, сделали что могли, отбив три конных приступа и порядком-таки измотав латную генуэзскую пехоту. Но ордынцы валили кучей. Все новые и новые ряды словно бы выходили из небытия, как в сказке той, где герой рубит и рубит, а вражеские воины, вместо того чтобы падать, только умножаются в числе.

Федор Романыч уже был убит, когда Микула почуял, понял вдруг, что полк погибает. Он сжал зубы, поднял отяжелевшую руку с саблей, по локоть залитую кровью. Под ним ранили уже третьего коня. Скользом прошло в сознании: отступить, уйти? Не мог он оставить умирать свою погибающую рать! Этих вот мужиков, что задыхались от тесноты, но бежать не хотели! А из всей дружины комонной осталось всего четверо или пятеро детских да израненный стремянный еще чудом держался в седле.

– Уходи, господине! – крикнул ему слуга.

Микула кивнул и, поднявши саблю, поскакал вперед. Жизнь надо было продать как можно дороже. Еще и то помыслилось скользом, что сегодня он наконец уравняет себя с казненным братом Иваном и не станет этого вечного молчаливого укора совести.

– Ты веси, Господи! – прошептал.

Конь скоро грянул о землю. Стремянного арбалетною стрелою сбили с коня. Двое оставших детских яростно рубились с целою толпою татар. Микула с трудом выпростал ногу из-под конской туши, хромая, пошел встречь. Кинувши щит, взял саблю в левую, а в правую свой шестопер воеводский. На него двигались фряги с алебардами наперевес. «Эти еще чего тут?!» – бледно усмехнул он и, дождав, когда латинское оружие проскрежетало по кольчуге, ударом в висок свалил первого фрязина, отбив саблею новое острие, оглушил второго. Фряги испуганно раздались в стороны, и он вновь очутился пеший в толпе комонных татар… Кажется, с него сбили шелом. Больше Микула ничего не помнил.

Глава девятая

Истребив передовой полк, чему очень помогла латная генуэзская пехота, впрочем и сама потерявшая многих бойцов, ордынцы обрушились на строй большого полка и, обходя его берегом Непрядвы, одновременно на полк левой руки.

Кто тут был виноват? Первою побежала московская городовая рать, «не навычная к бою», по словам летописца, – ополчение, составленное из необстрелянных ремесленников, мелких купцов, уличных разносчиков да боярской челяди, привыкшей хватать куски с господского стола, – из того разнообразного люда, что наполняет столичные города и почти всегда бывает нестоек в бою и легко подвержен панике, в чем была беда и позднего Рима, и Константинополя, и, увы, Москвы, уже в четырнадцатом столетии. Почему побежали? Те татары, что брели правым берегом Непрядвы, тут, ближе к устью, стали переплывать на левый берег, где начинался бой, и, когда их ряды запоказывались из кустов, достаточно стало крика: «Обходят!» – как начался пополох. Лев Морозов, пытавшийся остановить бегущую рать, был сбит с коня и убит едва ли не своими же кметями. Справедливости ради надо сказать, что бежали не все. Но фланг был открыт.

Ратники рассыпались по полю, и началась та беспорядочная битва-погоня, которая обычно предшествует разгрому. Там кучка пешцев, отступив, тыкала копьями в вертящегося на коне окольчуженного всадника, там трое татар гнались за русским боярином, там кто-то уже лупил доспехи с мертвого, не видя, что к нему скачут, сматывая арканы на руки, двое татарских богатуров. Там пеший ратник в доспехах бешено отбивался от четверых комонных, вступивших его и машущих саблями… Кмети брели и бежали по полю. Кто падал, притворяясь мертвым, и, дождав, когда пролетит мимо конная татарская лава, подымался вновь. Рубили и вязали бегущих, отбивались, становясь спинами друг к другу, «ежом», недоступным напуску конницы. Отбившись, разбредались вновь в поисках своего боярина, своей дружины или собирались опять кучками и шли куда-то, уставя рогатины… И уже в эту человеческую кашу, в эту мятущуюся толпу трудно было, да и невозможно, и незачем бросать какие-то свежие рати, да и кого бросать, да и кому?

Пал московский воевода левой руки, а ярославские князья, оба, едва удерживали вокруг себя охвостья своих рассыпавшихся по всему полю дружин. Но битва шла, шла с прежнею яростью, ибо и татары, одолевавшие тут, не могли устроить должного порядка и собрать воедино свои наступавшие – все-таки наступавшие! – полки. И все новые и новые разноплеменные ватаги устремлялись сюда, обходом, мимо яростно гнущегося, но пока еще не сбитого со своих рубежей большого полка. Где стон стоял и скрежет от копейного и сабельного скепания, ржали кони, кричали яростно кмети, поломавши копья, рубясь уже топорами, залитые своей и чужой кровью, теснились, падали, устилая землю трупами, и все еще бились, бились не уступая, ибо настал час, когда даже и молодые воины в ярости начинают забывать о смерти и павший, умирая, зубами грызет врага, меж тем как слабеющие пальцы уже выпустили засапожник и очи замглило смертною пеленой.

Правое крыло рати стояло прочно. Тут и татар было помене, и окольчуженные новгородские удальцы бились насмерть, да и Ольгердовичи, оба, бросившие кованую рать лоб в лоб наступавшей татарской коннице, – тут были крымчаки, караимы да касоги, – сумели разом остановить катящий на них вражеский вал, а там пошла уже работа рогатин и долгих копий, работа сабель и сулиц, и ордынцы, не выдержав, скоро покатили назад. Еще и еще приступ, ратники уже рвались вперед, бить, догонять и лупить доспехи с побежденных. Но там, слева, шел бой, и неясно было – кто побеждает? А потому воеводы правого крыла удерживали своих от напуска, сожидая хотя каких вестей из большого полка и от князя. А в четырех верстах отсюда татары уже прорубались к знамени, и Миша Бренко, прошептав побледневшими губами: «В руце твоя предаю дух свой!» – смерть уже реяла над ним, и он чуял, что смерть, – поднял княжеский шестопер и опустил его куда-то в сабельный блеск, в визг, в яростные, оступившие его конские морды, и бил вновь, вновь и вновь, пока от ударов копейных не прорвалась кольчуга под панцирем, покуда не грянулся конь, покуда (и это понял последнее) жадные руки не сорвали с него княжеский алый охабень и серебряную гривну, что, балуясь, носил он старинным побытом на шее вместо ожерелья… Рухнуло подсеченное червленое знамя, не стало княжого стяга над полками, по бранному полю скакали вразброд, то догоняя, то рубясь, то уходя от погони, останние воины боярских дружин, и уже всяк дрался за себя, спасая жизнь и не думая теперь о большем.

Глава десятая

В те самые часы, когда тут отчаянно рубились и погибал, не отступив, передовой полк, и разрушилось левое крыло армии. Сергий в своем монастыре на горе Маковец стоял на молитве. Шла праздничная литургия в честь успения Богоматери, вечной заступницы, являвшейся некогда в келью преподобного, дабы ободрить молитвенника своего. И сейчас, произнося священные слова, приготовляя причастную чашу с дарами, Сергий чуял за спиною своей как бы дуновение, как бы веяние божественных крыл. Незримая, она была рядом. Иноки, взглядывая порою на своего игумена, тихо ужасались непривычно-остраненному, неземному и вместе полному настороженной муки лицу преподобного. Длится служба, поет хор, там, за бревенчатою стеною церкви, – лесные далекие осенние дали, курятся мирные дымы деревень, тускло желтеют сжатые нивы, легкими всплесками золота обрызгала осень темные разливы боров. Покоем и миром дышит земля, внимающая сейчас стройному монашескому пению.

Мы промчимся сквозь холод и время туда, где нас еще нет, станем, незримые, за спинами монашеской братии в душной толпе прихожан. Узрим лица, полные любовью и верой, обращенные туда, где великий старец в простых крашенинных, едва ли не убогих ризах служит литургию, весь сосредоточенный на едином богослужении, подымающий очеса горе, проникнем в алтарь, увидим, как его рука бережно переставляет потир с вином и хлебом с жертвенника на престол, как он приостанавливает длань, замирая на мгновение, как вздрагивают его брови и едва приметная складка печали прорезает лоб.

Он спрашивает о чем-то, не слышимый нами, канонарха, и тот, вздрогнув, подает преподобному свечу. Сергий отсылает единого из братии отнести ее к иконе Спаса, туда, где ставят поминальные свечи и горит уже целый жаркий золотой костер, произносит:

– Помяни, Господи, новопреставленного раба твоего Микулу Васильича! – и крестится. И вскоре: – Помяни, Господи, раб твоих, князя Белозерского Федора с сыном Иваном!

Длится служба. Чередою подходят к причастию иноки и миряне. Сергий причащает, протягивая крест для поцелуя. Он внешне спокоен, миряне не замечают ничего, но иноки, изучившие игумена своего, в великом трепете. Таким отрешенным и строгим Сергий не был, кажется, никогда. Они беспрекословно ставят все новые свечи, называя новопочивших: Льва Морозова, Михайлу Иваныча Акинфова, Андрея Серкиза – всех тех, кто приезжал к нему накануне битвы вместе с великим князем и чьи судьбы взял в ум и в душу свою преподобный, и сейчас по нездешним толчкам в груди (словно обрываются тонкие, натянутые, незримые струны) он не догадывает, нет, он знает, кто из них в этот вот именно миг убит и чья душа отлетела к Господу.

– Запиши в синодик, – говорит он негромко, как только последние причастившиеся отходят, – Михайлу Бренка и инока Александра Пересвета!

Канонарх беспрекословно записывает, ставит свечи. Крупный пот капает у него с чела. Он верит и не верит, точнее, верит, но ужасается верованию своему. Преподобный Сергий знает и это! Ведает о сражении, которое идет за сотни поприщ отсюдова, именно в этот день! Ведает, как оно идет, ведает и о тех, кто погибает в битве, – возможно ли сие?! А ежели возможно, то кто же тогда ихний игумен, ежели не святой, отмеченный и избранный Господом уже при своей жизни!

– Запиши еще: Семен Мелик и Тимофей Волуй! – строго говорит Сергий.

– Многие убиты? – робко, со страхом и надеждою ошибиться переспрашивает канонарх.

– Многие! – возражает Сергий. – Но великий князь Дмитрий уцелеет! – И на немой, рвущийся крик, на незаданный вопрос об исходе сражения отвечает: – Не страшись! Заступница с нами!

Видение гаснет. Мы уже не видим лиц, не слышим сдержанного шепота, и мерцающие свечи претворятся в золото осенних берез. Иные шумы, шумы сражения на Дону, слышатся окрест. Длится бой.

Глава одиннадцатая

Князь Дмитрий, добравшись до рядов большого полка, нос к носу столкнулся с воеводою Иваном Родионычем Квашней. Боярин аж замахал руками:

– Нельзя, княже, туда!

– Миша Бренко у знамени! – возразил Дмитрий. – Я веду кметей на бой и смерть, и я должен быть впереди!

– Не оберечь мне тебя, княже! – опасливо вымолвил Иван Родионыч в спину Дмитрию.

– Рать береги! – возразил через плечо Дмитрий, и такое холодное упорство послышалось в голосе великого князя, что боярин, тихо ругнувшись про себя, отступил. Боброк ушел, а без него тут… Не за руки же имать великого князя владимирского! Да и не до того стало. Почти тотчас запели рожки, грянули цимбалы, и уже, прорвавшись сквозь ряды передового полка и в обход, устремили на них первые ордынские всадники…

Бой не бой. Скорее, ряд коротких приступов, тотчас и с уроном для врага отбиваемых. Бой шел там, впереди, где стоял, умирая, пеший передовой полк, и – кабы выстоял – двинуть вперед, обнять неприятеля крыльями войска… Кабы выстоял!.. Три захлебнувшиеся атаки конницы и роковой натиск генуэзской пехоты, все это заняло меньше часа, и в час тот уложились тысячи жизней передового полка. Иван Квашня только лишь начал медленное движение вперед – только начал, все-таки начал! Не выдержала кровь! – когда сквозь полегшие ряды передовых татары двинули тучей. Все ж таки не дураки были и ордынские воеводы, поняли, что к чему: в стесненных порядках полков не волнами приливов и отливов, что в тесноте разом погубило бы ихнюю рать, но плотно сколоченными массами, раз за разом, одну за другою, повели на приступ русских рядов свои стремительные дружины. И тут вот, когда обрушилось на главный полк, и ливень смертоносных фряжеских стрел сокрушил первые ряды, и когда слева начали обходить, ломя левое крыло войска, стало Ивану Родионычу не до князя, ушедшего вперед. Срывая голос, гвоздя шестопером, удерживал он и заворачивал вспятивших, раз за разом бросая в ошеломительные контратаки свою кольчужную рать (и мало же осталось от них к исходу боя!), и уже Андрей Серкиз, врезавшись в отборный донской полк Мамая, остановил, поворотив, бегущих, покрыл поле трупами и сам достойно лег в сече, и уже закладывало уши от стона харалуга, криков и ржанья коней – не до князя было!

А Дмитрий, достигший-таки передовых рядов большого полка (тоже бледен, пятнами лихорадочный румянец по лицу), когда татары пошли на приступ, ринул коня вперед и (рука была тяжела у князя) первым ударом свалил скачущего встречь всадника. И рубил, рубил, рубил… Качнулся конь, рухнул на передние колени, поливая кровью траву. Подскочившие со сторон детские выпростали ноги в востроносых зеленых тимовых сапогах из серебряных глубоких стремян, оттащили, живо подвели второго коня. Князь дышал задышливо, грудь ходуном ходила, но, отмотнув головою, тотчас вновь ринул в бой. И опять бил, и бил, и бил в круговерть железа, в конские морды, в чьи-то головы, бил в исступлении сечи, радостно, отчаянно, гневно, бил саблей сперва, после обломком сабли. Затем булавой, усаженной стальными шишками, и булава, на лопнувшей паверзе (не удержала рука), улетела куда-то под ноги, под копыта коней, и вновь у него в руке оказался поданный стремянным крепкий меч. Когда и новый конь стал заваливать вбок, падать, около князя уже не оказалось стремянного. Вал наступающих прошел сквозь и мимо. Князь в избитых доспехах, всего с двумя детскими, оказался на земле. Он дышал уже хрипло, немели длани, горячими толчками ходила кровь, он бы не воспротивил теперь, ежели бы его взяли под руки и отволокли в тыл, в товары. Но некому было подобрать князя, некому отволочь. В короткой мгновенной ошибке пали оба детских, и Дмитрий пошел, по какому-то смутному наитию, плохо уже видя, что вокруг, пошел вправо. Быть может, помысливши о Боброке и не догадав совсем, что не пройти ему полем бранным семи потребных верст, ибо тотчас окружили его четверо, по доспехам признавши боярина. Слава Вышнему, княжеского алого корзна не было на нем! И опять Дмитрий, харкая и задыхаясь, бил и бил мечом, отшибая оскаленные морды коней и копейные стрекала. Кто-то подскакал сбоку, свалил одного из татар, ошеломил булавою второго, двое оставших отпрянули посторопь, почуявши, что добыча не по зубам.

– Князь? – вопросил воин.

Дмитрий кивнул головой.

– Не забудь, княже. Мартос меня зовут, из дружины брянского князя я! – прокричал воин. – Стой здесь, приведу коня!

Но Дмитрий не стал ждать. Почти не понимая, что делает, пошел снова туда, на север, к далеким дубам, где были Боброк и брат Владимир, где можно было спастись, откуда, Бог даст, ускачет к себе на Москву.

На него снова ринули. И вновь, мокрый, кровавый и страшный, в клокастой бороде, в избитых доспехах, подымал он меч, гвоздил и гвоздил, задыхаясь, хрипя. И, как ратник Иван звал матерь, так князь Дмитрий звал жену, и детское было, смешное: пасть ей в подол лицом и плакать и каяти, что не вышло из него героя, что не может, не в силах он, и что потеряна рать, и что скоро сам Мамай придет на Москву.

Он падал, вставал. Снова шел, рука, сведенная судорогою, застыла на рукояти меча – не отлепить! Неживую, подымал все же и снова рубил невесть по чему, и вновь кто-то спасал его, и куда-то вели, узнавая, и уже в полусне, в истоме смертной увидел, как положили его ничью на землю и его же мечом, вывороченным из скрюченных пальцев, срубили несколько зелено-желтых, золотых березок и обрушили сверху на него. И больше князь ничего не помнил, не слышал, не зрел, ни короткого смертного боя его спасителей с татарами, ни падения мертвых тел и всхрапнувшего коня, что едва не упал, споткнувшись о могутное тело князя, и того, как отхлынул бой, ни далекого пенья рожков русской рати – Дмитрий был в глубоком обмороке.

Глава двенадцатая

Здесь, на Маковце, не видно, как, дождав выхода последних татарских полков (Мамаю нечем будет контратаковать русские ряды) и перемены ветра (русские стрелы полетят по ветру), Боброк выводит из дубравы засадный полк, не слышно серебряных труб и рева ратей, не видно, как поворачивает бой и татары бегут, утопая в Непрядве, и, спасая свои жизни, устремляются в степь. Но светлая весть о победе доходит до Сергия. И он изможденно подымает очеса горе: «Слава тебе, Господи сил! Даровавшему победу слава!»

Мамай еще будет рвать и метать. Он соберет новое войско, которое без выстрела перейдет на сторону Тохтамыша, он, забравши казну, побежит в Кафу, надеясь на генуэзскую помощь, и вчерашние союзники перережут ему горло, посчитавши ненужным для себя этого варвара, обман которого они даже не сочтут изменою. А Ягайло, прослышав об исходе сражения, уведет свои полки «столь быстро, как будто бы за ним гнались».

А дальше? А дальше, увы, последует новая и ненадобная пря с Олегом Рязанским, и в заключение, после пиров, торжеств и победных славословий, придет Тохтамыш…

Глава тринадцатая

В эти последние годы своей жизни скромный троицкий игумен, отвергший от себя высшую церковную власть, невзирая на то (а может быть, как раз именно поэтому), становится духовным главою страны, и его роль сравнима разве что, ежели брать новое время, с ролью Махатмы Ганди в Индии. Сергий советует власть имущим, Сергий мирит князей, именно Сергий через своего любимого ученика Федора Симоновского добивается, чтобы Киприан занял место главы русской церкви! И не вина Сергия, что Киприан не смог этого поста оправдать. Покойный Алексий навряд покинул бы Москву при подходе Тохтамышевых ратей и уж наверняка не сдал бы города. А взять каменную Москву штурмом при достойной обороне стен Тохтамыш, разумеется, не мог. Наконец, именно Сергию удалось помирить Олега Рязанского с Дмитрием в час, когда судьба княжества, вследствие затеянного Дмитрием неудачного похода на Рязань, повисла на волоске. (Да что там княжества! Всего великого княжения московского! Так что этот подвиг Сергия сопоставим разве что с самыми блестящими дипломатическими успехами, которые возможно найти в мировой истории.) А говоря о призвании Киприана, не забудем, что Федор Симоновский не без усилий преподобного стал духовником великого князя и в этой своей ипостаси многое мог и умел.

Племянник Сергия Радонежского, сын его брата Стефана, Федор Симоновский был тоньше, изящнее, духовнее своего родителя. Духовность перенята была им (в той мере, в какой ее вообще можно перенять), конечно, от «дяди Сережи», от Сергия. Та немного ревнивая любовь, которую испытывал великий старец к своему племяннику (сходная, пожалуй, с любовью Христа к Иоанну, принявшему, после казни Учителя, к себе в дом его матерь Марию и написавшему позже самое мистическое из Евангелий), любовь эта не на одних давних воспоминаниях строилась. И Сергий понимал, что делает, намеря поставить Стефанова сына преемником своим. Однако те незримые часы, что отсчитывают сроки нашей жизни, заставляли Федора торопить и себя и время. Ему недолго назначено было жить после Сергия, и потому симоновский игумен спешил. Он ушел из дядиного монастыря и стал игуменом в Москве, в Старом Симонове, потому что не мог и не должен был ждать. Он переделал великое множество дел за годы своей жизни и умер в сане архиепископа Ростовского, духовного главы той земли, откуда когда-то изошли в Радонеж его дед с бабкою, разорившиеся великие ростовские бояре. До того Федор сумел побывать и в Царьграде, и во многих градах иных, а ныне, уговорив вместе с дядею великого князя московского, готовился выехать в Киев за владыкой Киприаном.

Дмитрий не сразу согласился на этот посыл. Он перемолчал, когда с ним в Троицкой обители заговорил об этом Сергий Радонежский. Поручив преподобному основать новый монастырь в честь одоления Мамая, Дмитрий как бы откупился на время от настырных старцев. Но откупиться от Федора, как-никак своего духовника, оказалось куда сложнее.

До Дмитрия давно уже дошли вести о поставлении Пимена, как и о том, что Митяй был, по-видимому, убит и в убийстве этом, во всяком случае, повинен и Пимен. Но все же принять «литовского прихвоста», когда-то изгнанного им из Москвы…

Князь сидел, большой и тяжелый, угрюмо утупив очи в пол и лишь изредка взглядывая в светлостремительный лик великокняжеского духовника.

– Церковь православная в обстоянии днешнем, пред лицом католиков и бесермен, должна быть единой! В сем залог спасения Русской земли!

– Но Ольгерд…

– Ольгерда нет! И такого, как он, не будет больше в литовской земле!

– Почто?

– Кончилось ихнее время! Ушло! Умрет Кейстут, и в Вильне воцарят римские прелаты. У православных Литвы ныне единая заступа – мы! И не должно создавать иной! Не должно позволять католикам ставить своей волею православного митрополита, который затем сотворит унию с Римом или же вовсе обратит всю тамошнюю православную Русь в латинскую веру! Отложи нелюбие свое, княже, и поступи так, как советует тебе глас церкви Божией! Люди смертны. Смертен и Киприан! И ты смертен, князь, и я, твой печальник! Но бессмертен Господь, нас осеняющий, и вера Божия не прейдет в Русской земле, доколе иерархи ее будут неколебимо блюсти заветы Христовы. Отложи нелюбие, князь, послушай гласа разума, им же днесь глаголю тебе!

В тесном моленном покое княжеском тихо. Слегка колеблется пламя высоких, чистого, ярого воску свечей. Мерцают золото, серебро и жемчуг дорогой божницы. Лики святых, оживая в трепетном свечном пламени, пристально и сурово внимают наставительной беседе, и князь, вскидывая очи, видит, что и они смотрят и тоже ждут его решения, и с горем, с трудом противясь тому, но уже и изнемогая, начинает понимать сугубую правоту Федора, Сергия и прочих игуменов, архимандритов и епископов, ныне дружно уговаривающих его согласить себя на Киприанов приезд.

Было жарко. Князь освободил из крученых шелковых петель на груди сканые пуговицы домашнего зипуна. Принял бы! Но так стыдно казало после давешнего срамного выдворения паки встречать литвина! (По-прежнему упорно болгарина Киприана называл литвином про себя великий князь.) И тем же молодцам, что вышибали Киприана вон из Москвы, теперь велеть устраивать ему почетную встречу? Однако сухощавый, строгий, с тонкими нервными перстами игумен Федор, читая без труда в душе Дмитрия, угадал и эту Князеву трудноту.

– Не реку о пастыре Киприане, но о человеке реку! Премного удоволен будет сей почетною встречей там, где прежде претерпел хулы и гонения! Труднота восхождения усиливает обретенную радость! Паки возлюбит тебя сей и паки будет служить престолу митрополитов русских, с таковою труднотою достигнув сей высоты!

Дмитрий поднял на своего духовника тяжелый, недоверчивый взгляд:

– Но почему именно Киприана?

– Для того ради, дабы не оторвать православных Великого княжества Литовского от Владимирской митрополии! Дабы все православные русичи, ныне и временно разлученные литвином, охапившим исконные киевские земли, окормлялись единым пастырским научением! Дабы и церковь православная, и народ русский, ныне сугубо утесняемый, не погибли в пучине времен, но воссоединились вновь, возвысились и воссияли в веках грядущих!

Не столько слова Федора – века грядущие слабо представлялись Дмитрию, – сколько убежденный, яростно-страстный и непреклонно-настойчивый голос симоновского игумена убеждал и убедил великого князя московского.

Дмитрий и допрежь того уступал силе духовной, не понимая вполне, но ощущая то высшее, что струилось от Алексия, от Сергия Радонежского и что присутствовало в этом пламенном игумене, которого едва ли не сам Сергий и назначил ему. Князь ослушался голоса церкви. А русская церковь той великой поры еще не стала ни канцелярией, ни рабой властей предержащих. Было кого и слушать!

Дмитрий встал. Будут еще уговоры боярские, толковня в думе княжой, многоразличная молвь на посаде, будут приходить к нему купеческая старшина и игумены монастырей, будет соборное, почитай, решение земли, во всех случаях, неясных по последствиям своим, предпочитающей то, что освящено обычаем и преданьем, – все будет! Но сейчас стоят в моленном покое княжеского дворца двое: великий князь московский Дмитрий Иваныч и его духовник, игумен Федор Симоновский, стоят и смотрят в очи друг другу, и князь говорит игумену:

– Будь по-твоему, отче! А за Киприаном сам и езжай! Тебя и пошлю!

Киприан, получивши посольскую грамоту и перечтя ее несколько раз, расплакался. Столько лет он добивался сего и уже приходил в отчаянье. И почему то, что должно было произойти тогда, когда был жив Филофей Коккин, когда казались возможными гордые замыслы объединить всех православных воедино, происходит только теперь? Воистину крестная дорога суждена рабу твоему, Господи!

Он встретил Федора, он говорил с ним, выяснив, что отношение к католикам у них одно и то же. Он с радостью устремил на Москву. Литовским князьям было в ту пору не до дел святительских, и потому отъезд Киприана никого из них не задел и не возмутил.

А Киприан тут только, поговоривши с игуменом Федором, начал понимать, как произошел удививший всех нежданный разгром Мамая этими русичами, не забывающими о благе страны прежде всего.

Прости, Господи, преосвященному митрополиту Киприану его невинную ложь, когда он занес в летописные харатьи, что будто бы сам встречал на Москве и благословлял князя Дмитрия, грядуща с победоносною ратью с Куликова поля! Прости, Господи, тем паче что не враз и не вдруг достался ему вожделенный московский владычный престол!

Глава четырнадцатая

Теперь мы должны понять, почему столь дружно выступившие против Мамая князья не пришли на помощь Дмитрию, когда явился Тохтамыш. Только ли в ослабе страны, в потерях воинов на Дону было дело?

Все, что делалось доднесь, являлось, говоря широко, исполнением воли покойного Алексия. Теперь же, после разгрома Мамая на Дону, эпоха сдвинулась, явились новые люди, жадные и нетерпеливые, и возник неотвратимый вопрос, что делать дальше? И вот тут Дмитрий под давлением новых советников заторопился, обложив данями вчерашних союзников своих. (До сих пор неясно, прав ли был Перикл, истративший деньги Афинского морского союза на строительство Парфенона и длинных стен. Всякое сильное центральное правительство защищает окраины свои от вражеских нахождений, но оно же и грабит окраины, сосредоточивая их богатства и силу в своих руках, и далеко не всегда тратятся эти богатства на строительство Парфенонов.) Но, во всяком случае, ничем иным нельзя объяснить, что низовские князья фактически не пришли на помощь Москве во время Тохтамышева набега. Ну а суздальские князья Василий Кирдяпа с Семеном – так те попросту перекинулись к новому хану, уговорив москвичей, оставшихся без руководства, сдать город.

Дмитрий, уехавший в Кострому собирать рать, не помышлял о сдаче Москвы, где как-никак оставалась Евдокия с детьми. Оставался и Киприан. Но вот вопрос: смог ли бы новый владыка, даже ежели бы и захотел, навести порядок в городе, где оставалась одна чернь (опытные воины и воеводы разъехались по своим деревням: шла осенняя страда, еще не завершилась жатва хлебов, да и никто из них не ожидал татарского нахождения)?

Не снимем вины и с князя Дмитрия. Он не только оказался посредственным политиком, оттолкнув от себя низовских князей, еще недавно, при живом Алексии, дружно выступавших «за един» и против той же Твери, и против Мамая. Он и полководцем оказался никудышным! Как можно было оставить Москву без воеводы, без опытного руководителя? Где был Боброк, коего Дмитрий оттолкнул, ревнуя к талану? (Судьба Боброка в чем-то чрезвычайно схожа с судьбою Жукова, отставленного от дел после войны. Вследствие чего была проиграна кампания в Корее.) Где были прочие толковые воеводы Москвы? Даже литвин Остей, прорвавшийся в город и первые дни успешно руководивший обороною, был послан не им, а, по-видимому, князем Андреем Ольгердовичем! Одной лишь удачной ошибки с татарами Владимира Андреича Серпуховского хватило, чтобы Тохтамыш предпочел отступить. Так можно ли было, не позорно ли было в этих условиях сдавать Москву! И вина в том, увы, на Дмитрии, а не на новом митрополите, малоизвестном московитам и зане неспособном овладеть ситуацией.

При сущем безначалии в городе началось невообразимое. Разбили боярские погреба, перепились, начались грабежи и всяческая неподобь. Киприан, увозя великую княгиню, с трудом вырвался из города. Хмельные защитники, отбив два татарских приступа, невесть с чего открыли ворота Тохтамышу. Город был завален трупами. Пожар истребил все книжные богатства, собиравшиеся Алексием многие годы, и все книги, свезенные в Москву из ближних монастырей и храмов.

Стыдного погрома этого Дмитрий так и не простил Киприану до самого своего конца.

Однако, как писали древние, и мы «на прежнее возвратимся».

Глава пятнадцатая

Еще не отшумели пиры, не смолкли колокольные звоны и ликования по случаю встречи нового митрополита и – подошло так – рождения нового потомка у Владимира Андреича, которого Киприану пришлось крестить, а Сергий, мало перебыв на Москве, направил стопы свои домой. Перед расставаньем они сидели с Федором в келье последнего в Симонове, вновь привыкая к спасительному одиночеству и тишине, отдыхая душой. Сергий давно уже не корил Федора даже про себя, убедясь, что племянник был прав, вырвавшись из укромной Троицкой обители сюда, на Москву. Сейчас преподобный сидел, слегка ссутуля спину, готовясь к долгому пути. (Обычаю своего пешего хождения Сергий не изменил и в старости.) Федор тоже сидел расслабленно и чуть потерянно, таким не видел его никогда и никто из братии, да и вообще никому, кроме своего дяди и воспитателя, не вверял игумен Федор сомнений своей души.

– Истинно ли то, что мы содеяли ныне? – вот о чем спрашивал сейчас Федор с мукою и тоской.

Сергий слушал его не шевелясь, глядя в трепетный огонек глиняного византийского светильника.

– Человек смертен! Вот ушел владыка Алексий. Скоро и мне! Наше время уходит, Федор, наступает иное, в котором надобнее такие, как Киприан, – с непривычною грустью вымолвил Сергий. – Мы были создатели, он – устроитель. Он сохранит митрополию, поддержит предание, и дело церкви Христовой продолжится в Русской земле. Чего ты хотел иного? Митяя? Пимена? Дионисия? Но последний – и нетерпелив и стар. И такожде не угоден Литве. А тех, кто станет излиха мирволить земной власти, мы не должны с тобою желать узрети на святом престоле! Господу надо служить паче жизни своей!

Федор молчит. Всею кожей ощущая правоту слов наставника, отвечает медленно:

– Мне ведомы его знанья, ум и талан. Киприан ставлен патриархом Филофеем и был его правою рукою, и он не допустит католиков на Русь, все так! Но меня страшит его суетность, его любование собой! Я не вижу в нем величия веры!

– Меня страшит иное, – помолчав, возражает Сергий. – Самолюбование всей земли! Грех гордыни навис над Русью и не окончил с битвою на Дону, но паки возрос в сердцах! Ведом тебе этот Софроний Рязанец? Тот, что сочинил для князя Дмитрия «Слово» о побоище на Дону?

– Ведом. Он, и верно, с Рязани. Из Солотчинского монастыря. Человек книжный. Принес с собою «Слово» некое о походе на половцев путивльского князя Игоря и, поиначив многое, по «Слову» тому написал иное, о днешнем одолении на враги!

– Ты чёл то, прежнее «Слово»?

– Чёл, но бегло. Строй речи там древен, местами неясен, но зело красив!

– То, прежнее «Слово», как баяли мне, являлось плачем, словом о гибели. Софроний же поет славу. И вместе с тем указывает чуть ли не четыреста тысяч убиенных русских ратников. А воротилась десятая часть… Что будут мыслить потомки об этом сражении? Учнут ли небрегать жизнями ратников, восславив толикое множество потерь? Мне страшно сие!

– Но ведь и вправду на Куликовом поле легла едва ли не треть войска!

– Треть, но не девять из десяти! Нельзя гордиться пролитой кровью, Федор! Некому станет пахать пашню и плодить детей. Земля должна жить, а для сего надобно отвергнуть гордыню ратную, заменивши ее молитвой и покаянием. Как сего достичь в днешнем обстоянии нашей жизни?

– Воззвать ко князю? – с нерешительною надеждой произносит Федор.

Сергий, отрицая, покачивает головой.

– Скорее ко Господу! Князя мог остановить, и то не всегда, один лишь владыка Алексий! И молиться ныне надобно так: сохрани и помилуй, Боже, Русскую землю, впавшую в непростимый грех гордыни и ослепления! Ибо ратная слава тленна, и удачи скоро смывает бедой. Дай, Господи, Русской земле мужества и терпения! Дай силу выстоять в бедах, но не возгордиться собой!

– Ты скоро на Дубну? – после долгого молчания спрашивает Федор.

– Да, возвожу новый монастырь по князеву слову!

И опять молчат. Где-то сейчас ссутулившиеся над листами плотной александрийской бумаги писцы прямым уставным почерком переписывают священные книги. Другие живописуют иконы, разрисовывают и золотят буквицы. Творится медленное, неслышное и благодатное, как просачивание воды сквозь почву, дело культуры. Неслышимое в лязге железа и бранных кликах, но безмерно более важное, чем все подвиги воевод.

Сергий смотрит в огонь, в полутьме чуть мерцает его лесной, настороженный взор. Худое лицо с западинами щек недвижно и скорбно. За бревенчатыми стенами келий – терема и сады, расстроившаяся, раз от разу хорошеющая Москва. Дальше – леса, поля и пажити, города и деревни, бояре, кмети, смерды, и все это множество людское духовною опорою своей числит (даже не ведая о том) вот этого одинокого старца, что встанет скоро, превозмогши временную ослабу плоти, и уйдет в ночь один, по глухой дороге, хранимый Господом, хранитель Русской земли.

К осени 1381 года Пимен воротился в Москву. Князь уже все ведал заранее. Четверо убийц Митяя были схвачены и казнены. Пимена, не давши ему встретиться с великим князем и отобрав священные регалии, умчали в Чухлому, в заточение. Киприан на недолгий, как оказалось, срок торжествовал победу.

Глава шестнадцатая

Биография Тохтамыша способна поставить в тупик любого исследователя. Полководец, провоевавший всю жизнь и значительное время шедший от успеха к успеху, хан, объединивший Белую, Синюю и Золотую Орду, то есть хотя бы в этом сравнявшийся с Батыем, любимец многих и многих эмиров и беков, политик, который, уже будучи разбит, дарит, по праву владения, незавоеванную Русь Витовту, многолетний соперник великого Тимура, хозяин степи (Дешт-и-Кипчака), памяти о котором хватило в народе на то, чтобы и дети его долгое время еще претендовали на ханскую власть в степи, – короче, любимец и баловень судьбы, предводитель сотен тысяч конных воинов, он, провоевавши всю жизнь, не выиграл меж тем ни одного, подчеркиваем, ни одного большого сражения! Политика его, та же борьба с Тимуром, была самоубийственной как для самого Тохтамыша, так и для всей Орды, а клятый поход на Москву оттолкнул от него сразу же всех возможных и верных союзников в русском улусе. К власти над Белой Ордой он пришел после четырех сокрушительных разгромов войсками Урус-хана, после чего был попросту избран огланами покойного победителя на освободившийся престол! Такими же разгромами оканчивались все его встречи с Тимуром. Мамая он победил потому, что войско Мамая без боя перешло на его сторону. А поход на Русь был волчьим, воровским набегом, решительно ничего не изменившим в расстановке политических сил, ибо Москва сохранила и великое княжение, и всю ту власть, которая была ею добыта в предшествующие десятилетия стараньями Калиты, Симеона и владыки Алексия.

И возникает недоуменный вопрос: почему?! Почему его столь упорно поддерживал и столь долго щадил Тимур? Почему белоордынцы из всех возможных чингисидов избрали именно его? Почему поддержала Тохтамыша Мамаева Орда? Что нашли, наконец, в этом гордом, властительном и бездарном эпигоне, похоронившем древнюю монгольскую славу, князья суздальского дома, решившие с его помощью переиграть уже проигранный спор с Москвой, на каковом пути потеряли они все, что имели допрежь, и едва не потеряли даже свои головы? Все это труднообъяснимо, точнее, необъяснимо никак!

И даже то спросим: да был ли Тохтамыш на самом деле? Или это сгущенный фантом, последняя воля степи, мечта огланов и беков восстановить утерянное величие кочевой державы, мечта, вполне случайно прикрепившаяся к смуглому юноше с горячими глазами, который упорно хотел драться, не умея побеждать, хотел быть (и был) правителем, так и не научившись управлять до конца дней своих?

Разумеется, о походе на Русь толковали многие ордынские беки, переметнувшиеся от Мамая к Тохтамышу, не утеряв желания сквитаться за разгром на Дону. И Василий Кирдяпа в многолетней злобе на Дмитрия понуждал нового хана к походу на Русь. И в конце концов смуглый горячий мальчик в ханском дворце решается на непоправимую для себя и Орды авантюру.

И вот еще один тягостный исторический вопрос: зачем? Великое княжение, более того, вотчинное, наследственное право владения владимирским столом осталось в руках Москвы. То есть никакого пересмотра сотворенного Алексием государства не произошло. С другой стороны, и дружественных, чистосердечных союзнических отношений после того не могло уже быть у Тохтамыша с Москвой. Чего же он добивался и чего добился своим набегом? Навести страх? На друзей не наводят страха, а подданных страхом отталкивают от себя. Приходится признать, что Тохтамыш попросту не понимал ничего в высокой политике, а личный опыт воспитал в нем только одно – жестокость (которая едва ли не всегда неразлучна с трусостью). Пото и бежал на ратях, не выстаивая сражения, как умел выстаивать неодолимый Тимур!

Так вот и состоялся пресловутый поход, лучше сказать – воровской набег Тохтамыша на Москву летом 1382 года.

Глава семнадцатая

Еще собирали урожай, все ратники были в разгоне, когда дошла нелепая весь, что Тохтамыш идет на Москву. И Евдокии как раз в ту пору подоспело родить! Было с чего заметаться великому князю. Кинулся было в Переяславль, но и там силы ратной не собрать было, а на Москве все советовали ему уехать в Кострому – собирать рати. Уговорили-таки. Уезжая, верил, что Киприан наведет порядню и оборонит город. Твердо помнил, как бессильно простоял Ольгерд под стенами Кремника и раз и другой. Не помыслил Дмитрий, что византиец Киприан так же оставит Москву, как когда-то покойный Филофей Коккин бросил свою Гераклею, и что, как только он уедет, останние большие бояре побегут вон из города, ему вслед. Только что опроставшуюся Евдокию решил не тревожить. Тронул коня.

Татары в этот час уже переходили Оку у Серпухова и явились под Москвою всего через час после отъезда Киприана и великой княгини.

Мы знаем, что Евдокия от Радонежа поехала в Переяславль, вослед мужу, счастливо избежав в Переяславле татарской погони. Знаем, что Киприан удалился в Тверь и что туда же уехал и Сергий Радонежский. То, что они добирались до Твери вместе, лесами, – возможное допущение, не более.

Владычный посельский Иван Федоров, вызванный Киприаном в Москву, всю ночь вместе с монашеской братией грузил книги, церковную утварь и прочее добро и развозил по погребам и каменным храмам Кремника, огненного опасу ради. Потом сопровождал великую княгиню с детьми и сейчас почти в бреду зрел, как делили караван в Радонеже, как великая княгиня с боярами тронула по дороге на Переяславль, а они, духовные, потянулись по узкой лесной тропе, и лес совсем уже близко надвинулся на них, полный тишины, шорохов и тонкого комариного звона.

Чуть не упав в очередную с коня, Иван поднял голову, поглядел в океан роящихся звезд и впервые ясно подумал об игумене Сергии.

Над лесом подымался узкий серпик молодого месяца. Издали донесло удары монастырского била. В обители Сергия начиналась служба. Иван, как и многие, поднял правую руку и осенил себя крестным знамением. На миг показалось, что они уже избыли беду, что все позади и можно, достигнув завороженной лесной твердыни, помыслить о своем спасении.

Что-то протрещало в ельнике. Матерый лось, испуганный ночным караваном, с громким беспорядочным топотом отбежал в глубину чащи. Проехали росчисть, на которой вдали едва брезжил огонек в волоковом окошке избы. И вот наконец встали над лесом островерхие кровли рубленого храма. Редкие трепетные огоньки мелькали там, за скупо высвеченной луною оградой. Монахи шли к полуночнице.

Иван, въехав в ограду и привязавши коня (успел, впрочем, вынуть удила из пасти и повесить коню к морде торбу с овсом), шагнул было, намерясь идти в храм, но почуял вдруг дурноту и пал у ног коня, а павши, мгновенно уснул и не чуял, кто и когда поднял его и занес в ближайшую келью.

Глава восемнадцатая

Проснулся Иван, проспав четыре часа мертвым сном, от громкого говора. Открывши глаза, долго не мог понять, где он и что с ним, пока кто-то голосом владыки Киприана не окликнул его: «Проснулся, Федоров?» В келье было тесно от председящих, и Иван поспешил встать, освобождая место на грубо сколоченном и застланном рядниною лежаке. Неровный огонь сальника выхватывал то устье черной русской печи, то простую божницу в углу, и Иван, даже пробудясь, не вдруг и не вмиг постигнул наконец, что он в келье самого преподобного и что тот вот старец, что сидит одесную его, и есть сам Сергий, а спор идет о том, уезжать ли знаменитому игумену из монастыря в Тверь, как полагает Киприан, или остаться, полагаясь на милость Божию.

– Татары сюда не придут! – спокойно и как-то почти равнодушно высказывает Сергий. – Но тебе, владыко, достоит уехать, так надобно… – Он молчит, выслушивая многословные и горячие уговоры Киприана, к которым постепенно присоединяется братия и многие из владычных бояринов. Молчит и глядит, как учиненный брат возится с печью, разжигая огонь. Сергий только смотрит, не помогая, положивши худые сильные руки на колени. Он приметно горбится и сейчас кажет очень старым. Не понять даже, слушает ли он. Скорее – внимает, и не уговорам, а звучаниям голосов собеседующих, что-то решая и взвешивая про себя. Огонь в печи разгорается, наконец Сергий молча встает и вдвигает в устье печи глиняную корчагу с водой. Он думает, и не о том совсем, что толкуют присные его. Он взвешивает сейчас на весах совести, все ли содеял, что должен был содеять поднесь. Ибо в шестьдесят лет время подумать и о возможном завершении жизненного пути. И усталость у него на лице – от этих дум, от того ему одному ведомого, что еще не раз придет Сергию исправлять ошибки неразумного духовного сына своего, князя Дмитрия, и что Киприан не может и никогда не сможет заменить Алексия на престоле владыки русской церкви. А посему ему опять предначертана трудовая духовная стезя, и крест его, несомый вот уже шесть десятков лет, крест, который некому передать покамест, становит год от году тяжелее. Он думает. Он не слушает и не слышит уже никого. Наконец подымает сухую, все еще твердую, рабочую руку, укрощая поток Киприанова красноречия.

– Я провожу тебя до Твери, владыко! – говорит он тем непререкаемым голосом, после коего всем остается лишь замолчать.

Слышен за стеной восстающий утренний ветер. Слышно, как топочут, переминаясь, кони на дворе. Слышно, как начинает булькать вода в горшке.

– После литургии! – добавляет Сергий и замолкает. И уже не говорит, что надо вьючить коней, ибо лесами возы не пройдут, а потому многую излишнюю рухлядь, вывезенную Киприаном из Москвы, придется оставить в обители на волю случая или проезжего татарина…

Глава девятнадцатая

Светает. В набитой нынче до предела церкви – стройное монашеское пение. Давно отошли в прошлое времена недоумений и споров. Иноки уже знают, кого, ветхого деньми и плотию, следует перевезти в дальнюю лесную пустыньку схимника Павла (и после литургии Сергий благословит и поцелует троекратно всех оставляемых). Знают, кто останет ухаживать за ними в лесу, когда будут скрыты церковная утварь, облачения и иконы.

Едва ли не впервые в жизни, во всяком случае в жизни на Руси, митрополит Киприан, добровольно уступив место троицкому игумену, не правит службу, а сам стоит в толпе мирян и духовных и в той же толпе, в том же ряду алчущих, принимает причастие из рук Сергия. Голубой, едва зримый свет ходит по престолу, когда Сергий протягивает руки за чашей с дарами, и келарь Илья, оставляемый среди других в Павловом скиту, помогая Сергию, внимательно и сурово следит за тем, как небесный огонь, свиваясь узкою полосой, заходит в чашу с дарами. Время ужасов и восхищений тоже прошло. Илья, как и другие, ведает о явлении огня во время иных служений их общего наставника и молча горячо благодарит Господа, сподобившего и ему наконец лицезреть дивное чудо. Ведают ли о том иные, стоящие в храме, ведает ли митрополит Киприан о том, что творится днесь в алтаре на престоле?

Смолкает хор, Сергий выходит с потиром, и Иван, во все глаза глядя на преподобного, неожиданно для себя оказавшийся первым, подходит к причастию, подтолкнутый кем-то в спину, – так ему страшно приблизить к знаменитому игумену. Так близко это сухое лицо с западинами щек, эти теряющие блеск, но все еще с рыжим отливом волосы, а глубокие лесные глаза старца смотрят сейчас прямо в душу ему.

– Подойди, чадо! – негромко произносит Сергий и, вкладывая ему в рот лжицею кусочек тела Господня, договаривает негромко: – Не печалуй о ближних своих! Все пребудут по исходе днешней беды невережёны!

И Иван, у которого от слов преподобного полымем охватывает сердце и кровь разом приливает к лицу, склоняется к руке святого игумена, целует ее и крест, почти уже не удерживая радостных слез, и так, с мокрыми глазами, подходит к стольцу с запивкою, ощущая, как причастие входит в его смятенную плоть, как бы растворяясь в ней и наполняя тело жаром радости. Он и потом сидит за трапезою с тем же небывалым ощущением праздника плоти, стесняясь есть, дабы не нарушить в себе усладу Сергиева благословения.

Между тем вокруг творится неспешная, но спорая работа иноков и мирян, доброхотных помощников старца. Что-то несут, увязывают в рядно иконы. Какие-то старцы с мешками чередою уходят в лес. На дворе разгружают возы, сносят в подклет храма тяжелые сундуки, бочки, коробьи с излишним, по мнению Сергия, добром. И то, что на Москве казалось необычайно надобным, здесь, под взором великого старца, становит, и верно, ненужным, суетным, без чего можно легко обойтись.

Глава двадцатая

Кони навьючены. Митрополит посажен в седло. Иноки, бояре и сам Сергий идут пешком. Собранный не более чем за час караван трогается. Скрипят тележные оси. Еще какую-то церковную справу крестьяне увозят со двора, дабы укрыть в лесах. Все они падают в ноги Сергию, получая от игумена благословение на подвиг, и ни один из них даже не подходит к митрополиту московскому. К чести Киприана, у него хватает ума и душевных сил, чтобы не испытать обиды на старца.

Иван ведет своего коня в поводу. Конь тяжело нагружен мешками со снедью и главным образом овсом. О конях преподобный, кажется, озаботил в первую очередь, полагая, что в осеннем лесу всегда сыщется пропитание нетребовательному людину: есть ягоды, грибы, орехи, немудреная травка сныть, которой, однако, пропитываются монахи в голодную пору, мучнистые корни болотного камыша, да мало ли! Отсюда до Твери не менее полутораста верст, и пятьдесят из них, до Дубны, где можно достать лодки и где в укромных монастырях сидят ученики Сергия, надобно проделать пешком потаенными лесными тропами.

Пауты, а после комары, густо облепляют путников, от болот исходит душная, ржавая сырь. Люди бредут, шепча молитвы, когда уже становится невмоготу, и на каком-то очередном поприще лесной дороги владыка Киприан, побледнев, сползает с седла и, молча покрутив головою, идет пешком. И он и все остальные знают, что так и надо. А на лошадь ту, по знаку Сергия, усаживают хворого инока, пожелавшего идти со старцем, не рассчитавши сил. Чавкают по грязи, мягко уминают мох на взгорьях бесценные в этой чащобе лапти, и владельцы сапог, давно и безнадежно вымокших, с завистью посматривают на обладателей легкой, ненамокающей липовой обутки, в которой нога в пяти шагах от болота тотчас вновь становится сухой. Идут суровым дорожным, наступчивым шагом и час, и другой, и третий. В крохотных лесных починках, встречаемых на пути, прошают, не видели ли татар. Впрочем, какие татары в эдакой глухомани! Иной лесной житель даже еще и не слыхал о них! Пот заливает лицо. Рука уже устает стирать со щек напившихся кровососов. Но все так же мерен и широк шаг старца, все так же упорно поспешает за ним седой, сморщенный, лишенный последних зубов, но все еще неутомимый Якута, видать, ими двоими дорога, вернее, едва видная тропинка, вьющаяся среди стволов, давно и вдосталь нахожена. Именно этим путем ходит Сергий проведывать своих ставленников, игуменов Леонтия и Савву.

Низилось солнце. Иван, до того пропадавший от устали, нашел-таки наконец потребную ширину шага и обрел второе дыхание. Идти стало легче, пот сошел. Теперь он чаще обтирал не лицо, а морду своего коня, многотерпеливого коня, на которой кишмя кишели, лезли в глаза кровососы, комары, мухи и потыкухи. Конь яростно хлестал хвостом, попадая по мешкам со снедью, крутил головой. Иван размазывал кровавые тела паутов по морде коня, чая хоть так оберечь несчастное животное от новых укусов. На очередном болоте черпанул серо-синей глинистой грязи, обмазал ею морду коня… Не с добра лоси в этих гиблых местах, дорвавшись до озерца, бывает, по уши залезают в воду, лишь бы на час малый отдохнуть от крылатой нечисти. Встретили медведя. Мохнатый хозяин стоял, стойно человек, за кустом малины, глядючи на людей, потом рыкнул, опустился на четыре лапы и ушел в лес. Верно, никогда не натыкался на человека с рогатиной.

К вечеру Сергий вывел весь пеший владычный поезд на сухое боровое взгорье. Запалили костер. Иные, не навычные к пешему хождению, попросту попадали на колкую, густо усыпанную хвоей землю. Кто-то из иноков, приотстав, подошел к костру, неся в подоле целое беремя рыжиков. Грибы, насадивши на палочки и присолив, совали в огонь, ели, слегка обжарив. Котла с собою не было. Воду принесли из ручья в кожаных ведрах. Кто подставлял просто ладони. Жевали холодные просяные лепешки, сухую вяленую рыбу, хлеб. Где-то вдали, в небылом, осталась бочка монастырского выдержанного меда, брошенная воротней стороже на выезде из Москвы… Словно само время отодвинулось, ушло вспять, в седые языческие века, и сейчас, с туманами, ползущими с дальних болот, явится вокруг них лесная погибельная нечисть. Ухнул филин, заставивши многих вздрогнуть, протопал в чаще молодого сосняка великан-лось.

В трепещущих сполохах неровного пламени задумчивое лицо Сергия, охватившего руками колени, казалось живым и скорбным. Давешний отрок, сын изографа Рубеля, Андрейка, покинув отца, подлез вплоть к самому игумену и, заглядывая ему в лицо с детским, не таящимся обожанием, слушал, полураскрывши губы, тихую беседу старцев. Иван прислушался и сам, неволею почти, переполз поближе. Тут не было ни ахов, ни охов. То и дело звучали имена Василия Великого, Исаака Сирина, Иоанна Лествичника и Дионисия Ареопагита. Здесь, в лесу, таясь от татар, покинув обреченную Москву и монастырь, пожевавши скудного дорожного хлеба, говорили они не о трудности пути, не о нынешнем горестном обстоянии даже, говорили о нетварном, о едином, в трех лицах, божестве, Боге Отце, Сыне и Духе Святом, о том, что вечнорождение сына от отца есть неизреченная тайна Христова учения, что Бог есть Любовь и что токмо любовью мог быть сотворен весь сущий окрест видимый мир. Андрейка Рублев, заливаясь весь лихорадочным румянцем, решается тут задать и свой вопрос, все о той же троичности божества.

– Скажи ты! – не то просит, не то приказывает Сергий высокому седому монаху, что сидит рядом у огня. Иван не ведает, что это Стефан, старший брат игумена, не ведает, кто тот, молодой, и этот, и еще третий, из бояр Киприановых, что сейчас прошают преподобного, хотя рядом, завернутый в конскую попону, еще не спит ученейший византийский богослов Киприан. Но здесь, в лесной настороженной и призрачной тьме, как-то не звучат цитаты святых отцов и равно витиеватая греческая ученость, и Киприан, краем уха прислушиваясь к беседе, сам молчит, догадывая, верно, что его слово лишнее тут, в глухом и диком лесу, где еще живут, блазнят лешие и водяники древних языческих поверий.

Высокий, худой, белый как лунь монах, вопрошенный Сергием, кругообразно обводит рукою:

– Я молвлю, ты внимаешь. Двое? Но надобен еще он, оценивающий, – указывая рукой в сторону Ивана, говорит инок. – Тогда лишь слово истинно! В Троице три – одно и трое в одном. Триипостасное начало – суть мира и основа истины.

– Скажи еще, брат, о Господней любви, без которой невозможно никакое творение, даже творение мира. Невозможно и покаяние грешника! Любви, требующей рождения Сына от Отца и постоянной жертвы, крестной смерти и воскресения! – тихо договаривает Сергий, все так же глядя в огонь.

Отрок Рублев, незаметно сам для себя, повторяет круговое движение чуткой рукою художника, неосознанно пытаясь зримо изобразить сказанное днесь словами, не задумывая пока вовсе о том далеком времени, когда он, уже маститый старец, решится воплотить в линиях и красках высокую философию восточного христианства, создавая свою бессмертную «Троицу», основа, исток которой явились ему ныне, в этом лесу, под томительный комариный звон и храп усталых путников, потерявших все и бредущих, казалось, неведомо куда, в чащобы и мрачные дебри языческой древности.

И слава Господу, что того еще не ведает он! Не ведает, сколь тяжкий путь предназначен ему впереди, что иногда вся жизнь без остатка уходит на то, чтобы от мелькнувшей в молодости искры озарения прийти к воплощению замысла, и что его жизнь такожде ляжет к подножию того, что исполнит он почти тридесяти лет спустя… Решимость молодости сродни неведению!

Беседа стихает, и только тут решается брат Сергия вопросить о мирском.

– Что игумен Федор? – сурово прощает Стефан о сыне.

– Был во Владимире, теперь, верно, на Костроме, с князем! – отвечает владычный боярин, и Стефан медленно, запоминая, кивает головой. Иноку непристойно заботить себя мирской заботой, и все же сын, когда-то юный Ванюшка, а теперь знаменитый московский игумен и духовник князя Федор Симоновский, один у Стефана (и, скажем, у Стефана с Сергием). И не погрешим противу веры и навычаев иноческих, предположив, что тот и другой с облегчением помыслили днесь о том, что Федор, как и они, не попал к татарам, не зарублен и не уведен в полон.

Пройдут века, и иные некие даже самого святого Сергия дерзнут укорить за то, что он, сокрывшись в Твери, не попал под татарские сабли. Словно им, малым и грешным, легче бы стало жить, потеряй они в войнах и разорениях тех, кто составлял и составляет славу родимой земли!

В четырнадцатом, и много после, так еще не думали. И народ, живой народ, а не те, которые много после получили презрительное имя обывателей, во всякой беде спасает своих духовных вождей прежде всего. Спасает, подчас жертвуя жизнями многих, как и всякий живой организм, в беде жертвующий теми частями своими, без которых не прекратится сама жизнь, само бытие целого.

Но сейчас еще четырнадцатый век. И, явись татары, Иван, как и все прочие, владеющие оружием, ляжет в сече, дабы те немногие смогли спастись, исчезнуть в лесу и после вновь возглавить и вдохновить на подвиг ряды народных дружин. Так – пока народ жив и способен защитить свои алтари и своих избранных. Ну а когда по-иному, тогда и народ вскоре умирает, разметенный, словно пыль, по иным языкам и землям… Не дай, Господи, дожить до такого конца!

Глава двадцать первая

Иван уже засыпал, вздрагивал, вздергивал голову, тщетно борясь с дремой. Так хотелось слушать и слушать еще тихую беседу иноков! Так волшебна была эта ночь в лесу, так торжественна вязь сосен на прозрачно-темной тверди, усеянной сапфирными звездами… И мохнатые руки туманов, подъятые к небесам… И среди всего, у замирающего костра, средоточием вселенной – высокие слова старцев о неизреченной мудрости и небесной любви… И повторится ли в его земной и грешной жизни подобная ночь?!

Сон все-таки одолел Ивана. И когда уже закрылись у него глаза и душу, освобожденную на малый срок от суетных забот плоти, унесло к небесам, Сергий, не прерывая беседы, тихо привстал и накрыл молодого ратника зипуном, дабы тот не простыл от болотной сыри.

А отрок Рублев, почитай, так и не спал всю ночь. Забыв про родителя, он душою и телом прилепился к Сергию, ловя каждое слово, с опрятностью вопрошая, когда уже вовсе становило невмоготу понять, и Сергий отвечал ему без небрежности, словно равному, понимая, верно, что не простой отрок пред ним и не простое любопытство глаголет ныне его устами.

– Ты станешь изографом? – прошает Сергий тихонько, когда уже многие уснули и туманы, подступив вплоть, застыли в ближайших кустах.

– Ага! Мы с батей… Я пока больше буквицы… Иконы тоже писал, Богоматерь…

– Отец хвалит тебя, а ты доволен собой?

Отрок вертит головой, отрицая, щелкает пальцами:

– Иногды и хорошо, да не то! Нет высоты! Того вот, о чем говорили однесь! – прибавляет он, зарозовев от смущения. – Я в мир не хочу, пойду в монахи! Дабы токмо писать… Святое… Прими меня к себе, отче! – высказывает он наконец.

– Приму, сыне! – задумчиво, с отстоянием возвещает Сергий. – Но затем ты пойдешь к игумену Андронику! – прибавляет он как о давно решенном и покачивает головой, завидя протестующее шевеление отрока. – Нет, в нашей обители тебе нарочитым изографом не стать! И к игумену Федору в Симоново не посоветую я тебе. Там труд иноков обращен к миру, там борение ежечасное. Тебе же потребны будут опыт и сугубое научение мастерству. А у Андроника в обители пребывает муж нарочит именем Даниил. Он будет тебе дельным наставником в художестве! Да и молитвенное созерцание, надобное, егда хощешь достичь, обретешь там же! И не печаль сердца. Аз тебя не отрину. Ты и меня почасту узришь в обители той! – добавляет Сергий, улыбаясь и ероша загрубелой дланью светлые мальчишеские волосы, а отрок весь вспыхивает полымем от нечаянной ласки преподобного. И опять они замолкают. Старец провидит во вьюноше то, о чем уже говорят на Москве изографы: великий талан, коему токмо недостает мастерства и духовного понимания. (Ибо без последнего и мастерство не помога в деле, и ничего святого не может создать муж, не имущий святости в сердце своем!) А отрок успокоен и счастлив. Он нашел того, чьим светом отныне будут одухотворены и овеяны все его дальнейшие старанья, и бессонные ночи, и горести, и короткие вспышки счастья, и отчаянье, и восторг, и труды – все то, что в совокупной нераздельности люди называют творчеством.

А Сергий, отговорив с юным художником, вдруг ощущает глубокий и сладостный покой. Жизнь Духа не прерывается в Русской земле! И значит, ничто не потеряно и ничто не разрушено в людях. И так хорошо в лесу! И можно, смежив вежды, представить, что ты вновь один и молод и вот из-за куста выйдет знакомый топтыгин, дабы разделить с тобою по-братски краюху хлеба… Прав был он, когда Стефан ушел в Москву, оставшись один в лесу? Прав ли был, отказавшись от власти? Прав ли был, благословив Дмитрия на брань? И отвечал: да, да, да! Прав, что остался и устоял, ибо иначе не сумел бы воспитать в себе нынешние предвиденье и волю, а заняв митрополичий стол, неизбежно нарушил бы завет Христа, сказавшего: «Царство мое не от мира сего». И сражение на Дону он должен был благословить! Смирение пред недругом столь же гибельно для языка, как и величание перед ближним своим, пред братом во Христе! Язык, народ, должен быть един, и это единство сотворено русичами на Куликовом поле. И никакая цена не велика ради того! И погибшие за други своя обретут себе царство Божие, что бы ни сотворилось вослед тому в Русской земле. И пусть Алексий там, в высях горних, не сомневается в нем!

Только к утру, когда замолкли, задремав, иноки и замер, то ли уснув, то ли задумавшись, великий старец, Андрейка Рублев позволил себе задремать у костра, счастливым пальцем украдкой касаясь грубой мантии преподобного. Жизнь и творчество есть любовь, и весь зримый мир сотворен величавой любовью, а горести, разорения, беды – лишь знаки наших несовершенств и порой неумения воспользоваться свободою воли, данной нам свыше Господом. Ну а смерть – смерти вообще нет, есть вечное обновление бытия. И токмо величайшим напряжением всех сил зла возможно станет, и то через много веков, поставить этот сущий мир на грань гибели.

Господи! Об одном молю ныне: приди судити живым и мертвым, но спаси прок малых сих, покаявшихся и поверивших в тебя!

Глава двадцать вторая

Не будем снова описывать бедственное состояние Москвы, оставленной боярами и вообще дисциплинированной военной силой, самозваного веча, разбитых погребов, перепившуюся чернь, срамного кривлянья на стенах полупьяных защитников города, которые, едва протрезвев, струсили и открыли ворота Тохтамышу, который сам по себе ни за что бы не взял города. Да и стоило Владимиру Андреичу Серпуховскому разбить один из корпусов Тохтамышевых, посланных в зажитье, как хан тотчас бежал со всеми силами назад в степь, по дороге разоривши и испустошив Рязанское княжество. Не будем еще раз говорить о том, что есть народ и что есть толпа. Но не забудем клятвенных пред иконою уверений двух нижегородских мерзавцев, Василия Кирдяпы с Семеном, что-де никакого разору не будет и Тохтамыш только посетит город и уйдет.

Книжных сокровищ жалко! На книге, обгорелой на пожаре Москвы, книге, положенной ошибкою на престол домовой княжеской церкви, и порвался на сей раз хрупкий союз Киприана с князем Дмитрием.

– Грязна?! – страшно и грозно вопросил князь, нарушая чин и течение службы. – Грязна?! – повторил князь, возвышая голос. – А что весь град Московский, тысячи мертвецов, дети, женки… И черви под трупами… Хоромы, узорочье, добро и книги, что отец мой духовный, Олексий, годами собирал, свой труд прилагая… Дымом и сажею! На тебя! Верил! А ты… Отсиделся в Твери! Выучились бегать у себя тамо, в Византии!.. С кесарем своим!

Евдокия пыталась, уцепивши мужа за рукав, остановить его.

– Не-на-вижу! – кричал Дмитрий, отпихивая жену. – Не прощу ему никогда! Кажный мертвяк на совести еговой!

Самое пакостное заключалось в том, что князь был в чем-то прав. (Посидевши в лесу с Сергием, Киприан начал лучше понимать русичей.) Но и с тем вместе поделать уже что-либо, ведущее к примирению, стало не можно. Он еще пытался, еще говорил с игуменами, толковал с Федором Симоновским… И как раз Федор и высказал ему, глядя потухшим взором, без уверток, прямо и строго:

– Уезжай, владыко, в Киев! И поскорей! Худа б не стало!

А князь… Князь извлек из узилища Пимена, благо тот был рукоположен в Константинополе, вымолвив сквозь зубы жене на ее опрятный вопрос:

– Хотя бы свой!

Часть третья

Глава первая

К нему начинали тянуться люди. Люди, впрочем, к Сергию тянулись всегда. Вокруг обители на Маковце множились росчисти, устроились все новые деревни смердов. Давно исчезли – да и были ли когда? – те далекие, уже небылые годы, в которые рослый юноша, еще токмо задумывавший о стезе монашеской, пытался и не мог усовестить нераскаянного убийцу и чуть не потерял в те поры свою молодую жизнь. Давно ушли! Теперь бы он и с незнакомым себе людином заговорил по-иному. И уже привычная старческая строгость, да и это худое лицо в полуседой, потерявшей блеск и пламень бороде, и эти устремленные внутрь и сквозь глаза не дали бы ошибиться в нем и самому закоренелому грешнику.

Люди шли к троицкому игумену, часами поджидали во дворе обители, чтобы только упасть, прикоснуться, получить благословляющий жест сухой, старческой руки…

Но и не один он был такой на Руси! Не в дальних палестинах подвизались старцы подчас не менее славные и еще ранее его начавшие свой подвиг, и ко всякому из них шли толпы мирян, пробирались борами и моховыми болотами, терпели всяческие обстояния, и зной, и гнус, и хлад, и осеннюю злую сырь, грелись у крохотных костерков-дымокуров, замотавши лица до глаз от настырного летнего комарья, или дрожали от осенней стужи, чтобы только на час малый услышать негромкую речь, поймать мановение благословляющей десницы, вдохнуть воздуха того, лучшего, – только тут, около этой кельи, дупла ли, пещерки ли малой, изрытой святым старцем в склоне оврага, – сущего мира, мира над скорбью и суетою вознесенного и отделенного от этой юдоли страстей, гнева и слез.

Ко многим шли! Сами себя пугаясь, оставляли старцам свой подчас зело скудный, но от сердца идущий принос: краюху хлеба, выломанный сот дикого меда в берестяном самодельном туеске, какую ни то посконную оболочину, комок воску: «На свечку тебе, батюшка! Читать ли надумать али и так, от волков да силы вражьей!..» И умилялись, и вытирали слезы, непрошеные, светлые, и уходили опять в ночь и в суровые будни мирской жизни.

Приходили ко многим, и многих запомнили, и многие прославились впоследствии, «процвели», побогатев и обстроясь, святые обители, теми старцами основанные. Но имя Сергия нынче стало как бы отделяться, восходить над иными прочими, проникать инуду, за предел уже и Московского великого княжества.

И как тут сказать? Муж власти, далекий от трудов святоотческих, решил бы, может, что с ростом княжества самого, с укреплением князя Дмитрия среди властителей земли Владимирской растет, подымается и слава подвижника московского. Но возможно и вопреки решить, сказавши, что духовный авторитет Сергия укреплял власть государя московского, и, пожалуй, последнее будет вернее.

Власть всегда страстна и пристрастна. Ее укрепление неизбывно и всюду рождает протест еще не одоленных, вольных сил, и потому без скрепы духовной никакая власть долго стоять не может. А духовность свыше не насаждается. И силою властителя ее не укрепить тоже. Силою власти можно лишь уничтожить свечение духовности в людях, сведя жизнь к серому течению будничного добывания хлеба насущного, которое, по каким-то сложным законам естества, никогда не удается и не удавалось без того самого стороннего и как бы отрицающего плотяную, тварную и вещную действительность огня, без того свечения духа, которое токмо и позволяет жить, и нести крест, и не губить сущее, Божий мир вокруг нас, и не губить самого себя, вместилище Духа живого, ежели есть вера не токмо во плоть, но и в Дух, не токмо в тленное, но и в вечное! Так, верно, от Сергия к власти восходил, а не на него упадал тот незримый ток, то истечение божественного света, о котором глаголали и писали оба Григория – Синаит и Палама, вослед великим старцам синайским первых, учительных веков.

И свет этот, сперва едва мерцавший в лесной украине на вершине Маковца, свет этот стал виден уже далеко окрест. И нынче вот по оснеженным кое-где дорогам поздней нынешней весны привели к нему из Тверской земли, с Волги, из города Кашина безумного великого боярина знатного старинного рода, который болел давно и долго, убегал в леса, грыз по-медвежьи путы свои и руки неосторожных холопов, что ловили, имали и приводили домой раз за разом неукротимого господина своего, и тут, напоследях, порвавшего цепь уже перед самой обителью Сергиевой.

– Не хощу тамо, не хощу! – орал боярин, и крик этот, даже не крик, а словно бы медвежий рев первыми услышали в обители, до того еще, как прибежал испуганный холоп-тверич, сбивчиво объясняя, кого и зачем привели они к игумену Сергию. – Не хощу к Сергию! Не хощу! – продолжал яриться боярин, хапая зубами, пытаясь укусить упрямую дворню свою. Скоро прибежал и захлопотанный родич болящего.

Сергий вышел на крыльцо кельи. Немногословно велел братии собираться на молитву в церковь. Утробный рев (казалось уже – безумный вот-вот лопнет от крика) все не кончался за оградою. Иноки, опасливо взглядывая на своего игумена, проходили, точнее, пробегали в храм. Многих бесноватых излечивал ихний наставник, но чтобы так грозно ревел не дикий зверь, а человек, они еще не слыхивали.

Ударили в било. Сергий, войдя в храм, неторопливо облачился. Надел епитрахиль, наручи, пояс и набедренник, сунул голову в отверстие ризы, поданной ему прислужником, и взял в руку тяжелый напрестольный крест кованого серебра – недавнее княжеское подарение. Молитва требовала сосредоточенности. Сосредоточенности требовал и не перестававший реветь безумный вельможа.

Дальнейшее во многом зависело от самого первого взгляда, от мановения благословляющей руки, даже от этого креста, в целительных свойствах коего Сергий еще сомневался. Он привыкал к вещам, и вещи привыкали к нему, как бы одухотворялись. И теперь, взвешивая в руке княжеский дар, он подумал: не переменить ли на прежний, медяный, истертый руками до гладкости всех граней? Нет, крест уже жил, уже слушал веление его руки. И, успокоенный, Сергий вновь вышел на свежесть долгой весны с упорным северным ветром и плотными синими глыбами льда под елями Маковецкого бора и в чащобе кустов обережья. Промельком подумалось о том, что и вспашут и засеют яровое ныне поздно и – успел бы созреть хлеб!

Бесноватый был сейчас для Сергия никакой не вельможа, а просто больной, одержимый бесом человек, и уже совсем не думалось о том, о чем помыслил бы иной игумен, что ежели тверского вельможу привели не в Отроч монастырь, к тамошним старцам, а к нему, Сергию, то… Об этом не думалось совершенно.

На удивление, бесноватый был совсем и не великого роста, но, видимо, силен и от природы, и от безумия бешенства, удесятерившего природные силы, очень широк в плечах и мускулист, в разорванный ворот рубахи виднелась курчавая от шерсти грудь, крутые ключицы и страшные бугры сведенных судорогой предплечий. Лик был космат и страшен. Глаза горели злобой и ненавистью. Холопы едва удерживали его вдесятером, мертвой хваткой вцепившись в отогнутые назад руки.

Сергий взглянул больному в очи, поймал и мысленно заставил застыть дикий, бегающий взгляд. Потом, знал уже, у самого начнет кружить голову и потребно станет прилечь в укромности ото всех, творя мысленную молитву, но то – потом! В налитых гневом очесах что-то как бы мелькнуло, вспыхнуло и погасло вновь. Сергий все не отводил взгляда. Но вот явился тот, жданный промельк иного, жалкого, затравленно одинокого во взоре безумца, словно взыскующий о пощаде, и лишь тогда Сергий, не упуская мгновения – если упустить, потребны станут вновь недели, а то и месяцы леченья, – поднес болящему крест, махнувши холопам, дабы отпустили своего господина. И непонятно было, то ли те отпустили его, то ли он сам раскидал слуг – так и посыпались, кто и на ногах не устоял даже, – хрипло рявкнул: «Жжет! Жжет! Огонь!» Сергий бестрепетно продолжал держать крест, сам ощущая перетекающую сквозь него и нань энергию.

Косматый боярин прянул вбок и вдруг, затрясясь крупною дрожью, весь, плашью, грудью, лицом, ринул в лужу весенней пронзительной капели, тронутую по краям легким, с ночи, ледком. Ринул и стал кататься в воде, постепенно затихая, и вот уже затрясся опять, но теперь по-иному, верно, от холода, хотел встать, снова рухнул ничью, расплескавши воду и грязь. Сергий ждал, молчаливым мановением руки запретив слугам приближаться. Больной поднялся на четвереньки, свесив голову, вздрагивая, наконец сел, все еще не выбираясь из лужи. Он икал от холода, и Сергий кивком разрешил холопам поднять своего господина. Болящий едва стоял, бессильно обвисая на руках прислуги, которую мгновенья назад раскидывал по двору с исполинскою силою.

– Пусть отдохнет! – вымолвил наконец Сергий. Он поглядел задумчиво вослед уводимому в гостевую келью вельможе (который после станет рассказывать, как узрел огненное пламя, исходяще от Сергиева креста, и оттого только, боясь сгореть, и ринулся в воду), не глядя, отдал крест подскочившему брату и с внезапным ощущением трудноты в плохо сгибающихся ногах побрел к себе. Двое из братии, когда он восходил на крыльцо, поддержали его под руки. Кивком поблагодарив их, он показал рукою – дальше не надо! – и сам, ступив в келью, прикрыл дверь.

Труднее всего было сейчас, не вздрогнув и не споткнувшись, дойти до своего ложа. Однако, постояв, он и тут навычным усилием воли одолел себя, отлепился от дверного полотна, и уже второй шаг по направлению к лежаку дался ему легче первого… Диями надо было брести в Москву, провожать в Орду молодого княжича Василия, и Сергий впервые подумал о своих ногах, начинавших порою, как сегодня, ему почти отказывать. Шестьдесят прожитых лет, а быть может, и не они, а долгая работа в лесу, без сменной сухой обуви, долгие стоянья в ледяной подснежной воде и молитвенные бдения сделали свое дело. О здоровье как-то не думалось до последней поры, хотя пешие хождения давались ему нынче все тяжелее. Он улегся поудобнее и замер, полусмежив очи, шепча молитву: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Все-таки одержимый тверич забрал у него сегодня излиха много сил.

По преданию, у излеченного Сергием кашинского боярина Ивана Борозды через год появился сын, названный при крещении Сергием, в память преподобного чудотворца, и сын этот впоследствии избрал для себя духовную стезю и сделался святым Саввой Вишерским. Ежели предание верно, то спросим: случайное ли то совпадение? Результат ли домашних толков о Сергии Радонежском? Или же, что вернее, той меры святости и духовной энергии, что получил при излечении тверской боярин, хватило и на новорожденного отрока, определив и строй души его, и дальнейшую судьбу. Очень можно предположить и такое!

Глава вторая

Мысли постепенно, по мере того как проходило головное кружение, возвращались к суедневному, обегая весь круг многоразличных монастырских забот. Надобно было до ухода в Москву посетить болящих, выслушать Никона – у келаря возникли какие-то хозяйственные трудноты с давеча привезенною в монастырь вяленой рыбою, – принять поселян, которым непременно требовался для решения поземельных споров сам радонежский игумен, выяснить к тому перед уходом, что и кому из братии надобилось в Москве. Киноварь и золото переписчикам книг – это он знал сам. Давеча привезли александрийскую бумагу и добрый пергамен – обитель, по заказу митрополии, спешила восстановить утраченные в сгоревшей Москве хотя бы самые необходимые служебные книги: Евангелия, уставы, требники, октоихи, молитвенники, минеи, над чем теперь трудились иноки почитай всех монастырей Московского княжества. Требовалась и дорогая иноземная краска, лазорь и пурпур иконописцам, и о том следовало просить самого князя Дмитрия. Требовались скрута и справа: разоренные Тохтамышевым набегом московские бояре все еще скудно снабжали монастырь надобным припасом, почему опять не хватало воску для свечей и даже обычного сероваляного крестьянского сукна на иноческие оболочины. А братия меж тем множилась и множилась, ходить же по селам собирать милостыню на монастырь Сергий по-прежнему строго воспрещал, считая принос и привоз добровольным даянием дарителей. Троицкой обители не должны были коснуться нынешние упорные, с легкой руки псковских еретиков-стригольников, речи о мздоимстве и роскоши, якобы процветающих и в монашестве, и среди белого духовенства. Речи, повод которым дает теперь, увы, сам прощенный и приближенный Дмитрием глава церкви митрополит Пимен…

Лестница власти, безразлично – мирской или духовной, должна быть особенно прочной в самой верхней, завершающей ступени своей. Недостойный князь и, паче того, недостойный пастырь духовный могут обрушить, заколебав, все здание государственности, поелику народ в безначалии сметется, яко овцы без пастыря. Сильные перестанут сговаривать друг с другом, слабые лишатся защиты власть имущих, и, словом, весь язык перестанет быть единым существом, устремленным к соборному деянию, но лишь рыночною толпою, где у каждого своя корысть, едва ли не враждебная корысти сябра-соперника. Впрочем, обо всем этом предстоит ему на Москве вдосталь глаголати с племянником, игуменом Федором. Нынче почасту стал уже и позабываться прежний звонкоголосый и ясноглазый отрок. Ванюшка, коего он сам постриг в иноки в нежном отроческом возрасте, и не ошибся в том, как видится теперь, и не ошибся, позволив затем уйти из кельи в мир государственных страстей и киновийного строительства. По сану и званию племянник давно уже сравнялся с дядей, а по столичному положению своего монастыря даже и превосходил Сергия, о чем, впрочем, они оба никогда не думали, тем паче «дядя Сережа» и ныне был для Федора духовным водителем, как и для многих иных на Руси.

Все-таки после смерти Алексия великие нестроения начались на Москве. Но не вечен никто на земле, никто не вечен, кроме Господа, и, может быть, в этой бренности бытия, в вечной смене поколений, передающих, однако, друг другу, как дар и завет предков, крохотные огоньки духовности, искры того огня, коим окружил себя Спаситель на горе Фаворской, быть может, в этом как раз и заключена главная тайна жизни, не дозволяющая замереть и застыть, но вечно требующая, опять и опять от всякого верного неукоснения в земных и нравственных подвигах! «В поте лица своего» – был первый завет, данный Господом человеку, ступившему на эту землю из рая небытия и обрекшему себя на ошибки, мудрость и труд. Труд во славу Всевышнего!

Сергий пошевелился, еще и еще раз глубоко вздохнул, уже и вовсе опоминаясь. Встал. Сотворил молитву. Когда-то он так вот и не встанет уже, и братия с пением заупокойных литий вынесет его ногами вперед из кельи и предаст земле. Но нынче, теперь, он еще не имеет права даже и на успение. Тяжко разоренная и еще не собравшаяся наново Русь, его лесная и холмистая родина, надежда православия на земле, со своим запутавшимся в гневных покорах князем, ослабшая верой в лукавых спорах стригольнических, ждала от него вскоре нового подвига. И подвиг должен будет вершить именно он.

Назавтра, оставя в монастыре отдыхать и приходить в себя давешнего тверского вельможу, Сергий со своим можжевеловым дорожным посохом и невеликою торбою за плечами устремил в Москву.

Глава третья

Там, где обогнувшие наконец долгий остров воды Москвы-реки вновь сливаются воедино и, минуя Крутицы, делают излучистую петлю в самом исходе этого пойменного языка, на заливных лугах которого летом высят частые ряды стогов и пасутся монастырские скотинные стада, стоит, выйдя весь на глядень, Симонов монастырь, в коем хозяином – племянник преподобного Сергия княжой духовник Федор.

Во время набега Тохтамышева монастырь, как и прочие, был разграблен, испакощен и обгорел. Сейчас тут, в заново возведенных стенах, звенела, рассыпалась музыкой веселых частоговорок ладная работа топоров. Новая церковь, краше прежней, круто уходила в небеса, уже увенчанная бокастыми главами – новым плотницким измышлением московских древоделей, которые сейчас покрывали затейливые, схожие с луковицею, со свечным пламенем главы и главки белою чешуею узорного осинового лемеха. Пройдет лето, потемнеют, словно загаром покроются, нальются красниной нынешние желтые, подобные маслу сосновые стволы, а там станут и совсем уже буро-красными, а белый нынешний лемех посереет сперва, а там и засеребрится в аэре, впитывая в себя серо-голубую ширь неба и мглистые сизые тени облаков…

Эх! Кабы дерево не горело, сколько красоты уцелело бы на просторах Русской земли! Кабы дерево да не шаяло, кабы молодые да не старились, кабы девицы красные не хилились, кабы цветики лазоревы не вянули, кабы весна, лето красное не проходили! Да и был ли бы тогда, стоял ли и сам белый свет? Без грозы-непогоды не бывать ведру-ясени, без морозу да вьюг не настать лету красному, без старости нету младости, без ночи темныя нет и свету белого! А заматереет молодец – сыны повыстанут, одороднеет молодица – дочери повырастут. И всегда-то одно шает, другое родится, и жалеть-то нам о том да не приходится!

Службы монастырские уже вновь обежали широкий двор, поднялась трапезная, бертьяница, кельи, покой настоятельский, но не туда, не в светлые верхние жила тесовых горниц, а в темное нутро хлебни унырнул троицкий игумен, небрегая, по навычаю своему, «роскошеством палат позлащенных». Не к великому князю в Кремник и даже не к племяннику своему, игумену Федору, не к келарю в гостевую избу направил он стопы свои, а к послушествующему в монастыре бывшему казначею вельяминовскому Кузьме, нынешнему Кириллу, явился Сергий на первый након. И сейчас сидел в черной от сажи печной, низкой, с утоптанным земляным полом избе, более половины которой занимала хлебная печь с широким и низким устьем. Печь дотапливалась, рдели багряные уголья, слоистый дым колебался занавесом, пластаясь по потолочинам, неохотными извивами уходя в аспидно-черное нутро дымника.

Сергий сидел, отдыхая, на лавке, протянув в сторону печи ноги в сырых лаптях. Стопы ног и голени гудели глухою болью, нынешняя дорога далась ему с особым трудом.

Весна небывало медлила в этом году. Пути все еще не освободились от плотного слежалого снега. Москвичи в апреле ездили на санях. Все дул и дул упорный сиверик, и натаявшие под весенним солнцем лужи за ночь покрывались коркою льда, что, крушась, хрупала под ногами и проваливала целыми пластами от ударов дорожного посоха.

Торбу свою Сергий сложил под лавку в углу хлебни и сейчас, глядя, как Кузьма месит дежу, отдыхал и отогревался после долгой дороги.

У бывшего казначея Тимофеева работа вилась ладно и споро. Он уже выгреб печь, насыпав рдеющие угли в большую глиняную корчагу и прикрыв ее крышкою, обмел под печи можжевеловым помелом и теперь, пока печь выстаивалась, взялся снова за тесто.

Отворилась дверь. В хлебню как-то боком, заранее преувеличенно и конфузливо улыбаясь, пролез неведомый инок, бегло, с опаскою глянув на Сергия.

– Что приволокся? Квашню месить али хлеба просить? – не давая гостю раскрыть и рта, мрачно вопросил Кирилл, не прекращавший энергично погружать обнаженные по локоть руки в упругую, словно живую, попискивающую даже тестяную плоть.

– Краюшечку бы тепленького! – тонким голосом, покаянно опуская глазки, выговорил пришедший брат.

– А ты за дверью постой да канун пропой! – отозвался Кирилл.

– Кому, Кузя? – проникновенно, «не понимая», выговорил проситель.

Кирилл метнул в него тяжелый взгляд из-под лохматых бровей, повел плечом:

– А кому хошь! Хошь хлебу печеному, хошь хмелю твореному!

– Тьфу, Господи! Вечно с тобою, Кирюша, нагрешишь! – возразил гость, отступая за порог, но все еще держась за дверную скобу в надежде уговорить хлебника.

– Дак ты чего хошь? – распрямляясь и отряхивая пот с чела тыльной стороною руки, выговорил Кирилл. – Бога славить али брюхо править?

Монах, понявши наконец, что ему ничего тут не отломится, в сердцах хлопнул дверью.

– Хлеб, вишь, в слободе у лихих женок на брагу меняют! – пояснил Кирилл. – Почто келарь и держит таковых? Бегают межи двор, от монастыря к монастырю! А в народе ропот: мол, церковные люди на мзде ставлены, иноки пьют да блуды деют! А там уж и таинства нелюбы им, пото и ересь цветет, аки кринь сельный или, лучше изречь, аки чертополох!

Сергий смотрел молча, чуть улыбаясь, как Кирилл, избавясь от докучливого брата, ловко, несколькими ударами ладоней сотворяя ковриги из кусков теста, кидает на деревянной лопате сырые хлебы в горячую печь.

– Праведности нет! Я бы таких и вовсе расстригал! Позорят сан! – сердито выговаривал Кузьма-Кирилл, не прекращая работы. – Князю потребно что? Крестьян беречь! Смердов! На хлебе царства стоят! Из чужих земель обилия не навозишься, а и привезут коли – последнюю шкуру с себя снять придет. Вона бояре наши на фряжный скарлат да на персидскую парчу с шелками сколь серебра изводят! Ну а как хлеба не станет во княжестви? И погибнет Русь! Осироти землю, и вся твоя сила на ниче ся обратит! К тому скажу: князь – судия, пастырь! Должен беречи всякого людина от пианства во первый након! Такожде от разбоев, от перекупщиков, что дикую виру емлют, тот же самый товар по тройной цене продают! То все князева забота, князев труд. Чёл, знаю! Когда татары пришли, лихоимцы-ростовщики в ту пору весь Владимир попродали, весь черный народ живота лишили. Некому стало и на брань с ворогом выстать! Пото и сдали град нехристям! Ето главные грешники, кто серебро в рост дают, из ничего себе богатства деют, а народу – погибель! И еще от чего должен беречи князь – от доносов лихих! Христиане суть, дак один бы другого не виноватили! И от судей неправедных, что приносы емлют без меры! Лихвы бы не брали в суде. Вот главные дела княжие! Пасти народ! А вышнему – тому же князю али там вельможе, боярину – кто указует неправду его? Кто блюдет, исповедует, кто должон и вразумити порой? Инок! Дак разве такой вразумит?! – почти выкрикнул Кирилл, вновь сбрасывая со лба, вымазанного печною сажей, капли пота.

Сергий любовал взором расходившегося Кузьму-Кирилла, постигая, что ему гораздо свободнее тут, в посконине, в жаре и дыму трудной работы поваренной, чем в должности казначея у Тимофея Васильевича Вельяминова, когда носил бархаты и зипуны тонкого сукна, а вкушал изысканные яства боярской трапезы, но был окутан тысячью нитей сословного чинопочитания. Гораздо свободнее! И что эта свобода, которой не хватало Кузьме доднесь, важнее для него всякого зажитка, утвари, почета, даже славы мирской, что Сергий знал и по себе самому слишком хорошо, и что эта свобода позволит ему отныне как с равными говорить и со смердами, и с великими боярами московскими, и даже с князьями. И уже этой свободы своей, оплаченной отказом от всей предыдущей жизни, Кузьма, ставший Кириллом, уже ся не лишит никогда. Знал и тихо радовал сему, даже не очень внимая словам рассерженного инока.

Глава четвертая

Скрипнула дверь, тяжко отлепляясь от забухшей сырой ободверины. Старец Михаил, духовный наставник Кирилла, со свету плохо различая, что творится в хлебне, спускался по ступеням, ощупью нашаривая круглую нетесаную стену хоромины и края широкой скамьи. Только тут, сойдя уже в полумрак хлебни и обвыкнув глазами, Михаил узрел игумена Сергия. Старцы облобызались.

В монашестве, как и в любой среде, где присутствует духовный труд, духовное делание, существует, кроме всем известной и внятной иерархии: архимандрит, протопресвитер или протопоп, пресвитер (иерей или поп), диакон, псаломщик, а по монастырскому уставу – игумен, келарь, епитром, казначей, трапезник и хлебник, уставщик, учиненный брат или будильник и прочая, – иная лестница отношений, по которой какой-нибудь старец, отнюдь не облеченный властью или саном, оказывался много важнее самого игумена. Таковым в Симонове был Михаил, коему невдолге предстояло стать смоленским епископом и в послушании у которого находился Кузьма-Кирилл.

– Все ратоборствуешь, Кириллушко? – вопросил Михаил, усаживаясь на лавку.

Кирилл, поклонившийся старцу и принявший от него благословение, только глазами повел.

– Почто и держат!

– Нельзя, Кириллушко, не можно! – мягко отверг Михаил. – В днешнем обстоянии, при новом нашем владыке обитель зело некрепка! Изгони – тотчас воспоследуют ябеды, доношения самому Пимену…

– Федор-от духовник княжой! – не уступал Кузьма наставнику своему.

– Тем токмо и держимся, Кириллушко, тем токмо и стоим! – вздохнул старец, щурясь от дымной горечи, премного ощутимой по приходе с воли, от ясного, соснового, приправленного холодом уличного воздуха, и безотчетно обоняя аромат пекущихся хлебов. – А я тебе, Кириллушко, мыслю ноне иное послушание дать!

– Книги? – без слова понял Кирилл.

– В Спасов монастырь служебник просят переписать полууставом, красовито чтобы, возможешь?

Кирилл молча кивнул косматою головой, как бы подчеркивая тем безусловность послушания и равное свое отношение ко всякому монастырскому труду, будь то работа в пекарне или книжарне.

– Что Дионисий? – вопросил Сергий с любопытством, но без обиды, хотя тот со своего возвращения из Константинополя в январе так еще и не повстречался с Сергием.

Дружба с суздальским проповедником была для Сергия хоть и давней, но трудной. После того как тот, воспользовавшись поручительством Сергия, ускользнул из Москвы, на лесных старцев пала княжая остуда, едва не завершившаяся закрытием Маковецкой пустыни.

Нынче Дионисий, вынеся из Царьграда страсти Спасовы, мощи святых, получивши от патриарха Нила сан архиепископа и крещатую фелонь, проехал прямиком к себе в Нижний, не заглянув на Маковец. Теперь он вновь посетил Москву, повидался с князем Дмитрием, но в дальнюю Троицкую обитель опять не заехал, и Сергий при желании мог бы подумать даже, что Дионисий намеренно его избегает.

Снова клацнула уличная дверь. По быстрым, легким шагам Сергий угадал племянника.

Игумен Федор, придерживая широкий подол монашеской однорядки и щурясь со света, спускался в темноту хлебни. Он уже узнал, что Сергий здесь, и, ведая навычай своего наставника, не стал сожидать его в горницах, но отправился сам в дымную и жаркую поваренную клеть. От порога, услышавши вопрошанье о Дионисии, Федор живо отозвался в голос:

– Не суди строго, отче! Каял он и сам, что не возмог побывать у Троицы, зане спешил во Плесков с посланием патриарха Нила противу ереси стригольнической!

Сергий встал с лавки, благословил и обнял Федора. С мягкою улыбкой отнесясь к нему и к старцу Михаилу, сказал: «Вот и Кирилл ныне баял о той же ереси!» – тем самым приглашая всех троих продолжить богословский диспут. Достаточно зная дядю, Федор сразу постарался забыть о неподобном игумену месте для духовного собеседования, пал на лавку, выжал невольные слезы из глаз, помотал головою, привыкая к дымному пологу.

Кузьма-Кирилл так и стоял у печи, растрепанный, с подсученными рукавами серой холщовой сряды. Сытный дух созревающих в печи караваев начинал уже проникать в хлебню.

– С Пименовыми запросами да диким данями и все скоро уклонят в стригольническую ересь! – громко, не обинуясь, высказал Кирилл, получивший молчаливое разрешение к разговору от своего старца. – Насиделся в Чухломе на сухарях с квасом, дак ныне и удержу не знает! Обдерет скоро весь чин церковный! Со всякого поставленья лихую мзду емлет! Как тут не помыслить о симонии да и о пастыре неправедном, от коего всему стаду сущая погибель!

– Не так просто все сие, Кириллушко! – остановил расходившегося было опять послушника своего старец Михаил. – Вишь, и палаты владычные сгорели в Кремнике, иконы и книги исшаяли, камянны церкви и те закоптели непутем, колокола попадали, которые и расколоты! Потребны кровельные мастеры, плотники, каменотесы, литейные хитрецы, потребны и живописных дел искусники. И всем надобна плата!

– Дак что ж он тогда грека Феофана изверг из города? – возразил Кирилл. – Мыслю, не зело много понимает наш Пимен в мастерстве живописном!

– Выученик твой, Михаиле, с горем скажу, глаголет истину! – отозвался игумен Федор, обращаясь ликом к Сергию. – С Пименовыми поборами ересь стригольническая паки возросла в людях! Хотя и то изреку, что корни прискорбного заблуждения сего зело древни и уходят в ересь манихейскую, так или иначе зримо или прикровенно смыкаясь со взглядами всех услужающих сатане!

Федор, волнуясь, заговорил об учении персидского пророка Мани, о борьбе злого Аримана со светлым Ормуздом и о победе Аримана, в результате чего, по словам Мани, свет был разорван и пленен, а зримый нами мир – беснующийся мрак, обреченный уничтожению. И что все богоборческие секты, будь то павликиане, богомилы, катары, альбигойцы, до наших стригольников, пошли именно отсюда.

– Великий Феодосий за принадлежность к сему учению присуждал к смертной казни! Имена им различны, суть одна!

И у всех у них такожде, как и у наших стригольников, были приняты во внешнем поведении воздержание, подвижничество, нестяжание и нищета, и все они признавали в мире двойственную природу – Бога и дьявола, причем дьявол сказывался творцом зримого мира. И все они, как донатисты, отрицали обряды святой церкви, таинства, священство, указуя, и, увы, справедливо указуя, на сугубые пороки тогдашних латинских князей церкви, прелатов, кардиналов, епископов, на разврат и роскошь папского двора, на продажу церковных должностей, отпущение грехов за плату и многая прочая… И изо всех сил соблазнительных для простецов учений проистекали, в конце концов, сугубые злодействия, кровь и кровь, плотская погибель и конечное ослабление в вере, а там и сущее служение сатане как владыке мира сего! Уже иные из соблазненных богомилами христиан боснийских, утеряв веру во Христа, начинают обращаться к учению Мехметову.

– Таковая судьба грядет и нам, ежели не покаемся! – мрачно подытожил Кирилл. – Нету твердости в вере! Понимают ли, где добро, и где зло, и где путь праведный? Ведают ли, что отпавший веры своей попадает в услужение сатане? Егда начнут братию свою жарить на кострах, жрать человечину, насиловать, пилить и губить младенцев во славу нового бога своего, тогда лишь поймут, ежели не поздно станет уже прийти к пониманию!

– Все сии, – подхватил Федор, – поменяли местами добро и зло, называя добром разрушение, гибель и ложь!

– Но не можно ли тогда допустить, – медленно выговорил Кирилл, уже почти забывший и про наставника своего, и про сан игумена, как-никак принадлежащий Федору, – не можно ли допустить, что и дьявол участвует в жизнесозидании, уводя в ничто отжившее здесь, на земле?

– Так мыслят многие католики, а богомилы утверждают, что и сам видимый мир создан дьяволом! – горячо возразил Федор. – Но ежели бы было так, выходит, что дьявол, по-ихнему, побеждает сам себя, ибо победа сатаны – суть полное уничтожение сущего мира, то есть своего же творения. И человек, взявшийся служить по слову сатаны токмо плоти своей, неизбежно губит окрестный мир! А допустить, что одоление дьявола доступно человеку без Божьего на то изволенья, без церкви, без обрядов сущих, не можно никак!

– Тайна сия велика есть! – высказал старец Михаил, с воздыханием присовокупивши: – Надо работати Господу!

– Как странно! – задумчиво вымолвил Федор после наступившего молчания. – Признающие мир созданным Господней любовью берегут окрест сущее и живую тварную плоть. Те же, кто почитают сатану творцом сущего и ему служат, стремятся, напротив, разрушить зримый мир и погубить братию свою! И, даже отвергая и Бога и сатану, признавая себя самих единым смыслом творения – есть и такие! – все одно служат уничтожению, ибо не берегут, но сокращают зримое, как бы отмщая сущему миру и себе самим за неверие свое!

А Сергий молчал. И в молчании его паче слов прозвучало: нам, верным, надобно творить токмо добро. И не превышать себя мудростью паче Всевышнего!

– А что речет его мерность? – вновь подал голос Михаил.

– В послании патриарха Нила сказано токмо о симонии, – отозвался Федор.

– Ты чёл? – вопросил Сергий, острожевши лицом.

Пеклись хлебы. Сытный дух тек по избе. Высокий голос Федора звучал в полутьме отчетисто-ясно, и уже одетая сажей хлебня приобретала незримо все более облик катакомбного подземелия первых веков христианства, где немногая горсть верных обсуждает судьбу церкви Божией перед лицом гонений от всесильных императорских игемонов. Во все столетия жизни своей не количеством призванных, но токмо высотою духовности победоносна была церковь Христова!

И здесь, из четвертых председящих, один станет памятью и надеждою всей страны, другой освятит пустынножительным подвигом своим просторы Заволжья, основавши знаменитый впоследствии Кирилло-Белозерский монастырь, третий возглавит Смоленскую епископию и будет духовно окормлять град, из коего многие и многие изыдут в службу государям московским, а четвертый, племянник Сергиев, Федор, станет биться в далеком Константинополе за независимость от латинян русской православной митрополии, продолжая труд покойного Алексия, и окончит дни свои архиепископом града Ростова… А где, на какой скамье, под каким пологом дыма сидят ныне эти четверо, в руках которых грядущие судьбы Русской земли, разве это важно? И разве не к вящему прославлению сих старцев и самого главного из них – преподобного Сергия – днешняя сугубая, почти нищенская простота синклита сего?

Глава пятая

– Его мерность патриарх Нил пишет многие похвалы Дионисию, – сказывает Федор, – являя его мужем исхитренным в мудрости книжней и Писании. А о прочем лишь то, что отлучающий себя от соборной апостольской церкви отлучается от самого Христа. «Кому, какой церкви отпадаете вы? – пишет святейший патриарх. – Латинской? Но и сия стоит на мзде! Тем сугубейшей, что папа распродает за мзду отпущение грехов, заменивши тем самым самого Господа!.. Аще ли отлагаетися от церкви виною того, что пастыри на мзде поставлены, то уже и Христа самого отвергаетися, яко еретицы есте. Как же, по вашему слову, Христос днесь на земли церкви не имат, ежели речено Спасителем: „С вами есть до окончания века!“» – Федор, по навычаю тогдашних книгочеев, раз прочтя, запомнил патриаршье послание почти наизусть. – О прочем, глаголет Нил, известит вас епископ Дионисий!

Трое слушателей перемолчали. Старец Михаил, вздохнув, вымолвил:

– Инако рещи, Дионисию предстоит самому обличать во Плескове ересь стригольническую! Излагать каноны, баять о церковных уложениях, о плате за требы и поставление означенной соборными решениями.

– Все не то! – мрачно перебил Кирилл.

– Все не то… – раздумчиво протянул Федор. И Сергий молча склонил голову, соглашаясь.

– Москвы сие еще не коснулось! – подал голос Михаил.

– Дойдет! – отозвался Кирилл.

– Егда дойдет, станет поздно! – вымолвил Федор.

А Сергий сейчас, мысленно перебирая круг троицких дел монастырских, убеждался опять, что был трижды прав, не позволяя братии ходить по селам за милостыней и не принимая в дарение деревень со крестьянами. Упрекнуть в мздоимстве иноков его обители не может никто и поднесь.

– Синайские старцы жили почасту трудами рук своих! – тихо промолвил он.

Старец Михаил начал перечислять канонические правила и решения соборов, не забывши и уложений собора Владимирского, как и решений, принятых во время суда над митрополитом Петром в Переяславле, подводя к той мысли, что «священницы церковью питаются». Все было верно – и все было опять не то!

Заправилами у стригольников являлись младшие, не облеченные священническим саном церковные клириши. Казненный в Новгороде семь лет назад вероучитель Карп был дьяконом. Стригольническая ересь поселилась и в псковском Светогорском монастыре, среди тамошней братии. Стригольники действительно вели праведную жизнь, согласную с заповедями Христа, но утверждали, что в нынешней церкви «Христос части не емлет», отрицали священство – мол, начиная с патриарха вся церковь стоит на мзде, отрицали таинства, покаяние, причащение, литургию, каялись вместо отца духовного матери-земле, воспрещали поминать мертвых, ни вкладов давать по душе, ни молитв, ни поминок творить. Устраивали свои служения на площадях, смущая простецов, проповедовали на торжищах и стогнах. И их слушали и, согласно с их проповедью, проклинали церковное мздоимство, пьянство и блуд монашеской братии, роскошь епископов и самого митрополита.

Стригольники чли и толковали Евангелие, ссылаясь на слова апостола Павла, что и «простецу повеле учити». И даже прилюдная казнь Карпа с двумя соратниками – их свергли с волховского моста – не остудила горячих голов, скорее, напротив, подлила масла в этот огонь.

Далеко не ясно было, сумеет ли чего добиться ныне во Плескове и сам Дионисий, со всем своим красноречием и умелостью.

– Ересь не сама по себе страшна, – медленно произносит Сергий, – и казнями не победить духовного зла! Но ведь они как дети, бунтующие противу отцовых навычаев, забывая, что и кров, и пища, и сама жизнь не откуда инако пришли к ним, но от тех самых родителей!.. Заблудшие сии привержены трезвенной жизни, от лихоимства ся хранят, не собирают богатств земных и, словом, устрояют жизнь по слову Христа. Но и с тем вместе отвергаясь обрядов, преданий, навычаев, самого здания церковного, в чем полагают они тогда продолженность веры?.. Возможно отринуть обряды, зная их, возможно толковать Евангелие, зная творенья отцов церкви… Зная! Но сколь бренно, преходяще, непрочно сие знание одного-единого поколения! Помыслим: вот они победили, отринули и таинства, и молитвы, и само здание церковное разрушили. И что же потом? Оные вероучители умрут. Вырастет второе и третье поколение, уже без знания того, с чем боролись их деды, без обрядов и таинств, без предания церковного, идущего от первых, изначальных веков, а с ним и без памяти старины, без скреп духовных, сотворяющих Божье подобие в каждом постигшем заветы Христа. И во что тогда обратится народ? А самому честь, толковать Евангелие, умственно постигать и опровергать прежде бывшее – это возможно лишь для немногих, исхитренных научению книжному, вот как иноки снетогорские! Но не для простецов, не для крестьянина в поле, не для ремесленника за снарядом своим, не для воина, идущего в бой, коему надобны и молитва, и таинство причащения, и посмертная память с поминовением церковным, с молитвою о воинах, павших во бранях за землю свою. Да и книгочей, не наученный Писанию, бессилен окажет пред постижением нетварного! Вот о чем стригольники не мыслят совсем! И ежели победят, ниспровергнув церковь Христову, то и вера, и память предков, и любовь к отчей земле – все уйдет, и не станет нужды защищать землю отцов, ибо, отвергнув обряды погребальные, и памяти ся лишит несмысленный людин! И не станет страны, и Руси не станет, и язык наш ветром развеет по иным землям! Вот о чем надобно днесь помнить сугубо!

– Что же делать? – воскликнул Кирилл.

– То же, что Стефан Храп в Перми! – отозвался Федор. – Проповедовать слово Божие! Мы молоды! Вся эта неподобь ползет на нас с латинского Запада. Мы не постарели настолько, чтобы, подобно Византии, мыслить о конце или угаснуть прежде рождения своего! Для того ли владыка Алексий закладывал основы великой страны? Для того ли гибли кмети на Куликовом поле? Мы уже пред ними, пред мертвыми, не смеем отступить!

– Тогда и Пимена не должно трогать, поскольку он собирает богатства в казну церковную! – опять не сдержался Кирилл.

– Полагаешь ли ты, отче, – вопросил Михаил, вздыхая и оборачивая лицо к Сергию, – что инокам должно жить трудами рук своих, отвергаясь не токмо сел со крестьяны, но и всякого богатства мирского? Боюсь, что тогда многоразличные ремесла, и живопись, и книг написание умрут, а оттого сугубая ослаба памяти настанет! – докончил он, покачивая головой, хотя Сергий и молчал, не прекословя.

– Мы должны сами сказать о злобах церковных! – горячо и страстно, почти перебивши Михаила, возвысил свой глас игумен Федор, метя опять в митрополита Пимена. – Об иноках, коих приходит держать в обители, дабы токмо не возмутить ропот в простецах, о том же пьянстве, яко и тебе и мне приходит нужда вовсе запрещать хмельное питие в обители, даже и из всех греческих уставов выскабливать статьи о питии винном! Как-то греки умеют пить вино с водою за трапезой и соблюдать меру пития, мы же не можем искони, дорвемся – за уши не оттащишь!.. И что, разве в Москве, егда Тохтамыш стоял под стенами града, не сотворилось великой пьяни и не от той причины, хотя частию, и город был сдан врагу?.. И кто из нас скажет, сколь серебра, собираемого ныне Пименом с нуждою и скорбью с простых иереев сельских да с иных бедных обителей, сколь того сребра идет на книги, храмы, письмо иконное и прочая, а сколь в Пименову казну, невесть для какой тайной надобы? Ибо где великое богатство недвижимо и не идет ни на городовое дело, собирающее и питающее сотни тружающих, ни на устроение церковное, надобное всему православному миру… Не ты ли, отче, подымал народ к соборному деянию и почто молчишь ныне? Почто не подвигнешь великого князя Дмитрия на брань противу церковного мздоимства?

Сергий вздохнул, промолчав. Он знал, что всякое дело должно созреть и в мыслях и в чувствах большинства и токмо тогда возможно вмешиваться в ход событий. Федор, высказав невзначай упрек Сергию, понял молчаливый ответ наставника, зарозовел ликом, мгновением ставши похожим на прежнего Ванюшку, что теперь случалось с ним все реже и реже… Да и лик Федора, некогда радостно-светлый, нынче, когда перевалило за четвертый десяток лет, острожел, потемнел, и уже не разглаживались, как некогда, заботные морщины чела. Сергий знал, что Федор постоянно точит и точит великого князя, как вода камень, да и сам Дмитрий, ежели бы не упорная нелюбовь к Киприану, давно бы отрекся от Пимена.

– Пелагий был прав, – глухо подал свой голос Кирилл, – пастырь, недостойный сана, егда требы правит, позорит Христово учение и возбуждает соблазн в простецах! Да, ведаю, – промолвил он, заметив шевеленье своего старца, намерившего опять возразить, – ведаю, что всякий иерей, свершая требы, свят и Господня благодать в миг тот лежит на нем, ведаю! Но всей жизнью своею, ежели пастырь неправеден, не смущает ли он паству свою? Выше руковоженья духовного что есть в человецех? «Вы есте соль земли!» – рек Иисус ученикам своим. Дак ежели соль не солона, как возможно сберечь церковь Христову? Кто поправит недостойного пастыря, ежели тот к тому же поставлен во главе синклита? «Свет инокам – ангелы, – глаголет Иоанн Лествичник, – а свет для всех человеков – иноческое житие. Если же свет сей бывает тьма, то сущие в мире кольми паче помрачаются!» Сам же ты, отче Сергие, ушел в дикую пустынь и подвизался сперва один, угнетен нахождениями бесовскими, гадами и зверьми, но не восхотевши быть с братией в сущей обители!

Игумен Федор живо оборотился, намеря возразить Кириллу, но чуть улыбнувшийся Сергий поднял воспрещающую длань. Мысли иерархов были заняты сейчас одним вопросом: ежели не Киприан, то кто? И Кирилл понял, замолк, обратив чело к устью печи, где, по запаху, уже дозрели пекущиеся хлебы.

Трое иноков молча сходились на том, что достойно заместить и Киприана и Пимена возможет на Руси токмо один человек, уехавший ныне во Плесков, – епископ Суздальский и Нижегородский Дионисий. И именно об этом следует им говорить (или не говорить?) с великим князем Дмитрием.

Кирилл меж тем молча открыл устье, прислонивши заслонку к кирпичному боку хлебной печи. Тою же деревянной обгоревшей лопатою начал доставать хлебы, швыряя горячие ковриги на расстеленный им по столешне льняной рушник. От первой же ковриги отрезав краюху, с поклоном подал Сергию, Федор с Михаилом тоже согласно протянули руки, каждый за своим ломтем. Скоро, сотворив молитву, все трое удоволенно жевали горячий, с кислинкою, ароматный ржаной хлеб и продолжали думать, подходит ли Дионисию сан митрополита русского? И как и кому уговорить на то великого князя?

И то была трапеза верных! Словно в седые, далекие века первых христиан. И было знание должного и воля к деянию.

Так вот и рождается то, что назовут движением событий истории! Потребны лишь вера, решимость и единомыслие призванных. Все иное является уже как бы само собою. Загораются множества, пробуждаются силы, готовые к одолению ратному, с гулом содвигаются миры!

От совокупной воли немногих.

От их сокровенного знания и сознания неизбежности, неизбывности подвига.

И от соборной решимости подъявших крест на рамена своя.

Глава шестая

Одно доброе дело успел содеять Киприан до своего изгнания: пригласил на Москву из Новгорода греческого изографа Феофана. И дело это было ныне порушено виною Пименовой скаредности.

Побывавши в Новом Городе и узнав, что здесь работает знатный византийский живописец, Киприан не мог не зайти в церковь Спаса на Ильине, а увидя росписи Феофана, не мог не восхититься его талантом. Мрачное величие этой бегучей и взволнованной живописи показалось ему созвучно его собственному, из взлетов и падений сотканному бытию. Не забыл Киприан и задаток оставить греческому мастеру.

Нынче росписи, заказанные новгородским боярином Машковым «с уличаны Ильины улицы», были закончены. Феофан еще раз обошел церкву в час, когда не было службы, поднялся на хоры, зашел в каменную камору, которую расписывал сам, даже без подмастерьев. Постоял остраненно перед своею античною троицей, узрел и сам то, что ему сперва подсказали другие: изнеженную позу возлежащего правого ангела – отблеск языческой Эллады под покровом распростертых византийских крыльев верхнего центрального ангела… Когда писал, не думал о том и Омировы строки не вспоминал, но жила и в нем, как почти в каждом византийце, неугасшая эллинская древность, жила! И чудо, что о том поведали ему первыми местные, новгородские мастеры, у коих ничего подобного не было никогда, верно, и не могло быть! У них тут в древности лешие, да русалки, да хороводы дев в широких изузоренных льняных рубахах. А у него – виноцветное море, нереиды, Афродита, рождающаяся из пены морской, герои троянские, затеявшие войну из-за похищенной жены царя Менелая, Афина и Зевс, забытые, отреченные языческие боги! Как все это прорвалось тут, в этом возлежащем, яко античные герои во время пира, ангеле, в этом изысканно-земном облике, в том, как откинулся он (или она?) на ложе, в изломах тела, явленных одною лишь бегучею, незримо то утолщающейся, то истончаемой линией. Словно боги Олимпа слетели к земному пиру, как они сходили когда-то, заключая в объятия свои земных жен!

Никогда и нигде больше он не напишет подобного, тем паче теперь, когда уже порешил принять иноческий сан.

Феофан вышел на улицу, прошел молча по бревенчатой новгородской мостовой в сторону торга, плотнее запахивая русский опашень, подаренный ему Машковым. На улице была промозглая сырь, и небо было сизо-серым, низким и волглым, надолго не обещая в дымных пробелах весенней промытой голубизны…

Пора уезжать! Он стоял и смотрел. Ветер отвеивал его длинную черную, с первыми прядями седин бороду. Художника узнавали горожане, окликали, кланялись. В Москву насоветовали ему ехать водою, Серегерским путем.

«Где и жить будешь, разорено дак!» – напутствовал его Машков. На прощании обнял и поцеловал трижды, как равного. А провожать до лодьи не стал. Мастер ехал в Москву, а на московского володетеля сердиты были нынче все «новогородчи» без изъятия.

Глава седьмая

Киприана в Москве мастер уже не застал. Пимена тоже не было, и первое время с ним явно не ведали, что делать. Впрочем, дали хоромину в Чудовом монастыре, куда он смог свалить по первости свой груз, а кормился мастер в общей трапезной монастыря.

Оснеженная и разъезженная дочерна Москва являла вид жалкий. Грязный снег, перемешанный с сажею и щепой, чавкал под ногами. Смерды хлопотливо суетились в улицах. Там и тут настойчиво-зло стучали топоры. Феофан зашел в открытую церковь, обозрел закопченные стены с порушенными кое-где фресками. Он бы написал иначе!

В хоромине, впрочем, его ждала приятная весть. Феофана приглашал к себе назавтра духовник великого князя Федор.

За ночь выпал снег, и город похорошел. Сани неслись виляя, объезжая груды ошкуренных бревен и холмы строительного мусора. Феофан был несколько разочарован, что не узрит нового владыку. Впрочем, хозяин оказался учен и приятен зраком, а соленые рыжики, холодная севрюжина с хреном, горчицею, уксусом и прочими специями, вяленые снетки и тройная стерляжья уха, за которой последовала каша сорочинского пшена[52], сопровождаемая заедками, греческое вино, пироги с морошкою, брусника и сотовый мед скоро и полно примирили проголодавшегося изографа со скромностью встречи. Да и игумен Федор скоро расположил Феофана к себе. Прежде того, бродя по испакощенным улицам Москвы, Феофан подумал было, что здесь не осталось и никоторого ученого мужа.

С помощью Федора изограф скоро развернул работу иконописной мастерской. Пошли заказы от бояр и купцов. Остановка была, однако, за Пименом. Разрешение на роспись московских храмов мог дать только он. А свою судьбу и работу мерил Феофан не инако чем, как количеством расписанных им церквей, и потому днешний труд рассматривал токмо подготовкою к тому, важнейшему и славнейшему.

В мастерскую Феофана потянулись местные изографы. Приходили бояре, стояли, смотрели, как пишет мастер.

Единожды явился бело-румяный, в каштановой бороде, молодой дородный красавец. Щурясь, оглядел работу, бросил слово-два, выказав себя добрым знатоком.

– Мечтаешь, поди, церкву расписать? – вопросил. Вздохнул: – Горе вот, погорела Москва!

Гость вольно ходил по горнице. Полы распахнутого, травами шитого палевого, рытого бархата опашня почти задевали стоящие у стен иконы. Сапоги, востроносые, цветные, на высоких красных каблуках, верно татарские, булгарской работы, точно и смело печатали шаг. Московские подмастерья пришилились, вжались в стены.

– Брат великого князя самого! Двоюродник! – шепнули наконец Феофану. – Воевода! Владимир Андреич сам!

– Новый терем рублю! – говорил меж тем гость. – Сожгли ордынцы! А на тот год из камени намерил класть! Распишешь? – Приказал требовательно: – Поглянь место, тово!

Расписные сани живо домчали до нового терема на самом обрыве реки.

– Вон тамо Орда! – говорил князь. – И та вон дорога! Так и зовут в народе: Ордынка! Вишь, разбили было бусурман, а ноне опять платим дани-выходы… Тохтамыша етого кто и знал? Ну, прошу к столу!

На провожании еще раз повторил, что будет расписывать свой новый каменный терем…

А владыка Пимен все не ехал, и неясно было, поручит ли Феофану роспись московских храмов.

Равномерно постукивая, скребет краскотерка. Сыплет и сыплет смачиваемая водою желто-коричневая каменная пыль. Феофан пишет без «подлинников», без выдавленного по левкасу[53] контура, и младшие мастера с подмастерьями, среди коих Епифаний, будущий жизнеописатель Сергия, раскрывши рты следят на работою грека.

– Палеолог готов принять унию! – не прекращая работы, говорит Феофан, отвечая на вопрос, только что заданный Епифанием. – Лишь бы защитить чужими руками жалкие остатки империи! Народ, руковожающие коим готовы отречься от древних святынь, от веры пращуров, приуготовлен к гибели! Виждь, отроче, и внемли! Пото и Иоанн Кантакузин не возмог ничего совершить… Сами греки не позволили ему спасти империю! Чернь, охлос, кидала камни в последнего великого василевса своего! Пото и я здесь и многие из нас покидают священный город. Талан, знания, мужество, даже воля и честь становят не надобны, ежели гибнет государство. Не повторяйте наших ошибок вы, русичи! Не избирайте себе ничтожных правителей, и пуще всего таких, кои небрегут отечеством своим, мысля спастись чужою силою. Сила должна быть токмо своя! Палеологи принимали на службу каталонцев, фрягов и франков, утопиши в крови Вифинию, откуда выходили лучшие моряки и солдаты Византии. И вот – земли Никейской империи под османами, торговля, едва не вся, перешла из Константинополя в Галату, и мы, потомки великих предков, стали ничем!.. Теперь нам, грекам, предлагают унию с Римом! Подчинить православную церковь, единственно сохранившую заветы Христа, латинскому папе, вместо соборности получить церковную иерархию, где даже Бог Отец отделен от Бога Сына, а о потустороннем велено узнавать лишь посредством умственных ухищрений, ибо откровения старцев афонских признаны не более чем больным бредом их воображения… Сколь умален, сколь мелок человек, коему не оставлено даже право обожения, не дано зримо и чувственно прикоснуться благодати фаворского света! У католиков спасение – в избавлении от наказания за грехи! В православии спасение – в избавлении от самого греха! Чуете разницу сию?! Зри, Епифание, егда будут вас работити иные языки, то прежде всего потщатся лишить русичей веры православной, а там и власти, и зажитка, и книжного разумения.

Смолкнув на полуслове, мастер стремительно-твердыми мазками доканчивал фигуру святого воина. Подмастерья вперились глазами в икону, позабывши на миг обо всем ином. У них на глазах творилось чудо.

Никто не заметил в сей миг и не услышал скрипа саней на улице, и, токмо когда открылась настылая дверь, впустив в облаке пара целую череду клириков, стало ясно, что пожаловал важный гость. Феофан не ждал уже никого из великих и потому слегка растерялся, понявши, что к нему пожаловал сам митрополит Пимен.

Новый владыка был черен и полноват, он бегал глазками, а улыбаясь или говоря что-либо, неприятно морщил нос, вздергивая верхнею губой. Как на грех, готовых работ почти не было. Пимен глядел, кивал, выслушивал объяснения мастера, так и не давши понять, по нраву ли ему то, что он видит. Несколько запоздав, в покой вступил Федор Симоновский. Начался увертливый разговор с воздыханиями и жалобами на церковную скудоту. Получалось, что с росписью храмов надобно подождать и Киприан паки был не прав, столь рано вызвавши мастера из Новагорода. Доколе, мол, град Московский не будет отстроен вновь, невподъем затевать дорогое храмовое художество.

Феофан слушал, постепенно наливаясь гневом и каменея ликом, что у него происходило всегда, когда мастер впадал в бешенство. Захотелось мгновением бросить все и враз выехать вон из Москвы.

Впрочем, повздыхав, посуетясь, посовавшись во все углы хоромины, покивав на многословные объяснения Федора, высказанные вполголоса, «Великий князь знает?» – только и услышал Феофан вопрос Пимена, которого, понял он в этот миг, нимало не интересовала сама живопись, ни мастерство, ни талан, ни даже известность мастера, а лишь сложные отношения боярской господы московской. И то, что великий князь все еще не принял грека, имело для Пимена, как кажется, большее значение, чем все увиденное им воочию. На уходе, впрочем, Пимен приказал оставить все как есть, не лишая художника монастырской руги.

Таковы были дела изографа, когда епископ Дионисий, вернувшийся из Царьграда, появился на Москве.

Дионисий приветствовал Феофана как старого знакомца и живо перезвал к себе в Нижний – поновлять обгоревшие росписи во святом Спасе.

На отъезд мастера набежало много новых знакомцев. Пили отвальную, прошали не забывать.

Епифаний, попеременно бледнея и краснея, попросил:

– Отче! Ежели будет у тебя мал час, напиши мне Софию Цареградскую! Со всеми переходами и с бронзовым Юстинианом на коне!

Феофан улыбнулся ему:

– Всего изобразить не можно, но очерк храма я тебе напишу.

(Рисунок этот, созданный прямо на глазах, долго хранился потом, неоднократно списываемый московскими изографами, и списки эти, как полагают исследователи, дошли до нас в составе лицевых сводов.)

Вот о чем, о какой потере для художества московского толковали иноки в Симонове монастыре в день прихода туда игумена Сергия, так в этот раз и не встретившегося с греческим изографом. А юный Андрей Рублев познакомился с Феофаном много позже, когда тот вторично, и уже навсегда, воротил на Москву.

Глава восьмая

Новую ссору с Олегом Рязанским затеял Дмитрий в бессилии злобы сразу после Тохтамышева нашествия.

Избавившись от Киприана и не обретя помощника в Пимене, великий князь тонул в суедневных делах.

Татары требовали увеличения дани, и надо было соглашаться на дань, дабы избегнуть нового набега. Мелкие князья, почуяв ослабу, тянули поврозь. Не хватало всего – леса, хлеба, лопоти, серебра. И он, Дмитрий, был в ответе за всю землю, весь язык русский, а выгнав митрополита, и за духовное окормление русичей, в чем ему права были вручены самим Господом, во что Дмитрий верил, и верил свято. О том и покойный батька Олексей баял ему не единожды!

При этом большое путалось с малым, хворали малыши, недомогала простуженная в бегах Евдокия. Хитрые фряги мешали сурожской торговле. Соли и той не было вдосталь, и в оттепель под Рождество пропало неисчислимое количество пудов свежей мороженой рыбы. А бояре ссорились друг с другом, хотя и дружно отстраивали Москву. «На свое хватает серебра! – думал князь, тут же и окорачивая себя: – Пусть строят! Будет что защищать!» Сам домовитый, это князь понимал хорошо. И все же от бухарских ковров и от многоцветных изразцовых печей, как и от драгоценной белой посуды из далекого Чина, ныне приходило отказываться. И все это было сполагоря, суета сует, лишь бы не потерять главного: великого княжества Владимирского, ставшего Московским!

Власть определяет все: зажиток, силу княжества, независимость церкви русской от угрожающего многоликого натиска латинов. И само бытие языка русского, как верил Дмитрий, впрямую зависело от того, сохранит ли он власть в Русской земле. Пото и на Олега Рязанского посылал рати! Оправдывал тем себя, чуя, что с Олегом зарвался и был не прав, хоть и толкали его Акинфычи, всем кланом толкали на эту прю!

Вечерами, когда стихала упорная работа топоров, проходил в изложню, в покои недужной жены.

– Полежи со мной, донюшка, – тихо просила Евдокия, – только не трогай меня!

И князь, понимая, что и в болезни жены виноват так же, как в разгроме княжества, молча прятал лицо в ее распущенных на ночь волосах, а она гладила его по волосам, перебирала буйные княжеские вихры, шептала:

– Ничего, ладо мой, ничего! Переживем, выстанем!

А тут, мало тех бед, приходило, по зову хана, старшего сына отсылать в Орду.

По всему дому суета, волочат сундуки и укладки. В Орде без подарков делать неча! Дмитрий наставляет старшего сына, одиннадцатилетнего Василия:

– В татарском седле сидишь, откидывайся больше назад, так легше! И не робей! Я в твои годы уже и рати водил!

Дмитрий тихо гневает, что все еще нет игумена Сергия, который даве, передавали, явился с Маковца. Сидит где ни то в Симонове, в хлебне, поди! Будучи зван к великому князю, беседует с хлебопеком! Впрочем, на Сергия обижаться не следовало – святой муж!

– Игумен Сергий будет сейчас! – подсказывает сын. – Я проезжал, а он уже выходил из монастыря!

– Пеш ходит…

Кажется, явился-таки! Какая-то суета внизу.

Василий вприпрыжку убегает встречать Маковецкого игумена, а Дмитрий медленно осеняет себя крестным знамением, заранее каясь в проявленной слабости и мрачных мыслях нынешних, ибо уныние, такожде как и гордыня, грех, непристойный христианину.

– Отче! – просит он пустоту, глядя на икону в мерцающем жемчужном окладе. – Отче! Прости и укрепи! Что бы я делал и без тебя тоже, святой муж среди соблазнов и страстей свет сего? Без тебя с Федором! – поправляет себя князь, еще раз с горем понимая, что прощенный и приближенный им Пимен никак не может заменить Алексия на престоле духовного владыки Руси.

Сейчас будет, в присутствии духовных, прочтена душевая грамота, по которой Василию оставляется, на старейший путь, великое княжение, треть Москвы, град Коломенский, села, угодья, стада и прочая и прочая. Благословить сына – и в путь! Тверские князья уже давно устремили в Орду, ярославцы, ростовчане и суздальцы давно уже тамо!

Глава девятая

В мае, да и в июне, было ни до чего. В разоренном войною княжестве следовало взорать и засеять всю пашню, заново срубить порушенные избы, добыть откуда-то скот. И Дмитрий мотался по волосткам, сутками не слезая с седла.

Хозяином Дмитрий был хорошим. И когда уже стало ясно, что главное, на чем стоит земля, – хлеб – нынче спасено, стало мочно вздохнуть, перевести дух и принять по давно обещанной просьбе нижегородского архиепископа Дионисия со своим духовником, игуменом Федором Симоновским ради дел, от коих, как предупредил Федор, будет зависеть сама судьба Русской земли.

Сергия не было в этот раз на совещании иерархов церковных, пришедших ко князю с единым требованием: сместить наконец с митрополичьего престола Пимена и заменить его архиепископом Дионисием, оказавшим после своего возвращения из Константинополя сугубое рачение о делах церковных. Сергия не было, но за всем, что говорилось и как говорилось тут, стоял он, незримый, вдохновляя речи Федора Симоновского, ободряя иных, колеблющихся, освящая авторитетом своим личность самого Дионисия, столь долго бывшего главою Суздальско-Нижегородского княжества, что и помыслить о нем инако князь Дмитрий, без Сергиевой понуды, и вовсе бы не смог. Но Сергий прислал грамоту, и духовная власть преподобного, облеченная в плоть этого невеликого куска пергамента, дошла до князя.

Собравшиеся иерархи в лучших своих облачениях, в клобуках с воскрылиями, с тяжелыми, на серебряных цепях, крестами и панагиями на груди были торжественны и суровы. Шел суд, и судили отсутствующего здесь главу русской церкви, самого митрополита, хотя, по соборным правилам, осудить Пимена и лишить сана мог только собор цареградских иерархов под водительством патриарха Константинопольского, да и то в обязательном присутствии самого Пимена.

И все же тут, перед лицом великого князя, творился духовный суд, где поминалось, скопом и кучею, все, чем Пимен истерзал терпение клириков: и симония, и грабленье обителей, и поборы с сельских иереев, и неуменье утишить стригольническую ересь, в том же Пскове укрепившуюся ныне даже и в ряде монастырей, что уже вообще не умещалось ни в какие меры подобия…

Дмитрий слушал не прерывая, с горем вспоминая покойного печатника своего. Как мало минуло лет! И сколь много совершилось великих и горестных дел, воистину отодвинувших прежние его хлопоты церковные в неизмеримую глубину времени. Отче Олексие! А ты бы как решил и что содеял днесь? Или послушать печальника твоего Сергия, довериться гневу – или мудрости – старцев общежительных обителей, которые нынче все более забирают и набирают силу на Руси? Что-то такое нашел, почуял, понял игумен Сергий в жизни сей, ощутимое как твердоту перед лицом быстробегущего времени. Отречение от себя? Ради Господа! И пискун Денис с тем же посылывал учеников своих, дабы воздвигали общежительные обители по Волге, Унже, Саре и иным большим и малым рекам, где теперь, бают, и починки и слободы растут вокруг тех потаенных обителей. Сердце не по-хорошему ворохнулось в груди. Князь, склонивши голову, прислушался к себе. Какие же годы, в самом деле, три десяти летов? А вон и нити серебра у него в бороде находит нынче заботливая жена, и силы те, что еще до роковой битвы с Мамаем не приходило считать, нынче нет-нет да и предупреждают его об исходе своем.

Вдруг, нарушая чин и ряд, пугая синклит иерархов, он громко вопрошает Дениса, возможет ли тот забыть и не зазрит ли давешнего гонения, воздвигнутого на него великим князем?

– Княже! – Суздальский архиепископ глядит на него с суровым упреком. – Егда мог бы аз ся огорчить тою, давешнею безлепостию, не был бы достоин места сего! Не мне, но Великой Руси то надобно, дабы на престоле владычном был муж, достойный сана сего, и воин Христов, ибо тяжка судьба земли нашей и не скоро возможет Русь, воздохнув, опочить в славе и спокойствии лет. Земля, язык русский должны быть едины! С тем лишь и дерзаю помыслить о вышней власти!

Дмитрий склоняет тяжелое, с набрякшими веками, чело. Медлит, думает. Говорит наконец, припечатывая решение духовных:

– Быть по сему!

Пимен, разумеется, тотчас узнал о соборном решении и, встречаясь с князем, глядел на него с тем подло-жестоким выражением, при котором не ведаешь, чего ждать. То ли тебя предадут, то ли убьют из-за угла, то ли кинутся со слезами гнусными целовать руки, умолять, и это последнее было страшнее иного, потому что безмерно подлей. Не дай Господи! Видеть таковое унижение властителя духовного было вовсе непереносно Дмитрию. Расставаясь с Пименом, Дмитрий долго приходил в себя, отругивался, яростно рычал в успокаивающих объятиях жены…

А в лугах косили, и жизнь, казалось, налаживалась. Но тут новое несчастье обрушилось на него. Скончался тесть, старый суздальский князь Дмитрий Констянтиныч. Разладилось разом все хрупкое равновесие отношений с нижегородским княжеским домом, вновь и грозно встал вопрос о Василии Кирдяпе с Семеном, помогших Тохтамышу захватить Москву.

Евдокия рыдала. Срочно собиралась Дума. Постановили поддержать Бориса Кстиныча в его притязаниях на нижегородский стол. А тут из Орды Федор Кошка с вестью: «Великое княжение закачалось, надобно серебро, много серебра! Восемь тыщ. (Это ж – все княжество разорить!) И – враз».

Кошка сполз с лавки, упал на колени:

– Князь-батюшка! Не передолим, все ить истеряем тою порой!

– Ладно, Федор! Прошай у купцей, гостей торговых. Займуй у всех! Грамоты я подпишу. Был бы у нас митрополит другой! Сей бы только год и устоять нам с тобою!

Новая пакость явилась ближе к зиме. Фряги, давшие князю заемное серебро, совсем обнаглели. Нежданно-негаданно Некомат, подговоривший на измену покойного Ивана Вельяминова, явился забирать свои села, принадлежавшие ему на Москве. Испуганные бояре не ведали, что вершить: фрягов-де нынче утеснять не велено! И Дмитрия понесло, прорвало:

– А меня вы уже не боитесь? Умер я? Сдох? – И, возвышая голос до крика: – Али мне черны вороны очи выняли?!

Уже через два часа в сгущающихся сумерках мчалась оборуженная стража – имать князева недруга. Некомат был схвачен, несмотря на все фряжские жалобы. Депутации фрягов, что требовали отослать Некомата в Кафу, было отказано в приеме.

– Что дороже, – вопросил князь сомневающихся боярских думцев, – серебро али честь? Честь потерять – и серебра того не нать боле. Не для зажитка живем, для Господа!

Уже вечером, в постели, Евдокия вопросила негромко:

– Вспоминаешь Ивана?

– Все было правильно, – перемолчав, отозвался князь. – А токмо своих губить не след! Эту вот мразь надобно давить! Чтобы Русь… – Недоговорил, но жена поняла и робко, с обожанием, огладила дорогое лицо своего лады.

Некомат был казнен на Болоте спешно, без всякого торжества, на рассвете ненастного дня. Сёла предателя Дмитрий забрал под себя.

И возмущения фрягов, многими ожиданного, не воспоследовало. Натолкнувшись на княжескую твердоту, они молча отреклись от Нико Маттеи.

Твердость правителя, оберегающего землю свою, пристойная твердость, подчас оказывается сильнее всех прехитрых ухищрений дипломатии, тем паче когда за нею правда. И побеждает! Что было в истории не раз.

Глава десятая

Сергий проходит монастырским зимним двором, заранее улыбаясь. В келье его ждет Стефан Храп, и оттого радостно. Радостно от молодого зимнего снега, от роскошной белизны полей, от порядка в монастыре и от того, что с ним, со Стефаном, к нему возвращается молодость, дерзающая, горячая, со своим вечным устремлением к неведомому, в далекие дали…

Сейчас из этих дальних далей Храп и вернулся, вызванный великим князем не без его, Сергиевой, помощи. Стефан Храп! Выученик все того же вечного Григорьевского затвора в Великом граде Ростове, откуда, по истине сказать, вышли они все: и он с братом, и молодой инок Епифаний, изограф и книжник, почасту споривший со Стефаном Храпом еще во время учения, и многие иные, духовно ратоборствующие ныне по градам и весям Русской земли…

Сергий подымается по ступеням. Входит в келью. Троекратно лобызается со Стефаном. Усаживается, любовно оглядывая доброго, ясного и ярого зраком сорокалетнего мужа, претерпевшего все – и нужу, и глад, и поругания, и угрозы, и нахождения язычников многократные. Но даже и во внешности проповедника – ни в речах, ни в лице, мужественном, все еще покрытом летним загаром, со здоровым румянцем во всю щеку, – не чуялось перенесенных лишений, и в речах его не было жалоб, лишь снисходительная насмешка над главным местным жрецом Памой, убоявшимся воды и огня.

Сергий прикрывает глаза, силится представить полноводную, необозримую Двину, дикую и прекрасную Вычегду. Боры, зырянские выселки на крутоярах, обнесенные оградою из заостренных кольев, кумирни с конскими черепами на ветвях дерев, священную березу, которую яростно рубил Стефан, такой же вот, сверкающий взором, с развихренною бородой, неустрашимый среди мятущихся язычников.

– Красиво тамо? – прошает.

– Дивная, несказанная, истинно Божья красота! – горячо отзывается Стефан.

И снова рассказы, и снова Сергий словно бы вживе видит, как Стефан крестит зырян, ставит часовни, рубит храмы, учит читать новообращенных на своем, зырянском языке, азбука которого нарочито была изобретена самим Стефаном.

– У их кумиры Воиполь и Золотая баба! – говорит Стефан. – В Обдорской стране, бают, идол ейный стоит, из золота произведен, и поклоняются ему все – и обдорцы, и югра, и вогуличи… Деревьям ся кланяют, камням, огню, духам добрым и злым, как в первые времена, еще до крещения. Доселе не ведают истинной веры!

А Сергий, слушая Стефана, вспоминает первых крестителей славян, которые тоже начали с того, что измыслили азбуку, дабы преподать слово Божие неофитам на понятном тем языке… Сколько столетий минуло! И вот уже Русь сама создает грамоту для диких народов, не ведавших до того никакого иного письма, приобщает к свету и истине, и делают это наши люди, русичи, исхитренные книжному разумению, не инуду, а в Русской земле, во граде Ростове. Уже там Стефан и начал изобретать свою пермскую грамоту! И как это чудесно! Как славно, что народились уже на Руси свои проповедники слова Божия и понесли слово святое иным языкам и землям! Простецы, не ведавшие ни времен, ни сроков, учат у него ныне Часослов, Осьмигласник и Псалтирь на своем языке! И все это – и переводы священных книг, и училища, и храмы – сотворено Стефаном!

Князь должен заставить Пимена хиротонисать Стефана во епископа великой Перми. Иначе все поставленные им уже священники и дьяконы не будут истинными. Три года назад Стефан был посвящен в сан иеромонаха Митяем и снабжен антиминсами и княжескими грамотами. Дмитрий не должен забыть пермского проповедника. Да, впрочем, Дмитрию доложено уже. Надобно, чтобы Храпа принял сам князь, и, значит, надобно идти ему самому в Москву. Тамошняя духовная господа надумала на кафедру епископа Смоленского предложить инока Михаила из Симоновского монастыря. Вот бы обоих разом и хиротонисать! Проявил бы только князь Дмитрий достаточно воли!

Сергий слушает – и не может наслушаться, глядит – и не может наглядеться. Молча подвигает гостю то квас, то рыбу, то хлеб. Стефан с улыбкою сказывает, как пермяки заготавливают лососей и что такое «кислая» рыбка, от которой дух точно от падали, но нежная на вкус и прозрачная, точно кисель. Сказывает, как приходилось порою толочь сосновую кору вместо хлеба, и в какую пору снег на горах, и какие тогда буйные воды несутся с Камия, переполняя реки, выворачивая с корнем мощные дерева. И как тогда не можно становит перебираться с берега на берег, и как он дважды едва не утонул, когда опруживало утлый челнок и приходило барахтаться в ледяной воде, цепляясь за корни влекущихся по реке дерев, и как единожды едва не утопил все книги. И сколь понятливы и умны становят зыряне, егда обучишь их грамоте.

А Сергий тихо ликует, вспоминая первые, великие времена, когда апостолы ходили по землям из веси в весь, проповедуя слово Божие. И словно само время возвратилось на круги своя и вновь стала зримой и живой молодость христианского мира!

Троицкий игумен не думает в сей миг, как и что он будет говорить великому князю, он попросту любуется Стефаном, прощая тому и неразборчивость в средствах, которую подчас проявлял Стефан, понеже все было делаемо им для просвещения язычников Христовой верою. Улыбнулся еще раз, когда Стефан рассказал, как единожды принял все же «подношение», ибо крещеному зырянину Матвею понадобились портянки. Себе самому Стефан отказывал даже в такой малости, а насильно оставляемые «идольские подношения» сжигал.

– Ставлю и попов и дьяконов, по ихнему разумению судя! – говорил Стефан, и опять такая сила выказывалась в его голосе и столько веры горело в очах, что – да! – понимал Сергий, Стефан хоть и не в сане епископа, но имеет на себе благодать ставить и рукополагать в сан! И об этом надлежало молвить князю. Стефана, дабы дело приобщения Пермской земли к вере православной не захлебнулось в мертвизне запретов и установлений, следовало как можно скорее содеять епископом. «Ныне!» – уже твердо решил про себя Сергий, когда в келью начали собираться старцы монастыря. Содеялась, как в далекие прежние времена, общая келейная трапеза, и Стефану пришлось сказывать о своих подвигах вновь и опять.

Глава одиннадцатая

Назавтра после службы, причастившись святых тайн, Сергий со Стефаном Храпом отправлялись в Москву. Снег шел всю ночь, и путники приготовились идти на лыжах. И опять Сергий залюбовался тем, как умело Стефан прилаживает к ногам хитрый дорожный снаряд, как скоро подогнал ремни, как ловко перед тем смазал лыжи медвежьим салом. Далась устюжанину жизнь на Севере! Да, впрочем, южнее ли Устюг тех самых пермских палестин? Он и на лыжах шел хорошо. Сергию пришлось-таки напрячь силы, дабы не выказать перед Стефаном ослабы своей. Маковецкий игумен молчал, а Стефан, соразмеряя свою речь с дыханием, продолжал сказывать о Севере, каковые там зимы да каковые чумы из шкур у бродячих вогуличей.

Князь, уже извещенный о приезде Стефана Храпа, встретил проповедника хмуро (совсем недавно состоялась Некоматова казнь). Но по мере рассказов Стефана князев лик яснел и яснел, а в конце, когда Стефан повестил о более чем тысяче новообращенных зырян, Дмитрий, не говоря иного чего, обнял Храпа и расцеловал. Решение о возведении Стефана в сан епископа Пермского, по сути, в этот день уже состоялось и было совершено владыкою Пименом всего через несколько дней, несмотря на ворчание многих бояр, что-де и вовсе не надобна тамошним дикарям своя грамота, пущай учат русскую, умнее будут. И с Великим Новгородом не началось бы колготы, и прочая и прочая. Князь попросту отмахнулся от этих упреков, царственно возразив:

– Когда-то и мы грамоты не ведали, дак и что? И греческий надлежало учить? Али латынь? Али еврейский, коли только сии три языка признаны были достойными для изложения слова Божьего!

Чужих языков Дмитрий не знал, и возразить великому князю, что-де неплохо бы ему и ведать греческую молвь, не решился никто. Тем паче спор шел, по сути, не столько о языке церковном, сколько о том, будут ли по-прежнему наезжие воеводы грабить зырян или нет, ибо слишком яснело, что грамотных и крещеных зырян обирать станет премного трудней. Ну а Стефан Храп владел греческим языком свободно, и с ним о богословских истинах спорить было бы и вовсе мудрено.

Разрешил Дмитрий Стефану сбавить дань по случаю нынешнего недорода, разрешил и закупить хлеб на Вологде для своей паствы, – словом, уезжал Стефан Храп к себе на Вычегду целым обозом, в сане епископа, признанным духовным главою Пермской земли.

С Сергием они распрощались сердечно, молча пожалев друг о друге, о возможности дружеских бесед, о молчаливом присутствии, о духовном содружестве, в этот миг расставания постигаемом особенно сильно и тем и другим.

– Беру тебя в сердце свое! – вымолвил Сергий несвойственные ему слова, и Стефан понял, молча склонив голову.

Утих скрип саней, оклики возничих и глухой топот лошадей по укрытой снегами дороге. Стефан на прощании, с частью обозных, вновь заезжал в Троицкий монастырь и отслужил обедню вместе с Сергием.

Сергий, проводивши младшего друга, воротился в келью, открыл Часослов, заставил себя сосредоточить ум на молитве. Было хорошо, покойно. От того источника воды живой, который он сооружал некогда с трудами великими, здесь, на Маковце, заструилась ныне цельбоносная влага, и уже ее настойчивое журчание пробрезжило в далекой пермской стороне!

Было хорошо. Покойно. Жизнь, приближаясь к окончанию своему, начинала являть зримое продолжение свое за гранью земных сроков и дел. Тленное и временное незримо перетекало в вечность.

Когда в следующий раз Стефан Храп приезжал в Москву и не мог по времени заглянуть к Сергию, он попросту, минуя Радонеж, встал в санях и земно поклонился наставнику. Сергий в это время сидел на трапезе с братией и, прервав разговор, поднялся и молча поклонился в ответ. Удивленная братия стала выспрашивать своего игумена, как и почему. А когда Сергий объяснил, что просто ответил на поклон проезжающего Стефана Храпа, нашелся резвый брат, не поленившийся сбегать за пятнадцать верст, дабы вызнать от радонежан, что, и верно, Стефан Храп проезжал с Севера на Москву как раз тою порой, и даже видели, как пермский епископ кланял неведомо кому, стоя в санях.

Глава двенадцатая

«И вечный бой! Покой нам только снится!» – писал поэт двадцатого века, и горький этот вздох верен для всех времен русской истории и для всех ревнующих о славе отечества.

Судьба друга Сергия, Дионисия Суздальского, до сих пор не разгадана полностью. В Константинополь они с Федором Симоновским добрались вместе. Тут Дионисий пробыл почти год, а Федор и еще дольше, добиваясь того, чтобы его монастырь был признан ставропигиальным, то есть стал подчинен непосредственно патриархии и тем защищен от Пименовой злобы, ожидая сана архимандрита, что тоже было нелишним в днешнем обстоянии русской церкви.

Расставались они с Дионисием тепло. Вокруг бушевало, уже в полной силе, южное горячее лето. Пронзительно кричали продавцы рыбы, ревели ослы. Дионисий сошел с седла. Они облобызались, веря, что вскоре увидятся, и ни один из них не подумал в тот час, что видятся они в последний раз.

В Киеве Дионисия грубо схватили, местный литовский князь, Владимир Ольгердович, едва ли не последний сторонник православной партии в Литве (подготовка к унии шла уже полным ходом), заявил ему, как передавали потом: «Почто пошел еси на митрополию в Царьград без нашего повеления?»

Ясно, за князем стоял Киприан, порешивший драться за русскую митрополию до конца. Возможно, стояли и католические прелаты, не желавшие допустить на престол духовного главы Руси такого энергичного деятеля, как Дионисий. Возможно, что и ордынцы, коим он вечною костью в горле стоял, приложили руку к тому, – словом, не хотели Дионисия многие. Да и Пимен содеял все возможное, дабы помешать вызволить своего соперника из заточения.

А князь? Князю в сей год было ни до чего. По всему княжеству с насилием и слезами собирали тяжкую дань для Орды. «Была дань тяжкая по всему княжению, всякому по полтине с деревни, и златом давали в Орду», – сообщает летописец, умалчивая стыда ради о тех сценах, что творились, почитай, едва не в каждом селении.

Дмитрий, надо отдать ему должное, содеял все, чтобы облегчить участь московского посада и смердов. В Новгород были посланы виднейшие бояре со строгим требованием взыскать с непокорного города во что бы то ни стало черный бор. Сам фактический глава правительства Федор Свибл был отправлен вместе с другими за данью. Возмущение горожан и бегство Свибловых данщиков, «Свибловой чади», с последующей посылкой в Новгород Александра Белеута, продолжающийся набег Олега Рязанского на Коломну (город был взят, ограблен и сожжен) в отместье за московские шкоды и преждебывшие нахождения, – все эти многоразличные и горестные скорби и хлопоты не оставляли сил деятельно вмешаться в киевские дела. Дионисий сидел в заключении и тогда, когда Федор уже возвратился в Москву, и тогда, когда новое греческое посольство везло строгий приказ Пимену с Киприаном прибыть на суд к патриарху Нилу (оба должны были быть низложены, а Дионисий утвержден в сане митрополита русского). Почему это посольство не сумело вытащить Дионисия из узилища? В какой степени в гибели Дионисия был виноват Киприан? Точно всего этого мы уже никогда не узнаем.

Дионисий так и погиб в заточении. Похоронен он был в киевских пещерах, «печорах», и летописец сообщал о смерти его с тем невольным и немногословным уважением, которое вызывают только великие и сильные духом личности… Мир праху его!

Глава тринадцатая

В ярости на рязанский погром, Дмитрий бросил на Олега ранней весной московскую рать во главе с самим Владимиром Андреичем Серпуховским.

Владимир Андреич третьего апреля, сразу же после Пасхи, поскакал к Троице, благословиться у Сергия. Тут-то вот и произошел тот смешной случай с пришлым крестьянином, что из устных преданий попал в Епифаньево житие игумена Сергия.

К Сергию приходило последнее время все больше и больше народу. Благословиться, попросить совета да и просто поглядеть на преподобного. Брели в лаптях и ехали верхом, робко подавали ковригу хлеба или приказывали выкатывать из возка бочки соленой рыбы, огурцов или грибов, выносили кули с мукою и поставы сукон. По Сергиеву заведению в обители принимали всех и всякий дар с равною благодарностью.

Мужик этот, старик, хозяин зажиточного двора, прибрел в обитель, отстоявши пасхальную службу в Радонеже, где он надеялся увидеть Сергия, и сразу вопросил, здесь ли преподобный.

– Работает на огороде, подожди, – был ответ.

Любопытный крестьянин, однако, не стал ждать, а «приник к скважине»: огород был обнесен сплошным тыном из врытых в землю заостренных кольев. Через такую ограду не перемахнет никоторый зверь, ни лось, ни волк, ни медведь. Он увидел Сергия в рабочей сряде, разлезающейся, старой и ветхой оболочине, пегой, еще с тех времен обретенной и пошитой старцем, когда среди дареного сукна оказалось одно плохо покрашенное, с пятном, которое никто не захотел брать. Сейчас эту ризу, в которой игумен проходил лет десять, вразумляя тем, паче словес, свою братию, Сергий донашивал в пору огородных и иных грязных работ.

Привычное для братии оказалось настолько непривычно крестьянину, что он начал ругаться вслух, вообразивши, что над ним решили попросту насмеяться.

– Я пророка узреть пришел! Вы же мне нищего кажете! Бреду издалека, истерялся в дорогах! Мыслил: в честный монастырь попал, а вы глумитесь надо мною, над серым мужиком! Святого мужа видеть хотел! В чести и славе! А у этого ни порт красных, ни иное что многоценная, ни отроков, предстоящих ему, ни слуг, ни рабов, услужающих и честь воздающих мужу сему, но все худостно, и нищо, и сиротинско!

Старика в конце концов вытолкали за ограду, но Сергию, когда он кончил работу, о том донесли, так уж было заведено у Троицы. Сергий, отдавая мотыгу одному из братии, поглядел устало – в последнее время земляная работа начинала долить, – возразил:

– Он же не к вам пришел, а ко мне! Не делайте этого! – и сам тотчас вышел за ограду, позвал крестьянина, и, не сожидая от того ответа, обнял и поцеловал, а затем, поклонившись до земли, пригласил в монастырь.

По случаю ясного и теплого дня для общей трапезы столы накрыли прямо во дворе, и Сергий посадил крестьянина, подведя его за руку, справа от себя за стол. Братия, те, кто ругал мужика, молчали и низили глаза.

Прочли молитву. Сергий неспешно ел, расспрашивая старика, и тот, ублаготворенный добрым приемом, теперь уже доверительно сказывал старцу свою печаль: мол, пришел увидеть Сергия, да вот не довелось!

– Не печалуй! – отвечал преподобный с едва заметным лукавым прищуром в очах. – Здесь у нас милость Божия такова, что никто обделен от нас не исходит! И о чем ты печалуешь и что ищешь, то тебе Господь в сей час и пошлет!

Старик-крестьянин, однако, еще не успел должным образом обмыслить сказанное, как за оградою послышались топот и звяк, отворились ворота и во двор обители начали заезжать, спрыгивая с седел, ярко разодетые дружинники. Самый невинный грех был у Владимира Андреича: любил погордиться алыми, рудо-желтыми, лазоревыми, вишневыми, изумрудными, шитыми травами и серебром одеждами своей дружины. Торжественный выезд серпуховского князя всегда напоминал издали цветущий сад.

Княжеские бирючи и подвойские живо, под руки, никого не прошая, выпроводили замешкавшегося селянина из-за стола и отволокли посторонь. Владимир Андреич, вступив в образованный дружиною круг, картинно поклонился Сергию до земли. Преподобный благословил князя. Они сели одни, среди раздавшегося круга мирян и иноков.

Прежний крестьянин, суетясь, бегал вокруг, стараясь узреть из-за спин, что же происходит там, внутри, и наконец вопросил кого-то из предстоящих: что там за инок, сидящий с князем?

– Ты пришелец, что ли? – возразил спрошенный. – Неуж не слышал ничего о преподобном Сергии? Он-то и говорит с князем! – И, не сожидая ответа крестьянина, отворотил взор.

– Отче! – говорил меж тем Владимир Андреич. – Аз есмь к тебе за благословением, Олега Иваныча Рязанского бить идем!

Сергий сидел утупив очи и молчал. Серпуховский володетель начал горячо и многословно перечислять все Олеговы шкоды. Сергий молчал, и князь начал все более запинаться, наконец растерянно смолк. И настала тишина. Та, которая бывает в человецех перед великой бедой и в природе перед наступлением бури.

– Не потеряй воинов, князь! – токмо и высказал Сергий, подымаясь с лавки.

Владимир Андреич опустился на колени, принимая благословение преподобного, и словно бы услышал не сказанные вслух, но молчаливо произнесенные слова Сергия: «Не по истине эта война!»

И Владимир Андреич вздрогнул. Поднял недоуменный взор на маковецкого игумена и густо побагровел. Но прихлынувшее было к сердцу возмущение так же быстро и сникло. Не прав был брат! А игумен Сергий прав! Войны с Олегом затевать не следовало.

– Я воин! – успокаивал он после самого себя. – Думой решали! – А про себя поправился тотчас: «Решили-то, почитай, одни Акинфычи. Это им любо сёла на той стороне Оки заиметь! И все одно должен выступить и победить». С тем и ехал от Троицы. А на душе была смута, и остерегающие слова преподобного не шли из головы: «Не потеряй воинов, князь!»

Сергий, проводивши серпуховского володетеля со свитой, был так задумчив, что едва не позабыл про давешнего мужика, тут кинувшегося ему в ноги, все еще продолжая обмысливать княжеские трудноты Владимира Андреича, который неволею шел в задуманный иными несправедливый поход и не мог не идти! Не мог отринуть от себя дело неправое. Вот в чем ужас! Вот в чем и вот почему опасна вышняя власть! Прав ты, Господи, что царствие твое не от мира сего!

Заставив себя перестать мыслить на время о томительном искусе власти, он поднял, успокоил, простил и благословил крестьянина, провидя уже теперь, что через несколько лет тот, распростясь с одолевшею его суетой, сам явится в Маковецкую обитель, дабы стать иноком и навсегда отречься от мира, и невольно улыбнулся тому, как причудливо днесь пересеклись эти две судьбы смерда и князя, равно пришедших к нему, Сергию, за утешением, но один не узнал его в затрапезе, а другой не поверил ему и пойдет в бой, обреченный на поражение.

А истина по-прежнему была где-то высоко, надо всеми ими, и постичь ее можно было, лишь опростясь до зела или же возвысясь к самым высотам духа. Истина, как и в первые века христианства, не вмещала в себя суеты мира сего.

«Отдай кесарю – кесарево, и Богу – Богово». И сколько бы мы, земные, ни благословляли сущую неправду, Господь ее все равно не благословит и отринет от себя прегордых.

Сергий задумчиво поднялся по ступеням высокого церковного крыльца. Вышел на глядень. Отсюда открывался взор на дальние дали. Внизу, в кустах, негромко шумела река. А там, освобожденные от леса, простирались распаханные поля, серели тесовые и соломенные кровли далеких деревень, курились дымы. Пахло полем. Ветерок то восставал, то стихал, прохладный, еще напоенный холодом недавно оттаявшей земли. Тишина полнилась пением птиц, а издали долетал протяжный крик ратая. На взлобках мужики уже начинали пахать.

Никогда еще так ясно не ощущал радонежский игумен тщету и обреченность заблуждений людских!

Глава четырнадцатая

Пимен отправлялся в Царьград девятого мая. Отправлялся, как пойманная крыса, в сопровождении греческих клириков Матфея и Никандра, с целою свитою не то слуг, не то слухачей и приставов.

Однако сдаваться Пимен не собирался. В Сарае, куда добирались водой, он сменил платье, переодевшись бухарским купцом, бежал из-под надзора и, полагая всю силу в деньгах, кружным путем устремил в Константинополь, дабы награбленным серебром подкупить греческих синклитиков.

До вечного города беглый русский митрополит добрался уже спустя месяцев пять, долгим кружным путем, но добрался-таки, чтобы найти нежданную защиту себе в главном вороге своем, Федоре Симоновском. Но об этом после.

Глава пятнадцатая

В ратном деле при прочих равных условиях всегда побеждает тот, кто защищает правое дело. Не в отсутствии войн – то выдумка изнеженных потомков прежних победителей, не в отсутствии войн, а именно в этом, в победоносности справедливого, заключена высшая правда земного бытия.

Побеждает всегда правый. А ежели даже под натиском стократно превосходящих и числом и оружием противников и гибнет защищающий правое дело, то все одно в истории, в памяти человеческой героем остается именно он, а не победоносный противник его. И не зря к тому сказано: «Оже Бог по нас, кто на ны?» А драться, защищать землю отцов и жизни близких своих в нашем суровом мире надобно. И в прежние века, и ныне, и впредь. Той чаши не миновать мужу, кою испить надлежит, погибая за други своя.

Остерегающее предупреждение Сергия Владимир Андреич хотя и вспоминал, но как-то не до того было. Полки были стянуты отовсюду, даже с литовского рубежа. Оку переходили по трем наведенным мостам, и от множества ратных, от бесчисленной конницы, от сверкания шеломов и броней, от леса копейного, от яркости знамен и одежды знати на светлой зелени весенних полей и покрытых зеленым пухом березовых рощ весело становило на душе.

Рязанские редкие разъезды, не принимая боя, уходили в леса. Напуска вражеских воев во время переправы, чего Владимир Андреич опасался более всего, не произошло. Боброк предупредил, впрочем, что Олег, скорее всего, оттянет войска с обережья, дабы пронский князь не ударил ему в спину. В припутных деревнях было пусто, жители ушли, уведя скот.

Рати растягивались широкою облавой. Где-то там, за лесами, начинались первые сшибки, и Владимир Андреич скакал от полка к полку, строжа и направляя. Но сшибки как начинались, так и оканчивались, враг уходил, и внутренним чутьем полководца серпуховский князь уже начинал ощущать смутную угрозу в этом непрестанном вертляво-непонятном отступлении.

Рязане ударили нежданно, со многих сторон, когда уже московляне стали успокаиваться, чая победу, и Владимир Андреич как ни пытался, так и не смог собрать воедино раскиданные от Мечи до Осетра оружные полки.

Он мотался из конца в конец, сплачивая воедино отступающих, и бросал их в новые сумасшедшие конные сшибки, старался и не мог спасти Михайлу Андреича Полоцкого, с лучшими силами ушедшего к Переяславлю. Многажды сам кровавил саблю, переменил трех загнанных в смерть коней, рубился, восклицая в забытьи: «Олег, где ты! Явись!» Временем даже начинал верить в победу… Но рати рассыпались, полки откатывали, и где находится главный рязанский полк с самим князем Олегом, было так и неясно до самого конца сражения.

К вечеру полный разгром московской рати стал очевиден.

Князя Олега серпуховский володетель узрел уже только в ночной темноте. Рязанский князь проезжал под знаменем, в густой толпе своих кметей и остановился на взлобке, глядя из-под руки, стараясь понять, кто эти воины, там, в обережье. Но ни сил бросить их на рязанского князя, ни уже и желания битвы у Владимира Андреича не было. Он молча поднял свой воеводский шестопер, приветствуя противника, и сам не ведал, заметил ли его Олег и ему ли кивнул шеломом, украшенным пучком соколиных перьев. Так они и разъехались, не вступив в бой. Видно, кони у рязанских воев были так же до предела измучены, как и у московитов. А может быть, Олег, по рыцарству своему, не похотел позорить пленением уже разбитого им и сокрушенного до зела знаменитого московского полководца.

Глава шестнадцатая

Весть о разгроме московских ратей сокрушила Дмитрия. В первом нерассудливом гневе он намерил было собрать новую рать, дабы отомстить рязанскому князю, но очень скоро пришлось понять, что и собирать некого ныне и даже, при новой неудаче, есть опас потерять все добытое усилиями прежних володетелей московских, включая великий стол владимирский. Истощенная поборами земля глухо роптала. Новгород бунтовал и грозил передаться Литве. Многие князья отказывались повиноваться. Татары при вторичном разгроме московского князя могли ни во что поставить всю собранную им дань и передать великое княжение другому. Наконец, мог пожаловать и сам Тохтамыш с войском, и тогда – трудно было представить себе, что наступит тогда! Он почти с ненавистью смотрел теперь на неотвязного Федора Свибла, уверившего его в преданности пронского князя. Он отмахивался от бояр, думал с ужасом, как воспримет Андрей Ольгердович смерть сына, произошедшую по его, Дмитриевой, вине. Он воистину не ведал, что вершить. Земля разваливалась. И замены батьки Олексия не было тоже. В Ростове умер тамошний епископ Матфей Гречин, Пимен находился в бегах, и митрополия стояла без своего главы. Некому было силою духовной власти укрепить расшатанные скрепы молодой московской государственности.

Но продолжалась жизнь. Двадцать девятого июня в княжеской семье явилось новое прибавление. Евдокия родила сына. Младенца порешили назвать Петром. Крестить княжича вызван был из Радонежа игумен Сергий.

Глава семнадцатая

Сергий вышел, как всегда, пеш и один, но шел неспешно и заночевал в пути. Дороги давались ему все с большим трудом. Он шел в дорожных лаптях, с посохом и слегка умиленно, с тою внутренней, чуть печальною нежностью к бытию, которая начинает появляться в старости, оглядывал веселые, полные ветра, блеска и птичьего щебета березовые перелески, вдыхал духовитые запахи боров, ароматы трав и вянущего, подсыхающего сена. На отдыхе, набравши горсть земляники, неторопливо, до конца перетирая во рту каждую ягодку, прежде чем проглотить, съел ароматную вологу, посидел еще, прикрывши глаза и ни о чем не думая (редкий отдых, дозволенный им для себя только вот так, в дорогах), и уже намерил встать и идти далее, как прямь него остановилась крохотная, согнутая в дугу старушка в темном платке. Опершись о посох и повернувши голову вбок, точно внимательная сорока, она осмотрела старца, пожевав для чего-то губами, и вдруг вымолвила вместо обычного, ожиданного Сергием «Благослови, батюшка!»:

– А ты, гляжу, игумен, тоже немолод! На седьмой десяток пошло?

– Знаешь меня? – отмолвил Сергий вопросом на вопрос.

– Знать-то как не знать! А чтобы вот так-то поглядеть близь, дак впервой. – И пояснила, почуяв старцево недоумение: – Ведьма я. Ведунья! Тебе, поди, сором и баять со мною?

– Ежели злого не творишь, нет на тебе греха, – возразил Сергий.

– А почто тогда попы гонят нас и в церкву не пущают взойти?

– А почто вы бесов, и лесных, и баенных, и полевых, и овинных призываете? Не можно служить заедино Богу и демонам! Такожде как не можно молиться разом и Христу и Мехмету! Господь создал мир, и всякая тварь в воле его!

– Дак, стало, и морские, озерские, овинные – та же Господня тварь! Почто их-то не приемлешь, игумен? Може, они, махонькие, тоже плачут тамо, у себя, в рай Господень хотят, а ты их гонишь? Може, пото и вредят людям, с тоски да с обиды той?

– Не тварь, старая! А нежить, дьяволовы слуги. Крадут свет у верных, тем и живут! Пото и прещает церковь молиться и служити им, – возразил Сергий как можно тверже.

Старуха покачала головой, как-то скривилась вся, подумала.

– Мы, однако, имя Господне в заговорных словах завсегда творим, – ответила, – ключ, замок и аминь, аминь! – глаголем. – Помолчала. Глянула с прищуром: – А ноги у тя болят, игумен! Надобно парить травой зверобоем с березовою почкою да с крапивою али лопухом. Горец тоже хорош, костяника, трава золотарник с липовым цветом. И парить, и пить отвар-от. Хошь с приговором, хошь и без приговору, раз уж твоя стезя такая. С приговором-то крепче! Я вон – согнуло уж коромыслом, а бегаю, и о сю пору борзо!

– А тебе пошто здоровье мое? – возразил Сергий, невольно дивясь настырной старухе.

– А и ты, Сергий, ведун великий! – отмолвила та. – Дак и должно нам, ведунам, помогати друг другу.

Сергий улыбнулся медленной, усталой улыбкою:

– Человек я, старая! Такой же, как и прочие. И достоит мне прияти от Господа то, что надлежит по разумению Всевышнего.

– А травами лечишь! – не уступила старуха.

– Лечу, – признался Сергий.

Та пожевала губами, опять подумала.

– То-то! – произнесла и пошла-покатилась клубочком по дороге, уже издали крикнув: – Прощай! Князю Митрию поклонись от меня!

«И об этом ведает!» – невольно покачал головою Сергий. Прижмурясь, поглядел ей вслед. Призывая всех и вся к миру и единению, не должно ли и на древние, из веков, поверья взглянуть более добрым оком? Единство в многообразии! Вот символ православия в противность грубой католической нетерпимости. В сем наша сила! Но в сем же возможна и слабость, едва и ежели угаснет в языке русском энергия действования…

Непривычные, странные мысли роились в голове после этого нежданного разговора, и даже представилось, как мохнатенькие пугливые лесовики толпятся у церковного порога, заглядывают внутрь, прижимают уши и жмурятся на возгласе дьякона: «Изыдите, оглашенные!» Всякая тварь да хвалит Господа… Всякая тварь! Когда-то давным-давно бесы гнали его с Маковца, и только силою креста да молитвой спасался он от вражьего обстояния. А теперь ведьма, заговаривая какую ни то хворь, поминает имя Господне! Быть может, так и надлежит? Не гонит же церковь все подряд обычаи и обряды, пришедшие из прежних, языческих времен. Хотя он сам, сколько помнит себя, не участвовал никогда в русальных играх, не прыгал и через костры в купальскую ночь… Сергий поднялся на ноги. Болела поясница. Ноги следовало парить – тут старуха была права и травы назвала верно. Токмо парить, призывая не бесов, но имя Господне.

Глава восемнадцатая

В Москве в этот раз царила растерянность. Сергия принимали излишне суетливо. На его прямые вопрошания часто не следовало столь же прямых ответов, люди юлили и словно бы прятались от него. Кремник, впрочем, стоял уже полностью залеченный и обновленный, с цветными прапорами на шатрах.

Княжеский младенец был живой, крепкий. Евдокия рожала князю хороших детей. В крещальне, опущенный в купель, он едва пискнул, больше кряхтел и отдувался, а помазанный миром, успокоился тотчас, зачмокал.

Все было пристойно, прилепо, и Евдокия гляделась здоровою, почти уже оправившеюся от родов. Но Дмитрий на этот раз почти испугал Сергия. Он еще потолстел, под глазами явились отечные мешки, и в лице князя, когда сели вдвоем в покое укромном, обнажилось жалкое, почти как у больной собаки, – князь был сломлен. Следовало его ободрить, и Сергий долго и тихо говорил Дмитрию слова утешения, сказывал о суедневном, простом и только после уже на прямой вопрос великого князя высказал то, что долило его, еще когда шел по дороге от Маковца на Москву: что князь был не прав, изначально не прав в ссоре своей с князем Олегом, и потому Господь не одобрил нынешнего похода московских ратей.

– Владимир Андреич воевода добрый. Не можно его укорить какою оплошкою. Ведаешь то, княже, и сам! Русичам, однако, уже не достоит сражатися друг со другом. Надобно соборное единение, не то коли не татары, дак латины, та же Литва покончат и с Русью, и с верою православной, и с памятью пращуров твоих! Повиждь и помысли о князьях из рода твоего, прилагавших труд свой, дабы созидать и одержать эту землю! Ты, князь, в ответе за всех упокоившихся в земле и пред всеми ныне живущими и еще не рожденными тоже! Ты обязан хранить землю и язык, сущий на ней! И теперь, ныне, охапив великое княжество Володимирское в руку свою, ты, князь, в ответе за каждого русича и не русича тоже, за мерю, мордву, чудь, за каждого смерда, за каждую женку, уведенную в полон, за сгоревший дом и слезу дитячью. Пред лицом хищного ворога, в днешнем обстоянии, не должно вам с Олегом затеивать новой свары. Уймись! Охолонь! Пойми свою вину и искупи ее любовью к ближнему своему, ибо нынче ближние для тебя – вся земля русичей!

Дмитрий слушал, свеся голову на грудь. Поднял тяжелые глаза. Гнева в них не было, была печаль.

– Молись за меня, отче Сергий! – токмо и ответил он Маковецкому игумену, тяжело подымаясь с лавки и становясь на колени, дабы принять благословение преподобного…

Уходя из Москвы, Сергий уже знал, что князь непременно пошлет за ним, дабы уладить свои мирские трудноты.

Глава девятнадцатая

До осени шли пересылки с Олегом, но рязанский володетель, требуя все новых и новых уступок, мира Дмитрию не давал. Очередная безнадежная малая Дума государева зашла в тупик, не ведая, что предположить. Не след было посылать воев на князя Олега, дак содеянного не воротишь.

– Был бы жив батько Олексий! – произносит со вздохом Матвей Бяконтов.

Князь, доселе молча глядевший в окно на далекие синеющие леса заречь, тут, пошевелись боковым зраком, не поворачивая толстую шею, взглядывает на боярина. Прохладный, полный лесных и полевых запахов ветер овевает ему чело. И мысли текут, как облака над землею, бессильные, далекие, уходящие за туманный окоем. Батько Олексий, верно, измыслил бы какое спасенье княжеству. Да где… И кто? Сергий разве?

– Сергия прошать! – произносит он вслух. И в то же мгновение – верно, подумали враз и об одном – трое бояр произносят согласно то же самое имя: «Сергий!» И, произнеся, чуть ошалело смотрят друг на друга. Ежели кто возможет из духовных склонить Олега к миру, то не кто иной, кроме троицкого игумена.

Иван Мороз, переглянувшись еще раз с Бяконтовым и Вельяминовым (Зернов с Кобылиным под его взглядом оба согласно и молча склоняют головы), оборачивает проясневшее чело в сторону князя. Дмитрий сидит большой, толстый, с отечными мешками в подглазьях, но тяжелые длани, доселе бессильно брошенные в колени, ожили, крепко сжимают теперь резное, рыбьего зуба, навершие трости. Завел ходить с тростью нынешнею зимой, как занемог и раза два падал, едва не скатился с лестницы, – не держали ноги. О Сергии не думал допрежь, сказалось само, но, когда сказалось уже, понял: единая надежда нынешняя – в нем!

Так вот и было решено, и Федор Симоновский в недолгом времени отправился на Маковец – призывать дядю вновь к земному служению, о чем, впрочем, дивный старец уже знал, уведал зараньше. Ни от кого иного, уведал внутренним наитьем своим.

Уведал, знал, согласил, не спорил и с Федором, но телесная слабость держала. Застуженные во младости ноги этой осенью совсем отказывались служить. И долгих трудов, и долгих переговоров стоило убедить преподобного отступить в сей час великой нужи московской от правила своего непременного – пешего, вослед апостолам, хождения по земле – и воспользоваться княжеским возком.

Уговаривали Сергия все иноки. Уговаривал брат Стефан, седой как лунь и ветхий деньми, уговаривал напористый келарь Никон, сам князь многажды присылал с поминками. Выбрали, преподобного ради, самый простой, темный, бурой кожею обшитый возок. Уговорили. И вот он едет, прервав свой непрестанный духовный подвиг, едет за сугубо мирским, княжеским делом и вместе делом всей страны, ежели поглядеть наперед, в грядущую даль времени. И собственно, потому и едет! Сложив на коленях сухие, изработанные руки, ощущая всем телом забытое, юношескими воспоминаньями полнящееся колыханье возка, будто он еще там, за гранью лет, и еще только готов принять на плеча подвиг отречения. В слюдяные окошки возка бьется осенний ветер, вьюжно кружат тускло-багряные листья, и уже сквозь редкую, не сорванную еще парчовую украсу осени проглядывает сизое предзимье оголенных кустов и сквозистых рощ, приуготовляющих себя ко мглистым сиренево-серым сумеркам поздней осени и к неслышному, словно время, танцующему хороводу снежинок над уснувшей землей.

Сергий молчит. Молчит столь глубоко и полно, что спутники не решаются его о чем-либо прошать и даже между собою переговаривают, почитай, знаками. Он только перед Москвою размыкает уста, веля везти его прямо к великому князю. С Дмитрием предстоит трудный разговор, без которого и до которого, Сергий не ведает еще, поедет ли он вообще ко князю Олегу.

Глава двадцатая

А на Москве все по-прежнему. Суета, которую Сергий умеет не замечать, бояре, походя благословляемые, осиротелая, без старшего сына, задержанного в Орде, княжая семья. Евдокия, падающая на колени. Малыши, со смесью страха и обожания в глазах подходящие приложиться к руке. О Сергии говорено и слышано досыти. Ему подносят крестника. Малыш гулькает, тянет, еще плохо видя, выпростанною из свивальников ручонкою, нерешительно притрагивается к бороде… Ох, непростая судьба ляжет пред тобою, когда ты вырастешь, княжой сын!

Прошли в домовую княжескую церковь. Сергий попросил на несколько минут оставить его одного. Стал перед божницей, замер в безмолвной молитве. Откуда явилось вдруг такое одиночество? И холод, словно бы в тесной княжеской молельне повеяло холодом далеких, чуждых, внеземных пространств.

Он сделал то, что делал всегда: перестал думать. Медленно одна за другою отходили заботы монастырские, боярские, княжеские. Долго не мог позабыть, отодвинуть от себя лицо племянника Федора. Наконец и оно исчезло. Был холод и тишина. И в этой тишине тихо встало перед ним, промаячило, тотчас замглившись, лицо Дионисия Суздальского, странно измененное, очень уже старое, успокоенное лицо. Сергий стоял неподвижно, слегка опустив голову. Слеза, осеребрив сухие ланиты старца, медленно скатилась по щеке, запутавшись и утонув в бороде. Дионисий был мертв или же умер только сейчас! И как с его смертью умалились иные искатели духовного престола! Как мал содеялся Киприан, как совсем истаял, почти исчез Пимен, ныне упорно пробирающийся к Царьграду. Их всех держало величие заключенного в Киеве нижегородского иерарха. «Как не понять сего?» – почти вымолвил Сергий вслух, подумав на этот раз о Киприане, вероятном убийце Дионисия. Великое одиночество повисало над Русью с этой смертью, которую Киприану вполне можно было не торопить, ибо Дионисий и без того был близок к закату своему. Люди в бореньях земных забывают о вечном. О чем необходимо непрестанно мыслить христианину. Воистину много званых, но мало избранных на Господнем пиру!

Душевная боль все не проходила, и Сергию много стоило умерить ее к приходу великого князя. Он лишь коротко спросил Дмитрия, нет ли вестей о заключенном в Киеве митрополите, и, услышавши, что известий еще нет, молча кивнул головой. Дионисий не был близок великому князю московскому.

Они молились. Затем Сергия кормили, а он все молчал, порою внимательно взглядывая на великого князя, изнемогшего и плотию и духом. Когда остались наконец одни, вымолвил прямо и строго:

– Я не стану молить Господа о неправде, князь!

В покое нависла тревожная тишина. Дмитрий мешком повалился в ноги радонежскому игумену:

– Спаси! Княжество гибнет! Батько Олексий… Я виноват… Никто же не смог умолить…

– Встань, князь! Можешь ли ты поклясться днесь пред святыми иконами самою страшною клятвой, что отложишь навек нелюбие ко князю Олегу и никогда, запомни, никогда больше не ввергнешь меч и не подымешь котору братню? Не часа сего ради, скорбного часа упадка сил и разора во княжестви, а навек? И чтобы нелюбие навек изженить из сердца своего? И чтобы при новом приливе сил, при новом устроении не помыслить послать полки ко граду Переяславлю Рязанскому, как бывало доднесь не по раз? Ибо в горести и обстоянии легко дать любую клятву. Но нарушивший клятву, данную Господу своему, отметается святых тайн и спасения в мире ином не обрящет! Вот о чем должен ныне помыслить ты, князь!

Сергий говорил жестко и знал, что надобно говорить именно так. Окончить нелюбие Москвы с Рязанью нельзя было иначе чем полною правдою и истиной христианского смирения. Ибо сказано горним учителем: «Возлюби ближнего своего». И князь Дмитрий ныне, воротясь с побоища на Дону, не имел права мыслить по-иному о князе Олеге Иваныче Рязанском, хотя сам того и не понял вовремя.

Дмитрий лежал в ногах у радонежского игумена, понимая ужаснувшейся глубиною души, что Сергия не можно обмануть, и, пока лежал, мысли его успокаивались и светлели. Все ясней становила нелепость последних походов на Рязань, да и всей этой безнадежно затянутой борьбы, которая не принесла ему доднесь ни славы, ни чести. И… не может принести впредь? Да, не может! – последовал впервые честный ответ князя самому себе. Мысли его мешались, как вспугнутые голуби. Хотелось обвинить Свибла, иных бояр, даже Боброка за ту прежнюю победу на Скорнищеве… Он поднял голову. Выпрямился, не вставая с колен.

– Я виноват, отче, – высказал. – Грех на мне. Можешь повестить о сем князю Олегу!

Сергий молчал спокойно и долго. Потом положил руку на склоненную голову великого князя московского, и Дмитрий, у которого сейчас сами собою потекли слезы из глаз, почувствовал себя словно в детстве, когда строгий наставник, духовный отец батько Олексий, заменивший ему родного отца, вычитывал княжича за очередную детскую шалость…

Каждому человеку надобно знать, что есть некто больший его самого, пред кем достойно лишь смирение и кому можно покаяти во гресех, а набольший должен ежеминутно понимать, что над ним Бог, пред кем и он, набольший, не важнее последнего нищего. Не можно человеку, не имущему смирения в сердце своем, сохранить в себе дух и образ Божий. И не должно таковому править страной. События двадцатого века последнее подтверждают полностью.

– Сможешь ли ты, сын мой, до зела смирить гордыню и утишить сердце свое, что бы ни советовали тебе прегордые вельможи дома сего? – настойчиво спрашивает Сергий во второй након.

– Смогу! – отвечает Дмитрий, и не лжет, ибо ему просветлело сейчас неотменимое земного пути и та истина, которая надстоит над скорбями века сего.

…А про все прочее: сборы, посольство, про тех, кто едет с Сергием, про нарочитых гонцов, грамоты, про то, что всегда и всюду необходимо и всегда и всюду «суета сует и всяческая суета», можно и не рассказывать. Как и про осенний влажный и сизый ветер, про темно-синюю стремнину бегущей воды, когда переправлялись через Оку у разоренной Коломны… Все то было уже, и все то пропустим, как и пристойную встречу, устроенную преподобному рязанским епископом, колокольные звоны, стройное пение клира и монашеской братии. Не станем баять и про оторопь рязанских бояр, не ведающих, как им быть со знаменитым московским старцем, про встречу, наконец, в тереме князя Олега… И все то пропустим до той черты, до часа того, когда в тесовом покое дубового терема княжого они, князь и инок, остаются наконец одни.

Глава двадцать первая

Сергий сидит. Олег беспокойно ходит, скорее бегает по покою, перечисляя прежних посланцев Дмитрия:

– Свибл приезжал, Иван Мороз, Федор Сабур, Бяконтовы не по раз, Семен Жеребец… Многих прегордых вельмож московских зрел я ныне у ног своих. Дак и того мало! Теперь послали тебя, игумен. Как нашкодившие отроки! Тьфу! Да ведь не воронье гнездо ограбили – княжество мое разорили! Смердов в полон увели, коней, скотину… Сколь потравили обилия! Раз, второй… Думал, уймется… Третий! Нынче брата послал, Владимира Андреича самого! Воин! Пес подзаборный!.. Помысли, старец, помысли и виждь! Сколь велика, добра, и плодовита, и всякого обилия исполнена земля Рязанская! Сколь широка и привольна, сколь красовита собою, сколь мужественны люди ее! Сколь храбры мужи и прилепы жены рязанские! Сколь упорен народ, из пепла пожаров и мрака разорений восстающий вновь и вновь! Почто же нам горечь той судьбы, а иным – мед и волога нашего мужества и наших трудов? Чем заслужила или чем провинилась пред Господом земля Рязанская? Не в единой ли злой воле московитов наша боль и зазнобы нашей земли? И сколь можно еще тиранить нас?.. Дмитрий Михалыч Боброк приехал с Волыни. Воин добрый! Куда его посылают прежде всего? На татар? Как бы не так! Князя Олега зорить! Мир заключили. Сам Киприан на Святой книге… Крестами клялись! На Дону моих бояр было невесть сколь. Я ему, псу, тылы охранял! Ежели какой самоуправец пограбил чего потом. Мало ли грабили на Рязани! Пошли бояр! Исправу и суд учиним по правде. Нет! Посылают меня, меня самого! Гнать из Переяславля!.. А и переже того! Кажен год, чуть татары нахлынут, – московский князь на Оке стоит. Себя бережет, гад поганый! Коломну сторожит, не украли чтоб… Воровано дак! Тохтамыша проглядели – снова я виноват? Броды ему, вишь, на Оке указал! Без того бы потопли! Волгу, вишь, перешли, а на Оке без подсказа угрязли бы! И не стыд баять такое!.. Пуще татар ничтожили мою Рязань!.. Дак вот ему! Рати побиты, сын в Орде полонен. Новгород, поди, даней не дает. Кирдяпа у хана под него копает… Алексия схоронил. Киприана выгнал, на митрополии черт-те кто у его, бояре передрались… И теперь вдруг занадобился ему мир! Дак вот – не будет мира! Хлебов ему не позволю убрать! Татар наведу! Литва будет у него стоять на Волоке, Михайло под Дмитровом, суздальцы засядут Владимир, ордынцы – Переяславль, и кончится Москва! Досыти московиты Рязанью расплачивались за все свои шкоды и пакости. Досыти зорили меня, пусть теперь испытают сами!.. Ты не зрел, монах, разоренных родимых хором, скотинные трупы по дорогам, понасиленных женок, сожженные скирды хлебов, разволоченного обилия? Не зрел своего дома, испакощенного московитом?

– Зрел! – спокойно, чуть пошевелясь, отвечает Сергий.

Олег с разбегу, как в огорожу дышлом, остановил бег, вперясь обостренным взором в сухой и строгий лик радонежского игумена, вслушиваясь в его тихую, подобную шелесту речь:

– Отроком был я малым, и еще по велению Ивана Данилыча Калиты, когда Кочева с Миною зорили Ростов, не обошли и наш двор боярский. Окроме ордынского серебра даром, почитай, забрали, изволочили с ругательством великим оружие, порты, узорочье… Драгоценную бронь отцову, которой и цены не было, за так взял боярин московский Мина. С того мы, утерявши имение свое, и в Радонеж перебрались. Всю мужицкую работу по первости сами творили. Рубить хоромы, лес возить, косить, пахать, сеять, чеботарить – все приходило деяти! И ныне я, княже, благодарен научению тому. Ведаю, почем смердам достается хлеб, и умею его беречь!

– Смирил себя. Что ж! По Христовой заповеди подставил иную щеку для заушения… Но у нас с Дмитрием был договор по любви. Я поверил ему, как брату. Принимал ли ты, инок, заушения от ближних твоих?

– Принимал! – все так же глухо, почти беззвучно, отвечает Сергий. – От родного брата своего, его же чтил, яко учителя себе и старейшего, в отца место.

– И где ж он теперь?! – почти выкрикивает Олег.

– Живет со мною в монастыре.

– А в пору ту?..

– В пору ту, княже, я, услышав хулы поносные, исшел вон из обители, не сказавши ни слова. И основал другую. И жил там, дондеже паки созвали меня соборно назад, в обитель на Маковец, о чем просил меня такожде и владыка Алексий… И брата своего, что мыслил было уйти вон, я сам умолил остатися в обители, дабы владыка зла не поимел радости в братней остуде.

Олег дернулся было высказать нечто, быть может иную хулу. Смолчал, пронзительно глядя на необычайного старца, который говорил все так же негромко и твердо, глядя не на князя, а куда-то в ничто и в даль времени.

– И не корысти ради, и не труса ради, не по слабости сил человеческих стал я служить великому князю московскому!

– Почто ж?

– Родины ради. Ради языка русского. «Аще царство на ся разделится – не устоит». Это там, у католиков в латинах, возможно кажному сидеть у себя в каменной крепости и спорить то с цесарем, то с папою. У нас – нет. В бескрайностях наших, пред лицом тьмы тем языков и племен, в стужах лютой зимы, у края степей – надобна нам единая власть, соборное согласие, не то изгибнем! И жребий наш тяжелее иных жеребьев, ибо на нас, на нашу землю и язык русский, возложил Господь самую великую ношу учения своего: примирять ближних, сводить в любовь которующих, быть хранительницею судеб народов окрест сущих. Вот наш долг и наш крест, возложенный на рамена наши. И сего подвига, княже, нам не избежать, не отвести от себя. Поздно! Величие пастырской славы – или небытие, третьего не дано русичам! Ибо Господь дар хоть и тяжек, но неотменим. И не будет Руси, ежели сего не поймем! И земля, до останка, изгибнет в которах княжьих.

Старец замолк. Олег горячечно смял, откинул концы шитого шелками пояса, точно рваные обрывки обид и не высказанных еще укоризн. Он был невысок, легче, стройнее, стремительнее Дмитрия, тем паче нынешнего Дмитрия, и мысли его неслись столь же стремительно-легко, обгоняя друг друга.

– Значит, так: грабежом Ростова, униженьем Твери, новгородским серебром, рязанскою кровью… А что же сама Москва? Или, мыслишь ты, всякое зло искуплено будет объединением языка русского? Грядущим, быть может, величьем державы? Но не велика ли плата, ежели тем паче все неправедно нажитое добро, и сила ратная, и земское устроение, и даже церковь попадет в руки таких, как Федор Свибл или этот твой Мина? А ежели раскрадут страну и затем побегут на ратях, отдавши землю отцов во снедь иноверным? Уже и нынче Дмитрий кого только к себе не назвал! И Литву, и смолян – не ошибся бы только! Всю жизнь я дерусь с Литвой и вижу, как неуклонно налезает она на земли северских княжеств, мысля охапить все – и Рязань и Москву. Скажешь, смоляне – те же русичи, скажешь, что в Великом Литовском княжестве русичей раз в десять поболе, чем литвинов… Все так! Но почто тогда русичи эти дали себя подчинить литовским князьям? Ни Полоцк, ни Киев, ни Волынь, ни Галич не спорили с Литвою! Отдались без боя и без ропота, почитай, сами согласили идти под литовскую руку! Чаяли, Ольгерд их от татар защитит? А теперь, ежели в Вильне одолеют католики, что тогда? Веру менять? Язык отцов и навычаи предков? И не станет так, что твой московский князь или хоть сын ли, внук, правнук, все едино, забрав власть вышнюю в Русской земле, назовет иноземцев, а там посягнет и на церковь святую, и на обычаи пращуров… И что тогда? Тогда, спрашиваю я, что? Что молчишь, монах?! Или, мыслишь, не будет того, явятся бояре честные, ратующие за землю свою, станет церковь поперек хотений игемоновых и вновь устоит земля? Не молчи, скажи, так ли надобно, так ли необходимо объединять всю Русскую землю под единою властью? Власть жестока! И не ошибаешься ли ты, монах, и не ошибся ли твой наставник, владыка Алексий, принявший ради того непростимый грех на душу свою, егда имал князя Михайлу чрез крестное целование?.. Или, мыслишь, великая судьба надлежит нашей земле и ради нее, ради грядущего величия, мы все, нынешние, обязаны жертвовать собой? Не молчи, монах! Я сейчас обнажаю душу свою пред тобою!.. Скажешь, что жертвовать собою пред Господом заповедано нам словами горнего учителя, иже воплотился, дабы спасти этот мир добровольною жертвою своей? Возлюбить Господа своего паче самого себя? И ты, монах, всю жизнь жил токмо по заповедям Христа, нивмале не уклоняясь и не смущаясь прелестью мирскою?

– Да! – тихо ответил Сергий.

– Но ты служишь Господу, я же являю собою земную власть! Достоит ли князю то же, что иноку? Ты скажешь – да, ведаю, что теперь скажешь ты! Напомнишь мне «Поучение» Владимира Мономаха! Не подсказывай мне! Помню, монах, не мни, что мало смыслен и не книжон, есмь, чел я и послание Мономаха Ольгу Святославичу!

Отойдя к окну, не оборачиваясь, Олег произнес наизусть древние пронзительные слова:

– «Убиша дитя мое, но не будеви местника меж нами, но возложивши на Бога! А Русской земли не погубим с тобою! А сноху мою посли ко мне, да бых оплакал мужа ея, да с нею же кончав слезы, посажу на месте, и сядет, аки горлица на сусе древе, жалеючи, и яз утешуся!..» Угадал, монах? – вопросил Олег, вновь и резко оборачиваясь к Сергию. – И ты нудишь меня паки простить Дмитрия? Но ежели я не таков, как твой Мономах? Ежели я не прощаю обид, ежели я лишен христианского смирения? Ежели я изгой правой веры Христовой?

– Каждый русич – уже православный, – отверг Сергий новую вспышку Олеговой ярости.

– Каждый?

– Да! Приявший крещение принял в себя и все заветы Христовы. Токмо не каждый понимает это, и потому многие грешат, но грешат по неведению, не зная своих же душевных сокровищ, не видя очами земными сокровенного света своего.

– А ты зришь сей свет и во мне, инок!

– Зрю, княже! Ты сам ведаешь и сам речешь истину, я же токмо внимаю тебе. Недостойного князя может поддержать и наставить достойный пастырь, – продолжает Сергий, – даже недостойного пастыря можно пережить, дождав другого, достойного. Я боюсь иного, чтобы весь народ не возжаждал телесных услад и обогащения, не позабыл о соборном деянии, как то створилось в Византии. Вот тогда нашу землю будет уже не спасти. Мы живы дотоле, доколе христиане есьмы, и потому подвиг иноческий достоит каждому из нас и возможен, исполним для каждого!

Князь Олег задумчиво и строго поглядел в очи сурового старца и первым опустил глаза.

– Значит, можно? – вопросил он.

– Да! – снова ответил Сергий.

– Но почему Москва, – паки взорвался Олег, – почему не Тверь, не Нижний, не Рязань, наконец! Ну да, нам, рязанам, никогда не принадлежало Великое княжество Владимирское… Погоди, постой! И книжному научению мало обучены рязане, суровые воины, «удальцы и резвецы, узорочие и воспитание рязанское», но не смысленные мужи, но не исхитрены в делах правленья и в мудрости книжной – все так! И значит, Рязани не возглавить собор русичей! Но Нижний? Будь на месте Кирдяпы с Семеном… Да, ты прав, молчаливый монах. Одна Тверь, ежели бы уцелел и сохранил престол Михайло Ярославич… Вот был князь! Не бысть порока в нем! И скажешь, монах, что тогда бы воздвиглась брань с Ордою и Рязани стало бы вовсе не уцелеть в той гибельной пре? И значит, все усилия наши, и спор с Литвою, и одоления на татар – впусте и послужат токмо вящему возвышению Москвы? И людины, весь язык, захотят сего? Или, мнишь, ежели и не захотят, то именно стерпят, зане христиане суть и небесным Учителем приучены к терпению, без которого не устраивается никакая власть? И будут жертвовать, и будут класть головы во бранях, лишь бы стояла великая власть в Русской земле? Но Литва?

– Зрел я в одном из молитвенных видений своих, – медленно выговорил Сергий, – как, проломив стену церковную, ломились ко мне неции в шапках литовских. Мыслю, долог еще, долог и кровав будет спор Руси с Литвой!

– И в церкву вошли?

– Нет. Церковь обители нашей молитвою Господа устояла.

Олег свесил голову, замолк. Долго молчал.

– Ты зришь грядущее, инок, – возразил Сергию наконец, – поверю тебе: литву отбросят русские рати. Но Орда? Мыслишь ли ты, что и безмерные просторы степей уступят некогда славе русского оружия? И что для сего все нынешние жертвы, и неправота, и скорбь, и горе, и одоления на враги?

– Этому трудно поверить, князь, и трудно постичь истину сию, но скажи мне: попустил ли бы Господь нашествие языка неведомого и дальнего, из-за края земли подъявшегося на Русь, ежели бы не имел дальнего умысла в сем? И ежели язык тот, мунгалы и татары охапили толикую тьму земель и племен, не достоит ли Руси в грядущем повторить подвиг тот, пройти до рубежей далекого Чина, до дальнего сурового моря, о коем бают грядущие оттоль, яко омывает оно края земные, и всем народам, сущим в безмерности той, принести свет ученья Христова, свет мира, истины и любви? Не в том ли высокое назначение Руси пред Господом?

В этот раз Олег молчал особенно долго и несколько раз встряхнул головою, прежде чем возразить.

– А ежели земля не выдержит той ноши великой и расколется вновь? Восстанешь ли ты из могилы, отче Сергие, дабы паки воскресить и скрепить всю Русскую землю во всех грядущих пределах ее?

– Восстану! – произносит, выпрямляя стан, троицкий игумен. – Земля Русская не должна изгибнуть вовек!

Теперь Олег сидит, уронив на столешню беспокойные, стремительные, а тут враз уставшие руки. В радонежском игумене была правота – это он понял сверхчувствием своим уже давно, почитай сразу, – и правота эта была против него, Олега, и против его княжества. Новым, беззащитным взором глянул он на непреклонного радонежского подвижника.

– Стало, мыслишь ты, ежели я и добьюсь, то сие будет токмо к умалению Руси Великой? Исчезнет Москва – и распадется Русь? И некому станет ее снова связать воедино? И ты прав, тот, иной, будет опять утеснять соседей, подчиняя себе иные княжества и творя неправды, возможно горшие нынешних? Ты это хотел сказать, монах? Ты опять молчишь, заставляя говорить меня самого, ты жесток, игумен!.. И, скажешь, Дмитрий поклялся больше не причинять мне зла, и сойти в любовь с Рязанью, и, может, даже предложить связать судьбы наших детей… Без того некрепок бывает любой мир. Впрочем, именно так Алексий покончил прю московита с Суздалем. Как знать! Иного не выдумано. А затем? Рязань станет вотчиною Москвы?.. Ты опять молчишь. Ты ведь знаешь все наперед! Ты ехал ко мне, ведая, что уговоришь меня помириться с Дмитрием! Ты лукав и страшен, монах! Быть может, ты обманываешь меня и потому молчишь? Не обманываешь? С такими глазами, как у тебя, не лгут. Или передо мною воскресший Алексий и Рязань ожидает участь Твери? Помолчи, монах, дай мне понять самому! Дай мне решить самому. Уж этого права, надеюсь, ты не отнимешь у меня?.. Вот я стою пред тобою, и рати мои победоносны, и я все могу! Могу отмстить, страшно отмстить! Могу не послушать тебя, монах! И тогда душа моя пойдет во ад? Ты это хочешь сказать, лукавый инок? Или, сам пожертвовав когда-то своею обидой, ожидаешь днесь того же и от меня? Почто веришь ты, что я не Свибл, не любой из моих воевод, призывающих меня к брани? Почто так уверен ты, что и тебя самого я не удержу и не ввергну в узилище, как поступил с владыкою Дионисием киевский князь?

– Дионисий уже неподвластен земным властителям, – возражает Сергий.

– Умер?

Настала тишина. Опустив голову, Олег медленно дошел до противоположной стены покоя, задумчиво вновь глянул в окно, за которым внизу, под обрывом, ярилась вздувшаяся от осенних дождей Ока, невесело усмехнул, вымолвил:

– Или убит!

– Или убит, – эхом повторил радонежский игумен.

– Видишь, монах, как привольно злу в этом мире!

Сергий не отвечает. Мир создан величавой любовью и существует именно потому, что в мире жива любовь, не устающая в бореньях и не уступающая пустоте разрушительных сил.

– Мыслишь, зло – уничтожение всего сущего? – произносит, не оборачиваясь, Олег, угадавший невыказанную мысль Сергия.

– Мыслю так.

– И посему надобно всеми силами не поддаваться злому? Но доброта – не слабость ли?

– Доброта – сила! – отвечает Сергий.

– А ратный труд? А пот и кровь, иже за ны проливаемая во бранях?

– Господь требует от всякого людина действования, ибо вера без дел мертва есть!

– И все-таки я должен уступить Дмитрию? В этом высшая правда, скажешь ты? В этот миг, в час этот, когда Рязань сильнее всего, когда враг мой угнетен и почти раздавлен, в этот миг велишь ты мне…

– Не я, Господь!

– Пусть Господь! Но помолчи, теперь помолчи, монах! В этот миг, в этот час славы моей велит мне Господь отречься от самого себя ради высшей истины и высшего долга пред землею своею? И обещаешь в награду лишь светлую память людскую? Но нет, ты не обещаешь и ее! Ибо обадят, оболгут, клеветами очернят память мою на земли и жертву мою днешнюю ни во что обратят, приписав мне неведомые корысти и злобы… Ведаю! Ведаю, что христианину невместно печись о воздаянии земном, ибо не ради людской памяти, но токмо ради Господа творит добро христианин и Господу одному ответственен в делах своих – все так! Даже в безвестии! В очернении! В гибели! В хуле и поношениях! Как тот мних, ославленный сластолюбием среди братьи своей, хотя был святее святых… Все так! Господу своему и земле родимой! Так обещаешь ли ты, Сергий, что не погибнет земля, которую создаем мы теперь, Михайло Тверской, отринувший вышнюю власть, и я тоже, оба в большей мере, чем твой Дмитрий, – обещаешь ли ты, что не погибнет земля? Что не растащат, не разворуют Русь грядущие вослед нам? Что жертвы паши не всуе пред Господом? Обещай!

– Обещаю, сыне! Доколе вера не ослабнет в русичах, прах, в который уже вскоре обратится ветхая плоть моя, будет вновь и вновь вдохновлять живущих на подвиги битвы и отречения ради родимой земли. И этих слов, княже, я не говорил еще никому и не скажу никому иному, ибо ведаю, сколь велика жертва твоя!

Оба замолкли. Надолго. Оба не ведали времени в этот час. Только за слюдяными оконцами желтело, синело: там погибал осенний краткий день, шли часы, отмеренные природой и Господом. И Олег вновь говорил, многословно и долго, изливая упреки и жалобы и – словно бы не было сказано реченого – возвращаясь вновь и опять к истоку спора с самим собой.

И Сергий опять молчал, он знал, что князю Олегу надо дать выговориться, надо дать излить всю горечь и все обиды прошедших лет. А далее… Далее сам князь решит, как ему должно поступить. А он, Сергий, привезет в Москву желанный и жданный мир с Рязанью. В очередной раз совершив благое деяние во славу родимой земли. Привезет воистину прочный мир, скрепленный, два года спустя, браком Софьи, дочери князя Дмитрия, с Федором Ольговичем, сыном великого князя рязанского.

Так Сергий свершил последнее великое земное деяние свое, за которым, впрочем, последовали многочисленные не оконченные и доднесь деяния духа этой угасшей плоти, вновь и вновь в труднотах веков воскрешая память великого русского подвижника.

И, спустя многое время, уже едучи домой, улыбнется Сергий умученной, почти неземною улыбкою и подумает, что князя Олега уговорить было ему все-таки легче, чем селянина Шибайлу, укравшего борова у сироты и упорно не желавшего возвращать похищенное.

Ибо духовная сила успешливее всего там, где встречает ответную, подобную себе духовность, и тогда лишь люди, невзирая на взаимные злобы, но почуяв сродство высшей природы своей, нисходят в любовь и уряжают, к общему благу, взаимные которы и споры. Ибо первичен Дух, а бытие – вторично. Дух всегда выше плоти, как творец выше творения своего, и в непрестанном борении Духа с плотью должен главенствовать и одолевать Дух, и духовное должно быть выше, первее плотского, тварного. А всякое «восстание» земного есть лишь знак помрачения духовности, за коим с неизбежностью следует гибель объятого неверием земного бытия.

Часть четвертая

Глава первая

Княжич Василий, бежавший в разгар зимы кружным путем из ордынского плена, оказался в самом начале 1386 года у волошского, или мултанского, воеводы Петра.

Этот год был годом важнейших перемен на славянском востоке Европы. Только что совершилось объединение Польши с Литвой. Знаменитая Кревская уния, закрепленная женитьбой литовского великого князя Ягайлы на польской королеве Ядвиге, с последующим обращением Литвы в католичество.

Это было последней великой победой католицизма в его упорном наступлении на Восток, против православных, «схимников», ибо девять десятых населения тогдашней Литвы составляли именно православные русичи и обращенные в православие литвины.

На Руси этот год начинался сравнительно тихо. Замирившись с Олегом и тем развязав себе руки на южных рубежах княжества, Дмитрий готовил на осень поход на Новгород. Обид накопилось немало, но главное, казне великокняжеской трагически не хватало серебра. Восемь тыщ ордынского долга висели камнем на шее московского князя, и взять их не можно было ни с кого, кроме Господина Великого Новгорода.

Церковные дела также разладились. Ныне из Нижнего архимандрит Печерский Ефросин пошел ставиться на епископию прямо в Царьград. Великий князь вновь посылал Федора Симоновского в тот же Царьград: «О управлении митрополии Владимирской». Княжество пребывало без верховного пастыря, что было особенно гибельно перед лицом восставших ересей и латынской угрозы.

Отпуская Федора, Дмитрий был особенно хмур. В Смоленске снова бушевал мор, на этот раз пришедший с Запада, из Польши. Боялись, что мор доберется и до Москвы. Андрей Ольгердович Полоцкий устремился на Запад – возвращать отчий полоцкий стол. С ним ушли значительные литовские силы, до того служившие Москве. В боярах вновь разгорались нестроения. Федора Свибла открыто обвиняли в военных неудачах и давешних ссорах с Рязанью.

– Я, што ль, един был за войну с Олегом? От тамошних сел, от полей хлебородных никоторый из вас рук не отводил! – кричал Свибл в Думе княжой. – Хлеб – сила! На хлебе грады стоят! Не в ентом же песке да глине век ковыряться! Олег никогда того не осилит, что мы заможем! Ну не сдюжили воеводы наши, дак еще и не то быват! За кажну неудачу казнить, дак и все мы тута в железа сядем!

Кричал яро, брызгая слюною, и был вроде прав… Дмитрий, дав боярам еще поспорить, утишил собрание, перевел речь на Новгород.

Нынешнего хмурого князя своего бояре побаивались. Невесть что у него на уме! О бегстве Василия из Орды знали уже все, но где он – может, схвачен да и всажен куда в узилище? Не ведал никто. Не ведал того и сам князь, не мог ничем утешить и захлопотанную Евдокию. Прихватывало сердце, порою становило трудно дышать. Но князь, словно старый матерый медведь, все так же упорно, может, и еще упорнее, чем прежде, восстанавливал свое порушенное княжество.

Тохтамышев погром многому научил Дмитрия. Потому и в дела церковные вникал сугубо. О переменах литовских, тревожных зело, вести уже дошли. Чуялось, что католики и на том не остановят. Потому и с Пименом надо было решать скорее, потому и Федор Симоновский был посылаем в Царьград.

Федор, простясь с князем, отправился к дяде, в Троицкую пустынь, за благословением. Ехал в тряской открытой бричке, отчужденно озирая еловые и сосновые боры и хороводы берез. Мысленно уже ехал по Месе, среди разноплеменных толп великого города, направляясь к Софии. После смерти Дионисия Суздальского все осложнилось невероятно, понеже великий князь по-прежнему не желал видеть Киприана.

Сергий, когда Федор постучал в келью наставника, читал. Отложив тяжелую книгу в «досках», обтянутые кожею «Жития старцев египетских», пошел открывать. Племяннику не удивил, верно, знал, что тот приедет к нему. Внимательно слушал взволнованный рассказ Федора, кивал чему-то своему, познанному в тиши монастырской.

– Моя жизнь проходит, – сказал. – Чаю, и великому князю немного осталось летов. Грядут иные вослед нас, и время иное грядет! Княжич Василий жив, я бы почуял иное. А с Пименом… Одно реку, не полюби мне то, что творится там, на латынском Западе! Не полюби и дела цареградские. И ты будь осторожен тамо! Подходит время, когда православие некому станет хранить, кроме Руси. Это наш крест и наша земная стезя. Нас всех, всех русичей! Егда изменим тому – пропадем!

Все это было известно и душепонятно Федору, и поразили не слова, а то, как они были сказаны. Дядя точно завещание прочитал.

Федор вспомнил, что совсем недавно окончил свои дни Михей, верный спутник Сергия на протяжении долгих лет. Не с того ли дядя так скорбен?

Но Сергий не был скорбен, скорее задумчив. Смерть, даже близких, не страшила его. Смерть была обязательным переходом в иной, лучший мир. Оберегать и пестовать надобно было тех, кто оставался здесь, в этом мире, по сю сторону ворот райских, тех, кто еще был в пути. Племянник Федор был еще в пути. В пути, но уже в самом конце дороги жизни был и он сам, радонежский игумен Сергий. И сейчас, прислушиваясь к себе, Сергий отмечал движение времени, судил и поверял свою жизнь, приуготовляя ее к отшествию в иной мир.

Федору вдруг так мучительно, со сладкою безнадежностью захотелось пасть в объятия наставника и выплакаться у него на груди. Но ударили в било. Сергий встал, принял от Федора свой посох и задержал на племяннике свой загадочный, глубинный взор.

– И труды и муки, чадо, ти предстоят! И будь паки тверд, яко камень, адамантом зовомый, ибо не на мне, но на тебе теперь судьба православия! И помни, что зло побораемо, но одолевать его надобно непрестанно, вновь и вновь, не уставая в борениях!

Сергий медленно, легко улыбнулся, и Федор, минуту назад готовый зарыдать, почуял нежданный прилив душевных сил. Дядя был прав, опять прав! Не надобно было ни рыдать, ни бросаться на грудь наставника, и ничего иного, что творят обычные люди в рассеянии и расстройстве чувств. Иноку подобают сдержанность и сердечная твердота. И совместная молитва, на которую они сейчас идут вместе с Сергием, больше даст его душе и смятенному разуму, чем все метания немощной плоти.

Ударил и стал мерно и часто бить монастырский колокол. Они спустились с крыльца, следя, как изо всех келий спешат к церкви фигуры молодых и старых монахов, братии и послушников, нет-нет да и взглядывая украдом на своего знаменитого игумена, к которому нынче приехал на беседу из Москвы племянник Федор, тоже игумен и, больше того, духовник самого великого князя.

Глава вторая

От красного кисловатого местного вина кружилась голова. Василий качнулся, остоявшись в сенях. Почему надобно ехать отсюда в Краков, а не к себе на родину? Потому только, что воевода Петр ходит под ихним королем? Да и круль ихний, Людовик, померший! Чепуха какая-то, бестолочь… Однако где тут? Он двинулся по темному переходу сеней, толкнулся в одну дверь, в другую… Вдруг услышал свою, русскую речь и не понял даже спервоначалу, кто говорит, а задело, что говорили о нем – и так, как никогда не говорилось ему в лицо.

– А не убережем Василия? – спрашивал один из собеседников. – Пропадет Москва?

– Почто! – спокойно отвечал другой голос (и теперь узнал враз и того, другого, первого). – Буде Юрий вместо ево!

– И Акинфычи в новую силу взойдут! – с воздыханием заключил первый голос, путевого боярина Никанора.

И уже что там отвечал ему стремянный Данилы Феофаныча, Василий не слыхал. В мозгу полыхнуло пожаром: Акинфычи! Не пото ли Свибл и медлил его вызволять из Орды? Чужая душа потемки, и открещивался, бывало, когда намекали ему, а… не ждал ли Свибл батюшкиной кончины, дабы Юрка вместо него на престол посадить? Вспыхнуло и словно ожгло. Он пьяно прошел, распахнув, расшваркав наружные двери. Заворотя за угол и досадливо оглядясь, нет ли каких баб поблизку, помочился, стоя у обмазанной глиной стены… Заправляя порты, столкнулся с выбежавшей следом прислужницей, залопотавшей что-то по-местному, он махнул рукой – не надо, мол!

В голове шумело, и неверно качалась земля. В Кракове! И отец еще ничегошеньки не знает о нем! (И он не знал ничего из того, что творилось дома. И про подготовку к походу на Новгород будущею зимой, и про сам поход уведал уже в Литве, ровно год спустя. И что сидеть ему здесь придет еще почти два лета и даже вытвердить польскую речь, о том тоже не ведал, не гадал княжич Василий.) Уберегут ли? Зачем в ляшскую землю везут? Вот о чем пьяно думалось ему теперь, когда он стоял во дворе, раскачиваясь и ощущая на лице ласковый, почти теплый ветер, какого, кажется, никогда не бывает на Руси в середине зимы!

За ним таки пришли, повели его вновь к пиршественному столу, заложником чужих чьих-то, и Бог весть – добрых ли, интересов! Вдруг, мгновением, захотелось заплакать. Ну зачем, зачем он бежал из Орды? Чтобы ехать через горы в чужую, непонятную землю, в Краков ихний, когда ему надобно совсем в другую сторону, домой!

Вечером (голова кружилась ужасно, и поташнивало) он лежал, утонув в перинах, и словно плыл по воздуху, отделяясь от тела своего. Лежал, летел ли, глядя, как Данило Феофаныч снимает верхние порты, кряхтит (тоже перебрал за гостевым столом) и в исподнем молится.

– Спишь? – вопрошает боярин.

– Нет еще… – тихо отвечает Василий.

– Помолился на ночь? – строго спрашивает старик.

– Помолился, дедо!

«Дедо» само как-то выговаривалось у него. Сказал и замер, но старик никак не удивил обращению, и это ободрило.

– Дедо! А почто везут в ляшскую землю?

– Не волен он в себе покудова, Петр-от, не осильнел! Его воеводству-то без году неделя, второй он тут альбо третий. И мать, слышно, римской веры.

– Это та старуха строгая?

– Она, Мушата! При седатом сыне все ищо правит… Вера тут у них наша, православная. Митрополию никак Филофей Коккин создавал. Ето во времена дедушки было.

– Владыки Алексия?

– Его. Друзья были с Филофеем! Ну так вот, а теперь прикинь, с юга турки, вера у них Мехметова. Болгар-то уже сокрушили, почитай. Сербы устоят ли, нет – невесть! Храбры, ратиться умеют, да князя ихнего, теперешнего, Лазаря, не все володетели слушают! А с востока – татары, там – литва, да и те же угры. Тут к кому ни то, а прислониться нать! И наехал княжич убеглый из Русской земли. Как быть? Не рассорить бы с Ордой! Хочет с себя свалить: пущай, мол, иные решают! Почто в ляшскую землю везут – не ведаю! Круль ихний, Людовик, померши. А так-то рещи: у батюшки твово полного мира с Ягайлою нет, дак, может, потому… Али католики што надумали? Чаю, и свадьбу эту ихнюю затеяли, чтобы католикам церкву православную под себя забрать! Ядвига-то, бают, иного любит, и жених есть у нее молоденький, да вишь… А Литву ноне в латынскую веру будут беспременно крестить!

– И русичей?

– Мыслят, всстимо, и русичей… – подумав, отзывается Данило. – Наша-то вера правее римской! Там папы да антипапы, вишь, роскошества разные, соблазн! Яко короли, воюют меж собою.

– А скажи! – подает голос Василий снова (старик уже лег, слышно, как скрипит под ним деревянное ложе, уже потушил свечу, и горница освещена одним крохотным лампадным сиянием). – Ведь батюшка хотел за Ягайлу нашу Соню выдать! Как же теперь?

– Да так! – отзывается Данило Феофаныч. – Никак… Иного жениха найдут, може, и из близких краев. На чужбину ить – как в могилу… Иной свет, и все иное там! Рыцари, да танцы, да шуты-скоморохи… Станут глядеть, судить, кому как поклон воздала, кому не так руку подала… да и веру менять – ето не дело! Спи, княжич! Дорога дальня у нас!

И затихает все. И в тишине слышно, как течет время.

– Дедо, не спишь? – опять вопрошает Василий.

– Что тебе, сынок? – уже сонно, не вдруг отвечает боярин.

– А я им зачем?

Тьма молчит. Наконец отзывается голосом Данилы:

– Не ведаю и того. Ты ведь наследник престола! Все они ноне разодравши тут… Был бы жив Любарт Гедиминич, сговорили бы с им… А – померши! Были люди! Великие были короли! Што в Литве, хошь и Ольгерд, нам-то ево добрым словом не помянуть, а для своих великий был князь, глава! Вишь, сколько земель под себя забрал, и держал, и боронил, и с братьей своею в одно жили! И в Польше был король истинный, Казимир Великий! Польшу укрепил, иное и примыслил, грады строил, законы и порядок дал земле! Худо сказать, Червонную Русь завоевал, да при ем, при Казимире, там ни единой латынской епископии не было! Уважал, стало, и нашу веру… А уж вот Людовик – тот, бают, и польской речи не ведал, в уграх сидел. Это последнее дело, когда государь своей земли не боронит и свой народ не любит! Великие князья, того же Мономаха возьми, альбо Невского, да хоть и Михайлу Ярославича, хоть и прадеда твоего, Данилу Лексаныча, в первую голову заботились о земле, о смердах! Иначе зачем и князь? Тот не князь, кто земли своей не бережет!

– А у нас? – со смущением вопросил Василий, понимая, что в миг сей немножко предает своего отца. – Вот у их Ольгерд, Казимир, а у нас?

Данило посопел, подумал. Отмолвил честно:

– А у нас всему голова покойный владыка Алексий был! Он и батюшку твово воспитывал, и княжество правил, и от Ольгерда землю боронил, и пострадал за Русь, едва не уморили ево в Киеве… Так вот и реку: исполины были! Великие держатели земли! Великое было время! Суровое! Невесть не было бы таких людей, и Литва и Русь погибли бы в одночасье, да и Польша не устояла, под немчем была бы давно… Были великие князья! Да вот умерли. А енти-то, хошь и Ягайло с Витовтом, токмо о себе, о своем… Лишь бы на столе усидеть… Не понимаю я етого! Не по-людски, не по-божьи!.. Теперь вот у Людовика сынов не стало, дак он уж так ляхов уламывал: возьмите, мол, дочку на престол! А королеву брать – надобен и король! Да уж править-то завсегда мужик будет, не баба! Редко когда… Как наша Ольга, да и то уже в преклонных годах… А Ядвига што? Дите! Кто надоумил с Ягайлой ее свести? Похоже, святые отцы! Боле некому… Ихняя печаль – православных в латынскую веру прегнать, об ином не мыслят. Дениса, вишь, держали в Киеве, в нятьи, греков неволят унию принять… А не выстоит православная церковь – и Руси в одночасье пропасть!

– А нас не захватят? – спрашивает наконец о самом главном Василий, преодолев давешний стыд.

Старик молчит, думает. Проснулся вовсе, от такого вопроса не заснешь!

– Сам опасаюсь тово, а не должны! Может, укрепят грамотою какой… Все ж таки ты в отца место, и про Софьюшку нашу речь была промежду сватов, дак потому…

– А в латынство не будут склонять?

Старик тяжело приподымается на ложе, сопит обиженно:

– Не имут права! А будут… Помни одно, княжич: Михайло Черниговский, святой, при смертном часе веры своей не отринул, не поклонил идолам! Земное – тлен! А царство Божие – вечно! Так-то!

Василий молчит. Молчит глубоко и долго. И уже когда по ровному дыханию догадывает, что боярин заснул, отвечает тихонько:

– Не боись, дедо, веры православной своей и я не отрину вовек!

Глава третья

В Краков невеликий караван русичей добрался как раз к свадебным торжествам.

Ядвига прибыла в Польшу весною 1384 года (а до того были сеймы, свары, походы и битвы, но кто-то дальновидно-умный направлял все это кишение самолюбий и воль к одному-единственному решению, и этот кто-то оказался сильнее шляхетской спеси, княжеских раздоров и даже сильнее любви юной королевы). Этот кто-то – были деятели ордена францисканцев, конкретные имена которых мы, впрочем, не узнаем никогда. Но уже в декабре 1386 года делегация польских володетелей прибывает к литовскому королю Ягайле, предлагая ему руку Ядвиги и корону Польши в обмен на крещение Литвы.

Юной королеве не позволили соединиться с ее столь же юным австрийским женихом, не позволили и отказать «литовскому варвару». Зубчатые колеса высокой политики безжалостно затаскивали ее в этот брак двух королевств, толкая в объятия нелюбимого супруга-литвина.

Попечение над полупленными русичами взял на себя Витовт, который и сам был почти что в нятьи у двоюродника своего, Ягайлы, который когда-то убил Витовтова отца, Кейстута, и пытался убить самого Витовта, спасшегося ценою жизни своей возлюбленной, обменявшейся одеждой с пленным князем.

Витовт таскал Василия за собой, устраивал пиры для русичей, вызвал в Краков жену с дочерью Софьей, всячески скрывая от Ягайлы свои далеко идущие планы. (Что-что, а ходить в подручниках у двоюродника-убийцы Витовт не собирался отнюдь!)

Коронация Владислава-Ягайлы (имя Владислав он получил при крещении в католичество. О том, что Ягайло уже был крещен по православному обряду, в Кракове постарались забыть) была назначена на воскресенье четвертого марта.

Русичам все было непривычно: гербы, штандарты, рыцарское конское убранство, бритые бороды, кунтуши и жупаны шляхтичей, как и виселицы для холопов в панских поместьях. Витовтову опеку пришлось им принять по горькой необходимости. На Русь из Кракова без помощи литвина не чаял выбраться никоторый из них.

В Кракове Витовт начал с того, что, почитай, похитил русичей из Вавеля и увез пировать к себе, в нанятый им немецкий дом.

Поднялись в верхние горницы. Наверху сразу ослепил свет множества свечей, бросился в глаза стол, уставленный снедью, и потом уж – Витовтова хозяйка, княгиня Анна, радушно подошедшая к гостям. Анна была еще обворожительно красива, и красив был ее наряд. (Ради гостей Анна оделась по-русски.) Василий поклонился с некоторым стеснением, не сразу заметив сероглазую девушку, выступившую из-за плеча матери.

– Дочь! – с некоторой невольною гордостью подсказал Витовт.

Василий неуклюже (но как-то надо было поступить по ихнему навычаю, не стоять же да кланяться, как давеча перед королевой Ядвигой!) протянул руку и, поймав пальцы девушки, склонился перед ней, коснувшись губами ее твердой маленькой кисти, которую она, незастенчиво, угадав намерение Василия, сама поднесла к его губам.

Витовт, замечавший все, не дав разгореться смущению, потащил гостей к столу. Начались вопросы, шутки, похвалы. Блюда были обильны, вино лилось рекою, словом – вечеринка удалась.

Василий как-то незаметно оказался рядом с девушкой. Они изредка переговаривались, и московский княжич с удивлением обнаруживал и недетскую основательность в суждениях литовской княжны, и плавную царственность ее движущихся рук, и, наконец, ту неяркую, но входящую в душу красоту, которая раскрывается не сразу, но живет в улыбке, взгляде, повороте головы, в музыке тела, еще по-детски угловатого, но обещающего вот уже теперь, вскоре, расцвести манящею женскою статью.

Данило Феофаныч то и дело опасливо взглядывал на смущенного княжича, тут же переводя взгляд на царственно спокойную Витовтову дочь, догадывая с запозданием, не за тем ли и пригласил их Витовт на этот пир?

…Уже когда гости гурьбой, толкая друг друга, спустились с лестницы и посажались на коней, Витовт медленными шагами поднялся к себе, где сейчас убирали стол и меняли скатерти. Соня подошла к отцу, заговорщицки глядя ему в очи.

– Ну как тебе русский княжич? – вымолвил отец.

– Он еще совсем мальчик! – отмолвила Соня. – Такой юный, что даже смешно!

– Кажется, влюбился в тебя? – вопросил отец, оглаживая рукою голову дочери с шитой золотом девичьей повязкою в волосах.

Она повела плечами:

– Не ведаю, батюшка!

– Этот мальчик, – строго пояснил отец, – наследник московского престола! А мы покамест беглецы и заложники великого князя Ягайлы! – Круглое лицо Витовта стало на миг мрачным и даже жестоким. Он и на мгновение не мог допустить, чтобы его положение оставалось таким, как нынче.

Упившиеся русичи с трудом добрались до Вавеля. Княжич, разоболокаясь, что-то бормотал неразборчиво, хихикал и, уже под самый конец вымолвив: «А она красивая!» – тотчас уснул.

А Данило, помолясь, долго думал так и этак, покачивая головой. Женились на литвинках московские князья, и не раз, но тут… Затеет ведь Витовт новую прю с братом, непременно затеет! В союзники к нему? Быть может, и стоит! Как-то и не придумаешь враз!

Глава четвертая

Назавтра была торжественная служба в соборе, под ребристыми, уходящими ввысь сводами, стройное пение на незнакомой латыни и шляхта, при чтении Евангелия разом обнажавшая оружие, как бы в защиту веры. И эти пестрые штаны, и золото снятых перед самою церковью шеломов, штандарт, гербы, шелковые попоны, павлиньи и страусовые перья на шлемах, на мордах коней – красиво! Но и то представилось разом, как это разукрашенное воинство вышло бы в степь и столкнулось с монгольскою стремительной конницей. Устоят? Ой ли! А степные богатуры замогут ли прийти в эту тесноту башен, замков и каменных улиц, в эти горные перевалы и разливы рек? Когда-то смогли!

Ядвига с трона, не шевелясь, наблюдала за обрядом, почти неправдоподобно красивая в своих струящихся шелках, в блеске короны и игольчато окружившего ее белое, почти неживое, прекрасное лицо воротника. Вот Ягайло (в короне) подымается по ступеням. Вот… Так ли прост, как говорят паны, этот литвин, нынешний польский король Владислав?

После многочасового церковного бдения Витовт заворотил всю кавалькаду русичей к себе на пир. Сели за два стола. Первые полчаса, пока въедались в уху, кабанятину, разварную рыбу, кашу и пироги, за столом царило сосредоточенное молчание. Но вот уже заприкладывались к меду и фряжским винам, вот уже и литвины-домрачеи завели веселую, и боярин Остей решительно вылез из-за стола, пошел мелкою выступкой, потом, молодецки грянув каблуками в пол, ринул вприсядку, да волчком, да с вывертом. Взлетел на стол, ловко прошелся меж блюд со снедью в своих береженых, с загнутыми носами, зеленых тимовых, изузоренных шелками и жемчугом сапогах.

Наплясавшись, пели. Снова пили, закусывая сладким печеньем, и уже заспорили, почти позабыв о сословных различиях:

– Ты, князь, хоша до нас и добр, а тоже веру православную сменил, гля-ко! Ну, добро Ягайло, он уж теперь польский король! А тоже ноне почнет Литву крестить – православных-то как же? Перекрещивать али утеснять? Помысли, князь! Подумай умом! Путем помысли!

Обсуждали и осуждали шляхетские обычаи, роскошь и мотовство, отсылку паничей за рубеж к немцам и франкам. Поминали и папу римского, и то, что латиняне предали заветы Христа, и, словом, досыти было говорено верного и неверного.

– Тебе, Витовт, жить с православными! – кричали. – Католики тебя погубят! Подумай! Покайся, тово!

Княжич Василий сидел с Софьей, но и тут, в молчаливую, из недомолвок, улыбок и жаркого шепота беседу врывался тот же вековой спор.

– А ты бы смог переменить веру на римскую? – спрашивала она, вскинув брови.

– Я – князь православной страны, – гордо возразил он, встряхнувши кудрями. – Веру не меняют, как и родину! – И смолк. Ягайло нынче переменил и то и другое, а ее батюшка, Витовт, крестился в третий раз, и как раз в римскую веру. Он подозрительно глянул на девушку. Она, сверкнувши взором, уже хотела было спросить: «А ради меня?» – и прикусила язык. Поняла, что он ответит ей и что воспоследует за тем, – Софья была хорошей ученицей своего родителя! Вместо того, коснувшись пальчиками его руки, сказала:

– Прости, княжич! Не помыслила путем!

Буйство русичей (так называла этот пир и ведшиеся на нем разговоры стоустая сплетня) каким-то образом стало широко известно уже на другой день. О том шептались за спинами ничего не подозревавших московитов, многие из которых, проспавшись, уже и не помнили толком, о чем шла речь. Об том судили и рядили во дворе, и особенно в монастырях и церкви. Даже в секретный разговор сановного гостя францисканского аббатства с архиепископом Гнезненским, разговор, собственно говоря, посвященный другим вопросам, вклинилась «русская тема», как об этом можно было узнать из отрывков беседы приезжего гостя с польским архипастырем.

Прогуливаясь по галерее, высокий, мощного сложения Бодзанта наклонялся, начиная семенить, приникал ухом, дабы не пропустить негромких слов спутника своего, просто и даже бедно облаченного, в сандалиях на босу ногу, с сухим востроносым лицом, прочерченным твердыми морщинами, лицом человека, уверенного в себе и, паче того, преданного идее до растворения своего «я» в категориях долженствования. Под каменными сводами монастыря в этот час было пустынно, но и невзирая на то, сухощавый прелат говорил нарочито негромко, ибо беседа не предназначалась ни для чьих посторонних ушей.

– …Католическая церковь больна, серьезно больна! – говорил незнакомый нам приезжий минорит. – Немыслимое наличие двух пап, вносящее соблазн в сердца черни, роскошь епископов, увы, и ваша, святой отец, излишняя, скажем так, забота о земном и суетном, все это да! Да! Ведомо и разорение ваших поместий нищею шляхтой, и прочее, в чем выразилось непочтение к сану архиепископа Гнезненского, верховного архипастыря Польши, прискорбное непочтение! Увы, и похождения покойного Завиши, соблазнительные уже тем более, что сей был близким поверенным старой королевы Елизаветы. Да! Да! Знаю и это! Николай из Оссолина мертв, и с него уже не спросишь! Но кто заставил архиепископа Гнезненского, ослабнув духом и поддавшись велениям едва ли не черни, венчать на польский стол маковецкого князя? Токмо постыдное малодушие! Постыдное! Найдись в ту пору на месте корона Болеславов, и что тогда? Верю! Но и все же, как пастырь Польши, вы, ваше преосвященство, проявили в ту пору опасное шатание мыслей, едва не разрушившее замыслы святой апостольской церкви. Опаснейшее! Святая церковь верит, повторяю, верит вашему раскаянью, но будьте осторожны, святой отец, умоляю вас, будьте осторожны! И не говорите про рыцарей с их тевтонской твердолобостью! Меченосцы своим неистовством уже истощили терпение святой церкви! Обратить в истинную веру Литву они не только не могут, но и не хотят! Кроме того, по нашим сведениям, в самой сердцевине, так сказать, в самом руководстве ордена поселилась опаснейшая ересь, родственная тайному учению тамплиеров, отрицающая божественность Иисуса Христа. Откуда недалеко и до полного ниспровержения церкви, а с нею и папского престола! Так что рассчитывать на рыцарей как на крестителей язычников-литвинов в наши дни, когда орден, того и гляди, возглавит новую борьбу германских императоров с папами… гм, гм, скажем так, несколько легкомысленно!.. Меж тем Литва – это не только жалкие язычники, умирающие от голода в болотах Жемайтии, это прежде всего и паки русские схизматики! И в первую очередь – схизматики Червонной Руси! Малопольские паны хотят присоединения Галичины к своим владениям? Что ж! Надобно и эту кость бросить им во славу веры! Вы сомневаетесь, святой отец, и раздосадованы совершившимся ныне умалением королевской власти в Польше? Пусть это вас не тревожит! Святая церковь ревнует не об укреплении мирской власти, но о небесном! Опять же власть римских первосвященников, замещающих престол святого Петра, должна быть превыше власти земных владетелей! Прискорбный спор императоров с папами расшатывает все здание церкви! Спаси нас, Господь, от владык, ревнующих о собственной земной власти в ущерб делу церкви! Особенно таких, как Бернабо Висконти, приказывающий подковывать братьев нашего ордена! И этому язычнику-варвару Владиславу-Ягайле не стоит вручать слишком много королевских прав! Так что пусть это вас не тревожит! Лучше подумайте и погордитесь тем, что именно Польше и польской церкви ныне предстоит исполнить великое дело приобщения к истине упрямых схизматиков! Дело воссоединения церкви Христовой под единственно законною властью римского первосвященника! Подумайте о том, какое истинно великое дело, какой подвиг предстоит народу польскому на Востоке! Помыслите о том времени, когда, быть может, даже на престол Рима именно Польша сможет выставить своего кандидата. Да! Да! Да! Вся преграда чему – лишь эти не просвещенные светом истины восточные упрямцы, закосневшие в заблуждениях своих, которые даже здесь дерзают возносить хулы на наместника святого Петра! Впрочем, русичи, как и литвины, очень послушны своим повелителям, и ежели нам удастся поставить на митрополичий престол Руссии своего кандидата… Говорю, ежели удастся, ибо…

Две фигуры, большая и маленькая, уже удалились довольно далеко, и того, что объясняет маленький сухощавый клирик большому и тучному, который слушает, радостно кивая головой, уже не слыхать, только одно слово «Константинополь» доносится до нас, когда тот и другой заворачивают за угол галереи, скрываясь из глаз.

Глава пятая

Большая каменная зала Вавельского замка, украшенная коврами, гудит, как улей во время роения. Гости пока еще сдержанно делятся новостями, там и тут вспыхивают шутки, возгласы нетерпения. Но вот входят король и королева. Клики сливаются в дружный рев, прорезанный согласным пением труб. Шляхтичи, подымаясь со скамей, приветствуют королевскую чету.

У русичей от одного вида пиршественных столов захватывает дух. Золото и хрусталь, серебро и узорный фаянс, а то и бесценный привозной фарфор, кубки, вазы с цветами и зеленью. Слуги разносят миски с накрошенными в них яблоками – для мытья рук. Ядвига, царственно подняв веницейский бокал с красным вином, размахнувшись, обрызгивает вином дорогие скатерти:

– Ешьте, пейте и не стесняйтесь, гости дорогие!

Ей отвечает восторженный рев шляхты. И вот несут меды и вина в корчагах и бутылях темного стекла, катят бочонки с пивом, на шестах выносят дымящие, исходящие паром под крышками серебряные котлы с рыбною и мясною ухой. На подносах и тарелях разносят вареную и жареную снедь по столам. Русичи, утесненные где-то на краю, во все глаза следят за редким зрелищем, нерешительно трогают двоезубые вилки, им привычнее есть мясо руками, отрезая ножом. А тут еще паштеты, жареные фазаны и павлины, покрытые перьями, чудовищные пироги и конфеты, неведомые русичам, позолоченный торт.

На переменах слуги снимают верхние, залитые вином и жиром скатерти, под которыми в несколько слоев лежат свежие, подливают и подливают в кубки вино. В перерывах в зал вступают жонглеры, фокусники, певцы. Два рыцаря долго дерутся на мечах, высекая искры. Соня тащит Василия из-за стола, в ряды танцующих. У княжича заплетаются ноги, он едва не падает, закружась, но упорно не покидает круг.

– Не пей больше! – остерегает его за столом Данило. – Глядят на тебя!

Но вот король начинает раздавать подарки панам; вот все повалили во двор – глядеть на турнир.

Тут Соня вновь подхватывает Василия:

– Давай убежим!

– Куда? – вопрошает встревоженно сунувшийся к ним Данило Феофаныч.

– Кататься! – бросает Соня, смеясь.

– Постой! – поспешает старик следом. – Возьми молодцов! Кого из наших кметей с собой!

И вот они несутся, обгоняя свою русско-литовскую свиту. Проскакав в опор по улицам Казимержа, вылетают за город.

Софья гонит коня, разгоревшись лицом и изредка поглядывая на отстающего Василия. Замелькали первые деревья. Софья неожиданно свернула на узкую тропку, сделав знак своим литвинам, и те послушно отстали, задержав русичей с собой. Мелькнула чья-то хоромина с высокою соломенной крышей, гумно, скирда хлеба. У скирды Софья соскочила с коня. Василий, едва не упав, спешился тоже. Соня смеялась дробным смехом, протягивала к нему руки, не то приглашая, не то отталкивая, сама прижимаясь к душистой, пахнущей хлебом скирде. Василий, замглилось в глазах, ринул к ней, наталкиваясь на ее протянутые руки, отбрасывая их и снова наталкиваясь. Соня продолжала все так же хохотать, отпихивая его, сверкая зубами. Наконец Василий прорвался, крепко обхватив девушку, вдавил ее в скирду и стал жадно, не попадая, целовать лицо, щеки, нос, губы… Она отбивалась сперва и вдруг стихла, крепко обняла, и они застыли в жадном взаимном поцелуе. Еще, еще, еще! Невесть что бы и произошло следом, но вдруг Соня вновь отпихнула его, прислушавшись: «Едут! – сказала и, ухватив его за кисти рук и ладони Василия прижав к своим девичьим грудям, уже без смеха, грубо и прямо глядя ему в очи, вопросила: – Сватов пришлешь? Не изменишь мне, князь? – И на обалделый кивок Василия выдохнула: – Верю тебе! – И вновь притянула к себе, поцеловала крепко-крепко и вновь отбросила: – Едут!»

Разгоряченный Василий стоял, ошалев, меж тем как подскакавший русский дружинник подводил ему отбежавшего коня, а литвины имали и подводили каурую кобылку Софьи.

Они вновь взобрались в седла, тронули рысью, потом перешли на шаг, подымаясь по тропке в гору, откуда вновь показался им весь Краков, украшенный пестрыми стягами.

– У тебя на Москве так же красиво? – прошала Софья.

– Нет! По-иному! – честно отвечал Василий. – У нас рубленые терема, токмо Кремник да церкви камянны… А так – боры! Раздолье! Далеко видать! Да… Узришь сама!

Софья глянула на него искоса и поскорее опустила взгляд, чтобы Василий не узрел ее горделивой, победоносной улыбки.

Глава шестая

Киприан удоволенно отложил гусиное перо и отвалился в креслице, полузакрывши глаза. Перевод «Лествицы» Иоанна Синаита был закончен и, кажется (внутреннее чувство редко изменяло ему), выполнен как должно, без лишней тяжести и темноты слога, чем грешат иные переводы с греческого на русский, бедный до сих пор учеными терминами, столь богато представленными в греческом. Творя эту тихую келейную работу, Киприан отодвигал посторонь сложные извивы политических интриг, постоянного лавирования меж русскими и литовскими володетелями, постоянной борьбы с подкупами, ложью и изменой, разъевшей некогда гордый вечный град Константина.

«Близок закат!» – подумал он с остраненною скорбью, и опять мысли перенеслись к далекому упрямому Дмитрию, так и не простившему ему, митрополиту, – как-никак духовному вождю, а не стратилату отнюдь! – давешнего безлепого бегства из обреченной Москвы. (Упрямо продолжал думать, что Москва была обречена и Тохтамыш все равно бы захватил ее.) Отказавшись от Киприановой помощи, Дмитрий обрек себя на излишние трудности, из которых ему не выбраться и поднесь.

В каменное полукруглое окно кельи задувал теплый ласковый ветерок. Был самый конец апреля. Там, в этом сияющем полукружии, царила победоносная весна, все цвело и благоухало юной свежестью. Если выйти сейчас за ворота, обязательно встретишь старика Папандопулоса с осликом, развозящего корзины с живою рыбой. Эконом Студитского монастыря тоже пользуется его услугами. Папандопулос стар и согбен, кожа у него на лице от солнца и времени темно-оливкового цвета, руки в узлах вен и мозолях. Но когда бы и через сколько лет Киприан ни приезжал сюда, всякий раз встречал этого бессмертного старика с его осликом. И казалось порою: пройдут века, рассыплются мраморные виллы, а Папандопулос или такой же, как он, другой старый грек все будет возить свежую рыбу с пристани в таких же вот плетеных корзинах, и так же останавливать у ворот, цепляя безменом трепещущие, тяжко дышащие рыбьи тела, и прятать полученные медяки в складки своего рваного, многажды залатанного плаща. Как будто время, властное над всеми прочими, совершенно невластно над ним – до того, что тянуло спросить: не застал ли он еще Гомера или самих аргонавтов, проходивших мимо этих тогда еще пустынных берегов за золотым руном?

…И что бы стоило остаться в монастыре, махнуть рукой на все эти дрязги в секретах патриархии! Он вспомнил покойного Дионисия Суздальского и покрутил головой. Ему, приложившему руку к этой смерти, стало пакостно, и теперь, когда совершившееся совершилось, он, Киприан, не чуял к мертвому митрополиту никакого зла, до того, что готов был сочинить энкомий в его честь. Все-таки совершаемое чужими руками можно при желании и не приписывать себе! Вот это рукописание жития, переводы книг, вот этот его труд останется! Останет и перейдет в грядущие века! А судьба архиепископа Дионисия… Что ж! Мир праху сему! Он, Киприан, не желает ему в загробной жизни никоторого горя!

В окно донесся протяжный крик ослика и шум многих голосов. Верно, Папандопулос ввел своего осла во двор обители и сейчас торгуется с экономом… Как бы там ни было, но перевод «Лествицы» был окончен, и следовало просить патриарха и клир отпустить его в Литву спасать тамошние церкви от уничтожения. Зимой католики начнут крестить литвинов, и надобно добиться, чтобы хотя православных оставили в покое!

В том, что еще не приехавшего Пимена снимут, а его поставят митрополитом на всю Русь, он почти не сомневался, почти… Ежели… Ежели генуэзцы все-таки не настоят на своем! Они теперь уже не хозяева в вечном городе! И пока хозяевами являются не они, эта пакостная неопределенность все будет тлеть и тлеть, доколе… А что – доколе? Допустит ли его Дмитрий в Москву, даже и после утверждения его кандидатуры патриаршим синклитом? И вся эта грызня и тягостное разномыслие творятся перед лицом уверенных в себе и настырных латинских легатов! Как жаль, что уже нет Филофея Коккина! И этот император, готовый на унию с Римом, готовый на что угодно, лишь бы ему не мешали охотиться за очередною юбкой! Все было плохо тут, в вечном городе, плохо было и в Вильне и в Киеве… Православная церковь крепка была только на Москве, но как раз туда его и не пускали!

Надо добиваться, чтобы его отправили в Литву. Обязательно встретиться с княжичем Василием, наследником московского престола, а там… А там все в руце Господней, долженствующей в конце концов благословить его, Киприана, на русскую митрополию!

Нет! Не сможет он остаться рядовым иноком, да даже и настоятелем монастыря… После всего, что было, после этой многолетней, изматывающей борьбы за вышнюю власть в русской церкви! И уступить, как уступили некогда поляки, как уступать начинают кроаты, как уступила нынче для них Литва. (И будут, будут преследовать ненавистных для них схизматиков в Великом княжестве Литовском! Будут рушить православные храмы, закрывать монастыри, как это уже происходит в Червонной Руси!) Уступить и принять католическое крещение, как втайне предлагалось ему, стать, ежели повезет, даже и кардиналом римского папы, он не может. Православие слишком у него в крови, в душе. Он не нужен там, там ему попросту нечего станет делать! Не нужны его переводы греческих книг на славянский язык, понеже богослужение у них идет на латыни, не нужны знания – его знания! – не нужен исихазм, объявленный наваждением и обманом духа в западной римской церкви… В той самой, что за деньги продает отпущение грехов, замещая уже не святого Петра – Господа самого! За плату! Воистину с Содомом и Гоморрою сравнились они нечестием своим!

Мстительное чувство как поднялось, так и угасло. Осталось одно: не мешать! «Не надобен. А ненадобен тем, кои не приемлют мя!» – с горечью прошептал Киприан, совсем закрывая очи, и мысленными очами узрел ледоход на великой русской реке: серо-синий лед, с шорохом и гулом ныряющий в синих волнах, рубленые городни с кострами бревенчатых башен над рекою и издали видный над синею водою на зеленом берегу алый крашенинный сарафан горожанки, что с полными ведрами на гнутом коромысле подымается в гору от воды… И красный, радостный колокольный звон, плывущий над водою…

Недавно, глянув в полированное зеркало, увидел Киприан, что уже весь поседел. Посеклись волосы, начала обнажаться, как осина осенью, макушка головы, каштановая некогда борода стала серой… Нет, не должен он ждать здесь Пименова приезда! Чувствует, чует, что не должен! Надо уезжать в Литву! Надобно доказать, что ты по-прежнему надобен, что без тебя не можно обойтись на православной церковной ниве! Иначе вся его жизнь перечеркнута, прожита попусту. Киприан открыл глаза. Осел давно умолк, но все так же слышался за окном оживленный крикливый разговор. Папандопулос все еще продолжал торговаться с прижимистым экономом.

Киприан встал. Взял посох. Надо было снова идти к главному нотарию, потом в секрет хартофилакта, уговаривать синклитиков, льстить патриарху, единовременно угрожая полным отпадением Литвы в латинство… Выходя со двора, он уже совсем оправился, твердо пристукивал посохом, распрямились плечи, и, словом, это был хотя и поседелый, но тот, прежний, деятельный и властный митрополит русской части Литвы Киприан, которого привыкли видеть и которого, в пору свою, слушались и уважали князья. Подымаясь в гору, он опять узрел – и опять огорчился до зела – несносную башню Христа на той стороне Золотого Рога, в Галате. Подумалось: стали бы русичи терпеть таковое поношение под Москвой? Ой ли! Давно бы уже и взяли Галату приступом, и разметали ихние твердыни… А греки терпят!

И что, почитай, вся торговля в Галату перешла, терпят тоже. «Умирающему не можно помочь!» – сурово заключил он про себя, властно ударяя посохом по плитам городской улицы и бегло осеняя крестным знамением кланяющихся ему горожан. Нет, не будет он ждать, когда его, как козла, повлекут на заклание! И он еще станет митрополитом всея Руси!

В секретах патриархии Киприан узнал о приезде из Москвы игумена Федора Симоновского и обрадовался тому неложно, хотя этот приезд и осложнял многое, начиная от задуманного бегства в Литву. С Федором следовало встретиться не стряпая, чтобы, по крайней мере, выяснить нынешние намерения великого князя Дмитрия.

Вечером они сидели в Киприановой келье Студитского монастыря. Федор ел, а Киприан, лишь отламывая время от времени кусочки от пшеничной лепешки, сказывал константинопольские новизны.

– Недавно даже наш келарь обмолвился, – с горечью говорил Киприан, – что Бог един и напрасно-де наши иерархи воюют с католиками! Надобно признать унию, как сделал император, и тогда-де фряги помогут грекам противу турок.

– Не помогут! – сурово возразил Федор, прожевывая хлеб с тушеной капустою и обтряхивая крошки с бороды.

– Да, не помогут! – отозвался Киприан. – Но поди объясни это людям, которые стали считать, что все в руце Господней и что жизнь идет по заранее начертанной стезе, ведомой Всевышнему, и потому, мол, не надобно прилагать никаких усилий даже к одолению на враги. Произойдет лишь то, что предуказано свыше.

– Похоже, нынешние греки, стойно латинам, приняли Ветхий Завет вместо Христова учения, как и многие еретицы в землях католических! – твердо припечатал Федор, отодвигая от себя опустошенное глиняное блюдо. – Из кого будет состоять синклит? – вопросил он почти без перехода, не давая Киприану вновь побродить вокруг да около. Киприан понял, что беседа приблизила к самому главному, и внутренне поежился.

– Дакиан вельми стар, – начал он перечислять. – Обязательно будут епископы и митрополиты из ближних городов: Гераклеи, Мистры, Салоник, будет и Никейский митрополит. Его мерность хочет создать вид того, что решение синклита свободно от чьих-то влияний… – В голосе Киприана прорвалась невольная горечь. – Слава Господу, меня, кажется, отпускают в Литву – укреплять православных в днешнем обстоянии… Пимена могут поддержать многие, в том случае, конечно, ежели…

Федор нетерпеливо кивнул головой. Вслух говорить о подкупах и взятках в секретах патриархии, как и о недостойном поведении василевса, не стоило. Пимен, разумеется, приедет со средствами! «Вот куда, а не на восстановление храмов и художество иконное пойдет русское серебро! – в тихом бешенстве подумал про себя Федор. – И эти пакости Пименовы – симония и подкупы – также, скажут, предначертаны Господом». Гнев подвигнул его задать тот вопрос, коего он прежде не мыслил было касаться или намеревал скользом задеть в самом конце беседы:

– Как умер Дионисий?

Наступило молчание. Дневной жар, раскаливший камни двора, теперь, к вечеру, отдававшие свое тепло, начал наполнять прохладную днем келью духотой. Лоб Киприана блестел, покрываясь потом то ли от жары, то ли от трудности Федорова вопрошания.

– Я ничего не смог содеять… – тихо ответил наконец Киприан. Опять наступило молчание. Федор не спрашивал, ждал. – Я знаю, что виноват! – с усилием высказал Киприан, подымая чело. Федор смотрел на него без улыбки, угрюмо. Думал. – Суздальский архиепископ был вельми стар! – осторожно добавил Киприан, пуская первую пробную парфянскую стрелу[54] в покойного соперника. Федор глянул еще угрюмее. Помолчал, высказал:

– Так или иначе, остаешься ты!

Это был и приговор и прощение. Киприан сделал лучшее, что мог, – промолчал.

– Как Сергий? – спросил Киприан, переводя беседу в более безопасное для себя русло («Как дядя?» – не выговорилось).

– Ветшает плотью, но духом тверд. Давеча заключил вечный мир с Олегом Рязанским!

Последнее Федор произнес с прорвавшейся безотчетной гордостью, и уязвленный Киприан подумал о том, что он ведь тоже помогал Дмитрию заключать очередной мир с Олегом, кончившийся, однако, очередною войной. Неужели Сергий добился большего? Однако напоминать о своих прежних заслугах Киприан не стал. Понял – не стоит. Вместо того начал рассказывать, как они с Сергием бежали от Тохтамышевых татар, как скрылись в лесах, шли болотами, как Сергий у походного костра вел ученые богословские беседы. Федор слушал не прерывая. Дядя никогда не рассказывал о том времени, и многое ему было внове. Слушал, думая о том, что Киприан все-таки добился своего и сейчас, снимая сан с Пимена, потребуется утвердить на митрополичьем престоле этого вот многоречивого иерарха, и как посмотрит еще великий князь, так и не сказавший своего слова о наследнике власти Пименовой, тем паче что, зачиная это дело, все они думали обрести именно Дионисия на престоле верховного главы русской церкви… И все-таки Пимена требовалось снять! И уговорить великого князя на Киприанов приезд?

Киприан теперь расспрашивал о том, что творится на Москве, о Маковецкой обители, об Иване Петровском, о стригольниках (о Пимене они избегали говорить). Федор рассеянно и немногословно отвечал, все думая о своем.

– Скоро ли окончит тягостное разделение русской митрополии? – вновь требовательно вопросил он. – Константинопольская патриархия до сих пор была против особой митрополии для Литвы! Или что-то переменилось нынче?

Это был трудный вопрос. Да, патриарх Нил и синклит по-прежнему считают, что митрополия должна быть единой, но…

– Фряги?! – грубо и прямо вопросил Федор. – Ведь на крещении поганой Литвы дело не остановит, учнут перекрещивать православную Русь!

– Пото и еду туда! – возразил Киприан.

Смеркалось. В келье от нагретого за день камня стало совсем душно. Оба, не сговариваясь, устремили во двор, ну а там уж сами ноги понесли к морю.

Ворота приморской стены были уже закрыты, но осталась отворенной никем не охраняемая калитка, каменный лаз, в который выходили рыбаки, собиравшиеся на ночной лов. Мраморное море, древняя Пропонтида, невидимое во тьме, пахнуло на них запахом гниющих водорослей и свежестью. Тихо всплескивая, отблескивала вода. Дремали полувытащенные на песок лодки. Ройны с завязанными парусами смутно висели в черной пустоте южной ночи, как пылью, осыпанные звездами.

Всходила лупа, над морем совершенно багровая, и даже по воде от нее пролегла темно-пурпурная дорожка, точно пролитая кровь. Подымаясь, луна желтела, блекла, заливая все вокруг призрачным, неживым зеленым светом. Казалось, что город умер давным-давно и эти башни и стены, облитые луной, – остатки некогда бывшей здесь, но давно исчезнувшей жизни. Так что когда появился старый рыбак с веслами на плече, оба даже вздрогнули. Рыбак, тяжело ступая, подошел к лодке и начал с усилием спихивать ее в воду. Федор не выдержал, принялся помогать. Рыбак что-то спросил по-гречески, Федор ответил. Киприан смотрел на него издали, дивясь этому всегдашнему хотению русичей влезать во всякую делаемую на их глазах работу, причем и у бояр и у смердов – одинаково.

Наконец лодку спихнули. Она тотчас закачалась на волнах. Рыбак, поблагодарив, начал ставить парус, а Федор, несколько задыхаясь и обтирая руки, запачканные смолой, воротился к Киприану.

– Как же можно полагать, что жизнь идет сама по себе! – начал он горячо, еще на подходе. – Разве не ясно, что ни города, ни башен, ни Софии, и даже этой вот лодьи не было бы без усилий рук человеческих? Без воли Константина Равноапостольного? Без упорного труда мастеров, что веками возводили дворцы и храмы? Как можно, воздвигнув такое множество рукотворных чудес, утверждать, что жизнь движется помимо нашей воли? Быть может, мы молоды и неискушенны в философии и в риторском искусстве, но нам этого не понять! Мыслю, что Господь, наделив человека свободою воли, потребовал от него непрестанного деяния! Я только так понимаю Господень завет: «В поте лица своего добывать хлеб свой!» Или вот в притче о талантах, там прямо сказано, что скрывший талант свой – отступник веры Христовой! И тот, кто больше других прилагает усилий, работая Ему, тот и угоднее Господу!

– Вы молоды! – с легкою завистью протянул Киприан. – А что ты речешь о разделении церковном?

– А что реку? Были люди едины, дак и возгордились и стали строить башню до неба! А уж как Господь разделил языки, дак не нам его волю менять! Вот и весь сказ! И что бы там ни баяли католики теперь, то все от дьявола! В коей вере ты рожден, в той же и помереть должен! Иначе у тя ни веры, ни родины не станет!

Федор заговорил горячо, видно, еще не успокоился после лодочных усилий, и Киприан сдержал возражение, хотя и очень хотелось ему подразнить русского игумена каверзными вопросами: что, мол, он думает в таком случае о том времени, когда церковь Христова была единой, и о принятии христианства Владимиром? Киприану самому хотелось разобраться теперь во всем этом многообразии мнений и вер.

Меж тем рыбак вышел на сушу и приблизился к ним, выбирая якорь из песка.

– Скажи, – вопросил его Киприан, – стал бы ты, ежели прикажут тебе, католиком?

Рыбак поглядел недоуменно, покачал головой.

– Верят не по приказу… – неохотно пробормотал он, – у католиков вера своя, у нас, греков, своя, мешать не след… – сказал и пошел к лодке с тяжелым якорем на плече, волоча по песку толстое просмоленное ужище, по бедности заменявшее ему якорную цепь.

– Простые-то люди и не думают вовсе о том! – подхватил Федор. – А головы за веру, ежели надо, кладут!

И Киприан умолк, вновь, с горем, вспомнив, как он бежал из Москвы. Быть может, останься он, города бы и не сдали.

– Сдали бы, сдали все равно! – произнес он почти вслух, забыв на миг, что рядом стоит симоновский игумен.

– Про Москву, што ль? – догадал Федор, но не спросил более ничего, пощадив Киприана.

Они постояли еще, лодка уже отошла, и луна поднялась выше, осеребривши колеблемую равнину вод. Повернули к дому.

– Дак, по-твоему, не прилагающий к делу церкви усилий своих грешит тем перед Господом? – вопросил Киприан, когда они уже протиснулись в узкий каменный лаз в городской стене.

– Истинно так! – отозвался Федор. – Ежеден, кажен час и миг каждый надобно заставлять себя к деланию! Вера без дел мертва есть! А и просто рещи, по жизни, кто грешил более других? Лодырь да тот, на кого работают, а он без дела сидит! И похотение разжигается тем, и гордыня, и сребролюбие…

Тут уж был камень и в огород василевса Иоанна V, но оба опять перемолчали, не назвав санового имени. Ругать императора, будучи у него в гостях, было ни к чему.

– Человек не имеет права жить только для себя самого! – убежденно заключил Федор. – О таковых и сказано: «О, если бы ты был холоден или горяч! Но ты тепл еси, и потому извергну тебя из уст своих!» Посему – каждый должен!

– Каждый людин делает дело свое, – еще раз попытался возразить Киприан. – Жизнью руководят избранные, просвещенные светом истинного знания, а также надстоящие над толпою, охлосом, игемоны и стратилаты, их же волею творится сущее в мире!

– А мужики, погибшие на Дону, избранные? – почти грубо прервал его Федор. – А ведь могли побежать да попросту и не прийти могли на ратное поле! Нет, именно каждый людин держит ответ пред Господом, и токмо от соборного деяния всех творится сама жизнь!

– Остановишь здесь? – вопросил Киприан. – Я уже говорил с настоятелем, дабы предоставить тебе и спутникам твоим келейный покой, а после моего отъезда займешь и эту келью.

– На том благодарствую, нам ить боле и негде стать! – кратко отмолвил Федор.

Киприан уехал в Литву в мае, добившись соборного о том решения. Прибыл наконец и Пимен, долженствующий быть низложенным. И тут-то и началось самое главное действо, поначалу совершенно сбившее с толку Федора Симоновского.

Глава седьмая

Пимен остановился в Манганском монастыре, невдали от Софии. С Федором они ежеден встречались в секретах патриархии и затрудненно раскланивались. Федор каждый раз, взглядывая на притиснутое, хищно-подлое лицо Пимена – здесь, в столице православия, утратившее образ надменного величия, сущего в нем на Руси, где Пимена окружала и поддерживала святость самого сана, – чуял непреодолимую гадливость, какую чуешь, едва не наступив на выползающую из-под ног гадюку. И все же приходило и разговаривать, и величать владыкою… Хочешь не хочешь, а пребывание на чужбине сближает всех!

Пимен был подлец свой, отечественный, а греки, коим он раздавал сейчас московское серебро, были подлецы чужие и потому казались порою Федору все на одно лицо: велеречивые и ласково-увертливые в отличие от напористо-грубых и по-своему прямых латинян. Хорошо зная историю, читавши и Малалу, и Пселла, и Хониата, и Константина Багрянородного, и десятки иных историков, философов, богословов, Федор изумлялся порой: куда делась всегдашняя греческая спесь, заставлявшая их в прежние века считать всех прочих варварами, а Русь называть дикой Скифией? Как быстро сменилась она угодничеством и трусостью! Неужели и с русичами это когда-нибудь сможет произойти? Впрочем, последнюю мысль, как явно нелепую, Федор отбрасывал от себя.

Дело, однако, хоть и с обычною византийскою медленностью и проволочками, двигалось, и уже яснело кое-что, неясное допрежь. И вот тут-то Федор и начал поневоле задумываться все более.

Киприан уехал, и делиться своими сомнениями ему стало не с кем. А неясности начались вот отчего.

Как-то слишком легко, подозрительно легко, невзирая на все приносы и подкупы, соглашались греки снять с митрополии Пимена! Похоже было, что это давным-давно готовое решение. Вечерами он сидел без сна, отославши спутников своих, воскрешая мысленным взором эти гладкие, худые и полные, старые и молодые, но одинаково непроницаемые лица, и думал. Почему патриарх Нил, его мерность, сегодня на приеме поглядел на него с чуть заметным видимым сокрушением? Что они все скрывают от него? Зачем хартофилакт столь въедливо и много являл ему прежние соборные решения, не то оправдываясь, не то пытаясь ему нечто внушить? Ну да! Тогда собирались снять сан с обоих, Пимена и Киприана, но ведь ради Дионисия, которого теперь уже нет?!

Почто нотарий расспрашивал намедни княжого боярина Трофима Шохова о здоровье Дмитрия Иваныча, добиваясь ответа: не болен ли великий князь? Или Пимен чего наговорил? И что за красная мантия мелькнула перед ним в глубине перехода в патриаршии палаты сегодня утром? Мелькнула и исчезла на каменной лестнице, словно бы убоявшись встречи с ним, с Федором… Католики в палатах главы православной церкви… Зачем?

О чем, о каких труднотах предупреждал его дядя Сергий, отправляя в далекий путь?

Настоятель монастыря ничего не знал, не ведал и разводил руками. А истина меж тем была где-то совсем рядом, и являлась исключительно простой, и ведома была многим, ежели не всем!

Федор лежал, отбросивши грубое домотканое, пахнущее шерстью одеяло, и думал. Скоро иноки пойдут к полуночнице, а он все не может заснуть. Чего он страшит? Дела идут превосходно! Скоро соберется синклит, с Пимена снимут сан… Федор решительно спускает ноги с постели, выходит на двор. Будильник на башне ворот глухо ударяет в бронзовую доску, отмечая час пополуночи, кашляя, бредет в свою каморку. Чуть помедлив, Федор сквозь калитку, откинувши щеколду, протискивается на улицу.

Кто-то окликает его чуть слышно. Облитый лунным светом, к нему скользит, словно призрак, закутанный в хламиду с капюшоном монах. Проходя мимо, шепотом называет маленький монастырь близ Влахерн и, уже удаляясь, добавляет: «Завтра ночью!»

Федор дергается было догнать инока, но что-то подсказывает ему, что этого делать нельзя. Он медленно подходит к калитке в городовой стене, через которую они с Киприаном выходили на берег. В темном каменном проходе оглядывает, не идут ли за ним. Медлит, но все спокойно. Федор, уже усмехаясь собственным подозрениям, выходит на пахнущий водорослями и морем простор. Усыпанная звездами твердь умиротворенно баюкает сонные рыбачьи челны. Рыбаки станут собираться здесь – он уже изучил их обычаи – только после полуночницы, теперь же вокруг были одиночество и тишина, залитые мертвенным лунным светом. Вот что-то шевельнулось в отдалении. Кошка? Бродячий пес? Или согбенная монашеская фигура? Он медленно пошел вдоль берега, боковым взором изучая глубину черных теней за носами лодок. Да, конечно, и не кошка, и не пес! Человек явно прятался от него, и Федор не почел нужным показывать, что его видит. Ясно одно: ежели это ночной тать, а не один из тех отчаянных мореходов, что доставляют товар с турецкого берега, минуя греческих береговых сбиров[55], то за ним следили. Да и станет ли грек с неклейменым товаром бояться одинокого русского инока? И потом, ежели он возит свой товар, то где его барка, где товарищи? А ежели тать… Федор, почуяв холодные мурашки, беспокойно оглянул: не крадется ли за ним прячущийся незнакомец? Придержал шаги, поворотил назад. Фигура, облитая луной, тотчас шмыгнула в тень лодки. Федор медленно, сдерживая шаги, дошел до калитки. Опасливо заглянул под каменный свод – а что, ежели другой прячется там и они похотят его обокрасть и прирезать? Хотя многое ли можно взять у инока!

В каменном проходе было пусто. Он ступил внутрь, нагнувши голову, и еще постоял, внимательно глядя на берег. Скрывающийся за лодьями тать, инок ли не показывался. Федор решительно выбрался внутрь, оглянул вновь – никого не было и тут. «Померещилось!» – подумал и, успокоенный, зашагал к себе в монастырь. Калитка оказалась запертой, и ему долго пришлось стучать у ворот, прежде чем кашляющий воротный сторож с ворчанием отворил ему и впустил внутрь, бормоча что-то о непутем шастающих семо и овамо русичах.

Уже укладываясь спать (к полуночнице, как намерил было давеча, Федор идти раздумал) и уже подтрунивши над давешними страхами, Федор вдруг ясно понял, и яснота на время прогнала даже сон, что в завтрашнюю ночь ему далеко не просто станет выбраться из монастыря так, чтобы за ним не стали следить и чтобы неведомый соглядатай не пошел следом. Об этом думалось ему весь достаточно-таки хлопотливый и напряженный следующий день. Федор прикидывал так и эдак, а решение пришло нежданно и, как часто бывает, совсем с другой стороны.

По возвращении из патриархии Федор обнаружил у себя в келье дорожного боярина, Добрыню Тормосова, который тотчас начал ругаться на непутевого слугу, Пешу Петуха, что которую ночь гуляет на стороне, найдя себе какую-то бабу в городе. Лазит через ограду, позоря обитель, а днем клюет носом и, словом, совсем отбился от рук.

– Пристрожить? – коротко вопросил Федор. – Ладно, пошли ко мне!

Боярин обрадованно встал, перебросив ношу ответственности на плечи игумена, а Федор, все думая о своем, рассеянно принялся за трапезу.

Пеша Петух встал на пороге кельи с убитым видом.

– Никак жениться надумал? – строго вопросил его Федор. – Проходи! Садись!

Пеша с опаскою сел на краешек скамьи. Красные пятна на щеках, бегающие глаза, руки, вцепившиеся в край скамьи… Федору, вообще суровому к плотским слабостям, вдруг стало жалко парня, а за жалостью пришла иная, ослепившая его мысль.

– Где живет-то твоя зазноба?

– В Макеллах, – вымолвил Петух. Мгновение назад решивший запираться изо всех сил, он почуял некую перемену в голосе игумена и решил не врать.

– Женку позоришь, меня!

– Вдова она! – тихо возразил Пеша. – Соскучала… – И, весь залившись алою краской, добавил, опуская голову: – Руки мне целует…

– Все-таки отдохни! – твердо сказал Федор. – Все одно с собою не увезешь. А дите сотворишь ежели? И уедешь на Русь! О том помысли! И ей потом без тебя… – Он докончил, думая о своем. – Вот что! – высказал решительно и враз. – Нынешней ночью оставлю тя у себя в келье. Не сблодишь?

Петух глядел, не понимая.

– На вот! Наденешь мою сряду! А коли выйдешь за нуждой, рожи-то не кажи, не узнали штоб! А мне давай твою одежу… Переоболокайся дак!

Петух начал что-то понимать, безропотно надел монашескую хламиду, прикинул, как закрыть лицо видлогою.

Федор меж тем деловито переодевался в мирское платье Петуха. Прикинул, что они одного роста. Смерив ногу, сменялся и сапогами. Натянул глубже на уши Пешин колпак.

– Отче игумен! – позвал Пеша негромко, когда он уже собрался уходить. – Отче! Тамо, за хлебней, у их камни выпавши, дак удобно перелезть, я завсегда тамо. А еще сказать-то боялся допрежь. Отец игумен, следят за тобою! Дак ты моим путем… Не в ворота штоб!

Федор посмотрел на слугу с удивлением: понимает! Ране бы и не помыслил такое.

– Мы, отче, все за тя Господа молим! – тихо договорил слуга. – А женку ту, Огафью, не бросить мне, жалость такая берет, как подумаю, что не увижу боле, – в море бы утопился!

– Ладно, о том после, – полуразрешил Федор, почуяв в голосе Петуха нешуточную мольбу. – А за совет спасибо! Добрыне сам скажу, что ты у меня!

Федор, опустив голову и сугробив плечи, подошел к кельям, где разместилась вся его невеликая дружина, и, к счастью, первым делом нос к носу столкнулся в дверях с боярином. Было уже темно, и Добрыня не вдруг узнал своего игумена.

– Молчи! – сурово потребовал Федор. – Петух там, а я удираю не зазри!

Боярин понял до слов, понятливо кивнув головою:

– И ране бы так, батюшка, сам чаю, блодят греки! Може, и уведашь чего! Провожатого не послать?

– Увидят! – возразил Федор. – Помни, я почиваю у себя в келье! Иным не скажи…

Южная темнота опускалась на город головокружительно. Царапаясь за камни, Федор уже мало что различал, а когда кривыми улицами выбрался к Влахернам, тьма стояла египетская. У ворот монастыря его тихо окликнули. Молодой инок долго всматривался в лицо Федора, с сомнением взглядывая на его мирское платье, потом кивнул, повелев идти за собой.

Небольшой монастырский сад подходил к самой воде, и когда они устроились в маленькой каменной хоромине на краю сада и Федор выглянул в сводчатое окно, то прямо перед собою узрел вымол, освещаемый воткнутым в бочку с песком смолистым факелом.

Ждали долго. Наконец к вымолу причалила лодья, из которой на берег сошли трое фрягов, причем один из них в монашеском платье, что видно было даже и под плащом. С берега к ним подошли двое монахов, и один, откинувши накидку, поздоровался с монахом-фрязином. Неровно горевший факел вспыхнул, и Федор едва не вскрикнул вслух, узнав в лицо патриаршего нотария. Приезжие и встречающие гурьбой пошли в гору, а спутник Федора, живо ухвативши за рукав, повлек его по-за деревьями сада к монастырским кельям. Когда они вошли в сводчатый низкий покой и в свете глиняного византийского светильника Федор узрел двух старцев, один из коих был знакомым ему писцом у нотария, он уже не удивил ничему. Молодой инок по знаку старого тотчас покинул покой. В келью протиснулся еще один монах, незнакомый Федору.

– Разглядел? – вопросил его один из незнакомых ему старцев.

– Да! – отмолвил Федор, начиная постепенно понимать, зачем его позвали сюда.

– Пимена вашего снимут по прежнему соборному решению! – сурово домолвил старец. – Но снимут и Киприана, как было решено допрежь! А митрополитом на Русь изберут иного…

– Кого? – Федор почувствовал, как у него становит сухо во рту. Над столом, в трепетном свете светильника, бросающего огромные тени от склоненных голов на неровные стены, нависла тишина.

– Того, о ком ныне пекутся фряги! – медленно выговорил прежний старец. – И вся задержка в патриархии доселе была не с тем, чтобы собрать уже собранный синклит, а чтобы найти того, кто наверняка согласит принять унию с Римом!

– Теперь, похоже, нашли! – подхватил второй старец.

– Великий князь не допустит того! – в смятении чувств высказал Федор первое, что пришло ему в голову.

– Великий князь Дмитрий вельми болен! – возразил монах. – А сын еговый нынче в Кракове, под латинскою прелестью Невемы, стоек ли он и теперь в вере православной?

– Но Киприан в Литве!

– Его мерность патриарх Нил, – вмешался третий, доныне молчавший монах, – согласил заменить Киприана. Дабы не нарушать согласия с Галатой и Римом. Его лишат сана по возвращении. Фряги каждую ночь затем и ездят сюда!

– Но Венеция… – начал было Федор.

– Республика Святого Марка воевала с высочайшей республикой Святого Георгия, но ни те ни другие не воюют с папским престолом! – ответил инок. – Мы слыхали, что ты тверд в вере, и порешили предупредить тебя!

– Чтобы ты сам узрел, своими очами! – подтвердил первый. – Рассуди и размысли! – домолвил он, оканчивая разговор. – Мы сказали и содеяли все, что могли, дело теперь за тобою, игумен!

Иноки поднялись враз. Встал и Федор, понявший, что ни расспрашивать, кто они такие, ни длить разговора не должно. Достаточно и того, что он узнал знакомого писца, с которым никогда не баял по-дружески и даже мало замечал этого тихого и неидного, старательного работника. Теперь же поглядел на него с невольным уважением, и тот, проходя мимо, бросил на Федора быстрый внимательный взгляд, на который Федор ответил незаметным кивком, означавшим невысказанное: безусловно не выдам!

Молодой инок вновь повел его мимо монастырских строений на улицу. Поколебавшись, не обидеть бы, Федор вынул из калиты и подал иноку золотой иперпер. Тот принял дар, не обинуясь, и только молча склонил голову.

Пробираясь домой, Федор несколько раз ошибался улицами и уже было думал, что не успеет до рассвета, но, однако, успел. Вновь перелез через стену, поколебавшись, зашел-таки в покои своей дружины. Добрыня, явно не спавший всю ночь, перекрестился облегченно и, молча взяв его за шиворот, повел к Киприановой келье.

– Отец настоятель, отоприте! Привел! – произнес он нарочито громко.

Петух тоже не спал. Пока они оба переодевались в свое платье, боярин стоял на пороге и что-то бубнил укоризненное. После вновь взял за шиворот, уже Петуха, дабы вести его назад. Федор приостановил Добрыню за плечо, вымолвил шепотом:

– Ты отпускай его иногда!

Добрыня кивнул головой, понял и, вновь громко бранясь, поволок Петуха в дружинную келью – досыпать. А Федор, выпив воды и съевши пару маслин с куском подсохшей лепешки, стянул однорядку и повалился на ложе, только тут почуявши, что предельно устал. В голове звенело. Он еще ничего не решил, не придумал, чувствуя только одно: тяжелый гнев на обманувший его патриарший синклит и на весь этот торгашеский и бессильный город с распутником-императором во главе, готовый предаться латинам и увлечь в бездну вместе с собою восстающую из пепла прежних поражений и год от году мужающую Русь.

Глава восьмая

Труднее всего убедить человека в правде. Лжи верят легче и охотнее. Федор уже не раз посетовал про себя, что не избрал для Пимена какой ни то «лжи во спасение», ибо теперь растерянный и злобный временщик слышал, слушал – и не верил ничему.

Федор уже час бился с Пименом, пытаясь убедить его, что беда общая и им надобно действовать сообща. Он уже приходил в отчаяние, когда, наконец и вдруг, понял, почему Пимен не верит ему, и озарение пронзило его как громом. Пимен не понимал, почему это нужно именно ему, Федору, племяннику Сергия и давнему Пименову врагу. Он попросту не допускал мысли, что кто-то может действовать не на пользу себе самому, а из каких-то иных, высших соображений. Понявши это, Федор умолк и обалдело глядел на Пимена. И такого человека они все терпели на месте вершителя судеб церкви русской!

– Ладно, твое святейшество! – произнес он не без иронии в голосе. – Не удалось мне спасти тебя, не удалось и себя наградить!

Пимен глядел на него пронзительно, ждал. Федор встал, застегивая пояс. Посмотрел на митрополита светло и разбойно.

– Хощеши знать, почто хлопочу? – вопросил он, уже стоя на ногах. – Я ить своего монастыря не потеряю, ежели и восхощеши того! Зане – самому патриарху Нилу подчинен!

– О том ведаю! – отмолвил Пимен с жестокою злобою в голосе.

– А чего я хощу от тя? – вопросил Федор, двигаясь к двери. – Хотел! – уточнил он и взялся за рукоять дверей. Пимен, не выдержав, махнул рукой: погоди, мол! Зрак его был пронзителен и почти страшен.

– Ростовской архиепископии! – помедлив, отмолвил Федор. – Надея была, спасу тя от греков, а ты рукоположишь меня, зане ростовская кафедра свободна суть! – высказал и поворотил к двери – уходить.

– Постой! – Голос Пимена стал хриплым. – Постой, присядь!

Теперь, узнавши, чего жаждет Федор для самого себя (иного бы он попросту и не понял), Пимен восхотел иметь дело с ним, ибо сам не ведал совершенно, как ему быть в днешней трудноте.

Федор как бы нехотя присел к столу. Он презирал Пимена, а сейчас, в сей миг, немножко презирал и себя. Мысль о Ростовской архиепископии возникла у него давно. Ростов был их общею родиной, столицею учености, но ему никогда бы не пришло в голову обратиться с этим именно к Пимену, ежели б не нынешняя беда. Ежели бы не Пименово недоверие. Ежели бы не пакость, задуманная и едва не осуществленная греками! В конце концов кое-как убедив Пимена, что им надобно попросту бежать, не сожидая синклита, ибо в отсутствие Пимена лишить его сана, по соборным уложениям, греки не могли, Федор покинул Манганы.

По уходе симоновского игумена в келью тотчас проник Гервасий, и Пимен со своим верным клевретом принялись обсуждать нежданное для них появление Федора.

– Ему-то что, ему-то что, коли меня снимут? – надсадно ярился Пимен.

Гервасий думал.

– Баешь, хочет поставленья на Ростовскую епископию? Даже и архиепископом хощет быти? Нужа немала? – раздумчиво протянул он, поглядывая на своего смятенного повелителя. – Мыслю тако, – осторожно начал он, поглядывая на владыку. – Киприана, вишь, тоже порешили снять! Дак потому… Так-то обоих не снимут…

– А ежели и Киприана и меня?

Гервасий беспечно отмахнул рукой:

– А! Грека какого ни есь выищут!

– Узнай, Гервасюшко, уведай, родимый, кого они хотят заместо меня? Серебра не жалей! Да и бежать… Куды бежать-то, в Галату? К фрягам… Они до меня добры… Но прежде узнай, уведай, Гервасюшко!

Так вот сложилось, что искать скрытого ставленника на русский престол начали и те и другие, почему в конце концов Пимен, на счастье свое не пожалевший мошны, и добыл нужные сведения. Имя, переданное ему, заставило Пимена задуматься и наконец впервые поверить Федору.

Симоновский игумен явился по первому зову. Уведав от Пимена, кто должен занять русский духовный престол, он вздрогнул. Та маленькая, но жившая в его душе доселе неуверенность – не обман ли все это? – тотчас растаяла в нем. О названном епископе как о стороннике унии с Римом Федор был наслышан достаточно. Синклит должен был состояться вот-вот, в считаные дни, и надобно было бежать не стряпая. Но опять уперся Пимен, желавший бежать в Галату. С великим трудом, и только с помощью Гервасия, удалось уговорить Пимена попросту пересечь Босфор. На турецкий берег власть греческого василевса не распространялась, и тамошние монастыри не подчинялись впрямую патриархии. Синклит должен был собраться послезавтра, и потому Федор отчаянно спешил.

Студитский монастырь покидали мелкими кучками, по два-три человека. Тяжести загодя отправили на рыбацкой барке. Последние уходившие из монастыря направились в Софию, на службу, но у самой Софии свернули к вымолам. Тут к ним подбежал Пеша Петух, которого было уже бросили искать, – прощался украдом со своею милой. Теперь все были в сборе и ждали только Пименовых попутчиков. Пимен своими долгими сборами опять едва не испортил все дело. Уже у вымолов их остановили, прошая, кто и куда. К счастью, русичей было много, и стража, получивши две серебряные гривны, ворча, отступила. Уже с рыбацкой барки в нанятую Федором посудину перегрузили добро и товар, уже завели по шатающимся сходням под руки Пимена, уже погрузились, убрали сходни, как сверху, с горы, послышались крики: «Постой! Погоди!» – кто-то бежал, размахивая руками, за ним поспешала стража.

– Отваливай! – крикнул Федор.

Когда патриарший посланец подбежал к берегу, между лодьей и вымолом блестела порядочная полоса воды и Федор, стоя на кормовой палубе и взявши руки в боки, в голос ругал и патриарха, и василевса, и весь синклит, и всех греков по ряду. Лодья уходила все далее, и столпившиеся к тому времени на берегу греческие воины не могли содеять уже ничего.

Монастырек, где они порешили остановиться, был маленький, бедный, с приземистой церковкой. Он весь прятался за горой, в тени нескольких олив, составляющих монастырский сад, и был обнесен полуразвалившеюся каменной оградой. С турецким чиновником, приехавшим с десятком конных воинов, столковались быстро, поскольку Федор вел переговоры с турками заранее. Но только начали втаскивать вещи и располагаться на ночлег, прибыло посольство с того берега, от патриарха, с настоятельным требованием воротиться в город и прибыть на синклит. Федор, уверенный в себе и в своих людях, отвечал бранью. Посольство уехало несолоно хлебавши.

Назавтра Пимен, как обещал, торопливо и совсем непразднично возвел Федора в сан Ростовского архиепископа. Хиротония происходила в маленькой монастырской церкви, которую местные монахи и приезжие русичи заполнили целиком. После был обед во дворе, за самодельными столами, на скамьях и разложенных досках. Свои русичи, из дружины Федора, поздравили его с некоторою опаской. Оставшись с глазу на глаз с Добрынею, Федор сказал тому:

– Иначе было нельзя! Пимен не понял бы. А коли его снимут теперь, нам навяжут унию с Римом. Понимай сам!

– Спасибо, игумен! – с чувством отозвался боярин. – А я уж тово, усомнился в тебе… Повещу ребятам, колготы б не стало!

– Повести! И скажи: нам за собою католиков тянуть на Русь не след!

Слава Создателю, поняли как должно. Это Федор почувствовал, видя, как подобрели глаза его дружинников. Кто-то спросил:

– А что будет с Симоновым монастырем?

– Неужели оставлю? – с упреком вымолвил Федор. – Игумена поставим из своих, монастырских, и навещать вас буду всегда!

Посланцы патриарха Нила являлись еще трижды. Последний раз приехал старик Дакиан. Уединясь с Федором, поднял на него старческие, с паутиной вен, подслеповатые глаза.

– Скажу, что прав! Фряги требуют от нас унии с Римом… Прости, что не мог ранее повестить! Вы, русичи, возможете не поддаться латинской прелести, у вас и святые есть свои: твой дядя Сергий, да и иные прочие! Токмо храните свет истинного православия, и Господь защитит вас!

Федор молча, благодарно облобызался со стариком. Теперь следовало выбираться отсюда на Русь. Выбираться и начинать все сызнова. Сизифов труд! Но ни отчаянья, ни упадка сил у Федора не было. Он знал, что добьется своего, снимет Пимена и поставит на его место Киприана, раз уж дядя не восхотел сам занять владычный престол. Но погубить Русь, согласив на унию с Римом, он не позволит! Не позволит того и князь Дмитрий, не позволят бояре, ни кмети, ни мужики. И ныне не позволил того он, игумен симоновский, а ныне архиепископ града Ростова Федор!

Глава девятая

Смеркалось. На угасающей желтизне вечерней зари прилегла, огустевая и лиловея, дымчатая череда облаков, словно усталые странники из дали дальней, из земель незнаемых бредущего небесного каравана. Трапезная со своим вознесенным шатром уже вся была залита тенью и вздымалась молчаливой громадою, готовая раствориться в сумерках ночи. Белые столбы дымов из Заречья, еще недавно розовые, тоже посерели и смеркли, ловя неслышно подкрадывающуюся темноту. Кельи, осыпанные снегом, мерцали редкими огоньками волоковых окон, никак не нарушая медленной вечерней тишины. Молчал лес, уже трудно различимый, слитною темною массою обступивший монастырь. Жалобно прокричал невдали филин, ночной тать монастырских ворон. Ему ответил едва слышимый далекий волчий вой. Нынче и по зимам уже волки остерегались, как когда-то, подходить к самой Троицкой обители, и Сергий, совершающий свой ежевечерний обход монастыря, вовсе не опасался серых разбойников. Он рассеянно слушал лесные голоса, безотчетно уносясь мыслью к делам московским: болезни великого князя, долгожданному возвращению княжича Василия из ляшской земли и безлепому доселе состоянию русской митрополии…

Иноки были сейчас заняты многоразличными работами: кто тачал сапоги, кто шил, кто резал посуду, кто переписывал книги, и лишь в келье иконописного мастера Конона творилась какая-то неподобь, судя по шуму, доносящемуся оттуда. Услыхав излиха громкие голоса, Сергий подошел под окошко, дабы, по обыкновению своему, постучать в колоду окна, и остоялся. Поднятая было рука с посохом застыла в воздухе, а потом медленно опустилась долу. В келье шел богословский спор.

– Да не в том дело, сколь тамо статей противу католиков! Не в статьях, пойми, духовная суть! – кричал молодой голос. («Конон, иконописец! – разом определил Сергий. – А еще кто?»)

– Эдак ты договоришься до ереси стригольнической! – рассудливо отвечал ему второй, и этого Сергий определил далеко не сразу, пока не понял, что в келье гости из Андрониковой обители. («И значит, отрок Рублев с ними, слушает!» – догадал Сергий.)

– Договорюсь! – не отступал Конон. – Хошь и все твои шесть статей владыки Продрома перечислю: и о посте в субботу, и о Великого поста умалении, и о безбрачии ихних прелатов, и о двойном помазании для епископов и мирян, и об опресноках[56], иже суть служение иудейское, и о пресловутом возглашении от Отца и Сына… Но, однако, глубинная основа не в том! Не в том тайна! Тайна в духовном! В том, что церковь Божию, горний Иерусалим, низвели на землю, что папу своего заместо Христа поставили!

– Папа наместник не Христа, а святого Петра в Риме! – подал голос гость из Андрониковой обители.

– Пусть! Да еще доказать надобно, был ли в Риме и сам святой Петр!

– Евсевий…

– Евсевий твой ничевуху баял! О Петре в Риме и речь-то зашла токо через двести лет! Да и опять: кабы и был? Сам Христос земной власти отвергся, соборно чтоб, всем миром! Так-то! Да и не в папах одних зло, а в отвержении свободы воли, вот в чем! В том, что почитают одних обреченными свету от самого рождения своего, других же – тьме. Сие есть ересь манихейская! И жидовство к тому! Ибо жиды сугубо утверждают, яко все предначертано человеку Господом до рождения его!

– Апостол Павел…

– Мало что апостол Павел! Он ить говорил и так, и другояк! И сам Иисус вопросил: суббота для человека али человек для субботы? Так-то!

– Конон прав! – раздался голос доныне молчавшего Епифания. – Ежели все предопределено, то где грех? Что ни сверши – заповедано, мол, прежде рождения моего! Без свободной воли не мочно быти ни греху, ни воздаянию! Это и преподобный Сергий баял!

Сергий не успел улыбнуться заглазной похвале Епифания, как вновь загремел глас Конона:

– Оттого и церковь латынская обмирщела: поместья там, бани, то, се… С королем у папы война, сожигают еретиков, а того нету в них разумения, что сего тоже не заповедал Христос, ни богатств стяжания, ни мучительств! Разве ж мочно насилием приобщать ко Господу?

– А Стефан Храп?

– А что Храп? Рубил идольские капища? Дак и Владимир святой свергал Перуна! Храп в ту землю дикую явился один, безоружен, без силы воинской, убеждал словом, а не мечами, как те рыцари в славянском Поморье! Дак и не путай тово! И «филиокве» пото и возглашают, дабы на небесах устроить, яко же и на земле! Видал, как пишут иконы ихние? Да и сказывали наши, кто в Кракове сидел! От византийского чина отошли, святые у их – яко рыцари в латах. Мария-Дева в золоте, да в жемчуге, да в пышных платьях, што та паненка какая али королева сама! Иной пан попросит да пенязей даст изографам, его и напишут в свиту к апостолам! Дак вот и пойми! Сами в миру – и святых в мирскую скверну за собой тянут! Пото и ереси! Да и енти, во франках которые, бают, на самого Христа замахнулись!

Сергий уже было двинулся продолжить свой обход, но тут заговорил доныне молчавший, неведомый троицкому игумену гость, и по въедливому вопрошанию, не по словам даже, а по излиха сладкому голосу говорившего понял Сергий, что гость, возможно, тайный католик, а то даже и еретик, стригольник или манихей, и сурово сжал губы. Но – пусть! Сам Феодосий великий у себя в Киеве не гнушался ходить и прилюдно спорить с жидами. Верным надобно уметь владеть словом истины, дабы побеждать в спорах врагов веры Христовой.

– Рыцари храма Соломонова, рекомые «тамплиеры»…

– Ето которых круль франков огнем пожег?

– Которы на крест плевали?! – уточнили сразу несколько голосов.

– Они самые… Дак вот, они отрицали божественность Иисуса, пото и плевали на крест, считая его простым орудием казни. А что касаемо самого Христа, то в отреченном Евангелии от Варфоломея сказано, что были у него родные братья, Иисус лишь старший из них, и, более того, что был у него брат-близнец Фома, Таома, что по-еврейски и означает: брат-близнец. И что дети они вовсе не Иосифа, а отцом их был Иуда из Гамалы, или Иуда Галилеянин, создавший братство зилотов. Иуда же Искариот, предавший Христа, – сын его брата Симона, то есть племянник Спасителя.

– Ну и что ж, что у Христа были братья! Эка тайна! – тотчас возразил Конон. – Прочти Евангелие от Марка, не надо и отреченных искать!

Тут заговорили сразу несколько голосов:

– Лжа!

– А как же Иаков и другие названы братьями Христа?

– Так же, как и сам Иосиф был почитаем мужем Марии! В Духе, а не во плоти!

– Иоанн Златоуст речет: «Иосиф-праведник не захотел познать Деву…»

– Погодь! О непорочности Девы Марии всем ведомо! Но пущай, допустим! Хоть на миг-то можно допустить! Скажем так: ну а ежели бы Иосиф жил с Марией после рождения Христа? Не отослал от себя, стало жил! И детей она ему в те поры, уж как должно, рожала! Что чудного в том? Уж как снизошел в мир, дак ничто мирское не было чуждо! Эку нашли, пра слово, укоризну Сыну Божию! Што мать его, понимать, с мужем честно жила, как должно супружнице, в законе, и детей от супруга рожала! А Иосиф тоже не ксендз какой, чтобы на стороне грешить да подкидывать кому младеней незаконнорожденных.

– Тем паче. Златоуст глаголет, что и не жили они плотски вместе-то!

– Постой! – вновь возвысил глас Конон. – Постой! Иоанн Златоуст бает, что Иосиф воистину не захотел познать Деву после того, как она столь чудно сделалась матерью и удостоилась и родить неслыханным образом, и произвести необыкновенный плод. А дети… Постой, докажу! А если бы он познал ее и действительно имел женою, то для чего бы Иисусу поручать ее ученику своему любимому как безмужнюю, никого у себя не имеющую и приказывать ему взять ее к себе? Уж и жила бы при детях роженных!

Тут вновь заговорили враз:

– А дети были у Иосифа от первого брака!

– Старше Иисуса, стало быть!

– А хоть бы и от Иосифа! Не грешила ведь, от мужа законного детей принесла! – упорствовал прежний спорщик.

– Бают еще, брат у ево был единоутробный? Близняк, стало? Тому не поверю! Близняки, они, вишь, у их все единакие… Да и как же тогда одного-то Мария во храм принесла? О другом ведь и речи не было с Симеоном-то богоприимцем… Был бы близняк у Спасителя, дак и принесла бы обоих во храм! Да и то не причина, чтоб Господа отрицать! Для Вышняго все возможно! Сказано: вочеловечился, родился в мир, нашего ради спасения! А как уж там, как еще Мария рожала…

– Жиды бают, – подал голос Епифаний, – Мария была портомойка и понесла от римского солдата Пентеры…

– То лжа! – тотчас взорвался Конон. – Что ж он, Иосиф, али какой он там, Гамала ентот, шлюху подзаборную в жены взял? Да и как узналось, как запомнили, што полторы тыщи лет тому назад было с какой-то портомойницей? Сами сочинили сплетку ту да и доселе талдычат! Им признать Спасителя – беда сущая! Выходит, сами чаяли, ждали прихода Мессии, а пришел – и на Голгофу ево! Им Христа признать – дак каяти во грехе непростимом придет! Уже и не отмолиться до Страшного суда! Тут не то что портомойницу тамо да римского ратного, а кого хошь присочинят! И вовсе, скажут, не было Христа! А уж коли припрет, дак опять скажут: мол, он иудей – из наших, стало! А какой иудей, когда Сын Божий, а родичи из Галилеи! И пришел в мир в Иудее токмо затем, что там, у жидов, дьявол наибольшую власть забрал! Пожар тушат не где тихо, а где огнь яр! Да што баять о том опосля Златоустовых слов! У ево все сказано, и полно о том глаголати! А кто Иисусов отец, дак о том рассуждать токмо безбожник может! Иосиф али еще кто… Иисус от Бога рожен! От Духа Свята! Речено бо есть: непорочное зачатие. Дак при чем тут какой-то отец, окромя Отца Небесного?! Другие-то, рожденные от Иосифа али от Гамалы там, обычные были люди, как ты да я! Из них небось никоторый Нагорной проповеди не баял и мертвых не воскрешал! Сами твои рыцари с жидами порешили, что Спаситель не Бог, дак и ищут ему земного родителя побезобразнее… Дьяволово учение! И правильно круль франков с има поступил, што огнем пожег! Не сверши он того, дак они бы весь мир захапали и издевались над всема, как им ихняя вера скажет! Знаем, ведаем! Не первый снег на голову пал! Вона как божьи дворяне над пруссами диковали! Истребили, почитай, всю ихнюю землю! Какой малый прок пруссов осталси, дак в Новгород Великий перебежал, недаром тамо целая улица так и доселева зовется Прусская! Дьявол, во-первых, отымет свободную волю, а тамо, без воли-то, дак кого хошь голыми руками возьми! Злато-серебро, бабы там лихие, да всякая срамота содомская, да чины-звания, да и самое сладимое, над братьей своей во Христе галиться, как хошь! То и будет, егда придет ихняя власть! Нет, лучше наврозь, да на воле! А коли нужа ратная прихлынет, дак честно на борони главы свои положить не зазорно, тово! На том стоит земля! И наш игумен благословил рать, что пошла на Дон противу Мамая! Сколькие из той рати не вернулись домой! А устояла земля! И вера Христова не изгибла в русичах! Так-то!

– Но Тохтамыш…

– Што Тохтамыш! Пьяны перепились! Кабы на тверезую голову да с молитвой, николи б не взяли ироды Москвы! Опять сами виноваты, и неча на Бога валить! Неделю б токмо выстояли, Тохтамыш и сам ушел! А то – сперва срамные уды татарам казать, а опосле и побежали кланяться: прости, мол, нас! Больше не будем… Воины! Не в монастыре бы, еще и не то слово молвил про их!

– Ну дак и мочно ли называть Русь святою, коли мы без пьяна никакого дела вершить не можем, а во хмелю способны ворогу родину продать?! – не выдержал кто-то из молодых иноков.

– А пото! Да, не безгрешны мы, никоторый из нас не свят, но самая Русь свята! Пото что держим Христово учение без отмены, безо всяких там латынских скверн! Што такие есть среди нас, как игумен Сергий, как покойный владыка Алексий, да мало ли! Что мы добры! Что русская баба накормит голодного татарина, что в избе, куда ты зайдешь напиться, тебе нальют молока вместо воды, что страннику николи не откажут в ночлеге, что среди нас всякий людин иного племени принят как равный, как гость – будь то мордвин, мерянин, чудин ли, вепс, вогул, фрязин, – кто хошь! Что из Поморья, от немцев, бегут к нам, что со степи при всяком ихнем розмирье опять же к нам бегут: сколь крещеных татар ноне в русской службе! И никоторый нами не обижен! А осильнеем – поди, и всему миру станем защитою! Еще и пото Русь свята, что в православие никого не обращают насильно, что святых книг не жгут на Руси! Да, храмы, быват, и горят – дерево дак! Но нету того, чтобы с намерением жечь, как ксендзы творят на Волыни! И чужие языки мы не губим, как те орденские рыцари, за то только, что не нашей веры! Пото мы и великий народ! Пото и вера наша – вера не скорби, а радости! Наш Бог прежде всего благ! Прибежище и пристань! Ибо добром и любовью, а не страхом ставилась наша земля! Да, да! И страшен Господь, и премудр, но заглавнее – благ! Мир сотворен любовью, а не ужасом! Ты баешь – Стефан Храп. Дак Храп вон для зырян грамоту создал! Стало, у нас всяк язык славит Господа своим ясаком, а не то что латынь тамо, и не моги иначе! И помни слово мое! Погинет Орда, и Русь возглавит совокупное множество народов, отселе и до Каракорума, ну хоть до Сибири самой!

Как только дело коснулось Святой Руси, спор возгорелся с новою силой. Заговорили сразу несколько голосов, среди которых опять выделился резкий голос Конона:

– Духовная власть выше мирской!

И снова вмешался тот, кого Сергий окрестил тайным католиком: мол, чем же тогда виновен папа, желающий упрочить свою власть над королями и императорами?

И опять ему начал возражать Епифаний, который тут, в споре, словно бы замещал отсутствующего епископа Федора:

– Потребно не обмирщение церкви, как в Риме, но надстояние ее над мирскою властью!

– Почто наш игумен и отверг сан митрополита русского! – поддержал Конон.

– Ради Пимена?!

– О Пимене речи не было тогда!

– Дак ради Митяя!

– Не в том суть! Люди смертны! Греховен может оказаться и бездуховный глава, но как раз опаснее, когда недостойный пастырь не облечен мирскою властью. А достойный все одно будет почтен от людей, даже и не имея высокого сана, опять-таки как наш игумен!

– Соборность полагает согласие, а не власть силы, в том и тайна нераздельности божества, на которую потщились замахнуться католики со своим «филиокве»!

– А как же тогда писать Троицу? – вдруг прозвучал отроческий голос, и Сергий тотчас понял, что то Андрейка, сын Рубеля, возвращает противников к началу спора, и он медленно улыбнулся в темноте.

– Как… – Конон задумался, посопел. – Одно скажу: не Авраам тут надобен, не пир, а сама Троица! Я того не дерзаю, пишу по подлинникам, а токмо сердцем чую: что-то здесь не так! Еще не весь толк воплощен… Вона игумен наш о Троице день и нощь мыслит! Тут и начала и концы, исток всего, всей веры Христовой! – И, одобрев голосом, видно повернувшись сам к отроку, довершил: – Вырастешь, Андрейша, станешь мастером добрым, сам и помысли, как ее, Троицу, сугубо писать!

В келье засмеялись, потом загомонили вновь, но Сергий, застывший на морозе, уже не внимал спору. Он тихо отошел от окна, улыбаясь про себя. В далеких, юных, уже почти невзаправдашних годах, когда он ратовал здесь один, отбиваясь от волков, хлада и бесовских наваждений, знал ли он, верил ли наступлению нынешнего дня? Тогда одно лишь блазнило – уцелеть, выстоять! И вот теперь есть уже кому пронести свечу духовную во мрак и холод грядущих столетий! Он воспитал, взрастил смену себе и уже вскоре сможет отойти в тот, горний мир, к которому смертный обязан готовить себя во всякий час в течение всей жизни. Ибо вечная жизнь на земле была бы остановом всего сущего, гибелью юности, препоною всяческого движения бытия. Вечная жизнь на Земле стала бы смертью человечества! И Господь, всегда все разумеющий лучше творения своего, во благости своей предусмотрел, создавая ветхого Адама, неизбежность конца и обновления. И не так важно теперь, напишет ли Конон, или кто другой, или этот отрок Андрейка Троицу такою, какой она видится ему, Сергию. Когда-нибудь кто-то обязательно напишет ее! Слово суетно, мысль, выраженная в письме иконном, больше скажет сердцу прихожанина. Да и можно ли словами изобразить веру Христову? Всю жизнь он не столько говорил, сколько показывал примером, что есть истинное служение Господу, следуя, насколько мог, заветам самого Спасителя. И вот теперь у него множатся ученики, как было обещано ему в давнем чудесном видении…

Не изменит ли Русь высокому назначению своему? Не прельстится ли на соблазны латинского Запада, на роскошества бытия, на искусы богатства и власти, не падет ли жертвою натиска грозных сил – всей мощи папского Рима, губящего днесь древнюю Византию и алчущего погубити Русь? Поймут ли далекие потомки, что иной путь, кроме предуказанного Спасителем, путь незаботного земного бытия, путь похотей власти губителен для языка русского?

Дай, Господи, земле моей разумения и воли, дай пастырей добрых народу моему!

Небо померкло. Одна только пурпуровая полоса еще горела на закатной стороне стемневшего небесного свода, и по густому окрасу ее виделось: завтра будет мороз.

Глава десятая

Пока продолжались пышные встречи, Василию все не удавалось поговорить с родителем с глазу на глаз. Братья и сестры за время его долгого отсутствия выросли. Юрий фыркал заносчиво, не желая близости с воротившимся Василием. Только сестры Маша с Настей сразу приняли обретенного старшего брата и ходили за ним хвостом, расспрашивая, как там и что. Какова королева Ядвига, да как одеваются польские наненки, да как себя ведут? Пришлось показать и даже поцеловать руки тотчас зардевшимся девочкам.

Все родное, домашнее было ему как-то внове. С гульбища теремов глядючи на раскинувшийся у ног Кремник, тотчас вспоминал он игольчатые готические соборы Кракова. Крепостные белокаменные башни и стены ревниво сравнивались с каменными замками и стенами польских городов, и порою свое казалось и проще и хуже, а порою – узорнее и милей. Он даже от великой трудноты душевной обратился к Даниле Феофанычу, и старый спутник княжой подумал, помедлил, ухватив себя за бороду, и ответил наконец так:

– Свое! Вона, татары в шатрах, в юртах ентих весь век живут, и не забедно им! Свое завсегда милей да и привычнее. У нас ить дожди, сырь! Выстрой себе из камня замок-от, дак простудной хвори не оберешься! Русскому человеку без бревенчатой сосновой хоромины, без русской печи с лежанкой да без бани – не жисть!

Объяснил, а не успокоил. Только месяцы спустя, когда поблекли воспоминания о пышных краковских празднествах, начал Василий понемногу чуять свое, родное, по-должному – как неотторжимо свое до и помимо сравнений, хоть с восточною, хоть с западною украсою.

Отец позвал его на говорю неделю спустя. До того, понял Василий, присматривался к сыну, и не просто так, а для чего-то крайне надобного родителю. И первый вопрос, когда остались наконец вдвоем в горнице верхних теремов, в тесной, жарко натопленной, застланной не ковром, а косматой медвединой, загроможденной огромным расписным сундуком и обширной постелью с пологом, увешанной по стенам иконами и оружием (дареным, ордынским), – первый вопрос был у отца к сыну:

– Не обесерменился тамо, в ляхах? – («Обесермениться» в Польше было не можно, но Василий молчал, дабы не прекословить отцу.) – В латынскую ересь не впал? – уточнил Дмитрий, подозрительно глянув на сына. – Как Киприан твой…

О Киприановом «латынстве» Василий тоже не стал спорить. Ни к чему было! Отец все одно не хочет и не захочет, пока жив, видеть возле себя болгарина.

– Киприана твоего видеть не хочу. Трус! – с нажимом продолжил отец. – Умру, тогда поступайте как знаете! Москвы сожженной простить ему не могу. Батько Олексий разве ушел бы? Да ни в жисть! И бояр бы взострил, и народ послал на стены! Ты баешь, книжен он, и все такое прочее… А ведаешь, сколь тех книг погибло, дымом изошло, кои батько Олексий всю жизнь собирал! Тамо такие были… что мне и не выговорить! Грецки, сорочински, халдейски, всяки там… коих и твой Киприан не читал! Сочти и помысли, сколь могло на тех книгах вырасти ученого народу!

– Митяй… – начал было Василий.

– А што Митяй! – оборвал отец. – И книжен был, и разумен!

– А галицки епархии… Кабы не Киприан…

Но отец и тут не дал ему говорить:

– Не верю! Ни лысого беса не вышло бы все одно! Прелаты латынски не позволили бы, передолили! Ульяна вон и та не сумела Ольгерда на православие уговорить… Так и помер! Кто бает – язычником, кто бает – христианином, а Литву все одно католикам отдали! И Витовтовой дочери, сын, боюсь!

Дмитрий сидел большой, тяжелый, оплывший, с нездоровыми мешками в подглазьях, и Василию вдруг горячо, по-детски стало жаль родителя. Захотелось обнять его, прижаться, как когда-то в детстве, расцеловать, утешить. Видимо, и Дмитрий что-то понял, скоса глянув на сына, утупил очи, вздохнувши во всю жирную грудь, произнес тихо:

– Овогды не чаял, дождусь ли… Тут колгота в боярах, Юрко прочили в место твое. Не подеритесь, сыны, на могиле моей, не шевельните костью родительской!

(«Не кто иной, как Федька Свибл! – с тайной злостью на отцова возлюбленника подумал Василий. – То-то Юрко зверем на меня глядит!»)

Дмитрий помолчал, вновь поднял на сына глаза, требовательные, взыскующие:

– Доносят, с дочерью Витовтовой слюбились тамо?.. – Он недоговорил, задумался. Вопросил вдруг тревожно: – Не съест тебя Витовт твой?

– Не съест! Литовски жены, почитай, никого еще не съели!

Дмитрий помолчал, понял. Опять свесил голову.

– Ну, тогда… А все одно, пожди! Как тамо и што. Ноне не вдаст ю замуж, Ягайло воспретит, круль дак! – Отец отмахнул головой, отвердел ликом: – Хочу, сын, великое княжение тебе оставить в вотчину, по заповеди Олексиевой. Пора! Не все нам ордынски наказы слушать! Кошка доносит, царю нонь не до нас, уступит… Ну и я… Батько Олексий, покойник, того и хотел! К тому половину моих московских жеребьев тебе одному отдаю, на старейший путь. Да Коломну, да волости, да прикупы… В грамоте все писано! Братья не обездолены тоже… Ну и велю мелким князьям на Москве жить! За доглядом твоим штоб и под рукою всегда. Без того – двору умаление. У царя ордынского вон подручные царевичи тоже под рукою живут, не грех перенять! Владимир Андреич будет тебе, как и мне, младшим братом. Началуй! Великую власть тебе вручаю, не урони! А уж коли Господь отымет… Али деток не станет у тя, тогда Юрко… А до того ты ему в отца место. Помни! Не задеритесь, сыны! – вновь требовательно повторил он и замолк, свесил голову.

Василий лишь потом понял, постиг всю глубину отцова замысла и размер ноши, свалившейся ему на плечи с этим решением родительским. Всю Русь – эко! Великое княжение, за которое столетьями дрались князья Киевской, потом Владимирской Руси – в вотчину и род! Ему одному, старшему! И такожде наперед – вся власть старшему сыну! Не было того ни в Литве, ни в Орде. Не было и в Византии самой!

– Нижний надобно не упустить. Семена с Кирдяпой смирить – тебе поручаю. Я уже не успею того. А Нижний – надобен!

– Москву из-за Кирдяпы сдали? – решился подать голос Василий.

– Бают, роту давал один Семен, он и в особой чести у хана. Василий, слышь, токо рядом стоял.

– Словом, не воровал, а за чужой клетью хозяина сторожил, пока дружки добро тянут! – недобро уточнил Василий.

Дмитрий воздохнул:

– Так-то оно так! Да Василий Кирдяпа к тому еще и старший сын! С им оттого и докуки поболе… На Кирдяпу особо не налегай! Тохтамыш его в железах держал, бают. Авось поумнел с того! А с Семена за Москву спросить надобно полною мерой!

Оба задумались. В комнате копилась тишина, потрескивало дерево, ровно горели свечи, огоньки их плавали, дробясь, в слюдяных оконцах горницы.

– Иди! – наконец разрешил отец.

Василий двинулся было к выходу, остоялся, быстро подошел к отцу, взял руку родителя, тяжелую, бессильную, горячо и молча облобызал. И отец чутко, легко огладил сына по волосам. У обоих защипало в глазах в этот миг.

Глава одиннадцатая

В июле, шестого числа, вернулся из Цареграда Пимен и тотчас затеял собирать внеочередную дань с владычных волостей.

В Москве бушевал сенокос. Все и вся, стар и мал, были в полях. Торопясь ухватить ведренные дни, косили и гребли, метали высокие копны.

Среди этих трудов приезд Пимена с его новыми грабительствами и запросами был совсем уж некстати!

Владычный посельский, Иван Федоров, чумной с недосыпа, так прямо и высказал в натиснутое, набрякшее купеческое лицо владыки:

– Нету серебра! А другого пошлешь, те же раменски мужики живым спустят ли ищо, а то и шкуру на пяла растянут! Вот и весь мой сказ! Сколь мог – собрал, послано было тебе, к Царюгороду, а ныне не обессудь и не зазри! Нету и нет! Токо отдышались от последнего разоренья, токо выстали!

Пимен ел Ивана глазами, пробовал стращать. Но заменить Федорова кем иным в такую-то пору… Слишком понимал Пимен в хозяйстве, чтобы не почуять, что без этого данщика ему не обойтись.

Приходило, по совету того же Ивана Федорова, сбирать обоз, везти снедное в Нижний, на продажу, благо там стояла дороговь на русский товар. Не ведал Пимен, что с тем же обозом и тот же Иван Федоров повезет тайное послание архиепископа Ростовского Федора к суздальскому владыке Евфросину, глаголящее о нем, Пимене, коего, по мысли Федора, собором епископов надобно было отрешать от власти. Племянник Сергия Федор Симоновский, а ныне архиепископ древнего града Ростова, принял на себя эту задачу, осознаваемую им как задачу спасения страны.

Папа Урбан VI, ненавидимый всеми, умер в 1389 году. Раскол в римской церкви, «великая схизма», все углублялся, Авиньонский антипапа Климент VII пробовал даже взять Рим. Меж тем Венеция с Генуей истощились в кьоджской войне[57], и чудовищные объятия католического питона, пытавшегося удушить восточную православную церковь, на время ослабли. Поэтому новый византийский патриарх Антоний, друг и покровитель Киприана, после смерти Нила в феврале того же 1389 года взошедший на патриарший престол, смог воскресить в какой-то мере самостоятельную политику восточной церкви, а именно – вновь добиваться воссоединения всей русской митрополии, разорванной спорами Литвы с Москвою, под властью одного духовного главы, каковым должен был стать Киприан. Десятилетняя борьба Киприана за владимирский владычный стол приблизилась, как видно, к своему завершению… Если бы не воля великого князя Дмитрия! Но Дмитрий умирает в том же 1389 году…

Однако кто мог знать заранее, за год и за два, когда были живы все трое – папа Урбан VI, патриарх Нил и молодой еще князь Дмитрий, – что все произойдет именно так? Никто! И потому Федору, возглавившему борьбу против Пимена, требовалось немалое мужество, чтобы сплотить и повести за собою против как-никак духовного главы страны епископов Владимирской Руси. Ибо, хотя Пимен раз от разу становился все ненавистнее и духовенству и пастве, события совершаются лишь тогда, когда находятся вожди, за коими уже идет (или не идет) людское множество. И потому счастлива та страна и то племя, у коего находятся в тяжкий час дельные пастыри, и несчастен, воистину несчастен народ, не способный уже выдвинуть, породить, призвать вождей, для коих судьбы своего языка будут важнее своекорыстных, личных или ватажных интересов. И этим, способностью порождать национальных героев, паки и паки век четырнадцатый был отличен от века двадцатого, столь несхожего по целеустремленности государственного строительства.

Воротясь в июле 1389 года вместе с Пименом из Царьграда, Федор, накоротке представясь великому князю, тотчас устремил в свою епархию, по дороге заглянув и в Троицкую обитель.

Сергий не удивил приходу племянника. Развившееся в последние годы сверхчувствие позволило ему заранее узнать о возвращении Федора из Константинополя. Спросил строго:

– Отца навестил?

Федор кивнул, нахмурившись. Отец был и молчалив и плох. Федора встретил угрюмо, ничем не проявив родительской радости. Не завидовал ли он теперь собственному сыну? Сыну, порядком отдалившемуся от родителя и только на миг заглянувшему в строгую бревенчатую Стефанову келью, к тому же овеянному ароматами далеких странствий, городов и стран, где старому Стефану не довелось и уже не доведется никогда побывать.

Сергий объяснил иначе:

– Переход в иной мир труден! Это как заново родиться. Дитятя кричит, вступая в сей мир, старец сетует и стонет перед порогом мира горнего. Великие подвижники, отмеченные неложною святостью, и те порою страшились у сего порога! А отец твой мыслит, что он близок вечности, и уже готовится сбросить ветхую плоть – хотя, думаю, он еще переживет и меня, – а потому заранее убегает от всего мирского. Не суди его и не сетуй, все мы временны в мире сем, хотя из младости и мним себя бессмертными! Ну что ж! Высокую должность получил ты из недостойных рук, и како мнишь о дальнейшей судьбе своей?

– Отче! Как мог ты помыслить о таковом!

Федор упал в ноги Сергию. Как далек стал каменный Царьград, его мраморные дворцы, цветные колоннады храмов! В этой ветхой келье была вечность, и старец, сильно сдавший за время разлуки, все одно был вечен, как время, как подвиг, как жизнь. (И он умрет! Умрет, но не прейдет, не исчезнет, как иные многие. Он вечен уже сейчас!)

Федор лежал у ног Сергия, и скажи ему наставник ныне, повели отринуть высокое служение, отказаться от ростовской кафедры, уйти в затвор – все бы исполнил, не воздохнув! Но дядя молчал, думал.

– Како хощеши изженить Пимена? – вопросил наконец.

– Буду убеждать епископов! Нил ветх деньми, а на его место прочат Антония, Киприанова друга… Правда, я не ведаю, когда возможет совершиться сие!

Сергий мановением длани велел Федору встать и сесть на лавку. Забытое, детское, промельком прошелестело в келье, увлажнивши взор ростовского епископа. Пока дядя не перешел в тот мир, ему, Федору, было к кому прислониться мысленно, словно сыну к матери, и это не зависело ни от сана, ни от успехов Федоровых, это было нерушимо и в нем, и здесь. Перед ним был наставник, святой уже при жизни (так мыслил не один Федор – многие), и потому никакие должности, звания, чины, власти, силы, богатства не имели здесь ни малейшего значения. С робкой улыбкой нежности обнаруживал он теперь знакомые с детства каповые резные, самим дядею измысленные – тарель, паутинно потрескавшуюся от старости, братину, сильно обгоревшую с одного бока, сточенный до копейной остроты рабочий нож… «Дядя Сережа» был все тот же, и то же было вокруг него. Тот же скудный набор орудий и посуды продолжал находиться в этой келье, из которой случайному вору при всем желании нечего было бы украсть. И вместе с тем столько было во всем этом значительного, того, что врезается в память на всю жизнь!

Лесное лицо Сергия осветила, точнее, чуть тронула изнутри незримая улыбка. Он, видимо, догадался, что творится с Федором.

– Ныне не возмогу представить себе, что купал тя дитятею в корыте! – сказал. И тотчас острожал ликом. – Мыслю, патриарх Нил вскоре предстанет пред Господом. Чую так! Но изъяснить этого иерархам не смогу, – отверг он сразу невысказанный вопрос вскинувшегося было Федора. – Думай, сыне, кто из епископов будет против Пимена? И кого возможешь уговорить?

– Пимен ставил Феогноста на Рязань, Савву – на Сарай, Михайлу – на Смоленск и Стефана Храпа – в Пермь…

– И Федора на Ростов! – подсказал опять незримо улыбнувшийся Сергий. – Храп далеко, а Михайло…

– Хоть он из моей обители, а чую – отойдет посторонь!

Сергий молча кивнул головою. Он о Михайле был того же мнения. Досказал:

– Но и биться за Пимена не станет!

– Дебрянский и Черниговский епископ Исаакий будет за Киприана. Данило Звенигородский… От сего зависит многое! Отче, не смог ли бы ты…

– Ладно. Днями у меня будет княжич Юрий. Через него передам весть владыке! Прошаешь, смогу ли уговорить такожде рязанского епископа? Того не ведаю. Навряд! И вот еще что: прочие епископы решат, как решит суздальский владыка Евфросин. Ставился он в Царьграде, у патриарха Нила. На Киприана у него зазноба немалая – покойный Дионисий! Возможешь убедить его, сыне, – убедишь всех!

Сергий откинулся в самодельном креслице, прикрыл вежды. Дальнейшее, как понял Федор, зависело только от него. Он склонился под благословляющей рукою наставника. Сергий легко, едва-едва, коснулся дланью все еще буйных волос Федора.

– Седеешь! – высказал тихо, почувствовав в этот миг, что и век Федора недолог на этой земле. Они все отходили, уходили, со своими страстями и вожделениями, со своим терпеньем и мужеством, и, уходя, торопились доделать позабытое, передать иным, грядущим вослед, наследие свое устроенным и завершенным. Федор надолго припал устами к руке Сергия, и опять он был маленьким Ванюшкой, который когда-то просил отца отвести его в монастырь, к «дяде Сереже», обещая делать все просимое и потребное, не боясь и не чураясь ни болящих, ни усопших… Выдержал ли он искус? Исполнил ли давешнее детское обещание свое? И вот теперь наставник вновь призывает его к подвигу! Благослови меня, отче, перед трудной дорогой!

А Сергий, проводив Федора, продолжал сидеть недвижимо, прикрывши глаза. Думал. Все было правильно! Русскую церковь не можно было оставлять убийце, сребролюбцу и взяточнику, способному погрузить в угнетение духа всю митрополию. Русский народ еще недостаточно тверд в вере, чтобы подобные иерархи не способны были ему повредить! Ожесточев ликом, он открыл глаза. Все было правильно! И он, некогда предсказавший смерть Митяю, теперь разрешил войну против его убийцы. Ради Киприана? Нет! Ради единства русской митрополии. Ради единства Руси! Ради того, чтобы пронырливые латины не двинули киевских и галицких русичей на русичей Владимира и Москвы. Ибо только так, в раздрасии, и возможет погинуть Русская земля. Единую, ее не победить никоторому ворогу. Время неверия и тьмы, время угнетения духа кончается, кончилось! Осклизаясь, падая и вновь подымаясь с колен, Русь идет к новому подъему своего величия и славы. И он, Сергий, мысливший, что мир с Олегом Рязанским будет последним мирским деянием его перед близкой кончиной, должен, обязан вновь препоясать чресла свои на брань. Тем паче что князь Дмитрий не понимает сего и не приемлет Киприана. И потому труднота нынешнего деяния возрастает многократно. И его, Сергия, возмогут заклеймить како смутителя и даже отступника заповедей Христовых. Поелику и действовать он будет ныне не сам, но руками Федора… Но… Никто же большей жертвы не имет, яко отдавший душу за други своя!

Он пошевелился в креслице, намереваясь встать. На монастырской звоннице, призывая к молитве, начал бить колокол.

В Ростове Федор пробыл не более двух месяцев. Даже на то, чтобы побывать в родовом, ныне запустевшем селе дедовом, не нашлось времени. Справив необходимые дела, укатил в Москву.

В Москве Федор узнал о сряжающемся владычном поезде в Нижний и что ведет владычный обоз Иван Федоров. Так они встретились с Иваном. Посольскому не пришлось ничего долго объяснять.

– Полагаешь, владыко, как нопе начали Литву в латынскую веру загонять, так надобен нам один митрополит на Русь и Литву? Баешь, Киприан? Был у нас в Кракове, наезжал! Не ведаю, не сробеет опять? Ладно, тебе видней. Сергий-то за ево?

– Сергий за него!

– Ну тогда… Тово, давай грамоту! Баешь, самому пискупу Евфросину в руки? Согласит? А в Цареграде как? Патриарх-от кого иного не поставит?

Федор неволею подивил ясности мысли этого посельского, впрочем побывавшего с княжичем Василием и в Орде, и в ляхах.

– Не съедят нас католики? – строго вопросил Иван, туже затягивая пояс, уже когда разговор подошел к концу.

– С Киприаном – не съедят! – отверг Федор.

Иван сумрачно кивнул. Поверил. Выходя, успокоил Федора:

– Грамоту твою довезу и все изъясню по ряду, не сомневайся, отче! Мне и самому Пимен нелюб! Мы-то, снизу, видим то, чего и тебе не видать, владыко!

Выйдя на улицу, на яркое, но уже нежаркое солнце, Иван присвистнул, взял на миг руки фертом. Путешествие в Нижний начинало ему нравиться.

Глава двенадцатая

Племянник Сергия, нынешний ростовский архиепископ Федор, кажется, добился своего. Во всяком случае, он сумел внушить всем иерархам, ставленным Пименом, что их поставление незаконно и потому недействительно, ибо прежним соборным решением Пимен лишен должности и права на владычный престол, а значит, и права ставить кого-либо на епископию или возводить в сан не имеет. С тем вместе добился Федор и другого – дикой ненависти митрополита Пимена, который, не будь у Федора и княжеской и константинопольской защиты, давно бы расправился с ним. «Своими руками, своими руками задушу!» – бормотал Пимен, выслушивая о новых пакостях ростовского архиепископа, о ропоте клира, растущих сомнениях епископов, решая попеременно то не взирать, то жестоко отомстить Федору, даже и с помощью наемных убийц. То немедленно кинуться в Константинополь и купить у продажных греков несомненное право на владычный престол, а уж потом… «Сам же, сам, пес, мною ставлен! И сам тогда права не имеет на Ростовскую епископию!» Утешение было, однако, маленькое, ибо, и отрешенный от кафедры, Федор оставался бы игуменом неподвластного Пимену, ставропигиального монастыря.

Князь, выслушивая жалобы и упреки Пимена, молчал, мерил его взглядом, кивал головой, иногда коротко возражал:

– Без моей воли иного владыку на Русь не поставят!

И это было горькой правдой. Пимен мог рассчитывать усидеть на владычном престоле дотоле, доколе сам великий князь остается в живых. Княжич Василий покумился в Литве с Киприаном, и стоит князю Дмитрию умереть… Что делать, что делать?! Генуэзцы, с которыми он тайно встречался, отводили глаза, бормотали о несогласиях в Риме, о том, что нынче в Константинополе опять в силу вошли схизматики, и потому… Как он их ненавидел, этих своих тайных покровителей и явных врагов, чающих вовсе уничтожить освященное православие! И порвал бы, и бросил бы… Но взятое в заем и доселе не возвращенное серебро, но страх разоблачения и непредсказуемый тогда гнев великого князя… По-кошачьи стискивая мускулы лица, давя из сошедшихся в щелки глаз бешеную слезу, сжимая кулаки и весь наливаясь бурою кровью, Пимен думал и не мог ничего придумать, кроме того, чтобы вовсе отринуть от себя попечение о литовских епархиях, на которых сидел Киприан, отдать их в руки католиков и хоть так обеспечить себе вожделенный покой… Вряд ли и в лучшие свои времена этот человек думал о будущем Великой России!

А время шло, и сами собой подкатывали обязательные владычные дела, небрегать коими он не смел, боясь остуды великого князя.

Дмитрия беспокоили новгородские смуты. Тем паче что литовские князья опять рвались наместничать в Великом Новгороде. И потому следовало сугубо поспешить с поставлением нового новгородского архиепископа. Поспешить, покуда этого не сделал Киприан, поспешить, покуда сами новгородцы не отреклись от Пимена и не послали своего архиепископа ставиться в Царьград, к патриарху.

Поэтому Иоанн, новый новгородский ставленник на владычный стол, был вызван в Москву еще в канун Крещения, были вызваны и многие епископы. Приехали, однако, только четверо: Михайло Смоленский, Феогност Рязанский – ветхий старец, ставленный самим Пименом, так же как и Михайло, и потому посчитавший для себя непременною обязанностью прибыть в Москву на торжества, да еще подручные, тутошние Савва Сарайский и Данило Звенигородский. Ни Федора Ростовского, с коим у Пимена началась сугубая брань без перерыву, ни суздальского, ни черниговского епископов не было. Не было никого из Твери.

Да и со встречею Иоанна подгадили: еще не кончились Святки, Москва бушевала, разгульные, вполпьяна, дружины ряженых в личинах и харях шатались по городу, и торжественный поезд новгородцев вместе со встречающими их московитами попал на Тверской дороге, в виду Кремника, в толпу свистящих, хрюкающих, в вывернутых тулупах, в медведицах, с привязанными хвостами и рогами, хохочущих посадских. Пимен стыдил их, срывая голос, вздымая крестом, готов был разрыдаться, ибо за разгульным весельем москвичей, за охальными выкриками чуял не простое святочное озорство, но сугубое неуважение к своей особе. Кони спутались, цепляясь оглоблями, возничие бестолково орали что-то в ответ мохнатым и косматым лесовикам, ведьмам, ряженым бабами мужикам и бабам в мужицкой сряде с подвязанными огромными членами. В повозных летели снежки. Самому новгородскому ставленнику, когда он высунулся из возка, залепили снежком в ухо. Стражников с хохотом стаскивали с лошадей, валяли в снегу. Бабий визг, хохот, смоляные факелы в сгущающейся зимней сини… Мимо владычного поезда тянули с реготом и прибаутками дроги с «покойником», обряженным в саван, с репяными зубами и клыками во рту, но с поднятым членом. Смерть являла озорные признаки жизни, в святочном веселье оживали древние заклятья на плодородие и грядущее воскрешение уснувшей в снегах земли. В потешной борьбе с силами зла и смерти привычный мир вывертывался наоборот, потому и рядились бабы мужиками, а мужики бабами, потому и ходили по городу черти, домовые и лесовики, потому и летели в возки церковного клира катышки конского навоза (навоз к богатству!). А буйные поезжане, волокшие из дома в дом ряженого покойника, бесстыдно задирали девкам подолы и стегали плеткой по голому: водились бы дети в дому!

И не узнать было в эти дни, где кузнецы, шерстобиты и прочая посадская чадь, а где «дети боярские». Так же как после Крещения – все личины, хари, все хухляки исчезали, «тонули в крещенской воде», до следующего года, – не узнать, даже и не поверить будет, что эта вот чинная великая боярыня с породистым красивым и строгим ликом, в рогатой кике с бахромою розовых жемчужин надо лбом, в долгом, до пят, переливчатого шелку саяне и в соболиной шубейке, отделанной золотою нитью, что крестится и кланяется, стоя на водосвятии, что именно она еще вчера вместе с холопками своими с хохотом бегала из дому в дом в сермяге и мужицких портках, врывалась в знакомые боярские терема, прикрывая лицо раскрашенною берестяною харей и выставляя на глум невесть что, привязанное между ног… Да что молодые! Кудесили и пожилые великие женки, не зная предела возраста, кудесил и сам великий князь, пока не одолела болесть. Древний обычай от тысячелетий, прошедших и утонувших в безбрежности времени, властно врывался в жизнь и от Рождества до Крещения царил в городах и селах великой страны. Потому и стражники владычной охраны не смели попросту разогнать потешный ряженый хоровод, потому и сановные клирики, кто охая, кто со сдержанной улыбкой, терпели разудалый обстрел поезда навозом и снегом, поглядывая на хари и рога, засовываемые потехи ради аж в нутро возков. Пимен сорвал голос до утробного хрипа, пока кое-как протолклись через череду москвитян и поволоклись далее, спеша достичь святого Богоявления, чтобы укрыться от святочного глума за стенами обители.

Когда доехали наконец, когда вывалились из возков и саней, начиная приходить в себя, Пимен выглядел как мокрый воробей. Едва собрался опять с силами, дабы пристойно проводить и разместить гостей, пристойно провести службу, и, когда уже в полных сумерках, освободившись от торжеств, хотел скрыться во владычную келью и залечь, его пригласили ко князю. Скрипя зубами, весь в опасной близости к безобразному срыву, Пимен сволакивал парчовую ризу, совал трясущиеся руки, не попадая в рукава поданного служкой опашня, с каким-то утробным ворчанием ввалился в княжеский, присланный за ним возок и только одного страшил по дороге: лишь бы не остановили опять, не выволокли, не затеяли вокруг него срамного хоровода! Он и в возке сидел, свернувшись ежом, прикрывая очи, поминутно ожидая насмешек и глума. Слава Богу, доехали без препон. Княжая сторожа, видимо, и хухлякам-кудесам внушала некоторое почтение.

Княжеский терем (здесь тоже пробегали там и тут ряженые, вспыхивал осторожный смех) готовился отойти ко сну. Уже обезлюдели лестницы и переходы, уже в обширных сенях на соломенных матрацах, покрытых попонами, укладывалась спать сменная сторожа, и только Дмитрий Иваныч, мучимый удушьем, не спал. Пимена дюжие ратники вознесли-взволокли под руки по крутым лестницам прямо до дверей княжеской особой опочивальни, где Дмитрий устраивался по постным дням и где принимал, как теперь, избранных, особо близких гостей. Поставили прямо двери и с поклонами удалились. На стук великий князь отозвался хрипло, велел взойти. Холоп-придверник, запустив Пимена, тотчас исчез.

Дмитрий молча, трудно склонив голову, принял благословение владыки, после глянул на Пимена тяжело и пристально, вопросил:

– Довез?!

– Довез… Труднота вышла по дороге немалая, ряженые, вишь… – начал было Пимен.

Но князь властно махнул рукой, прекращая пустую речь.

– Довез, и ладно! Не передали б Новгород Великий Литве! – сказал – припечатал. Смолк, трудно дыша. – Пискуны вси собрались? – вопросил с одышкою.

– Нету Федора, Евфросина Суздальского нету, из Чернигова и Твери нет…

– Есть-то кто? Четверо? – снова перебил своего митрополита князь. Подумал, домолвил: – А Федора не замай! Муж праведный! – и опять глянул зорко и тяжело, не словами, а взглядом напомнив прежнее. (Смерти Митяя князь Пимену так и не простил.) И по спине владыки, вознамерившегося было вознести хулы на гонителя своего, пополз противный холод. Вся его власть могла разом обрушиться, ежели этот больной, грузный муж, хозяин Русской земли, захочет того.

– Баять будешь келейно, особо о литвинах речь веди! Да и выведай! Кабы и этот не сблодил! Помни, откачнет Новгород в латынскую прелесть – грех на тебе! Не прощу!

– Но Киприан… – начал было Пимен.

И опять князь его прервал нетерпеливо:

– Когда мыслишь ставить?

– Завтра… По водосвятии! – пугаясь сам названного срока, выговорил Пимен.

Князь опять поглядел на него, пожевал губами, хотел вопросить нечто, но раздумал. Промолвил токмо:

– У Архангела Михайла? Приду! Всю службу не выстоять мне, недужен есмь. А к поставленью приду! Бояр новгородских приму завтра вечером. Да на угощенье гостей не жмись, тово! Все княжество обобрал, и все тебе мало! Попы ропщут!

У Пимена, вознамерившегося попросить денег на торжества, язык прилип к гортани.

– Ступай! – еще помолчав, выговорил князь и в спину выходящему владыке крикнул: – Ублаготвори гостей вдосталь!

Пимен, выходя, едва не сжал дланей в кулаки. Как он сейчас всех их ненавидел! Злодея Федора, хитрого Киприана, князя, для которого он совсем не глава и не отец духовный, а такой же слуга, как придверный холоп, самого игумена Сергия, наблюдающего издали за его труднотами и медленной гибелью, скупых и алчных фрягов, вконец запутавших его в свои тенета, наглую московскую чернь, непокорливых епископов, извилистых греков, пакостную Орду, – и, всех и вся ненавидя, с горем понимал, что он сам ничто, что они не сегодня завтра совокупно переспорят его, заставят ехать в постылый Царьград на новое поставление, куда сам князь не пускает его доселе… Заставят! И что нужно им всем? Почто тиранят, преследуют, почто аз есмь ненавистен хулящим мя? Почто женуть по мне и гонят мя, яко Христа нова?!

Коротко, зло возрыдал, засовываясь в возок.

Глава тринадцатая

По-видимому, Пимен уже не владел собою, когда назавтра по ничтожному поводу накинулся с грубою бранью на рязанского епископа Феогноста, пять месяцев тому назад самолично поставленного им во Владимире на рязанскую кафедру. Кричал безобразно, угрожая снятием сана, взмахивая посохом, выругав заодно и князя Олега Иваныча, «изменника русскому делу», «льстивого Тохтамышева услужника» и «литовского прихвостня» – чего уж, во всяком случае, говорить не следовало никак и о чем князю Олегу не замедлили тотчас донести.

Феогност Рязанский был и стар и болен. «Ветх деньми и ветх плотию». После безлепой выволочки Пименовой он еще крепился весь день, на водосвятии шел неверными шагами, плохо видя перед собою (в глазах плавали черные пятна), едва не упал несколько раз, пока спускался с горы к красивой крестообразной проруби на Москве-реке, края которой были, по обычаю, выкрашены в красный цвет. Торжественно звучал хор, звонили колокола. Скупое зимнее солнце, раздвинув на время облачный покров, озолотило ризы, хоругви и кресты сверкающей процессии, извилисто изливающейся из Боровицких ворот среди разноцветных бесчисленных толп горожан и селян, тьмочисленно сошедшихся к водосвятию. И были благость, и торжественная красота, и клики, а он, Феогност, шел, едва переставляя ноги, почти уже под руки поддерживаемый, не видя ничего перед собою. И одолел ветхую плоть, и отстоял службы у Михаила Архангела, и долгий чин поставления новгородского архиепископа Иоанна вынес, хотя и тут в очах старика мешались и путались лица, кружилось золото риз, костры свечного пламени то вспыхивали, то угасали, и хор то начинал грозно реветь, то стихал и слышался словно сквозь вату, приложенную к ушам. И, уже отстрадавши службу, уже направляясь на общий пир, запнулся неверными ногами и рухнул вниз лицом.

Он еще дышал, еще слабо и неверно билось старое сердце, и его, вместо того чтобы не шевелить и дать попросту отлежаться, по распоряжению Пимена тотчас повезли в Переяславль-Рязанский, якобы занедужившего, скрывая старика с глаз долой, так боялся Пимен омрачить нежданною смертью рязанского епископа торжества на Москве. Дорожная ли тряска убила старика-епископа, но в Рязань (точнее, Переяславль-Рязанский, лишь позднее ставший попросту Рязанью) довезли Феогноста уже мертвого.

И вот тут сказались хулы, безлепо изреченные Пименом, сказался, по-видимому, и неприлюдный разговор с князем Федора Симоновского. Мы не ведаем, ездил ли племянник Сергия ко князю Олегу, летописных известий о том нет, но все вероятия за то, что после достопамятной беседы Сергия Радонежского, склонившего князя к вечному миру с Москвой, мнения и самого Сергия, и ближайших его сподвижников много значили для Олега Иваныча. Во всяком случае, он первый содеял то, к чему все прочие токмо намеревали приступить: не стал просить о поставлении нового епископа у Пимена как незаконно ставленного, а послал с тою просьбой в Царьград к самому патриарху, дабы там, в греках, и ставленника нашли на рязанскую кафедру по своему разумению.

Неспешное Пименово путешествие в Константинополь весной, по рекам и по морю, с частыми остановками в пути, заняло два с половиной месяца. Гонцы, проезжавшие на сменных лошадях сто – полтораста верст в сутки, тратили на весь путь до столицы православия меньше месяца. И разумеется, не обошлось без Федоровой подсказки, по которой гонец великого князя рязанского должен был в Константинополе или по пути туда обязательно встретиться с Киприаном.

Олег (сильно постаревший и сдавший за прошедшие годы) мерил твердыми, тяжелыми шагами дубовую горницу своего княжеского терема, многажды возводимого вновь. Сын Родослав засунул нос, огляделся. Отец был один, без матери.

– Отче! Князь Митрий не будет зол, что мы пренебрегли Пименом?

Олег поглядел на сына прямо и тяжело, без улыбки.

– Чаю, Митрию не до того – с Володимером Андреичем разругались, вишь! Да и игумен Сергий его остановит! Пимена многие не любят на Москве!

– А нас?

– И нас не любят! Слишком много зла причинили Рязанской земле московиты, чтобы им нас любить! Любят не за то, что получили сами, а за то добро, которое оказали ближнему своему. А зло держат как раз на тех, кому сами причинили зло. Таковы люди! И Господь не переделает!

Он поглядел отрешенно, уже в ничто, в пространство времени.

– Литва меня страшит поболе Пимена! – высказал. – И Орда страшит… После твоего бегства из Сарая что ни год, то набег!

Родослав, не в силах, как и прочие русские князья, сидеть в Орде в заложниках, два года назад решился на бегство из Сарая, и Тохтамыш не стал требовать его обратно, верно уже начиная понимать, что русичей, в отличие от володетелей картлийских, имеретинских и прочих, не заставишь сидеть в клетке, даже и в золотой.

– Татары и раньше мало считались с нашим порубежьем! – заметил сын и оборвал, не домолвил уже ничего, иначе пришлось бы говорить вновь о прежних московских шкодах.

– Не сумуй! – заключил отец, решительно прерывая разговор. – А Пимена, ежели что, купим не почетом, дак серебром! – сказал и поглядел в спину уходящему сыну с теплою болью, словно предчувствуя его непростую судьбу. Вечный мир с Москвой не избавлял Рязань – увы! – ни от татарских, ни от литовских набегов.

Когда Родослав притворил за собою дверь, Олег подошел к поставцу и вновь перечел свернутое в трубку послание ростовского архиепископа. Невесело усмехнул, сворачивая пергамен. Его неволею втягивали в московские церковные дела, и отречься он не мог, да и не хотел, не хуже Федора Симоновского видел, что представляет собой нынешний духовный владыка Руси!

Господь исстари, невзирая на все наши впадения в грех, возлюбил Русскую землю. (В дни новейшего российского срама послал нам невиданный урожай хлебов, способный разом освободить нас от всяческих зарубежных закупок, который мы, не найдя ничего лучшего, тут же наполовину и уничтожили!) Господь, многажды и многажды спасавший Русь и требующий от россиян совсем немногого – хотя бы палец протянуть встречу милующей Господней деснице, и тут, когда решалась судьба церкви и самого освященного православия на просторах Великой России, милостью своею не оставил россиян.

В далеком Константинополе в феврале того же 1389 года умер патриарх Нил, и на освободившийся престол взошел Антоний, личный друг Киприана и, значит, тех русичей, которые хотели видеть болгарина на столе владимирском. Гонец князя Олега, добравшись до вечного города, попал как раз к этой знаменательной смене, вырвавшей хоть на малое время патриарший престол из хищных рук латинян. Было так, словно гибнущий огонек лампады, в которой выгорело все масло, вдруг вспыхивает предсмертным, обманчиво ярким пламенем, вызванным, увы, отнюдь не новыми, свежими силами (да и откуда им было взяться в тогдашнем Константинополе?), не новым маслом вливаемым, но ослабою латинян, измученных войной двух средиземноморских республик и гибельным раздрасием пап с антипапами.

Воскресли, пусть на время, замыслы покойного Киприанова учителя Филофея об объединении православных. Ну если не всего православного мира, то хотя бы православных Руси и Литвы, растиснутых и разделенных завоеваниями Гедиминовичей и на западной окраине угнетенных латинами, чающими объединением церквей подчинить Риму славянский мир.

Сколь недолог срок в шесть протекших столетий! И днесь мы видим все то же гибельное раздрасие восточного славянства, еще более гибельное, ибо тогдашние православные Галича и Волыни еще не стали униатами! Видим все то же прежнее стремление католического Рима подчинить славянский Восток Европы, все ту же Польшу, выдвинутую на передний рубеж борьбы с православием (да и сам нынешний папа – поляк). Видим все те же старания поссорить русичей друг с другом, натравить Украину, забывшую свое исконное прозывание, ибо именно она была Русью, а не владимирская «украйна», которая звалась еще Залесьем в те давние века, или украйной, окраиной великой Киевской Руси; и даже слово «Великая», позже присвоенное Руси Московской, появилось как синоним слова «далекая», или «новая», на греческий манер, ибо Великой Грецией у эллинов называлась не сама Эллада, а колонизированная греками Сицилия с Южной Италией, – натравить Украину, или, правильнее, Малороссию, на Россию, дабы в братоубийственной войне восточные славяне – русичи истребили друг друга. Все повторяется! И будет повторяться, доколе стоит Россия, и очень горько станет всему миру, когда и ежели она упадет!

Но в четырнадцатом столетии на Руси имелись, слава Богу, люди, способные воспрепятствовать натиску латинского Запада, и Федор Симоновский, нынешний ростовский архиепископ, был одним из таких людей, и Господь, вручивший чадам своим свободу воли, взамен чего требующий от нас поступков, а отнюдь не ожиданий милостыни, Господь, в меру стараний чад своих облегчающий им их жизненный подвиг, прислушался к молитвам верного своего. Почему и о перемене в патриаршестве стало очень быстро известно на Москве, почему и ставленник на престол Рязанской епископии, избранный патриархом Антонием по совету Киприана Иеремия, или, по русскому произношению, Еремей, безусловный противник Пимена, прибыл в Рязань всего два месяца спустя после цареградских перемен, в самом начале апреля.

Глава четырнадцатая

О том, что на патриарший престол взошел Антоний, Федор Симоновский узнал в первой половине марта.

Переговоры между великим князем Дмитрием и Владимиром Андреичем стараниями духовных лиц приближались к видимому благополучному концу. К великому князю двинулся уговаривать его сам игумен Сергий, а Федор занялся совокуплением собора – «сколачиваньем блока», как сказали бы в двадцатом столетии, – иерархов, недовольных Пименом.

Собрать рекомый синклит он сумел уже Великим постом, как бы для встречи нового рязанского владыки, грека Еремея, ехавшего на Русь через Орду и Казань. Встречу организовали в Нижнем, где Федор ухитрился собрать, помимо гречина Еремея, шестерых епископов Владимирской земли. Кроме хозяина города, владыки Евфросина и самого Федора, были Исаакий Черниговский, Данило Звенигородский, Савва Сарайский и Михайло Смоленский.

Михайло, постаревший и раздобревший с того памятного разговора в Симоновом монастыре, когда он еще и не ведал о своем грядущем епископстве, щурился, как старый кот, заранее как бы отодвигая от себя яростную юношескую устремленность Федора. Савва заботно поглядывал то на того, то на другого из собеседников. Сидели в сводчатой, в два света, обширной трапезной нижегородского Печорского монастыря в прямоугольных креслах с высокими спинками. Грек Еремей, неплохо знавший русскую молвь, успел уже келейно, с глазу на глаз, переговорить с Федором, передать Киприанов поклон и утвердиться в едином мнении относительно Пименова поставления. Евфросин Суздальский сидел прямо, с недоброю складкою твердо сжатых уст. Доводы Федора его убеждали далеко не полностью, что и прояснело вскоре. Исаакий с Данилою, оба почти убежденные Федором, приготовились молча внимать спору, ежели таковой возникнет, далеко не решив, однако, на чьей они окажутся стороне, когда дойдет до общего решения. Словом, Федору предстояло отнюдь не легкое собеседование, тем паче что и решение требовалось принять нелегкое – отказать Пимену в послушании яко незаконно ставленному, точнее, смещенному прежним решением Константинопольского собора.

Епископы в торжественных одеждах своих, в клобуках с воскрылиями, в чем-то очень похожие друг на друга, являли собою внушительное зрелище, представляя чуть ли не всю восточную митрополию (для полноты не хватало лишь тверского и новгородского владык).

После уставных приветствий и молитвы Федор взял слово, изложив подробно все перипетии выборов русского митрополита в Константинополе с тех пор, когда умер великий Алексий, и до того, как соборным решением было поставлено сместить и Киприана и Пимена, избравши на престол Дионисия Суздальского. Как после смерти последнего искали иного ставленника и что Пимен, поистине лишенный сана, не имеет права рукополагать кого бы то ни было.

– Но, значит… – вопросил Савва Сарайский.

– Да! – не давши ему договорить, возразил Федор. – И мое поставление не истинно, и мое поставление должно быть заново подтверждено патриархом Антонием или же новоставленным митрополитом русским!

– Ежели новый патриарх паки не утвердит Пимена! – значительно поправил его Савва, разумея то, о чем собравшиеся иерархи избегали говорить. Все знали, что Дмитрий Иванович решительно не хотел видеть Киприана на престоле духовного водителя Руси.

Михаил Смоленский вздохнул, словно даже бы и с некоторым удовлетворением.

– Я могу опять уйти в монастырь. Примешь, Федор, к себе в Симоново? – сощурился он, разумея, что и ростовский архиепископ обязан будет воротиться восвояси.

Двое-трое расхмылили слегка. Шутка, однако, не получилась. Слишком серьезен был тот рубеж, который им надобилось перейти, отказав в доверии собственному духовному главе.

Михайло Смоленский пожевал губами, подумал:

– В Литве были свои митрополиты многажды, однако обращения тамошних православных в латынскую веру не произошло. В Риме ныне раздрасие, есть папа, и есть антипапа… Точно ли так надобен ныне единый митрополит для Руси и Литвы? Так ли страшны, вопрошу, нынче католики? Наместник святого Петра в Риме, чаю, мыслит лишь о том, чтобы справиться с соперником своим из Авиньона!

Федору Симоновскому как будто не хватало доселе именно этих слов.

– Наместник святого Петра?! – повторил он грозно. – Кто и когда содеял римских пап наместниками Христова апостола? Глаголют, будто бы Константин Равноапостольный вручил папе Сильвестру грамоту, передающую тому императорскую власть в Риме! Помыслите, насколько нелепо сие! Грамота сия – лжа есть! Ложь – орудие дьявола, и токмо на лжи и на силе меча воздвигли римские первосвященники якобы данную им власть!.. Запомните! Никогда святой Петр не был в Риме! Свидетельству Евсевия верить нельзя. Но ежели даже Петр и был бы в Риме и принял там мученическую смерть, он никогда не являлся епископом города Рима! Более того, в те первые века все решалось советом, собором пресвитеров, и именно собор, а не епископ был высшей властью! И потому никак, никоторыми делы, римский епископ не может быть преемником святого Петра апостола, а тем паче – наместником Бога на земле!.. Вся сия скверна мирская! И от мирского соблазна, от жажды власти, свойственной латинам, происходит! Церковь должна быть соборной, пото и причастие всем едино, по завету Христа, данному на Тайной вечере. Хлеб и вино, тело и кровь Христовы! Под двумя видами следует причащать всех, и мирян и духовных, яко в нашей православной церкви, а не так, как у латинян! Ибо един, а не двуличен Господь и не одним лишь священникам открыл путь ко спасению!.. И не должно быти насилию в духовных делах, тем паче в крещении иноверных, что тоже нарушила западная латынская церковь!.. Лишь наша православная церковь сохранила заветы соборности, ниспосланные Господом!.. А то, что папа владеет государством, ведет войны, яко земной властитель, и прочая и прочая, – грех, ибо Христос сказал: «Царство мое не от мира сего!» За серебро и злато продают отпущение грехов себе присвоившим Господнее право! Это ли не грех, о коем и реши недостойно!.. О каком нынешнем замирении с латинами можно говорить, взгляните и помыслите! Начав борьбу с неверными за освобождение Гроба Господня, латины кончили тем, что, будучи союзниками василевса, захватили и разграбили Царьград, столицу православия!.. Что ж, позволить генуэзцам попродать наши богатства, подчинить язык наш, бросив его во снедь Европе, чтобы еще пышнее, еще развратнее жили те самые латынские епископы, что, соблюдая целибат, заводят целые гаремы наложниц, яко восточные повелители?.. Князь не видит сего, не прозревает вдаль, но мы, духовные пастыри Руси, обязаны понимать передняя и задняя, обязаны прозревать грядущее!.. Обязаны видеть, что еще со времен миссии епископа Адальберта, еще до крещения Руси латины уже тщились подчинить себе Русскую землю!.. Должны видеть, что нас толкали на войну с кочевниками, загораживаясь нами каждый раз и бросая Русь во снедь поганым. Не потому ли погиб святой Михаил Черниговский, что поверил лукавым обещаниям Запада, данным ему на Лионском соборе? Поверил в крестовый поход противу неверных, меж тем как никто и не мыслил из них идти защищать Русь!.. От Магнусова Крестового похода, от яростных набегов свеев и тевтонских рыцарей, рекомых божьих дворян, и еще от взятия Цареграда крестоносцами не прекращается натиск католиков на Русь! И не прекратится даже и в нынешнем раздрасии, которое не остановит никого из них в стремлении сокрушить «схизму», сиречь освященное православие!.. Мы должны помнить, что еще при Гедимине, а паки при Ольгерде, и угры и ляхи, чуть только захватывали Русскую землю, ту же Подолию, тот же Галич с Волынью, тотчас закрывали православные храмы, инача их на богомерзкое латынское служение! Что тех славян, кои приняли власть папы, тотчас направляют на истребление братьев своих, приявших православие! Как сего не видети!.. Та же богомерзкая тля, что происходит в царстве Сербском, где кроаты, обращаемые в католичество, наущаются на православных, предстоит и нашей земле! Даже Магометова вера латинам ближе, чем православие! Мы-де такие еретики, от коих Бога тошнит!.. Вспомните прехитрых фрягов, толкнувших Мамая к походу на Русь! И ежели бы не мужество русских полков на Дону, не сидели бы мы днесь в креслах сих, а под рабским ярмом пахали землю для новых хозяев Руси Великой! И ныне, с подчинением Великой Литвы латынской вере, наступают воистину страшные времена! Боев из Галича, из Владимира-Волынского, из матери городов русских – Киева пошлют на Москву, на Владимирскую Русь, дабы нам перебить друг друга! Не забудьте, что Ягайло вел русские полки, дабы помочь Мамаю и фрягам в донской битве! Вот к чему зовет прехитрая латынская прелесть!

В палате после горячих слов Федора повисло тяжелое молчание. Но вот зашевелился в своем кресле суздальский владыка Евфросин:

– Когда нашего Дионисия заморили в Киеве, не Киприан ли стоял за действиями литовского князя? – вопросил он в лоб и, не давая перебить себя, домолвил: – Не вешаем ли мы с ним вместе жернов осельный на шею себе? Быть может, великий князь Дмитрий прав, что небрежет Киприаном и держит при себе Пимена?

Федор в глубине души ждал этого вопрошания. Ответил как можно спокойнее, лишь постепенно разгорячась и возвышая голос:

– Не стану рещи о том, виновен ли и насколько виновен Киприан в пленении Дионисия! Не стану! – Он приодержался, твердо поглядев в очи Евфросину. («Дионисий мертв, и его не воскресить. Должно думать о том, что в наших силах!» – договорил он твердостью взора своего.) – Не стану, но напомню, что, говоря о Пимене, мы говорили об убийстве архипастыря Митяя, об узурпаторе, взяточнике, готовом за серебро и власть продать родину, церковь и все на свете, даже и до самого Христа! Не говоря уже о том, что Пимен – должник фрягов о сю пору, и не вем – чем будет он им платить, серебром или Русью.

Несколько голов, украшенных высокими клобуками, склонились согласно. О Пимене мыслили именно так.

– И подумайте теперь, что возможет натворить сей муж на престоле вершителя судеб Руси Великой!

– Но даже, – продолжал Федор со страстью, обращаясь теперь к одному Евфросину Суздальскому, – даже ежели бы на месте сем стоял великий муж, однако не принятый литовскими князьями, тот же Дионисий, украшенный всеми добродетелями и истинно святой муж! Что бы переменилось в том, что латины всю Киевщину, как и Галичину, потщатся ныне обратить в католическую веру и, во всяком случае, оторвать от Владимирской митрополии?! Что переменилось бы в грядущих судьбах Руси?.. Потщится помыслить о временах грядущих! Позоровав на задняя, яснее переднее узрети! Кто мы были и чем мы были при великих князьях киевских? От нас дрожала земля! Не от нас ли угры каменные города крепили железными вороты, литва и ляхи из болот не выныкивали, вяда и мордва бортничали на великого киевского князя, а византийский василевс великие дары слал ему, опаса ради! И отселе до Дышащего моря, от Камня до Карпат все то была великая Русская земля, и море Греческое в ту пору звалось уже Русским морем! Вот пределы той, прежней Руси Великой! Дак почто ж мы ныне пришед в умаление, не мыслим о грядущем величии Руси? Неужто уже ушли русичи из той же Галичины с Волынью, из того же Львова, Холма, Перемышля, Владимира и Галича? Или в Киеве уже не русичи сидят, не мати градам русским Золотой Киев, но обратился заброшенною далекой Украйной, как некогда звалось Залесье, пока населяла его дикая меря, да мурома, да мордва? Неужто Диким полем стала ныне Золотая Киевская Русь? Да кабы и стала! Не должно ли свято верить, что в грядущем восстанет, объединится вновь, извергнув находчиков, великая наша земля? И что для тех именно грядущих лет обязаны им сохранить в единстве русскую митрополию, дабы гибельное раздрасие не сгубило свет православия в славянских землях? Да ведь не о себе токмо – о всем мире должны мы заботить себя, ибо одни мы останем скоро хранителями непорушенных заповедей Христовых!.. Уже яснеет конец Византии, уже великие царства, Сербское и Болгарское, падают под ударами безбожных турок, и кто сохранит теплимую свечу? Кто охранит скрижали, запечатлевшие слова Бога нашего, ибо Иисус Христос – свет во тьме и без него несть жизни человекам! И наш народ, крест на рамена возложивший, – народ-богоносец! И от сего креста мы отказаться не смеем уже, иначе погибнем и мы, и мир! Вот о чем ныне надобно мыслить, братия, и вот почему не Пимен и не кто иной, а именно Киприан надобен ныне русской, в обстоянии находящейся церкви!.. Да, да, Киприан! Сумевший поладить со многими литовскими князьями, обратив их в православие, сумевший поладить и с Ягайлой и с Витовтом, и, вместе, сугубый защитник правой веры! Быть может, нелюбие к нему великого князя Дмитрия есть ныне сугубая препона для дела церкви!.. Да, во времена Ольгерда, когда думалось, мечталось о православном крещении Литвы, была опасность, что литвины переймут власть у русских князей. Но ныне, с обращением Ягайлы и всей Литвы в латынство, этой опасности нет, не скажем ли, братия, увы, нет! Сейчас опасность иная: не потерять бы нам света веры православной в Подолии и Червонной Руси, в Киеве, Галиче и на Волыни! Пока будет единая митрополия, мы едины. Мы великий народ, лишь на время угнетенный и разделенный. Но не дай Бог, ежели мы обратимся в несколько малых и которующих языков! Погибнем, яко поморяне и пруссы, некогда сильные и славные племена, но возгордившиеся силой своей и не возмогшие сойти в любовь к другу и создать единое государство, могущее остановить тевтонов!.. И помните, други! Великим народам не прощают их прежнего величия! Враги, видя умаление их, радуются, а вчерашние друзья, обманутые в надеждах своих, начинают проклинать и тоже становятся врагами! И несть спасения таковому народу на земли!

Иерархи молчали. Надо всеми повеяло незримо, словно лёт ангельских крыл, горькою правдою Федоровых слов. И каждый прикидывал, как он, именно он посмеет возразить Пимену?

После долгого промедления заговорили. Спорили, то решаясь на крайние меры, коих требовал Федор, то отступая вновь и опять. Остановили все же на том, что решать о Пимене должно не им, а Константинопольской патриархии. Они же должны совокупно заставить Пимена поехать в Константинополь к новому патриарху, о чем тут же порешили составить общую грамоту и подать ее Пимену тотчас, не стряпая.

«…Пока не простыло общее столь трудно добытое согласие!» – подумал про себя Федор, на которого теперь, он чувствовал это всею кожей, обрушится неистовый гнев Пимена, способного, как он уже давно понял, на все.

Глава пятнадцатая

Днями Пимена вызывал сам великий князь, прослышавший про настроения в митрополии.

– Што? – вопросил, глядя сердито тяжелыми, в отечных мешках, глазами. – Киприан опять ладит на владимирский стол? Ксендзы одолели, поди?

Пимен начал бормотать о том, что все епископы, как один… Со времен своего заточения в Чухломе Пимен страшился князя панически и каждый раз, являясь к нему на очи, сожидал очередной опалы.

– Пущай Федор свое говорит! – прервал его Дмитрий, не дослушав. – А ты не езди! Не велю! Вот и весь мой сказ!

Князь не велел! Но князь был вельми болен, и безопаснее было (тем паче что фряги обещали помочь), безопаснее казалось съездить, одарить, подкупить и добиться от нового патриарха Антония подтверждения своих прав… А Киприан пущай сидит на литовских епархиях! Чей князь, того и вера, в конце-то концов!

Вечером того дня, когда великий князь воспретил ему ехать в Царьград, Пимен сидел в келье митрополичьих хором со своим наперсником Гервасием, изливая тому скопившийся гнев, страх и раздражение на всех и вся в государстве Московском.

– Чем я им нелюб? Бают, корыстолюбив! Мужик любой и тот мыслит, как ни то побогатеть. В голодный год хлеб дешево николи не продаст! Да любая баба без парчовой головки не живет! В церкву сойдут – одна перед другой величаются! Купец, гость торговый, всю жисть суетится, ездит, покою ему нет! В Орду, в Кафу, в Галич, к свеям, на север, за Камень, за мягкой рухлядью… Уж и хоромы с-под вырези, и сундуки от добра трещат, а все мало ему, все мало! А боярин? Ему подавай скарлатный зипун, саблю, из аравитской земли привезенную, коня-аргамака… Возок и тот на серебре! Вечером бахари слух услаждают, рабыни пятки чешут! Выедет – дак дюжину коней запряжет! Князек иной до того на роскошествы потратится, что и на помин души нечего оставить! Все думают о себе, и паки о себе! Нищий, юрод и те о себе думают! Все хороши!.. Алексием покойным глаза мне колют: мол, он думал о земле, о языке русском в первую, мол, голову… А о себе не думал?! Помирал ведь, а ни Киприана, ни Митяя не принял в наследники себе! Али чаял бессмертным быти? Гордость сатанинская! Сергий-игумен почему не взялся? Сан-де отверг! Все о нем токмо и бают! Да не выдержать ему было бы муки сей! Опосле лесной-то тишины да воздухов благоухания!.. Федор, смрадный пакостник, всех подговорил, а небось не придет, не скажет: недостоин есмь! Мол, отрекаюсь от Ростовской епархии, изберите другого! Не-е-ет! Вырвал у меня кафедру ту! Выпросил! Я его ставил, я! Я его и уничтожу! Греков куплю! Яко тамо новый-старый, ведомы мне они все! На приносе живут! Их всех за пенязи купить мочно! Гляди, за милостыней – дак к нам, на Русь! Даве митрополит Феогност Трапезундской приходил. Мало получил серебра? И соболями дарили! А я намекну: не будет, мол, вам милостыни! А, Гервасий? Намекну? Восчувствуют? А? Что молчишь? Поди, и ты противу меня?

В келье от распиравшей Пимена злобы, от многого свечного горения, от наглухо заткнутых на зиму слюдяных окон становило трудно дышать. Лоб Пимена был в испарине. Гервасий молча, со страхом глядел на своего господина, опасаясь, что гнев владыки, как и случалось уже почасту, нерассудливо падет на него, Гервасия.

Но Пимен, посверкав, угасал. Набрякшее, притиснутое лицо, налитое бурой кровью, становило темнее, потухали глаза. Помолчав, изронил с болью:

– Нет, надобно ехать! Князь не велит, дак и князь-то вельми недужен, а коли… Не дай Бог… Василий – от со свету меня сживет с Киприаном своим!

Тут вот он и решил созвать посельского Ивана Федорова, чтобы поручить тому отай готовить поминки и справу в далекий константинопольский поход.

Иван сперва не подумал даже о мере ответственности, впрочем, о прещении Дмитрия он и не знал вовсе. Его охватила бурная радость узреть столицу православия! А на улице царила весна, и Иван Федоров, разом окунувшийся в суматошную предотъездную суету, понимал, чуял одно: впереди Царьград!

Глава шестнадцатая

Князь, узнав о самовольном решении Пимена, рвал и метал. Догнать! Воротить! Запереть в Чухлому, в монастырь, в подземельную яму!

Евдокия, как могла, утишала своего благоверного:

– Ну и посадишь, кем заменишь-то? Киприаном?

Дмитрий замолк, словно споткнувшийся на скаку. В самом деле, чем заменить? После толковни с боярами Пимену положили пока не препятствовать, а по возвращении сыскать с него и со старшого владычного обоза, Ивана Федорова, виноватого уже в том, что отправился, не предупредив ни княжого боярина, ни полкового воеводу. К великому счастью Ивана, к его возвращению Дмитрий Иваныч был уже мертв и о наказании просто забыли.

С Пименом ехало много духовных лиц, с клиром и обслугою набиралось до полутораста душ. Одержимый мрачными предчувствиями, Пимен повелел Спасскому архимандриту Сергию делать попутные записи![58]

На рязанской стороне снегу уже не было, и дороги начинали просыхать. Князь Олег почел нужным устроить Пимену торжественную встречу.

Ведал ли Пимен, что эти чествования – последние в его причудливой судьбе? Возможно, и ведал! Ибо все собравшиеся тут епископы намеревались не столько чествовать владыку, сколько затем, чтобы хором, соборно, выставить его из Руси.

В Рязани побыли почти неделю. Ненавистный Пимену архиепископ Федор исчез на второй день, рано утром уехал конями в Кафу, чая обогнать Пимена.

Олег провожал Федора в накинутом на плечи соболином опашне (от крепкого утренника пробирала дрожь).

– Ратников не послать с тобою? – вопросил.

Федор весело отмахнул головою:

– Не догонит!

– Смотри! – остерег его в последний раз рязанский князь, подумав в этот миг об игумене Сергии, и, набрав полную грудь речного весеннего воздуха, повернул в терем.

Глава семнадцатая

Позади последние, прячущиеся в укромности русские селения. Вдали, на берегах, стада. Чужие, ордынские. В неделю жен-мироносиц минули Мечу и Сосну. Тишина. Звенят над затонами стрекозы. Московляне плывут навстречу теплу, и лето стремительно приближается к ним.

Минула под Ельцом последняя русская встреча. Река разливалась все шире, все неогляднее. Перед городом Азовом, в канун Вознесения, рязанские проводники покинули судно. Тяжелые масляные волны доходили от Сурожского моря, покачивая корабль.

Иван Федоров со своими молодцами отошел к берегу, чтобы наполнить бочонки водой, и нападение фрягов, заимодавцев Пимена, на корабль произошло без него. И к лучшему, как прояснилось впоследствии. Невесть что бы и произошло, возьмись русичи за оружие.

Впрочем, начавшийся было грабеж корабля скоро был остановлен Пименом, и даже отобранное добро возвращено путникам. Пимен сердито отмыкал скрытые в тайниках ларцы, сыпал серебро. Потея, двигая желвами скул, провожал взглядом диргемы и корабленики, продолговатые гривны-новгородки и дорогие меха, что связками по счету принимали двое фрягов.

Ругань и споры уже были окончены, и главный фрязин взвешивал теперь на весах дорогой металл, возвращая свой долг с набежавшею за протекшее время лихвой. Речи начались уже более плавные, без возглашений и вздохов. Посмеиваясь, фрязин сказывал теперь местные новости.

– Дружок твой, пискун Федор, почто не с тобою?

– Где он?! – взвился Пимен, услыша ненавистное имя.

– В Кафе сидит, в карантине. Дожидает какого судна… Да ты, владыка, знаешь ли, что князь Митрий помер на Москве?

Пимен смотрел на фрязина остановившимся взглядом, трудно переваривая едва не раздавившую его лавину новостей. Великий князь помер? Федор в Кафе? Значит…

– Поможешь? – вопросил с внезапно пересохшим горлом. Забыв о недавних сожалениях, схватил увесистый серебряный потир, сунул фрязину: – Федора, Федора мне!

Фрязин согнал улыбку с лица, подумал, прикинул, взвесил про себя, не будет ли какой пакости от нового князя. А, когда еще дойдет! Да и на Пимена все свалить мочно! Костисто олапив кубок, фрязин кивнул головой. Говорили мало, намеками, но страшный Пименов замысел, почти исполненный им в Кафе, возник именно здесь.

Иван Федоров пристал к кораблю, когда уже удоволенные фряги покидали палубу. Выслушал о набеге молча.

– Заплатил им Пимен?

– Заплатил.

– Ин добро… – (Духовные в бою не помога, а четверыми от фряжской саранчи все одно было бы не отбиться.)

– Мы воду привезли, пошли кого-нито из молодых мнихов бочонки катать!

К вечеру другорядного дня прошли Керченский пролив и уже в виду Кафинского рейда бросили якоря. Как-то скоро к борту подошла фряжская лодья, куда и уселся Пимен с двумя прислужниками.

Потекли часы. Кормщик ворчал, что они упускают ветер, и уже к исходу нового дня порешили послать за митрополитом струг. Иван усадил молодцев на весла, сам сел за правило. Не без труда довели струг до берега.

Дальше начало твориться что-то не совсем понятное. Фряги пытались их остановить, бормотали нечто невразумительное. Подошедший грек повел глазами, немо указывая на башню-тюрьму, и Иван, вдруг ощутив непонятный ужас, ринул туда, приздынувши саблю, распихивая фрягов. Его молодцы тесною кучкой бежали следом, также полуобнажив оружие. Фряги, разумеется, свободно могли их убить, но, видно, что-то не сработало в налаженном генуэзском механизме на этот раз, кто-то с кем-то о чем-то не сговорил, и их допустили до тюрьмы. А там уже остановить русичей стало не можно. Тем паче ратникам почудило, что фряги схватили самого Пимена и им должно его защитить.

Глава восемнадцатая

Пимен, прибывший накануне, скоро вызнал, где находится Федор, и, подкупив нескольких оружных фрязинов, устремил на постоялый двор. Федора схватили после недолгого сопротивления и поволокли в закрытую фряжскую крепость, где среди складов, разномастных каменных хором, крохотных греческих и армянских церковок и открытых сысподу генуэзских башен высила та самая тюрьма. Давешний фрязин встретил Пимена с его пленником у входа. Страже уже было заплачено, и, не сообщая ничего кафинскому консулу, чего с громким криком требовал Федор, ростовского архиепископа поволокли в пыточную камеру, где, грубо обнажив, подняли на дыбу. Федор, как бы потеряв на время память и даже чувство боли, слышал хруст собственных выворачиваемых суставов, вздрагивающим телом остраненно воспринимал удары бича и молчал. Он даже не стонал, только глядел на брызгающего слюною Пимена, что сам вырывал бич из рук палача и бил его, бил, неразборчиво что-то крича.

– Великий князь тебе этого не простит! – выговорил он наконец, когда Пимен, утомясь, весь обрызганный Федоровой кровью, опустил бич.

– Великий князь умер! – торжествующе, с провизгом выкрикнул Пимен в это нагло-спокойное белое лицо. – Умер, умер, подох!

– Василий тебе этого не простит тоже! – возразил Федор, отводя лицо и глаза от удара бича и сплевывая кровь.

– Огня! – рявкнул Пимен, сунув в горячие угли железные клещи.

Фрязин-палач, покачавши головою, вымолвил:

– Ты сторожней, бачка! Убивать не велен!

– Кем, кем «не велен»?! – взъярился Пимен (он сейчас, в наплыве безумия, мало соображал уже, что делает). – Это мой, мой, слышишь, слуга! Я его ставил, я его и убью!

Схвативши раскаленный прут, он слепо ткнул им в грудь Федора. Сильно запахло паленым мясом, вздулась кровавым рубцом обожженная плоть. Генуэзский кат, сильно сдавивши Пименов локоть, отобрал у него прут, покачав головою, бросил назад в огонь, повторил:

– Не велен! – и вновь отступил посторонь, бесстрастно взирая на то, как московский кардинал (как их называют русичи – «владык»?), сойдя с ума, избивает своего же епископа.

Пименовы служки метались у него за спиною, пытаясь и не очень смея остановить своего господина.

– Хочешь моей гибели? – шипел Пимен, клацая зубами о медный ковш с водою, услужливо поданный ему служкою. – Дак вот тебе! Не узришь! Сам тебя погублю прежде, червь!

Голова Федора вдруг безвольно упала на грудь. Взревев, Пимен плеснул в лицо своему врагу оставшуюся в ковше воду. Федор медленно поднял измученное лицо, с которого каплями стекали кровь и вода.

– Во Христа нова тебя обращу! – кричал откуда-то издалека Пимен. – Тута, на дыбе, исторгнешь смрадную душу твою!

– Попа… – прошептал Федор. – Исповедаться хочу… – Голова его снова начала падать на грудь.

– Попа тебе? Я сам поп! Исповедую тя и причащу огненным крещением! – кричал Пимен, сам уже толком не понимая, что говорит.

Слуги взяли его под руки, уговаривали хотя отдохнуть, вкусить трапезы.

– Не снимать! – повелительно бросил Пимен, сдаваясь на уговоры.

Он жрал, не вымывши рук, весь забрызганный чужою кровью. Рвал зубами мясо, жевал вяленую морскую рыбу, пил кислое греческое вино и рыгал. Наевшись, минуту посидев с закрытыми веждами, пошел вновь мучить Федора.

Генуэзский кат тем часом зачерпнул ковшом воды и напоил узника. «Хоть и ихняя печаль, – думал он, – а все же без консула или подесты такого дела решать не мочно!» До подвешенного русича ему было мало заботы, но свою службу он терять не хотел отнюдь и потому, как мог, умерял Пименовы зверства, не допуская гибели узника. Потому только Федор и оставался еще в живых к приходу Ивана Федорова.

Иван, осклизаясь на каменных ступенях, проник вниз, к самой темнице, и рванул на себя не запертую по оплошности дверь. Епископа Федора он сперва даже не узнал, но все равно все сущее его ужаснуло – и дикий лик Пимена, и орудия пытки в его руке. Федор стонал в беспамятстве, и, когда Иван узнал наконец, кто перед ним на дыбе и кого мучает Пимен, сперва побледнел, как мертвец, потом – кровь бросилась в голову – стал кирпично-красен. Ступив с отвращением на кровавый пол, двинулся к Пимену, крепко взял его за предплечья.

– Ждут на корабли тебя, батька! – высказал. – Поветерь! Кормщик гневает! Охолонь! – примолвил, жестко встряхивая владыку за плечи и выбивая из его рук окровавленный бич.

Служки замерли, отступив. Фрязин-кат глядел, прищурясь. Ратники, догнав старшого, тяжко дышали за спиной. В низкие двери заглядывали вооруженные фряги.

– Ну! – рявкнул Иван, пихнув Пимена к двери, и тот, словно завороженный, пошел, втянув в плечи косматую голову, со стиснутым, набрякшим злобой и кровью лицом, раскорякою выставляя ноги, словно только что слез с лошади. Служки торопливо и обрадованно заспешили следом.

Иван кивнул ратному, тот готовно отвязал от железного кольца вервие. Бессильное тело мягко рухнуло на покрытые кровью и калом камни. Ростовского епископа обливали водой, одевали, всовывая в рукава изувеченные, вывернутые руки. Фряги молчали, не выпуская оружия. Иван уже решал, что придется драться, когда кто-то, протопотав в узком проходе, промолвил вполголоса нечто сгрудившимся фрягам, и те разом расступились, выпуская Ивана и его ратных, что волочили, почти несли на руках к выходу полуживого ростовского архиепископа.

На дворе уже собралась невеликая кучка греков. Явился и лекарь-армянин. Федора уложили на холщовые носилки и понесли. Видимо, фрягам пришел приказ подесты прекратить Пименово самоуправство, и теперь они тщательно изображали, что сами ни при чем и дело створилось без них.

Уверясь, что греки позаботятся о Федоре, и повторив несколько раз толмачу, что избитый русич – русский епископ и духовник великого князя московского, Иван собрал своих людей и, чувствуя головное кружение от всего, что только что узрел, отправился к берегу. Пакостно было думать, что ему придет сейчас везти Пимена назад на корабль. К счастью, Пимен и сам не пылал желанием ехать с Иваном, предпочтя прежнюю генуэзскую лодью.

Поднявшись на борт паузка, Иван, оборотясь к ратным, процедил сквозь зубы:

– Молчите, мужики!

Те согласно закивали головами, поняли своего старшого без слов.

Дальше было мучительное плавание, долгие противные ветра, долгие думы. В конце концов Иван не выдержал. Решился поговорить с летописцем ихнего похода Игнатием начистоту.

Игнатий как раз описывал, как облака, змеясь, ползут по ребристым склонам гор, и потому встретил Ивана с явным неудовольствием.

– Батько Игнатий, поговорить надоть! – требовательно заявил Иван, начавши сбивчиво говорить о Пимене и о пыточной камере в Кафе.

– Как же так? Кого мы везем на утверждение на престоле духовного главы Руси?!

– Постой, Иване! – морщась и отводя глаза, возразил Игнатий. – Не все, о чем мы слышахом…

– Сам зрел! – резко перебил Иван.

– Все одно! Делам владычным грядет суд у патриарха Антония. Владыка Федор сам ездил с преосвященным Пименом в Царьград, сам воспринял от него епископский сан! В те дела аз, многогрешный, не дерзаю вникать! Пожди, чадо, сложим решение на Бога, да бых не повторило сущего с архимандритом Митяем!

Иван Федоров угрюмо выслушал писца, бросив на ходу: «Прости, батько!» Сам порешил, по приезде в Царьград ничего не скрывать от вопрошающих и содеять все возможное для обличения Пимена.

Пимен, однако, и сам не решился сразу приплыть в Царьград. Он предпочел послать туда троих ходоков: от себя – чернеца Михаила, от Михайлы Смоленского – летописца Игнатия. Третьего чернеца посылал от себя архимандрит Сергий Азаков. Вместе с ними, как бы для сопровождения и обслуги, Пимен сплавлял в Царьград и Ивана Федорова с его ратными, избавляясь от свидетелей своего кафинского безумства.

И вот они на потрепанном бурями русском струге минуют Риву, Устье и Фонар, и уже показался великий город, и уже их встречают на лодках местные русичи с объятиями и поцелуями, чтобы назавтра, двадцать девятого июня, в праздник апостолов Петра и Павла, отвезти земляков в город Константина Равноапостольного, где должно было, как надеются многие, состояться наконец соборное решение, низлагающее Пимена с престола главы русской церкви.

Глава девятнадцатая

Ездить верхом Дмитрий уже не мог. Судные дела тоже передал Василию и старейшим боярам. Тяжело было высиживать долгие часы в тронном креслице. Выстаивая службы в храме, ложился отдохнуть, но и лежать было тяжело, и князь подолгу сидел у себя в светелке, в верхней горнице княжеских теремов, откуда открывался широкий вид по-над верхами приречной стены на заречные луга и боры, синевшие в отдалении. Глядел сквозь желтоватые пластины слюды в далекие дали и думал. Думал о детях, о Евдокии, которой подходило вот-вот родить, о весенней страде, думал о Пимене, уехавшем в Царьград, не послушавши его, князева, запрета. И тогда в душе подымалось тяжкое медленное раздражение на этого человека, спасенного им от глума и, быть может, петли и теперь, нынче, пренебрегшего его повелением… Думал об Орде, о Литве, о великих нестроениях на Западе. Думал о мертвых, ушедших в тот мир прежде него, и вновь и вновь вспоминал казненного Ивана Вельяминова.

Евдокия входит, сторожко ступая, неся перед собою свое обширное чрево.

– Кого родишь?

– По приметам, да и так чую, отрок опять! – отвечает жена.

Он молчит, думает. Смутно проходит сторонняя мысль, что отрок сей может и не узреть своего родителя.

– Пущай крестным Василий! – говорит, глядя в окно (хоть не обидит молодшего брата!). – А крестной позовем… – Дмитрий медлит, и оба с Евдокией проговаривают враз одно и то же имя: – Можно Михайловну Вельяминову!

Дмитрий не признаётся жене, что сама мысль пришла к нему после тяжких дум о загубленном Иване. Хоть так, хоть этим выбором почтить память Вельяминовых, показать, что не одни Акинфычи у него в почете!

Он спит и стонет во сне. А наутро вновь приходят бояре, приносят вести о новых пакостях в Великом Новгороде и в Нижнем. И надо слать грамоты и дружины, приказывать и велеть.

Днями потребовал принести и перечесть духовную грамоту. До слов: «А се благословляю сына своего князя Василия, своею отчиною, великим княжением» – слушает молча. Тут, прикрывая глаза, сурово, окрепшим голосом требует: «Перечти!»

– Я свое исполнил и теперь могу спокойно умереть! – шепчет Дмитрий. – Теперь уже могу! Токмо ты, сын, не порушь отцова устроения! Не отдай Русь Литве, слышишь, Василий? Власть – обязанность, а земля, добытая в боях и куплях, – неотторжимая собственность не токмо князя, а и всего русского языка. Землю никто, ни один князь, никакой другой володетель не имеет права отдавать в чужие руки, чужим государям и володетелям. Затем и надобна языку княжеская власть! Хранить отчизну, землю отцов! Политая кровью земля заклята, запечатана великою тамгою, и проклят будь в потомках и у Господнего порога отринут будь тот, кто покусится отдать кому ни то из чужих землю народа своего! А потерянная земля, потерянная, но населенная русичами, – та же Киевщина, та же Черная и Белая Русь, – та земля должна воротиться под руку своих государей. И о том должна быть непрестанная дума сменяющих друг друга властителей.

Дмитрий вздыхает. Он знает, что смерть – этот торжественный переход в иной мир – должна быть сопровождена разумным устроением оставляемого на земле добра и власти. Послушают дети отцов наказ? Не рассорят после его смерти?

Дьяк смолкает. В наступившей тишине за окном раздается вдруг звонкая трель и щебет усевшейся на карниз пичуги. Жизнь продолжалась, шла, не кончалась, несмотря ни на что. И Дмитрий медленно улыбается. Бог даст, он еще оклемает, выстанет, сядет на коня!

Глава двадцатая

Евдокия родила шестнадцатого мая. Сына нарекли Константином. Было много шуму, блеску, толковни и пересуд. Дмитрий высидел за праздничным столом не более часу. Пригубил чару, что-то жевал, не чуя вкуса. Медленно выбрался из-за столов, поддерживаемый холопами. Лег, ощущая слабость и головное кружение. Ждал жену, пугаясь: а ну как умрет без нее?

Евдокия вошла решительным, летящим шагом. Повалилась на постель, приникла к мужу:

– Не уйти было! Ждал, поди?

– Ждал! – помедлив, отозвался Дмитрий. – Последний сынок-то у нас! Ты-то сама… Второй день-от! Поди, повались тоже…

– С тобой полежу! – возразила Евдокия, скинула, не глядя, нога об ногу выступки, легла на постелю, не снимая праздничного саяна, прижалась к Дмитрию. Руки их сами нашли друг друга. Так и лежали долго, молчаливые, не чая изобыть подкравшейся к ним беды.

Назавтра князю чуть полегчало, но к вечеру опять стало хуже.

– Внутрях у меня опало все, внутрях… Сердце… Не воздохнуть!

– Пожди, фрязина-лекаря созову! – начала было Евдокия, но князь прервал ее:

– Попа!

Когда принимал причастие, едва удержал во рту, но справился, даже выпил запивку. Вымолвил громко, почти твердым голосом:

– Се аз отхожу к Господу Богу своему!

Евдокия, не выпуская руки Дмитрия, подняла измученное лицо к старшему сыну:

– Созови всех!

Горница стала наполняться народом. Дмитрий лежал просветленный, глядя куда-то поверх голов. Потом заговорил. Кратко повелел детям жить в мире, боярам – верно служить и впредь. «Вы же нарекостеся у меня не бояре, но князи земли моей! В радости и скорби, в ратной беде и в пирах был с вами!»

Голос князя слабел, затих. Бояре молча, теснясь, начали покидать покой, но прежде каждый подходил к князю проститься. Боброка Дмитрий взглядом привлек к себе и, когда тот наклонился поцеловать умирающего, прошептал:

– И меня прости!

Евдокии промолвил тихо:

– Поди приляг!

У княжеского ложа остались няньки и постельный холоп. В окнах синела, гасла, меркла весенняя прозрачная вечерница. В исходе второго часа князь начал биться, что-то неразборчиво бормоча. Раскосмаченная Евдокия вбежала в покой, приникла к нему, слушая хрипы и стоны в его большом, бессильно раскинутом теле. Он все выгибался, не хватало воздуху.

– Откройте окно! – властно потребовала Евдокия.

Вышибли забухшую оконницу. В горницу пахнуло влажною свежестью ночи. Князь дернулся еще раз, глубоко вдохнул и затих. Руки и лицо его начали медленно холодеть.

Сергий Радонежский, почуявший в своем далеке, что с князем худо, и вышедший в путь прошлым вечером, не застал Дмитрия в живых всего за три-четыре часа. Впрочем, подходя к Москве, по какому-то разом навалившемуся и уже привычному для окружающих наитию понял, что опоздал, и все одно продолжал идти споро и ходко, поелику понимал, что надобен будет князю Дмитрию и после смерти.

В теремах, когда он подошел к красному крыльцу, творилась растерянная суета. Стражники и сенные боярыни, портомойницы и дети боярские сновали по переходам, сталкиваясь и разбегаясь, словно мураши в потревоженном муравейнике. Еще никто не успел навести порядок, властно приказать, указав каждому его место и дело. Сергий прошел сквозь эту безлепицу никем не спрошенный и даже почти незамеченный. Редкие, сталкиваясь нос к носу с преподобным, ахали и падали на колени.

Наверху, в теремах, слышался высокий женский голос, с тяжелыми всхлипами выговаривавший старинные слова. То Евдокия, ослепнувшая от слез, причитала над телом супруга, уже положенного в домовину. Причитала по-древнему, находя такие же древние, рвущие душу слова:

А-а-а-ох! Ладо ты мой, ладо возлюбленный!

Заступа ты моя да оборонушка!

А-а-а-ох! Почто смежил ты свои оченьки ясныи!

Почто запечатал уста свои сахарные!

Како остави меня вдовою-горюшицею!

Дверь скрипнула. Евдокия, горбатясь над гробом, повернула некрасивое, распухшее от слез лицо, намерясь вопросить сурово, кто там дерзает мешать ей оплакивать ладу своего.

На пороге, слегка, чуть заметно улыбаясь, стоял игумен Сергий.

– Князь твой в высях горних! – сказал.

И Евдокия молча повалилась ему в ноги.

Глава двадцать первая

В первые дни Иван Федоров, потрясенный великим городом, не мог думать ни о чем другом, кроме как бегать по его кривым улицам, обозревая дворцы, виллы и храмы, лазал в развалины Большого дворца, наталкиваясь то на роскошь и изобилие выставленных товаров, то на кучи гниющего сора у водяных, явно пребывающих в забросе стен, многажды плутал, не ведая, как по-гречески вопросить дорогу. Спасали купцы, иные из которых ведали русскую молвь, а кто и сам был русичем. Бродил по каменистым отмелям, отлавливая удивительных восьминогих существ – крабов, вглядываясь в вечно туманную, сияющую даль Пропонтиды, где синим очерком висели далекие Мраморные острова да дремали на рейде, с опущенными райнами, пузатые торговые корабли. Был, как и множество русичей до него, потрясен божественною Софией с ее висящим в страшной высоте, как бы парящим в аэре куполом. Выстоял вместе со всеми торжественную службу, озирал святыни, уцелевшие после крестного погрома города, дивился мозаикам, дивился, задирая голову, бронзовому Юстиниану на коне. Взбирался на башни стен Феодосия, воздвигнутые тысячу лет назад, и оттуда, со страшной высоты, упоенный величием, озирал весь город и думал: неужели нынешние греки – потомки тех великих строителей?

Он и Месу прошел, засовывая нос во все лавки, налюбовался вывешенными с балконов шелками и парчой. Он и блюд уже наотведывался греческих, что выносили на улицу и готовили прямо тут, на жаровнях. Ел и плоскую рыбу камбалу, и густо наперченные, завернутые в зеленые листья колбаски, пробовал и печеные ракушки, которые полагалось поливать лимонным соком, и крабов, и тягучие восточные сладости, в которых вязли зубы, и гранаты, и финики, и прочую незнакомую снедь. Перепробовал едва не все белые, красные и почти черные ароматные греческие вина… Похудел, помолодел, глаза стали отчаянно-ясными, женки оборачивались на улицах, глядючи на него. Долго стоял перед столпом с огромною статуей Константина Великого, разглядывая нервноудлиненное, слегка капризное и мудрое лицо императора, первым из римских кесарей приявшего Благую Весть, измеряя на глаз его длань, которая одна была в человеческий рост.

Лишь на второй день, за вечернею трапезой, молча обмысливая все сущее и вновь прилагая сюда Пимена, так и не появившегося в Константинополе, поминая обрушенные стены дворцов, ветхие хоромы, мальчишек-попрошаек на улицах, совсем невдали от царственной Софии и ипподрома, Иваи Федоров начинал чуять трагедию вечного города, приблизившего к закату, и сущую опасность от того для ихнего, русского дела… Что-то вызревало, какая-то мысль наклевывалась в нем, все не находя выхода. «А как же епископ Федор? – думал он. – Восстал ли, достигнул Константинополя или умер в Кафе от Пименовых пыток?» Он не знал. И никак не мог давешнее великолепие связать с этою мелкой и подлой грызнею за власть, с грошовой торговлей нищающих греков, со многим другим, что видел и здесь, и у себя на родине. В конце концов оказалось проще перестать думать и приналечь на сыр и на греческое кисловатое вино.

На третий день они перевозились в монастырь Иоанна Предтечи, Продром, где для них были уже приготовлены более удобные и более вместительные хоромы, где была баня и где он узнал наконец от тамошних русичей, что епископ Федор жив и уже прибыл в Царьград.

Глава двадцать вторая

Епископ Федор в отличие от своего отца и дяди не мог похвастаться крепким здоровьем. Встать с ложа болезни после Пименовых истязаний ему помогли воля и долг. Он должен был оказаться достойным своего наставника, Сергия, должен был встать, должен был, и теперь настойчивее, чем раньше, быстро достичь Константинополя, дабы не дать Пимену возможности вновь подкупить греков и остаться, после всего содеянного им, на престоле духовного водителя Руси. Теперь – о-о-о! – теперь Федор, испытав это сам на себе, верил робким жалобам сельских попов, безжалостно обираемых Пименом, что владыка за недоданное серебро мучил и истязал иного пресвитера, оставляя его «чуть жива». Теперь он уже не дивился исчезновению из московских храмов многих ценных святынь, поддельным камням на месте драгоценных, утерянным окладам, исчезнувшим яшмовым потирам и прочая и прочая, о чем ему долагали ропщущие на Пимена Федоровы доброхоты. Самого Федора Пимен также ограбил дочиста, отобрав у полумертвого ростовского епископа все серебро, посуду и даже книги, оставив, по пословице, «в единой срачице» (сорочке). Но свет не без добрых людей! Нашлись русские и армянские купцы, снабдившие Федора деньгами и дорожным припасом, нашелся корабль, и, пока Пимен с синклитом отстаивался в Пандораклии, Федор, держась противоположного, северного берега Греческого моря, на утлом своем суденышке сумел почти обогнать Пименов корабль и, высадившись в Дафнусиях, достиг Константинополя на второй день после Петрова дня.

Пименовы русичи бродили по ипподрому, когда Федор, пропыленный насквозь и измученный донельзя, сползал с мула во дворе Студитского монастыря. Киприан, узрев костистый лик Сергиева племянника, его провалившиеся, обведенные чернотою глаза, вздрогнул, еще ничего не ведая. Доковыляв до кельи, Федор свалился на лавку, произнеся сурово:

– Мучил меня! В Кафе! На дыбу вздымал и обобрал дочиста… Дозволь, владыка, сниму рубаху и покажу тебе язвы те, их же приях от мучителя своего!

Он тотчас, недоговорив, начал заваливаться вбок, и Киприан, подхватив падающего Федора, крикнул служку, повелев звать врача и кого ни то из патриарших синклитиков, дабы засвидетельствовать следы нового Пименова злодеяния.

На престоле духовного главы Московской Руси сидел убийца и, быть может, не совсем нормальный человек, который мог, дай ему волю, подорвать все церковное строительство Руси Владимирской.

«Как князь не узрел сего?» – впервые по-настоящему ужаснулся Киприан, втайне удоволенный смертью великого князя Дмитрия, при котором, он уже понял это твердо, путь на Москву ему был заказан навсегда.

Пока лекарь-грек колдовал над Федором, Киприан торопливо обмысливал новое послание патриарху Антонию с новыми укоризнами и зазнобами противу Пимена.

Глава двадцать третья

Пимен высадился сперва на турецком берегу и с помощью серебра заручился покровительством турок. В начале июля он переправился на греческую сторону, но в город не вошел, остановясь на территории, принадлежащей генуэзцам, и оттуда послал разузнать, что творится в патриархии.

Посланные им русичи в пятницу были приняты патриархом Антонием. Внешне прием проходил очень пристойно. В намерения нового патриарха отнюдь не входило затевать какую-либо прю или нелюбие с русичами, тем паче с далеким, но всесильным великим князем владимирским. Поэтому в грамоте, составленной два месяца спустя, покойного князя Дмитрия всячески обеляли и оправдывали.

Прибывшим синклитикам, Игнатию и двоим чернецам, были предложены кресла. Говорили по-гречески. Собственно, от русичей говорил один Игнатий, Пименов чернец Михайло мог только понимать греческую молвь, а азаковский чернец не понимал и того и сидел нахохлившись, как старый ворон в осеннюю пору.

Русичи украдкою оглядывали довольно тесную и темную каменную хоромину, на их вкус мало подходящую для патриарших приемов. Игнатий, потея и путаясь, старался объяснить, почему Пимен сам не явился к патриарху. По правде сказать, он и сам этого толком не понимал.

Не ведал он и того, что как раз теперь меж Пименом и его спутниками, Михайлой Смоленским и архимандритом Сергием Азаковым, началась роковая тяжба. Тот и другой требовали свидания Пимена со святейшим патриархом Антонием. Пимен же шипел, ярился и не шел ни на какие уступки. В конце концов, так и не побывав у патриарха и удостоверясь, что его враг, епископ Федор, в городе, Пимен отбыл опять на турецкую сторону, откуда начал бесконечную тяжбу с патриархией, растянувшуюся на два месяца.

Остановился он в том же монастырьке, затерянном в горной распадине, где некогда останавливался вместе с Федором. Не надеялся ли Пимен этим выбором помочь счастливому исходу своей миссии? В воспаленном мозгу русского митрополита могла возникнуть и такая надежда.

…Они сидели за трапезой. Пимен торопливо жевал, остро и подозрительно взглядывая на спутников своих. («Предают, предают мя!» – лихорадочно думал он.)

– Не смеют! Не смеют! – бормотал он почти про себя. – Это все Киприан, Киприан! И Федор… («Жаль, не домучил я ево!» – подумалось.)

Пимен опасливо глянул на Михайлу Смоленского. Тот безразлично жевал, отрезая ножом с костяной рукоятью кусочки вареного осьминога и кладя их двоезубою вилкою в рот, и глядел куда-то мимо лица Пимена спокойным старческим взглядом, время от времени отряхивая крошки пшеничного хлеба со своей широкой белой бороды. Он иногда кивал Пимену, думая про себя меж тем: «Чего ж теперь? Уходил бы ты куда в монастырь, пока в затвор, как в Чухломе, не посадили!»

Михайле было ясно, что после смерти великого князя Пимену на престоле не усидеть, а твердо усвоенная раз и навсегда философия подсказывала смоленскому епископу никогда не противостоять велениям времени и судьбы. Пока Пимен был в силе, следовало по крайности не спорить с ним. Теперь же, после смерти Дмитрия Иваныча, Пимен должен был уйти, не споря и не прекословя. Жадности в собирании богатств, в цеплянии за должности и чины у мниха, коему нет нужды оставлять что-либо жене и детям на прожиток, Михайло вовсе не понимал. Сам он и жил, и ел просто, не переменив своих привычек, с тех пор как сделался из инока Симонова монастыря епископом града Смоленского, отнюдь не малого среди градов русских. Он не одобрял торопливости Федора, как не одобрял сейчас Пименова упорства. Все должно идти своим порядком, и долг человека – не споря подчинять себя Господнему повелению.

– Молчишь! Ты все молчишь! Не я ли тебя рукоположил во епископа? – ярился Пимен, отбрасывая прочь рушник, коим вытирал пальцы. – Референдарию дано! Иконому дано! Хартофилакту дано! Какая власть у их противу серебра русского?

Михайло, хитровато щурясь, глянул ему в глаза, смолчал. Баять владыке про Господний промысел не имело смысла.

– И Киприан, и Федор вороги мне! Зубами выи их сокрушу! – выкрикнул Пимен. – На суд вызову! – Выпученным, полубезумным взглядом он обвел лица сотрапезников: спокойное Михайлы и тревожно-сердитое Сергия Азакова. – Сокрушу! – повторил. – Грамоту ты повезешь! – ткнул он перстом в сторону Михайлы.

Тот готовно покивал, вытер губы малым убрусцем, вопросил:

– Нынче ехать?

– Завтра… – остывая, проговорил Пимен. – И не сблодить штоб! Голову оторву!

К ругани митрополита все давно привыкли, и Михайло только молча склонил голову, домолвив, подымаясь:

– Приготовь грамоту, владыко! А я не умедлю.

Сергий Азаков поглядел на него растерянно и завистливо. Самому хотелось съехать от Пимена и более не возвращаться сюда. Уныл был монастырек, зажатый меж гор, не нравились турки, гордившиеся своей религией до того, что не понимали, как это весь остальной мир, познакомясь с исламом, не спешит воспринять единственно верное учение Магомета. Не нравилось само сидение тут, безнадежное, судя по всему. Уж лучше было ехать туда, в великий город, окунуться в гущу событий, спорить и требовать, подкупать и судиться, стараясь склонить на свою сторону патриарха Антония! Что Пимен высидит здесь? Что может высидеть? С турками пойдет войной на Царьград?! Он, в свою очередь, решительно встал из-за стола. Наши там сейчас ходят по святыням! Миряне, поди, толкаются в торгу, а ты сиди тут, с этим полусумасшедшим обломом! Почто было имать Федора в Кафе? Волю свою потешить? Потешил! А теперича – плати! Суд… Будет тебе суд, скорый и праведный…

Пимен, сам того не ведая, высиживая у турок, терял и терял сторонников своих.

Глава двадцать четвертая

Михайло Смоленский пришел в монастырь Иоанна Продром шестнадцатого июля. Игнатий кинулся к нему с великим облегчением. Михайло ел, шутил, смеялся, сам, видимо, отдыхая душой.

– Грамота у меня! – ворчливо говорил он Игнатию. – Вишь, Федора с Киприаном на суд зовет! Надобно посетить… – Он хитровато глянул на Игнатия, поглаживая обширную бороду свою. – Патриарху, слышь, сам отнесу, а ентим, Киприану с Федором, ты! А не то пошли лучше кого иного, вона хошь Ивана Федорова, пущай повестит! И тебе докуки помене.

Михайло смотрел, щурясь, светлыми глазами куда-то вдаль, и не было понятно, то ли он сознательно предает Пимена, то ли хочет отстранить от себя пакостное это дело, передав тяжбу в руки кровно заинтересованных в ней людей.

Получив поручение Игнатия, Иван собрался не стряпая. Он и сам был рад повидать (с некоторым страхом) игумена Федора, последний раз виденного им чуть живого, окровавленного и растянутого на дыбе.

До Студитского монастыря было неблизко. Легкий на ногу, Иван шел, слегка подпрыгивая, с удовольствием ощущая под ногою древние камни мостовой. Здесь, где улицы изгибались вкось, вдоль берега Мраморного моря, было просторнее. Многие палаты, разрушенные двести лет назад, так и стояли пустые, густо увитые плющом.

Наконец показался и монастырь со своей высокою казовитой церковью.

– Сожидают тебя? – осторожно вопрошал служитель.

– Должон! – Охрабрев, Иван вошел, слегка отжавши служителя плечом. – В котору-ту здесь?! – произнес требовательно, и укрощенный служитель указал на дверь кельи. – К епископу Федору, из Москвы! – возгласил Иван и, с падающим сердцем, вступил в келью.

Федор и совершенно седой Киприан сидели за столом с разложенными на нем грамотами, одну из которых Федор сразу же непроизвольно прикрыл рукой. Он не враз признал Ивана, долго и тревожно вглядывался, потом расцвел улыбкой, шагнул встречу, обнял остоявшегося молодца и расцеловал в обе щеки, примолвив:

– Спаситель ты мой!

У Ивана как отдало в груди и защипало очи.

– Как же ты, как же ты, владыко! Я уж мыслил, погиб али лежишь в тяжкой болести после всего того там, в Кафе… А ты, вишь…

Киприан глядел на них молча, чуть улыбаясь. Федор встал и сам налил гостю чару красного греческого вина. Иван выпил, обтер ладонью усы, прямо глянул в улыбающиеся очи Федора, отметив себе и худобу щек, и нездоровый блеск в глазах ростовского епископа.

– Как же такой славный молодец – и служит Пимену? – вопросил, прищурясь, Киприан.

Иван усмехнулся краем губ, перевел плечами:

– Мы – здесь, а Пимен – там! – И, не давая тому раскрыть рта, продолжил: – Слушай, батько! С делом я к тебе послан, дак сразу чтоб… От Пимена владыко Михайло Смоленский прибыл с грамотой. Чаю, обратно ворочаться не хочет! Пимен в грамоте той требует суда с тобою и с владыкою Киприаном! Дак послали упредить!

– Кто послал?! – вскинулся Федор.

– Общею думою! – возразил Иван. – Пимен никому не люб. Чаю, будет суд ежели, и батька Михайло за тебя станет, так мыслю… Ну ин… и вот… Решай! Я все сказал!

Иван поднялся. Долго сидеть с сановными иерархами показалось ему неприлично. Федор с Киприаном встали тоже.

– Прощай, батько! – высказал Иван, кланяясь. – Виноват в чем коли – прости!

Федор молча благословил старшого и вновь поцеловал на прощанье. Потом, оборотясь к Киприану, с внезапно загоревшимся взором вымолвил:

– Мы сами подадим на него встречную жалобу и потребуем суда! На том суде явлю я синклиту язвы и раны, мне нанесенные, а Иван Федоров подтвердит, что сам снимал меня с дыбы! Подтвердишь? – оборотил он требовательный взгляд к Ивану.

– И вестимо, батько! – отмолвил Иван, хотя, представив себе такое, малость смутился в душе. Победи Пимен в споре – с кем и как тогда ему возвращаться на Русь? А уж места владычного данщика и вовсе лишиться придет! Впрочем, все эти соображения ни на миг не поколебали его мужества.

Тем же вечером Киприан с Федором сидели, обмысливая, что делать. Передавать встречную грамоту через хартофилакта, явно подкупленного Пименом, было опасно.

– Сам пойду! – произнес наконец Киприан, откидываясь в креслице. – Антоний должен меня принять! Ему и передам грамоту из рук в руки!

Глава двадцать пятая

Антоний должен был его принять. По старой дружбе. Но примет ли? Антоний через служителя передал ему просьбу «повременить мало». Киприан ждал позовника в Манганах, побывши несколько часов в жестокой неуверенности. Слишком многое зависело от этой встречи и для него, и для Руси.

Наконец уже к ночи, когда Киприан почти отчаялся дождаться разговора с Антонием, его позвали. Смеркало, и черная южная тьма немедленно упала на город. Они лезли в гору по совершенно темной улице, цепляясь за стены домов. Наконец показались огни, череда масляных светильников, выставленных на воротах. Киприана провели незнакомою узкою лестницей, по которой он никогда не ходил, ведшей, как оказалось, прямо в патриаршие покои. «От лишних глаз!» – сообразил Киприан.

Антоний встретил его радушно, благословил. После они облобызались, два уже очень немолодых человека, когда-то поверивших друг в друга и, к счастью, не изменивших дружбе с переменою собственной судьбы.

Антоний был один. Служка, поставив перед Киприаном кувшин красного вина, разбавленного водой, рыбу, хлеб и горсть маслин в серебряной мисочке, удалился. В этом покое, примыкавшем к спальне святейшего и предназначенном для тайных переговоров, не было ничего, кроме стольца, кресел, распятия и двух больших, комниновского письма, икон. Узкое полукруглое оконце глядело в ночь. Покой освещался только одним масляным светильником, бросавшим на каменные стены причудливые тени. Киприан передал грамоту, изъяснил ихние с Федором жалобы. Антоний коротко кивнул, отодвигая грамоту от себя.

– Веришь ли ты, что великий князь согласит принять тебя на Москве? – вопросил Антоний.

– Дмитрий Иваныч умер! – живо возразил Киприан. – А княжич Василий – мой духовный сын еще по Кракову!

– А литовские князья не восстанут, ежели ты вновь объединишь русскую митрополию?

– Витовт? – уточнил Киприан, внимательно поглядев в очи Антонию. – Витовт трижды крещен, крестится и в четвертый раз, ежели почует в том нужду! Витовт тоже жаждет объединить Русь с Литвою! Но под своею рукой. Чаю, московские бояре, да и сам Василий, на то не пойдут, но объединению митрополии ни они, ни он противиться не станут! – Антоний открыл было рот, но Киприан перебил его: – А Пимена купит любой, было бы серебро! Я удивляюсь сам, как фряги доднесь этого не сообразили! И не любит его никто на Руси. Даже вот его собственный ратник из охраны, что приходил к нам давеча, и тот готов дать показания противу Пимена!

Антоний прихмурил чело, думал.

– Мои все подкуплены! – высказал просто, как о привычном и ясном. – Для суда надобно собирать новый синклит!

Киприан поглядел на старого друга задумчиво.

– Решусь не поверить тому, что Пимен вообще явится на суд! – возразил он.

– Это было бы самое лучшее! – невесело усмехнулся Антоний. – Зришь ты и сам, в каком умалении нынче обретается церковь великого града! Я, как и ты, не мыслю себе отречься от освященного православия, но Византия умирает, защитниками истинной веры могут стать только Русь и Литва. Причем твоя Русь – горсть враждующих между собою княжеств, подчиненных татарам, а Литва – великое государство, вобравшее в себя уже три четверти земель, населенных русичами и растущее день ото дня! И потому не лучше ли нам и тебе сосредоточить свои усилия на Литве?

– Литва обращена в католичество!

– Все неясно, все непросто, дорогой брат! – снова перебил Антоний. – Сам же ты баешь, что Витовту ничего не стоит креститься еще раз!

– Но до того ему надобно собрать под свою руку и Литву и Русь, справиться с Ягайлой, а самое главное – решить наконец, хочет ли он стать католическим польским королем или русским великим князем! А решить сего Витовт, увы, никак не может, и, чаю, защитницей православия скоро станет одна Владимирская Русь! Да и я не мыслю терять литовские епархии, но объединить их с владимирским престолом!

– Но ежели Русь выдвигает таких иерархов, как Пимен…

– Не выдвигает, а задвигает! – почти вскричал Киприан. – Пимен принужден был ехать сюда собором русских епископов!

– Организованным владыкою Федором! – возразил Антоний.

– Пусть так! Но против Пимена вся земля, и старец Сергий, радонежский игумен, чье слово свесит на Москве поболе великокняжеского, тоже против него! Теперь, после смерти Дмитрия, Пимен уже не усидит на престоле!

– Ежели нас самих фряги или франки не заставят вновь усадить Пимена на престол митрополитов русских! – со вздохом подытожил Антоний.

Настала тишина. Оба думали об одном и том же. О гибели Византии и надеждах на далекую, подчиненную хану-мусульманину страну, страну-призрак, как казалось Антонию в отдалении, ничтожно малую, затерянную в лесах, а на севере упирающуюся в страшное Ледовитое море, где полгода ночь и по небу ходят зловещие сполохи… Где пьют свежую кровь, а ездят на оленях и собаках вместо лошадей… И в эту страну поверить тут, в кипении человеческих множеств, где сталкиваются купцы из самых разных земель, где веет историей и гордая София по-прежнему вздымает свой каменный купол, созданный нечеловеческим гением прежних, великих веков!

Но где обширные владения этой столицы мира? Где Азия? Где острова? Где грозный некогда флот, где армии, когда-то доблестные, а ныне послушно ходящие под рукою османов? Надеяться можно только на чудо или на Литву и еще на далекую Русь!

Антоний вздохнул. Киприан упорно верит в нее! Однако оттуда приезжают упорные и деловитые люди, настырные, жаждущие добиться своего, дружные в беде и смелые перед опасностью. Быть может, в отдалении времен Киприан и окажется прав!

Антоний снова вздохнул. Синклитиков переубедить будет трудно! Но ведь не копи царя Соломона у этого Пимена! И к тому же для суда над ним возможно набрать иных, неподкупленных. (Слово «неподкупных» не выговорилось им.)

– Баешь, не явится на суд? – вопросил он, подымая очи на Киприана.

– Не ведаю! Но мыслю тако, – честно отмолвил Киприан.

– Ну что ж! – Антоний вздохнул снова. – Пошлю ему грамоту с позовницами, да прибудет сюда!

Что произойдет, когда давно уже низложенный Пимен прибудет в Константинополь, Антонию было далеко не ясно.

Глава двадцать шестая

К тайной радости Киприана и к величайшему огорчению Федора, Пимен на судилище не прибыл, вместо себя отправив послание, где требовал охранной грамоты от самого императора.

Требование было премного нелепым и принадлежало явно человеку, находящемуся не в себе. Послы Антония дипломатично ответили Пимену, что таковая просьба не входит в компетенцию патриарха и собора.

Вторично явившимся посланцам Пимен возразил, что не придет к патриарху, пока не увидит, как тот его величает…

За эти дни пустопорожней волокиты и пересылок от Пимена сбежал архимандрит Сергий Азаков и, явившись в Продром, прямо заявил, что на соборе будет свидетельствовать против Пимена и требовать его низложения.

Заканчивался июль. На рынках бойко торговали свежими овощами и фруктами. У городских стен останавливались на продажу стада пушистых рыже-белых овец.

В конце концов Антоний решился созвать собор и в половине августа, переговорив с турецкой администрацией, послал третье, последнее посольство к Пимену, после коего появившийся русский иерарх мог быть низложен в его отсутствие.

Церковные бояре, логофет диакон Михаил Анарь и референд диакон Дмитрий Марула, нарочито избранные Антонием, переправившись через пролив в сопровождении немногих слуг, пешком поднялись на гору. Пимен, порастерявший слуг и безоружный, увидев позовщиков, бросился бежать. Он бежал, тяжело дыша, с почти закрытыми, сошедшими в щелки глазами, бежал вдоль невысокой монастырской стены, посланцы же патриарха, подобрав полы долгих подрясников, бежали за ним. Зрелище было позорное и крайне нелепое.

Беглого митрополита тяжко дышавшие Анарь с Марулой наконец загнали в угол двора, начали говорить, но он смотрел на них совершенно белыми глазами, трясясь всеми членами, явно ничего не понимал и только дергался, порываясь убежать вновь. В анналах патриархии было записано после, что Пимен показался позовщикам «убо абие болезнию слежати, и дрожя, и огня исполнену, и ниже мало мощи от зыбания и от одержащая его болезни, вся подвижа суставы, семо и овамо нося и обдержим», – не очень понятная в древнерусском переводе, но достаточно яркая картина!

Собор и суд состоялись в конце концов в отсутствие Пимена. Против него в качестве свидетелей Киприана выступили, почитай, все. Федор Симоновский громогласно объявил синклиту о мучениях своих, представив в свидетели Ивана Федорова. Подкупленные Пименом синклитики, ведая, что русский митрополит, кажется, сошел с ума, молчали, не вступая в дело. И словом, решение об окончательном низложении Пимена стало единогласным, и даже об отлучении его от церкви, яко злодея и убийцы. Да «отнюду же ни мест ответу обрящет когда, ниже надежди будущаго установлениа когда, но будет во всемь своемь животе извержен и посвящен». Постановили вернуть ограбленным Пименом людям «их стяжания» и прежде всего возвратить епископу Федору все отобранное у него в Кафе, а митрополиту Киприану передать церковное имущество – митрополичий посох, печать, сосуды и книги, привезенные Пименом с собою. Русичи тотчас, не стряпая, засобирались домой.

Грамота эта была составлена и подписана уже в начале сентября месяца, а одиннадцатого сентября, будучи в Халкидоне, болящий Пимен скончался. Тело его привезли в Константинополь, но положили вне города, противу Галаты, на генуэзском берегу, у церкви Иоанна Предтечи.

Так окончил свои дни этот человек, кого не можно пожалеть, ни посочувствовать ему, вознесенный к власти собственным вожделением и упрямством великого князя Дмитрия и который в конце концов «ниспроверже живот свой зле» – как надлежит погибать всякому, отступившему от заповедей Христовых.

Киприан тронулся в путь на Москву первого октября.

Часть пятая

Глава первая

Как утверждаться на престоле? Да, ты сын и наследник (как, впрочем, и твои братья, как и двоюродный дядя, Владимир Андреич).

Да, конечно, отец и покойный митрополит Алексий содеяли тебя единственным наследником власти. Но что такое нераздельная власть? Ведь все прочие князья, в том числе и великие, рано или поздно обязаны будут подчиняться тебе, чего они не хотят и не захотят никогда!

А все бояре, ждущие твоей твердости или, напротив, послаблений? А купцы, посад, фряги, Великий Новгород, Орда и Литва? Доселева не понятый Витовт?

Так как же удержаться на престоле, Боже мой!

Похороны батюшки прошли пристойно. Мать убивалась так, что взаболь боялись за ее жизнь. Народ плакал неложно, и это было паче всякой иной хвалы.

После сидели с Данилою Феофанычсм, решая, как пристойнее удалить Федора Свибла, взявшего великую власть при отце, дабы не огорчить излиха иных бояр. В Думе одних Акинфычей целый полк! Данило перечислял боярские роды. Выясняли, кто безусловно станет за нового князя и за новый наряд власти, завещанный владыкой Алексием.

Теперь надобно было слать и Тохтамышу с поминками – да утвердит на столе. Надо было… А Соня? Не потянет ли его Витовтова дочь в католичество? Василий решительно встряхивает головою: как только приедет в Москву, окрестим по православному обряду, и никаких францисканцев даже на порог не пускать! И ляшских панов, что понаехали с ним, удалить надобно поскорее!

Из глубокой задумчивости его вывел боярин Боклемиш, опрятно засунувший голову в дверь:

– Батюшка! Игумен Сергий к тебе!

– Пусти! – Василий, одергивая на себе рубаху (парчовый зипун скинул давеча на руки слуге), пошел встречу знаменитому игумену. Слуга, коему он показал рукою на столешню, тотчас бросился за питьем и закусками. «Прежде так яро не бегали!» – отметил про себя Василий, кидая в спину холопу: – Постное!

Впрочем, Сергий, обретя у князя накрытый стол, блюда с дорогою рыбой, грибами и хлебом, кувшины с различными квасами, так и не притронулся ни к чему.

Василий встретил Сергия в широких сенях. Тут же, при послужильцах и дворне, поклонился в ноги, принял благословение, поцеловал сухую, старческую длань. Было радостно унизить себя перед преподобным и тем самым словно бы сойти с одинокой, обдуваемой холодом отчуждения княжеской престольной высоты.

Когда проходили в горницу, оттуда с любопытно-испуганным лицом выпорхнула сенная боярышня, поправлявшая что-то на уже накрытом столе. Полураскрыв рот, оглянула Сергия с князем и исчезла.

Василий предложил старцу кресло, указал на накрытый стол.

– Помолимся Господу, сыне! – возразил негромко радонежский игумен.

Помолились, сели к столу. Василий с ожившим юношеским аппетитом взялся было за двоезубую вилку, но, заметив, что старец не приступает к трапезе, отложил вилку, слегка отодвинул тарель – не смущала бы вкусным запахом – и приготовился слушать.

Сергий действительно пришел к нему с наставлением, которое почел себя должным сделать, прежде чем отправиться в обратный путь.

– Избрали! – чуть усмехаясь, выговорил Василий. – Едиными усты! – сказал, чтобы только начать разговор.

– Избрал тебя Господь! – тихо поправил его Сергий. – Но помни всегда, что духовная власть выше власти земной. Не так, как у латинян, где папы воюют с цесарями, почасту и сами облачаясь в воинские доспехи, ибо Иисус рек: «Царство мое не от мира сего!» Но духовная власть выше власти земной в духе, выше благодатию, которую может излить на нас токмо она! В этом мире твоя власть выше всякой иной. Но и ответственность выше, ибо тебе придет отвечать пред высшим судией, пред самим Господом!

Сергий вздохнул, помолчал. В тишину, сгустившуюся еще более, высказал:

– Мы уходим! Ушел великий Алексий, ушел ныне и твой батюшка. Скончались или погибли на ратях иные многие, свидетели нашей молодости, соратники зрелых, дерзновенных лет. Скоро и мне ся придет отойти к престолу Его! Вам – нести этот крест. Вам – не дать угаснуть свече, зажженной пращурами. Вам хранить святыни и оберегать церковь Божию, ибо в ней – память, жизнь и спасение языка русского. Пимен, чай, уже не воротится из Константинополя. Тебе принять Киприана и жить с ним. И не забудь! Когда властители перестают понимать, что власть – это труд и властвовать – значит служить долгу и Господу, наступает конец. Конец всего – и властителей, и языка. Помни, что с успехами власти, с умножением земли и добра в деснице твоей умножатся и заботы властителя. Отдыха не будет! И ты сам не ищи отдыха. Господь уже дал тебе столько, сколько надобно, дабы жить и творить волю Его. Сего не забывай никогда! Усиливайся, трудись, по всяк час совершай потребное делу, но не заботь себя излиха утехами плоти, ни величанием, и гордынею, ни суесловием. Помни заповеди и высшую из них – заповедь любви! И молись…

Сергий говорил глухо, устало, глядя мимо лица Василия. Его лесные одинокие глаза, устремленные вдаль, посветлевшие и поголубевшие за последние годы, казались двумя озерами неведомой запредельной страны.

Василий чувствовал, что для троицкого игумена земные заботы – и великий стол, и власть – ничто, что он уже постиг нечто высшее, перед чем пышность церемоний, блеск оружия и стройные ряды воинств, роскошь и сила равно ничтожны. Он будто знал, что все это может обрушить в единый миг, едва пошатнет то вечное, что определяет само бытие царств и царей. И говорил он Василию из такого запредельного далека, остерегая и наставляя в земном, обыденном и суедневном, что порою становилось страшно и не верилось уже, что перед ликом этой беспредельной духовной силы возможны обычные земные радости, что продолжает что-то значить муравьиная суета земного бытия, какая живет и вскипает там, за стенами дворца, на посаде и в торгу, что где-то все так же бьют молоты по раскаленному железу, рассыпая снопы искр, едкую окалину и тяжелый железный чад, что где-то ладно постукивают топоры, вертится подобный гончарному кругу стан резчика, на котором обтачивают и полируют изделия из рыбьего зуба – моржового клыка и клыков тех неведомых, огромных, как бают, подземельных зверей, что привозят с далекого севера. Что где-то мнут кожи, треплют лен, где-то ткут, стуча набилками, где-то работают золотошвеи, где-то пекут хлеб и стряпают варево – до того все сущее казалось ничтожным и временным пред безмерною, фиолетово-пурпурною, как виделось ему, высотой!

«А что я содею, ежели Сергий повелит мне сейчас отречься от дочери Витовта? – подумалось вдруг Василию со страхом. – Что отвечу и возражу ли я ему?» И не нашел ответа.

На улице, когда он провожал преподобного, уже сгущалась прозрачная весенняя мгла.

– Останься! – попросил Василий.

Сергий безобидно отмотнул головой.

– Заночую в Симонове! – молвил он, и княжич покорно склонил голову, понимая, что Сергию будет лучше там, с собеседниками и друзьями, нежели здесь, среди чужой ему и суетной роскоши княжеского двора. Воротясь, прежде чем лечь, он долго молился, стоя перед иконами.

Глава вторая

Сразу навалились дела, колгота в Новгороде Великом, спор Бориса Кстиныча с сыновцами в Нижнем, материна болезнь, смутные вести из Орды (Тохтамыш отбыл на войну с Темер-Кутлуем!). А тут новый пожар Москвы. Кремник выгорел почти весь, хоть Василий содеял все, что мог, сам многажды бросаясь в огонь. Впрочем, то было, казалось, последнее испытание. Федор Кошка прислал радостного гонца: скачи в Володимер, едет посол Шихомат сажать тебя на престол!

И все-таки испытания не кончились. По возвращении в Москву Василий узнал, что дядя Владимир Андреич с сыном, боярами и казной уехал в Серпухов. Все приходило зачинать сызнова! И Соня не ехала! Передавали, Ягайло опять удерживает Витовта у себя.

В конце октября из Царьграда дошла весть о смерти Пимена и о поставлении Киприана. Москва строилась, торговала, гуляла, молилась в церквах, по субботам парилась в банях. Боярыни, как и посадские женки, сходились на «беседы» и «супрядки», судачили о семейных делах да вышивали золотом, и Василий гадал: по нраву ли будет Витовтовой дочери, избалованной пирами, танцами да рыцарскими ристаниями – «игрушками», такая жизнь?

Обрадовал Владимир Андреич, сам приехал мириться. Высказал:

– Батько Олексий, покойник, был прав! Должна быть единая власть на Руси! – Всплакнул. Без него на Москве померла матерь.

Город обрушил на него лавину радостных кликов и оглушительный трезвон всех московских колоколов.

Невдали от княжого дворца Киприан надумал вылезти из возка и пройти последние сажени пешком, и – к счастью. Новый великий князь встречал его тоже пеш и на улице. Киприан тут же благословил Василия, а за ним выстроившихся в очередь княжеских братьев и сестер. Опираясь на руку князя, взошел на крыльцо, где его приветствовала одетая в траур Евдокия, поднесшая митрополиту хлеб-соль. Мог ли он еще недавно даже надеяться на подобную встречу!

Уже в теремах Киприан почел нужным витиевато представить великому князю архиепископа Ростовского Федора.

– Истинного виновника и созиждителя встречи сей, премного пострадавшего во славу Божию!

Федор улыбнулся, а Василий содеял то, что оказалось лучше всего: нарушая чин и ряд, обнял и троекратно облобызал Федора, шепнув ему в ухо: «Дядя рад будет!» – разумея Сергия Радонежского. И Федор, измученный и постаревший лицом, в свою очередь с запозданием благословил великого князя.

Была служба, долгая и торжественная. Была трапеза. Киприан в тот же день утвердил новых епископов, получавших теперь хиротонию от него самого, поскольку Пименовы посвящения в сан были признаны незаконными. Евфросин Суздальский, Еремей Рязанский, Исаакий Черниговский и Брянский, Федос Туровский вкупе получали свое посвящение от Киприана, кроме одного Федора, уже получившего архиепископство из рук самого патриарха Антония.

Назавтра вечером, после всех обширных торжеств, смертельно усталые и счастливые, сидели тесною кучкой в теремах за княжеским столом. Василий только тут узнал обстоятельства злой гибели Пимена. Киприан, перед которым у Василия не было сердечных тайн, выговорил вполголоса, одному князю в особину:

– Тебе поклон от дочери Витовта, просила узнать, ждешь ли ты ее?

Василий, весь залившись жарким румянцем, благодарно сжал Киприанову руку.

С приездом митрополита все стало налаживаться как по волшебству, и даже новый пожар Москвы не нарушил доброго течения дел. Устроилось с Новгородом Великим. Пришла весть от Витовта, из Прусской земли, и теперь Василий, пославший своих бояр встречу, считал дни и часы до приезда Сони.

Бояре Василия с невестой возвратились из Пруссии глубокой осенью. В Новгороде, отдыхая после долгого и опасного пути, они стояли на Городище, и Софья, выпросившись у бояр, съездила на лодье в Новгород, походила по тесовым новгородским мостовым, уже покрытым снегом, разглядывая каменные церкви и рубленые узорчатые терема. Ни любопытство горожан, ни приветствия гостей торговых ее ничуть не смущали. Ходила, разглядывала, прикидывая, как ей будет править и жить в этой доселе незнакомой стране. В батюшкову надежду подчинить себе Василия, а с ним и всю Русь Софья не очень верила. У нее с гордостью, дорого обошедшейся впоследствии Московскому государству, соединялся практический ум и своеобразное понимание людей (благодаря чему она и не выбрала никого иного, кроме Василия!).

По заснеженным дорогам в запряженном шестериком возке, взлетающем на дорожных ухабах, в вихрях серебряной пыли она мчалась сквозь леса, леса и леса. И уже истомно стало от необозримых просторов никак не кончавшейся Северной Руси. Наконец достигли Твери, наконец переправились через еще не скованную льдом Волгу, наконец, наконец…

В Москву поезд прибыл первого декабря, в пост (венчаться можно было только после Святок), и Василий, не спавший в ожидании невесты последнюю ночь, встречал Софью со страхом – а вдруг она изменилась? А вдруг изменился он? И что тогда? Встречавший с пересохшим ртом, бледнея и краснея, принужден был затем ждать брачной ночи до окончания поста.

Соню он встретил за Москвою, на пути. Соскочив с коня прямо в сугроб, пошел с падающим сердцем к остановившемуся средь дороги возку. Кони ярились, рыли копытами снег, из возков и саней высовывались любопытные головы. Василий властно махнул рукою: скройтесь! Двери возка отворились. Соня в куньей шубке мягко соскочила на снег, глянула на него, улыбаясь. Ее серые глаза углубились и потемнели, заметнее стала грудь, раздались плечи. Уже почти и не девушка, а зрелая женщина стояла перед ним, и Василий смотрел на нее, чуя, как волны жара ходят у него по лицу, смотрел, пытаясь связать ту, прежнюю Соню с нынешней.

– Не узнал? – вымолвила она насмешливо. – А я враз узнала! Ты не изменился ничуть. Все такой же мальчик!

У Василия раздулись ноздри, захотелось схватить ее в охапку и швырнуть в снег. Но Соня сделала шаг, еще шаг и, строго глянув, взявши его за предплечья, притянула к себе.

– Целуй! – сказала она и сама поцеловала его взасос, долго-долго, так что дыхание перехватило, невзирая на слуг, холопов, на сенных девушек, ратников и бояр.

Василий на миг закрыл глаза, вспомнил опять ту скирду и ее тогдашние шалые глаза и отбивающиеся руки.

– Изменилась, да? – спросила она грудным, слегка хрипловатым, прежним голосом. – Все думала о тебе! – добавила с легким упреком, поднося его ладони к своим щекам.

Василий стоял, все больше и больше узнавая ее прежнюю. В голове вертелся какой-то огненно-праздничный вихрь. Он еще ничего толком не понимал, не чуял, но Соня уже поняла все. Протянула свою ладошку, коснулась его щеки.

– Возмужал! – сказала. – Уже не мальчик, великий князь! – прибавила уважительно, заглядывая ему в глаза, а Василий именно теперь почуял себя перед нею глупым до того, что впору было заплакать. – У вас пост? – вновь вопросила она, – Ничего! Ты мне пока Москву покажешь и познакомишь с твоими родными!

И только когда она уже повернулась к нему спиной и взялась за рукояти дверей, собираясь влезать в возок, он понял, что любит ее по-прежнему, и, оттолкнув слугу, кинулся к ней помочь. Поднял, не чуя тяжести, замедлив движение рук, а она опять, полуобернувшись к нему, насмешливо молвила:

– Прощай до Москвы!

Дверцы возка захлопнулись, Князь, справившись с собою, вдел ногу в стремя, взмыл в седло, круто заворотил коня. Морозный ветер бил ему в лицо, остужая щеки, а он скакал и повторял одно, убеждая себя и все еще не веря: «Люблю, люблю, люблю!»

Глава третья

Киприан, усевшись на вожделенный владимирский стол, проявил энергию, не свойственную его возрасту. Помимо дел церковных, зело запутанных (иные попы, ставленные Пименом по мзде, не разумели и грамоте. Таковых приходилось лишать сана и отправлять либо в мир, либо послушниками в монастыри), помимо исправления литургии, перевода греческих книг, помимо сочинения жития митрополита Петра, Киприан вникал во все хозяйственные заботы, шерстил данщиков, твердою рукою подавляя возникающий ропот, собирал недоданное за прошедший год, тут же щедро помогал князю восстанавливать погоревшую Москву, служил обедни, поставлял попов, крестил боярских и княжеских чад, отпевал сановитых покойников, заботил себя росписью и украшением московских и владимирских храмов.

Ивану Федорову, дабы не потерять прибыльного места владычного данщика, приходилось сутками не слезать с седла, мотаясь с поручениями Киприана по всей волостке. Он только крякал, соображая, что при Пимене было ему легче во сто крат. Тем паче новый владыка затеял мену селами с князем Василием, и приходило объезжать все эти села, успокаивая народ. Не успели избыть ту беду, а Киприан уже кивает Ивану Федорову:

– Готовься! Скоро должно будет нам с тобою ехать в Тверь, неспокойно тамо!

У Ивана, мыслившего побыть дома, сердце упало: опять скакать невестимо куда! Но Киприан, словно не замечая угрюмости своего данщика, а быть может, и впрямь не замечая, вдруг выговорил, широко улыбнувшись:

– Видал, како Феофан подписал «Сошествие Духа Святого на апостолов» в Успенье? Поглянь! Дивная красота!

Отпустив Ивана и тут же почти забыв о нем, Киприан крепко растер руками виски и подглазья, мысля, что чересполосицу княжеских и владычных сел оставлять не след, и надобно написать грамоту игумену Сергию, и надобно посетить весною владычные села под Владимиром, и надобно увеличить число переписчиков книг… Он уставал и вместе с тем не чуял усталости: так долго он ждал и столь невероятно многое ему предстояло содеять!

Русичи нравились ему своею деловою хваткой и тем, что, берясь за дело, никогда не топили его, как нынешние греки, в ворохе бюрократической волокиты, бесконечных взятках и отписках, перекладываньях ответственности с одних плеч на другие, во всем том, что с роковою неизбежностью сопровождает одряхление государств. Он и сам помолодел здесь, среди этого молодого народа, не ведающего молодости своей, как иные не ведают своей старости. Киприан вновь достал, привстав, свое сочинение о Митяе. Любовно разогнул листы, перечел с удовольствием удавшиеся ему внешне похвальные, а внутренне полные яду строки, рассмеялся, закрыл книгу, подумав, что можно рукопись уже теперь отдать переписчику, а потом предложить на прочтение князю… Не то же ли самое получилось и с Пименом! Нет, прав Господь, предложивший его, Киприана, в духовные наставники этой некогда великой и, будем надеяться, вновь подымающейся к величию страны! Ибо исчезни Русь – и исчезнет, истает освященное православие, не устоит, не сохранит себя ни под мусульманским полумесяцем, ни под латинским крестом, и с ним исчезнут истинные заветы Спасителя, гаснущие днесь даже в бывшей колыбели православия – Византии!

Он достал чистый лист александрийской бумаги, взял из чернильницы, осторожно стряхнув лишние капли, новое заточенное лебединое перо и начал писать послание Сергию, приглашая преподобного для душеполезной беседы на Москву.

Послания свои Киприан сочинял всегда сам, отнюдь не поручая дела сего владычному секретарю, дьякону святого Богоявления, который сейчас по неотступному требованию Киприана упорно изучал греческую молвь.

Сергий тревожил Киприана. Он был представителем той, прежней эпохи, личным другом владыки Алексия, и уже это одно пролагало незримую грань меж ним и Киприаном. И Федор, племянник радонежского игумена, премногую пользу принес Киприанову делу, да! Да! И все же… И потом, эта популярность Сергия в Русской земле, несовместная с саном простого провинциального игумена. Да, он, Киприан, понимает и это, но все же! Сам не признаваясь себе в том, Киприан завидовал известности Сергия, завидовал именно тому, что, не имея высокого сана, радонежский игумен духовно превосходил всех, даже самого митрополита Владимирского, каким стал ныне он, Киприан. И эту всеобщую славу преподобного, зиждимую единственно на духовном величии маститого старца, не можно было перебить ничем и никак, и даже подчинить себе не можно было! «Слушался ведь он Алексия! – раздраженно недоумевал Киприан. – Или и его не слушался? Отказался же он стать митрополитом русским заместо Митяя!» Этого Сергиева поступка Киприану было совсем не понять, иначе приходилось признать, что игумен Сергий стал святым уже при своей жизни, как Григорий Палама или Иоанн Златоуст. «Но ни великих речений, ни проповедей учительных не оставил он за собою!» – ярился Киприан в те мгновения, когда пытался отбросить от себя, яко наваждение некое, обескураживающее признание явленной Сергием святости, святости, при которой не нужны становят ни звания, ни власть, ни чины…

Киприан писал и думал, что да, конечно, Сергий придет к нему и будет глядеть и молчать и во сто крат лучше бы ему, Киприану, самому съездить к Сергию, поглядеть наконец на эту его лесную обитель, восстановленную после того давнего Тохтамышева разоренья, убедиться самому в действительной святости преподобного… Но долили дела, долили потребности устроения, «суета сует», без которой, увы, такожде не стоит церковь!

Он погрузился в грамоту, стараясь вообразить себе нынешнюю Сергиеву пустынь. Лес… Тишина… Звери по ночам подходят к ограде… Как они там живут? И почему к редким глаголам сего лесного пустынножителя прислушивается днесь вся страна? И что он такое сказал, что годилось бы быть занесенным в скрижали истории?

Киприан не понимал в Сергии главного: что отнюдь не словом, но неукоснительными примерами своего жития и духовною силою воздействует Сергий на ближних и дальних русичей. Человек книжной культуры, всего лишь в прошлом году переписавший «Лествицу» Иоанна Синайского, Киприан вне писаного слова не мог представить себе духовное подвижничество, ибо от всех ведь великих отцов церкви остались писаные глаголы! Ежели не сборники их собственных поучений и «слов», то хотя бы жития, запечатлевшие подвиги сих предстателей за ны перед престолом Всевышнего Судии!

Он дописал грамоту, позвонил в колокольчик, велел секретарю переписать ее и тотчас отослать. Откинувшись в креслице, посидел, мгновенно расслабясь и полузакрывши глаза. В Твери становило все хуже и хуже! Приходило что-то предпринимать, дабы сохранить митрополию нерушимой. А тут неотвратимо накатывали дела нижегородские, а тут пакость совершилась на Вятке, а тут надобно ублаготворять наезжих за милостынею греческих митрополитов, дабы не раздражить патриарха Антония… А тут доносят о нестроениях в Подолии, где латиняне закрывают православные церкви… А тут в Великом Новгороде порешили не давать судебных пошлин митрополиту, и надобно было направляться туда… Ну и где же тут было ему самому ехать в далекую Сергиеву пустынь!

Глава четвертая

Киприановы «зазнобы» относительно Сергия были подогреты еще и тем, что вызванный им из Нижнего изограф Феофан в отличие от него, Киприана, с Сергием повстречаться сумел и даже, как передавали, подружился.

Встреча их, впрочем, произошла вполне не намеренно. Феофан Грек зашел в Симоново, поскольку прознал, что у тамошних изографов имелась кончившаяся у них с Данилою Черным синопийская земля.

Знатного византийского изографа попросили обождать в настоятельской келье, и тут-то он нос к носу столкнулся с маститым старцем в дорожной сряде, что свободно, почти по-хозяйски сидел на лавке, видимо отдыхая с пути.

Послушник, совершивший оплошку, кинулся было отвести Феофана в иной покой, но Сергий мягким мановением руки молча заставил служителя вспятить и закрыть дверь. С минуту они немо смотрели друг на друга.

– Не ошибусь, предположив, что предо мною тот знатный гречин, о коем бает вся Москва? – с веселыми искрами в глазах высказал Сергий.

Феофан отмолвил, слегка зарозовев:

– Я же, в свой черед, навряд ошибусь, признавши, что предо мною такожде известный всем и повсюду игумен Сергий из города Радонежа?

Оба рассмеялись. И уже когда служка взошел с блюдом еды, предназначенной Сергию, два знатных мужа вели оживленную беседу, и служка, даже не дождав Сергиева знака, поспешил выставить второй прибор для греческого мастера.

Сергий сидел, довольно улыбаясь, словно старый мудрый кот. У Феофана тоже было несвойственное ему выражение лица: обычная угрюмость и морщь чела ушли без остатка, брови как бы удивленно поднялись вверх, и он почасту смеялся, закидывая голову.

Речь шла сперва о Новгороде, о Машковых, о покойном Пимене и Дионисии, о частых переездах мастера из града в град, об учениках, о смешных событиях в жизни того и другого. Старые ли друзья после долгой разлуки встречаются или духовно близкие люди, разговор у них каждый раз идет по одной и той же стезе, гениально прочувствованной и изображенной Пушкиным, для всех и на все времена:

Приди! Огнем волшебного рассказа

Сердечные преданья оживи.

Поговорим о бурных днях Кавказа,

О Шиллере, о славе, о любви.

Так вот Сергий с Феофаном, позабыв на время о скорбях и труднотах, даже о возрасте своем позабыв, беседовали сперва о недавних событиях государств Руси, Литвы и далекой Византии, потом незаметно перешли к искусству стенописи, и тут Сергий больше внимал, чем говорил, и потом уже перешли к личному – судьбе того и другого.

– Что может быть вечным? – вздыхает Феофан. – Я зрел пожары ваших городов… Да и без пожаров! Придет час, когда сии московские храмы окажут малы и ветхи и пойдут на слом, дабы воздвигнуть большее и величайшее их! И так везде и повсюду! Нам токмо мнится, что запечатленное нами – в камне ли, бронзе или живописи – переживет века! Многое ли осталось и там, у нас, от древних, от Омировых времен? Художества не удержать ничем, ежели исчезают знатцы и меняется вера! Бесермены разрушат все зримое, и даже то, что пощажено нами и сохранилось от древних столетий, они обратят в прах! И сколь ничтожны мы, мнящие, что создаем вечное, и сколь порою ничтожен кажусь себе я сам, дерзающий спорить с вечностью! Твоя судьба, Сергие, возвышеннее моей, ибо память потомков крепче красок и камени!

– Память также ущербна и также преходяща с течением лет! – задумчиво отвечает Сергий. – Все проходит! И как знать, быть может, и в этом такожде неизреченная мудрость Творца! Без смены и обновления нет и движения. Наш тварный мир умер бы, ежели бы оставался бессмертным. Порой это скорбно понимать, а порою – радостно. Новая юность вселяет надежды! Недаром старики так любят детей, а дети так доверчивы к старости. Обновляется все в этом мире! А память… Память первее всего сохранена в обрядах. Не храмы, но обряды – это, пожалуй, самое прочное из всего, созданного нами, людьми, за протекшие столетия! Не мыслишь ли ты, что уже сама уверенность в том, что тебя похоронят так же точно, как и тьмы тем умерших прежде, так же отпоют и оплачут, так же вырубят домовину и водрузят крест, уже несколько примиряет человека со смертью?

А то, что мы не ведаем ничего о том мире, куда уходим в свой черед, быть может, тоже хорошо! А ведали мы об этом нашем мире, когда рождались на свет? И надобно ли ведать грядущее? Ведь с подобным знанием наперед своей судьбы станет невозможно жить! Мы враз потеряем свободу воли, драгоценный дар, врученный нам Господом! Жить и творить надобно так, словно впереди у тебя вечность. А к смерти надобно быть готовым по всяк час!

– Река времен! – произносит Феофан, отуманясь взором.

– Да, река времен! И когда мы уже все знаем наперед, надобно уходить из жизни!

– Уход труден!

– Уход труден всегда! Причем порою молодость легче расстается с этой жизнью, чем старость, хотя должно бы быть наоборот. Скажи, Феофан! – Сергий поднял осерьезненный взгляд на грека. – Тебе не блазнит воротить на родину свою? Хотя бы перед смертью?

Феофан долго молчал, прикрывши глаза.

– Порою долит! Понт… Оливы… Запах лавра… Но подумаю так – и понимаю, что там меня теперь никто не ждет, что я уже тут, на Руси! А там стал бы тосковать об этих борах, метелях, о вашей золотой осени… Моя родина ныне здесь, на Руси, а не где-то там, где я ныне буду токмо захожим странником! Я и на погляд не желал бы явиться во град Константина, столь многое, по рассказам, исчезло и опростело в вечном городе! Не хочу разрушить воспоминания своего! Наверно, родина там, где твой труд и где ты крепко занадобился людям… Я понял, какой вы народ, когда из Кафы приехал в Нижний и первая же баба, которую я попросил продать мне еды, накормила нас, как бают на Руси, «от сердца», напоила, помнится, молоком и даже обиделась, когда я похотел предложить ей плату: дорожного, мол, человека грех не приветить! А сейчас – сейчас я не чувствую себя на Руси чужим… Да и писать так, как я пишу ныне, я бы там не смог! Нынче я даже думаю про себя иногда русскою молвью! – прибавил он, воздохнув.

– В этом я могу понять тебя, ибо в молодости перебрался из одного княжества в другое, из Ростова в Радонеж… Хоть мне и не приходило учить чужой язык. И потом, я был моложе тебя в ту пору, всего лишь отроком, ты же приехал к нам уже зрелым мужем… Не ведаю, как степняки привыкают к нашей жизни! Однако привыкают! Меняют веру, поступают в русскую службу, женятся… Да и целые народы: меряне, мордва, мурома, весь, черные клобуки, берендеи – те еще с прежних, киевских времен! – становятся русичами… А мой ученик Афанасий уехал жить к вам, в Царьград… Я всегда стремился понять, как это происходит? А тысячи уведенных в полон да и оставших там? Колико у татаринов русских жен! И ведь в конце концов не возникает некоего безымянного народа! На Руси от смешанных браков родятся русичи, в татарах – татары. Иногда это к хорошу, иногда к худу – трудно понять! У нас с вами, греками, хоть вера одна! А ежели надобно переменить веру? Как тот же Витовт? Что происходит с таким?

Сергий смолк, и оба подумали о Витовтовой дочери, и оба промолчали. Ибо здесь начинался великий вопрос о пастырях народов и о том, могут ли они быть из чужой земли и языка чужого. И что тогда – какую благостыню или какое зло возмогут принести народу, над коим их судьба вознесла быть владыками? Древний и поныне неразрешимый вопрос! И Феофан предпочел воротиться к прежнему рассуждению о времени и судьбе.

– Тебе, Сергие, внятно что-то иное, чем всем нам. Ты живешь вне времени и будешь жить вечно, даже и после смерти своей. То, что с тобой, останется жить на земле. Мне же некому передавать свою боль, свою страсть, свой талан, врученный мне Господом!

– Будет Андрей Рублев! Будут и иные!

– Все одно! Будут иные и будет иное! Вот почему я спешу и мучаю себя. За мной – умирающая Византия. А за тобой – молодая, грядущая к деяниям и славе страна. Тебе жить вместе с ней!

– Не ведаю. Исполняю долг, завещанный мне Вершителем сил. По-видимому, труд мой угоден Господу.

– Были знаменья?

– Да.

Феофан молча достал с полицы темную оплетенную глиняную бутыль. Налил себе греческого, почти черного вина, отдающего смолой. Сергий покачал головою:

– Мне квасу!

Они подняли наполненные чары, поглядели друг другу в глаза, выпили.

– Труд во славу Господа не напрасен ничей! – сказал Сергий.

Грек сумрачно поглядел на него, затрудненно кивнул. Отмолвил спустя время:

– Верю, что ты не утешаешь меня, а речешь правду! – помедлив, потянулся вновь к бутыли с вином.

– Я всякий труд творил с радостью! – тихо домолвил Сергий. – Как только человек теряет радость труда, он начинает злиться. Мужик, когда ему неохота пахать землю, творить свой труд, – бьет лошадь. Бьет жену, когда перестает ее жалеть. То же и со всяким людиной, до князя самого. Когда тот забывает о делах государства ради роскошей и утех плоти, когда перестает любить свой княжеский труд, тогда крушится и сама держава, сама власть.

И я боюсь одного в грядущих веках: чтобы игемоны церковные не стали такими, как Пимен, а правители Русской земли не сделались схожими с нынешним Палеологом, коему завлечь новую юбку становит важнее судьбы византийского престола. Кто направит властителя, егда не будет духовного вождя, схожего с Алексием?! Вот о чем моя единая дума и печаль!

– Надобны еще и такие, как ты! – отозвался Феофан.

– Такие, как я, будут, – подумав, возразил Сергий, – но ежели при том не станет таких, как Алексий, как им пробиться к престолу? А за грехи властителей расплачивается целый народ!

Они вновь поглядели в глаза друг другу, два человека, для которых понятия Родина и Бог были важнее их собственной судьбы. Два человека, готовых и способных на высочайшую жертвенность, доступную духовному существу в этом бренном и тварном мире, где рядом с великим соседит малое и где сосуществуют столь отличные друг от друга люди, что с трудом верится подчас, что это существа единой породы, равно созданные высшею силой творения и равно наделенные грозным даром Вседержителя – свободою воли.

– Отроком я представлял себе пустыню рыжей и жаркой. И сухой. А Федор много сказывал о Царьграде. Расскажи, как там у вас? – попросил Сергий.

– Рыжей и сухой! – повторил задумчиво Грек. – Я не был в Палестине. У нас же – горы и горные долины меж них. Мне легче живописать красками, чем словами!

– Я слышал, ты много разного речешь о вере яко философ, и даже во время работы своей!

– То иное! – возразил Грек. – Тамо я учитель и как бы пророк, с тобою же чувствую себя робким учеником, притекшим к мудрому старцу в жажде истины. Но попробую рассказать тебе о том, что зрел сам и чего не видел ты!

Архиепископ Федор вступил в палату как раз в тот час, когда Феофан сказывал о Византии. Оба враз поглядели на него, и знаменитый иерарх почуял вдруг себя мальчишкой-невежею, нарушившим разговор взрослых мужей. Он опрятно, дабы не нарушить разговора, уселся на лавку подале от собеседующих, около дверей, и слушал безотрывно, ибо Царьград, виденный им самим, и Царьград, о коем сказывал днесь Феофан, слишком отличались друг от друга. И только уж когда речь зашла о делах нынешних, о последнем Палеологе и унии с Римом, позволил себе возвысить голос, и то со опрятством, дабы не перебить ни того ни другого из собеседующих.

Оба, и Сергий и Феофан, не ведали еще, расставаясь, что это их первая и последняя встреча. Сергий больше так и не побывал на Москве, а Феофана одолели дела. В летнюю пору они с Данилою Черным работали в Коломне, расписывая тамошний собор. И до Троицы, как хотел, Феофан Грек так и не добрался, хотя и задумывал о том не по раз.

Глава пятая

Год от Рождества Христова 1392-й был богат значительными смертями.

…Только что отошли похороны греческого митрополита. Да и без того на Страстной ни шуток, ни смеха не бывает. В церкви хотя и людно, но стоит рабочая, сосредоточенная тишина. Закопченная с прошлогоднего пожара стена покрыта ровными рядами глубоких насечек, которые издали кажутся чередою белых заплат. Приглядевшись, видно, что это не заплаты, а углубления, что белое – цвет старой обмазки, а в середине каждой ямки яснеет розовая точка, там, где резец дошел до самой стены. В храме временно прекращена служба. Неснятые иконы иконостасных рядов, высокие медные посеребренные стоянцы и даже серебряные лампады, подвешенные перед иконами, закутаны в серый холст. Холстом от каменной пыли прикрыты престол и жертвенник. Каменной и известковою крошкой покрыт пол, выложенный разноцветною, желтою и зеленою поливною плиткой и укрытый рогожами. В разных местах храма скребут краскотерки, стекает влажная цветная жижа, которую тут же превращают в краску.

Изограф, «живописец изящен», как его ныне именуют на Москве, Феофан Грек, высокий, сухой, с буйною копною волос, густобородый (борода – чернь с серебром), чем-то похожий на Иоанна Предтечу, как его пишут – «в одежде из верблюжьего волоса», стоит с кистью в руках, щурится, примериваясь к стене, покрытой на два взмаха рук сырою лощеною штукатуркой. За ним и рядом – толпа учеников, подмастерьев, просто глядельщиков, набежавших из Чудова монастыря. Среди присных – возмужавший за протекшее десятилетие Андрей Рублев. Сын старого Рубеля уже принял постриг, отвергнув все робкие материны подходы относительно женитьбы и будущих внучат. Теперь Андрей работает вместе с Феофаном. Он столь же молчалив, как и в отрочестве, все тот же полыхающий румянец юности является иногда на его бледном лице, но кисть в его руке уже не дрожит, как когда-то, и опытные мастера иконного письма начинают все чаще поглядывать на него с опасливым уважением.

Тут же и Епифаний, донельзя счастливый тем, что знаменитый грек вновь на Москве и тотчас признал его, Епифания, и не чурается беседы с ним, хоть он и мало продвинулся в живописном умении, все более и более склоняясь к хитрости книжной, «плетению словес», как когда-то назовут украсы литературного стиля владимирских и московских книжников их далекие потомки.

Чуть позже в церковь зайдет воротившийся из Царьграда этой осенью Игнатий, доселе не встречавшийся еще с маститым греческим изографом.

Тишина. В тишине особенно отчетливо звучит поучающий голос Феофана:

– Ежели пишешь по переводу, то линия мертва! Она должна играть, петь, говорить, исчезать и являться. Она и знак и ничто, иногда линии нет, есть цвет и свет, одно лишь пламя! Живопись – суть загляд в запредельное! Это окно в тот мир! Не подобие! Не напоминание об ином, невыразимом, а сама высшая правда! Не люди явлены нам здесь, но божества! Не сей мир, но явленное око того мира! Не сей свет, который является мраком пред тем неземным, не свет фаворский – свет немерцающий!

Феофан говорит и пишет. Высокое свечное пламя в стоянцах чуть вздрагивает от взмахов его долгих, ухватистых рук. Феофан доволен. Доволен известью, заложенной в ямы еще при митрополите Алексии и потому выдержанной на совесть, доволен работою учеников. Он щурится, делает шаг назад, стоит, смотрит. Когда пишешь охрою по стене, нельзя наврать даже на волос, охру уже не смоешь со стены. Дабы исправить что-либо, надо сбивать весь окрашенный слой и заново обмазывать стену. Потому рука мастера должна быть безошибочной, и ученики почти со страхом взирают на то, как небрежно бросает Феофан резкими взмахами удары кисти по глади стены. Получаются пятна, почти потеки, но вот он берет иную кисть, малую, окунает ее в санкирь, и происходит чудо: на размытом пятне подмалевки резким очерком угловатых, судорожных, капризно изогнутых мазков возникает рука, и не просто рука – рука с тонкостными перстами, стремительно-выразительная, указующая.

– Вот! – Феофан вновь отступает, щурясь, смолкает на миг.

Кто-то из толпы, не то вопрошая, не то тщась показать, что и он не лыком шит, робко подымая голос, замечает в ответ Феофану, что в Византии греки делают мозаики и там свет – это мозаичное золото, оно сверкает, светит как бы само. «Вот ежели бы и у нас…»

– Мозаика того не передаст! – строго отвергает Феофан. – Должно писать вапою! В мозаике золото являет свет, но и токмо золото! В живописи мочно заставить светиться саму плоть, по слову преподобного Паламы, явить духовное сияние, зримое смертными очами!

Феофан встряхивает своей украшенной сединою гривой, подходит к Андрею Рублеву, становится у него за спиной, долго молчит. Потом, легко коснувшись пальцами плеча Андрея, останавливает его, берет кисть и двумя энергичными мазками выправляет складки гиматия:

– Вот так!

Андрей смотрит молча, потом согласно кивает, берет кисть из рук наставника и продолжает работать, что-то поняв и усвоив про себя.

Феофан глядит, супясь, потом говорит негромко ему, не для толпы:

– У тебя святые словно плавают в аэре! Но, быть может, это и нужно!

Андрей, медленно румянясь, склоняет голову. Учитель угадал и, кажется, одобрил его.

– Ты почти не делаешь замечаний, учитель! – вмешивается Епифаний. – Андрею вот ты и слова не сказал за весь день!

– Не все мочно выразить словом, Епифаний! – возражает грек. – Иное, невыразимое, я могу лишь указать! Талан приходит от Господа, свыше! Человек, как в той притче, лишь держатель таланта, и его долг токмо в одном – не зарывать в землю того, что вручено Господом.

И вновь Феофан обращается к разнообразно одетой толпе. Подрясники духовной братии мешаются со свитами и сарафанами мирян, посадских изографов, набежавших поглядеть и послушать знаменитого мастера.

– Исихия! – кричит Феофан. – Труднота преодоления страстей! Аскеза! Иссохшая плоть в духовном стремлении! Столпники! Мученики! Ратоборцы! Зри и чти, яко наступают последние времена, и должно победить в себе земное естество! Приуготовить себя к суду Господню!

Епифаний, с восторгом глядя на учителя, в свой черед поднимает голос, говоря, что конец мира уже близко, ибо грядет через столетие, с окончанием седьмой тысячи лет, и даже Пасхалии составлены до сего срока.

Но Феофан решительно трясет своей львиною гривою:

– О конце мира рекли еще подвижники первых веков! Знаем ли мы сроки, предуказанные Господом? Когда, скажи, был явлен Спаситель? Да, ты скажешь, тогда-то, рожден Девой Марией в пещере, по пути в Вифлеем. Но чти: предвечно рождается! Духовное вне времени есть! Перед веками нашей земной жизни! И постоянно! Всегда! Спаситель токмо явлен во плоти из чрева Девы Марии для нас, в нашем мире! Но предвечно, всегда, постоянно рождается сын от отца, свет от света истинного, и возможет явить себя по всяк час, как и Богоматерь, не раз и не два являвшаяся праведным! Дак можем ли мы назвать день и час, век или тысячелетие, когда ся свершит Страшный суд? Ведаем ли мы сие? Не должно ли сказать, что суд творится всегда, вне нашего земного времени, вне наших лет, и потому всегда, во всяк час сам праведник должен приуготовлять себя к суду пред престолом Господа? Не о том ли должно писать и нам, знаменуя храмы Божии?

– Дак, стало, Пантократор в куполе… – начал было Епифаний, блестящими, обожающими глазами взирая на боготворимого мастера.

– Да, да! – резко отмолвил Феофан, энергично встряхивая головой. – Воистину! Пантократор – судия, и Спас в силах, Спас на престоле – судия такожде! И суд идет, и суд непрестанен, и непрестанно делание для Господа! Непрестанен труд праведников, предстоящих за ны пред престолом Его!

За спиною художника послышалось осторожное шевеление, сперва не замеченное Феофаном. Толпа глядельщиков раздалась почтительно, многие, доселе внимавшие мастеру, заоглядывались, робко теснясь.

– Приветствую тебя, мастер! – раздалось отчетистое греческое приветствие, и Феофан обернулся, сперва недоуменно, потом с промельком улыбки на суровом, иконописном лице. Перед ним, улыбаясь, стоял Киприан, только что незаметно вступивший в церковь в сопровождении ростовского архиепископа Федора и пермского епископа Стефана Храпа и троих владычных данщиков, которых Киприан таскал за собою по служебной надобности.

– Ты баешь, Господень дар художества приходит свыше и не нуждается даже и в словесном именовании? – живо продолжал Киприан по-гречески, отчего невольно разговор замкнулся между Феофаном и Киприаном с его спутниками.

Прочие, не зная греческого и из почтения к владыке, отступили посторонь, взирая с новым пиететом то на мастера, возвышенного в их глазах почтительным обращением к нему самого Киприана, то на владыку, который уже прославился как рачительный и въедливый хозяин, заставивший уважать себя даже возлюбленников покойного Пимена.

– Но надобна и школа, – мягко продолжал Киприан. – Зри, сколь многие научаются от тебя! И не так ли надлежит понимать притчу о талантах, которые ленивый и лукавый раб зарыл в землю?

– Да, я могу научить их мастерству! – возражает Феофан, тоже переходя на греческий. – Но высшему видению научить не можно. Оно приходит свыше, как благодать, и само является благодатью!

– Ну а как ты, побывавше в Константинополе, находишь теперь сию столицу православия и нашу Москву рядом с нею? – также улыбаясь и переходя на русскую молвь, вопрошает Киприан, обращаясь к Игнатию. – Каково суть наше художество по твоему разумению и сравнению?

Игнатий смешался, не ведая, что рещи. В живописи он разбирался плохо, понимая вместе с тем, что вопрос задан ему владыкой нарочито, ради предстоящих в храме.

– Град Константинов велик, и преогромен, и чудесен, и исхитрен зело разными украсами, – начинает он, взглядывая то на художника, то на владыку. – Но, мыслю, мастер сей ничем не уступит греческим.

– Ибо сам грек! – присовокупляет Киприан с улыбкой, безжалостно вопрошая: – А русские мастера?

– Не ведаю, владыко! – сдается наконец Игнатий, утирая невольный пот. – В художествах живописных не зело просвещен!

– Говорят, Мануил сел на царство? – вопросил Феофан, выводя Игнатия из трудности.

– О да! Пречудно и предивно видение! – радостно подхватил Игнатий, почуявший великую благодарность к мастеру, спасшему его от стыда.

Он тотчас начал сказывать. Поставление Мануила, свершившееся год назад, тут еще звучало новинкою. Игнатий сказывал, как показался Мануил, как облекся в кесарскую багряницу, описывал Софию, набитую всякого звания и языка глядельщиками, и уже полностью овладел вниманием присных.

Сам Феофан приодержал кисть, слушал, то хмурясь, то улыбаясь. Древний обряд показался ему ныне знаком нищеты великого города. Да! Мануил повторил все, вплоть до разрывания народом на куски дорогой «царской опоны», весь обряд венчания на царство, но от царства остался, почитай, один город Константинополь, съевший империю и ожидающий ныне неизбежного конца своего.

– Мы умираем! – сказал он сурово по-гречески, глядя Киприану в глаза. – Мы умираем все, и останься я в Константинополе, то не возмог бы писать так, как пишу здесь, где энергии божества, о коих рек Григорий Палама, зримы и живут в малых сих.

– Но живопись в монастыре Хора… – начал было Киприан.

– Да, вот именно! – оборвал его Феофан. – Так я бы смог писать, но не более! Я и начинал так, и гордился собою, пока не прибыл сюда, пока не узрел очами своими молодости народа! Да и ты сам… – Он отвернулся, следя вновь за работою Андрея Рублева, так и не оставившего кисти. – Ты баял, владыка, о Троице для Успения в Коломне. Мы с Даниилом готовим Деисус, а Троицу я уже писал в Новгороде.

– О той твоей работе слагают легенды! – начал было, тонко улыбаясь, Киприан.

Но Феофан только отмотнул головой, указавши на Андрея:

– Вот он напишет, егда станет мастером!

Андрей, зарумянясь, первый и единственный раз разлепил уста, сказав:

– В Троице надобно явить не трех ангелов, но саму триединую сущность Отца, Сына и Святого Духа!

– Вот! – подхватил Феофан. – Я же писал трапезу Авраамлю. Он напишет иначе. Художество – поиск. На нас, на мне лежит груз традиции, отсвет гибнущей Византии.

Он снова и обреченно поглядел на только что сотворенного им пророка и опять взялся за кисть. Сырая штукатурка не могла долго ждать мастера.

Разговор раздробился, став всеобщим. Стефан Храп, подойдя к мастеру, спрашивал вполголоса, не можно ли ему заказать иконы для своей Пермской епархии. Архиепископ Федор строго отвечал Киприану на вопрос о радонежском затворнике:

– Игумен Сергий не сможет прибыть в Москву, передают, недужен. – И с тихою укоризной, понизив голос, добавил: – Владыко, посети ево!

Киприан вздрогнул, представив Сергия умирающим, и по острожевшим лицам окружающих понял тотчас, что ежели он не посетит знаменитого старца, то ему этого русичи никогда не простят.

Он вновь обратился к Феофану по-гречески, торопя художника прибыть в Коломну для росписи храма Успения, и Феофан, дабы не привлекать внимания, успокоил его, тоже по-гречески, повестив, что-де сожидает лишь пущего тепла.

Архиепископу Федору Киприан, чтобы слышали все, сказал по-русски:

– Передай Сергию, что я посещу его через малый срок, токмо справлюсь с делами!

Он обозрел, уже остраненно, работу мастеров, обновлявших церковь после недавнего пожара. Работа была хороша, даже слишком хороша. Следовало им поручить содеять наново все росписи! И надо будет живопись в архангеле Михаиле поручить тоже им!

Подумав, Киприан высказал громко, для всех:

– Вот богатство, которое червь не точит и тать не крадет! Будем суетиться, заботить себя злобою дня сего, а останется от нас вот это! – Он широко обвел рукой и поворотился к выходу.

Глава шестая

В живописной мастерской – сводчатом, на два света каменном подклете теремов, – где в отсутствие Феофана царил Данило Черный и куда направил стопы свои Киприан, становилось людно. Явился Владимир Андреич, взыскующий греческого мастера, дабы расписал ему каменные хоромы видами Москвы, и теперь нетерпеливо ждал, когда мастер закончит работу в церкви и явится сюда. Вскоре должен был прийти и сам великий князь Василий с супругою и боярами.

Тут рядами стояли у стен приготовленные к росписи огромные доски для нового иконостаса с уже наклеенною на них рыбьим клеем паволокой и наведенным сверху нее алебастровым левкасом. К слову сказать, в Греции не было больших русских иконостасов, и иконному письму Феофан, почитай, доучивался на Руси, в Новгороде и у того же Данилы Черного, почему и относился к Даниле, почитая мастерство, уважительно, как к равному себе.

До прихода гостей в мастерской стояла сосредоточенная, рабочая тишина. Негромко звучали странные слова: санкирь, плави, вохрение, подрумянки, света, болюс, пропласмос, гликасмос, сарка… Поминалось, что лик на иконе пишется плавями, в семь слоев.

Феофан, явившийся вскоре за Киприаном, кивком головы приветствовал Данилу, выговорив вполголоса:

– Торопят!

Данило понятливо кивнул в ответ, хитровато сощурив глаз. Разговор сразу пошел деловой: требовалось достать дорогого камня лазурита, что привозят самаркандские купцы, требовался алебастр, требовался в запас рыбий клей, карлук, требовались виноградная чернь, багор, бакан и пурпур, синопийская земля и цареградская охра.

Владимир Андреич свалился в этот тихий разговор-торг как рухнувшая в озеро скала:

– Обещал мне терем расписать! Москву изобразить явственно! Мастеры ить уже и свод свели! Токмо тебя и сожидают!

– После Пасхи начнем! – живо отвечал Феофан, утишая готовый прорваться каскад обвинений – Токмо напишу с выси, яко ангелы или птицы зрят ее! Во фрягах ныне принят иной пошиб, глядят снизу, как бы от лица идущего людина. Но сие лжа! Глядим на мир не токмо смертными очами, но и умственным оком, провидим и то, что открыто в сей миг, но ведомо нам по опыту.

– Ну коли так… – ворчливо отозвался князь-воевода. – Гляжу, великие иконы ныне пишешь.

– В церковь Успения на Коломне! – подал голос Киприан, слегка задетый видимым небрежением серпуховского володетеля. (Впрочем, Владимир Андреич тотчас подошел к нему под благословение.)

– Почто жиды бегут зрительного изображения? – вопрошает кто-то из послужильцев Владимира, не сильно искушенный в богословии.

– Чти Библию, – тотчас отвечает Стефан Храп, вмешиваясь в разговор. – Неспособны проникнуть в духовную суть мира! Древние евреи лишь свидетельствовали о Спасителе, о его грядущем приходе, но, когда он явился, не приняли его, не признали. Пото и зрительных изображений Христа и святых праведников не имут. Пото и воздаяние себе ищут на земле, а не в царстве горнем!

Великий князь Василий появился в мастерской незаметно для собеседников, пройдя внутренней лестницей и явившись среди иконописцев почти незримо. С удовольствием озрел деловое сосредоточение тружающих, узрел и Киприана со спутниками, и дядю Владимира, которому поклонился первым, пряча улыбку в мягкие усы. Владимир Андреич сгреб племянника за плечи и облобызал картинно, при всех. Следом за Василием в рогатом жемчужном кокошнике, пригнув голову в низеньких дверях, любопытно оглядывая иконописное устроение, в мастерскую вступила Софья. Она еще не была тут ни разу. Легко подойдя к Киприану, приняла благословение владыки, ожгла горячим взглядом мастеров, на Феофана глянула снизу вверх, точно Иродиада на Иоанна Крестителя, ласкаясь, легко тронула за рукав Василия, словно утверждая свое право на владение им.

– А римские изографы ныне пишут явственно и людей, и коней, и хоромы, и замки, и всю иную красоту земную на иконах своих! – сказала звонким, «серебряным» голосом.

– Умствуют много латиняне! – протянул Даниил Черный, хмурясь и отводя взгляд от разбойных серых глаз великой княгини. – Мы-то пишем святых, тех, в ком Господня благодать пребывает, а они телесного человека тщатся изобразить! Ето их до добра не доведет! Святых уже низвели на землю, пишут, яко рыцарей аль горожан, скоро и Бога низведут! Уже не ведают, человек ли служит Господу или Бог человеку. А коли человек становит соревнователем Господа, вот тебе тут и вся сатанинская прелесть! Да полно, што баять о том! Словами-то мочно и сатану оправдать!

У Софьи признаком подступающего гнева слегка раздулись ноздри и потемнели зрачки. Но мастер словно и не заметил сановного гнева.

– Икона являет нам што? – продолжал он, уже теперь прямо глядя в очи великой княгине. То, что ее отец Витовт крестился трижды и последний раз перешел в латынство, ведали все. Василий же, который наедине с женою мало мог ей высказать истин о православии – всякий разговор кончался любовной игрой, – тут, как бы отойдя в тень, любовался живописцами, вступившими в тайный спор со своенравною литвинкой. Владимир Андреич, уразумевший игру племянника, хитро щурился, и Киприан опрятно молчал, не вступая в беседу. Говорили одни иконописцы.

– Што являет икона, русским словом – образ? Чего образ? Чей? Земного естества? Дак то будет парсуна, лицо, а не лик, то зачем и писать… А в иконе – надмирный смысл! Отрекись от злобы, зависти, вожделения, гордости – тогда постигнешь… Ты перед образом постой в церкви-то да войди в тишину, постой без мыслей тех, суетных, безо всяких мыслей! – повторил Даниил Черный с нажимом. – С открытою душой! Тогда и узришь и почуешь… Так вот надо писать! Почто мастер иконный держит пост, молитву творит, егда приступает к работе, прежде чем взяться за кисть?! Он просит благословения у самого Господа!

– И вы такожде? – чуть закусив губу жемчужными зубками, натянуто улыбаясь, спросила княгиня, оглядывая крепкотелого, могутного мастера, которому бы, кажется, не в труд было и бревна катать.

Данила Черный усмехнул покровительственно.

– Мы с Феофаном на Страстной всю неделю вообще ничего не едим! – сказал, переведя плечом.

– И не долит? – вскинув бровь с невольным любопытством прошала Софья, и не понять было, заботою или насмешкой полнился сейчас ее мерцающий взгляд.

– Нет! – легко возразил мастер, тоже улыбаясь, слегка насмешливо (баба, мол, что с нее и взять). – Привыкши! Чреву легше и голове ясней! Ты меня вопроси, – продолжал он, оборачиваясь к иконе, которую только что писал, – што я хотел изречь? Не скажу! Феофан тебе повестит, он философ, а я не скажу! Вот написал – зри! А словами пояснять… Все суета! Рсченное в иконе выше сказанных слов!

Киприан, посчитавший нужным тут поддержать своих мастеров, заговорил об опресноках, кресте, что латиняне чертят на полу перед собою и топчут затем ногами, об иных литургических различиях той и другой непримиримых ветвей христианства, словно бы убеждая княгиню принять святое крещение… Но Данила Черный почти грубо прервал владыку, отмахнув рукой:

– Да што каноны те! Не в их суть! Суть тут вот! В сердце, хоть так сказать… Сергия, радонежского игумена, видала, госпожа? Ну вот! Вот те и ответ! И слов не надобно боле! Надобно быть, а не токмо глаголати! Пото и икона надобна. А все прочее – обряд там, канон – ограда души, дабы не потерять себя, не принять прелесть змиеву за благовествование! Надо самому глядеть глазами праведника! Пото икона – прямее путь к Господу, чем богословские умствования… Про латин не скажу, а у нас так! Ты, госпожа, то пойми: фряги человека ставят в средину мира, а ето прямой путь к безбожию! Ежели мир не станет подчинен Господу, то человек разорит его на потребу свою. До зела! Да и сам погибнет потом! В том и прелесть! Властью погубить, искусом власти! Того и отвергся потом! В том и прелесть! Властью погубить, искусом власти! Того и отвергся Христос в пустыне, молвив: «Отыди от меня, сатана!» Икона должна взывать к молчанию, а католики взывают к страстям. У их ты как в толпе, зришь со всеми. Нету чтоб в духовное взойти, а душевное, земное, отринуть, отложить… Нету того в латинах! Права ты, госпожа! Пишут жизнь, как што делают, одежа там такая, прически, доспехи, хоромы ихние – все мочно узнать! А у нас нету того, у нас токмо божественное! И ты, умствование отложив, зри! И боле того пущай скажет тебе сама икона!

Мастер умолк и враз отворотил лицо, словно всякий интерес потеряв к своей знатной собеседнице. Софья, хмурясь и улыбаясь, притопнула ножкой. Подойдя к образу, взглядом подозвала Феофана.

– Ну вот я стою! Поясняйте мне! – приказала требовательно и капризно.

Феофан вежливо поклонился княгине, подступив близь, начал объяснять:

– Видишь, госпожа, икона – это не художество суть, а моление Господу! Пото и художник, изограф по-нашему, не творец, а токмо предстатель пред Творцом мира. Отселе и надобно умствовать. Зри: сии персты, сии ладони, сии очеса! Они призывают, требуют от нас: оставь за порогом всякую житейскую суету и попечения плоти! Пока ты сам в суете земной, икона не заговорит с тобою, ибо она свидетельствует о высшей радости, о жизни уже неземной!.. Присовокуплю к сему: быть может, для себя самих латины и правы. Люди разны! Вершитель судеб ведал, что творил, и недаром дал кажному языку особый навычай и норов. И католики, что тщатся одолеть православие, токмо погубят нашу страну! Не ведаю, госпожа, что произойдет с Литвою под властью латинян, не ведаю! Но Русь, принявшая западный навычай, погибнет. Православие – это больше чем обряд, это строй души. Обрушишь его – и обрушишь саму основу русской жизни. Православная вера заключена в подражании, в следовании Христу, но не в подчинении римскому папе или иной другой земной власти. Отселе и монашеский чин, и борьба с плотию. Возрастание духовного – вот о чем главная наша забота и главный труд!.. Иконописец у нас отнюдь уже не составитель Евангелия для неграмотных, как то глаголал великий Григорий в четвертом веке, как то толкуют и ныне латиняне. Он – свидетель «изнутри»… Язычники-римляне живописали тело, но не Дух. Когда минули иконоборческие споры в Византии, живопись окончательно утвердилась в своем новом естестве выражать не телесное, но духовное, живописать созерцание верующей души. Икона для нас – философия в красках. Она убеждает истинно, и тут уже невозможен спор. Тут или принятие, или полное неприятие, с отрицанием божества и служением телу и дьяволу… Взгляни, госпожа! Зришь, сии линии расходятся врозь, хотя по-фряжски должно бы им сходиться в глубине, ибо дальнее на земле уменьшает себя с отдалением. И хоромы, писанные там, назади, сияют светом, хотя в жизни светлее то, что перед нами, а дальнее уходит в дымку и сумрак. Однако все сие токмо в нашем земном мире. Иконный же мастер открывает окно в тот мир, где дальнее больше ближнего, как Бог больше созданных им тварей. И светоносность не убывает, а прибывает по мере приближения к божеству! Вспомни, как Христос явил себя ученикам на горе Фавор в силе и славе. И света того не могли выдержать земными очами! Пото полем иконы зачастую служит золото. Оно же – немеркнущий свет! И, стоя перед иконой, молящийся как бы входит в тот, иной мир. А у фрягов, напротив, тот, кто стоит перед иконою, сам больше всех! Таким-то побытом и ставят они человека над Господом. Малое людское «я» становит у них мерою всех вещей! Мы же твердим: нечто значимо не потому, что входит в мой мир, в мое зрение, но, напротив, я могу нечто значить лишь потому, что я, аз, включен в нечто большее, чем я сам… Христианское смирение не позволяет нам называть человека мерою всех вещей, но токмо Господа. По слову Христа – смотри у Марка-евангелиста в благовествовании: «Иисус сказал им: Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют под ними и вельможи владычествуют ими. Но между вами да не будет так, а кто хочет быть большим между вами – да будет всем рабом»… Служащий всем, понятно, меньше всех и уже потому не может быть набольшим в мире. Преподобный Сергий, егда составилось общежитие, сам, будучи игуменом, разносил водоносами воду по кельям, добывая ее из-под горы.

– У вас все Сергий да Сергий! – раздраженно прихмурясь, протянула Софья.

– У нас так! – подтвердил Феофан, – Хотя и иных ратоборцев божьих немало на Руси! Теперь вникни, госпожа, вот во что: благодать – Господень дар, благодатию мы спасены через веру, но отнюдь не избавлены от дел, кои Господь назначил нам выполнять. А дар требует приятия. Человек, созерцая, приуготовляет себя к приятию Господнего дара. И ты, госпожа, и супруг твой равно не вольны в поступках своих, но обязаны творить волю Господа! Стоя перед иконою, православный молящийся сам пребывает в мире тем, что раскрывает душу, дабы принять запредельную гармонию и неземной свет. Как же тут мочно живописать дам и рыцарей, сады и хоромы, все земное, над чем должно в час молитвы возвысить себя?.. Икона, госпожа, – это созерцание горнего мира, чистое созерцание! А созерцание в православии, – чти блаженного Григория Паламу, как и великих старцев первых веков, – является высшим состоянием державного совершенства, которым венчается духовное делание… Прямая перспектива уводит взгляд вдаль. Обратная – возвращает к себе. Именно она позволяет творить умную молитву, приведя к молчанию все чувства свои. Католики же, напротив того, как уже сказал Даниил, взывают к чувствам, радуют или страшат, обращаясь к душевному человеку, но отнюдь не к духовному!.. Да, госпожа! Да! В мире есть и чувства, и вожделения, и ярость, и гнев, и утехи плоти. Не живопись храма уводит нас к надмирному. Иконописец являет зримый образ идеального мира. Пото и лица в иконе светоносны суть!.. Ты, госпожа, поставлена днесь выше всех. Помысли, однако, велика ли ты перед Господом? И не паче ли всех долг, ложащийся на тебя? Человек – раб совести своей, вот как мы понимаем служение Господу! Смысл смирения – в господстве человека духовного над душевным и плотским. Пото и Сергий! А паки скажу – Сергий! Ибо он сумел всею жизнью своей воплотить то, о чем нами сказано днесь! Не умствовал, а трудился и был! Вернее – стал! Он живой пример того, что реченное возможно к воплощению зримо и тварно. Так говорят все, знающие Сергия. Вот Андрей Рублев, могущий тебе подтвердить сказанное мною! И ты, госпожа, коли хочешь познать истину православия, повстречайся с ним!.. Пото же не пишем на иконах и хором, подобных земным дворцам. Они всегда сзади, а действовали всегда впереди них, на поле и на свету. Ибо «свете тихий» являет себя заглавным в иконе. Он исток и начало. Он дает жизнь, спасает из тьмы и несет нам благую весть!.. Красиво, по-нашему, то, что причастно Высшей Красоте, так полагаем мы, православные!.. Еще вопроси, госпожа, почто на наших иконах нету тени? А фряги так пишут, что и на золотом венце, на сиянии, отражена тень, падающая от головы святого. Так что и сияние предстоит у них тварным, вещным. Вникни: тень на фаворском свете – уму непостижимо! Наш мир, мир православной иконы, – это мир света, мир без тени!.. Такожде и тело живописуем мы инако. Можно сказать, бестелесное тело, тело, преображенное духовно, лишенное земного, плотского, греховного естества. Воззри! Глаза и персты! Плоть уже не та ветхая, что, как старое платье, остается от нас, когда мы уходим туда, но преображенная миром запредельного! Вот что есть наша православная икона! И зрящий ее стоит пред лицом Бога живого, Бога ревнующего и милующего! Зрящий ее со всею силой души восходит ко Господу! И прав Даниил, не надобно слов! Взгляни и восчувствуй! Предстатель, преданный Господу, лучший из даров, даримых в мире сем!

Софья уже давно перестала улыбаться. Расширенными глазами глядела она на икону, на руки, одновременно притягивающие и отдаляющие, на и вправду тонкостные персты Марии, глядела в задумчивые, надмирные глаза Матери Божией и потихоньку отодвигалась вспять. Она вся была земная, тутошняя, и то, к чему гречин-изограф заставил ее сейчас прикоснуться хотя краешком существа, почти раздавило ее. Ей еще долго предстояло понимать и принимать русичей, и неясно, поняла ли и приняла ли она целиком то, что открылось ей днесь! Однако сын Софьи, Василий Темный, сумел отвергнуть Флорентийскую унию, грозившую молодой Московской Руси поглощением воинственным Западом, ревнующим и тогда и теперь растоптать Русь, как были растоптаны юная Литва и древняя Византия.

Воротясь, скидывая тяжелую торжественную оболочину и рогатый головной убор, Софья произнесла обрезанным, почти беззащитным голосом:

– Начинаю понимать, почто русичи не приемлют католического крещения! – И прибавила, недоуменно вздергивая плечи: – Они все у тебя такие?

– Или я у них! – отмолвил Василий, усмехаясь. – Вишь, учат меня, как что понимать. То и добро, што учат! Мне коли, к примеру, принять веру чужую, хоть католиком стать, хошь бесерменином али жидом – вси тотчас отступят от меня! У нас не как на Западе. Русский князь должен быти первый в вере тверд! Тогда он и князь! Ты меня прошала, помнишь, тогда, в Кракове? Ну вот! И Сергия-игумена не замай! Такие, как он, – святее святых, исток всего! Пото и Русь святая!

Софья вдруг нежданно заплакала.

– Ты меня не любишь! – бормотала она сквозь рыдания. – Ты не защитил, не вступился за меня совсем!

– Донюшка! – отвечал Василий, обнимая и стискивая ее вздрагивающие плечи. – Будь токмо сама со всеми дружна, и все полюбят тебя!

Глава седьмая

Чтобы получить Нижний, Василию понадобилось ехать самому к хану Тохтамышу в Орду. Туда, где могли и задержать, и у себя оставить – по старой памяти! И дары, то самое клятое серебро можно ведь было отобрать запросто и так! Да, конечно, Тохтамышу нынче без русской помочи тяжко придет. Тимур его вновь утеснил, забрав и Арран, и Хорезм. И где, кроме Руси, мог хан взять средства для новой борьбы с Джехангиром, эмиром эмиров?! Но и все-таки…

Язычник верит силе заклинания. Иудей верит предписаниям своего закона. Мусульманин – тому, что он, верующий в Аллаха, всегда прав. Католик считает, что можно войти в соглашение с Господом ежели и не самому, то через своего римского папу, наместника Бога на земле. Православный верует в то, что можно своею жизнью, «подвигом» приблизить себя к Господу, научась, по примеру Христа, терпеливо сносить и преодолевать ниспосланные свыше беды, верит в конечную справедливость Господа. Все ли православные русичи, однако, уразумели притчу о талантах? Не кроется ли за бесконечным русским терпением, точнее, «притерпелостью» обывательской трусости и пустоты? Мы пишем о великих веках, о тех, когда русичи ведали, что Христос заповедал верным своим действование прежде всего, когда еще не создалось пословицы: «Бог даст, в окно подаст», когда еще помнили о проклятии, вынесенном Учителем сухой смоковнице, не приносящей плодов.

Русич, что сейчас сидит на ковре и глядит в глаза капризно непредсказуемому ордынскому хану, мог ведь и отсидеться на Москве. Послать послов, бояр, брата, наконец! Верно, мог, только он даже не подумал об этом. А думал о том, что государству его надобен Нижний Новгород. О государстве думал, не о себе. Впрочем, не отделяя себя от государства. И пока русичи были таковы, земля росла. В бреду не подумать было терять землю, отбрасывать от себя куски ее, населенные своими гражданами, соплеменниками, русичами, да и не поверил бы никто и никак, что возможно такое.

– Я только тогда и возмогу без понуды давать тебе дань, ежели в моей земле установится порядок добрый! Нижний надобен не токмо мне – и тебе надобно, чтобы исчезли бесконечные споры вокруг этого русского города, походы грабителей, разорения то от улусников твоих, то от мордвы, то от новгородских ушкуйников! Страдает торговля, гости торговые ропщут и, страшась за свое добро, вздувают цены в торгу. Ежели в Нижнем будет сидеть мой даруга и ратные мои, все сие исчезнет, яко роса исчезает при возвышении солнца. Нам двоим, тебе и мне, надобен порядок в Русской земле! Пото и прошу! А чем и как могу я тебя дарить, узришь сам и возможешь сравнить с дарением Бориса Кстиныча или Кирдяпы, который способен лишь пуще разорить Нижний, ограбив и меня и тебя!

Начинают вносить кожаные мешки с серебром, развертывают поставы дорогих сукон. Писцы со стороны хана записывают вес и стоимость русских сокровищ. Глаза Тохтамыша сверкают. «Сколь нескудна земля русичей при добром хозяине! – думает он. – Теперь будет чем противустать Тимуру!»

Василий сидит пригорбясь, тоже считает про себя. Не передал ли он? Нет, не передал! Одни мытные сборы в Нижнем должны, по расчетам бояр, в недолгом времени окупить этот серебряный водопад, обрушенный им на Тохтамыша… Должны окупить! Ежели хан отдаст ему город! Ежели почтет себя обязанным, а не заберет серебро просто так.

Идет торг, незримый, но упорный. Бояре будут торговаться с эмирами хана. Дарить дары. Кошка попросит в придачу к Нижнему Городец. Данило Феофаныч надоумит просить грамоты и ярлыки на Мещеру и Тарусу. Мещера хотя и купля московских князей, но доселе не укреплена за Москвою ханским ярлыком, также и Тарусское княжество, володетели коего давно уже держат руку Москвы…

Длится торг. Василий, приглашаемый Тохтамышем, ездит на ханские охоты. А стрелка часов, отсчитывающих годы и судьбы народов, упорно подталкиваемая московитами, неумолимо подползает к той черте, за которой суздальские князья теряют и власть, и право над своим самым значительным и богатым городом. Владимирская, а нынче уже Московская Русь неторопливо, но прочно «прирастает» новыми землями.

А на западе великой русской равнины идет в это время бешеная борьба Витовта с Ягайлой. Борьба, в которой Витовт, заложив немцам своих сыновей, сокрушил-таки Ягайлу, вырвав у двоюродника право стать прижизненно великим князем литовским (и то не сам Ягайло решил! Подсказали те же францисканцы, отлично понимавшие, что всякое пожизненное владение с жизнью и кончается).

Немцы, надо-таки отдать им справедливость, умели вызывать к себе стойкое отчуждение. Витовта они вежливо, но непреклонно не пускали в свою среду. Ему в нос пихали, что он чужой и никогда не станет среди них своим. И потому, совершив с помощью рыцарей несколько сокрушительных походов против Ягайлы, Витовт, лишь только получил весть, что Ягайло уступает ему Литву, вновь отторгся от ордена, взял и разорил три порубежных немецких замка и устремил к себе, в Литву. Обрадованные литвины вливались в его растущую, как река в половодье, рать тысячами.

И как знать, откажись он ныне от крещения – и вся Литва вернулась бы к древней языческой вере. Ведь еще жив укрытый в лесах верховный жрец Лиздейка, живы вайделоты и сигеноты, тилусоны и лингусоны… Но в Вильне половина жителей – православные, которых не повернешь к старой вере, но православные – вся Белая, Малая, Черная и Червонная Русь. Так, может, Витовту стоит вспомнить свое давнее крещение по православному обряду?! Но замки и турниры, но роскошь процессий, но изысканный этикет королевских и герцогских дворов, но надежда, пусть смутная надежда, что Ягайло умрет, так и не произведя потомка мужеска пола, и его, Витовта, поляки изберут королем… И потому Витовт остается католиком и католическою остается крещенная Ягайлой Литва, в которой язычество медленно гасло, отступая в леса и дебри, еще несколько долгих веков.

Рыцари в ярости уже собирают войско для нового похода на Вильну, меж тем как в далеком плену несчастные дети нового великого князя литовского только-только узнают от рыцарей об измене отца.

– Наш отец сильный, он всех разобьет! – говорит старший.

Мальчики сидят, тесно прижавшись друг к другу, в каменной сводчатой келье, скорее тюрьме, с забранным решеткою окном, поднятым так высоко, что в него ничего не видно, кроме неба да изредка пролетающих птиц.

– И Ягайлу? – спрашивает младший.

– И Ягайлу!

– И немцев?

– И немцев!

– А мы должны умереть?

– Давай умрем как герои! – супясь, говорит старший.

– Давай!

Наступает молчание.

– Брат, мне страшно! – тихонько говорит младший.

– Мне тоже! – отвечает старший. – Ты только не плачь! Когда придет палач, только не плачь! Литвин не должен страшиться смерти!

– А матушка наша узнает о том, как мы умерли?

– Узнает. И отец узнает. Он им отомстит!

– Брат, обними меня, не то я опять заплачу! Соня не видит нас сейчас!

– Соня теперь в Москве!

– Ее уже не достанут рыцари?

– Не достанут!

– Ты помнишь, какое у нашего рыцаря было злое лицо, когда он говорил о батюшке?

– Батюшка многих рыцарей убил и взял, говорят, два замка!

– Теперь они нас не простят?

– Не простят!

Опять наступает тишина.

– Я не хочу умирать! – вновь говорит младший.

– Я тоже не хочу, – угрюмо отвечает старший брат. – Но мы должны… Нам нельзя уронить честь нашего отца!

– Брат, а батюшка любит нас с тобой? Почему он нас не спас отсюдова? Выкрал бы сперва, потом убивал рыцарей!

– Любит! Только не говори об этом! – почти с отчаяньем отвечает старший. – Он не мог поступить иначе. И наверно, не мог нас спасти. Его бы самого убили тогда!

– Мы погибаем за него?

– Да.

– Когда нас придут убивать, ты обними меня крепче! Обещаешь?

– Да. И ты меня обними. Я тоже боюсь. Но немцы не должны этого видеть. Мы литвины!

Молчание. Долгое молчание, растянувшееся на часы, на дни, на целые годы. У Витовта больше не было детей мужеска пола. Он не бросил Анну, не завел себе новую жену. Не родил от нее. Дрался за королевскую корону, не имея наследников. И тут Ягайло оказался счастливее его!

Но двадцать лет спустя на поле Грюнвальда Витовт, захвативши в плен двух рыцарей – Маркварда фон Зальцбаха, командора бранденбургского, и командора Шумберга, – казнит их, вызвавши осуждение польского историка Другоша. По-видимому, не только за давние хулы против покойной матери Витовта. Возможно, это и были убийцы его детей.

Да! Витовт воссоздал Великое княжество Литовское и потщился и Русь захватить в десницу свою. Вновь и опять власть торжествующей силы схлестнулась с властью, поддержанной церковным преданием. И как было всегда, и как будет впредь, власть, опирающаяся на духовную основу, оказалась устойчивее в череде грядущих веков. А тот, кто созидал духовную основу Святой Руси, Руси Московской, тот святой муж, именем которого и ныне славна наша земля, умирал. Ему тоже подошел срок земного существования, трудов и дел, продолженных и частично завершенных его любимым племянником, Федором. Дольше жить на земле ему уже не было надобности.

Глава восьмая

Сергий предупредил братию о своем успении за полгода, назвав точный день, то есть в начале апреля. Он не обманывал себя ни минуты. Резкая убыль сил, наступившая у него этою весною, и менее развитому духовно человеку сказала бы то же самое. Приближалась смерть, конец сущего, земного бытия. «Гамлетовских» – как сказали бы мы, люди неверующего двадцатого века, – размышлений (неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался) у него не было. Он знал, что «тот мир есть». Оттуда нисходили знамения, поддерживавшие его в многотрудной земной юдоли. И знамения были добрые – они подтверждали то, что заботило его больше всего. Троицкая обитель и иные насажденные им обители будут существовать и множиться. Русь процветет и расширится, невзирая на самую грозную для нее литовскую угрозу, которая подступит не теперь, не ныне, не с Витовтом, а когда-то потом, когда Литва ли, ляхи ли будут рваться в стены обители Троицкой, проламывая стену храма, как привиделось ему в одном из видений.

Он уже заранее выбрал и назначил грядущего троицкого игумена. Никон, бывший до сего дня келарем обители, сумеет достойно заместить его в этом звании. Все будет по-иному уже. Никон, конечно, со временем возведет каменный храм на месте их одинокого лесного жития, и будут тысячи паломников из разных земель России, и гроб они ему свершат из камени, вместо того, дубового, приготовленного им для себя своими руками и гораздо более приятного для его усталых, иссохших костей. Но пусть! По-видимому, и это надобно, дабы православная вера жила и крепла в Русской земле. Все созданное им передано людям. Что же он уносит с собой? Воспоминания!

Сергий теперь, слабости ради телесной, сократил труды на монастырском огороде, куда выходил на малый час привычно поковырять землю мотыгою, и в свободные от службы и неукоснительных обходов монастыря часы (времени оказалось неожиданно много) сидел с раскрытою книгою на коленях, но уже не читал, думал. Вспоминал, перебирая события протекшей жизни своей, оценивая их тою высокой мерой, какой старался придерживаться всю жизнь, мерой жизни Спасителя. Евангелие, лежащее у него на коленях, он знал наизусть. Воспоминалось и великое и малое, подчас даже смешное: мужик с лошадью, встреченный им на дороге, старуха-ворожея, отец-крестьянин с обмершим на морозе сыном, которого он почел было умершим, скупые, хитрые и доверчивые, злобные, ищущие святости или глума сторонние прихожане, усомнившийся греческий иерарх, лишенный Господнею силой на мал час зрения… Все они проходили перед его мысленным взором долгою чередой.

Он вспоминал сподвижников своих, уже ушедших «туда»: Михея, Симона, Исаакия-молчальника. Думал о Стефане, ставшем молчальником и почти не выходившем ныне из кельи своей, и теплое чувство к брату, так и не преодолевшему себя до конца, на миг колыхнулось в его душе. На днях он заходил к нему в келью, разжег угасавший огонь. Брат лежал недвижимо, молчал. И было неведомо, видит ли он Сергия, понимает ли, кто к нему пришел. Но приблизил час молитвы, и Стефан, высокий, иссохший, белый как лунь, молча поднялся и стал на молитву, беззвучно шевеля губами. Сергий, ставши рядом, тоже молился беззвучно, про себя.

Окончив молитву, Стефан опять лег на свое ложе, которое Сергий успел заботливо перетряхнуть и даже переменить одну зело ветхую оболочину. Стефан глазами показал, куда сложить старое покрывало, но не сказал ничего, даже не кивнул головою. Узнавал ли он брата своего или мыслил в нем монастырского прислужника? Только когда Сергий поднялся уходить, Стефан зашевелился вдруг, трудно поднял слегка дрожащую руку. Сергий тогда наклонился к брату и облобызал его. На каменном лице Стефана промелькнуло нечто похожее на припоминание. Сергий сказал ему громко:

– Федор воротил из Царьграда! Федор воротил, говорю! Он ныне в сане архиепископа Ростовского!

Черты Стефана смягчились, в глазах, до того сурово-надмирных, явилось земное, жалкое и доброе. Он как-то нелепо дернул головою, словно бы кивнул, опять поглядел, вопрошая.

– Зайдет! – вымолвил Сергий, уверясь, что Стефан понял его. – Как только прибудет из Москвы – зайдет!

Он вышел из кельи, прикрыв дверь. Надо было наказать прислужнику, дабы озаботил себя чистотою Стефана. Захотелось пройтись по лесу, просто так, ради летнего погожего дня. Он вышел из ограды монастыря. Ноги тонули во мху, на вырубках уже созревала земляника. Сергий скоро устал и опустился на пень. И такие вот дерева они валили вдвоем со Стефаном, поворачивали вагами пахнущие смолою тяжкие стволы, корзали, обрубали сучья и таскали туда вот, где стояла его первая крохотная церковка! Он и сам тогда свободно поворачивал любое бревно… А сейчас ему надобно отдохнуть, чтобы вернуться к себе в келью!

Сергий глядел в огонь, заботливо разведенный для него келейниками. С убыванием сил начал мерзнуть. Старое тело нуждалось в стороннем тепле. Тело было как изношенное платье, которое пора было сбрасывать с плеч, окончив работу, заданную ему Господом. Он прикрыл глаза, представляя себе, как будет лежать, холодея, а дух его, вернее, душа подымется над телом, повиснет синеватым облачком (сам не раз видал такое) и улетит в эфир, туда, где текут и тают сиреневые и розовые, пронизанные светом облачные громады, и еще выше, туда, к престолу славы и сил… Все ли он содеял, что мог? Так ли прожил, так ли, как надобно, прошел свою земную стезю?

То, что он умирает вовремя, Сергий знал безобманно. Дальнейшая его жизнь связывала руки таким, как Никон. Даже таким, как Киприан, страх которого пред ним, Сергием, немножечко смешон… Народилась, окрепла, выросла новая поросль духовных ратоборцев, есть в чьи руки передать свечу, и потому надобно уходить… Время! В прежние годы этого чувства у него не было. Он был нужен многим. Нужен был князю Дмитрию, нужен был Евдокии, нужен был братии своей. Теперь его имя стало почти легендою, теперь он может и должен покинуть сей мир!

Мала ли человеческая жизнь? Эти семьдесят лет (кому больше, кому меньше), отпущенных Господом? Жизнь можно прожить бездумно, трудясь день ото дня; можно проскучать, растратить; можно медлить в делании, и тогда вечно не станет хватать лет, часов, дней, и к старости скажет, что жизнь прожита не так, не прожита даже, пропущена, растаяла, протекла, как сквозь пальцы вода. Прав Господь! Токмо непрестанный труд дает человеку ощущение жизни, прожитой не впусте, не даром. Только непрестанный труд, делание, угодное Господу!

Он вспоминает себя дитятею. Много было смешного, много трогательного в его тогдашних стараниях исполнять все по слову Христову, но основа была верная. И тогда и позже. Он не потерял, не растратил, не зарыл в землю врученный ему Господом талант. И потому его жизнь не оказалась ни пустой, ни краткой. Все надобное он совершил, успел совершить.

Тепло. Господи! Благодарю тебя за все, подаренное тобою! За этот труд и радость труда. Теперь он может признаться себе, что всегда делал все потребное себе и другим не токмо со тщанием, но и с любовью. Даже в тот раз, когда, голодный, рубил крыльцо скупому брату, он на минуты забывал про глад и головное кружение, когда отделывал, отглаживал теслом узорные столбики крыльца. Даже тогда… Труд должен приносить радость, и это вот знание, нет, чувство радости и есть мера того, угоден ли Господу труд твой. А злодеи? А те «тружающие» на гибель ближнего своего? Кто им дает радость? Сатана? И как отличить одно от другого? Токмо одним – любовью! И тут Горний Учитель сказал то единственное, что должно было сказать: возлюби ближнего своего, как самого себя, и возлюби Господа паче себя самого! И жизнь христианина – это всегда и во всем подражание Господу!

Келейник осторожно засовывает нос в келью игумена, на которого многие теперь взирают со страхом. Давеча инок Василий, как некогда Исаакий с Макарием, во время литургии узрел, как два незнаемых мужа помогали игумену готовить святую трапезу и после невестимо исчезли. Василий, уразумевший видение ангелов Господних, едва не упал в обморок. Предсказанию Сергия о своей смерти верили и не верили, полагая, что их игумен может все, даже повелевать жизнью и смертью по своему изволению.

Келейник осторожно взошел, подложил в печь несколько сухих поленьев. Сергий спал или дремал, сидя в кресле и не размыкая глаз. Скоро надобно было идти в храм, и келейник замер, не ведая, будить ли ему преподобного. Но Сергий сам открыл глаза, вопросил, улыбаясь:

– Время?

Убрал раскрытую книгу с колен, заложив ее шитою золотною нитью закладкою, и, положив бугристые, в сетке выступающих вен, старческие руки на подлокотники кресла, поднялся нежданно легко для его обветшавшего тела, кивнув келейнику: мол, дойду и сам! Сотворил крестное знамение. В этот миг начал бить большой монастырский колокол, недавно подаренный обители совокупно Вельяминовыми и Кобылиными. Сергий костяным гребнем расчесал бороду, натянул скуфью на свои все еще густые, хотя и поблекшие волосы, толкнувши дверь, вышел на крыльцо.

Теплый смолистый дух бора и тонкие запахи полевых трав из заречья ударили ему в лицо. Он остоялся, вдыхая лесные ароматы, которые так любил всю жизнь, что, кажется, из-за них одних не променял бы кельи в лесу на самые роскошные монастырские хоромы в городе. Колокол смолк, и слышнее стало из-под горы журчание речных струй. Иноки чередой проходили в отверстые церковные двери. Сергий спустился с крыльца. Что-то как толкнуло его, и он понял, что после службы следует ожидать гостя. Он слегка напряг мысль и, улыбнувшись своему безобманному знанию, проговорил вполголоса: «Киприан!» Проходя двором, велел келейнику приготовить келью для митрополита.

Уже не бегали на глядень или на стечку дорог, как тогда, со Стефаном. Ведь хватило докуки кому-то бежать за пятнадцать верст, узнавать, верно ли проезжал Стефан Храп дорогою в тот миг, когда Сергий, вставши за трапезою, поклонил ему! Теперь уже не бегали, верили. И когда Сергий походя сообщил о приезде митрополита, тотчас бросились готовить хоромы для Киприана.

Ежедневная служба укрепляла дух, и даже тело молодело в эти часы. Отпускала на время становящаяся привычной слабость, и, кажется, ничего не стало бы необычайного, умри он во время службы, со святыми дарами в руках… Как не понимают неции, ленящиеся стать на молитву якобы ради дел многих, препятствующих исполнению священного долга, как не понимают, что, пропуская службу, не выигрывают ничего! Дух, обескрыленный ленью, уже не может собираться к деланию. Время, украденное у Господа, проходит зря, в бесплодных умствованиях, и даже суедневные заботы, ради коих и была пропускаема служба Господу своему, не исполняются или исполняются кое-как, худо. Сколь более успевает в жизни совершить верующий, не укосневающий в служении Господу своему!

Сергий спустился по ступеням крыльца, предвкушая встречу с духовным владыкою Руси, поставлению коего на стол митрополитов русских и сам отдал немало сил.

Глава девятая

Киприан приехал вскоре в возке и почти не удивил тому, что Сергий уже ждал его. О проницательности радонежского старца ходили легенды. На трапезу сановному гостю подали вареный укроп, рыбу и хлеб. Сергий сам почти не ел, изучая нынешнего Киприана. Насытившись, тот почел нужным извиниться за долгий свой неприезд. Сергий кивнул головою как о само собой разумеющемся, о чем не стоило говорить. Киприан вглядывался в Сергия, стараясь узреть видимые печати увядания и близкой смерти, но от старца отнюдь не пахло смертью, в келье стоял ровный приятный «кипарисовый» дух, а сам Сергий, хотя и высохший и как бы прозрачный, был добр и внимателен зраком.

– Приехал меня хоронить, владыко? – спросил с потаенною улыбкою радонежский игумен и, не давая Киприану раскрыть рта, домолвил: – Я рад тебе! Ты мало изменился за прошедшие годы. Доволен теперь, занявши этот престол?

– Нам должно было встретиться, – вымолвил Киприан.

– Федор тебя понудил?

Врать Сергию было бессмысленно, и Киприан сокрушенно признался:

– Федор! Одержим семь делами суетными… – начал все же оправдываться Киприан. – Сёлы запущены, книжное дело угасло, художества…

– Я слышал, ты перезвал гречина Феофана на Москву? – перебил Сергий.

По этому утверждающему вопрошанию Киприан понял, что рассказывать радонежскому игумену о делах митрополии почти бессмысленно, он и так знает все. «А что же стоит тогда? И о чем говорить?» – подумал он, и Сергий, словно услыхав, ответил сразу:

– Помолчим, владыко! Тебе не хватает тишины. Не надобно давать суете овладевать собою!

Ничего не сказал более Сергий, но Киприан вдруг начал неостановимо краснеть. Он приехал ободрить и наставить умирающего, а получилось, что Сергий сам наставляет и учит его напоследях! В нем колыхнулись непрошеная обида, возмущение, даже гнев, на миг показалось, что Федор его бессовестно обманул… Колыхнулось – и угасло. Тишина Сергиевой кельи засасывала и покоряла. На долгий миг понял он всю суетную ничтожность тех дел, которым отдавал всего себя и которые чаял необходимыми для бытия русской церкви.

– Нет, Киприан, – сказал наконец Сергий. – Все, что ты делаешь ныне по церковному устроению, надобно! Надобно и всем нам, и тебе, владыко! Я ухожу… Мы все вскоре уйдем. Федор тебя не обманул, наступает новое время! Но того, что добыто нами, вам нельзя потерять! Не угасите Духа Живого во всех ваших стараниях. Не то и писаное слово, сказанное с амвона, и изображенное вапою на стене церковной или в иконостасе, да и сами стены церковные – все окажет себя пустотою и тленом!

– Изограф Феофан то же самое говорит, – неожиданно для себя сказал Киприан, за миг до того даже и не думавши высказывать такое. – Бает, что Византия давно мертва, а Дух Божий жив на Руси!

– Токмо пусть не ошибаются те, кто надеется обрести милость Божию безо всякого труда! – возразил Сергий. – Вера без дел мертва есть, и ты, владыко, поставлен блюсти, и наставлять, и понуждать с неукоснением к деланию. Чаю, многие беды грядут православию от латинов, и не последнее из них то, что совершилось в Литве! Расскажи мне, как оказалось возможно такое.

Киприан начал говорить сбивчиво, рассказал об Ольгерде, его жене Ульянии, что каялась, умирая, в измене православию… Все было не то, и он чувствовал, что не то! Православная церковь токмо оборонялась, не наступая, и в сем был источник бед, грозящих полным сокрушением веры в землях славян. Надобны были книги, риторское и иное научение, надобно было делать то, что он, кажется, уже делает и будет делать и к чему, как он начинал понимать теперь, и предназначали его Сергий со своим племянником Федором. Нужны старцы, учителя, проповедники, отцы церкви, как в первые, начальные времена, когда жили Василий Великий, Григорий, Иоанн Златоуст и иные. Он рассказывал, оправдывался и хвалился немногими, как видел теперь, победами в этой непрестанной битве за души верующих, и дивился, и ужасался тому, что дает, по сути, отчет этому умирающему старцу, которого он хотел только причастить и благословить, словно робкий ученик, сдающий экзамен строгому наставнику своему.

Киприан наконец смолк. Сергий дремал, и неясно было, не пропустил ли он почти всего, что говорилось сейчас, мимо ушей. Но спящий открыл глаза, отмолвив тихо:

– Я слушал тебя… Чаю, не обманулись мы с Федором в тебе, Киприан! Все, что ты делаешь, – помолчав, продолжал он с душевною простотой, – надобно. И труды твои даром не пропадут. Церковь стоит на земле и не может чураться земного. Помни только, отче, что надобное Господу – в Духе, а не во плоти. И ежели в церкви угаснет духовное горение, не поможет уже ничто! И никакое научение книжное не сохранит веры живой в малых сих! – Он умолк, глядя в далекое ничто. Киприан уже намерился тихо встать, когда Сергий продолжал: – Спаси Господи, владыко, что посетил меня! Со временем ты и сам возрадуешься сему посещению. – Он медленно улыбнулся, раздвигая морщины щек. – Я не держу тебя боле! Ступай. Келья готова, отдохни. И приходи намолиться со мною, когда позвонят к вечерне. Это тоже надобно. Для тебя.

Сергий тяжело встал, провожая гостя, и гордый Киприан, не постигавший доселе, что такое возможет с ним быть, встал на колени, принимая благословение у этого лесного инока, ухитрившегося при жизни стать бессмертным.

Назавтра, проводив Киприана, Сергий сразу же слег. Он не ведал, что эта встреча отберет у него столько сил, и несколько дней потом приходил в себя.

Теперь он уже с некоторым страхом сожидал приезда Василия. Впрочем, Василий сидит в Орде и вряд ли успеет на этот раз его посетить. Однако совсем неожиданно для преподобного приехала великая княгиня Софья. Приехала вдвоем с Евдокией, страха ради, как понял он. Евдокия не удержалась, всплакнула. Довольно долго говорила о своем, домашнем, наконец поняла, оставила их вдвоем.

Сергий разглядывал сероглазую дочерь Витовта, гадая про себя, к добру или худу для земли этот брак. Витовт, конечно, попытается через дочерь свою держать Василия в руках. Сумеет ли только? В Василии была внутренняя твердота, и Витовт, скорее всего, обманывается… Тогда не страшно! Русские князья часто женились на литвинках… Приехала просить духовной помощи в близких уже родах?

– Тяжела я! – признается Софья, и старец кивает головою, словно уже заранее знал о сем. Спрашивает в свою очередь:

– Как назовешь дочерь?

– Дочерь?! – Софья глядит в этот высохший лик, в эти внимательные неотмирные глаза, с отчаянием думает: «Он знает все! И спросит сейчас, люблю ли я Василия!»

– Муж даден один и на всю жизнь, до гроба лет! – строго возражает ее страхам радонежский старец. – Храни его!

Мысли Софьи мечутся, как перепуганные птицы. В самом деле, любит ли она Василия? Не спросил, не спросил… А это сказал! Он все знает! Ведь не с тем приехала, не для того! Она не поверила Феофану, хотела сама узреть дивного старца, понять, что же такое заключено в этом православии, отчего целый народ готов положить за него жизни свои? И тогда римские прелаты, конечно же, не правы! Но тогда не прав и ее батюшка!

– Не допускай, дочерь моя, войны литвинов с Русью! Ни к чему доброму это не приведет. Удержи своего отца, он любит тебя! – остерегает ее Сергий, и Софья потерянно кивает, мало понимая, к чему обязывают ее эти слова и этот согласный кивок.

– Ежели дочерь… То я… то мы назовем ее Анной! – робко высказывает она.

Сергий кивает:

– По бабушке! Ну что ж, имя доброе…

– Страшусь за Василия… – начинает Софья, чтобы только что-то сказать, не молчать тут, в этой пугающей ее келье.

– Не страшись. Воротит на Москву с пожалованьем! – спокойно отвечает Сергий.

Софья низит взор, не ведает, куда девать руки, корит себя, что приехала к Троице. Лучше было бы ничего не знать! Ей уже боязно спросить старца, как намеревала дорогою, правда ли, что он видел фаворский свет.

– Батюшка! – вопрошает почти с отчаянием, будто кидаясь в холодную воду. – Почему говорят, что от меня будет много горя Русской земле?

Сергий чуть-чуть улыбается – или ей так показалось? Возражает спокойно.

– Будь добрей! И молись! Проси у Господа послать тебе веру в него! То, что ты видела там, – обольщение, – продолжает старец тихим голосом. – Тебе надо научиться всему наново! Будешь впредь посещать Троицкую обитель – поклонись гробу моему! Слушайся свою свекровь! – прибавляет Сергий совсем тихо. – В семье лад – и в земле будет лад. И мужа чти!

Софья опять вздрагивает. Любит ли она Василия? Или этот умирающий старец прав и совсем не в этом дело, а в том, чтобы исполнять свой долг и служить Господу? Она старается представить мужа после того, как он вернется из Орды, и не может. Не просмотрела ли она, когда Василий из мальчика превратился в мужчину? Что она ему скажет? Как встретит? Не просмотрела ли она и свою любовь к нему?!

– Иди, дочь моя! – провожает ее Сергий, благословляя на прощанье. – Изжени нелюбие в сердце своем.

Она припадает к этой руке, впервые со страхом подумав, что ведь его, этого старца, скоро не будет! И кто наставит, кто успокоит тогда? И что таится за русскою открытостью и добротой? Что помогает им выстаивать в битвах и сохранять нерушимо веру свою?

Княгиня Евдокия заходит к Сергию в свой черед. Уже не говорит ничего, плачет и целует ему руки. Затем и приехала – попрощаться. Для нее, не для Софьи, старец Сергий свой, близкий, родной. Он восприемник ее сына Петра, они с владыкой Алексием растили, почитай, покойного Митю. И сладко теперь поплакать около него навзрыд. Сладко целовать эту благословляющую руку. Она смотрит на него долгим отчаянным взором. Свидятся ли они там? Все вместе? Снова и навсегда?

– Иди, дочь моя! – Сергий улыбается Евдокии. – Не ссорьтесь с невесткою! И не страшись за Василия!

Женщины уходят. Слышно, как топочут кони, как трогается, скрипя осями, княжеский возок, и вот дробная музыка колес замирает в отдалении.

«Почему же не едет Федор?» – думает Сергий сквозь набегающую дрему. Он ждет его, не признаваясь в том самому себе, ждет только его одного, все другие уже за гранью земных слов и дел. Все другие лишние, Федор не может не понять, не почуять, не услышать его молчаливый зов!

Кончается август. Сергий теперь порою и не встает с постели. Силы уходят от него непрестанным тихим ручейком. Он иногда вспоминает Нюшу, даже начинает говорить с ней наедине. Вспоминает, как купал Ванюшку, будущего Федора, в корыте. Молодость так отдалилась от него теперь, в такое невообразимое небылое ушла со всею своей юной суетой, отчаянием и надеждами! И Ванюшка-Федор уже не тот, не прежний. Усталый и строгий, надломленный пытками в Кафе, не сразившими, однако, его упорства. Весь в заботах о епархии, о новом устроении Григорьевского затвора, который он мыслит сделать теперь ведущею духовною школой на Руси…

Что же он не едет? Киприана послал к нему на погляд и не едет сам! Первые желтые листья, как посланцы близкой осени, начинают мелькать в густой зелени дерев…

Глава десятая

Сергий спал, когда Федор вошел к нему в келью и неподвижно застыл в кресле у ложа, не решаясь нарушить сон наставника. Он уже забегал к отцу, строго наказал прислужнику не лениться, порядком-таки напугав послушника, уразумевшего только теперь, что белый как лунь, молчаливый монах, за которым ему велено ухаживать, – отец самого архиепископа Ростовского и духовник покойного великого князя. Стефану в тот же день устроили баню и переменили исподнее.

И теперь Федор сидит в келье преподобного и сожидает, когда тот проснется. А Сергию снится сон, что Федя приехал к нему в монашеском одеянии, но молодой, веселый и юный. И Нюша, его мать, жива и находится где-то там, близь, и оба они сожидают его и зовут идти вместе в лес по грибы, а он все не может сыскать то корзины, то ножика и шарит по келье, недоумевая, куда делось то или другое. Ищет и спешит, зная, что его с нетерпением ждут на дворе, ищет и не находит. Да тут же был ножик! На обычном месте своем! Он с усилием открывает глаза и видит Федора, сидящего перед ним в кресле. Только уже не того, не юного, а нынешнего… И Сергий улыбается, улыбается доброю бессильной улыбкой, разом забывая прежние укоризны свои. Федор опускается на колени, целует руки Сергия. Глаза у него мокры, и у самого Сергия тоже ответно увлажняется взор.

– Ты приехал, – шепчет. – Ты приехал!

– Прости, отче! – повторяет Федор в забытьи. – Суета сует! Хотел оставить все в надлежащем порядке, прости!

– Ты знал, что я тебя жду?

Федор, зарывшись лицом в край его одежды, молча утвердительно трясет головою: да, знал!

– Ты недолго проживешь после меня, Федюша! – с горечью говорит Сергий, и Федор молча кивает, не подымая лица.

Он знает и это, чует и потому спешит, торопится изо всех сил переделать все земные дела, не давая себе ни отдыху, ни сроку. Ему боязно поднять голову, боязно посмотреть в эти старые, такие близкие, завораживающие, лесные, уже неотмирные глаза. «Да! – мыслит он. – Ты вознесешься туда, в горние выси, я же остаюсь здесь!» Он почти готов попросить забрать его с собою, так, как просил когда-то ребенком отвести его в монастырь к «дяде Сереже» и обещал не страшиться ни покойников, которых надобно обмывать, ни болящих братий, лишь бы «дядя Сережа» был завсегда рядом с ним… Кто, в самом деле, был больше ему отцом – Стефан или Сергий? Сейчас он стоял у ложа умирающего Сергия, только что перед тем посетивши Стефана, и понимал, что никого роднее и ближе Сергия у него нет. Нет и не будет уже никогда! Федор приложился щекою к руке наставника, что-то говорил, тотчас забывая, что сказал. Редкие горячие слезы сбегают у него по щекам и падают на Сергиеву ладонь. Сергий тихо отнимает руку и гладит Федора по разметанным волосам. Оба забыли сейчас о запрете ласканий и всякого иного касания для иноков. Да и не к сему случаю этот запрет! Что греховного в прощании с умирающим наставником своим!

Скоро деятельная натура Федора заставляет его встать. Он лихорадочно приносит дрова, хоть они уже есть, сложены у печки, накладывает в печь, вздувает огонь, бежит за водою, начинает что-то стряпать… Все это не нужно, все это есть уже, и полчашки бульона – все, что отведывает Сергий от сваренной Федором ухи, – не стоили стольких забот, но Федору обязательно что-нибудь сделать для учителя, и Сергий не унимает его, только жалеет, когда Федор отлучается из кельи. Лучше бы сидел так, рядом с ним, у ложа, молчал или сказывал что!

Но вот Федор, отлучась на миг, является с большим листом александрийской бумаги, кистями и красками. Заметно краснея (он еще может краснеть!), просит наставника посидеть в кресле недвижно «мал час».

– Ты еще не забросил художества? – любопытствует Сергий.

– Отнюдь! – живо отзывается Федор. – Для своей церкви в Ростове летось писал образа Богоматери умиления, Святого Петра и Николая Мирликийского.

– Ну что ж, напиши и меня! – разрешает Сергий, потаенно улыбаясь.

Федор пишет, ставши враз серьезным и строгим. Краски у него оказались уже разведены в крохотных чашечках, уложенных в берестяную коробку. Он внимательно взглядывает, примеривается, рот у него сжат, глаза сухи и остры. Сергий смотрит все с тою же потаенной улыбкой, любуется Федором. И – не славы ради! Но хорошо это, пусть те, кто меня знал, когда и поглядят на этот рисунок, исполненный вапою, и вспомнят нынешние, тогда уже прошлые годы…

Федор торопит себя, чуя, что и это в последний раз. На висках и в подглазьях у него выступают крупные капли пота… Но вот он, кажется, кончил, и тотчас начинает бить большой колокол.

– Пойдешь? – прошает Федор.

– Теперь, с твоею помочью, пойду! – отвечает Сергий.

Они медленно спускаются по ступеням кельи. Подскочивший келейник подхватывает Сергия под другую руку, и они почти вносят его в церковь и проводят в алтарь. Сергий знаком показывает Федору служить вместо себя. Федор готовно надевает ризу и епитрахиль, берет копие и лжицу, а Сергий сидит пригорбясь и смотрит на племянника, ощущая в сердце тепло и глубокий покой. Вот так! Именно так! Именно этого он желал и ждал все эти долгие годы! Чтобы Федор хоть раз заменил его в монастырской службе, именно заменил, взял в руки негасимую свечу, продолжил дело жизни, освятил прикосновением своим священные эти сосуды. И пусть это не навек, даже на один-единый раз, но пусть! Уходящая в незримую даль дорога, обряд, заповеданный Спасителем, миро, которое варят всегда с остатком прежнего, так что и неведомо, где и когда оно было сварено впервые. Быть может, в это миро опускал кисть, помазуя верных, еще Василий Великий или Иоанн Златоуст? Церковь сильна традицией, не прерываемой через века, чего не понимают все те, кто тщится внести новизны, изменить или отменить обряды далеких столетий: богумилы, павликиане, стригольники, манихеи, катары – несть им числа! А церковь стоит не ими, не их умствованиями, а прикосновением к вечности, тем, что причастная трапеза сия заповедана еще самим Горним Учителем, и несть греха в том, что первые христиане принимали вино и хлеб – тело и кровь Христову – в ладонь правой руки, а нынешние прихожане – прямо в рот. Но длится обряд, и смертные, раз за разом, век за веком исполняющие его, прикасаются к вечности.

После службы Федор доводит учителя вновь до постели. Кормит, поднося ему чашу с ухой, сдобренной различными травами, режет хлеб, разливает квас.

– Ты ешь, ешь сам! – просит Сергий. – Мне уже не надобно ничего!

После еды они сидят рядом, как два воробья, почти прижавшись друг к другу. Сполохи огня из русской печи бродят по их лицам, мерцает огонек лампады. Тихо. Тому и другому хорошо, и не хочется говорить ни о чем.

– Ты в Москву? – спрашивает Сергий.

Федор молча кивает, оскучневши лицом. Он бы рад теперь никуда не уезжать, но дела епархии, дела пастырские…

– Не жди, езжай! – решает Сергий. – В сентябре поедешь назад, навести меня! Около месяца я еще проживу!

Федор кивает молча и не подымает головы, чувствуя, как слезы опять застилают ему глаза.

– Не погибнет Русь? – спрашивает он Сергия.

– Не погибнет! – отвечает тот. – Пока народ молод и не изжил себя, его невозможно убить, когда же он становит стар и немощен, его не можно спасти.

– Как Византию?

– Да, как Византию! Ты был там и знаешь лучше меня.

– Там это трудно понять! Большой город, непредставимо большой. Многолюдство, торговля, в гавани полно кораблей… Но сами греки! Если бы все, что они имеют, дать нам…

– Не ведаю, Федор! Быть может, когда мы будем иметь все это, то постареем тоже!

Трещит и стреляет в печи смолистое еловое бревно. Где-то скребет осторожная лесная мышь. Два человека, отец и сын, наставник и ученик, сидят рядом, подобравшись в своей долгой монашеской сряде, и смотрят в огонь. Им скоро расставаться – до встречи той уже не в нашем, но в горнем мире.

– Приходи иногда ко мне на могилу, Федор! – просит тихонько Сергий.

– Хорошо, приду! – отвечает тот…

Федор вернулся из Москвы двадцать второго, когда игумен Сергий уже лежал пластом. Взгляд его был мутен и неотмирен. Медленно, не сразу, он все-таки узнал племянника, сказал, обнажая десны и желтую преграду старых зубов:

– Умру через три дня! Василий в Орде?

– В Орде, – ответил Федор, приподымая взголовье, чтобы наставнику было удобнее выпить отвар лесных трав – единственную пищу, которую еще принимало его отмирающее чрево.

Намерив дождаться кончины, Федор тут же погрузил себя во все келейные и монастырские заботы, на время заменив даже самого Никона. Сам, засучив рукава, вычистил и вымыл до блеска келью наставника и даже ночную посудину, соорудил удобное ложе, дабы Сергий, не вставая, мог полулежать. Отстранив келейника, топил, варил и таскал воду. Хуже нет попросту, без дела сидеть у постели умирающего, ахать и вздыхать, надрывая сердце себе и другим! Умирающему такожде, как и Господу, нужна работа, надобен труд, без которого бессмысленно сидеть у постели, дожидаясь неизбежного конца. Федор с Никоном перемолвил келейно, обсуждая непростые дела обители. Средства на строительство каменного храма Никон собирался получить с Юрия Звенигородского, но надобно было при сем не обидеть великого князя, у которого с братом отношения были достаточно сложные, а с кончиною Сергия и отношение Василия к обители могло перемениться не в лучшую сторону. Все это Никон понимал и уже обращался к тем и иным великим боярам, ища заступничества и милостей. Высказал Федору и такое, что дарения селами и землями, от которых стойко отказывался Сергий, он намерен впредь брать, ибо только так хозяйство монастыря станет на твердые ноги, а во дни лихолетий, моровых поветрий и ратных обид монастырь, владеющий землею, сможет просуществовать без постоянных подачек со стороны и подать милостыню нуждающимся в ней, да и поддержать порою самого великого князя.

Федор смотрел на румяный строгий лик Никона, на его крепкие руки, деловую стать и уверялся все более в правильности выбора дяди. Да, умножившуюся обитель, где заведены и книжное, и иконное, и иные художества, с десятками братий и послушников, тысячами прихожан от ближних и дальних мест, – такую обитель, чуть-чуть новую и даже чужую его юношеским воспоминаниям, должен вести именно муж, подобный Никону. И пусть это будет уже иной монастырь, не потаенная лесная, малолюдная пустынь, но знаменитая на сотни поприщ вокруг обитель, – дело Сергия не погибнет и не умалится в этих твердых, но отнюдь не корыстных руках.

К Сергию он забегал каждый свободный миг. Ночевал на полу, у ложа наставника. Просыпаясь, слушал неровное, трудное дыхание, шепча про себя молитвенные слова. В ночь на двадцать пятое Федор почти не спал, но Сергий оставался жив и даже под утро почувствовал в себе прилив сил. Он исповедался и принял причастие, потом попросил соборовать его. После соборования уснул накоротко. Потом, почти не просыпаясь, начал пальцами шарить по постели. «Обирает себя!» – прошептал кто-то из монахов. Федор не заметил, как келья набралась до отказа, стояли на коленях у ложа, теснились у стола и дверей. Все молчали, стараясь не пошевелиться, не кашлянуть. Федор сидел, держа холодеющую руку наставника в своей. Сергий приоткрыл глаза, прислушался. В это время у двери началось какое-то шевеление. Оглянувшись, Федор увидел, как двое послушников вводили высокого иссохшего старца. Он не сразу узнал отца, а узнавши, поспешил встречь. Стефан опустился у ложа Сергия, склонился, прикоснувшись лбом к беспокойно шевелящимся рукам. Хрипло – отвык говорить – вымолвил:

– Прости, брат!

Сергий сделал какое-то движение руками, точно хотел погладить Стефана, но уже не возмог поднять длани. Глаза его, полуприкрытые веками, беспокойно бродили по келье, по лицам, никого не узнавая, но вот остановились на Федоре, и слабый окрас улыбки коснулся его полумертвых щек. Федор вновь схватил в свои ладони холодеющие руки наставника и уже не отпускал до конца. Сергий дышал все тише, тише. Еще раз блеснул его взгляд из-под полусмеженных век, но вот начал угасать, холодеть, теряя живой блеск, и руки охолодели совсем, потерявши тепло живой плоти. В страшной тишине кельи слышалось только редкое, хриплое, чуть различимое дыхание. Но вот Сергий дернулся, вытянулся под одеялом, по телу волной пробежала дрожь, руки на мгновение ожили, крепко ухватив пальцы Федора, – и одрябли, потеряв последние искры жизни. Дыхание Сергия прервалось, а лик стал холодеть, молодея на глазах. Уходили печаль и страдание, разглаживались старческие морщины лица. Происходило чудо. Сергий зримо переселялся в тот, лучший мир. Все молчали и не двигались, потрясенные. И только какой-то молодой монашек в заднем ряду, не выдержав, вдруг начал высоко и громко рыдать, и эти одинокие рыдания рвались, разрывая наставшую тишину, рвались, как ночной похоронный вопль, как голос беды, как вой неведомого существа в лесной чащобе… Но вот инок справился с собою, смолк, и тогда, сперва тихо, а потом все громче, поднялся хор многих голосов, поющих песнь похоронную, молебный канон на отлучение души от тела, сложенный много столетий назад Иоанном Дамаскином в пустыне Синайской…

Похоронили Сергия там и так, как он велел, невдали от кельи, в вырубленной им самим колоде. Каменную раку содеют потом, и в Троицкую церковь, еще не построенную в то время, прах его перенесут потом. Это все будет и придет своей чередою. И уже станут забывать о земных неповторимых его чертах, путать имена и даты, ибо последние, знавшие его, станут уходить один за другим, когда состарившийся к тому времени Епифаний соберет воедино легенды и предания и напишет свое бессмертное «Житие Сергия Радонежского», переписанное потом Пахомием Логофетом, то самое житие, которое в обработке Пахомия дошло до нас и по которому мы воссоздали теперь жизнь и подвиги главного предстателя, заступника и покровителя Русской земли.

Глава одиннадцатая

События, тем паче великие государственные события, редко зависят от воли одного человека и редко с ним одним и кончаются. Борьба за Нижний Новгород, начатая московскими володетелями едва ли не полвека тому назад, упрямо подходила к своему концу. Василий в Орде высидел-таки и серебром и упрямством ярлык на Нижний под Борисом Кстинычем.

Воротясь, смертно усталый, еще в Коломне получил грамоту, что в Новгороде Великом без него решили: «На суд к митрополите не ездить, а судиться своим судом у архиепископа», грамота о чем по приговору всего города была положена в ларь святой Софии. В гневе решил было немедленно послать полки на Новгород, да Данило Феофаныч окоротил:

– Сперва, княже, пошли бояр! Крови б не нать!

Василий раздул ноздри, не сказал ничего. Склоняя голову, первый полез наружу, едва не задевши теменем низкую притолоку.

«Сергия, вот кого не хватает ныне!» – помыслил покаянно уже на дворе, когда ледяной ветер бросил ему в лицо горсть промерзлой пыли.

В церкви обняла привычная высокая благость. Грозно ревел хор. В кострах свечного пламени суровые лики Феофановых праведников и жен, святых воинов, мучеников, апостолов и пророков строго взирали с еще не просохших, отдающих сыростью стен. Василий огляделся и почувствовал вдруг, что Феофан Грек в чем-то упредил его сегодняшнее состояние, эту смесь зверской усталости, ярости, чаяний и надежд, придав человеческому судорожному земному метанию высокий, надмирный, уже неземной смысл. Святые мужи, прошедшие гнев и отчаяние, испытавшие и муки, и изнеможение духовных сил и одолевшие все это, возвысившиеся над земными срамом и суетой, взирали на него с горней выси и, верно, как будто из того, запредельного мира протягивали к нему незримые стрелы своих усилий и воль. Феофан был страстен, угрюм, трагичен и велик. Живопись его не можно было назвать наивною или ранней. Крушение великой Византийской империи стояло у него за спиною, высвечивая трагическим пламенем фигуры его святых.

Василий поежился. Художник не был ему близок, но подымал, заставлял мыслить и звал к преодолению и борьбе. Хорошо, что он пришел именно сюда, а не отстоял службу в тесной домовой часовенке! Хорошо, что узрел работу мастера, заставившую его устыдиться собственной минутной ослабы.

Он, как во сне достояв службу, принял причастие. В обретшей голос толпе придворных прошел назад, в терем, небольшой и потому нынче набитый до отказу. Справился, хорошо ли покормят рядовых ратных и возчиков, вместе с ним вернувшихся из похода. Мимоходом пригласил старшего, Ивана Федорова, к своему княжому столу.

Согрелся только за огненною ухой из осетровых тешек, быстро захмелел. В изложню Василия отводили под руки, а он вырывался, бормотал, что тесть ему не указ, что литвинов он разобьет, что новгородские ухорезы совсем зарвались и он их «проучит».

Утром пришла благая весть из Нижнего. Тамошние бояре задавались за великого князя и ждали только подхода московской рати, чтобы сдать город Василию.

Старый князь Борис, свергнутый московитами, умер спустя полтора года в Суздале, в лето 1394-е. За полгода до того скончалась и его супруга. Но оставались сыновья, оставались племянники.

Не ведаем, долго ли сидел на нижегородском наместничестве думный московский боярин Дмитрий Алексаныч Всеволож, когда воротился на престол сын старого князя Бориса Иван, когда был скинут. Город неоднократно пытались забрать под себя Дмитричи, Семен с Кирдяпой. Семен в 1395 году даже и вступил в город с татарами, которые ограбили Нижний дочиста, после чего ушли, а за ними убежал и князь, вызвавший татарскими грабежами возмущение всего города…

Многое перебывало за протекшие с того времени три десятка лет. Почесть город окончательно своим Василий Дмитрич смог только перед самой смертью, в 1425 году.

Увы! Исполнение замыслов человеческих требует обычно гораздо больше времени, чем мы способны себе представить в начале дела. На иные обширные планы не хватает порою и всей жизни, а потому успех подобных деяний впрямую зависит от наследников и продолжателей. Поддержат, продолжат – и не загаснет свеча. В поступи веков выигрывает всегда лишь тот, у кого остаются последователи, готовые продолжить его дело.

Глава двенадцатая

Софья за время отсутствия Василия в Нижнем поправилась, округлилась и похорошела, налилась женской силой. Дочку почти не кормила, сдав на руки нянькам и кормилицам. Брала на руки, только уж когда молоко слишком переполняло грудь. Князя встретила прежнею гордой сероглазой красавицею. Долго мучила, прежде чем отдаться в первую ночь, хотя пост уже кончился и можно было грешить невозбранно. Наконец заснула в объятиях Василия, разметав по взголовью распущенные косы, в порванной сорочке и с пятнами-синяками на груди и шее от поцелуев супруга. И уже когда муж спал, изнеможенный, подумалось вдруг, что, наверное, счастлива. До рождения дочери у нее с Василием никогда еще не было такого. Привлекла сонного к себе, стала вновь жадно целовать, часто и жарко дыша…

И все же, когда он намерил пойти ряженым, спесиво задрала нос: как можно! Князю! Сором!

– По-нашему можно! Што я, нелюдь какой? – возразил Василий, надев вывороченный тулуп, харю с козлиными рогами, – и был таков.

Софья с опозданием поняла, что сглупила, не поддавшись общему веселью, и уже не в последний ли день сбегала, в посконном сарафане и личине, с боярышнями и холопками, ощутив ту пугающую и сладкую свободу, которую дает святочное ряженье, во время которого великую боярыню посадские парни могут с хохотом вывалять в снегу. Личин снимать не полагалось ни с кого, не узнался бы кудес, а вот задрать подол да посадить в сугроб – то было мочно, и раскидать дрова, и завалить избяные двери сором, выхлебать чашу дареного пива, заев куском аржаного медового пряника, и кидаться снежками во дворе, блеять козой – то все было мочно! В святочном веселье смешивались возраста, звания, чин и пол.

Софья вернулась с горящими от мороза, снега и радости щеками, улыбалась, рассматривая себя в серебряное полированное зеркало, ощущая стыдную радость от хватанья за плечи и грудь, от нахальных тычков и валяний по снегу, закаиваясь наперед никогда не чураться святочных забав.

А Василий на Святках забрался в терем к дяде Владимиру и тут узрел написанный на стене Феофаном вид Москвы, поразивший его своей красотой.

Прежде долго плясали и куролесили. Но дядя признал-таки племянника, подозвав, увел за собой в каменную сводчатую казну, расписанную гречином Феофаном. Василий долго смотрел, скинувши харю, потом поклялся себе, что повелит греку содеять такую же роспись у себя во дворце и поболе, на всю стену, в праздничной повалуше, где собиралась на совет боярская Дума. Пущай смотрят, какова она, наша Москва!

Потом, отложивши улыбки, поговорили о грядущем походе. Дядя уверил, что ждет токмо зова и готов подняться хоть сейчас. Порешили сразу же после Масленой ударить на Торжок. Перенять торговые обозы, по зимнему устоявшемуся пути устремлявшиеся из Нова Города на Низ.

– Ну, беги, племянник! – присовокупил Владимир Андреич, – Я, быват, тоже с холопами своими медведем пройду! А мои люди ждут! Не сумуй!

На открытых узорных санях возил Василий Софью на лед Москвы-реки смотреть бои кулачные. Вдвоем ездили и к йордани, где Софья ойкала, когда московские молодцы в чем мать родила кидались в дымящую черную крестообразную прорубь и выскакивали, точно ошпаренные, красные, топчась на снегу, торопливо натягивали порты, кутались в шубы, а молодки и девки сладострастно ахали, глядючи на голых мужиков. А до того – горело на снегу золото церковных облачений, гремел хор, и сам митрополит Киприан трижды погружал крест в воду, освящая пробитый заранее и украшенный по краю клюквенным соком йордан. Взглядывала на супруга, смаргивая иней с ресниц. Почему в прошлом году не участвовала, да что, не видела как-то, не зрела всей этой красоты! А безусые парни и бородатые широкогрудые мужики, что сшибали друг друга с ног кулаками в узорных рукавицах, показались ныне ничуть не хуже западных рыцарей в их развевающихся плащах и перьях во время турниров.

Святками заболел старый боярин, наперсник и друг Данило Феофаныч. Долго бодрился, даже прокатил на Масленой в ковровых санях, а после слег и больше уже не вставал.

Дети Даниловы, увы, не могли заменить в совете государевом старого своего родителя. Данило Феофаныч и сам понимал это. Как-то, оставшись наедине с князем, посоветовал ему обратить внимание на племянника, Данилу Александровича Плещея: «Тот тебе добрый будет слуга!» Умирающий боярин и на ложе смерти первее всего думал о благе родины.

Князь Василий наезжал к старику, отрывая время от дел господарских. Как-то, уже к февралю, застал Данилу дремлющим и долго сидел у постели боярина. Старик спал, трудно дыша. Говорил давеча сам: грудная у меня болесть, дак вот, вишь! И в бане парили, и горячим овсом засыпали. Ниче не помогат!

Не заметил, задумавшись, Василий, как Данило проснулся. Поднял голову молодой великий князь, увидел отверстые внимательные глаза, уставленные на него, вздрогнул. Старик тихо позвал его:

– Васильюшко! Подсядь ближе! Помираю, вишь, а таково много сказать хотелось… Жену люби, но не давай ей воли над собою! Витовта бойся! Он за власть дитя родное зарежет и тебя не пожалеет, Васильюшко, попомни меня! А пуще всего береги в себе и в земле нашу веру православную. Потеряем – исчезнем вси! Не возлюбим друг друга – какой мы народ тогда? Чти Серапиона Владимирского речи! Бог тебя разумом не обидел, сам поймешь, что к чему… Сына она тебе родит, не сразу только… А веру береги! Без веры ничего не стоит, без нее царствы великие гибли… Без веры православной и дух ся умалит в русичах, и плоть изгниет. Учнут мерзости разные делать, вершить блуд, скаканья-плясанья бесовские, обманы, скупость воцарит, лихоимство, вражда… Пуще всего вражда! Помни, Русь всегда стояла на помочи! Лен треплют и прядут сообча, молотят – толокою, домы ставят – помочью. Крикни на улице: «Наших бьют!» – пол-улицы набежит. Драчлив народ, а добр. Отзывчив! Бабы наши хороши, не ценим мы их. Иному мужику что кобыла, то и баба, токо бы ездить. Для всего того поряд надобен, обычай, устав, дабы не одичали в лесах, што медведи. Надобны и крест, и молитва, и пастырское наставление! Пуще всего веру свою береги! На тестя не смотри, на Витовта, мертвый он, не выйдет ничего из еговых затей! Потому – Бога нету в душе! Так он и землю свою погубит! А наши-то холмы да долы батюшка Алексий освятил и Сергий Родонежский. Святые они! – вымолвил старик убежденно. – И Русь от их святая стала! Я ить дядю своего, владыку Алексия, до сих пор помню! Вот как тебя… Пото и говорю: святой был муж!

Старик от столь длинной речи задышался, замолк.

– Вот, – изронил устало, – хотел тебе перед смертью свой талан, значит, передать… Не сумел! Ну, и сам многое поймешь! Токо береги истинную веру! Кто бы там, ни жена, ни Витовт, ни сбивали тебя, – береги!

Данило Феофаныч замолк, мутно глядя в потолок. Прошептал, качнувши головою:

– Ну ты поди! Я тебе все сказал!

А восемнадцатого февраля прибежали к нему в терема, нарушая чин и ряд, с криком:

– Данило Феофаныч кончаютси!

Пал на коня, прискакал. Данило уже хрипел и умер у него на руках, не приходя в сознание.

Похоронили боярина у Михайлова Чуда, рядом с могилою его знаменитого дяди.

Василий, отдав все потребные обряды, не выдержал под конец и заплакал, облобызав холодное глинистое чело. Земля есть – и в землю отыдеши!

Плакал не потому, что не верил в воскресение и в бессмертие души, а затем, что оставался теперь один в этом мире и полагаться должен был отныне на одного себя, без старшего друга и наставника, которым не стал ему Киприан и уже не мог стать покойный Сергий. Плакал долго и жалобно, забывши про окружающих, про полный народу собор, и, подчиняясь невольно горю своего князя, многие иные тоже украдкою вытирали слезы с ресниц.

Уже когда начали закрывать крышкою домовину, Василий затих, скрепился и немо дал опустить в землю то, что было живым мужем, старшим наставником его ордынской юности и последующих скитаний по земле и стало ныне прахом, перстью, ничем…

Он глядел отчужденно на лица, платки, склоненные головы – и все они тоже уйдут? Как ушли их пращуры! И народятся и подрастут новые? И так же будут трудиться, плакать, петь и гулять?

И как же он мал со всеми своими страстями, страхами, горечью и вожделениями, такой живой и такой неповторимый, как кажешься самому себе… Как же он мал перед этим вечным круговращением жизни! И как же безмерно необъятна река времени, текущая из ниоткуда в никуда, великая нескончаемая река, уходящая во тьму времен и выходящая из тьмы бесчисленных усопших поколений… Жизнь не кончалась, жизнь не кончается никогда!

Глава тринадцатая

Новая война с Новым Городом растянулась почти на год. Было возмущение Торжка и плен московских княжеборцев. Было восстание простых торжичан, сбросившее новгородскую власть. Были бои на Двине с переменным успехом. Была долгая пря с боярами, не замириться ли с Новгородом Великим ордынского опаса ради? Восстала и домашняя пря с беременной женой. Соня доказывала, что Василий в делах новгородских должен сослаться с ее отцом. Василий бесился:

– Што я, в холуи батьке твоему поступить должен?

– Оба Новгорода, Великий и Нижний, под себя мыслишь забрать? – Софья стояла, презрительно щурясь, выставив живот, и Василию хотелось попеременно то побить ее, наотмашь, по щекам, по раздавшемуся бабьему заду, то, задравши подол, изнасиловать. И то и другое было не можно, и он бегал по покою, срываясь на ярый рык:

– Дак без того не стоять и великому княжению! Што мне, стойно Семену за ханом бегать, услужать? Не хочу! Не буду! Не для того бежал из Орды!

– Нижний Тохтамыш сам тебе подарил, уж не ведаю, какой благостыни ради!

Воззрился, замер, замахнулся было. «Ну ударь!» – сказала она глазами, губами, всем вызовом гордо изогнувшегося тела. Схватил за плечи, встряхнул было и почувствовал ее горячий беззащитный живот, в котором слепо шевелилась будущая жизнь, возможно, их первенца, и, вместо того чтобы трясти или бить, приник жадно к ее губам, сперва сопротивлявшимся было, твердым, потом обмягченно и жадно раскрывшимся ради обоюдного долгого поцелуя. Прислуга, зашедшая было, поспешно выпятилась вон.

Отстраняясь, с ало полыхающим румянцем на лице, Софья, глядя в сторону, повторила упрямо:

– Все одно, батюшка мог бы помочь!

– Помочь… Новый Город забрать по себя! – уже не сердясь, устало повторил Василий. – Наше добро! – сказал. – И детей наших!

– У батюшки наследника нет! – возразила, по-прежнему глядя в стену.

Перемолчал. В глазах пронеслись рыцарские замки, залы, торжественные шествия на улицах Кракова…

– Принял бы твой отец православие, – проворчал, – ин был бы и разговор!

Взглянула молча. Склонила голову. Не ударил все же! (Западное рыцарство в ту пору, с культом прекрасной дамы, выглядело своеобразно. Жен не стеснялись бить, подчас и смертным боем. И случалось то почаще, чем в православной Руси, где нравы огрубели, почитай, только к шестнадцатому столетию. А в далекой Монголии женщин не били вовсе. На пощечину, полученную от своей дамы, и то не считали возможным ответить. Вот и говори тут о культуре Востока и Запада применительно к Средним векам! Впрочем, в Древнем Китае, в отличие от кочевников, отношение к женщине было достаточно суровым.)

Василий хлопнул дверью. Ушел, выдерживая характер. Без Сони, один, надумал посоветоваться с митрополитом. В конце концов, ради клятой грамоты новгородской, ради Киприанова суда церковного затеялась нынешняя пря с Новым Городом!

Киприан сидел на лавке, глядел потерянно. Глаза его, в сетке мелких морщин, беззащитно светлые, блестели влагой. Перед ним лежала грамота, пришедшая из далекой Болгарии, в которой сообщалось, что вся страна разорена и захвачена неверными. Он молча подал ее великому князю. Василий придвинул к себе шандал, морщась, разбирал болгарскую вязь. Поднял глаза. Теперь точно было видети, что по щекам болгарина Киприана катились слезы.

– Братанича моего убили! – сказал.

Скрепившись, выслушал князя, покивал головой.

– Ежели новогородцы пришлют посольство о мире, достоит, мыслю, их принять! – «Православная ойкумена и так сократилась нынче на целую страну Болгарию, на целое патриаршество, и не стоит множить раздоры в том, что осталось от нее!» – так можно было понять тихий голос и тихие, мирные слова главы русской церкви.

Мир, однако, был достигнут далеко не сразу. Не сразу удалось утишить взаимную вражду и обиды, нанесенные войною.

И все не кончалось, и грозно нависала над страною пря с тестем, Витовтом, усиливавшимся в Литве и теперь угрожавшим новыми захватами порубежных русских областей.

Многое совершилось за два кратких года, протекших со смерти Сергия. И всего через два года после смерти дяди и наставника своего умер ростовский архиепископ Федор.

Глава четырнадцатая

«…Далее восходя, говорим. Она не душа, не ум. Ни воображения, или мнения, или слова, или разумения Она не имеет. И Она не есть ни слово, ни мысль. Она и словом не выразима, и не уразумеваема. Она и не число, и не порядок, не величина и не малость, не равенство и не неравенство, не подобие и не отличие: и Она не стоит, не движется, не пребывает в покое, не имеет силы и не является ни силой, ни светом. Она не живет и не жизнь: Она не есть ни сущность, ни век, ни время. Ей не свойственно умственное восприятие. Она не знание, не истина, не царство, не премудрость! Она не единое и не единство, не божественность или благость. Она не есть дух в известном нам смысле, ни сыновство, ни отцовство, ни что-либо другое из доступного нашему или чьему-нибудь из сущего восприятию. Она не что-то из несущего и не что-то из сущего. Ни сущее не знает ее таковой, какова Она есть, ни Она не знает сущего таким, каково оно есть. Ей не свойственны ни слово, ни имя, ни знание: Она не тьма и не свет, не заблуждение и не истина. К Ней совершенно не применимы ни утверждение, ни отрицание: и когда мы прилагаем к Ней или отнимаем от Нее что-то из того, что за Ее пределами, мы и не прилагаем, и не отнимаем, поскольку выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего, и выше всякого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной».

Федор, кутаясь в шерстяной многоцветный плат, вывезенный из Византии (его знобило, и потому в покоях архиепископского дворца казалось холодно), опустил глаза, дочитывая многословные пояснения Максима Исповедника к трактату божественного Дионисия Ареопагита, современника первых апостолов, о «Сумраке божественного». Между тем и другим пролегли шесть веков истории, шесть столетий, наполненных войнами и крушениями государств. Рухнула Римская империя, ушли в сумрак прошлого мраморные античные боги, в далекой Аравийской земле возник ислам…

«Отличаются друг от друга, как выше было сказано, воображение, мнение, слово и разумение, представляющиеся свойствами ума», – писал Максим Исповедник. (Уже возведена божественная София и несокрушимые стены Феодосия Великого. Уже победила та вера, бытию которой подарили жизни свои сотни и тысячи подвижников, бесстрашно шедших на муки и смерть: мужи в расцвете лет, убеленные сединами старцы, нежные девушки, жены и даже дети.) «Но надо разуметь и то, что Причина не имеет слова, подобного нашему слову, в равной степени и разумения такого, как у наделенных умом тварей, так же и прочее следует воспринимать. А когда говорят „жизнь“ или „свет“ – в том смысле, в каком они созерцаются среди рожденных, то высказываются, говорит он, в том, что вне Ее, то есть за пределами божественной природы, – значит, говорят о творениях, благодаря которым мы постигаем Давшего им существование. Сказать же благодаря им что-либо положительное о Его природе мы не можем…

И заметь, что ни благость не является сущностью Божией, ни вообще что-либо из перечисленного и противоположного тому, так что она ничем из этого не является. Ибо все таковое не сущность Его, но представление о Нем. То же говорят и философ Секст Екклезиастик, и Григорий Богослов в третьем из своих богословских слов, – что ни божественность, ни нерожденность, ни отечество не означают сущности Божией…»

Можно ли, даже опираясь на толкования Максима Исповедника, разъяснить это простецам? Воспринимающим Всевышнего как доброго дедушку, восседающего на облаке и подающего им блага земные!

«…Да не смутит тебя эта глава, – писал далее Максим Исповедник, – и да не подумаешь ты, что богохульствует этот божественный муж. Его цель – показать, что Бог не есть что-то сущее, но выше сущего. Ведь если Он, сотворив, ввел все это в бытие, как же может Он оказаться чем-то одним из сущего?..

…Но ничто из сущего не знает Бога таким, каков Он есть: имеется в виду его немыслимая и сверхсущественная сущность, или существование, каким Он существует. Сказано ведь: „Никто не знает Сына, кроме Отца, и Отца никто не знает, кроме Сына“ (Мф. 11: 27). И от противоположного великий Дионисий заключает, что ни Бога никто не знает таким, каков Он есть, ни Сам Бог не знает сущее таким, каково оно есть, то есть не может подходить к чувственному чувственно или к существам как существа, ибо это несвойственно Богу. Люди постигают, что представляет собой чувственное, или через зрение, или вкусом, или осязанием. Умственное же мы уразумеваем и путем изучения, или через научение, или благодаря озарению. Бог же ведает сущее, не пользуясь ни одним из этих способов, но обладая Ему подобающим знанием. Это и имеет в виду выражение „знающий все прежде его рождения“… И Троицу, – продолжает Максим Исповедник, – мы не ведаем такой, какова Она есть. Мы знаем человеческую природу, ибо мы – люди. Что же представляет собой образ существования Пречистой Троицы, мы не знаем, ибо происходим не от Ее существа».

Федор отложил в сторону трактат Ареопагита «О мистическом богословии», который сейчас читал по-гречески, и задумался. «Ничего ведь нет, что было бы не из Него», – говорит в заключение Максим Исповедник, объясняя необъяснимое простецам. Пото и «сумрак божественного», по речению Дионисия Ареопагита, за которым – века и века. Плотин и Платон, Аристотель и Пифагор, похороненные тайны древних мистерий, софисты и стоики, и все – к той страшной черте, за которой, отринув все прежние заблуждения, явился в выжженной солнцем Палестине Спаситель, Логос, воплощенное Слово новой истины…

Он захлопнул книгу, рассеянно застегивая медные застежки, что не давали коробиться листам пергамента. Сумрак божественного! В конце концов, он знал все это наизусть. И кажется, понимал, почему покойный дядя Сергий, многое понимавший именно озарением, всю жизнь мыслил о ней, о Святой Троице. Мыслил, работая топором и мотыгой, мыслил в трудах и молитвах, размышлял, наставляя князей и устраивая обитель на Маковце, ныне разросшуюся и полюдневшую…

Никон, поставленный самим Сергием, был деловит, успешен, затеивает в грядущем строить каменный храм во имя Троицы. Пока же принимает даренья селами и землей. Возвел рубленые палаты для келий братии, поставил анбары и житницу, выстроил колокольню опричь старой звонницы Сергиевой. В обители пишут иконы, переписывают книги, нынче даже начали переводить с греческого, как он слыхал от кого-то…

Несомненно, православие не перестанет жить и заветы Спасителя не исчезнут лишь до той поры, пока православные монастыри пребудут хранителями мудрости и распространителями знаний. Пока в них продолжают процветать книжное дело и философия, живопись, музыка и прочие многоразличные художества, ибо высокое парение духа, та мудрость простоты, высокий пример которой явлен в его обители преподобным Сергием, не возможет сохраниться в веках без крепкой книжной основы, без традиций, закрепленных на пергаменте и переходящих из века в век, как те же труды Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника и прочих отцов церкви, о коих мы бы не знали ничего, не сохранись в веках писанное ими слово и воспоминания современников, создавших жития этих великих мужей прошлого. Да, в Троицкой обители книжное дело не меркнет, не гаснут и иные художества, и все же Никон ему чужой. Душа не лежит к нему! Того, давнего, лесного и древнего, что было на Маковце при Сергии и что порою и ныне щемящей тоскою напоминает об усопшем наставнике, того при Никоне становит все меньше и меньше. Быть может, так и надобно, Господи! То, что было для немногих, стало теперь уже для всей Владимирской земли, а когда-то станет и для всего народа русского. И все же! Негде теперь, склонясь к дорогой могиле, поплакать или хоть погрустить, найдя на темных бревнах старых келий след топора самого наставника, помолчавши с близко знавшими его старцами Маковецкой обители… Хорошо, что он успел написать парсуну, изображающую Сергия! Да, все это бренно, тленно, как и лист александрийской бумаги, потраченной им тогда. Ничто не сохранится в веках! Как и живая память, что безостановочно уходит, перетекая в сухие строки харатий, в вечность, в коей уже неразличимы зримые, смертные черты усопшего мужа, и только ангельские хоры гремят в вышине да блистающий свет, заря невечерняя, той, горней, величавой и неизменной, как вечность, райской страны льет с вышины, прорываясь одинокими стрелами (как на горе Фавор) сюда, к нам, на грешную, сумеречную землю.

О «сумраке божественного» простецам лучше не говорить. Пусть сие ведают избранные! И несть в том греха, ежели каждый людин и в каждое время свое будет представлять себе Господа согласно разумению своему!

Все исчезает, но это только значит, что надо все время творить и спасать, сохраняя зримые памяти прошлого. Да и в чем ином заключена обязанность ученого мужа, как не в сохранении традиций, обрядов и памятей прошедших веков? Памятей, постоянно разрушаемых и искажаемых отцом лжи, дьяволом, разрушителем сущего, вечным супротивником, оставляющим после себя пустыню немой пустоты? Пустоты и тварной и духовной, ибо он – враг творения, и поддавшиеся ему начинают творить похоти дьявола из века в век. Да! Все исчезает, ветшает, уходит в ничто, явления и люди, плоть и дух, но это токмо и значит, что надобно все время неустанно созидать и спасать. Созидать новые сокровища духа и спасать неложные памяти прошедших веков.

Федор пошевелился в креслице, плотнее запахнулся в невесомый, но теплый греческий плат. Верно, такими же были те верхние одежды, что носили Омировы греки в исчезающей дали веков…

Те давние и уже полузабытые им пытки, принятые в Кафе от Пимена, нынче стали напоминать о себе глухою болью в членах, приступами головных болей и слабости, когда сердце как бы замирает в груди и мреет в очах, затягивая взор серою мутью. Давеча, в подобный миг, он едва не упал в соборе, на литургии. Добро, служки, понявши его истому, поддержали падающего архиепископа своего. Он опомнился, силою воли заставил себя довести службу до конца. Но в палаты владычные его уже вносили на руках и долго не верили потом, что он переможет и выстанет.

Только что прибегала захлопотанная и трепещущая настоятельница основанного им девичьего Рождественского монастыря. И они не могли без него! Боялись смерти, которой надобно не бояться, а, напротив, желать. Древние мученики первых веков христианства шли на смерть не дрогнув, и мать одобряла дочерей к подвигу мученичества!

Инокини учатся вышивать гладью и золотом, сотворяя многоценные покровы и одеяния церковные, учатся грамоте и переписывают святые книги, постигая на житиях святых, древлепрославленных, величие и трудноту христианской веры. Пусть знают о том, что происходило двенадцать столетий тому назад в далекой южной стране! В Сирии, Палестине, в выжженной солнцем пустыне Сина, в Фиваиде Египетской, в Антиохии, Константинополе, Риме… Пусть постигают величие прошлого, деянья князей, кесарей и святых. Без того нет и веры! Нужна, надобна передача знаний, и как знать – исчезни письменная речь, много ли сохранит людская память о прошлом родимой земли и земель иных? Книгами обретаем бессмертие свое! И труд инока в тесной келье не более ли священен, чем труд пахаря и воина, чем забота о сиюминутном, о злобе дня сего? И сами знания рукомесленные, передаваемые от отца к сыну, от мастера к ученику, некрепки будут, ежели не закреплены книжным письмом! Словоблудие стригольников – все это накипь, сор, и мудр, паки мудр был усопший наставник, егда говорил о надобности традиций и научения! Отвергнув обряды и книжную молвь, знали бы мы о деяниях прежних иноков? Сохранила бы нам зыбкая устная речь глаголы Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, того же Ареопагита и иных многих? Как жаль сокровищ, собранных Алексием и погибших в пожаре на Москве в пору нашествия Тохтамышева! Книги не растут, как дети, что уже выросли и возмужали с той лихой поры! Иного, собранного владыкой Алексием, ныне не обрести и в Византии! Сумеет ли Киприан восстановить те бесценные монастырские книжарни, вновь наполнить их мудростью древних, как это было при великом Алексии? Сумеет ли он, более пекущийся о своих собственных трудах, чем о наследии столетий! Навряд!

И Федор вспоминает Афанасия, что семь лет назад ушел с немногими учениками в далекий Царьград, купил себе келью в Предтечевом монастыре и доныне пересылает в свою Высоцкую обитель иконы и книги, перевел с греческого «Око церковное», но уже никогда не вернется на Русь!

Федор задумчиво глядит в оконце, затянутое почти прозрачною слюдой в свинцовом рисунчатом переплете. За окном – купола, звонницы и верхи башен Ростова, его нынешней епархии и когда-то родины родителей Сергия и Стефана. Догадывал ли дед, что его род, его кровь так вот, в силе и славе духовной, воротится на родину, в Ростов Великий? Что его внук будет сидеть здесь в архиепископском звании и вспоминать священный греческий город, пленивший на всю жизнь Сергиева ученика Афанасия, оставившего ради далекой столицы православия и монастырь, и игуменство свое!

И Федора охватывает тоска по Византии, по ее каменному великолепию, по ее шумным торжищам и улицам, заполненным разноязыкой толпой. Сколь удивительно соединение у нынешних греков таланта, знаний, высокого книжного дела и иконописного художества со спесью, продажностью и мышиной возней в секретах патриархии! Ветшающий дух в роскошной плоти древних мозаик, храмов, величественных процессий и служб… И все-таки! Пройти по Месе, ощутить, обозревши с обрыва, древнюю Пропонтиду в мерцании туманных далей, где синими видениями висят в аэре Мраморные острова, и теплый ветер ласкает лицо, и пахнет морем… Морем и вечностью!

Баязет, осадивший ныне древний град Константина Равноапостольного, его страшил. Настырные турки уничтожат памятники веков, разобьют статуи, свергнут величавое изображение бронзового Юстиниана на коне, с державою в вытянутой длани, обрушат статую Константина Великого, размечут ипподром с его вереницею мраморных древних, языческих еще, героев вперемежку со святыми праведниками, что непрерывною чередою опоясывают продолговатое ристалище, по которому когда-то бешено неслись колесницы и сотни тысяч греков, охлос великого города, бурными рукоплесканиями и кликами приветствовали победителя… Не будет больше торжественных выходов императора, пышных служб в Софии, которую и повторить-то не смогут потомки, нигде и никогда! Юстиниан мыслил содеять в храме полы из золотых плит. Его уговорили не делать этого. Плит уже теперь не было бы и в помине. Нищающая Византия потратила бы это золото на суетные нужды двора или церкви, а не то доживи тот поп до крестоносного разорения города – и жадные фряги выломали бы его весь. И еще бы дрались над истертыми, потерявшими блеск плитами… Иные из них выковыривали древние мозаики, мысля, что литая смальта стен на деле состоит из кусочков настоящего золота… Как бесполезны и тупы всякое разрушение, татьба, разоры! Как мало дают они победителям и как обедняют бытие! Куда исчезают древние сосуды и чаши, похищенные из храмов, на что идут камни стен некогда величавых сооружений древности? Много ли корысти получают святотатцы, сжигая древние резные изображения святых и иконы из разоряемых храмов? Мгновенную усладу победителя, и не более! И куда ушли сокровища языческой античной старины? Где доспехи Ахилла, где статуи греческих богов и римских императоров, отлитые из бронзы и золота? Где диадемы и перстни, наборные пояса, украшенные самоцветами, и прочая, о чем писал и пел божественный Омир в сказаниях о гибели Трои? Грешно сожалеть о тех языческих сокровищах, о погибших книгах язычников, но без тех книг, без папирусов и свитков пергамена как узнали бы мы сейчас о временах, утонувших во мгле протекших столетий? И как и что узнают о нас самих потомки, ежели мы не оставим после себя начертанных письмен, рукописаний, запечатлевающих нашу судьбу, подобных тем древним житиям старцев синайских или египетских подвижников, прах коих истлел и занесен песками пустыни? Разве не из трудов Амартола, Малалы и Флавия токмо и может почерпнуть русич знание истории всемирной? И что в этом случае важнее всего: подвиги, о коих не вспомнят грядущие поколения, или описание подвигов, запечатленное летописцем на века и века? Лишь бы огонь сгорающих городов не коснулся их, не разрушил, не истребил медленной работы усердного старца, единые свидетельства коего и останутся по миновении столетий потомкам, возжелавшим уведать о деяниях своих пращуров.

Об учителе надобно написать! В назидание грядущим по нас, ибо мы уходим, уходит наш век и мы вместе с ним.

Он, Федор, не сможет этого содеять! Слишком близок и слишком дорог ему покойный «дядя Сережа». Иные многие воспоминания и не передашь бумаге! Быть может, Епифаний? Или кто иной из маковецкой братии? Писать о тех, кого знал и ведал живыми, безмерно трудно. Не ведаешь, о чем надобно молвить и о чем умолчать. Как поймут иное не ведавшие великого старца грядущие книгочеи? Как передать, наконец, истинное величие его простоты? Не станешь ведь рассказывать о том, как именно наставник шил рубахи и охабни, или тачал сапоги, или резал кленовую, липовую ли посуду, шепча про себя слова молитв? Шьют, режут и тачают обувь многие, так же точно сжимая в руке резец и долото, иглу или сапожный нож, но немногие при том становятся святыми!

Нет, ему не написать о наставнике! Довольно того, что он начертал красками его образ! Успел начертать… Позже он хотел изобразить Сергия красками уже на дереве, но что-то удержало. Не имел права до канонизации изображать учителя святым, а иначе не мыслилось. Парсуны, как у латинян, пока еще не писали на Руси.

Федор смежает очи, и одинокая нежданная слеза скатывается по его впалой щеке, исчезая в завитках поседевшей бороды. Жить ему остается недолго, очень недолго, и он сам, не обманываясь, знает об этом. И когда в исходе ноября наступает неизбежный конец, Федор успевает приготовить себя к нему, собороваться и причаститься.

На улице, за окнами, снег, метет метель, а он в свисте метели угадывает идущий от Пропонтиды соленый ветер и улыбается ему, очи смежив. Земной путь пройден, и долг, начертанный ему Господом, исполнен, худо ли, хорошо. Вокруг ложа сидят верные прислужники, последователи, ученики. Игуменья Рождественского монастыря с тремя инокинями тоже тут. А он сейчас вспоминает Афанасия, ушедшего в далекий Константинополь, и снова Маковецкую обитель, такою, какой она была в прежние годы, – затерянная в лесах, едва заметная, и наставник его, родной «дядя Сережа», Сергий Радонежский, был еще молод и крепок, и так сладко было ему, Федору, быть рядом с ним! Останься он на Маковце, был бы сейчас на месте Никона… Нет, не та судьба была суждена ему! И все, совершившееся в жизни, совершилось по воле Создателя, который мудрее и превыше всего и вместе начало всему. Иного, сказанного еще Дионисием Ареопагитом в глубокой древности, не скажет никто и в грядущих, неведомых веках.

Много ли он, Федор, содеял в своей жизни? Все ли должное совершил? Аще чего и не возмог, да возмогут грядущие вослед! Жизнь не остановит свой бег с его успением. Жизнь не кончается никогда! И за то тоже надобно благодарить Господа!

Умер архиепископ Федор двадцать восьмого числа ноября месяца 1394 года и похоронен у себя в Ростове, «положен бысть в соборней церкви святыя Богородицы».

Эпилог

Жизнь никогда не кончается вовсе. События текут то бурно, то тихо, то взрываясь водопадом, то замирая до нового капризного всплеска реки-истории.

Все дальше и дальше уходит память о живом Сергии, все шире разливается посмертная слава его, сопровождаемая легендами о чудесах и чудотворениями на могиле преподобного.

Над гробом Сергия бился, схваченный врагами, Василий Темный, сын Софьи и князя Василия Дмитрича, к той поре уже успокоившегося в земле. Бился и молил сохранить ему жизнь и «свет очей», веря, что опочивший полвека назад угодник спасет его грешную жизнь… Он был ослеплен, но сохранил престол и продолжил династию.

И не следует ли почесть чудом оборону Троицкой лавры от поляков в пору Смутного времени? Польскую осаду, доблестно отбитую защитниками, в рядах коих стояли монахи Троице-Сергиевой лавры? Москва была захвачена, и не упорство ли защитников лавры спасло в то время страну?

Не говорим тут уже о тысячах явлений святого Сергия многим тысячам россиян, о целебном источнике, открытом преподобным и действующем до сих пор, о памяти, не скудеющей века и века?

Мощи Сергия, пережившие «красное» надругательство, вновь покоятся в каменном соборе, выстроенном Никоном в начале пятнадцатого века, и икона Андрея Рублева «Троица» (про которую замечательно сказал Павел Флоренский: ежели существует «Троица» Рублева, значит есть Бог!) по-прежнему осеняет дорогой нам всем прах, прах человека, в ком выразились и кем были огранены лучшие черты русского характера, прах святого – вечного печальника Русской земли.

* * *

Покойся с миром, отче Сергие! И виждь, и печалуй, и храни с выси горней великую родину свою!

У нас до странности мало хороших патриотических стихов. Мы словно бы стыдимся своей ратной славы. Поэтому я хочу в заключение напомнить читателям замечательную балладу А. К. Толстого, посвященную памятной польской осаде Троице-Сергиевой лавры в эпоху Смутного времени.

Поляки ночью темною,

Пред самым Покровом,

С дружиною наемною

Сидят перед огнем.

Исполнены отвагою,

Поляки крутят ус,

Пришли они ватагою

Громить Святую Русь.

И с польскою державою

Пришли из разных стран,

Пришли войной неправою

Враги на россиян.

Тут волохи усатые,

И угры в чекменях,

Цыгане бородатые

В косматых кожухах…

Валя толпою пегою,

Пришла за ратью рать

С Лисовским и с Сапегою

Престол наш воевать.

И вот, махая бурками

И шпорами звеня,

Веселыми мазурками

Вкруг яркого огня

С ухватками удалыми

Несутся их ряды,

Гремя, звеня цимбалами,

Кричат, поют жиды.

Бренчат цыганки бубнами,

Наездники шумят,

Делами душегубными

Грозит их ярый взгляд.

И все стучат стаканами:

«Да здравствует Литва!»

Так возгласами пьяными

Встречают Покрова.

А там, едва заметная,

Меж сосен и дубов,

Во мгле стоит заветная

Обитель чернецов.

Монахи с верой пламенной

Во тьму вперили взор,

Вокруг твердыни каменной

Ведут ночной дозор.

Среди мечей зазубренных,

В священных стихарях,

И в панцирях изрубленных,

И в шлемах, и в тафьях.

Всю ночь они морозную

До утренней поры

Рукою держат грозною

Кресты иль топоры.

Священное их пение

Вторит высокий храм,

Железное терпение

На диво их врагам.

Не раз они пред битвою,

Презрев ночной покой,

Смиренною молитвою

Встречали день златой;

Не раз, сверкая взорами,

Они в глубокий ров

Сбивали шестоперами

Литовских удальцов.

Ни на день в их обители

Глас Божий не затих;

Блаженные святители,

В окладах золотых,

Глядят на них с любовию,

Святых ликует хор;

Они своею кровию

Литве дадут отпор!

Но чу! Там пушка грянула,

Во тьме огонь блеснул,

Рать вражая воспрянула,

Раздался трубный гул!..

Молитесь Богу, братия!

Начнется скоро бой!

Я слышу их проклятия,

Их гиканье и вой;

Несчетными станицами

Идут они вдали —

Приляжем за бойницами,

Раздуем фитили!..[59]

Словарь

Акриды — род съедобной саранчи. Питаться диким медом и акридами – постничать. Согласно Евангелию, диким медом и акридами питался в пустыне Иоанн Креститель.

Антиминс – освященный плат с изображением положения во гроб Иисуса Христа. Его кладут на церковный престол при совершении обедни.

Байдан — длинная кольчуга.

Бертьяница — кладовая.

Василевс — византийский император.

Весчее — налог на взвешивание товара, весовой сбор.

Взаболь — в самом деле.

Вира – судебная пошлина, штраф.

Водополка – половодье.

Волога — похлебка, жидкое варево.

Вотол — верхняя одежда из грубого сукна.

Вятшие – знатные. В Новгороде – бояре, богатые землевладельцы.

Греческое море – древнее название Черного моря.

Детский – младший дружинник, княжеский отрок.

Дискос — плоское круглое блюдо, употребляемое в православном богослужении при литургии.

Дышащее море – Северный Ледовитый океан.

Еклесиарх — ключарь, церковный смотритель.

Железные ворота — Дербент.

Забороло — забор на городской стене.

Зане – так как, потому что.

Инуду — в другое место.

Канонарх — монах-регент.

Канонник — книга с церковными песнями, канонами.

Капторга — застежка, украшение одежды.

Кмети – воины.

Комонный – конный.

Которы — ссоры, раздоры.

Кочедыг – инструмент для плетения лаптей.

Крашенина – грубое крашеное крестьянское полотно.

Крещатый — имеющий узор крестами или крестообразную форму.

Лопоть — одежда.

Лунское сукно — английское сукно.

Мыто, мыт — торговая пошлина.

Након — один раз, один прием.

Нарочитые — именитые, знатные.

Наручи — твердые нарукавья.

Невеглас – невежда.

Оболочина – верхняя одежда.

Обор — завязка у лаптя.

Одесную и ошую — справа и слева.

Отай — тайно, секретно.

Охлупень — конек крыши.

Паремия — нравоучительное слово; места из Священного Писания, которые читались на вечернем богослужении.

Паут – овод.

Персть – пыль, прах, земля.

Пестерь – корзина, лукошко.

Повалуша – большая горница, верхнее жилье в богатом доме.

Повозное – сбор с каждого воза товара, привозимого на рынок.

Полть, полтея – половина туши.

Поприще — мера расстояния. В одном значении – суточный переход, около 20 верст; в других – значительно более короткая.

Пропонтида — Мраморное море.

Сбрусвянеть — покраснеть.

Свеи — шведы.

Сезневка — мягкая плетеная веревка.

Семо и овамо – по ту и по другую сторону; сюда и туда.

Синаксарий – собрание житий святых.

Скарлатное сукно — итальянское сукно красного цвета.

Скобель — кривой нож с двумя поперечными ручками для строгания вчерне.

Скора — мех, шкура.

Солея – в православной церкви – возвышение перед иконостасом во всю его длину.

Срачица — сорочка, исподняя одежда; чехол, покрывало престола, на которое кладется антиминс.

Срящ — зараза, мор.

Стая — крытые ворота и двор, загон для скота.

Стегно — верхняя часть ноги, бедро.

Стряпать – медлить, мешкать.

Сябры — соседи.

Тамга – печать, клеймо, а также налог с продажи клейменого товара.

Тесло – род топора с лезвием, поставленным перпендикулярно к топорищу.

Товар – походный, военный обоз.

Трус – землетрясение.

Узорочье – дорогие, разукрашенные вещи. Ювелирные изделия.

Фелонь — верхняя одежда; риза у священника.

Фряги — итальянцы.

Харалуг – булат, сталь.

Язык – народ, речь, язык.

Сноски

1

Епифаний Премудрый – монах Троице-Сергиевой лавры, автор «Жития Сергия Радонежского», написанного примерно через четверть века после смерти Сергия. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Голубинский Евгений Евстигнеевич (1834–1912) – историк церкви, академик Петербургской академии наук.

3

Пахомий Серб (Пахомий Логофет, XV в.) – писатель XV в., серб по национальности, автор житий святых и богослужебных текстов и других религиозных и исторических сочинений.

4

Титло – в средневековой письменности надстрочный знак над сокращенно написанным словом или над буквой, обозначающей цифру (число). В старославянском языке, к примеру, буква А (азъ) обозначала звук [а], под титлом – цифру «1», буква Д (добро) – звук [д], под титлом – цифру «4», буква О (опъ) – звук [о], под титлом – число «70» и т. д.

5

Евхаристия – таинство пресуществления хлеба и вина в истинное тело и кровь Христа. Это основная цель церковной литургии. – Примеч. автора.

6

Кондак – церковное песнопение, содержащее тему праздника или почитания святого, в честь которого совершается литургия. – Примеч. автора.

7

Тропарь – молитвенная песнь, выражающая сущность празднуемого священного события или изображающая главные черты жизни и деятельности прославляемого святого. – Примеч. автора.

8

Антифон – попеременное пение двух хоров, разделенных на два клироса. – Примеч. автора.

9

Ектенья – слово греческое, означает «прилежное моление»; ряд молитвенных прошений, возглашаемых диаконом или священником от лица всех молящихся. – Примеч. автора.

10

То есть Гомеровы.

11

Амартол Георгий (842–867) – византийский летописец, автор знаменитой «Хроники», излагающей всемирную историю от Сотворения мира до 842 г.

12

Стрый – дядя с отцовской стороны.

13

Василий Великий (ок. 330–379) – церковный писатель и богослов, архиепископ Кессарийский, один из великих Отцов церкви.

14

Григорий Богослов (310–390) – святитель, архиепископ Константинопольский, один из великих Отцов церкви.

15

Малала Иоанн – византийский летописец первой половины VII в., автор «Всемирной хроники».

16

Флавий Иосиф (ок. 37 – ок. 95) – иудейский историк и военачальник, автор сочинений «Иудейская война», «Иудейские древности», «Автобиография» и др.

17

«Александрия» — памятник византийской литературы II–III вв., повесть о жизни и подвигах Александра Македонского.

18

«Девгениевы деяния» – древнерусское переложение (ок. XII–XIII в.) византийской поэмы X в. «Дигенис Акрит» о подвигах легендарного героя Дигениса.

19

Пселл Михаил (1018–1078) – византийский философ, писатель и ученый, последователь Платона. Главное его философское сочинение – «Логика».

20

Фомы Аквината, Синесия или Дионисия Ареопагита – то есть богослова и философа Фомы Аквинского (1225 или 1226–1274), греческого оратора и философа Синесия Киренского (между 370 и 375 – ок. 413) и христианского мученика, богослова Дионисия Ареопагита (I в. н. э.).

21

То есть Чингисхан.

22

Серапион Владимирский (?–1275) – древнерусский писатель и оратор, архимандрит Киево-Печерского монастыря, с 1274 г. владимирский епископ.

23

Часы – церковная служба, а также молитвы, читаемые за этой службой.

24

То есть рубахе с мелким узором.

25

«Филиокве» (лат. Filioque) – сформулированное на Толедском церковном соборе в 589 г. добавление к христианскому Символу веры, согласно которому Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына; греко-византийская церковь не приняла добавление, что явилось одним из предлогов к разделению в 1054 г. христианской церкви на западную и восточную ветви – православие и католицизм.

26

«Изборники» Святослава – наиболее ранние памятники древнерусской письменности, составленые в 1073 и 1076 гг. для князя Святослава Ярославича; содержали церковные сочинения, статьи по грамматике, логике и др.

27

То есть исихазме – мистико-аскетическом учении в Византии XIV в., утверждавшем возможность чувственного постижения божественной энергии посредством аскезы и иных духовных практик.

28

Усиление великокняжеской власти при Иване Калите угрожало политической независимости боярства, и это вызвало недовольство части бояр во главе с Алексеем Петровичем Хвостом (Босоволковым). После того как выступление бояр окончилось неудачей, Алексею Хвосту пришлось бежать. В 1355 г. Иван II Красный назначил Алексея Хвоста тысяцким, сместив с этой должности брата своей жены Василия Вельяминова; в феврале 1356 г. боярин Хвост был найден мертвым.

29

Тимовый сапог – пошитый из мягкой кожи.

30

1350 г. – Примеч. автора.

31

1352 г. – Примеч. автора.

32

То есть совершил рукоположение, посвящение в сан.

33

1353 г. – Примеч. автора.

34

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» (Мф. 6: 28).

35

Зилоты (зелоты) – партия еврейской городской и сельской бедноты в древней Палестине, боровшаяся против римлян.

36

Этерия – конная гвардия византийского императора.

37

Влахерны – пригород Константинополя, где находился, в частности, Малый Влахернский дворец.

38

То есть после пленения.

39

Цитирую по книге Н. С. Борисова «Русская церковь в политической борьбе XIV–XV веков». – Примеч. автора.

40

Мы повредились на «ячестве». Требование исключительности, гордого одиночества гения – наша болезнь. – Примеч. автора.

41

Пасхалия – таблица для определения времени ежегодного празднования Пасхи и других подвижных праздников.

42

Анализ и вывод принадлежат академику РАН В. Л. Янину. – Примеч. автора.

43

Грамота подлинная. Вот ее перевод: «Весьма обрадовался я, услышав про твою жизнь в дальней пустыне, что и там многими прославляется теперь имя Божие. Но ныне подобает сотворенной тобою церкви и Богом собранному братству, кого ты знаешь искусного в добродетели из своих учеников, того и поставь вместо себя строителем святому монастырю. Сам же вновь возвратись в монастырь Святой Троицы, чтобы братия, скорбя в разлуке со святым твоим преподобием, больше с монастырем не разлучалась. А того, кто досаждал тебе, я изгоню из монастыря, чтобы не было там никого, кто бы творил тебе пакости. Но только не ослушайся нас! Милость же Божья и наше благословение всегда пребудут с тобою». – Примеч. автора.

44

18 января 1366 года. – Примеч. автора.

45

Черный бор – подушная дань.

46

Повапленные – окрашенные. Выражение происходит из Евангелия от Матфея (Мф. 23: 27).

47

Декабрь 1371 года. Воеводою был Дмитрий Михалыч Боброк. – Примеч. автора.

48

То есть в беде.

49

В 1374 году. – Примеч. автора.

50

Средокрестная неделя – середина Великого поста.

51

Блаженный Августин (354–430) – проповедник христианства в римской Африке, оставивший значительное литературное наследие.

52

Сорочинское (сарацинское) пшено – рис.

53

Левкас – меловой грунт для иконописи.

54

Парфянская стрела – коварный удар противника, симулирующего поражение (от военной хитрости древних парфян – симулировать бегство и поражать через плечо меткими стрелами преследующего врага).

55

Сбиры – стража.

56

Опресноки — лепешки из пресного теста, употребляемые иудеями как пасхальное кушанье.

57

Кьоджская (кьоджанская) война между Генуей и Венецией происходила в 1378–1381 гг.

58

Записи эти, которые вел дьякон Игнатий, сохранились в составе летописного свода, так что мы имеем счастливую возможность восстановить этот путь со дня на день, кроме тех событий, которые архимандрит Сергий нарочито постарался миновать и которые реконструируются лишь косвенно, по архивам Константинопольской патриархии (как, например, пребывание Пимена в Кафе и пр.). – Примеч. автора.

59

Баллада «Ночь перед приступом» (1840-е).

Content

Дмитрий Балашов
Похвала Сергию

От автора

Молитва

Книга первая

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть пятая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Книга вторая

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть пятая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Словарь

Сноски