Владимир Владимирович Блохин

Русский Вольтер. Герцен

Диссидент, писатель, утопист

Очерки жизни и мировоззрения

Посвящаю маме, Светлане Федоровне Блохиной

© Блохин В.В., 2024

© Издательство «Весь Мир», 2024

От автора

Предложенная книга – очерки, незавершенное исследование! Хотя издано немало книг и научных работ, автор счел возможным под определенным углом зрения посмотреть на эту крупную фигуру властителя дум оппозиционной России. В книге, очевидно, многие вопросы остались «за кадром»: не показаны последние годы жизни Герцена, в стороне от исследовательского интереса остались вопросы о взаимоотношениях Герцена с оппозиционными силами в России. По мнению автора, благодатными темами являются вопросы о месте Герцена в русской общественной мысли. Ждут своего часа исследования о взаимоотношениях Герцена и русского общества 1830–1840-х годов. И тем не менее автор предложил пристально вглядеться в отдельные аспекты жизни и деятельности мыслителя. В своих очерках автор опирается на значительное наследие герценоведения, богатый массив историографии.

В.В. Блохин 17.11.2024

Предисловие. Нарушая каноны

Признаюсь, я взялся за вступительный текст к книге моего давнего друга и коллеги Владимира Владимировича Блохина с некоторой долей скепсиса. Казалось бы, что нового можно сказать о человеке, ставшем символом и певцом русской свободы, на творческом наследии которого выросло не одно поколение оппозиционной интеллигенции, от народников и большевиков до современных диссидентов. Первоначально я думал, что ограничусь чем-то вроде формальной рецензии с выверенными фразами о несомненных достоинствах и некоторых недостатках, сводящихся чаще всего к оформлению текста. Но, вчитавшись и увидев искреннюю заинтересованность автора, решил поделиться не только впечатлениями от работы, но и некоторыми соображениями, что нарушает каноны обычного вступления.

Прежде всего подкупает стремление автора не показать, а понять своего героя, что невозможно, с одной стороны, без осмысления огромной литературы, посвященной А.И. Герцену, а с другой – без некоторого сострадания, дающего возможность увидеть потаенные черты его личности и взглядов. Только такой подход позволил преодолеть устоявшиеся стереотипы и раскрыть сотканную из противоречий и вместе с тем цельную фигуру Герцена. Мне кажется, что это первая книга о нем, в которой удалось преодолеть каноны, избежать односторонности и однозначности, показать не столько идеолога, основоположника народничества, сколько человека, который под влиянием своей личной природы, жизненных потрясений и веяний времени шел к обретению невозможного – истины и душевной гармонии. На этом пути Герцен воспринимал различные, на первый взгляд несовместимые идеи и позиции, например, свободу личности, служившую знаменем либерализма, и крестьянскую общину, ставшую в его построениях основой теории русского социализма; осуждение мещанства с его жаждой обладания собственностью и стремления к личному денежному достатку; критику самодержавия, приводящую к анархизму, и надежды на государство как творца прогрессивных реформ и др.

Автор пытался вскрыть объединяющий эти полярные черты стержень, подходил к идее России, народа, патриотизма. Однако этот «треугольник», как представляется, оказался несколько в стороне от основного направления научного поиска. Более того, обоснованно выявляя присущее Герцену противоречивое отношение к России, пораженческие настроения эпохи Крымской войны, справедливо подчеркивая связь настроений с неприятием Герценом самодержавия, автор все же не акцентировал внимание на отказе писателя воспринимать историческое государство как выразителя глубинных чаяний народа, защищавшего интересы России, а не Гольштейн-Готторпской династии, о чем он так красноречиво писал в своих памфлетах. И все же нельзя не отдать должное смелости автора, заострившего вопрос о патриотизме Герцена.

В книге мыслитель далеко не монолитен, он предстает живым человеком, со свойственными ему обретениями и ошибками, достижениями и слабостями, временами принимающим тяжелые удары судьбы со слезами на глазах.

Автор заставляет задуматься и об актуальности теоретических исканий Герцена, например, о его преодолении идеализации Запада и отказе от идеи необходимости следования России по европейскому пути; об обосновании мыслителем великого будущего отечества, в случае если оно сохранит и разовьет свою общинную самобытность. Злободневными представляются и рассуждения автора об отношении Герцена к государству, его отождествлении прочной вертикали власти и деспотизма, присущие части нашей современной интеллигенции.

Интересны разделы книги о связи Герцена с бароном Ротшильдом, с акулами европейского капитализма XIX века, с политическими кругами Британии, которые в существенной степени корректируют наши представления о родоначальнике русского социализма. Эмоционально окрашен раздел книги о личной драме Герцена, его взаимоотношениях с Натальей Александровной Герцен.

В обращении к читателю автор намеренно заявил об очерковой форме своего исследования, что вполне объяснимо как многогранностью заявленной темы, так и тем, что разговор о Герцене как человеке и мыслителе будет продолжаться и впредь…

Профессор кафедры истории России

РУДН им. Патриса Лумумбы, доктор исторических наук Р.А. Арсланов

Герцен в интеллектуальных отражениях

Вместо введения

При обращении к наследию и жизни Александра Ивановича Герцена поражаешься колоссальной литературе, появившейся как при жизни, так и после смерти мыслителя. В советское время не было исследователя или общественного деятеля, который при изучении эпохи XIX века или Великой русской революции не вспоминал бы о Герцене. Хрестоматийное ленинское клише «декабристы разбудили Герцена, и Герцен повел революционную агитацию», кажется, с плотью и кровью вошло в наш культурный багаж, причем так, что, кажется, Герцен необходим и доныне! Было бы легко объяснить это идеологизацией советского исторического знания, в котором Россия рассматривалась всегда с позиций ее революционизирования и нескончаемой борьбы с ненавистным самодержавием. Да, это, видимо, так. Но вопрос революционной сакрализации Герцена в нашем духовном бытии вытекает из чего-то большего, из «культа Герцена», созданного самой интеллигенцией, которая видела в нем как образ самой себя, так и идеал для подражания. Не последнюю роль здесь сыграла драматически окрашенная жизнь кумира с ее необычным синкретизмом частного и общественного, реального и идеального. По этой причине разговор о теме: «Герцен в литературе и общественной мысли» имеет скорее даже не историографический, а общественно-философский, ценностный характер. Смыслы культурной памяти о Герцене отличаются не просто крайними оценками, но мировоззренческой поляризацией: от восторженной, некритичной апологетики до столь же негативной демонизации. И в каждом из этих идеологических миров была заключена своя доля правды об этом человеке и общественном деятеле.

Предпослать тексту книги историографическое введение – сложная задача, сложная именно по безграничности литературы и потому повторяющихся бесконечных клише о Герцене. И все же необходимо остановиться на научном отражении некоторых стержневых проблем его жизни и творчества – это его философское мировоззрение, его представления о человеке, разуме, науке и прогрессе; это характер его политической программы, отношение к славянофильству и западничеству, народничеству и либерализму, революции и реформе; наконец, это его личная судьба и духовное самоопределение, психология и темперамент.

В литературе не сложилось единого мнения о Герцене как мыслителе. Для многих «блеск литературной формы» затмевал и сглаживал рельефность его мысли. Для С.Н. Булгакова Герцен не был сколько-нибудь оригинальным мыслителем, писательское начало в нем преобладало. Герцен для него – «замечательный литературный талант, один из самых блестящих представителей русской прозы». С.Н. Булгаков неизменно подчеркивал, что «литература, писательство, собственно, и было истинным призванием Герцена – все остальное явилось для него как бы родом исторического недоразумения»[1]. О Герцене как философе или строгом мыслителе даже неуместно говорить: «Если рассматривать воззрения Герцена с точки зрения школьной философии, то придется признать, что Герцен совсем не был философом»[2]. Писательство как сущность Герцена отмечается Н.Н. Страховым, по мнению которого Герцен раскаивался в своей агитаторской деятельности. «Как писатель Герцен несравненно счастливее; это одно из самых крупных имен нашей литературы и было бы великим ее украшением, если бы он мог удовольствоваться этого рода деятельностью», – писал Н.Н. Страхов в своем обстоятельном очерке[3]. Сходную оценку дал и Н.А. Бердяев»[4].

Обратим внимание на эти оценки, говорящие нам, что Герцена методологически неправильно воспринимать только как политического мыслителя, создавшего завершенную программу и непротиворечивую концепцию бытия. Да и разве мышление художника или писателя жестко детерминировано интеллектуальными факторами современности? Разве художественно-эмоциональное и личностно-окрашенное восприятие мира не сказывается на мыслительных конструкциях своего времени? Именно последним, принадлежностью Герцена к эпохе можно объяснить его позитивизм. «Основные положения позитивизма – отрицание прав метафизики и религиозной веры – вполне разделял Герцен… он отрицал возможность бытия трансцендентного», – писал о. Сергий Булгаков[5].

Основания бытия писатель находил в человеке, что обусловливало его антропологизм и персонализм. Для Герцена основания бытия были здесь и сейчас, коренились в чувственно воспринимаемом сущем. Герцену чужда была религиозная жизнь. «Почти всю сознательную жизнь был и остался до конца ее атеистом»[6]. Атеистом увидел Герцена и Н. Бердяев: «…Философски он был близок к материализму, хотя и не глубокому, и был атеистом. Но вернее было бы его характеризовать как гуманиста-скептика. Он не был по натуре верующим энтузиастом, как Белинский. Для него материализм и атеизм не были религией. При таком философском миросозерцании трудно было обосновать философию истории и этику Герцена»[7].

С противоположным тезисом о некоей религиозности Герцена выступил Н.А. Котляревский. По его убеждению, Герцен «искренно чуял сердцем Бога, и если на его глазах спадали с Бога одежды, какими люди облекали его, то религиозный смысл бытия был ясен Герцену, и в своих счетах с людьми он никогда не делал Бога ответственным за беспорядки и неустройства земные»[8]. К сожалению, Котляревский не обосновал это смелое заключение.

Концепцию религиозности развивал и Н.Н. Страхов. По его мнению, «Герцен принадлежал… к тем натурам, которых настроение можно назвать по преимуществу религиозным, которых этот мир, эта жизнь не удовлетворяют. Идеал, живущий в душах таких людей, может, по-видимому, вовсе не совпадать с идеалом церкви, но результаты выходят те же. Настойчиво, неотразимо открывается этим душам темная сторона каждого явления; мир обнаруживает им все, что в нем достойно смеха, плача, негодования. Таков был Гоголь, таков был и Герцен»[9].

После этих строк возникает законное желание задаться вопросом: достаточно ли видеть «смех и плач» в мире, чтобы воспринимать его религиозно? Да и разве уместно ли в этом случае сравнивать смех Гоголя и смех Герцена? Разве скепсис ведет к Богу? Видимо, Страхов вкладывал в понятие религиозности весьма неопределенное содержание, сводил религиозность к вере человека в недосягаемый идеал.

Одна из стержневых тем герценовского духовного наследия – это источники и истоки его нигилизма. По мнению С.Н. Булгакова, нигилизм мыслителя порождался позитивистским мировоззрением, которое как бы «вмонтировано» в его антропологические построения. «Герцен пришел к тому выводу, что с точки зрения последовательного позитивизма нет разума ни в мире, ни в истории и что поэтому человек самоопределяется исключительно по своему усмотрению. Человек есть мера всех вещей – вот сущность всей философии Герцена; принцип Герцена не представляет, таким образом, ничего нового – это принцип софистов, этих позитивистов и ницшеанцев древности»[10]. Для Булгакова Герцен и Ницше – типичные представители позитивизма и оба провозвестники нигилизма. «При всей разнице, какая существует между индивидуальностями Герцена и Ницше и направлением их умов, их философская позиция чрезвычайно сходна. Оба они явились последовательнейшими представителями позитивизма, и оба обнаружили его действительное идейное содержание: человек есть мера всех вещей»[11].

В аналогичном духе размышлял и Н.А. Бердяев, видевший в герценовском антропоцентризме корень его пессимизма и этики. «Особенность Герцена была в том, что истина представлялась ему печальной, в его мировоззрении был пессимистический элемент. Он требует бесстрашия перед бессмыслицей мира. Он исповедовал антропоцентризм, для него выше и дороже всего человек»[12].

Размышления Булгакова и Бердяева представляются методологически важными, краеугольными в понимании философии истории Герцена. Мышление, полагающееся на личность как критерий действительности и прогресса, невольно приходит к субъективистскому мировоззрению, в котором все формы прогресса суть проявления субъективной воли. Исторический субъективизм, становясь опорой оценивания и изменения жизни, невольно порождает нигилизм, ибо весь мир воспринимается как бесконечное пересоздание существующей действительности. С этой точки зрения революционное и нигилистическое сознание – родственные явления. Однако же эта связь его философских идей с герценовским революционизмом и активизмом не всегда четко прослеживается в литературе.

Интерес к личности как цели прогресса у Герцена мог пробудиться по причинам социально-психологического дискомфорта, который он ощущал в своей жизни, что обусловило и постановку темы свободы в его литературе. Герцен как свободный мыслитель и свободный человек – одна из сквозных тем в изучении его личности. П.Б. Струве в своем очерке о Герцене так характеризует его свободолюбие: «Герцен был воплощением свободы как вечной стихии человеческого духа. Он всегда боролся, всегда сомневался, всегда искал – и в этой борьбе с другими и с собой, в этих исканиях всегда был свободен, несмотря на всю свою пылкость, более того, страстность. Это – человеческий тип, которому ничто человеческое не чуждо, все понятно, но который сам не способен быть одним – деспотом»[13]. По мнению же Бердяева, Герцен жаждал свободы даже от «“освободителей человечества”, от апологетов социализма»[14].

Постановка Герценом вопроса о субстанциональности свободы, о невозможности бытия вне свободы определяет его особенное место в русской общественной мысли, проблематизирует концепцию народничества, в которой свобода вторична по отношению к справедливости. Между тем концепция народнической природы мировоззрения Герцена сегодня, без сомнения, превалирует. Так, по убеждению Р.В. Иванова-Разумника, «именно Герцен является первым основателем народничества: это уже locus topicus, малоисследованный, но единогласно принимаемый… народниками были и Герцен, и Чернышевский, и Юзов-Каблиц, и г. В.В., и “Отечественные записки”, и “Неделя”, и, наконец, сам Михайловский, отнюдь не признававший себя народником – и несомненно бывший им»[15].

По мнению Иванова-Разумника, можно найти немало совпадений между мировоззрением обоих мыслителей, в частности между категорией мещанства у Герцена и теорией Михайловского о «практических и идеальных типах»[16]. Сравнительный подход Иванова-Разумника позволил заключить, «что отношение к мещанству» привело Герцена к своеобразному индивидуализму, а «индивидуализм Михайловского, его высокая оценка личности привели его к отрицательному отношению и мещанству». Интересно, что взгляды их на личность и общество послужили поводом к их обвинению в принадлежности к анархизму: против Герцена такое обвинение выставляли еще читатели «Колокола», против Михайловского его высказал Н. Бердяев в своей книге[17].

Прослеживая идейное и семантическое родство А.И. Герцена и Н.К. Михайловского, Иванов-Разумник наметил не только сквозные проблемы народнической мысли в ее последовательной эволюции, но и указал на доктринальную близость «первого народника» Герцена и «последнего народника» Михайловского, проявившуюся в присутствии анархических идей.

Как народника А.И. Герцена рассматривают и многие авторы – В.Я. Богучарский, Г.В. Плеханов, Н.М. Пирумова, В.Ф. Антонов, Б.П. Козьмин, Н.А. Троицкий, А.И. Володин, В.А. Твардовская, Б.С. Итенберг, Л.Д.Троцкий и многие другие[18].

В целом в советской и отчасти постсоветской историографии на Герцена смотрели как на народника или революционного демократа. Между тем вопрос о политической программе писателя не предрешен до сих пор, поскольку интерпретация наследия Герцена позволяет говорить и о либеральном характере мировоззрения мыслителя, о чем свидетельствуют работы И. Берлина и его ученицы А. Келли[19].

В последние годы значимое место в историографии занимает сложившаяся в Российском университете дружбы народов школа герценоведения. Сложившаяся под руководством доктора исторических наук, профессора Василия Федоровича Антонова на кафедре истории России научная школа, занимающаяся историей общественной мысли ХIХ века, особое внимание уделяла творчеству А.И. Герцена. Именно в рамках этой школы наметился отход от многих стереотипов и был предложен оригинальный ракурс изучения его теории. Так, В.Ф. Антонов первым увидел анархистскую составляющую воззрений Герцена. Его ученик Р.А. Арсланов обратил внимание на либеральный компонент учения мыслителя. Да и в целом представители школы Антонова пытались преодолеть сложившуюся в историографии традицию противопоставления революционной и либеральной тенденций общественного движения России и выявляли элементы их синтеза в рамках предложенного ими концепта реформаторского демократизма.

Между тем такая дихотомическая двойственность (или социализм – или либерализм) является очевидным теоретическим тупиком и лишний раз свидетельствует, что мировоззрение мыслителя не умещается в прокрустово ложе привычных идеологем. С этой точки зрения вполне логичным выглядит попытка исследователей связать ее с либеральным социализмом. Подход И.К. Пантина в этой связи представляется очень плодотворным[20]. По убеждению историка, необходимо различать принципиальную несопоставимость социалистических теорий Герцена и Маркса. «Герцен и Маркс являли собой принципиально разные тенденции политической философии и социализма. Первый положил начало воззрению либерального социализма, второй – пролетарского»[21]. Сравнивая Герцена с марксистами, автор замечал: «И Герцен, и они (марксисты. – В.Б.) отталкиваются от теоретического наследия классического Просвещения, развивают, опровергают, переформулируют политические, экономические, культурные “заявки”, которые сделал либерализм. Но оппонируя либерализму, критикуя его, они идут принципиально разными путями. Герцен сохраняет приоритет всех основных понятий просветительской философии – требование свободы, суверенитета индивида, самоценности личности и т. п., хотя и отчетливо понимает их несовместимость с буржуазным обществом. Они для него – нравственные постулаты, выражающие не сущее, а должное»[22].

По мнению Пантина, «для либерального социалиста, каким был Герцен, проблемы культуры и морали имеют первостепенное значение для победы нового общества… Свобода, по Герцену, не только цель, но также и средство. Свободы нельзя добиться путем грубой силы, даже если насильственный переворот делается во имя высоких идеалов»[23]. Так, Герцен был чужд насильственному пути к социализму. «Разорвав с якобинской традицией в социализме, Герцен, однако, не пошел вслед за Марксом и Энгельсом к признанию пролетариата единственной силой социального освобождения. Единственность выражения идеи социализма – партией, социальным слоем, классом – была ему глубоко чужда»[24].

При этом Пантин дает оценку реалистичности воплощения идеалов Герцена. «В качестве социалистической доктрины “русский социализм” Герцена был, без сомнения, утопией. Но утопия – не ложь. “Русский социализм” Герцена стал исходным пунктом крестьянски-демократической идеологии в России – течения, сыгравшего огромную роль в исторических судьбах нашей страны»[25].

Подобный подход Пантина симптоматичен, он выражает восприятие Герценом действительности. Будучи «свободным мыслителем», он всегда смотрел на современные ему идеологемы, будь то либеральные или социалистические, широко и непредвзято, что и пробуждает живой интерес к его наследию. Утопия и история становятся у него живыми ипостасями бытия, а сам мир – открытой и непредрешенной системой, наполненной как мечтами, так и разочарованиями, как свершениями, так и драмами.

Открытость и противоречивость мировоззренческой системы Герцена, факторы ее формирования, как видно, остаются в фокусе исследовательского интереса и по сей день.

Не менее интересна и личная биография писателя. В последнее время интерес к этой стороне его жизни подогрет статьями о личной жизни писателя. Впрочем, российскую интеллигенцию этот интимный аспект жизни ее кумира интересовал всегда. Еще П.Н. Милюков попытался воссоздать «психологический портрет» писателя, опираясь на переписку Герцена и его будущей жены Н.А. Захарьиной. Правда, автор коснулся лишь времени пребывания писателя в России. Принципиально важно наблюдение Милюкова о том, что истоки личного кризиса писателя созрели еще до отъезда за границу[26].

Очерк «Маленький роман Герцена» Иванов-Разумник посвятил взаимоотношениям писателя с П.П. Медведевой[27]. Впервые системно вопрос обстоятельств личной жизни Герцена рассмотрен в работах израильской исследовательницы Ирины Паперно[28].

Любопытную попытку интерпретации личности Герцена предпринял В.В. Розанов, сравнив «стили жизни» Герцена и Киреевского. Причем бросаются в глаза негативные характеристики писателя[29]. Розанов увидел в Герцене неглубокого интеллектуала, способного лишь говорить, а не действовать. «Герцен был так талантлив и счастлив, что “жертвы” у него никак не получилось бы: между тем только на “жертве” построяется великое в истории. Замечательно, что когда пришли “семинаристы”, по-видимому, “единомышленные” с ним, Герцен затосковал…»[30]

При этом нельзя не отметить проигнорированную советскими историками ценнейшую работу Э. Карра, вышедшую в свет в 1933 г. в Лондоне[31]. Концептуальная значимость работы британского исследователя чрезвычайно высока – он не только воссоздал психологическую атмосферу жизни Герцена в его отношениях с Н.А. Захарьиной, Г. Гервегом, но и осмыслил жизненную драму писателя в контексте культуры романтизма, в частности влияния на семью писателя романов Жорж Санд. В советском литературоведении влияние романтической культуры на мировосприятие Герцена было отмечено Л.Я. Гинзбург[32].

Выявление культурно-психологической детерминации жизни Герцена, очевидно, сегодня является актуальным направлением в герценоведении, но при этом за скобками такого подхода остается мировоззренческая система писателя; она рассматривается в качестве автономной интеллектуальной системы, малосвязанной с психологическими аспектами бытия мыслителя.

В этой связи требуют осмысления эпизоды взаимоотношения Герцена с Ротшильдами. Советская историография упрямо не замечала этого факта, боясь бросить тень на родоначальника русского социализма. Между тем реконструкция этих отношений имеет принципиальное значение для понимания писателя, поскольку ставит вопрос о глубине и искренности убеждений самого Герцена. Первые шаги в этом направлении уже сделаны С.М. Волошиной[33].

Вместе с тем интерес к взаимоотношениям Герцена и Ротшильда не исчерпывает темы: до сих пор своеобразной tabula rasa остается тема взаимоотношений Герцена и британской политической элиты, «пригревшей» русского политэмигранта. Единственное исследование принадлежит британскому автору и, безусловно, требует открытия архивов по этой теме[34].

Приведенный очерк историографии и оценок Герцена не исчерпывает темы. Даже более – эта историография может служить предметом специального исследовательского интереса. Нам же интересно другое: наследие писателя не рассматривалось в культурных парадигмах своего времени, а его мысль и деятельность всегда измерялись политическими критериями революционности или реформизма. Бросается в глаза и разъединенность, некий методологический дуализм, при котором жизнь писателя, его «психологическое состояние» отрывались от созданной им интеллектуальной конструкции русского социализма. Долгое время господствовала установка изучать «социализм» и «либерализм» Герцена через призму «социалистической» или «либеральной теории», т. е. в той или иной степени апологетично. Однако правомерно ли подобное оценивать подобным, опираясь на методы средневековых алхимиков?

В представленной работе используется широкий круг источников. Прежде всего, это сочинения самого писателя и его публицистические труды[35]. Не вошедшие сочинения и письма дополнены публикациями в академических сборниках «Литературного наследства»[36]. Весьма широк круг источников личного происхождения, включающих в свой состав мемуары современников Герцена[37].

Особое место среди эпистолярия семьи Герцена имеют письма Н.А. Герцен к Г. Гервегу, которые никогда не публиковались на русском языке, да и не использовались в исследованиях. Впервые они были опубликованы Э. Карром, получившим разрешение на публикацию от Марселя, сына Георга и Эммы Гервегов. В предлагаемом исследовании мы используем эти письма[38].

Основываясь на весьма внушительной литературе, автор проведенного исследования стремился не столько к формулированию некоей законченной концепции наследия и жизни Герцена, сколько к пониманию его мысли и бытия. Ведь и в самом деле, многие научные системы, какими бы они ни были грандиозными, имеют личностный, персонифицированный характер. Не в этой ли «потаенной храмине» сознания скрыты многие ответы на вопросы жизни?

При подготовке текста неоценимую помощь оказал мой многолетний друг профессор Р.А. Арсланов. Я очень признателен за душевную поддержку, неоценимые советы при редактировании книги, а главное, за то, что он вселил в меня дух уверенности и свободного критицизма в обращении к столь непростой фигуре, как А.И. Герцен. Не могу не поблагодарить профессора Г.Н. Мокшина, моего друга и единомышленника, за доброжелательную рецензию, что придало мне сил в доработке текста. Благодарю кафедру истории России РУДН за дружескую поддержку в реализации задуманной идеи.

Глава 1

В поисках мировоззрения

У истоков оппозиционности

Александр Иванович Герцен (25 марта 1812 – 9 января 1870) – одна из наиболее ярких личностей российского общественного движения и мысли. «Первый народник», «первый диссидент», «родоначальник русского социализма», «выдающийся стилист», «создатель мемуарного жанра», «основатель бесцензурной печати», «самый свободный человек России»… Наверное, даже этих ярких эпитетов будет недостаточно, чтобы описать личность Герцена… Она шире многих привычных формул. До сих пор не прекращаются споры, кем был Герцен – революционером или реформистом, либералом или социалистом, патриотом или космополитом.

Для одних он создатель революционной освободительной традиции, для других – вечный оппозиционер, выразитель нигилистического духа, ведший бескомпромиссную борьбу с государством и даже с Россией. В течение более 150 лет этот человек оказывается в центре культурных нарративов и дискуссий о России, интеллигенции, революции, социализме.

Его наследие и личность оказываются парадоксально невыразимыми… Может быть, от того ли, что его считали и до сих пор считают неким символом оппозиционной России, всей интеллигентской контркультуры, в которой мессианская ненависть к злу власти, соединясь с целеустремленностью неофитов, порождала героев-фанатиков… Но Герцен не был фанатиком, а воплощал дух свободного интеллектуала. Ему имманентна была «свобода как вечная стихия человеческого духа»[39]. Сходные интонации выразил в своих емких философских формулах и обобщениях Н.А. Бердяев: «Он один из самых свободолюбивых русских людей»[40]. С не меньшим максимализмом, правда, с другим мировоззренческим знаком, судил о нем В.В. Розанов, хлебнувший через край торжества социализма в 1918 году. Он пишет страшные строки:

К.Е. Маковский. Старая Москва. Вид на храм Христа Спасителя, Каменный мост и Кремль от набережной Москвы-реки. 1860-е годы

«Говорят, Герцен стеснялся называться русским»! В Герцене В.В. Розанов и И.А. Ильин увидели проповедника нигилизма, разрушавшего Россию. Правда, талант Герцена, его блистательный слог «затмил никчемность этого человека», потому вовремя и не разобрались. И все же… в нашем общественном сознании до сих пор присутствует и живет «культ Герцена», несгибаемого проповедника свободы и социализма. Вот уже второй век этот писатель и мыслитель автоматически получает индульгенцию от критицизма.

Иван Алексеевич Яковлев, отец Александра Герцена

Ключ к пониманию Герцена лежит в самой его эпохе, и многие теоретические искания мыслителя, как кажется, могут быть объяснены обстоятельствами его жизни, фактами его личного бытия. Думаю, что и сами философские и политические идеи мы не должны рассматривать как автономные мировоззренческие системы, имеющие самостоятельную жизнь. Они родились и функционировали в увязке с личностью автора, отражали его мысли и чувствования, истины и заблуждения. С этой точки зрения стремление «вчитаться» в личность человека эпохи, понять настроения его души едва ли требует какого-либо обоснования.

* * *

На формирование мировоззрения Герцена повлияли различные факторы. Его жизненная и гражданская биография определялась и дворянским происхождением, и обстоятельствами воспитания, и особенностями его личной жизни. Повлияли на становление Герцена, писателя и мыслителя, и те общественные и интеллектуальные условия, которые часто называют духом времени. Проследить их влияние на характер человека зачастую оказывается очень трудно, а еще труднее жестко связать их в единый, целостный социально-психологический портрет личности, которая подобно призме причудливо преломляет различные световые потоки. Первичным базисом жизни для любого человека является его родной дом: здесь, под его крышей, рождаются дерзновенные мечты, согревается сердце первыми впечатлениями.

Мать А.И. Герцена Луиза Гааг

Александр Иванович Герцен родился 25 марта (6 апреля) 1812 года в Москве, будучи внебрачным сыном помещика Ивана Алексеевича Яковлева и немки Луизы Гааг. Он принадлежал к известной аристократической семье московских помещиков Яковлевых. «Братья Яковлевы происходили от древнего боярского рода и им особенно чванились, желая отделить себя от других известных богачей того же имени, но не той фамилии. Отцом Герцена с левой стороны был тот Иван Алексеевич Яковлев, который отчасти сделался известным по своему свиданию с Наполеоном в объятой пламенем Москве в 1812 году», – отмечал друг А.И. Герцена Д. Свербеев[41]. Александр был незаконнорожденным сыном Ивана Алексеевича Яковлева, человека европейски образованного, хорошо знакомого с европейской культурой. Брат отца Александр Алексеевич Яковлев значительное время провел за границей, служа на дипломатическом поприще. А.И. Герцен в своих автобиографических эссе «Былое и думы» очень точно подметил определяющую интеллектуальную суть времени: «Быть в России образованным – значит быть наименее русским»! «Когда он (отец. – В.Б.) воспитывался, европейская цивилизация была еще так нова в России, что быть образованным значило быть наименее русским. Он до конца жизни писал свободнее и правильнее по-французски, нежели по-русски…»[42]

А.И. Герцен с сыном Александром. 1840 г.

Европейская образованность в то время имела очевидный космополитический характер. По этой причине просвещенные помещики хорошо говорили по-французски или по-немецки, совершенно не зная ни русского языка, ни традиций своего народа. Не отсюда ли рождалась привычка образованных русских смотреть на свою страну «чужими» глазами европейского просвещенца?

Дом Яковлевых в Москве

Начало ХIX века было временем распространения Просвещения в России вширь: культурные результаты правления Екатерины Великой, культура европейского Просвещения не только глубоко укоренились в среде городского дворянства, но уже и широко распространились в провинции: сильно Европа влекла к себе русских!

Распространение светской культуры во многих слоях общества, увлечение всем французским до войны 1812 года, сама привлекательность идеалов критического разума – все это не могло не подтачивать традиционного религиозного самосознания русского общества. Со времен Екатерины Великой русский человек все более отдалялся от веры, от устаревших обрядов своих отцов и дедов. Что же говорить о молодежи того времени – ее сознание далеко не было религиозным!

Опыт становления мировоззрения Герцена весьма показателен – на протяжении всей жизни Герцен пронес не только неприятие православия, но и даже, без преувеличения можно говорить, особенную ненависть к нему. «Мне было около пятнадцати лет, когда мой отец пригласил священника давать мне уроки богословия, насколько это было нужно для вступления в университет. Катехизис попался мне в руки после Вольтера. Нигде религия не играет такой скромной роли в деле воспитания, как в России, и это, разумеется, величайшее счастье»[43] (курсив мой. – В.Б.).

Наталья Александровна Захарьина (в замужестве Герцен), жена А.И. Герцена

Поверхностное, формальное усвоение религии характерно и для отца, считавшего ее полезной для благовоспитанности. Пример матери не вдохновлял юношу. «Мать моя была лютеранка, и, стало быть, степенью религиознее; она всякий месяц раз или два ездила в воскресенье в свою церковь… и я от нечего делать ездил с ней. Там я выучился до артистической степени передразнивать немецких пасторов, их декламацию и пустословие, – талант, который я сохранил до совершеннолетия… Разговевшись после за-утрени на святой неделе и объевшись красных яиц, пасхи и кулича, я целый год больше не думал о религии»[44].

Александр Иванович Герцен

Формализм веры не приводил к «духовному горению» и не шел дальше холодной рассудочности. Очевидно, юный Герцен воспринимал тогда религию «умом», в качестве варианта рациональной веры без «чудес» и «мистики», т. е. того, что делает верующего верующим. «Когда священник начал мне давать уроки, он был удивлен не только общим знанием Евангелия, но тем, что я приводил тексты буквально. “Но господь бог, – говорил он, – раскрыв ум, не раскрыл еще сердца…” И мой теолог, пожимая плечами, удивлялся моей “двойственности”»[45].

В религии Герцен усвоил лишь этическую сторону христианства, высшие идеалы веры ему не были доступны. В письме к своей невесте Наталье Александровне Захарьиной он признавался: «…до 1834 года у меня не было ни одной религиозной идеи; в этот год, с которого начинается другая эпоха моей жизни, явилась мысль о Боге; что-то неполон, недостаточен стал казаться мне мир, долженствующий вскоре наказать меня. В тюрьме усилилась эта мысль, потребность Евангелия была сильна, со слезами читал я его, но не вполне понял… Я выразумел самую легкую часть – практическую нравственность христианства, а не самое христианство»[46].

Несколько позже, когда он находился в ссылке в Вятке, религиозные искания его несколько углубились, «но при всем том – до молитвы далеко»[47].

О. Сергий Булгаков очень точно описал этот феномен мировоззрения Герцена. «Узнать человека – значит узнать его религиозную жизнь, войти в эту потаенную храмину… Почти всю сознательную жизнь он был и остался до конца ее атеистом. Атеизм Герцена, как мы увидим, есть ключ к пониманию всей его духовной драмы»[48]. «Вообще же в его сочинениях почти неизменно выражается враждебное, даже злобное отношение к христианству, понимание которого у него крайне скудно и односторонне, основываясь главным образом на церковных злоупотреблениях, а не на истинном духе учения. Порою у него можно встретить даже бравирующее к нему отношение, совершенно непонятное относительно учения, которое выставляется как отжившее заблуждение»[49].

Впрочем, позднее Герцен не поднимался до мистической или философско-догматической стороны христианства, что, по нашему убеждению, не позволило в полной мере и во всей глубине понять русскую действительность, дать исторически обоснованное объяснение психологии и истории русского народа.

Сам статус Герцена как незаконнорожденного сына психологически сильно повлиял на его личность. «Чужой в своей семье и в той среде, в которой имел все право принадлежать по значительному состоянию и положению его отца и по превосходству собственного образования, с раннего возраста сделался он врагом всего тогдашнего общественного строя. “Indefra”[50], оттуда весь его гнев против дворян, вся заклятая и вечная его вражда против помещиков», – отмечал Свербеев[51].

«Незаконнорожденность Герцена» вполне осознавалась им, и, видимо, она еще более побуждала к неприятию окружающей жизни.

Важным обстоятельством, повлиявшим на жизнь Герцена, стало ощущение пустоты и бессмысленности барской жизни, очень красноречиво передаваемой Пассек. «В России люди, подвергнувшиеся влиянию этого мощного западного влияния, не вышли историческими людьми, а людьми оригинальными. Иностранцы – дома, иностранцы – в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, для Запада – русскими привычками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в нестерпимом эгоизме»[52].

Татьяна Пассек отмечает, что «Иван Алексеевич устроил себе жизнь одинокую, отличался упрямыми капризами, «незанятые силы портили нрав, делая его тяжелым». Людей он презирал, откровенно, открыто требовал от всех лишь соблюдения приличий, ставших для него своеобразной нравственной религией, и не мог прощать людям их нарушения»[53].

Любопытные штрихи к «портрету семьи» добавляет Авдотья Панаева. «Я знала из рассказов Грановского[54], – пишет она, – о причудах старика отца Герцена и его немки-матери, забитой женщины. Мать Герцена имела отдаленную половину в доме, где помещалась с глухонемым трехлетним внуком… Старик отец Герцена никуда не выходил из комнаты, вечно лечился и брюзжал на окружающих, деспотически распоряжался всеми и поминутно жаловался, что он больной человек, брошенный всеми, что все нетерпеливо ждут его смерти. Мать Герцена была предобродушная женщина и, должно быть, была смолоду красавица; но она была необразованная женщина, забитая так, что не имела никакого значения в семье; я даже нашла, что с ней обходились слишком пренебрежительно и не давали ей промолвить слова. Если она делала какое-нибудь очень разумное замечание по хозяйству или по воспитанию детей, то с какой-то насмешливой снисходительностью ей отвечали: “Хорошо, хорошо, замолчите”»[55].

Перечисленные выше условия жизни могли сделать из юного Александра дворянского сибарита, пошлого франкомана, но отнюдь не общественного оппозиционера, врага системы. Ответить на эту загадку – значит погрузиться в его интеллектуальную жизнь, понять, что влекло его ум!

При характеристике умственного строя молодого Герцена не следует упускать еще одну сторону. Он был русским вольтерьянцем[56].

В своей статье Л.Р. Ланской как-то заметил, что «на формирование Герцена как человека, философа, художника, революционера и гуманиста немалое влияние оказали социально-политические произведения великих французских просветителей XVIII в.»[57]. «Вольтеровская жилка не переставала биться в Герцене и в те годы, когда с “фернейским старцем” он был не в ладах. Вольтер-историк; Вольтер-обличитель, проникнутый нетерпимым отношением к царящему злу и активный борец с этим злом; автор язвительных повестей, “Философских писем” и “Философского словаря”, вольнолюбивых трагедий и всесокрушающего антиклерикального призыва “Раздавите гадину!” являлся прямым предтечей Герцена – художника, философа, публициста. Недаром французские и русские почитатели Герцена сравнивали его с этим исполином эпохи Просвещения, занимавшим во Франции середины XVIII в. примерно такое же место, какое Герцен займет в России середины девятнадцатого»[58].

Не только Вольтер, но и Руссо, и энциклопедисты, как и многие деятели французской литературы, увлекали Герцена[59]. Такое притяжение Франции было объяснимо – культ этой страны царил в семье Герцена. «Увлечение Герцена Францией вольно или невольно поддерживалось его отцом, много лет прожившим в Париже и читавшим исключительно французские книги. О своем пребывании во Франции, которую он “безмерно любил”, в самую блестящую эпоху наполеоновского могущества, о своих парижских знакомствах и театральных впечатлениях И.А. Яковлев много рассказывал, и Герцен не раз упоминает о том, что уже с детских лет мечтал о Париже. Рассказывали о Франции и украшенные эполетами друзья и сослуживцы»[60].

Впрочем, не следует забывать, что Вольтер, этот «злой фернейский старик», как его называл А.С. Пушкин, был еще и яростным врагом христианства. Не из этого ли источника критики православия и католицизма пил Герцен? Перечисленные слагаемые мировоззрения не могли не породить из молодого Герцена человека антисистемы, убежденного оппозиционера, непримиримого врага николаевской России. Сознательное и общественно-осмысленное развитие личности пришлось у Герцена на 1830-е годы, т. е. на время политической стабилизации при императоре Николае I, но память о декабристах, стремившихся переустроить Россию на принципах французского Просвещения, была жива в многочисленных дворянских семьях. В определенной степени ореол мученичества декабристов приводил к неизбежной идеализации их революционных стремлений на фоне ужасающих, как казалось, проявлений николаевского правления. «Народ русский отвык от смертных казней:… после Пугачева и его товарищей не было казней; люди умирали под кнутом, солдат гоняли (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала… Николай ввел смертную казнь в наше уголовное законодательство сначала беззаконно, а потом привенчал ее к своему своду»[61]. В этой связи атмосфера времени Александра I воспринималась как эпоха относительного гуманизма, с ее уважением человеческого достоинства и жестко контрастировала с николаевским периодом. Так в восприятии Герцена закладывалась еще одна фундаментальная основа мировоззрения – ненависть к существующей политической системе.

По мнению Г.В. Плеханова[62], на молодого человека оказали влияние как окружающие его учителя, русские и французы, так и сама атмосфера «крепостной передней». Задавшись вопросом о том, почему представитель господствующего класса выступил против своего общества, Плеханов проследил пути идейно-нравственного становления Герцена. «От кого же мог ждать пробудившийся ребенок поддержки своим свободолюбивым стремлениям? Кто мог ответить ему на те вопросы, которые вызваны были в нем “картечью и победами, тюрьмами и цепями”? Ответили его учителя – “русский” и “французский”. Прежде всего мальчик обратился к “русскому” учителю И.Е. Протопопову. Того глубоко тронули его признания, и, уходя домой с урока, он обнял мальчика со словами: “Дай бог, чтобы эти чувства созрели в вас и укрепились“. После этого он стал носить ему запрещенные стихотворения: “Думы” Рылеева, “Кинжал” и “Оды на свободу” Пушкина»[63].

На влияние Протопопова указывал и Я. Эльсберг, по мнению которого юный Герцен даже чувствовал себя последователем декабристов[64].

Если Я. Эльсберг подчеркивал значение воспитания в формировании протестантского духа Герцена, то Плеханов видел еще более близкий источник оппозиционности – это общение молодого барина с прислугой и простыми людьми: «Герцен решительно оспаривает дворянский предрассудок, согласно которому крепостная прислуга могла только развращать барских детей. “Напротив, – говорит он, – она, эта передняя, с ранних лет развила во мне непреодолимую ненависть ко всякому рабству и ко всякому произволу. Бывало, когда я еще был ребенком, Вера Артамоновна, желая меня сильно обидеть за какую-нибудь шалость, говаривала мне: “Дайте срок, вырастете, такой же барин будете, как другие”. Меня это ужасно оскорбляло. Старушка может быть довольна – таким, как другие, по крайней мере, я не сделался” <…> Приводимое здесь Герценом пророчество его нянюшки чрезвычайно характерно. Крепостная прислуга, по горькому опыту, знала, что иное дело – психология “барского дитяти”, а иное дело – психология взрослого барина. Барином человек не родится, а становится… Но в исключительные эпохи, – недалекие от момента крушения данного порядка, – известная часть юных кандидатов на роль эксплуататоров не подчиняется этому общему правилу. Она состоит, разумеется, из наиболее отзывчивых индивидуумов. Герцен принадлежал к их числу, и по этой причине не сбылось по отношению к нему мрачное, на горьком опыте основанное, пророчество его няни Веры Артамоновны»[65].

В становлении характера будущего мыслителя, безусловно, огромную роль следует отвести психологическим факторам, чертам его характера. Определенные качества он, по-видимому, воспринял от отца, воспитавшего в сыне гипертрофированное чувство собственного достоинства и некоторого превосходства над другими. Любопытно, что именно в юности зародилось то явление, которое сам Герцен назвал «мещанством». Показательно, что это слово он взял у отца – «мещанское воспитание», которое, по мнению его родителя, отлучало человека от всякого людского общества». Так отец из резвости мальчика «развил непокорность» в нем[66].

Из этого качества, видимо, вырос невероятный гиперкритицизм Герцена, проявлявшийся в полемике со своими идейными оппонентами и друзьями.

Так, еще в юношеские годы бессознательно, в результате первых жизненных впечатлений, формировались у Герцена индивидуально-неповторимые черты характера, сказавшиеся на его мировоззрении. В этой связи нам кажется плодотворным подход Семена Франка о роли бессознательных, психических факторов формирования личности, поскольку «бессознательная, органически впитанная и превратившаяся в инстинкты философия бывает гораздо крепче и могущественнее по своему практическому эффекту, чем теоретически продуманное и критически проверенное мировоззрение». По справедливому замечанию Франка, «все бессознательные переживания более близки к интимным, внутренним волевым сторонам психики, вообще интенсивнее и значительнее по своим действиям, чем рациональные мотивы, находящиеся в зависимости от менее устойчивых интеллектуальных моментов. Однако за эту крепость и силу бессознательные идеи платят своей стихийной слепотой, которая часто приводит к роковым для человека ошибкам и ложным шагам»[67].

Впрочем, любые иррациональные и психологические импульсы нашли подкрепление в Московском университете, где сложилась прочная, основанная на нравственных идеалах общественная атмосфера протеста. «Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней. Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно в это время пробуждались у нас больше и больше теоретические стремления. Семинарская выучка и шляхетская лень равно исчезали, не заменяясь еще немецким утилитаризмом, удобряющим умы наукой, как поля навозом, для усиленной жатвы. Порядочный круг студентов не принимал больше науку за необходимый, но скучный проселок, которым скорее объезжают в коллежские асессоры. Возникавшие вопросы вовсе не относились до табели о рангах. С другой стороны, научный интерес не успел еще выродиться в доктринаризм; наука не отвлекала от вмешательства в жизнь, страдавшую вокруг. Это сочувствие с нею необыкновенно поднимало гражданскую нравственность студентов. Мы и наши товарищи говорили в аудитории открыто все, что приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук в руки, запрещенные книги читались с комментариями, и при всем том я не помню ни одного доноса из аудитории, ни одного предательства»[68].

В немалой степени молодому «бунтарству» способствовала и культурная атмосфера времени – дух романтизма, распространявшийся в то время в России. Видимо, не случайно юный Герцен увлекался Шиллером[69].

В эти молодые годы, наполненные энергией и юношеским романтизмом, в характере Герцена рождается еще одно качество – интеллектуальная непокорность, неуемность, тотальное неприятие всех сторон жизни, враждебное восприятие действительности, развитое свыше всякой меры невообразимое чувство протеста. Критика, вытекающая из внутреннего протеста, стала доминирующей жизненной чертой. П. Анненков свидетельствует, что «Герцен… как будто родился с критическими наклонностями ума, с качествами обличителя и преследователя темных сторон существования, что обнаружилось у него с самых ранних пор, еще с московского периода его жизни…»[70] По мнению внимательного наблюдателя, он «был умом в высшей степени непокорным и неуживчивым, с врожденным, органическим отвращением ко всему, что являлось в виде какого-либо установленного правила, освященного общим молчанием, о какой-либо непроверенной истине. В таких случаях хищнические, так сказать, способности его ума поднимались целиком и выходили наружу, поражая своей едкостью, изворотливостью и находчивостью. Он жил в Москве на Сивцевом Вражке еще неведомым для публики лицом, но уже приобрел известность в кругу своем как остроумный и опасный наблюдатель окружающей его среды; конечно, он не всегда умел держать под спудом тайну тех следственных протоколов, тех послужных списков о близких и дальних личностях, какие вел в уме и про себя… К удивлению, вместе с нею уживались в нем самые нежные, почти любовные отношения к избранным друзьям, не избавленным от его анализа, но тут дело объясняется уже другой стороной его характера… При стойком, гордом, энергическом уме это был совершенно мягкий, добродушный, почти женственный характер. Под суровой наружностью скептика и эпиграмматиста, под прикрытием очень мало церемонного и нисколько не застенчивого юмора жило в нем детское сердце. Он умел быть как-то угловато нежен и деликатен, а при случае, когда наносил слишком сильный удар противнику, умел тотчас же принести ясное, хотя и подразумеваемое покаяние»[71].

Так обстоятельства жизненного становления формировали из Александра Герцена потенциального оппозиционера: разрыв с исторической почвой и традицией, презрение к национальным верованиям, неприятие власти. Это в лучшем случае индифферентное отношение к святыням и однобокое вольтерьянство не могло не привести к религиозному безразличию и даже религиозному нигилизму.

По мнению Ивана Ильина, Герцен был однобок в своем отрицании святынь и веры. «Вместе с Вольтером и вслед за Вольтером европейское человечество высмеяло и просмеяло свои святыни. Эта слепая, самодовольная и легкомысленная ирония выдавала себя и принималась за проявление света, за высшую зрячесть. А на самом деле она закрепляла в душах слепоту и религиозную немощь. Это был не только отказ от священного; это был отказ от серьезного и благоговейного подхода к священному. Эта ирония не только отрезала религиозные крылья у человека, но как бы прижигала ему своим едким ядом урезанные места: чтобы крылья впредь не могли вырасти. Она опустошала мир и душу. И, следуя за нею, человек привыкал считать откровение вымыслом, догмат предрассудком, молитву – чудачеством или ханжеством. Мало того, он привыкал издеваться над молитвой, над собою, даже молившимся, но более не молящимся, и над самим Предметом своей бывшей молитвы. Религиозная слепота становилась критерием просвещенности; а жизнь, опустошенная от святыни, становилась подлинным царством пошлости»[72].

К этому добавлялась такая важная черта характера, как обостренное чувство собственного достоинства, усиленное атмосферой студенческого максимализма и оппозиционности. Недоставало одного важного фактора – мировоззрения! Его предстояло найти либо сконструировать.

* * *

Между классицизмом и романтизмом…

Время 1830–1840-х годов было отмечено философскими спорами о судьбах Родины. В самом этом явлении нет ничего необычного, поскольку эти вопросы являются непременными свойствами любого мыслящего человека. Искание смысла было характерно и для Герцена, обращавшегося к различным идейным источникам. О самосознании Герцена как начинающего мыслителя и интеллектуала весьма красноречиво говорит цикл его очерков «Дилетантизм в науке», написанный в начале 1840-х годов. Более того, в них содержатся ответы на принципиальные вопросы жизни, смыслы интеллектуальных исканий начинающего философа. Их рамки и проблемы задавались эпохой, само время подсказывало алгоритмы решений, формировало проблемное поле мышления. Герцен жил в эпоху интенсивного интеллектуального влияния Запада на русскую культуру, определявшего направленность умов. Следуя традициям XVIII века, русские люди преклонялись перед главным достижением западной культуры – наукой, что вполне объяснимо. Идейные богатства Европы, разнообразные научные школы – все это расценивалось как величайшее средство изменения жизни, прогресса, движения к совершенному и лучшему, к социальной гармонии. Не в последнюю очередь по этой причине наука как инструмент прогресса оказывалась в центре напряженных дискуссий. Между тем чем более интенсивным и насыщенным становилось знакомство с европейской интеллектуальной жизнью, тем отчетливее прояснялись кризисные явления западного рационализма, его абсолютизации, критикой которого уже в 1830-е годы наполнились труды В.Ф. Одоевского, И.В. Киреевского и А.С. Хомякова. Вопрос усвоения интеллектуального западного наследства, таким образом, становился одним из важнейших вопросов русской жизни.

Для Герцена он имел отнюдь не академический характер, а мотивировался потребностью интеллектуального самоопределения, поиска оснований бытия, о чем он сразу же безапелляционно заявил в работе «Дилетантизм в науке». «…Без краеугольного камня нравственному бытию человек не может жить»[73]. Трудно не согласиться с мнением Г.Г. Шпета, что «А.И. Герцен был совершенно безразличен философии Гегеля в прямом смысле… Герцену нужны были не философские принципы, а именно мировоззрение»[74].

Какие вопросы его волновали? Прежде всего вопросы обоснования мировоззрения, проверки тех или иных мыслительных схем и систем на соответствие жизни. Герцену важно было утвердиться в том, что его ответы на эти вопросы современны, действенны, реалистичны и идут нога в ногу со временем.

Следует отметить, что вопросы роли науки в обществе, значение Просвещения в начале XIX века были относительно новы, а потому вопрос интерпретации тех или иных теорий, их приложения к жизни имел принципиальный характер.

Свое мировоззрение Герцен ищет в научных теориях современности. Знакомство с работой «Дилетантизм в науке» в полной мере раскрывает мировоззренческие претензии молодого мыслителя. Поражает его способность осмысливать свои искания в историко-культурном контексте смены эпох. Герцен рассматривает свое время и себя в контексте завершения двух европейских эпох – борьбы классицизма (Просвещения) и романтизма.

«Дело, недавно поступившее в архив, – тяжба романтизма и классицизма, так волновавшая умы и сердца в первую четверть нашего века (даже и ближе); тяжба этих восставших из гроба сошла с ними вместе второй раз в могилу… А давно ли этот бой, шумно начавшийся, блистал во всей красе? Нет в мире неблагодарнее занятия, как сражаться за покойников: завоевывают трон, забывая, что некого посадить на него, потому что царь умер»[75].

Романтизм, согласно Герцену, вырос из последствий Французской революции. «Сердца и умы наполнились скукой и пустотой, раскаянием и отчаянием, обманутыми надеждами и разочарованием, жаждой веры и скептицизмом…»[76] – отмечал он.

Реабилитация веры и мистики, произошедшая в Европе, привела к победе романтизма над классицизмом. «Германцы снова победили Рим и снова провозгласили торжество готических идей. Романтизм торжествовал; классицизм был гоним… Романтизм говорил беспрестанно, классицизм молчал; романтизм сражался со всем на свете, как Дон-Кихот, – классицизм сидел со спокойной важностью римского сенатора. … В его рядах были недюжинные люди – все эти Бентамы, Ливингстоны, Тенары, де-Кандоли, Берцелии, Лапласы, Сэи не были похожи на побежденных, и веселые песни Беранже раздавались в стану классиков»[77].

Классицизм ответил романтизму реабилитацией материального: «Осыпаемые проклятиями романтиков, они молча отвечали громко – то пароходами, то железными дорогами, то целыми отраслями науки, вновь разработанными, как геогнозия, политическая экономия, сравнительная анатомия, то рядом машин, которыми они отрешали человека от тяжких работ»[78].

По мнению Герцена, занятые войной романтики и сторонники классицизма проглядели появление нового феномена, нарождение новой эпохи – реализма, вобравшей в себя признаки предшествующего времени. «Пока классицизм и романтизм воевали, один, обращая мир в античную форму, другой – в рыцарство, возрастало более и более нечто сильное, могучее; оно прошло между ними, и они не узнали властителя по царственному виду его…»[79]

Реализм, по Герцену, принадлежит к современному миру. «Классицизм принадлежит миру древнему, так, как романтизм Средним векам. Исключительного владения в настоящем они иметь не могут, потому что настоящее нисколько не похоже ни на древний мир, ни на средний»[80].

Что же было знаменателем этого исторического прогресса? По убеждению мыслителя, в этих культурных трансформациях проявлялось деятельное начало личности, идеи, талантливо сформулированной еще античными греками. Правда, они оказались не в состоянии в полной мере представить и выразить все многообразие личности, первоначально сведя ее к идее гражданства.

Драма оформления идеи личности состояла в том, что она оказалась расторгнутой в культуре: «Реакцией на греческий классицизм стал романтизм, имеющий, прежде всего, католическую природу… Дух и материя для него не в гармоническом развитии, а в борьбе, в диссонансе… Жизнь, постигнув себя двойственностью, стала мучиться от внутреннего раздора и искала примирения в отречении одного из начал»[81].

Однако и романтизм оказался односторонним, поскольку обрек человека на уход из реальной жизни в иллюзорный «мир теней», преодолением которого и стала новая эпоха; из синтеза романтизма и классицизма родился наследник великих родителей, нынешний век реализма. «Романтизм и классицизм должны были найти гроб свой в новом мире, и не один гроб – в нем они должны были найти свое бессмертие…»[82]

Новая эпоха реализма не могла не породить новых людей, первым именем из которых стал Гегель. «Первое имя, загремевшее в Европе, произносимое возле имени Наполеона, было имя великого мыслителя. В эпоху судорожного боя начáл, кровавой распри, дикого расторжения вдохновенный мыслитель провозгласил основой философии примирение противоположностей; он не отталкивал враждующих: он в борьбе их постигнул процесс жизни и развития. Он в борьбе видел высшее тождество, снимающее борьбу… В мае месяце 1812 года, в то время, как у Наполеона в Дрездене толпились короли и венценосцы, печаталась в какой-то нюрнбергской типографии «Логика» Гегеля…»[83] Реализм Гегеля – это познание мира, снятие расторгнутой антиномичности бытия через разум.

Что же означало применение реалистического мышления в отношении жизни? Для Герцена оно состояло в научном исследовании окружающей действительности, в торжестве науки. Путь научного мышления, впрочем, был весьма труден, поскольку наука в России находится еще в зачаточном состоянии, не сформировалась культура научного мышления, а сами проявления науки скорее выглядят как дань моде и дилетантизм. Подлинная наука должна подчиняться не хитросплетениям схоластического разума, а быть понятной широким массам. «Массам вовсе недоступны бестелесные умозрения; ими принимается имеющее плоть… В несчастном и безотрадном положении находятся люди, попавшие в промежуток между естественною простотой масс и разумной простотой науки», – констатировал мыслитель[84].

Эти идеи Герцена весьма показательны, поскольку его привлекала способность науки идти в массы, служить обществу, решать земные прагматические задачи. Согласно его мнению, наука должна не замыкаться в абстрактных формулах, а идти «в народ», служить решению его практических задач тем более, что русский, как никто другой, «легко и ловко усваивает плод чужого труда». «В этом состоит одна из гуманнейших сторон нашего характера. Но это достоинство вместе с тем и значительный недостаток: мы редко имеем способность выдержанного, глубокого труда… У нас гораздо менее развито понятие науки и путей ее»[85]. Главная проблема научного сознания в России, по мнению Герцена, состоит в абстракциях, оторванных от жизни, в изощренном формализме: наука не должна скрывать свои выводы за формальными хитросплетениями. «Современная наука может быть понятна всякому, кто имеет живую душу, самоотвержение и подходит к ней просто»[86].

Не менее опасно для молодых, еще неокрепших умов науки увлекаться вещами, уходящими за пределы науки. «Каждый дилетант занимается всем scibile да еще, сверх того, тем, чего знать нельзя, т. е. мистицизмом, магнетизмом, физиогномикой, гомеопатией, гидропатией и пр.»[87] (курсив мой. – В.Б.). Герцен, таким образом, считал неправомерным расширение предмета научного познания, включения в него сомнительных аспектов. Между тем тенденция к интеграции науки, философии, религии и мистики была весьма характерна для 1830–1840-х годов. Такие попытки особенно проявлялись в философско-эстетических построениях русских шеллингианцев-романтиков. Со стороны «гегелевского реализма», всецело охватившего Герцена, это рассматривалось как наивный дилетантизм.

При внимательном чтении этих строк нельзя не отметить, что они направлены на критику В.Ф. Одоевского[88], оригинального отечественного мыслителя, отличавшегося широтой научных, философских и эстетических интересов[89]. К сожалению, в отечественной литературе этот аспект оказался малоисследованным, а сами «дилетанты» для нас довольно длительное время остаются анонимными.

Герцен не принял «дилетантизма», главным образом по причине абстрактного понимания предмета самой науки. В дилетантизме наука имеет дело лишь с отвлеченной всеобщностью. «Никакая блестящая всеобщность, с своей стороны, не составит полного, наукообразного знания, если, заключенная в ледяную область отвлечений, она не имеет силы воплотиться, раскрыться из рода в вид, из всеобщего в личное… Одностороннее пониманье науки разрушает неразрывное – т. е. убивает живое. Дилетантизм и формализм держатся в отвлеченной всеобщности; оттого у них нет действительных знаний, а есть только тени»[90].

Чем для Одоевского была эта «отвлеченная всеобщность»? Он исходил из принципа единства и синтеза всех форм знания – науки, искусства и религии. До сих пор эти стихии бытия, по его мнению, были раздроблены. «Жизнь человека есть беспрерывное борение: борение с природой, с другими людьми, борение с самим собой… Его (человека. – В.Б.) потребности, не удовлетворимые наукой, ищут ненаходимого в сем мире; сей мир становится для него тесен; ему нужен другой мир, удаленный от грубой грозной природы, мир, в котором вопреки обыкновенному миру природа побеждена… это мир искусства или поэзии»[91]. Согласно замечаниям Одоевского, эти формы знания составляют единство и не противоречат друг другу.

Другой проблемой, по мнению Одоевского, является специализация самих отраслей наук, разрывающих свою связь с целым – с человеком!

«Само происшествие показывает нам, что мы не на настоящей дороге: мы толкуем о науках филологических, философических и проч. и каждый раз составляем для себя какую-то особенную науку, которая есть ни философия, ни история, ни математика, в которой, говоря по-нынешнему, оторваны части из сих наук для составления нового целого»[92].

Одоевский мечтал об интеграции всех частных наук в единую науку. «Разделенные на тысячи отраслей и в сем виде обработанные, полезны для всего человечества, ибо впоследствии их материалы послужат для составления обще-частной науки природы…»[93]

Одоевский подметил, что только одной дифференцированной отрасли знания, специализированной науки недостаточно для познания человека. Нельзя не согласиться и с мнением, что только наука в состоянии раскрыть природу человека. Очевидно, что познание человеческой природы как природы вообще недоступно специализированному знанию. Здесь Одоевский справедливо отметил ограниченность рационального знания. Эта мысль нашла более основательную разработку у Ивана Киреевского и Алексея Хомякова. Насколько это правомерно характеризовать «дилетантизмом» – большой вопрос. Герцен, на наш взгляд, прошел мимо плодотворных идей об ограниченности рационального знания, что говорит о своеобразном сциентизме мыслителя.

Если дилетантов Герцен обвинял в «отвлеченной всеобщности», то специалистов – в мелкотемье, в преклонении перед фактами. Жизнь специалистов – это жизнь касты! «Главнейший недостаток этой касты состоит в том, что она каста; второй недостаток – специализм, в котором обыкновенно затеряны ученые», – писал Герцен[94].

Общественная гражданская роль профессиональных ученых различна в европейских странах. «Франция именно стоит в главе популяризации науки… Француз не может удовлетвориться в одной отвлеченной сфере; ему нужна и гостиная, и площадь, и песня Беранже, и лист газеты, за него нечего бояться, он долго в касте не останется»[95].

О чем здесь речь идет? Мы можем догадаться – о французских просветителях XVIII века, чьи труды стали теоретическим основанием Великой революции. Если еще быть точнее – об идеологах, подготовивших общество к преобразованиям. Специалисты-популяризаторы – это не тот термин, который выражает явление! «Совсем не таковы, по мнению Герцена, цеховые ученые германские. Главный, отличительный признак их – быть валом отделену от жизни; это отшельники средних веков, имеющие свой мир, свои интересы, свои обычаи. Теология, древние писатели, еврейский язык, объяснения темных фраз какой-нибудь рукописи, опыты без связи, наблюдения без общей цели – вот их предмет… Академический, ученый мир в Германии составляет особое государство, которому дела нет до Германии»[96].

Мелкотемье ученого-сектанта – вот порок такой науки. «Цеховой ученый вне своего предмета за что ни примется, примется левой рукой. Он не нужен во всяком живом вопросе. Он всех менее подозревает великую важность науки; он ее не знает из-за своего частного предмета, он свой предмет считает наукой»[97].

Как видно из критических замечаний Герцена, он стоял на позициях научного рационализма, абсолютизировал научный разум в его воздействии на общество.

Весьма плодотворные идеи сначала Одоевского, а затем и ранних славянофилов не были поняты и приняты мыслителем. Односторонний герценовский рационализм, на наш взгляд, питался его отвращением к любым метафизическим системам, а потому идея интеграции науки его не прельщала. Кроме того, видимо, необходимо учесть и еще одно важное обстоятельство. В первой трети XIX века уже отчетливо, а позднее воочию и убедительно, проявился процесс специализации науки, что создавало иллюзию ее могущества и способности объяснить все сферы бытия без метафизики. Этот процесс дифференциации знания неизбежно вел к позитивизму, который генерировал веру в социальную миссию науки, рождал ее претензии на эмансипацию человечества. Этим присущим науке качеством вызвано стремление Герцена использовать науку в качестве инструмента преобразования действительности. Своими рассуждениями о науке Герцен шел к доктрине научного утилитаризма, которая в дальнейшем разовьется у последователей Герцена – Чернышевского и Михайловского. Последним из них было громогласно заявлено: «У нас есть ученые, но нет граждан!» Так герценовская концепция науки прокладывала дорогу к социальному экспериментированию.

В определенной степени такое отношение к науке можно объяснить и личным опытом научного творчества Герцена. В этой связи нельзя не отметить исследование, специально посвященное отношению мыслителя к профессиональной науке[98].

Ю.Л. Менцин задается вопросом об эволюции Герцена от почитания науки как «мощного фактора социального развития и обновления» к идее революции. «Что же в таком случае заставило Герцена предпочесть науке революцию?» – задается вопросом исследователь. По его убеждению, причина коренилась в несостоятельности Герцена как ученого, о чем свидетельствуют детали сдачи им кандидатского экзамена. В июне 1833 года он, завершив обучение на физико-математическом отделении Московского университета, стал готовиться к выпускным экзаменам. Кандидатская работа называлась «Аналитическое изложение солнечной системы Коперника». Судя по письмам друзьям, он верил в успех и был настроен оптимистически, благодарил за руководство профессора Д.М. Перевощикова. Однако первая неудача постигла Герцена на экзаменах 24–27 июня 1833 года, о которой он написал своему другу Н.П. Огареву, что «срезался у Перевощикова»[99]. Сорвалась и мечта получить золотую медаль – его диссертация была удостоена лишь серебряной медали. Перевощикову не понравились преобладание философии и отсутствие формул в исследовании Герцена. «Не исключено, что Перевощиков сохранял вакансию для Герцена (других кандидатур у него тогда просто не было). Но Герцен, вместо того чтобы проявить хоть какую-то инициативу, высмеивал в письмах своих учителей и университет и сообщал друзьям, что целыми днями ест, спит, купается и собирается всерьез заняться социальной философией и политическими науками»[100].

Возможно, личная неудача при несомненном присутствии научного таланта и способностей (он претендовал на золотую медаль) стала мотивом критического восприятия профессиональных ученых. Ю. Менцин тем не менее отмечает уважение и признание Герценом профессиональной науки в лице блистательного немецкого ученого Карла Фогта[101]. Но в начале 1840-х годов позиция Герцена была крайне отрицательна к специализму науки.

«Не все ученые принадлежат к цеховым ученым; многие истинно ученые делаются, подавляя в себе школьность, образованными людьми, выходят из цеха в человечество… Все внимание специалиста обращено на частности; он с каждым шагом более и более запутывается; частности делаются дробнее, ничтожнее, деление не имеет границ; темный хаос случайностей стережет его возле и увлекает в болотистую тину той закраины бытия, которую свет не объемлет: это его бесконечное море в противоположность дилетантскому. Всеобщее, мысль, идея – начало, из которого текут все частности, единственная нить Ариадны, – теряется у специалистов, упущена из вида за подробностями…»[102]

По большому счету претензия Герцена к науке состояла в определении предмета, каковым была личность, лицо, доселе загубленное логическими формами рациональной науки. «Личность погибла в науке; но не имеет ли личность, сверх призвания в сферу всеобщего, иного призвания, и если то призвание лично, то оно не может поглотиться наукой, именно потому, что она улетучивает личное, обобщая его. Процесс погубления личности в науке есть процесс становления – в сознательную, свободно разумную личность из непосредственно естественной; она приостановлена для того, чтоб вновь родиться». Наука должна служить человеку, личности. «Личности надобно отречься от себя для того, чтоб сделаться сосудом истины, забыть себя, чтоб не стеснять ее собою, принять истину со всеми последствиями и в числе их раскрыть непреложное право свое на возвращение самобытности»[103].

По убеждению Герцена, не просто необходимо сфокусировать предмет науки на личности, но и превратить науку в общественную силу. Наука должна служить не отвлеченным целям, но практическому действию личности, ее преобразовательному творчеству. «…Отвлеченная мысль есть беспрерывное произношение смертного приговора всему временному, казнь неправого, ветхого во имя вечного и непреходящего; оттого наука ежеминутно отрицает воображаемую незыблемость существующего. Деяние сознательной любви творчески создательно»[104].

Научный разум науки должен воплотиться в человеческой деятельности. «Оттого, что наука выше жизни, ее область отвлеченна, ее полнота не полна. Живая целость состоит не из всеобщего, снявшего частное, но из всеобщего и частного, взаимно друг в друга стремящихся и друг от друга отторгающихся; ее нет ни в каком моменте, ибо все моменты – ее; как бы ни казались самобытны и исчерпывающи иные определения, они тают от огня жизни и вливаются, теряя односторонность свою, в широкий, всепоглощающий поток… Разум сущий прояснил для себя в науке, свел свои счеты с прошедшим и настоящим, – но осуществиться будущему надобно не в одной всеобщей сфере. В ней будущности, собственно, нет, потому что она предузнана как неминуемое логическое последствие, но такое осуществление бедно своей отвлеченностью; мысль должна принять плоть, сойти на торжище жизни, раскрыться со всею роскошью и красотой временного бытия, без которого нет животрепещущего, страстного, увлекательного деяния»[105].

Наука – это преобразовательная сила человечества, поскольку человек имеет возможность выходить за пределы только интеллектуальной жизни и чистых абстракций. «Наука разрушает в области положительно сущего и созидает в области логики – таково ее призвание. Но человек призван не в одну логику – а еще в мир социально-исторический, нравственно свободный и положительно-деятельный; у него не одна способность отрешающегося пониманья, но и воля, которую можно назвать разумом положительным, разумом творящим; человек не может отказаться от участия в человеческом деянии, совершающемся около него; он должен действовать в своем месте, в своем времени – в этом его всемирное призвание… Личность, выходящая из науки, не принадлежит более ни частной жизни исключительно, ни исключительно всеобщим сферам; в ней сочетались частное и общее в единичности гражданского лица. Наука покорила человеку мир, больше – покорила историю не для того, чтоб он мог отдыхать»[106].

Нельзя не согласиться, что Герцен в вопросах применения науки – утилитарист. «В сочинениях же Герцена 40-х годов философия… занимает место ближайшей отправной теоретической посылки для практического действия и социалистического идеала»[107]. Уточним, не философии, а науки!

Задача науки – выработка общественного идеала. «Будущее – возможность, а не действительность: его, собственно, нет. Идеал для всякой эпохи – она сама, очищенная от случайности, преображенное созерцание настоящего. Разумеется, чем всеобъемлемее и полнее настоящее, тем всемирнее и истиннее его идеал. Такова наша эпоха…. Для того, чтоб своими руками растворить двери, наука должна совершить во всей полноте свое призвание; пока хоть одна твердая точка остается не покоренною самопознанием – внешнее будет противодействовать»[108].

Итак, Герцен не принимает классическую науку за неопределенность предмета познания, за абстрактность и отрыв от действительности. По его мнению, наука должна стать средством созидания действенного мировоззрения, а предметом ее – служение интересам личности. Герцена волнует прежде всего прагматичная, утилитарная задача изменения жизни, а не оторванное от нее академическое знание. Чистая наука неприемлема для Герцена. В этом смысле можно с уверенностью сказать, что он стоял у истоков научного утилитаризма. В равной мере это справедливо и в отношении сциентизма – он рационалист, верит в возможность науки указать пути общественного развития, изменить мир согласно идеалам.

Нельзя сколько-нибудь серьезно говорить и о философской культуре Герцена. Очень верно подметил о. Сергий Булгаков: «О философских воззрениях Герцена нельзя говорить, конечно, в смысле стройной философской системы. Соответственно всему его психическому складу, воззрения на мир и жизнь имели для него ценность не как логические построения, со стороны логической техники и стройности, а по преимуществу со стороны своего жизненного, практического значения. В его сочинениях нельзя встретить даже упоминания о чисто теоретических философских проблемах, например, гносеологии; его интересы сосредоточиваются в области нравственной, практической философии»[109]. Поражает язык герценовских сочинений по вопросам науки: «Его рассуждения, ясности которых нередко прямо мешает изысканная образность его стиля, иногда переходящая даже в риторику, порой поражают своими явными противоречиями и произвольностью»[110].

Подобное наблюдение можно найти и у Н. Бердяева. «Герцен был более художник, чем философ, и от него нельзя требовать обоснования и развития философии истории. Он был очень начитанный человек, читал Гегеля, даже Я. Беме, знал философа польского мессианизма Чешковского, но настоящей философской культуры он не имел»[111].

Мировоззрение Герцена можно по праву назвать позитивистским. «…Его воззрения можно характеризовать скорее как философию позитивизма – не в том смысле, чтобы Герцен был почитателем (или даже читателем) О. Конта (симпатии его принадлежали скорее вульгарному естественнонаучному материализму Фогта), но в смысле отрицания всякой метафизики и признания прав лишь одного эмпиризма. Позитивизм – это бессознательная философия всех чуждых философии людей, философия здравого смысла, который вполне справедливо так недолюбливал Гегель. Основные положения позитивизма – отрицание прав метафизики и религиозной веры – вполне разделял Герцен…»[112]

Рассматривая публицистику Герцена, можно определенно заявить, что его волновал вопрос выработки мировоззрения, способ оценивания окружающей жизни. На этом пути он подверг критическому осмыслению взгляды на науку. Как человек Просвещения, он видел в науке эффективное средство познания мира. Однако герценовский рационализм все более и более двигался в сторону позитивизма. Несмотря на его гегельянство, он был убежден в необходимости освобождения науки от метафизических химер. Для Герцена важна была не узкоспециализированная функция «чистого знания», а выход науки на пространство решения насущных социальных задач. Предмет науки для Герцена – это эмансипация личности, т. е. решение той задачи, которая будет актуальна для народников в 1870-е годы. Не будет преувеличением считать Герцена предтечей научного утилитаризма.

«Я назначен собственно для трибуны»

1830–1840-е годы – время самоопределения Герцена, когда он вытачивает, ваяет из себя общественного деятеля. С этой психологической точки зрения он чрезвычайно интересен.

Едва ли будет правомерным рассматривать его взгляды как некую автономную интеллектуальную систему, мало связанную с его субъективностью, безмерной рефлективностью. Герцен не просто пишет статьи и очерки, он ведет постоянный диалог с самим собой, постоянно внутренне разговаривает.

Эту черту его характера, какую-то неудержимую рефлективность, очень тонко подметил Достоевский. «Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, и насмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени»[113].

Вся публицистика Герцена, все его сочинения личностно окрашены, в них он выговаривается, выливает свои ощущения на читателя. Поразительно, но даже интимные вопросы, нелицеприятные сюжеты его жизни становятся предметом моральных размышлений, сомнений, признаний. Герцен – весь на сцене бытия и даже истории…

Самое фундаментальное чувство, которое закладывается в сознании человека с момента рождения, как крепкий фундамент дома, – чувство Родины, дарованное нам в восприятиях, образах, неосознанных движениях души, как будто рефлекторно глаз наш ловит солнечный луч на старом подоконнике. Рождаются эти чувства тихо, естественно, не навязчиво и неброско, как родные пейзажи. В этой связи показательна статья (часто именуемая почему-то фельетоном!) «Москва и Петербург», написанная в ссылке, в Новгороде в 1842 году. Статья богата тонкими наблюдениями, а реальность сплетена воедино с историческими метафорами. При первом впечатлении может показаться, что разговор идет о двух столицах, но он ведется о восприятии исторического пространства и времени.

Москва и Петербург – это метафоры времени, прошлого и настоящего. Оценки бытия негативны. Начинается статья с любопытной фразы: «Я потому именно стал говорить о прошедшем, что мне кажется, мы и в нем не жили, а только кой-как существовали»[114].

Поражают характеристики, подчеркивающие сюрреализм окружающего, хотя и ухватывающие некоторые особенности исторического бытия москвичей и петербуржцев. Петербург – это «город настоящего», «город без истории в ту и другую сторону», Москва, «напротив, имеет притязания на прошедший быт, на мнимую связь с ним: она хранит воспоминания какой-то прошедшей славы, всегда глядит назад, увлеченная петербургским движением, идет задом наперед и не видит европейских начал оттого, что касается их затылком»[115].

«Москва ничего не значила для человечества, а для России имела значение омута, втянувшего в себя все лучшие силы ее и ничего не умевшего сделать из них. Москву забыли после Петра и окружили тем уважением, теми знаками благосклонности, которыми окружают старуху-бабушку, отнимая у нее всякое участие в управлении имением»[116]. Лишь однажды Москва воссияла, разгромив Наполеона, но теперь его не предвидится.

Национальное пространство для Герцена бесплодно – ни Петербург, ни Москва! Не лучше общество: «В Петербурге все люди вообще и каждый в особенности прескверные. Петербург любить нельзя, а я чувствую, что не стал бы жить ни в каком другом городе России (курсив мой. – В.Б.). В Москве, напротив, все люди предобрые, только с ними скука смертельная; в Москве есть своего рода полудикий, полуобразованный барский быт (курсив мой. – В.Б.), стирающийся в тесноте петербургской; на него хорошо взглянуть, как на всякую особенность, но он тотчас надоест»[117].

Бессмысленность жизни в России – вот основное чувство Герцена. «Из этого ясно, что кто хочет жить телом и духом, тот не изберет ни Москвы, ни Петербурга. В Петербурге он умрет на полдороге, а в Москве из ума выживет…. Есть стороны в московской жизни, которые можно любить, есть они и в Петербурге; но гораздо более таких, которые заставляют Москву не любить, а Петербург ненавидеть»[118].

В другой работе, написанной в том же жанре, – «Новгород Великий и Владимир-на-Клязьме» (Новгород, 1842 год) Герцен привносит новые характеристики. «Недостаточно знать Петербург и Москву; для того, чтоб знать Петербург и Москву, надобно еще заглянуть на то, что делается вокруг них». Вот она, Россия, по Герцену: «Калуга производит тесто, Владимир – вишни, Тула – пистолеты и самовары, Тверь извозничает, Ярославль – человек торговый… Климат Москвы с ее присными принадлежит к тем вещам, которых вся характеристика состоит из отрицательных качеств: не холодный, не теплый; кукуруза не растет, яблони не мерзнут»[119].

Словом, особой радости страна автору статьи не приносит. География России для Герцена блекнет, да ведь и история страны темна и деспотична. Так, Герцен пишет о деспотизме Ивана Грозного, который своей «долбней» угробил республиканизм Новгорода. «И Новгород был столицей, и поважнее – он был республикой, насколько можно было быть республикой на Руси. Душить его принялись мастера не татарам чета: два Ивана Васильевича да один Алексей Андреевич… В соборе хранится, как я сказал, долбня, а в губернском правлении в золотом ковчеге – записка Аракчеева к губернатору о убийстве его любовницы»[120].

Скудость и мерзость русской природы в восприятии Герцена, неприятие самого исторического пространства (и прошлого – Москва, и настоящего – Петербург), деспотизм с «вечной долбней» убеждают Герцена в бессмысленности жизни в России. Она для него – безликое пустое пространство, лишенное человеческих лиц. Ни молекулы теплого чувства не излучают герценовские сравнения. «Герцен касается в нем лишь отрицательных сторон русской жизни, проявлявшихся в быту Петербурга и Москвы», – заметил Эльсберг[121].

Откуда такой раздраженный нигилизм, холодное, лишенное светлых чувств восприятие жизни? Было бы несправедливо говорить о Герцене, который не любил бы ту же Москву или не впечатлялся милыми пейзажами. Да и будучи заграницей, Герцен не перестанет грезить пейзажами русской жизни. Ответ, думается, коренился в обстоятельствах его жизненного пути, связанного с конфликтом с властью. Вступившись за Огарева, Герцен 21 июля 1834 года был арестован и сослан в Пермскую губернию, вскоре замененную Вяткой, где сошелся с провинциальной интеллигенцией. Здесь генерировались оппозиционные смыслы неприятия существующего порядка вещей, велись «беседы с любовью и негодованием». Именно в годы ссылки он знакомится с репрессированными поляками-повстанцами, высланными за участие в восстании 1830-х годов, внутренне ощущая с ними не только общность судьбы и положения, но и единство неприятия государственной власти. Полонофилия Герцена, таким образом, имела жизненные корни.

«В Вятке Герцен прочитал знаменитые “Философические письма” Чаадаева»[122]. А ведь в судьбе Чаадаева, с которым Герцен был знаком, можно было угадать и собственную судьбу! Сколько было родственного у них – от служения идеи до самого стиля мышления, блистательного интеллектуализма обоих. Не только картины русской жизни с бюрократическим произволом и тупостью местных чиновников, тяжелое положение крестьянства отвращали Герцена, но и сами факты унижения, которые претерпел сам Герцен от власти, олицетворяемой им с Николаем I и родом Романовых.

В июле 1839 года с Герцена был снят полицейский надзор, и он получил право проживать в обеих столицах, участвовать в полноценной идейно-литературной жизни. Однако обстоятельства не отпускали: переехав в Петербург, он в письме отцу сообщает о слухах, ходивших в городе, нелестно отзываясь о местной полиции. Перлюстрированное письмо попадает на стол Николаю I, по указу которого Герцена ссылают в новгородскую ссылку с запретом жить в столицах. Унижение личного достоинства, «свободы лица» было беспрецедентным. Ситуация убеждала не только в необходимости борьбы с властью, но и в потребности покинуть Россию. В годы новгородской ссылки интеллектуальный протест Герцена наполняется идеей действенной борьбы против режима и самого Николая I. Фигура царя на годы станет самой ненавистной для оппозиционера, а борьба с ним примет бескомпромиссный характер. Оппозиционность Герцена приобретала характер мести, имела личные мотивы, а нравственное унижение, которое он испытал, будучи в ссылке и на свободе, вплоть до отъезда было трудно пережить[123].

На мотив ненависти к николаевской системе накладывались и присущие Герцену жизненные установки. Герцен, не будучи христианином, просто не мог и не хотел смиренно принять жизнь как она есть, перестрадать, а с борьбой против окружающего мира связывал свое будущее. Нестор Котляревский верно подметил, что «жизнь была надломлена и человек был отброшен с большой дороги на проселочную. Пришлось перенести одно из нравственных унижений, которые не забываются и грозят испортить человеку характер. Первое выступление и первое “действие” принесло одно лишь разочарование и напомнило о том, сколь жизнь бывает беспощадна к мечте…»[124]

Достоевский, размышляя о природе российского диссидентства, обратил внимание на психологические предпосылки антигосударственного отчуждения, связывая их с культурным отрывом от почвы. И Герцен «был продукт нашего барства, gentilhomme russe et citoyen du monde[125] прежде всего, тип, явившийся только в России и который нигде, кроме России, не мог явиться. Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства за весьма малыми исключениями истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и с русской правдой. Герцену как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический»[126]. Оценка верна! Достоевский прозорливо разглядел натуру, характер Герцена.

Конечно, разумно задаться вопросом, насколько такие ощущения естественны. Что их сделало патологическими, когда ты воспринимаешь окружающую жизнь Родины как пустыню? Замечу, что подобные сентенции присутствуют у другого интеллектуала и друга Герцена – Владимира Печерина, сравнивающего себя с «номадом» в херсонской степи. В его устах рождались жуткие строки: «Как сладостно отчизну ненавидеть и жадно ждать ее уничтоженья!»

Конечно, нельзя не задаться вопросом о причинах такого восприятия образованными людьми своего времени. Вместе с тем эта духовная проблема отнюдь не так проста в понимании. Эпоха первой трети XIX века была временем, когда интеллектуальная элита отчетливо осознавала благотворность европейской культуры и образованности в российском обществе. Всем было ясно, сколь многого в плане культуры, науки, образования не хватало России, а заимствованные формы европейской культуры зачастую воспринимались еще грубовато-наивно. Словом, европеизм был притягателен по причине относительной отсталости России. С другой стороны, устремленность к «европейским берегам» русского образованного общества несла в себе угрозу не просто некритического усвоения европейской культуры (феномен западничества), но и порождала «отрыв» от исторической среды, от почвы, от традиций. Так рождался исторический нигилизм, при котором родина воспринималась как культурная пустыня, обезличенная «отсутствием истории». Многим русским дворянам действительно не хватало чуткости ума и деликатности сердца не видеть самобытности России. И это в то время, когда Карамзин громогласно и могуче воспел историческую традицию, героику страны, обогатив ею самосознание российского общества.

Лишь в крайне односторонних умах мог сложиться негативный образ Родины «вне исторического» преемства». Отчего это происходило? Не в последнюю очередь этот феномен вызывался отрывом культурного меньшинства от народа, инерцией петровского наследия, в свете которого Россия воспринималась страной без прошлого. Так формировался европейский стиль жизни элиты, «не чуявшей своей страны». Это воспитание чуждости дворянства национальному прошлому происходило на протяжении целого столетия. Отстраненность Герцена от религиозного быта, его непримиримость к существовавшим формам русского государственного порядка, интерес к западным идеалам усиливались «нерусскими корнями» его матери, всеми особенностями семейного воспитания. Социальное и духовное одиночество Герцена, его бытие «за пределами истории» в застывшей пустоте русской жизни подпитывалось и личными неудачами в жизни.

С этой точки зрения интересны размышления молодого интеллектуала о назначении и смысле жизни, которые были в значительной мере оправданы свежим чувством, охватившим молодого человека, – любовью к кузине Наталье Александровне Захарьиной. Тема любви Герцена имеет обширную историографию. Специальный раздел своей обширной книги посвятил «любовной Одиссее» Герцена П.Н. Милюков[127]. Основываясь на переписке Александра Герцена и Натальи Захарьиной, Милюков рисует тонкие психологические штрихи к портретам своих героев.

Отношения Герцена и Медведевой отражены в очерке Р.В. Иванова-Разумника «Маленький роман Герцена»[128].

Авторы передают сложную нравственную личную эволюцию Герцена. Какие же определяющие жизненные ценности формируются у Герцена в это время?

В 1830–1840-е годы закладываются основы любовной истории Герцена, определившие в будущем его личную драму. В жизни Александра и Натали было много общего – объединяющая их атмосфера жизни русского барства. Они, как и многие их современники, жили в атмосфере «барских прихотей, о которых, если и вспоминали, то с отвращением и ненавистью». Александр «воспитывался в доме своего отца, старого чудака и богача И.А. Яковлева; возле него оставалась и его мать, простодушная и мягкосердечная немка. Отец Наташи рано умер, а старший законный брат поспешил отправить маленьких детей с их матерями в глухую деревню; только случайно, из милости Наташа осталась в Москве на хлебах у старой княгини Хованской, которой понравилось, что девочка ласково на нее смотрела своими большими, не по летам серьезными глазами… Александр был баловнем всего дома; за Наташей княгиня готова была дать в приданое треть своего очень значительного состояния… Дети слишком рано узнали, чей хлеб они едят, и хлеб этот стал им горек»[129].

В доме отца сформировался характер молодого Герцена, который в 25 лет «вспоминает об условиях своего воспитания как об одном из «чудищ», сосущих «его сердце». К этому времени сложились черты его натуры, которые он в себе осуждал. «Оскорбления и обиды развили во мне жгучее самолюбие и стремление к власти и с тем вместе дали мне эту притворную наружность, по которой редко можно догадаться, что происходит в моей душе». Отсюда же он ведет свою склонность к сарказму. «У людей истинно добродетельных, – находим в письме от 30 января 1838 года, – иронии нет; также нет ее и у людей, живущих в эпохи жизни. Ирония или от холода души (Вольтер), или от ненависти к миру и людям (Шекспир и Байрон). Это отзыв на обиду, ответ на оскорбление, но ответ гордости, а не христианина»[130].

Холодность характера Герцена! Неочевидное и едва заметное качество натуры молодого человека…

Вопреки самолюбию и властолюбию Александра, его холодности и сарказма, Наталья Александровна обладала совершенно другими качествами. Это была поистине религиозно-мистическая натура.

«Жизнь у княгини Хованской была действительно настоящим затворничеством для маленькой сироты. И ее воспитание “началось с упреков и оскорблений”; и здесь последствием было “отчуждение от людей, недоверчивость к их ласкам, отвращение от их участия, углубление в самое себя”. Семилетним ребенком девочка хотела бежать от своей “благодетельницы”; потом она обтерпелась, научилась беспрекословно повиноваться во всех внешних ограничениях, которыми до мелочей обставлена была ее жизнь, но душой осталась чужда всему, что ее окружало… Весь запас сердечной теплоты, которую не на что было расходовать, она внесла в свое отношение к религии. Очень рано поэтому религия перестала быть для нее простым обрядом и сделалась средоточием всех помыслов, всех движений ее сердца… Десятилетним ребенком, например, Наташа видит сон: она одна среди поля в маленькой тесной хижине. Ей страшно, она чего-то ждет и смотрит в окошко. Вдруг слышен голос: идет Спаситель. И действительно, спаситель, – “такой, как пишется”, – приближается к ней в сиянии, он ее благословляет и сам перед ней преклоняется; ей весело, и она просыпается»[131]. Старый дьякон отец Павел, живший в доме княгини, как «посланник другого мира» развил в ней вкус к религиозному мистицизму. «В этой напряженной внутренней жизни заключалась разгадка ее кажущейся апатии и равнодушия ко всему внешнему»[132].

Однако только религиозным чувством сознание Натальи не ограничивалось – все ее существо своим трепетным чувством обратилось к Александру. Особенную роль здесь сыграла учительница французского языка Натальи Эмилия Аксберг, романтически-восторженная институтка.

«Живая, увлекающаяся, Эмилия Аксберг мечтала совсем не о небесных радостях, и монастырь представлялся ей вовсе не ступенью к высшей жизни, а разве только могилой неудачной любви. О любви она и заговорила со своей молодой ученицей, и притом любви весьма реальной, потому что предметом ее служил Герцен. Это было лучшим способом постепенно открыть глаза Наташе на ее собственную сердечную тайну… Пылкая институтка то мечтала о себе, то великодушно уступала Александра смущенной ученице… Несколько времени спустя Эмилия писала уже своей молодой подруге: «Наташа, ты любишь Александра, я давно говорила, что твое чувство к нему выше дружбы, теперь это ясно. Будь счастлива!»[133]

П.Н. Милюков очень метко подметил, что «…детские годы Наташи развили в ней преимущественно потребности сердца; потребности эти удовлетворялись религией и тем, что она называла дружбой»[134].

Весной 1835 года Герцен был сослан в Вятку.

Герцен регулярно писал своей кузине, делился в переписке своими впечатлениями о ссылке. Любовная история в Вятке, связанная с юной Прасковьей Петровной Медведевой, бывшей замужем за мужем-стариком, потрясла его, заставила изменить свое отношение к жизни.

История с Медведевой многое проясняет в характере Герцена. Мимолетно увлекшись, он разбудил в женщине страстную любовь, и она всей душой отдалась Герцену. После смерти престарелого мужа она осталась с тремя детьми без всяких средств, любовь к яркому и сильному Александру казалась ей спасательным кругом в бушующем море жизни.

Однако два года жизни в Вятке в 1836–1837 годы позволили Александру быстро осознать легковесность чувств к Прасковье и по-настоящему полюбить Натали. Эта душевная раздвоенность между тем породила тяжелые нравственные терзания: так мучительно тяжело было осознание причиненной боли П. Медведевой, которая, казалось, готова была свести счеты с жизнью из-за Александра. Драму умершей любви Герцена наблюдала Наташа, готовая на самопожертвование и искренне просившая Александра: «О друг мой, спаси, спаси ее, не убивай! Ты не говори ей теперь обо мне потому, что ей было бы это неприятно, но легче ли будет ее сердцу узнать это после? Мне жаль ее, ты можешь все, Александр, тебе поручаю ее, спаси ее от самого себя»[135].

Ситуация была разрешена, и Медведева приняла ее, но это нисколько не успокаивало автора любовной драмы. Нравственные муки побуждали его стремиться устроить ее жизнь, помочь хотя бы материально. Это был тот самый мизер, который хоть как-то унимал душевную боль. Понимая, что материальная помощь для гордой женщины может быть унизительной, он искал пути облегчения ее судьбы. Бедная, не имеющая возможностей содержать троих детей, она, возможно, потеряла последний шанс устроить свою жизнь. «Свадьба Герцена и Наташи состоялась во Владимире 9 мая 1838 года. И хотя присутствие Медведевой требовало, – сам Герцен понимал – сил нечеловеческих, однако они решили вызвать Медведеву во Владимир и найти ей там место, проявляя чуткость и возможную в тех условиях деликатность. Ей первой послал он в Вятку отрывки из своей «поэмы» – драматической фантазии «Лициния». «Прасковье Петровне посылаю отрывок из моей поэмы, которая сама есть отрывок из меня самого, а я отрывок человечества, а человечество – вселенной», – настолько ценил Герцен «поэтическую натуру» Медведевой[136]. Однако абсурдность и неловкость ситуации совместного проживания во Владимире преодолеть не удалось, она была очевидной. Александр организует переезд Медведевой к отцу Ивану Алексеевичу в Москву, подыскивая место в качестве классной дамы. Даже позже, покидая Россию в 1847 году, он поручает своему брату Егору Ивановичу заботиться о несчастной женщине. Судьба к Прасковье Медведевой была, впрочем, несправедлива: в середине 1850-х годов она умерла и была похоронена братом в Новодевичьем монастыре. Поразительно, но Герцен описал свой роман с П. Медведевой в рассказе «Там», где она выведена в образе Елены. По замыслу автора, Елена умирает и ее хоронят в Новодевичьем монастыре. Так литературная фантазия Герцена сплелась с реальной судьбой женщины, глубоко любившей его[137].

Как расценить этот эпизод жизни Герцена, виноват ли он в этой драме любви? Ситуация, очевидно, банальная, независящая от движения сердец. Ясно одно, что Герцен выступил перед нами как совестливый и чуткий человек – осознание своей причастности к драме Медведевой многие годы тревожило его сознание. Трудно не согласиться с П.Н. Милюковым, что этот случай привел к пониманию Герценом значения любви. «История его любви развязывалась сама собой. Он успел узнать, какое место занимает в сердце двоюродной сестры, которую считал прежде ребенком»[138]. Эта любовь разрешилась браком. 7 мая 1838 года Наташа бежит из княжеского дома, а 9 мая Герцены обвенчались во Владимире. «Целая полоса жизни была отжита: со свадьбы Герцен начинал новую эпоху своего существования»[139].

Семейная жизнь поставила перед молодым супругом важные вопросы соотношения личного счастья, так желаемого Н.А. Захарьиной, с интересом к общественному творчеству. Эти вопросы Герцен поднял в статье «Капризы и раздумья. По поводу одной драмы» (октябрь 1842 г.).

Весьма показательно, что эта статья была написана в период новгородской ссылки, когда Александр все более проникался осознанием своей непримиримости к российской государственной системе. Философские размышления о смысле жизни здесь прикрывают ту решимость, которая вызревала у Герцена в отношении власти. Это была статья о жизненном самоопределении Герцена, она была пронизана размышлениями о смысле человеческого существования. Семейная жизнь предполагает соблюдение определенных социальных правил и норм общественной морали. Должен ли человек устроить свою жизнь, подчиняясь формальным правилам общественной морали и религии, или жить чувством, отдавши себя любовным страстям? Герцена эта дилемма не устраивает. «Везде, где гордый формализм касается жизни, он стремится рабски подчинить страсти сердца, всю естественную сторону, все личные требования – разуму, как бы чувствуя, что он не совладает с ними, пока они на воле»[140].

Разбирая христианское отношение к браку, Герцен приходит к следующему выводу: «Сознание, что я жертвую всею сердечной стороной бытия для нравственной идеи брака, – вот награда. Словом, брак для брака. Самое высшее развитие такого брака будет, когда муж и жена друг друга терпеть не могут и исполняют ex ofcif io супружеские обязанности. Тут торжество брака для брака гораздо полнейшее, чем в случае равнодушия. Люди равнодушные друг к другу могут до расчету жить вместе; они не мешают друг другу»[141].

Подчиняет всеобщему человека и религия. «Формализм топчет ногами всю сторону естественной непосредственности; религия и тут его побеждает, ибо она, признавая семейную жизнь, считает ее естественною непосредственностью, в свою очередь, перед жизнью в высшем мире. Да, религия снимает семейную жизнь, как и частную, во имя высшей и громко призывает к ней: “Кто любит отца своего и мать свою более меня, тот не достоин меня”. Эта высшая жизнь не состоит из одного отрицания естественных влечений и сухого исполнения долга: она имеет свою положительную сферу во всеобщих интересах своих; поднимаясь в нее, личные страсти сами собою теряют важность и силу – и это единственный путь обуздания страстей, свободный и достойный человека»[142].

В этой фразе Герцен, хоть и косвенно, но обозначает значение религии как средства обуздания человеческого произвола и давления страсти. Возможно, именно это осознание значения религии приходит к Герцену вместе с «религиозной любовью» Наташи, но умалить произвол и свободу личной жизни посредством частной сферы семьи он не был готов.

Но спасает ли человека его частная жизнь, погружение личности в ее частные проблемы и страсти? Ответ отрицателен. «Таким хрупким счастьем человек не может быть счастлив; ему надобен бесконечный океан, который волнуется ураганами, но чрез несколько мгновений бывает гладок и светел, как прежде. Судьба всего исключительно личного, не выступающего из себя, незавидна; отрицать личные несчастия нелепо; вся индивидуальная сторона человека погружена в темный лабиринт случайностей (курсив мой. – В.Б.), пересекающихся, вплетающихся друг в друга; дикие физические силы, непросветленные влечения, встречи имеют голос, и из них может составиться согласный хор, но могут выйти и раздирающие душу диссонансы. В эту темную кузницу судеб свет никогда не проникает; слепые работники бьют зря молотом налево и направо, не отвечая за следствия. Чем более человек сосредоточивается на частном, тем более голых сторон он представляет ударам случайности. Пенять не на кого: личность человека не замкнута; она имеет широкие ворота для выхода. Вся вина людей, живущих в одних сердечных, семейных и частных интересах, в том, что они не знают этих ворот (курсив мой. – В.Б.), а остальное, в чем их винят, – обыкновенно дело случая»[143].

Герцен сопротивляется всякой стихийной силе (даже случая) над собой, имеющей принудительную власть над индивидуальным сознанием, – «случайность имеет в себе нечто невыносимо противное для свободного духа»[144].

Отсюда неприятие семейного счастья Герценом: «Человек, строящий дом свой на одном сердце, строит его на огнедышащей горе. Люди, основывающие все благо своей жизни на семейной жизни, ставят дом на песке. Быть может, он простоит до их смерти, но обеспечения нет…»[145]

Неприятие спокойной частной жизни, умиротворенной обеспеченным бытом, у Герцена выглядит очень категорично: «Любовь – один момент, а не вся жизнь человека; любовь венчает личную жизнь в ее индивидуальном значении; но за исключительною личностью есть великие области, также принадлежащие человеку или, лучше, которым принадлежит человек и в которых его личность, не переставая быть личностью, теряет свою исключительность. Монополию любви надобно подорвать вместе с прочими монополиями. Мы отдали ей принадлежащее, теперь скажем прямо: человек не для того только существует, чтоб любиться; неужели вся цель мужчины – обладание такою-то женщиной, вся цель женщины – обладание таким-то мужчиною? – Никогда!»[146]

Такой поворот, видимо, был связан с прозой семейной жизни. «13 июня 1839 года у Натальи Александровны родился первенец Саша. Около того же времени Герцен получил разрешение жить в столицах; во второй половине 1839 года и в начале следующего он уже успел побывать в Москве и Петербурге по два раза. Оба эти факта положили конец безоблачной владимирской идиллии. Для Натальи Александровны начались материнские заботы и огорчения; по неволе и по охоте, она сосредоточила все свои интересы на детской. Для Герцена кончился период одиночества, он вернулся к старым друзьям. Завел новые отношения и принял самое горячее участие в борьбе литературных и общественных партий. Естественным последствием этого должно было быть ослабление интереса к семейной жизни, – и таким образом была подготовлена почва для драмы»[147].

По его мнению, необходимо переосмыслить и роль женщины в обществе, ибо ее счастье отнюдь не в семейной жизни. «…Ее семейное призвание никоим образом не мешает ее общественному призванию. Мир религии, искусства, всеобщего точно так же раскрыт женщине, как нам, с тою разницей, что она во все вносит свою грацию, непреодолимую прелесть кротости и любви»[148].

Итак, потребность в общественной жизни, облеченная в романтическое начало, отрицание формальных и религиозных правил брака, протест против частной семейной жизни – вот идеал Герцена, идеал семьи общественного деятеля. Статья Герцена не абстрактна, поскольку в некотором смысле отражает его видение своих отношений с Натали, с которой он находится в разлуке. Удаленный из столицы в Новгород, он не мог не проникаться настроениями романтического бунта против своей собственной судьбы, его теоретически осмысливать и рефлексировать о нем.

К этому отрешению от частной семейной жизни Герцен прибавляет свое неприятие авторитетов. Людям свойственно стремление к нравственной свободе, но их страшит «ответственность самобытности», «любовь их к нравственной независимости удовлетворяется вечным ожиданием, вечным стремлением». В этом случае они обращаются к нравственным и умственным авторитетам. «Лень и привычка – два несокрушимые столба, на которых покоится авторитет. Авторитет представляет, собственно, опеку над недорослем; лень у людей так велика, что они охотно сознают себя несовершеннолетними или безумными, лишь бы их взяли под опеку и дали бы им досуг есть или умирать с голоду, а главное – не думать и заниматься вздором»[149].

Наилучшая ситуация для человека – отказаться вообще от авторитетов, ведь люди имеют склонность заменять один авторитет другим, более совершенным. «Даже такие привилегированные эмансипаторы, как Вольтер, умея кощунствовать над религией, оставались просто идолопоклонниками своих вымыслов и призраков»[150].

Герцен был убежден, что «так же не самобытна большая часть самых развитых людей; вы у каждого найдете какое-нибудь карманное идолопоклонство…»[151] Человек все превращает в свои кумиры, даже логическую истину, живет ложными понятиями, искажающими его жизнь, становящуюся для него тяжелым бременем. Вместе с тем, считал Герцен, достаточно дать возможность развить «внутреннюю потребность» в человеке, его самосознание. «Человек, не дошедший до сознания, – дитя, больной, неполный человек, недоросль; он вне закона нравственного…»[152] Это самосознание он связывает с реабилитацией эгоизма, так несправедливо осужденного моралистами. «Что такое эгоизм? Сознание моей личности, ее замкнутости, ее прав? Или что-нибудь другое? Где оканчивается эгоизм и где начинается любовь? Да и действительно ли эгоизм и любовь противоположны; могут ли они быть друг без друга?.. Вы думаете, что моралисты разрешили эти вопросы? Нет, они отделываются доблестным негодованием против всего эгоистического; они знают, что эгоизм – значительный порок; им этого довольно; их беспорочная натура мечет громы на него и не унижается до понимания. Странные люди! Вместо того чтоб именно на эгоизме, на этом в глаза бросающемся грунте всего человеческого, создать житейскую мудрость и разумные отношения людей, они стараются всеми силами уничтожить, замарать эгоизм, т. е. срыть die feste Burg[153] человеческого достоинства и сделать из человека слезливого, сантиментального, пресного добряка, напрашивающегося на добровольное рабство»[154].

Отталкиваясь от эгоизма как начала новой этики, Герцен подводит к идее «своеволия», самодовлеющего субъективизма человека. «Я полагаю, что разумное признание своеволия есть высшее нравственное признание человеческого достоинства, что до него и домогаются все. Отчего эти недоразумения, этот смутный хаос понятий? От дурной привычки брать и понятия, и слова без анализа, благо мы унаследовали их от схоластики. Жизнью люди стали выше этой унижающей точки зрения, но из учтивости и по скверной привычке остаются при старом языке; и таково странное право слов: мы чувствуем, что неладно, что не так выражаемся, но не язык отбрасываем, а принимаем превратный образ. Мы перетащили из средневекового мира натянутую, романтико-мистическую обстановку всех наипростейших истин и затемнили их. Обстановка эта всему придает, как освещение бенгальским огнем, странный и изуродованный вид. Мораль наша еще в феодальной одежде, но уже в полинялой и истасканной; ее оружья заржавели и притупились, утратили свою резкость и сделались площе. Слагающаяся новая жизнь, не признанная в сфере морали, – почва совершенно неудобная для таких семян. Она и не пустила корней»[155].

Это рассуждение очень любопытно – следствием эгоизма становится своеволие, т. е. свобода воли, на которой должна быть в будущем создана новая этика. Этот термин «своеволие» неразвит, поскольку осмыслен в старых, «феодальных» этических системах, которые только запутывают дело.

Как оценить такие взгляды Герцена? Такой подход, по нашему убеждению, вытекает из герценовского антропологизма, в котором для Герцена «выше и дороже всего человек. Но его антропоцентризм, по убеждению Н.А. Бердяева, «не имеет никакого метафизического основания»[156].

Н.А. Бердяев увидел очевидное родство Герцена с антропологизмом Н.К. Михайловского, подчеркнув, что «этика Герцена решительно персоналистическая. Для него верховная ценность, которой нельзя ни для чего пожертвовать, – человеческая личность. Философски обосновать верховную ценность личности он не мог»[157].

Антропологизм порождал своеобразное отношение к действительности, отмеченное С.Н. Булгаковым. Герцена волнуют не философские вопросы, а воззрения на мир и жизнь. «В его сочинениях нельзя встретить даже упоминания о чисто теоретических философских проблемах, например, гносеологии; его интересы сосредоточиваются в области нравственной, практической философии. Проблемы Ивана Карамазова у Достоевского суть вместе с тем и проблемы Герцена. Если рассматривать воззрения Герцена с точки зрения школьной философии, то придется признать, что Герцен совсем не был философом»[158].

Этический субъективизм, основанный на антропологизме, порождал не только своеволие личности, следовавшей своему идеалу, но и нигилизм, отрицание существующей действительности. Основа такого нигилизма – это эгоизм личности, реализующей свою волю.

Такой взгляд на назначение человека весьма показателен – он укладывается в мировоззренческую парадигму анархизма и либертаризма.

«Врожденное бунтарство», апология и «ценность уникальной личности», критицизм в отношении христианской морали, особенно обвинение Церкви и сторонников официального брака в «войне против плоти», принудительное навязывание обществу (интериоризация) норм и ценностей – все это маркеры анархистского восприятия жизни. Ранний Герцен, без сомнения, был близок к анархистскому мировосприятию, по крайней мере придерживался ряда его элементов[159].

Показательно, что в это время Герцен уже был знаком с сочинениями Прудона[160].

Любопытно корреспондирование идей статьи с самоанализом Герцена, выраженным в Дневнике от 25 марта 1842 года. Герцен рефлектирует по поводу своего присутствия в новгородской ссылке и отказа Дубельта ему в просьбе приехать в Москву. Строки впечатляют: «Итак, он в Рим, Париж, а я – все здесь и с цепью на ногах. Писал к Дубельту; 1 июля серебряная свадьба. Я чувствую психическую необходимость ехать в большой город, надобны люди, я вяну, во мне бродит какая-то неупотребленная масса возможностей, которая, не находя истока, поднимает со дна души всякую дрянь мелочи, нечистые страсти. Если б можно было уловить и рассказать все, что проскользает в иную минуту бездействия, – как бы гадок, развратен показался человек. Мне одиночество в кругу зверей вредно. Моя натура по превосходству социабельная. Я назначен собственно для трибуны, форума, так, как рыба для воды (курсив мой. – В.Б.). Тихий уголок, полный гармонии и счастья семейной жизни, не наполняет всего, и именно в ненаполненной доле души, за неимением другого, бродит целый мир – бесплодно и как-то судорожно»[161].

Дневник раскрывает нам еще одно важное свойство личности Герцена – это стремление к стихии чувственных страстей. 12 июня 1842 года: «Не у всех страсти тухнут с летами, с обстоятельствами… Вообще человек должен быть очень осторожен, радуясь, что он миновал бурный период: он может возвратиться вовсе нежданно. И тут решается спор – разум или сердце возьмет верх. Выше, свободнее, нравственнее – когда разум; но в самом огне, увлеченье есть прелесть, живешь вдесятеро. А после – раскаяние, упреки. Я всегда проповедовал против Naturgewalt[162]; но гуманность моя идет до того, что я прощаю ей, если только в силу этой Naturgewalt не отрекается человек сам от всего человеческого. Это редко и бывает, почти только при помешательстве, в каком бы то ни было отношении. Ибо сама страсть влечет к чему-нибудь человеческому, хотя часто и не лучшим путем. Наслаждение, например, есть по превосходству право живущего etc., etc. Все это решительно недоступно пиетистам, вообще в пиетизме нет ничего гуманного, несмотря на то, что христианство по превосходству гуманно. Они, заморившие в себе все, называемое ими земное, не имеют никакой снисходительности, они жестки, даже свирепы. Любви в них нет, их любовь подложна, ein Sollen[163], по приказу»[164].

28 июня Герцен вписывает в Дневник красноречивые строки: «Настоящее есть реальная сфера бытия. Каждую минуту, каждое наслаждение должно ловить, душа беспрерывно должна быть раскрыта, наполняться, всасывать все окружающее и разливать в него свое. Цель жизни – жизнь. Жизнь в этой форме, в том развитии, в котором поставлено существо, т. е. цель человека – жизнь человеческая»[165].

Еще более плотная и концентрированная мысль днем позже: «Человек ищет полной свободы не для своеволья, а для разумно-нравственного бытия. Многое теперь сковывает людей, подобно, например, соблюдению постов. Оскоромившегося угрызала совесть, он мучился проглоченным куском. Зачем? Затем, что преступил внешнее веление и пр.»[166].

Вообще, эти высказывания весьма рельефно отражают личность Герцена, которую можно отнести к личностям гедонистического типа. Для таких людей высшее благо – это чувственные, земные наслаждения, сопряженные с богатой и разнообразной общественной жизнью. Для Герцена бытие ценно «здесь и сейчас», жизнь, измеримая масштабами земного человеческого существования.

В этой связи, видимо, нельзя обойти стороной образ жизни молодого Герцена. Герценовский индивидуализм не мог не найти благоприятного воплощения в жизни. Он сам жил в эпоху романтизма, был человеком романтизма с его характерным бунтарством, духом восстания и борьбы с окружающей действительностью. Это очень хорошо подмечено Л.Я. Гинзбург. По ее мнению, «Герцену присуще было необычайно интенсивное переживание “личной жизни в истории” и восприятие этой жизни личности в истории именно в качестве структурного, эстетического объекта»[167].

Будучи человеком романтической эпохи, он не разделял искусство и жизнь на отдельные сферы, весьма характерные для реалистической эстетики[168]. Даже его переписка с невестой полностью укладывалась в каноны романтизма, воспринималась возлюбленными как поэма, адресованная потомкам[169].

Законы и императивы романтического сознания характерны для Герцена и Натальи Захарьиной. «В письмах Герцена к невесте воплощен герой, романтический характер, чрезвычайно похожий на лирического героя юношеских стихов Лермонтова, еще больше – на героя его юношеских драм. Похожий, в частности, характерным соотношением восторженности и разочарования (разочарование сменяет восторженность под давлением неумолимой действительности)»[170].

Присутствуют и демонические начала. «В своих письмах Герцен упорно творит романтический миф о себе как новом Люцифере, миф о Наталье и Александре… Демонизм молодого Герцена – как это ни странно – оптимистичен. Это демонизм не метафизический, но социально обусловленный и потому поправимый, подлежащий преодолению. Устраните причины социального зла – и вы устраните демонизм, вернете героя к гармонии. С определенного момента герценовский сюжет начинает развиваться иначе, чем лермонтовский. Демон не может соединиться с Тамарой, но новый Люцифер Герцена спасается, он оптимист, он уверен в неизбежности своего соединения со светлым началом»[171].

С темой демонизма у Герцена сопрягается сюжет нечистых страстей и грехопадения. «Герцен откровенно рассказывает невесте (“чистой деве”) не только историю своего вятского романа с Медведевой, но рассказывает и о гораздо более мимолетных связях»[172].

Конечно, жить искусством – великая страсть и сильнейший мотив деятельности. Вместе с тем в этом сопряжении искусства и жизни рождаются конфликт и драма. Индивидуализм Герцена с его бесконечной верой в собственный титанизм и сотворение истории обернулся нарастающими сложностями в семье, ведь жизнь невозможно, а скорее недопустимо строить по законам искусства.

В Дневнике от 22 апреля 1843 года Герцен признается: «Ужасно проведенный вечер и ночь. Ее грусть принимает вид безвыходного отчаяния. Бывало, за слезами следовали светлые слова. Я не знаю, что мне делать. Ни моя любовь, ни молитва к ней – ничего не помогает. Я гибну, нравственно униженный, флетрированный. Каплю елея на раны, каплю воды на алканье… изнемогаю. Я, шутя, бессознательно, буйствуя, развязал руки низкой натуре своей, разбил здание всей жизни, я не умел сохранить, потому что слишком много дано было»[173]. 30 мая Герцен осуждает жену, что та держится старых принципов брака, не понимая новых веяний эмансипированной жизни. «Между свободным счастьем человека и его осуществлением везде путы и препятствия прежнего религиозного воззрения. В будущую эпоху нет брака, жена освободится от рабства, да и что за слово “жена”? Женщина до того унижена, что, как животное, называется именем хозяина. Свободное отношение полов, публичное воспитание и организация собственности. Нравственность, совесть, а не полиция, общественное мнение определят подробности сношений. Глубоко грустные стоны издаются и теперь еще по временам из болезненной души Н<аташи>. Ей судьба привила дар страданий… причина все одна; мы не можем свободно и широко взглянуть на отношения людей между собою, христианские призраки мешают. Они были необходимы в свое время – теперь их не нужно. Христианский брак был нужен для того, чтоб приучить людей в жене уважать женщину, – ревнивая любовь средних веков, идеализация девицы окружили женщину светлым кругом, и он останется и будет тем светлее, чем далее разовьется нравственность»[174].

Постоянные измены, представления Герцена о необходимости свободных отношений между супругами ранили Наташу.

И об этом красноречиво свидетельствуют мемуары Татьяны Астраковой, двоюродной сестры Наташи. Любящая женщина Наталья Александровна Герцена не могла (да это для нормального человека невозможно!) воспринимать измены мужа «эстетически». Эгоизм мужа-романтика болью отдавался в сердце. «Наташа страшно страдала за эгоизм и промахи своего мужа, но ее вина была разве в том, что она никому не жаловалась на Александра, никому не выдавала его, напротив, при случае старалась извинять его разными доводами, и в этом, по-моему, она поступала честно, тем более что она и других, даже оскорбляющих ее, старалась извинить и не бросала в них камня…»[175]

Татьяна Астракова, искренне любя Наташу, очень категорически и бескомпромиссно оценивала Герцена. «С Александром мы были хороши, но дружбы между нами не было и не могло быть, по той причине… как я уже говорила, он любил лесть, поклонение, а я не могла воздержаться, чтобы не ловить его на каждом слове и деле, – я часто указывала ему разлад его пера с его действительной жизнью»[176] (курсив мой. – В.Б.).

Особенно показателен был случай со смертью дочери Лизы. Наталья Герцен была разбита. «В церкви стояла у гроба и не отрывала глаз от ребенка, простилась с ней, расцеловала ее всю, перекрестила и отвернулась. Когда вынесли гроб, она просила Александра взять его с собою в карету, что, конечно, он и исполнил. В карете они были только вдвоем и держали Лизу на руках. Ее похоронили в Девичьем монастыре, возле Вани (родившегося в Москве в 1842 году и жившего всего 48 часов)… Возвратясь из монастыря и напившись чаю, все поспешили разъехаться. Наташа просила Александра тоже поехать куда-нибудь и мне предложила ехать с ним вместе, чтобы вздохнуть свежим воздухом, как выразилась она, и что ей хочется остаться одной с остальными детьми. Мы исполнили ее желание и поехали в санях Редкина[177], который уселся с кучером, и решили ехать к Коршам, где тогда жила сестра Корша[178], Крылова[179]. Редкин, как известный волокита и влюбчивый человек, тотчас заговорил с Герценом о красоте Крыловой и о том, как бы он был счастлив, если бы ему удалось завладеть этой женщиной; я сидела закутавшись и старалась не обращать внимания на болтовню Редкина, но меня бесило то, что Александр вторил ему и говорил разные глупости. Я не могла понять, как он мог слушать и говорить о каком бы то ни было вздоре с Редкиным, когда только что похоронил, по-видимому, любимого им ребенка и оставил жену в полном отчаянии и глубоком горе (курсив мой. – В.Б.), хотя она и старалась скрывать это, но он не мог же не знать ее и не сочувствовать ей. Вот какой был увлекательный человек Александр! – Часа через три мы возвращались к Наташе, – она вышла к нам навстречу, пожала обоим руки своими холодными руками и сказала: “Спасибо, друзья, что приехали – страшная тоска так и душит… дети уснули… и как холодно, холодно…” – Александр растерялся: он начал (как всегда) приставать к ней, не захворала ли она? Не простудилась ли? Не лечь ли ей лучше в постель и т. д. – ”Полно, Александр! Я не больна, а ведь у меня дети-то не все… Лизы нет…”»[180]

Такова личная цена безотчетно любящей женщины, увлеченной вихрем романтической мечты! При соприкосновении с жизнью иллюзии неизбежно разрушаются.

Вместе с тем показательны оценки Астраковой. Размышляя о жизни и о причинах преждевременной смерти своей подруги, она писала: «Ей хотелось жить, жить до тех пор, пока ее дети начнут жить самостоятельно, когда им уже не нужна будет ничья опора… и не дожила она, бедная, до этого, ее прекрасная жизнь угасла в самый момент, когда она именно нужна была своим детям более нежели когда-нибудь. Кто виноват в ее преждевременной смерти? Всё; события, обстоятельства, люди, люди, не понимавшие ее, и даже ее муж!»[181] (курсив мой. – В.Б.).

При размышлении о характере Герцена невольно концентрируешь внимание на одной теме, которую он не только стремился философски обосновать, но и, если так можно говорить, жить ею. Эта тема личности, творческого «я», своевольного отношения к бытию. Часто пишут о Герцене как о свободном человеке. Нет сомнений, он действительно и был им. Его свобода выражалась в неприятии любых ограничений, социальных и духовных. В этом, как нам кажется, кроется психологическая причина неприятия им религии. Даже семейный союз и узы брака ограничивали его «социабельную» натуру. В христианском миропонимании такое отношение к миру и Богу можно назвать гордыней. Интеллектуальное превосходство над своим окружением, неуемное стремление к самоутверждению неизбежно порождали противоречия, лишали чуткости к явлениям жизни, входившим в противоречие с его «свободой». На Герцена не могла не повлиять культура романтизма – он жил по канонам романтического героя, бросившего вызов не только николаевскому режиму, но и всему обществу, окружающей среде, даже своим близким, Натали, видевшей смысл жизни в мирном домашнем счастье. Проблема в том, что жизненные реалии были несоизмеримы с герценовским масштабом оценивания жизни. Складывается ощущение, что романтический посыл Герцена мешал ему воспринимать жизнь реалистично. Конфликт с обществом для психологического анархиста Герцена был неизбежным.

Герцен и славянофилы: «это помешательство…»

Эта тема чрезвычайна важна как для понимания природы социализма Герцена, так и самой его личности, а потому требует пристального внимания.

Кроме того, современные исследователи проявляют весьма устойчивый интерес к проблеме влияния славянофильства на народничество. В этой связи необходимо отметить важные работы А.А. Тесли[182] и С.С. Дмитриева[183].

Когда мы говорим о славянофильстве, то, видимо, следует рассуждать не только о нем как о мировоззренческой установке, противоположной западничеству. Славянофильство выступало как идейная форма зарождавшегося среди интеллигенции национального самосознания. Слово «национализм» в этом контексте звучит несколько угловато и грубовато. Поворот к национальному самосознанию и даже духовному самоопределению был подготовлен серьезными культурными сдвигами 1820–1840-х годов, подготовленными различными процессами.

Пробуждению сознания в значительной степени способствовало зарождение в России культуры романтизма с его отчетливым стремлением к идее народности. Космополитическое Просвещение XVIII века, апеллирующее к идеалу рациональной и абстрактной личности, лишенной исторических определений (натуралистический историзм), не смогло выработать идеи народа, нации как основополагающего субстрата истории. Романтизм, в особенности его германская разновидность, воспевая народность в ее связи с прошлым, историческими традициями, религией, создавал культурные условия для национального возрождения.

Так, идея Фихте об историческом образовании народа была в полной мере воспринята С.С. Уваровым. Фихте в «Речах к немецкой нации» (1808) рассматривает такие понятия, как «народ», «Отечество», «нация»; ставит вопрос: «Что такое любовь к Отечеству?». Он едва ли не первым в Европе пришел к идее, что подлинное национальное самоопределение народа достижимо лишь посредством образования и воспитания. Внимание к изучению национальной истории, постановка исторического образования в государственном масштабе станут определяющими для деятельности министра народного просвещения графа С.С. Уварова[184].

Никакая духовно богатая культурная форма или явление не могут развиться вне связи с идеей народа, материального носителя культурной жизни. Шевырев верно подметил эту идею: «В наше время народы становятся личностями, и каждый из них себе целью, а не средством для других»[185] (курсив мой. – В.Б.).

В России до начала XIX века идея народности как центре культурной жизни практически отсутствовала, ибо основным субъектом культурного творчества всегда оставалось дворянство и государство. Русское общество испытало культурный шок от «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина, который подобно Гомеру раскрыл эпические основы русской истории, развернул сознание европеизированного дворянского меньшинства, культурно оторванного от страны, подчас плохо говорящего по-русски, к историческому прошлому своего народа. Он заново открыл и интерпретировал современным языком человека Просвещения «отечественную традицию». «Без “Истории” Карамзина не было бы “Бориса Годунова” с центральным образом Пимена-летописца, воплощающего совесть народа, его идеал правды и упования на Божию справедливость и милость, живущие в русской душе. Не случайно литературные и исторические изыскания Карамзина охарактеризованы Пушкиным как нравственный подвиг личности, писательским трудом строящей национальную культуру, ее новую целостность, с опорой на духовный опыт прошлого»[186]. Карамзин едва ли не первым поставил вопрос о необходимости создания национальной школы.

Вторым фактом «культурного поворота» стало становление русской словесности. Среди образованной элиты резко вырос интерес к национальному языку и литературе. Апофеозом национального пробуждения стало «явление Пушкина».

Облечение народа в романтический ореол прошлого, традиции, истории не могло не привести к идеализации народа (что естественно и даже необходимо) для формирующегося национального сознания. Одновременно эта интеллектуальная процедура приводила и к другим последствиям. Образованный дворянин в России, вся российская аристократия в этот период, начиная с XVIII века, находилась в плену западноевропейской культуры, избранной Петром Великим в качестве образца и идеала. Сформированная им психология «ученичества» у Запада не могла не привести к негативному восприятию своей родины как средоточия отсталости. Такой подход неизбежно тормозил «органическое», естественное восприятие своего отечества как духовного феномена. Возникало гипертрофированное, преувеличенное представление о несопоставимости передовой Европы с отсталым миром России. «Культурный раскол» в интеллектуальной элите становился болезненным.

Проблему остроты национального самосознания очень хорошо отметил Мартин Малиа. «Действительно, после 1825 года культура стала сутью проблемы национализма для оппозиционного дворянства. Так как они были отчуждены от государства, им оставался только удел культуры, чтобы нести бремя как “национальности”, так и “индивидуальности”. Но ужасным было то, что Россия не имела собственной современной культуры: в плане просвещения она была абсолютно зависима от Франции и Германии»[187].

В этой связи необходимо отметить еще одно важное обстоятельство. Исторический опыт свидетельствует, что национальное самосознание (осознание своего народа в истории, осознание смысла бытия страны), как правило, консолидирует общество, благоприятствуя его развитию. Проблема в том, что формирование русского национального самосознания обернулось прямо противоположным эффектом: сознание элиты оказалось раздробленным на два непримиримых лагеря славянофилов и западников. Думается, причина этого состояла в том, что национальное самосознание не укоренилось в общественной жизни, не пронизало основную массу народа, а заняло нишу интеллектуального продукта верхов и правящей бюрократии.

К тому же значительная часть российского дворянства, в силу своего социального и культурного положения оставалась чуждой народной жизни, упиваясь европейской жизнью, интеллектуальной культурой и т. д. Культурный нигилизм европейски образованного барства в России, а затем и дворянской интеллигенции был исторически обусловлен и детерминирован.

Определенная пассивность русской Церкви и православного населения, взращенного на представлениях о божественной предопределенности жизни, не давала возможности активного воздействия Церкви на русское общество. В целом образованные слои российского барства воспринимали религию отцов либо формально, либо негативно. Секуляризм главенствовал в сознании российского дворянства. Проблема становления национального (а не государственного!) сознания становилась болезненной темой.

* * *

Одним из крупных представителей славянофильства, с которым общался Герцен, был Иван Васильевич Киреевский, яркая, глубокая личность. Каков был диалог между ними? Насколько Герцен понимал Киреевского, саму природу славянофильства? Эти вопросы далеко не праздные, они помогают понять, как Герцен отвечал на идейные вызовы современности.

Иван Киреевский едва ли не первый философ, сформулировавший русскую национальную идею. «В то время, как другие мыслящие русские люди уклонялись от русской почвы в своих философско-исторических обобщениях (Чаадаев) или опускали в них некоторые важные стороны русской истории (кн. В. Одоевский), Киреевский в поисках основных начал русской жизни еще очень рано определил эти начала и притом определил полно… Киреевский шел впереди многих других в философии русского самосознания, хотя и много было в русской жизни явлений, идейно близких Киреевскому… Среди самих славянофилов Киреевский является и хронологически, и идейно главою школы»[188].

Герцен много писал о Киреевском. Коснемся его оценок, тем более что он был хорошо знаком лично со славянофилами, часто бывал в доме Елагиных. Наибольшей популярностью в Москве пользовался салон Авдотьи Петровны Елагиной, матери Ивана Киреевского. Салон Елагиной был интеллектуальным средоточием московской интеллигенции, ее духовным центром, соединявшим все живое, думающее, мыслящее. В Дневнике от 23 ноября 1842 года Герцен отмечал: «Был на днях у Елагиной – матери если не Гракхов[189], то Киреевских. Видел второго Киреевского[190]. Мать чрезвычайно умная женщина, без цитат, просто и свободно. Она грустит о славянобесии сыновей»[191].

Поражает нескрываемая ненависть Герцена к этому течению – для интеллектуала это малообъяснимо. «Вчера провел вечер у Елагиной. Были оба Киреевские, Дмитриев и вздор»[192]. «Вздор», – так он описывает атмосферу встречи!

Ивана Киреевского Герцен выделяет. «Иван Киреевский, конечно, замечательный человек; он фанатик своего убеждения так, как Белинский своего. Таких людей нельзя не уважать, хотя бы с ними и был диаметрально противоположен в воззрении; ненавистны те люди, которые не умеют резко стоять в своей экстреме, которые хитро отступают, боятся высказаться, стыдятся своего убеждения и остаются при нем. Киреевский coeur et âme <отстаивает> свое убеждение, он нетерпящ, он грубо и дерзко возражает, верно своим началам и, разумеется, односторонне. Человек этот глубоко перестрадал вопрос о современности Руси, слезами и кровью окупил разрешение – разрешение нелепое, однако не так отвратительное, как квиетический оптимизм Аксакова. Он верит в славянский мир – но знает гнусность настоящего. Он страдает – и знает, что страдает, и хочет страдать, не считая вправе снять крест тяжелый и черный, положенный фатумом на него. Таков он показался мне. Натура сильная и держащаяся всегда в какой-то экзальтации, которая, полагаю, должна быть неразрывна с фанатической односторонностью, в таких убеждениях страсти участвуют наравне с разумом, а страсти не дают величавого спокойствия мысли»[193].

Как видно из текста, для Герцена Киреевский – «односторонняя личность», экзальтированная и страстная, «фанатик своего убеждения». Он признает принципиальность Киреевского, способность отстаивать свои убеждения. Упреком звучит грубость Герцена, обвинение в «славянобесии». 5 апреля 1843 года – снова обращение к Киреевскому. Вновь философский спор с Герценом.

«Длинный разговор о философии с Ив. Киреевским. Глубокая, сильная, энергическая до фанатизма личность. Наука, по его мнению, – чистый формализм, самое мышление – способность формальная, оттого огромная сторона истины, ее субстанциальность, является в науке только формально и, след., абстрактно, не истинно или бедно истинно. Философия не может решить свою задачу, не достигнет примирения и истины, потому что ее путь недостаточен etc., etc. Слово есть также формальное выражение, не исчерпывающее то, что хочешь сказать, а передающее односторонне. Конечно, наука par droit de naissanse[194] абстрактна и, пожалуй, формальна; но в полном развитии своем ее формализм – диалектическое развитие, составляющее органическое тело истины, ее форму – но такую, в которую утянуто само содержание… философия каждой эпохи есть фактический, исторический мир той эпохи, схваченный в мышлении. Переходя себя, она переходит необходимо в новый положительный мир, уничтожив все незыблемо твердое старого. А Киреевский хочет спасения старого во имя несостоятельности науки. Так легко критика не засыпает»[195].

Касаясь существа спора, нельзя не отметить глубины критики Киреевским возможностей науки познавать жизнь, ограниченности формально-логических процедур познания жизни. В рационализме западного человека Киреевский справедливо видел ущербность и односторонность такого познания жизни, понимание ограниченности слова как выражения жизненных явлений. Любопытно, что, по существу, на этот тезис Киреевского Герцен никак не отреагировал.

Фраза Герцена о том, что «Киреевский хочет спасения старого во имя несостоятельности науки», прямо противоположна философии истории основателя славянофильства. Откровенное передергивание (или скорее непонимание) мысли Киреевского убеждает Герцена в том, что основоположник славянофильства желает «спасения старого мира». Ни в одной работе Киреевского как мыслителя не найти идей, призывов к возврату в прошлое или спасения прошлого. Для такого крупного ума, как Киреевский, такая постановка вопроса была бы абсурдной. Весь дух философии Киреевского – это понимание самобытности и реабилитация других, помимо науки, форм познания. Как видно из оценок Герцена, он не принимал само мировоззрение славянофилов, ругательно обвиняя их в «славянобесии».

Из биографии Герцена видно, что он весьма часто общался с Киреевским, его привлекал богатый интеллектуальный мир этого человека. Но оценки Герценом Ивана Киреевского поражают однобокостью, бескомпромиссным отбрасыванием самих идей славянофильства. Герцен даже не пытается разглядеть в славянофильстве элементы истины, разумного содержания. Некритичная вера в интеллектуальное превосходство Запада в устах Герцена была тем более абсурдна, когда сам Герцен в тот период времени еще не был воочию знаком с европейским миром, в то время как «фанатик славянобесия» Киреевский успел посетить Европу, познакомиться с великими творцами западной науки, вынеся свое, продуманное и прочувствованное отношение к Европе[196].

Основной водораздел Герцена и славянофильства проявлялся прежде всего в религиозном вопросе. Для него неприемлема сама философия истории, основанная на религиозном призвании русского народа.

26 октября состоялся разговор с П.В. Киреевским, мировоззрение которого не было лишено поэзии, хотя и отличалось определенной односторонностью религиозности. «Религиозное воззрение имеет необходимо долю ложную, но их воззрение есть еще частно религиозное, именно греко-российское христианство, они отвергают все западное христианство; история как движение человечества к освобождению и себя к познанию, к сознательному деянию для них не существует, их взгляд на историю приближается к взгляду скептицизма и материализма с противоположной стороны… Они принимают за истинную церковь, за единую дверь к благодати, остальное все нечестиво, сбилось с дороги etc. …Оттого, что Руси общечеловеческое начали прививать неестественно, насильственно, они ополчились против общечеловеческой цивилизации Европы, считая ее одним блеском, пустым и ложным. Присутствуя при прививке форм, они проглядели, что долго на родной почве в этих формах обитала прекрасная сущность. В одном французском водевиле кто-то кричит: “Ma voiture, ma voiture, 50 fr. pour ma voiture!”[197] В переложении на русские нравы того же водевиля актер кричит: “Карету, карету – или 50 палок”. Виноват ли европеизм! Да, нам тяжело от этого искусственного периода. А зачем же мы представляли несколько веков стоячее болото?»[198]

Таким образом, славянофилы для Герцена – апологеты «стоячего болота», исторической отсталости России.

К началу 1840-х годов отношение Герцена к славянофильству стало еще более непримиримым и еще более искаженным. Не в последнюю очередь это было и реакцией на политику правительства Николая I, взявшего курс на строительство консервативно-охранительной империи. В славянофилах Герцен усматривал идейных сторонников власти, грубо упрощая действительность. В Дневнике от 6 ноября 1842 года Герцен писал: «Славянофильство приносит ежедневно пышные плоды, открытая ненависть к Западу есть открытая ненависть ко всему процессу развития рода человеческого, ибо Запад, как преемник древнего мира, как результат всего движения и всех движений, – все прошлое и настоящее человечество (ибо не арифметическая цифра, счет племен или людей – человечество). Or donc вместе с ненавистью и пренебрежением к Западу – ненависть и пренебрежение к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации. Таким образом, славянофилы само собою становятся со стороны правительства и на этом не останавливаются, идут далее»[199].

«Ненависть и пренебрежение к свободе мысли», «ко всем гарантиям» – сильно сказано Герценом! Но соответствовали ли такие филиппики разгоряченного сознания правде?

Среди идейных оппонентов Герцен высоко оценивал Алексея Хомякова, спор с которым приобрел характер интеллектуального соревнования. В Дневнике от 21 ноября он писал: «Вчера продолжительный спор у меня с Хомяковым о современной философии. Удивительный дар логической фасцинации, быстрота соображения, память чрезвычайная, объем пониманья широк, верен себе, не теряет ни на минуту arrière-pensée[200], к которой идет. Необыкновенная способность. Я рад был этому спору, я мог некоторым образом изведать силы свои, с таким бойцом помериться стоит всякого ученья, и мы разошлись, каждый при своем, не уступивши йоты»[201].

Словом, Герцен видел в славянофилах достойных и сильных противников, но их мировоззрение было ему чуждо во всей полноте. И главным, ключевым и самым ненавистным элементом славянофильства, как видно из публицистики Герцена, было именно православие. Подчеркнем, что этот элемент является системообразующим, конструирующим всю модель славянофильства.

Одним из важных аспектов отношений Герцена и славянофилов является вопрос о влиянии славянофилов на герценовскую концепцию народничества. Этой проблемой в свое время озаботился В.Я. Богучарский[202], а затем и С.С. Дмитриев[203]. В этой связи имеет смысл обратиться к некоторым герценовским идеям о теории общины в 1840-е годы. В частности, Н.М. Пирумова пишет о заимствовании Герценом идеи общины «отчасти у Гакстгаузена»[204], но в основном у славянофилов[205].

Вместе с тем обстоятельства (и даже факт) беседы с Гакстгаузеном отнюдь не свидетельствуют о заимствовании идеи общины. Приведем запись в Дневнике от 13 мая 1843 года: «Барон Якстгаузен и Козегартен – путешественники из Пруссии, занимающиеся исследованиями славянских племен и в особенности бытом и состоянием крестьян в Европе. Я имел случай говорить с Якстгаузеном; меня удивил ясный взгляд на быт наших мужиков, на помещичью власть, земскую полицию и управление вообще. Он находит важным элементом, сохранившимся из глубокой древности, общинность, его-то надобно развивать сообразно требованиям времени etc.; индивидуальное освобождение с землею и без земли он не считает полезным, оно противопоставляет единичную, слабую семью всем страшным притеснениям земской полиции, das Beamtenwesen ist gräßlich in Rußland…[206] Состояние общины NN зависит от того, что помещик ее богат или беден, служит или не служит, живет в Петербурге или в деревне, управляет сам или приказчиком. Вот это-то и есть жалкая и беспорядочная случайность, подавляющая собою развитие»[207].

Неделей позже, 20 мая, Герцен уже говорит об общине как об интеллектуальном продукте славянофилов, но скорее в отрицательном смысле. Ничего позитивного в отношении общины даже в славянофильском смысле здесь не говорится.

«Наши славянофилы толкуют об общинном начале, о том, что у нас нет пролетариев, о разделе полей – все это хорошие зародыши, и долею они основаны на неразвитости… Мудрено ли, что у нашего крестьянина не развилось право собственности в смысле личного владения, когда его полоса не его полоса, когда даже его жена, дочь, сын – не его? Какая собственность у раба; он хуже пролетария – он res, орудие для обрабатывания полей (курсив мой. – В.Б.). Барин не может убить его – так же, как не мог при Петре в известных местах срубить дуб, – дайте ему права суда, тогда только он будет человеком. Двенадцать миллионов людей hors la loi Carmen horrendum»[208].

М. Малиа также отмечает: «Достоверно можно утверждать, что идею о социалистическом характере общины Герцен услышал не от Гакстгаузена, а от славянофилов»[209].

В целом знакомство Герцена с общинными идеями в это время не имело для него какого-либо существенного значения. Можно согласиться с М. Малиа, что тогда Герцен видел в славянофилах лишь «обскурантов» и никакого социалистического элемента в мировоззрении Герцена в это время не присутствовало[210].

Каким тогда было его мировоззрение? Записи в Дневнике наглядно свидетельствуют о ценностных идеалах Герцена.

Во-первых, он является убежденным сторонником идеалов Французской революции, выдвинувшей идею права, ограничивающую «самодержавную власть деспота». Прославляя необходимость социального переворота в духе Гизо, в Дневнике от 23 мая Герцен отмечает, что «Франции принадлежит великая инициатива этого переворота. Она ему положила начало Конвентом. Болезненно достигает она до осуществления. Достигнет ли, когда? – Все равно человечество ей не забудет первый шаг. Удивляюсь, как славянобеснующиеся не понимают истории, не понимают европейского развития, это помешательство. Славяне в будущем, вероятно, призваны ко многому, но что же они сделали в прошедшем со своим стоячим православием и чуждостью от всего человеческого?»[211] (курсив мой. – В.Б.).

Путь к свободе он прослеживает со времен Реформации и достигшего своего венца в Английской революции. Ссылаясь на работы Гизо, Герцен констатировал 4 июля “Révolution d’Angleterre. Charles I” par Guizot. Для того, чтоб дойти до вселенского переворота конца XVIII столетия, надобно было испытать частные эманципационные перевороты. Реформация торжественно заключается английской революцией. Она далеко от всеобъемлющего характера французской, она боится инициативы, старается каждому требованию придать историческую основу, она предъявляет только такие права, на которые она имеет исторические антецеденты, она двигается вперед, но спиною – беспрестанно смотря на прошедшее и боясь, особенно в первую половину, сознаться, что идет по вовсе не разработанной земле и новой. Между тем все вопросы первой важности обсуживаются с трибуны и в брошюрах. Республиканское устройство пресвитерианской церкви, разноголосица независимых, нижний парламент, в глазах народа захватывающий власть, внедряют великие идеи о праве народа, о самодержавии народа; массы воспитываются… В Англии, как тут, так и до наших дней, удивляет нас, привыкнувших к военно-восточному деспотизму, глубокое, твердое, величаво-спокойное сознание прав своих и прав благородства, достоинства человека вообще»[212].

Во-вторых, Герцен считает Россию «царством несвободы» – в России «права свободно разумной личности, признанные в Европе, у нас отвергнуты, даже мы не уважаем и ту законность, которая дается нашим сводом»[213].

Герцен яростно нападает на теорию «официальной народности», видя в ее реализации противоположные Европе ценности.

«Расстояние наше с Европой во всем неизмеримо. В Европе самодержавие было болезнь одного века, от которой сама власть тотчас стремилась отречься (скрывая цель под личиною общественной пользы), у нас в заключение всей истории нашей, не имевшей никакого знамени, в XIX веке водрузили хоругвь, на которой просто и ясно говорится, что цель наша, слово эпохи – самодержавие. Народ – только поддержка самодержавия»[214]. При этом Герцен приветствует всякую борьбу против Российского государства. В Дневнике 25 сентября он пишет: «Новость об покушении в Польше и другая в “Journal des Débats” об арестовании 3000 человек. Мученическая страна, опять следственные комиссии, опять каторга, Сибирь. – Грустно, тяжело грустно. Страшное время, и ничего впереди. Конечно, пройдут века…»[215].

Видение российской действительности особенно концентрированно Герцен выразил в своей оценке книги Астольфа де Кюстина: «Пробежал IV том Кюстина. Без сомнения, это самая занимательная и умная книга, писанная о России иностранцем. Есть ошибки, много поверхностного, но есть истинный талант путешественника, наблюдателя, глубокий взгляд, умеющий ловить на лету, умеющий по нескольким образчикам догадаться о массе». По мнению писателя, де Кюстину лучше всего удалось уловить искусственность жизни, «европейский фасад» империи, «беспредельную власть и ничтожность личности перед нею»[216].

«Тягостно влияние этой книги на русского, голова склоняется к груди, и руки опускаются; и тягостно оттого, что чувствуешь страшную правду, и досадно, что чужой дотронулся до больного места, и миришься с ним за многое, и более всего за любовь к народу», – подытоживает Герцен[217].

«Читал 1 том Кюстина. Книга эта действует на меня, как пытка, как камень, приваленный к груди; я не смотрю на его промахи, основа воззрения верна, и это страшное общество, и эта страна – Россия (курсив мой. – В.Б.). Его взгляд оскорбительно много видит… Славянофилы, веря в мечтаемую будущность, хотя и понимают настоящее, но, радуясь будущему, мирятся с ним. Их счастие!»[218]

В этих оценках поражает абсолютно непримиримое отрицание всех начал русской жизни, доведенная до крайности и односторонности предвзятость к России. В работе Герцена, если учитывать его неудачный жизненный путь и вытекавшую из него обиду на власть, нельзя искать объективности, считая его историческую концепцию сколько-нибудь отвечающую научности. Византизм, православное христианство вызывают у Герцена неприятие, как и славянофильские идеи о религиозно-спасительной миссии славянства. Полемизируя с Самариным, ведя «длинный презанимательный разговор», он отмечает: «…они говорят, что плод европейской жизни созреет в славянском мире, что Европа, достигнув науки, негации существующего, наконец, провидения будущего в вопросах социализма и коммунизма, совершила свое и что славянский мир – почва симпатического, органического развития будущего. Это мысль не токмо их, но и западных славян, например, Мицкевича, но у наших важное различие. У них славянизм неразделен с греческой религией. Церковь одна, это наша церковь; они ждут, что католицизм и протестантизм равно признают истинность ее, и это самая отчаянная гипотеза из всех. Такое созерцание будущего, без сомнения, религия, и может дойти до фанатизма»[219].

Оспаривая славянофильский мессианский проект, Герцен считает противником прогресса прежде всего восточную церковь.

«Восточная церковь, – скажут теперь, когда католицизм изжил свои формы, – явится, как высшая религиозная форма, и с ней сочетаются идеи социализма и коммунизма. Да на чем же это основано?… Человечество не может определиться в религиозном отношении византизмом, потому что византизм не может удовлетворить развитию самомышления, возникшего на развалинах католицизма; добросовестно никто не может сказать, чтоб была адекватность между учением восточной церкви и требованиями духа времени. Человечество перешло ее, и так для нее времени полного развития не было, теперь поздно, тогда рано. Мудрено ли после этого, что вся ее жизнь выражает недействительность ее?»[220]

* * *

Рассматривая социально-политические идеи Герцена начала 1840-х годов нетрудно заметить, что он выступает перед нами в качестве бескомпромиссного западника, убежденного в преимуществах западной цивилизации. Основы ценностного мира Запада, по мнению Герцена, заложили принципы Французской революции, подготовленной всей историей западного мира с его идеями свободы, самоценности личности и законности. Эти идеи, несомненно, могут быть трактуемы как либерально-западнические.

Любопытен и тот факт, что Герцен знал Запад «книжно», отвлеченно, не имел опыта пребывания в Европе в отличие от критикуемых им славянофилов.

Отношение к славянофильству Герцен демонстрировал поистине враждебное – главное в нем неприятие Православия! К тому же славянофильство как философско-историческая система в полной мере не могло быть усвоено Герценом по причине игнорирования религии как смыслообразующего центра этой концепции. Когда говорят о славянофильских заимствованиях Герцена, надо учитывать, что он в силу своего образования и воспитания не усвоил и не понял у славянофилов главного. По его мнению, византийское православие было мертвой религией в отличие от менявшегося католицизма. Здесь, видимо, сказывались и его юношеский опыт восприятия веры (точнее, полное его отсутствие), и поддержка Церковью самодержавия. Корень всему – это секуляризм и западничество Герцена.

Знакомство с публицистикой Герцена 1830–1840-х годов показывает, что Герцен в целом придерживался либерально-западнического мировоззрения с сильным анархистским компонентом, порожденным как условиями его жизни, так и психологическими чертами, особенностями его характера.

Глава 2

«Весна народов» в свете самосознания

Париж не стоит мессы! «Жизнь обманула, история обманула…»

Отправившись из России на Запад, Герцен стремился к своей мечте, знакомство с которой оказалось драматически разочаровывающим. Принято считать, что Герцен разочаровался в Западе по причине крушения своих политических надежд. Это суждение верно лишь отчасти. Знакомство с Западом привело к разрушению идеализированной картины, к утрате эстетической привлекательности западного человека: Герцена поразила и даже обескуражила его посредственная мещанская культура.

Герцен с семьей приезжает в Париж 25 марта 1847 года и останавливается в Hôtel du Rhin на Вандомской площади. Здесь он нашел своих друзей – Адольфа Рейхеля, Николая Сазонова, Павла Анненкова. Герцен у П.В. Анненкова в его квартире на ул. Комартен, 41 подробно расспрашивал об «условиях, образе жизни и привычках новой своей резиденции»[221]. Но уже в апреле он делится своими эмоциями с М.С. Щепкиным, знакомит его с впечатлениями о театральной жизни парижан. Его поразило обилие театров города. «Сцена служит ответом, пополнением толпе зрителей, вы можете смело определить по пьесам господствующий класс в Париже, и наоборот. Господствующее большинство принадлежит здесь – мещанству, и мещанство ярко отражается во всей подробной пошлости своей в уличных романах и, по крайней мере, в 15 театрах… Я часто выходил из театра с Анненковым, подавленный грустью, и печально брел с ним с горя выпить бутылочку фрапе. Не говорю уж о жалкой толпе, которая может ежедневно смотреть всю эту дребедень, – а вот что страшно: какие таланты поглощены, испорчены, разменены на мелочь… удовлетворяя жажде одного смеха…»[222]

Герцен был впечатлен внешней пошлостью жителей, средними потребностями французского мещанина. Очень любопытную психологическую зарисовку делает Наталья Герцен в письме своей сестре Татьяне Астраковой. Ее ужаснули западные люди: «Шум, движение (не могу назвать это жизнью, даже деятельностью) невообразимые, на каждой точке города будто средоточие жизни (материальной), остановиться да посмотреть – в голове закружится. Учтивость – бесконечная, для вас все сделают из учтивости; пожалуй, и обманут и украдут из учтивости, ну, право, кажется, здесь умирают и родятся из учтивости; нам не по натуре что-то эта учтивость, мы люди дикие, простые, хотя и у нас ее довольно, да уж все не до такой возмутительной степени. А что касается до чувства… у… тронь поглубже, так ужаснешься, какая пустота, какая пустота!»[223] Формальная любезность пустоты потрясла Натали. Западная реальность с ее социальными контрастами и бездушием буржуазии стала фактом личного сознания Герцена. Однако самое страшное испытание чувствам и мысли было еще впереди.

Пребывание в Париже пришлось на «весну народов», европейскую революцию 1848 года. По существу, она стала проверкой философских и политических взглядов Герцена.

Михаил Гершензон, осмысливая роль Герцена как посредника между европейской и российской социал-демократией, отметил ряд черт этого политического события. Во-первых, бросалась в глаза «международность» революции, ее своеобразный интернационализм. Во-вторых, примечательность революции состояла в том, что в ней «оказались тесно переплетены интересы различных стран и народностей Франции и Италии, Италии и Австрии, Австрии и Пруссии, Польши и всех других»[224].

В ходе социально-политических процессов сформировалась интернациональная общность, сообщество революционеров, в среде которых в ходе как теоретических споров, так и политической практики выработался единый политический идеал. «Самым ходом борьбы… был выкован своего рода международно-демократический идеал, и его, как святыню, унесли в изгнание тысячеголовые разноязычные полчища эмигрантов, которые в 1849 году наводнили Швейцарию и потом Англию. Эта текучая община взыскующих свободы просуществовала лет десять-пятнадцать; и если мысль и чувство ее членов были с самого начала сильно окрашены интернационализмом, то совместная жизнь в эмиграции, это беспрестанное общение людей, принадлежащих к разным национальностям, развили эту тенденцию в них до крайней степени»[225].

Гершензон емко передал атмосферу времени: «…Атмосфера была до такой степени насыщена космополитизмом, что избегнуть его влияния было решительно невозможно…»[226]

Впечатляет уровень единства разнородных представителей различных политических сил. «Перед внешним миром эта разноплеменная эмиграция старается выступать как одно целое. Она имела и свое представительство: таков был Центральный европейский комитет в начале 50-х годов в Лондоне, состоявший из Мадзини, Арнольда Руге, Ледрю-Роллена, Кошута, Ворцеля и Братиано. Таков был Международный Комитет 1855 года там же и т. д. Эти комитеты выступали с манифестами, обращенными то к европейской демократии, то к обществу той или другой страны, устраивали митинги и банкеты международно-демократического характера»[227].

Распространение своих идей «сообщество» обеспечивало широкой сетью прессы, имевшей также космополитический характер. «Для служения делу всемирной свободы возникает ряд газет. Еще в 1848 году на деньги Ксаверия Браницкого основывается газета Lа Tribune des Peuples – “Международный монитер движения и прогресса”, и на первом редакционном ужине были представлены, по словам Герцена, все европейские нации “от Сицилии до кроатов”; другой такой же орган международной демократии, но уже на трех языках, основали в 1848 году в Женеве Струве и Гейнцен; в Voix du Peuple, который издавали в 1849–1850 гг. Прудон и Герцен, иностранный отдел носил заглавие: “Всеобщая политика – Солидарность народов”»[228].

В этом международном кругу Герцен провел семь лет (1849–1855), начав свою политическую карьеру сначала в Париже. Затем он перебрался в Швейцарию и в дальнейшем обосновался в Лондоне.

Вхождению Герцена в новый круг людей способствовал ряд факторов. Среди них широкая, поражающая собеседников образованность; общительность, которая проявлялась в том, что он «разговорится со всяким», соблюдая уважение к людям, имевшим зачастую противоположные мнения[229].

Его друзья отлично осознавали, что Герцен – «русский барин со средствами», что позволяло ему оказывать безвозмездную помощь «бедным соратникам» по борьбе. «Он и прямо поддерживал материально освободительное движение во Франции, в Италии: в 1849 году он дал 20 тыс. франков Прудону на издание газеты Voix du Peuple, в 1852 году – Мадзини на итальянское дело около 200 фунтов стерлингов и т. д.»[230]

Поражала собеседников и друзей способность Герцена к языкам. Однажды при обсуждении одного из вопросов он последовательно переходил с одного европейского языка на другой, разговаривал сряду по-русски, по-французски, по-английски, по-немецки, по-итальянски и по-испански.

Может быть, наиболее привлекательной стороной Герцена для европейских друзей являлся его бытовой демократизм. Так, в своей квартире на Елисейских полях, в центре Парижа он принимал без каких-либо рекомендаций. «Каждый день стол накрывался на двадцать приборов для бедняков, которые садились за него, быть может, потому, что у них не было средств пообедать в ресторане… Многие содержались исключительно на его счет; жены австрийских эмигрантов разрешились от бремени в его доме, потому что дома у них не было надлежащих удобств»[231].

Все эти качества, безусловно, способствовали росту авторитета Герцена в среде европейских революционеров 1848 года, придавали ему небывалый авторитет. «Отношения Герцена с революционерами Запада – это постоянный диалог, диспут, полемика, в ходе которой не только корректировалась идейно-политическая позиция самого русского мыслителя, но и осуществлялось его воздействие на воззрения некоторых политических деятелей стран Европы», – отмечал А.И. Володин[232].

Вместе с тем пребывание Герцена среди европейских друзей не было беспроблемным. Оторвавшись от России, оказавшись один, он столкнулся с распространенными на Западе стереотипами о России, если точнее сказать, – с атмосферой культурной и политической ненависти к России. Показательно, что даже наиболее просвещенные деятели культуры Европы, такие как историк Ж. Мишле, почти ничего не знали о России, их взгляды были поистине пещерными. Психологически это было очень трудно, и потому перед Герценом вставала задача «пробить стену» незнания западного общества о России и русском народе. «Миссию пробуждать людей Запада от тех страшных снов, в которых Россия виделась им страной белых снегов и белых медведей, поголовного рабства и всемогущих императоров-деспотов, Герцен добровольно принял на себя уже в самом начале своего пребывания за границей»[233]. Правда, успех этой миссии Герцена был неочевиден.

Свершившаяся революция 1848 года, июньские дни в Париже, которым был свидетель Герцен и его друзья, стали важным фактором так называемой духовной драмы, т. е. разочарования Герцена в прогрессивном характере западной цивилизации. Июньские дни для Герцена стали катастрофой сознания. «Июньские дни, дни, шедшие за ними, были ужасны, они положили черту в моей жизни… В ушах еще раздаются выстрелы, топот несущейся кавалерии, тяжелый, густой звук лафетных колес по мертвым улицам; в памяти мелькают отдельные подробности – раненый на носилках держит рукой бок и несколько капель крови течет по ней; омнибусы, наполненные трупами, пленные с связанными руками, пушки на place de la Bastille, лагерь y Porte St.-Denis, на Елисейских полях и мрачное ночное “Sentinelle, prenez garde à vous!” Какие тут описания, мозг слишком воспален, кровь слишком остра… Вечером 26 июня мы услышали, после победы “Насионаля” над Парижем, правильные залпы с небольшими расстановками… Мы все взглянули друг на друга, у всех лица были зеленые… “Ведь это расстреливают”, – сказали мы в один голос и отвернулись друг от друга. Я прижал лоб к стеклу окна. За такие минуты ненавидят десять лет, мстят всю жизнь… Буржуазия торжествовала»[234].

Февральская революция 1848 г. во Франции. «Разгром поста Шато д’Ор».

Картина Эжена Хагнауэра

Состояние Герцена было сродни смятению – идейные верования и привычная картина мира в одночасье перевернулись. «Внутри все было оскорблено, все опрокинуто, очевидные противоречия, хаос; снова ломка, снова ничего нет. Давно оконченные основы нравственного быта превращались опять в вопросы; факты сурово поднимались со всех сторон и опровергали их… Что же, наконец, все это – шутка? Все заветное, что мы любили, к чему стремились, чему жертвовали. Жизнь обманула, история обманула, обманула в свою пользу; ей нужны для закваски сумасшедшие, и дела нет, что с ними будет, когда они придут в себя, она их употребила – пусть доживают свой век и инвалидном доме»[235].

Крах «религиозной веры» в Запад Герцена очень точно подметил о. Сергий Булгаков. «Вера в Запад является вполне утопической и имеет все признаки религиозной веры. Запад как религиозная проблема – странное и дикое словосочетание, а между тем так дело действительно обстоит весь XIX век. Это хорошо понимал Герцен, который говорил, что “мы верим в Европу, как христиане верят в рай”. Расцвечивая свой идеал всеми красками непрерывно распаляемой фантазии, мы, конечно, составляли при этом представление о Европе заведомо фальшивое, заведомо неверное. И это выясняется при первом столкновении с Европой… С утопией, обращенной в будущее, можно спокойно прожить целый век, ибо утопичность известных представлений здесь нельзя установить непосредственно, она может выясниться только путем отвлеченного мышления. Утопию же, которая помещается в известном пункте пространства, проверить легко – стоит туда только съездить. Для Герцена достаточно было поездки за границу, чтобы сразу разочароваться в Западе»[236].

Запад (Франция, Германия), во всяком случае по итогам революции, утратил свою свободолюбивую социально-политическую привлекательность. Итоги революции, о которой грезили европейские умы и Герцен среди них, оказались обескураживающими. Ее результаты никак не отвечали тем идеалистическим надеждам на установление свободы и справедливости, о которой мечтал Герцен. Мечты разбились о политический цинизм, трусость лидеров революции. Это привело его к радикальному изменению в мироощущении; казалось, что рушится вся цивилизация.

Герцен воспринял «весну народов» как историческую катастрофу западного мира, как его цивилизационную обреченность. В письме к Николаю Огареву осенью он писал: «Цивилизация – по превосходству временная, как лучший цвет данного времени, цивилизация, переживающая себя, – это Византия в средних веках, это мамонт в Сибири после геологического переворота. Я убежден, что Европа не выпутается из современной борьбы на основаниях своей цивилизации, своей гражданственности. Дряхлое бессилие Франции очевидно – страна, лишенная образования, страна мещанства, утратившая все юное, поэтическое, все честное, наконец, – что она может сделать?.. Все мелко в ней, литература и художества, политика и образ жизни, все неизящно, – это признак смерти, – все смутно и жалко…»[237]

Преодоление «патологии» писатель увидел в необходимости уничтожить христианскую цивилизацию, ведь все существующие беды – ее отголоски, ее проявления. Европейско-христианская цивилизация – вот что тормозит становление подлинной демократии. «Мы присутствуем при великой драме, для того, чтоб ее видеть, надобно собрать все силы души – у кого нервы слабы, могут идти в поля, в леса. Драма это не более и не менее как разложение христиано-европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма и говорить нечего… Я решительно отвергаю всякую возможность выйти из современного импасса без истребления существующего (курсив мой. – В.Б.). Легко может быть, что демократическая партия (которая страшно усилилась после июньских дней в смысле чисто политическом, а не социальном) одолеет и истолчет в ступе весь ретроградный мир, но для того, чтоб вышло что-нибудь, надобно истолочь и их самих – да и выбросить куда-нибудь в море»[238].

Однако демократия не победила, она оказалась бессильной перед старым миром. В очерке «После Грозы» он пишет: «Я слушал гром, набат и не мог насмотреться на панораму Парижа, будто я с ним прощался; я страстно любил Париж в эту минуту; это была последняя дань великому городу – после июньских дней он мне опротивел»[239] (курсив мой. – В.Б.).

Это было разочарование в либерально-демократических свободах, которые попрало республиканское правительство генерала Кавеньяка, расстрелявшего народ. «Ну, что вы скажете, любезный князь Радецкий и сиятельнейший граф Паскевич-Эриванский? Вы не годитесь в помощники Каве-ньяку. Меттерних и все члены Третьего отделения собственной канцелярии – дети кротости, de bons enfants в сравнении с собранием осерчалых лавочников»[240]. Либеральная демократия в этих оценках ставится вровень с монархическими деятелями России, задавившими Венгерскую революцию. «Пора человеку потребовать к суду: республику, законодательство, представительство, все понятия о гражданине и его отношениях к другим и к государству… трехцветное знамя уступок слишком замарано, оно долго не просохнет от июньской крови»[241] (курсив мой. – В.Б.).

Революция не привела к появлению приемлемой политической формы, чаяния оказались тщетными, а сами политические идеалы пропитаны духом феодальной реакции. Таков идеал республики, который на самом деле явился лишь прикрытием, маскировкой старых отношений феодально-католического мира, который отнюдь не умер, а его дух ожил в республиканизме. «Республика – так, как они ее понимают, – отвлеченная и неудобоисполнимая мысль, плод теоретических дум, апотеоза существующего государственного порядка, преображение того, что есть; их республика – последняя мечта, поэтический бред старого мира…»[242]

Центром политический полемики Герцена в это время становится критика французской демократии, которая, по убеждению Герцена, оказалась исторически и политически несостоятельной. Во-первых, она отказалась от принципов Французской революции 1789 года. Все европейские формы несовместны с идеалами французского Просвещения – идеалами свободы, равенства и братства. «Государственные формы Франции и других европейских держав не совместны по внутреннему своему понятию ни с свободой, ни с равенством, ни с братством, всякое осуществление этих идей будет отрицанием современной европейской жизни, ее смертью. Никакая конституция, никакое правительство не в состоянии дать феодально-монархическим государствам истинной свободы и равенства – не разрушая дотла все феодальное и монархическое»[243]. То есть претензия Герцена в половинчатости, в компромиссах демократической революции, ибо ее миссия должна состоять в разрушении «дотла» старой Европы. Современное политическое устройство, созданное революцией, не защищает интересы рабочих, народ, оказавшийся на обочине «пира жизни». По убеждению Герцена, европейская цивилизация идет к революционному кризису, чревата революцией, поскольку эта цивилизация основана на власти меньшинства. «Наша цивилизация – цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочих… Как же этот мир устоит против социального переворота? во имя чего будет он себя отстаивать? – религия его ослабла, монархический принцип потерял авторитет; он поддерживается страхом и насилием; демократический принцип – рак, снедающий его изнутри»[244].

К тому же демократия не является созидательной силой, она не оправдала себя. Герцен категоричен в оценке демократии, которая, по его убеждению, является лишь средством разрушения, а не созидания. «Демократия – по преимуществу настоящее; это борьба, отрицание иерархии, общественной неправды, развившейся в прошедшем; очистительный огонь, который сожжет отжившие формы и, разумеется, потухнет, когда сжигаемое кончится. Демократия не может ничего создать, это не ее дело, она будет нелепостью после смерти последнего врага; демократы только знают (говоря словами Кромвеля), чего не хотят; чего они хотят, они не знают… В ней бездна аскетического романтизма, либерального идеализма; в ней страшная мощь разрушения… Но действительного творчества в демократии нет – и потому-то она не будущее»[245] (курсив мой. – В.Б.).

Размышляя о результатах революции, Герцен опирается на свою философию исторических возможностей. Он задается вопросом, от чего зависит социальный переворот. По его мнению, то, что существует в действительности, является властью буржуазии, «полуосвобождением». «Что можно было сделать – сделано; развитие среднего сословия, конституционный порядок дел – не что иное, как промежуточная форма, связующая мир феодально-монархический с социально-республиканским. Буржуазия именно представляет это полуосвобождение, эту дерзкую нападку на прошедшее с желанием унаследовать его власть. Она работала для себя – и была права. Человек серьезно делает что-нибудь только тогда, когда делает для себя»[246].

«Я убежден, что на тех революционных путях, какими мы шли до сих пор, можно лишь ускорить полное торжество деспотизма. Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу: стой! – начнем с того, чтобы освободить самих себя, не будем тратить сил на пережевыванье высоких подвигов парламента или палаты депутатов, займемся чем-нибудь другим, а не этими дрязгами между мертвецами (которые отлично могут сами хоронить друг друга, как сказано в Писании). Почему я начал говорить? – Потому что (мне) казалось, что мне есть что сказать… Я уходил, унося с собой глубокую скорбь, я отстранился, сохраняя преданность делу»[247].

Итак, иллюзии разрушены – революция себя не оправдала!

Путь к политическому реализму у Герцена был сложным, он в определенной мере корреспондировался с идеями того революционного клуба, в который он вступил. Важно было понять, почему «весна народов» с ее мощным демократическим зарядом не оправдала надежд людей. С другой стороны, политическая практика, революционные бои на улицах Парижа утвердили Герцена в мысли, что исторический процесс нелинеен, сложен и непредсказуем. Во многом это понимание пришло в результате общения со своими идейными «друзьями» – Мадзини, Прудоном и др. Герцен открыто заявляет свое кредо в анархистском духе в письме к Дж. Мадзини: «С 13 до 38 лет я служил одной идее, был под одним знаменем: война против всякой власти, против всякой неволи, во имя безусловной независимости лица. Я буду продолжать эту маленькую партизанскую войну, как настоящий казак, “auf eigene Faust”, как говорят немцы, связанный с великой революционной армией, но не вступая в правильные кадры ее, пока она совсем не преобразуется, т. е. не станет вполне революционной»[248] (курсив мой. – В.Б.).

Джузеппе Мадзини, лидер национально-освободительного движения Италии

На Герцена, без сомнения, сильное влияние оказал Пьер Жозеф Прудон. Не будет преувеличением сказать, что советская историография прошла мимо этой личности, оказавшей серьезное влияние на русскую общественную мысль от Герцена до Л. Толстого. Вместе с тем Герцен начинал свою практическую деятельность именно с Прудоном. В своих письмах он называет французского социалиста «Учителем».

Пьер Жозеф Прудон, французский демократ, «учитель» Герцена

Однако эта «загадочная оценка» Прудона так и не нашла своего объяснения. Единственный из постсоветских историков В.Ф. Антонов кратко наметил линии влияния Прудона на Герцена.

«В 1850 г. появилась книга Прудона “Исповедь революционера”, в которой доказывалась первостепенная важность “социального”, т. е. экономического, а не политического переворота. С этой идеей Герцен в 1847 году приехал в Европу. Опыт революции 1848 года еще более укрепил его в ней. В принципе обнаружилось сходство взглядов. Главное, что было воспринято Герценом у Прудона, – это его учение о власти. Прудона называли “отцом федерализма”, противником государства и, стало быть, глашатаем анархизма в социалистическом движении. В книге “С того берега” Герцен с сочувствием говорил о том времени (1848), когда Прудон вел борьбу с республиканцами и нерешительными социалистами, которые “испугались его атеизма и его анархии… не могли понять, как можно быть свободным без государства, без демократического правления…”

Им казались безнравственными его слова о том, что “республика для людей, а не лица для республики”. И значительно позже, в 1867 году, полемизируя с И.С. Аксаковым и отстаивая в этой полемике свободу и независимость Польши, Герцен в доказательство своей правоты обращался именно к Прудону и его идее федерализма… Был еще один вопрос, по которому Герцен резко расходился со своим другом. Это вопрос о семье… Понятия его о семейных отношениях Герцен называл грубыми и реакционными»[249].

В другом месте В.Ф. Антонов приводит высокие оценки Прудона Герценом. «Более того, Герцен полагал, что вообще с Прудона начинается “новый ряд французских мыслителей”. Он сравнивал его (“такой же поэт диалектики”) с Гегелем, только в отличие от последнего Прудон, продолжал Герцен, не держится на покойной выси научного достижения, а «втолкнут в сумятицу народных волнений, в рукопашный бой партий…» Силу его Герцен видел не в созидании, а в разрушительной критике старого строя – он «по преимуществу контроверсист социальных вопросов»[250].

По мнению В.Ф. Антонова, Прудон оказал влияние на Герцена только посредством идеи федерализма, во всем остальном они полемизировали. Но тогда логично возникает вопрос о точках соприкосновения, о единстве воззрений, о причине такой высокой оценки Прудона Герценом.

Сходные негативные оценки можно наблюдать у Л.Р. Ланского, отмечавшего, что «основы мировоззрения их не совпадали. Прудон был убежденным противником классовой борьбы и стоял за соглашение с буржуазией, в то время как Герцен являлся непримиримым врагом буржуазии и капиталистического строя. «Средневековые взгляды» Прудона на женщину и семью, высказанные в его книге “De lajustice dans la révolution et dans l’Eglise”[251] (1858), благожелательная позиция по отношению к Австрии и поддержка царского правительства в антипольской политике привели к заметному ослаблению его связей с Герценом. Герцен перестал видеть в Прудоне вождя революционной Европы, своего единомышленника, и даже заклеймил в “Колоколе” “ужасное бесчеловечие” Прудона, упрекающего Польшу в том, что она “не хочет умирать”. Правда, в некрологе, появившемся в 1865 году в “Колоколе”, Герцен назвал Прудона своим “покойным учителем”»[252].

Ланской между тем отметил еще важную деталь. «В жизни Прудона Герцен занимал явно второстепенное место; в его письмах и записных книжках упоминаний о Герцене очень немного, и они, как правило, малозначительны»[253]. Тем не менее именно с Прудоном Герцен делился сокровенными мировоззренческими вопросами и исканиями. «За время, прошедшее после личного несчастья, потерпел крушение целый мир. Его гибель была предвидена. Вы сказали ему два года назад: “Не Каталина стоит у ваших ворот, а смерть”, – писал он Прудону[254]. Он, как и Прудон, констатировал смерть «старого буржуазного мира», который знаменует наступление нового деспотизма. «Мы не принадлежим прошлому, которое рушится, мы принадлежим будущему… Царство либеральной, цивилизованной, фрондирующей буржуазии прошло. Она продала все, чтобы спасти свои деньги; за эту симонию она заслуживает, чтобы с ней обращались как с неграми, как с русскими. Она боялась чрезмерной свободы – ну что же – она получит чрезмерный деспотизм»[255].

В этом разочаровании итогами революции взгляды А.И. Герцена и П.-Ж. Прудона совпадали, что справедливо отмечено Айлин Келли[256].

Герцен без сомнения боготворил Прудона, что совсем не вяжется с характерным герценовским скептицизмом и иронией. Тем не менее он отмечал: «Ваш труд был безмерен, вы все сделали, чтобы предупредить об опасности, вы наметили средства спасения, пути перехода, органические решения, указали на необходимость социальной морфологии, громко требовавшей новых форм. Весь цивилизованный мир, от Нью-Йорка до Москвы, восхищался вами»[257], – писал публицист. Для Герцена важен вклад Прудона в «социальную морфологию», социальную эмансипацию, а не в политические паллиативы.

Оспаривая тезис о несходстве мировоззрений Прудона и Герцена, А. Келли пишет: «Именно сочинения Прудона и его деятельность в 1848–1849 гг. оказали преобладающее влияние на отношение Герцена ко Второй республике и на формирование нового герценовского политического реализма. Влияние это было столь сильным, что в отдельные минуты основатель русского социализма, можно сказать, вообще смотрел на революцию 1848 года глазами отца французского анархизма»[258]. Во многом сходились воедино оба мыслителя в историософских вопросах.

Прудон, рассматривая историю как «перманентную революцию», завершившую только свою политическую стадию, полагал, что революция должна быть направлена к социальной трансформации Франции, к социальному освобождению. По Прудону, нельзя было противопоставлять Республику как политический феномен гражданскому освобождению[259]. Сходным образом размышлял и Герцен, полагая, что современная Республика, отягощенная монархическими традициями, лишь переходная ступень к республике социальной.

Эта трактовка действительности как процесса непрерывного освобождения вытекала из понимания обоими мыслителями природы самого человека. По мнению Прудона, несовершенство имманентно человеческому обществу. «Мнимая развращенность общества – не что иное, как развращенность человека». Конфликт между эгоизмом и альтруизмом не стадия в движении к идеальному обществу, а вечная борьба двух фундаментальных человеческих побуждений. Прогресс заключается в бесконечных усилиях по примирению этих побуждений посредством поддержания динамического равновесия между принципами соревнования и сотрудничества. По мнению Прудона, верить, что братство и самопожертвование являются достаточной основой для общественного единства, – значит идти против исторического опыта: социальные мыслители, утверждающие, что люди добровольно откажут себе в чем-либо «ради абстракции под названием “общество”, повинны в “опасном лицемерии”»[260].

Высокая оценка Герценом Прудона состояла в том, что он ставил французского мыслителя на одну доску с Гегелем. «Я обязан вам больше, чем вы думаете. Гегель и вы – вот кто наполовину определил мое философское развитие. Я был бы счастлив, если бы мог работать с вами и быть вам полезным», – писал Герцен[261]. Прудон подобно Гегелю демистифицировал мир, освободил его от призраков и кумиров, от «сентиментальной апотеозы человечества»[262].

Нельзя не согласиться с мнением А. Келли, что из таких посылок вытекала принципиально важная установка – любая идеализация народа, неразвитость в нем индивидуального сознания могут привести к «новому варварству».

«Герцен боялся “нового варварства” коммунизма. “Как и Дж. С. Милль, пришел к мнению, что основной угрозой индивидуальной свободе на Западе является власть большинства над меньшинством в массовых демократиях.

При этом Герцен продолжал настаивать, что республиканский идеал – это тупик”»[263].

Как результат, это переосмысление работы с народом, это движение к духу реформаторства, а не революции. «Как и Прудон (который также отмечал, что массы равнодушны к ценности индивидуальной свободы), Герцен верил, что в этих обстоятельствах борьба за свободу требовала качеств, которые обычно не считались добродетелями революционера: веры в постепенность социальных преобразований и силы убеждения, а также способности к компромиссу. Герцен подчеркивал, что его единомышленники, даже когда они политически бессильны, могут содействовать делу свободы, разоблачая иллюзии своего времени: такое разрушение “расчищает почву, а это уже созидание; оно устраняет многие обманы, а это уже правда”»[264].

Исследование Келли наглядно показывает, что Прудон и Герцен сходным образом оценивали реалии европейской жизни, демонстрировали разочарование в либеральной демократии Запада. В их взглядах на природу человека не было неоправданного оптимизма, веры в некое совершенное общество. В герценовском видении перспектив коммунистического движения, основанного на идеализации масс, также ощутим значительный скепсис. Духовная автономия и ценности свободы для Герцена оказываются значимее мифологии демократического и социального движения.

Разочарованность в Западе не могла не отразиться на направленности идейных исканий, целью которых стало формулирование концепции русского социализма.

Интерес к философии Прудона, представления о невозможности сконструировать совершенный социальный идеал, вера в постепенность преобразований – все это формировало из Герцена мыслителя-реформиста. Сама апологетика свободы, понимаемой как высшая ценность истории, не могла не привести к критическому и скептическому отношению к любым мистификациям, в том числе социалистическим. Стремление к свободе для Герцена становилась альфой и омегой всего его интеллектуального и политического бытия. При этом герценовские тексты допускали и иные пути социальной реконструкции – революцию!

Концепция «Русского социализма». Демократический миф или программа действий?

С признанием ошибочности западного исторического пути Герцен допускал возможность крестьянской революции в России. В письме к Мадзини (1850 г.) он делился своими признаниями о смысле его жизни. «Я не верю ни в какую революцию в России, кроме крестьянской. Тот, кто сумеет объединить раскольников и крестьян, как Пугачев уральских казаков, поразит насмерть ледяной петербургский деспотизм (курсив мой. – В.Б.). Простите мне и мою откровенность, и длину этой откровенности и не переставайте ни любить меня, ни считать среди преданных вам людей, но преданных также и своим убеждениям»[265].

Из письма хорошо виден анархистский смысл борьбы Герцена (война против всякой власти, против всякой неволи, во имя безусловной «независимости лица»!) и надежда на «крестьянскую революцию», в которой крестьянство еще не объединено и разобщено. По существу, речь идет о потенциале революции, ее желаемой возможности, а не о каком-то реальном политическом факте. Герцен, анархист-революционер, только грезит о «революционной армии», еще не ставшей таковой.

На чем же строился «демократический идеал» Герцена в 1850-е годы?[266]

Крушение веры – а это была вера человека, не знавшего Запад или знавшего его по книгам, – поставило вопрос перед Герценом об идеале, о цели стремлений. Принято считать, что это была концепция «русского социализма». Однако при оценке этой теории разумно не только рассмотреть ее основные положения, но их осуществимость и адекватность русской действительности. С этой точки зрения крайне интересна социология герценовских идей, а не только их содержание.

Свой взгляд на происхождение социализма Герцен изложил не только в его лучшем памфлете «С того берега» (1847–1851), но и в ряде важных программных статей: «Русское крепостничество» (1852), «Юрьев день! Юрьев день!» (1853), «Крещеная собственность» (1857), «Старый мир и Россия. Письма к В. Линтону» (1854) и др.

Герценовская теория социализма, если ее так можно назвать в эти годы, стояла на двух китах: осознания исчерпанности исторических возможностей западного мира и вере (именно вере!) в возможности революционного переустройства России. В нашем контексте интересен второй элемент – как Герцен обосновывал теорию «русского социализма».

Разочаровавшись в Западе, в «старом мире», писатель возлагал свои надежды на «новый мир», который должен вырасти из изменившегося Запада и преобразованной России. Для обоснования «революционной миссии» России Герцен обратился к историческим аргументам. По его мнению, западная цивилизация развивалась совершенно иначе, чем Россия. «Политическая и социальная жизнь Западной Европы была раньше сосредоточена в замках и городах и в основном была феодальной или муниципальной жизнью. Крестьянин оставался вне общественного движения. Революция мало уделила ему внимания… Крепостной достаточно хорошо знал, что земля не принадлежит ему; он ждал только личного и негативного освобождения – освобождения землепашца»[267]. Как результат – появление пролетариата. «Сельский пролетарий, вообще говоря, не революционер, подобно работникам больших городов. В густонаселенных ульях монополизированной промышленности, в огромных вертепах роскоши и голода, нищеты и разврата, вопиющего невежества и пресыщенной испорченности… оголтелого пауперизма и наглого господства денег… в больших городах рабочий человек, без сомнения, становится революционером; иначе – в уединении полей. Нужны целые века страданий и религиозная борьба, чтобы возникла крестьянская война, как в XVI столетии»[268].

Особенность западной цивилизации проявлялась в раннем разрушении в ней общинных порядков. «Западная Европа пожертвовала своим общинным устройством, а вместе с ним – своими крестьянами и ремесленниками, когда, после долгой и славной борьбы за развитие аристократического и буржуазного меньшинства, она достигла более широкого и богатого существования…»[269]

Развитие капитализма привело, по мнению Герцена, к появлению сельского предпринимателя – мещанина. В статье «Крещеная собственность» (1857) Герцен объясняет происхождение мещанства, связывая его с собственническими инстинктами европейского крестьянства. «Крестьянин на Западе вообще однодворец, – если он богатеет, то он делается полевым мещанином… Деревенские мещане – собственники составляют на Западе слой народонаселения, который тяжело налег на сельский пролетариат и душит его, по мелочи и на чистом воздухе, так, как фабриканты душат работников гуртом в чаду и смраде своих рабочих домов»[270].

Таким образом, по убеждению Герцена, появление буржуа-мещанина было историческим результатом разложения общины и появления человека третьего сословия. Как видно, социальная сила мещанства не вызывала у Герцена сколько-нибудь оптимизма. Мещанин для него – это буржуа, душащий пролетариат.

Политическая трансформация в Европе, прошедшая в период революции 1848 года, не решила социальных проблем. Европа середины 1850-х годов олицетворяла власть европейского мещанства, скрывавшего за фасадом республиканизма свой деспотизм. В речи перед европейскими революционерами Герцен подверг политические и нравственные устои Европы беспощадной критике, ему претила либерально-мещанская Европа: «Нам говорят, что мы, в свою очередь, не верим ни в силу, ни в нынешнее устройство Европы. Разумеется, нет. А вы? Разве вы верите? Дело в том, что русский, при выходе из своего острога, летит в Европу полный надежд… и находит повсюду другие издания царского самовластия, бесконечные вариации на тему “Николай”. И он осмеливается это высказывать… вот в чем беда! Нам, очевидцам Июньских дней и всего ряда злодейств, совершенных торжествующими правительствами в Европе, – злодейств, которые превзошли все, что мог бы вообразить самый мрачный предсказатель, – нам ставят в укор наши слезы, стон боли, вырывающийся из нашей груди?..»[271]

В отличие от Запада Россия – страна земледельческая, крестьянская, особая славянская цивилизация, в основании которой лежит общинный уклад.

По свидетельству самого Герцена, Европа знала Россию лишь по двум работам – трудам маркиза Астольфа де Кюстина и Августа Гакстгаузена. «За последние годы появились только две значительные работы: путешествие Кюстина (1842) и путешествие Гакстгаузена (1847)… Оба эти произведения особенно замечательны не своей противоположностью, но тем, что они изображают две стороны, из которых действительно слагается русская жизнь. Кюстин и Гакстгаузен отличаются друг от друга в своих сочинениях, потому что говорят о разных вещах»[272].

Действительно, Герцен высоко оценивал сочинения французского писателя, но при этом отметил пристрастность Кюстина в изображении России. «Кюстин, по легкомыслию, впал в большие ошибки; из страсти к фразе он допустил огромные преувеличения – как в хвале, так и в осуждении, но все же он хороший и добросовестный наблюдатель»[273]. Герцен видит достоинство Кюстина в изображении «фасада Российской империи», но признает, что свое неприятие власти он распространил на всю Россию… «Кюстин чувствовал сам, что он изучил только правительственную Россию, Россию петербургскую»[274].

Подход А. Гакстгаузена другой. «Гакстгаузен явился в Россию с целью, которая до него никого еще туда не привлекала. Он хотел основательно изучить нравы русских крестьян… Результат его изысканий не совсем походил на результат, полученный Кюстином. В самом деле, по его словам, сельская община составляет в России всё. В ней, по мнению барона, ключ к прошлому России и зародыш ее будущего, животворящая монада русского государства»[275].

По мнению Герцена, Гакстгаузен «действительно уловил животворящий принцип русского народа; но по своей врожденной склонности ко всему патриархальному и вследствие полного отсутствия критического дара он не заметил, что именно отрицательная сторона общинной жизни и вызвала петербургскую реакцию. Если бы в общине не было полного поглощения личности, то самодержавие, о котором с таким справедливым ужасом говорит Кюстин, не могло б образоваться»[276] (курсив мой. – В.Б.).

Для мыслителя «животворящим принципом русского народа» является сельская община. «Сельская община представляет собой, так сказать, общественную единицу, нравственную личность; государству никогда не следовало посягать на нее; община является собственником и объектом обложения; она ответственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всем, что касается ее внутренних дел… Ее экономический принцип – полная противоположность знаменитому положению Мальтуса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом»[277].

Герцен подчеркивал важность мирского самоуправления, являвшегося образцом прямой демократии[278].

Общинный идеал, по убеждению писателя, ведет к социализму. «Человек, привыкший во всем полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от нее», «при малейшей опасности он спешит укрыться под защиту этой матери, которая держит таким образом своих детей в состоянии постоянного несовершеннолетия и требует от них пассивного послушания». В то же самое время «в общине слишком мало движения; она не получает извне никакого толчка… который побуждал бы ее к развитию, – в ней нет конкуренции, нет внутренней борьбы, создающей разнообразие и движение… Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днем все более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации… Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естественный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о котором мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного германо-романского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия, – для нас уже действительный факт, с которого мы начинаем; угнетенные императорским самодержавием, мы идем навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу христианству»[279] (курсив мой. – В.Б.).

По мнению Герцена, задача России – сохранить общину нетронутой. Для оптимизма в этом вопросе есть немало оснований. «Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, когда противообщинная цивилизация гибнет…»[280]

Герцен, таким образом, указывает на гибель индивидуалистической цивилизации Запада, рождения в ней общественных элементов.

Второй аргумент для сохранения общины: «Ей (России. – В.Б.) гораздо легче отделаться от администрации, насильственно насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины»[281].

Третьим доводом в пользу сохранения общины, по убеждению мыслителя, стало развитие колонизации – «возможность перехода из перенаселенной местности в малонаселенную представляет также огромные ресурсы»[282].

Герцен был уверен, что рано или поздно крестьянский вопрос будет разрешен, поскольку Россия имеет огромные земельные возможности.

Одним из острых вопросов, актуальных тогда и сегодня, была проблема эффективности коллективного труда. Считалось, что крестьянин, пользовавшийся общинной землей, мало заинтересован и мотивирован в получении высоких урожаев, относится к своей деятельности спустя рукава. Такого мнения, впрочем, придерживался не только Гакстгаузен, но и многие либералы той поры. «Агрономы-любители забывают, – писал Герцен, – что улучшение земледелия при западной системе владения оставляет большую часть населения без куска хлеба, и я не думаю, чтобы растущее обогащение нескольких фермеров и развитие земледелия как искусства могли бы рассматриваться даже самой агрономией как достаточное возмещение за отчаянное положение, в котором находится изголодавшийся пролетариат»[283].

Из сочинений Астольфа де Кюстина и Августа Гакстгаузена Герцен вынес две идеи – неприятие «фасадной империи» и противопоставление ей народной России.

Помимо общинного идеала Герцена волновал вопрос о духовно-нравственном облике народа. В этом отношении он высказал весьма противоречивые суждения. Речь идет о религиозности народа. Как выше было показано, Герцен отрицательно смотрел на православие и не преминул высказаться на тему религиозности крестьянства.

Крайне спорными являются утверждения Герцена о слабой религиозности русского человека. «Русский народ религиозен, потому что народ при современных политических условиях не может оставаться без религии. Просвещенное сознание – следствие прогресса; истина и мысль до сих пор существуют лишь для немногих. Народу же религия заменяет все… Русский крестьянин суеверен, но равнодушен к религии, которая для него, впрочем, является непроницаемой тайной»[284].

Следовательно, религиозность народа в понимании мыслителя – это результат непросвещенности и отсталости. Даже глубин своей веры он не постигает, «она остается для него тайной». Но в этой связи закономерно спросить – а нужны ли для веры простого народа все тонкости религиозной догматики? Ответ, я думаю, очевиден.

Герценовское восприятие крестьянской веры совершенно искажено. «Он (народ. – В.Б.) для очистки совести точно соблюдает все внешние обряды культа; он идет в воскресенье к обедне, чтобы шесть дней больше не думать о церкви. Священников он презирает как тунеядцев, как людей алчных, живущих на его счет. Героем всех народных непристойностей, всех уличных песенок, предметом насмешки и презрения всегда являются поп и дьякон или их жены»[285]. Рассуждая о крестьянском безразличии к вере, Герцен скорее писал о себе, о своем желании видеть народ безбожным. Однако его утверждение о народном безразличии к Богу было, очевидно, глубоко ошибочным.

М. Громыко, исследователь русского крестьянства, отмечала: «Непременным свойством человека, отвечающего нравственному идеалу подавляющего большинства крестьян, являлась вера. Судили о ней по аккуратным посещениям церкви, по соблюдению постов и обрядов, по хождениям на богомолья, но особенно – по степени выполнения нравственных норм в целом. “Креста на тебе нет”, – говорили человеку, совершившему бессовестный поступок. И напротив: “Живет по-божески”, “живет по-христиански”, – говорили о тех, кто был совестлив и милосерден. Не только старшие в семье следили, чтобы молодежь не пропускала особенно важные богослужения, но и вся община наблюдала за этим»[286].

Нет сомнения в том, что суждения Герцена противоречили не только исторической правде, но и были однобокими, трактовали народное религиозное сознание с позиций просветительской рациональности. Этот искаженный постулат Герцена о народной религии как проявлении невежества и непросвещенности в дальнейшем унаследуют народники поколения 1860–1870-х годов, что и приведет их к закономерному фиаско с хождением в народ в 1874 году.

Герценовские трактовки народной религиозности как фундаментальной характеристики народа являются важным аргументом в пользу того, что российский политэмигрант по большому счету и не знал народа. В его суждениях сквозит юношеский стереотип безразличия к православию.

Наверное, не будет ошибкой считать, что разночтения в понятии «религиозность» порождали крайне противоположные образы народа. Для почвенников, например, для Ф. Достоевского, народ являлся носителем вековых традиционных ценностей, «богоносцем», а для Герцена и его круга – потенциальным разрушителем церковных преданий и государственных устоев. Герцен «идеализировал народ наоборот», выпячивал в его облике несущественные, неглавные характеристики, бывшие скорее исключениями, а не правилами.

Писатель был чрезвычайно рад тому факту, что православие в отличие от католицизма не вмешивалось в государственную жизнь, уйдя в тишь келий и монастырей. «В прямом смысле слова религиозны одни лишь раскольники. Причина этого заключается не только в национальном характере, но и в самой религии. Греческая церковь никогда не отличалась чрезмерной склонностью к пропаганде и экспансии… она сосредоточилась в монастырских кельях и преимущественно занялась богословскими спорами и вопросами теории; порабощенная светской властью, она отстранилась, в России еще более, чем в Византийской империи, от интересов политики»[287], – писал мыслитель.

По этой причине влияние католицизма на сознание общества, по его мнению, более пагубно. «Я считаю большим счастьем для русского народа – народа очень впечатлительного и кроткого от природы, – что он не был развращен католицизмом. Тем самым он избежал другой беды. Католицизм, как некоторые злокачественные недуги, может быть излечен лишь при помощи ядов; он роковым образом влечет за собой протестантизм, который затем только и освобождает умы с одной стороны, чтоб еще сильнее сковать их с другой»[288].

Перечисленные характеристики общинности, мирского самоуправления, религиозного скепсиса отразились в душевном психотипе славянина и русского человека. Чертой русского человека является свободолюбие, природная смекалка. Даже вопреки сложившимся стереотипам община не подавляет личность. «Общине, я знаю, ставят в вину несовместность ее с личной свободой. Но разве чувствовался недостаток в этой свободе до отмены Юрьева дня (дня св. Георгия)? Разве наряду с постоянными поселениями не развивались подвижные общины – вольная артель и чисто военная община казаков? Неподвижная сельская община оставляла достаточно широкий простор для личной свободы и инициативы…»[289]

Любопытно, но тезис о подавлении личности общиной, который был характерен для Герцена 1840-х годов, был им пересмотрен.

Примером предприимчивости и стремления русских к свободе является казачество, которое «отворило дверь всем нетерпеливым и не любящим покоя, всем искавшим приключений и жаждавшим сильных ощущений, всем рвавшимся к опасным подвигам и к первобытной независимости»[290].

При этом, по мнению Герцена, ничтожны попытки приписать русскому народу отрицательные черты. «Все путешественники отдают должное русским крестьянам, но они кричат об их бесстыдном плутовстве, религиозном фанатизме, идолопоклонстве перед императорским троном. Я думаю, что кое-какие из этих недостатков и в самом деле можно найти в русском народе, в частности я основываюсь на том, что недостатки эти присущи всем европейским народам. Они тесно связаны с нашей цивилизацией, с невежеством масс и с их нищетой. Европейские государства похожи на полированный мрамор, они блестят только на поверхности, а в глубине своей и в целом они грубы… Это, впрочем, узость ума, которая позволительна одним лишь евреям, – считать свою нацию избранным народом»[291].

Природную смекалку русского человека Герцен также отмечает: «Обмануть своих врагов в подобных случаях значит проявить ум. Наоборот, в отношениях между собой русские крестьяне проявляют исключительную честность и порядочность. Доказательством служит то, что они никогда не заключают между собой письменных условий. Землю делят в общинах, а деньги – в работнических артелях»[292].

Перечисленные свойства русского человека убедили Герцена в кардинальном отличии славянского психотипа от ментальности западного человека. В письме к Линтону (1854) Герцен отмечает гибкость и динамизм славянского психотипа. «…Некоторыми своими элементами общественная жизнь азиатских народов стоит выше общественной жизни Запада. Не общинное устройство задерживает развитие азиатских народов, а их неподвижность, их нетерпимость, бессилие их порвать с патриархальностью, с племенным бытом. У нас все это не играет роли. Славянские народы, напротив того, отличаются гибкостью: замечательна легкость, с которой они усваивают язык, обычаи, искусство и технику других народов. Они равно обживаются у Ледовитого океана и на берегах Черного моря. У образованных русских (как ни оторваны они от народа, но все же в них отразился его характер) вы не найдете той нетерпимости старых женщин, той ограниченности несвободных людей, которые на каждом шагу встречаются в старом мире»[293].

Славянству, народной русской душе он противопоставляет герметичное сознание западного человека с его социальной узостью и погруженностью в материальные проблемы. Он дает уничтожающие характеристики западного мира, основанные на непосредственном знакомстве с Европой. В сущности, Герцен психологически не принимает образ жизни западного мира.

Главной отличительной чертой русского быта и вообще славянства является анархизм. «Славянские народы не любят ни идею государства, ни идею централизации. Они любят жить в разъединенных общинах, которые им хотелось бы уберечь от всякого правительственного вмешательства. Они ненавидят солдатчину, они ненавидят полицию. Федерация для славян была бы, быть может, наиболее национальной формой»[294].

С одной стороны, такая формулировка отражает менталитет славянства, ген свободолюбия, прежде всего бытового, свойственного славянским народам. Эти заключения были, видимо, навеяны пробуждением славян в годы европейской революции, их стремлением к независимости. Исторические реалии выводили Герцена на простор широких обобщений. Вместе с тем для тех же русских, как мы знаем, была характерна и искренняя религиозная вера в справедливого царя, подчинение авторитету государства. Во всяком случае, тезис Герцена о перспективах славянской федерации был всего лишь вдохновенной мечтой, поскольку не коррелировался с противоречивым характером описываемого явления.

Другой отличительной чертой России была, по убеждению Герцена, борьба народа и власти. Этому феномену писатель придал поистине историософское обоснование. Герцен противопоставлял две различные ипостаси исторического бытия России, которые нигде и никак не соприкасались. Для него очевидна искусственность государственной надстройки над обществом. «Правительство и плавающий вверху слой цивилизации закрывают народ и не допускают знать его. За этими официальными и литературными декорациями он живет по-своему, редко соображаясь с ними, остается покойным, когда за него горячатся и бросают перчатку, и восстает, когда всего менее этого ждут», – отмечал он в статье «Крещеная собственность»[295].

Историческими антагонистами у Герцена становится бюрократическая онемеченная властная элита, с одной стороны, и народная Россия, преисполненная свободолюбивого анархистского духа, – с другой!

Свой политический идеал Герцен обосновывает, опираясь на анализ исторического опыта России. Уже в Древней Руси он увидел зачатки свободы. Древняя Русь изначально развивалась как демократическое народное общество, в нем не было сложившейся по западному образцу аристократии. «В России никогда не было организованной аристократии. Аристократия являлась в ней не столько сословием, сколько результатом обычного права, расплывчатого и неопределенного по своей природе. Несколько норманнских семей, сопровождавших Рюрика в Новгород в X веке, менее чем за сто лет растворились в окружающей среде… В России не было потомства завоевателей и поэтому не могло быть настоящей аристократии. Постепенно сложилась совершенно искусственная аристократия, разнородная, смешанной крови, существовавшая без всяких законных оснований»[296].

Историческим недоразумением стало появление крепостного права. Размышляя о природе крепостничества, писатель пришел к выводу о расплывчатости и смутности его происхождения. «В крепостничестве, как и во многих других русских установлениях, есть какая-то неопределимая расплывчатость и смутность; это смесь обычаев, неписаных и несоблюдающихся… И все же это факт, и факт, совершившийся не более полутораста лет тому назад», – писал он в очерке «Русское крепостничество»[297].

Крепостное право было установлено «царем-узурпатором» Борисом Годуновым, а Петр Великий завершил дело, «замкнул цепь замком немецкой работы», и крестьяне полностью утратили личные права[298].

При характеристике обоснования Герценом своей социалистической теории бросается в глаза не научно-практический, а философско-исторический характер аргументации. Подобные рассуждения о различиях западного и русского общества едва ли могут быть основанием политической доктрины, ее действенности.

Так, опираясь на историческую аргументацию, Герцен обосновал необходимость слома государственной машины поднявшимся народом.

К слову сказать, эта идея писателя любопытна своими сходствами со славянофильской идеей разделения земственности и государства. Вместе с тем из идеи параллельного существования двух несхожих миров, народа и власти, с неизбежностью не вытекали противостояние и их борьба. К середине XIX века крестьянство как социальная группа, жившая по своим религиозным и нравственным канонам, было совершенно чуждо противостоянию с властью. По крайней мере до начала ХХ века. Даже в революцию 1905–1907 годов антиправительственные выступления крестьянства не шли дальше требований созыва Учредительного собрания и вызывались лишь агитацией интеллигентских партий. Крестьянство чуждо было как абстрактному интеллигентскому прожектерству, так и прагматичному политиканству левых сил. Звать крестьянство на революцию – это значит не понимать особенностей традиционной культуры крестьянства. Тезис Герцена, которому он придал характер исторической закономерности, не подтверждается историческими фактами, а это, в свою очередь, лишает герценовскую историософию исторической убедительности. Вместе с тем нельзя не признать точности и меткости социально-психологических наблюдений писателя, из которых, впрочем, не вытекала неизбежность революционного будущего России. Герцен не хотел видеть, что сама патриархальная культура крестьянства резко противостояла революционности как методу общественного преобразования и могла быть сломана лишь искусственным привнесением «духа противостояния» со стороны интеллигенции, что, в свою очередь, было замечено авторами «Вех» в 1906 году.

В своем обосновании революции и способов разрушения «старого мира» в отношении России Герцен в начале 1850-х годов опирался не на конкретные политические выкладки, а на философско-исторические размышления о судьбах крестьянства. Эти размышления не были сколько-нибудь оригинальны (например, о характере славян), но выводы были сделаны крайне односторонние, а потому проблематичные с точки зрения их реализации. Тезис об индифферентном отношении народа к религии порождал искаженное толкование народа. Бросается в глаза негативистское восприятие всей русской истории. Складывается впечатление, что крепостничество и отсталость – фундаментальные и определяющие черты русской истории.

«Мы – арьергард авангарда!»

Герцен в письме к Мадзини пишет о том, что «верит только в крестьянскую революцию», которая должна вывести народ к рубежам и высотам социализма. Публицистика Герцена изобилует образными метафорами и характеристиками революции.

Преимущества России, по мнению Герцена, коренятся в исторически не завершенном развитии: ее социально-политическая организация еще не закостенела, окончательно не оформилась. Ссылаясь на работу А. Гакстгаузена, он пишет: «В России ничто не окаменело; все в ней находится еще в текучем состоянии, все к чему-то готовится. Гакстгаузен справедливо заметил, что в России всюду видны “незаконченность, рост, начало”. “Да, всюду дают о себе знать известь, пила и топор”», – писал Герцен в статье «Старый мир и Россия»[299].

В условиях исторической неопределенности и подвижности Герцен призывает не копировать опыт Запада. «Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений. Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы исторического развития наших предшественников, но так, как зародыш проходит низшие ступени зоологического существования»[300].

Конечно, подобная аргументация исключительно абстрактна, лишена сколько-нибудь нормативно-обязующего характера. Герцен предложил скорее размышление об исторических возможностях. Смелая мечта писателя! Их этих историософских посылов Герцен приходил к обоснованию другого желательного исхода – осознанию преимуществ позднего выхода России на арену истории, который бы позволил избежать ошибок развития Запада. «Россия не знала почти нисколько трех бичей, сильно останавливающих Запад, – католицизма, римского права и господства мещан. Это весьма упрощает вопрос… Нам вовсе не нужно проделывать вашу длинную, великую эпопею освобождения, которая вам так загромоздила дорогу развалинами памятников… Ваши усилия, ваши страдания – для нас поучения. История весьма несправедлива, поздно приходящим дает она не оглодки, старшинство опытности»[301].

Идея «спрямления исторического пути» в условиях революции позволит «навести мосты» между народом и передовыми силами общества. Средством этого спрямления является социализм. «Современная революционная мысль – это социализм. Без социализма нет революции. Без него есть только реакция – монархическая ли, демагогическая, консервативная, католическая или республиканская. Оттого для нас социализм много привлекательнее, чем все эти красивые теории о равноправии властей и равновесии правительств. Социализм ведет нас обратно к порогу родного дома, который мы оставили… Мы оставили его немного недовольные и отправились в великую школу Запада. Социализм вернул нас в наши деревенские избы обогащенными опытом и вооруженными знанием. Нет в Европе народов, более подготовленных для социальной революции, чем все неонемеченные славяне, начиная с черногорцев и сербов и кончая народностями России в недрах Сибири»[302].

Что же делает славянина революционером? Разрешение общественных и социальных задач, а не стремление к личной свободе, характерное для романо-германских народов. «Никакие чисто политические задачи не могли привести русский народ к восстанию», – обращался Герцен в редакцию «Польского демократа»[303].

Отличительные особенности русского народного самосознания, как и культуры, описаны Герценом верно. Герцен справедливо подчеркнул отсутствие интереса в народном самосознании к таким категориям, как свобода и личность. «Общественные, социальные задачи найдут больший отклик у русского народа, так как, без сомнения, понятие свободы или либеральные идеи в России развиваются за пределами народного сознания»[304]. Да и сама русская мысль немало разочаровалась в идеях Июньской революции. «…В России потеряли веру в политику; там стали подозревать бесплодие либерализма и бессилие конституционализма. С одной стороны, становилось все очевиднее, что русский народ не солидаризируется с меньшинством, с другой – стали с ужасом замечать убожество революционной идеи, господствующей во Франции. Сомневались, отчаивались, искали чего-то иного»[305]. Этим «иным» стало осознание необходимости союза интеллигенции с крестьянством. «Тогда всякий почувствовал, что самым важным делом было примирение с этим крестьянством. Таким образом, был переброшен первый мост между меньшинством и крестьянством, между Россией замков или усадеб и Россией изб или хат, между Россией Петра I, признавшей принцип личной свободы, и Россией крестьян, мужиков, сохранивших общину. Крестьянин-раб и образованное дворянство сошлись в одном желании: освобождения крестьян»[306].

Идея социализма понимается Герценом в качестве соединительного моста между передовым дворянством и крестьянством. Во-первых, эта идея сопряжена у него с демократизмом, с необходимостью ликвидации крепостного права, что позволит обществу избежать кровавой гражданской войны. «Спасите себя, – обращается он к дворянству, – от крепостного права и крестьян от той крови, которую они должны будут пролить… Наступающий переворот не так чужд русскому сердцу, как прежние. Слово социализм неизвестно нашему народу, но смысл его близок душе русского человека, изживающею век свой в сельской общине и в работнической артели. В социализме встретится Русь с революцией»[307].

Во-вторых, это позволит разрешить дихотомию «индивид-общество». «Как сохранить независимость британца без людоедства, как развить личность крестьянина без утраты общинного начала? В этом-то вся мучительная задача нашего века, в этом-то и состоит весь социализм»[308].

Герцен дает весьма абстрактное и расплывчатое толкование этого слова, характеризует как религию человечества. «Социализм – это отрицание всего того, что политическая республика сохранила от старого общества. Социализм – это религия человека, религия земная, безнебесная, общество без правительства, свершение христианства и осуществление революции…. Христианство указывает сынам человеческим на сына божия как на идеал; социализм идет дальше, он объявляет сына совершеннолетним… И человек хочет быть более чем сыном божиим – он хочет быть самим собою»[309].

«Идея социальной революции – идея европейская… Социальная идея может быть завещанием, последней волей, пределом западного мира»[310].

Герцен не верит в реализацию социалистического идеала в Европе, поскольку «Европа слишком богата, чтобы все поставить на карту; Европе есть что хранить; верхи европейского общества слишком цивилизованны, низы – слишком далеки от цивилизации, чтобы она могла очертя голову броситься в столь глубокий переворот. Республиканцы и монархисты, деисты и иезуиты, буржуа и крестьяне… в Европе все это – консерваторы; только работники – революционеры… Но и работник может быть побежден, как это было в Июньские дни. Расправа будет еще свирепее, еще страшнее. Тогда гибель старого мира придет иным путем и социальная идея может осуществиться в других странах»[311].

Отныне – революция у славян, у этого «странного мира», не принадлежащего ни Европе, ни Азии. «Час этих народов словно еще не пробил, они все в ожидании чего-то, их теперешнее status quo является только временным»[312].

Исторический оптимизм Герцена опирается еще на один далеко не научный концепт молодости славянского мира.

«Славянский мир гораздо моложе Европы. Он моложе политически, как Австралия моложе ее геологически. Он складывался медленнее; он не развился, он еще мир недавний и едва только вступающий в великий поток истории»[313]. «Но что дает право утверждать, что теперешнее состояние славян – это юность, а не дряхлость; что это начало развития, а не неспособность к нему?.. Достаточно присмотреться к судьбам России, чтобы на этот счет не осталось никаких сомнений. Страшное влияние, которое она оказывает на Европу, – не признак маразма или неспособности, напротив – это признак полудикой силы, необузданной, но могучей юности»[314].

Этот тезис о «молодости славянского мира» в значительной степени был навеян пробуждением национально-освободительного движения славян в Австро-Венгерской монархии. Возможно, и повлияла дружба Герцена с поляками-иммигрантами. Безусловно, капиталистическая трансформация затрагивала и славянские народы, росло их политическое самосознание. Но можно ли этот факт считать некоей исторической неизбежностью? Может ли «молодость славянских народов» считаться готовностью к революционному движению? Во всяком случае, в таких формулировках проявлялось романтическое сознание Герцена-писателя, нежели Герцена – политического аналитика.

Этот тезис Герцена требует пояснения. Очевидно, писатель исходит из возможности не только выбора исторического пути, но и рационального управления им. Нормирующий историю разум – вот что стоит за герценовским спрямлением исторического пути. Но разве такой поход не является утопичным в условиях, когда для реализации этой идеи еще нет наличных социальных сил? Во всяком случае, здесь в Герцене сказывался методолог-позитивист, стремившийся направить историю в желаемое русло.

Кто же делатель революции, кто ее сотворит? Герцен неизбежно был вынужден размышлять о движущих силах грядущей революции. Субъектом революции он рассматривает среднее дворянство, на формирование которого повлияли как зависимость от государства, так и отсутствие у него аристократического статуса.

«Петр I возвел эту часть нации в дворянство, чтобы противопоставить ее необразованной России… Новое дворянство, беспрестанно вербуемое из всех других классов, приобрело аристократический характер только по отношению к крестьянину, до тех пор, пока он оставался крестьянином, т. е. по отношению к той части народа, которая также была поставлена правительством вне закона»[315].

По мнению Герцена, между высшей знатью, живущей почти исключительно в Петербурге, благородным пролетариатом чиновников и безземельных дворян существует густой слой среднего дворянства, нравственным центром которого является Москва. «Если оставить в стороне общую развращенность этого класса, то следует признать, что именно в нем таится зародыш и умственный центр грядущей революции. Положение образованного меньшинства этого сословия (это меньшинство довольно значительно) полно трагизма: оно оторвано от народа, потому что в течение нескольких поколений его предки были связаны с цивилизующим правительством, и оторвано от правительства, потому что само это меньшинство цивилизовалось. Народ видит в них немцев, правительство – французов. В этом сословии, так нелепо поставленном между цивилизацией и правом плантатора, между ярмом неограниченной власти и помещичьими правами над крестьянами, в этом сословии, где можно встретить самую высокую европейскую научную культуру при отсутствии свободы слова, без иного дела, кроме государственной службы, – кипит множество страстей и сил…»[316]

Таким образом, ферментом и движущей силой революции может стать среднее дворянство, расположенное между властью и народом. По сути дела, Герцен размышляет о будущих разночинцах, «кающихся дворянах». Они призваны внести фермент революции в сознание народа.

Этот «фермент», по Герцену, создается исторически, самой российской цивилизацией. «Судьба петербургского трона – подивитесь этой великолепной иронии! – связана с цивилизацией; уничтожая ее, он низвергнется в ужасную бездну; если же он позволит ей расти, то провалится в другую бездну». Автор точно уловил противоречивый характер российской европеизации, осуществляемой сверху и неизбежно разрушающей монолит власти. Самоотрицание петербургской монархии создавало почву для появления оппозиционных сил. Но это «самоотрицание» не приводило к активизации народа, пассивно воспринимавшего действительность. Этот факт Герцен отчетливо осознавал. «Действительно, до сих пор русский народ совершенно не занимался вопросом о правительстве; вера его была верой ребенка, покорность его – совершенно пассивной»[317].

Однако грядущее народа вселяло надежду. «Он (народ. – В.Б.) сохранил лишь одну крепость, оставшуюся неприступной в веках, – свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как народ, последний в ряду других, еще полный юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате. Его прошлое было скудно, его настоящее – чудовищно…»[318]

В этих условиях отсталости народа, в котором в качестве инстинкта бродят идеи анархизма, порожденные общинностью, именно дворянское меньшинство (люди 1830– 1840-х годов) способны соединить передовые европейские социалистические идеи с народным движением. Речь идет о внесении передового западного научного сознания в народную среду. В этих условиях синтеза возникают предпосылки революции.

Насколько реальна такая возможность была в 1840-х – начале 1850-х годов?

* * *

Для выяснения природы концепции русского социализма Герцена не последнюю роль, на наш взгляд, играет рассмотрение социокультурных условий, в которых формировалась его теория, а точнее, идейный контекст, в котором находились его единомышленники – Джузеппе Мадзини, П.-Ж. Прудон и др.

Герцен, как мы отмечали, прибыл в Европу, сознание которой было наполнено русофобскими стереотипами. Не случайно Герцен видел свою задачу в том, чтобы знакомить европейских демократов с Россией. Одновременно европейские демократы, приняв Герцена как одного из представителей своего лагеря, несомненно, повлияли на его мышление.

По тонкому замечанию М. Гершензона, «формула прогресса, провозглашенная Герценом, была чрезвычайно удобопонятна для западного человека: она была выражена в терминах его собственного миропонимания. Герцен недаром прошел школу западного мышления. Когда после 1848 года он произвел переоценку ценностей, критерии у него остались те же, он только переменил объекты ценности… Формула прогресса, предложенная им (русское общинное владение как прообраз будущего социального строя), имела в своем основании две идеи: идею социализма и идею национально-исторической миссии. Обе эти идеи принадлежали, так сказать, к постоянному инвентарю тогдашнего мышления в передовых кругах Европы, особенно в том кругу, где пришлось вращаться Герцену, – в эмиграции»[319].

Эти два компонента идейной жизни – идея социализма и национальной миссии – определяли всю направленность времени. Поразителен еще один факт: решению своих национальных задач лидеры европейской демократии придавали мессианский масштаб. «Мадзини мечтал Италией освободить человечество, Ледрю-Роллен хотел его освободить в Париже», – это с грустной насмешкой рассказывал сам Герцен, – и даже Прудон без рассуждений принимал, что центр мировой революции – Париж»[320].

И все же нельзя обойти вопрос: как национальные программы теоретиков европейской демократии коррелировались с уровнем и особенностями своих стран и какое место в этом смысле занимала герценовская теория социализма. В этом смысле весьма показательна такая фигура, как признанный лидер национального движения Италии Джузеппе Мадзини, с которым Герцен активно сотрудничал. В «Былом и думах» Герцен подчеркивал, «что Мадзини ждал революционный толчок из Италии и вообще был очень недоволен Францией, но из этого не следует, чтоб я был неправ, назвав и его afrancesado[321]. Тут, с одной стороны, в нем говорил патриотизм, не совсем согласный с идеей братства народов и всеобщей республики, с другой – личное негодование на Францию за то, что в 1848 она ничего не сделала для Италии, а в 1849 – все, чтоб погубить ее»[322].

Национальная программа Маццини (Мадзини) опиралась на учет особенностей развития Италии, которое с полным правом можно назвать относительно капиталистическим. «Итальянский крестьянин, по крайней мере формально, был лично свободен. Крепостное право давно уже исчезло. В начале XIX века повсеместно были законодательно упразднены такие привилегии дворян, как право суда, вотчинной полиции и т. д. Однако крестьянин зависел от помещика по земле»[323].

В некотором смысле Италия походила на пореформенную Россию, которая по сравнению с ней отстала лет на пятьдесят в своем развитии. Капитализм в России еще не намечался. В отличие от России Италия не была еще и объединена, актуальным был вопрос о национально-государственном суверенитете страны от монархии Габсбургов.

В этих условиях приоритетом национального развития страны становилась как демократизация, так и объединение в единое государство. «Мадзини был сторонником объединения Италии “снизу”. Он звал народ к вооруженному восстанию и революции. Он был убежденным республиканцем и унитаристом. Он требовал свержения всех итальянских династий, созыва общеитальянского Учредительного собрания и провозглашения единой Итальянской республики. Мадзини был непримиримым врагом Габсбургской монархии и призывал народ к революционной войне с нею. Мадзини был ревностным поборником и пропагандистом принципов буржуазной демократии. Он отстаивал суверенитет народа и всеобщее избирательное право. Мадзини смотрел на рабочих, ремесленников и городскую бедноту как на важную революционную силу в борьбе за единую и независимую Италию. Он вел революционную пропаганду среди рабочих и разрабатывал утопические рецепты “социального освобождения обездоленных” на основе сотрудничества труда и капитала. В частности, он выдвигал идею создания производственных ассоциаций»[324]. При этом важно отметить, что сторонники Мадзини, либерал-демократы, выражали интересы как национальной буржуазии, так и части либерального дворянства, отличались непоследовательностью, «они призывали народ к восстанию, но, по сути дела, боялись развязать движение широких масс»[325].

В целом программа Мадзини опиралась на довольно широкую социальную базу и соответствовала историческим задачам. Формулировка Герценом национальной задачи в форме крестьянского социализма, на наш взгляд, не могла опираться на какую-либо ощутимую социальную основу. Крестьянство как социальный слой в политическом смысле было неразвито, а его социально-политическое самосознание сформировалось лишь в начале ХХ века. В этом смысле формулирование целей крестьянского социализма Герценом было совершенно несбыточной иллюзией, не имевшей корней в стране. В каком-то смысле это было психологической компенсацией за тот дискомфорт и идейное одиночество, в котором Герцен оказался на Западе. Л. Троцкий очень точно описал сложившую ситуацию восприятия Герцена европейскими демократами: «Но почему же они сами, вожди европейской демократии, не видят того, что дано было понять чужому, политическому новобранцу, москвичу, варвару? Да именно потому, что они – каждый из них – действительно представляют кусок своей национальной истории, за ними – классы, партии, организации, события, вчерашние или позавчерашние. Их взгляды и методы действий выработали в себе большую силу внутреннего сопротивления. А за Герценом, если не считать нескольких идейных друзей в двух столицах, нет ничего, кроме его таланта, проницательности, гибкости ума и… превосходного знания европейских языков. Он ничем не связан. В его взглядах нет того упорства, которое дается взаимодействием слова и дела. Над ним не тяготеют традиции. Он не знает над собою властного контроля единомышленников и последователей. Он “свободен”. Он – зритель. “Равноправный” среди “горних вершин” демократии, он однако же никого в ней не представляет, ни от чьего имени не говорит, он citoyen du monde civilise (гражданин цивилизованного мира), он отражает только историю этой самой европейской демократии – в “свободном” сознании талантливого, с проблесками гениальности, интеллигента из московских дворян»[326] (курсив мой. – В.Б.).

Не имея за своей спиной влиятельных и зрелых политических сил, Герцен искал точку опоры в своих воззрениях, заново рассмотрел тот фундамент идей, который упорно разрушал в 1840-е годы. «Крушение старого было для Герцена крушением всего. Не имея в Европе социальной опоры, чтобы от разбитых иллюзий идти вперед, Герцен оборачивается назад, на то, что оставил за собою, за отечественным шлагбаумом. “Начавши с крика радости при переезде через границу, – пишет он, – я окончил моим духовным возвращением на родину”. Герцен становится социальным русофилом. В начале сороковых годов Герцен, как и Белинский, резко выступает против “славянобесия”. Но этот западнический взлет мысли оказался для русской интеллигенции еще не по плечу. Славянофильство, как идея исторического мессианизма, как пророчество особого призвания народа русского, еще надолго должно было – в том или другом виде – овладеть мыслью образованного русского авангарда: это нравственная компенсация за бедность и мерзость окружающего, за невозможность вмешаться в историю сегодня же, это единственный путь примирения со своими общественными судьбами…»[327]

Гипотезу о неосновательности теории русского социализма очень хорошо подметил Борис Чичерин, его мысли согласуются с оценками Л. Троцкого.

Приведем цитату подробнее: «Это была неудержимая сила, сверкающая и пышущая во все стороны. Но под всем этим ослепительным фейерверком скрывалось полное отсутствие серьезного содержания. Даже то, что было вынесено из России, погибло в крушении европейской революции. …И демократия, и социализм, в который он верил, как в новую религию, оказались несостоятельными. Герцен совершенно растерялся и не знал, где искать точки опоры (курсив мой. – В.Б.). Вера в европейскую революцию исчезла; к революционерам, которых он видел вблизи, он питал глубокое презрение. В самом Прудоне он, к великому своему прискорбию, замечал упадок. Как утопающий хватается за соломинку, он принялся возвеличивать русскую общину, в которой усматривал смутный зародыш какого-то социалистического будущего, тем самым сближался с славянофилами; но сам он ей не верил и в откровенные минуты признавался, что кидает пыль в глаза своим европейским друзьям»[328].

В другом месте своих мемуаров Борис Чичерин передает впечатления от Каченовского, побывавшего у Герцена. «Он видался с Герценом в Лондоне и так же, как и я, был поражен отсутствием у него всякого серьезного основания. У людей, знакомых с политическими науками, на этот счет не могло быть двух мнений. Герцен был художник, а не публицист»[329].

При знакомстве с теорией русского социализма бросается в глаза ее искусственность. В значительной мере она была порождена отсутствием исторических условий для ее реализации – крестьянская община и все крестьянство не было разбужено для политической жизни. Патриархальная культура, крестьянские ценности, подчинение власти «не за страх, а за совесть» решительно препятствовали намерению Герцена осуществить революцию. В этом смысле сформулированный Герценом идеал был далеким от жизни и совершенно не согласовывался с традициями европейского реформизма, охватившего лидеров «весны народов».

За Мадзини, Ледрю-Ролленом и другими стояли общественные силы, политическая культура, сложившиеся формы борьбы, за Герценом – мечты русского барина, оказавшегося волею судеб вдали от Родины. В некотором смысле его теория выступала в качестве психологической и интеллектуальной компенсации бунта русского романтика против истории.

Герцен столкнулся с серьезной политической проблемой – отсутствием в России легальной политической оппозиции, даже оппозиционных социальных групп. Не потому ли это пробуждало в нем потребность выявить и обосновать историческую традицию борьбы с властью? Сколько бы ни были неосновательны (а точнее, абстрактны) идеи Герцена, одна мысль, одна идея оплодотворяла все его существо – неприятие самодержавия, самой династии Романовых. Это ощущение заряжало всю герценовскую философию истории, все его бытие нигилистическим зарядом.

«В истории все импровизация, все воля…»

Под свою теорию Герцен подводит теоретическое обоснование – свою историческую концепцию. Все общественные вопросы, даже свою личную деятельность он осмысливает исторически.

В своих исторических построениях он, конечно, гегельянец. Нет сомнения в том, что он опирается на диалектику Гегеля, осмысливая историю как процесс, развертываемый во времени. Каждый исторический этап характеризуется Герценом как качественно отличный, тождественный самому себе, преисполненный определенной «полнотой» и завершенностью. Но поскольку всякое состояние внутренне противоречиво, оно подвержено изменению и снятию, обеспечивающему бесконечность развития. Для Герцена любая историческая форма имеет преходящий характер, поражена собственной возможностью к разрушению. Злая ирония истории – даже будущая социалистическая форма, какой бы она ни была совершенной, исторически обречена. Пророчески и очень современно звучат эти слова: «Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания, и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущею, неизвестною нам революцией… Вечная игра жизни, безжалостная, как смерть, неотразимая, как рождение, corsi е ricorsi истории, perpetuum mobile маятника!»[330]

Забегая вперед, отметим, что предсказание сбылось через 150 лет после этого пророческого утверждения! Либерально-олигархическая революция 1990-х годов разрушит основы советского социализма, водрузив на его могиле знамя капиталистического мира.

Размышляя о философии истории Герцена, вместе с тем было бы упрощением сводить его мировоззрение лишь к гегельянству. Подобное стремление было характерно для советских ученых, которые, обосновывая революционную традицию в России, находили у народников черты «трех источников и трех составных частей марксизма», подтягивали теоретиков русского социализма к теоретикам марксизма.

Наш тезис состоит в том, что Герцен не мог стоять в стороне от идейных веяний времени, среди которых позитивизм играл не последнюю роль. В его увлечении позитивизмом, видимо, воплотились и юношеские увлечения наукой, о которой мы писали раньше.

Итак, в чем же можно проследить родство Герцена с позитивизмом? Думается, что Герцен с его сугубо секулярным умом едва ли мог удовлетвориться философией Гегеля. Как пишет В.В. Лесевич, метафизические системы обладали определенными уязвимостями. «Успехи ее (метафизики. – В.Б.) были крайне непрочны, и окончательно овладеть движением европейской мысли она не могла… Трансцендентальная философия Фихте и гегелевская философия… остались большей частью не поняты, что зависело главным образом от них самих»[331].

Нет никаких сомнений и в том, что уже в 1830–1840-е годы Герцен шел к позитивизму, о чем говорилось выше.

Успехи в различных областях науки, в самых разных ее проявлениях привели к убеждению, что наука в состоянии разрешить ключевые вопросы общественной жизни. «Наука стремится прийти, в окончательном результате, к доктрине, охватывающей все, что только может регулировать жизнь и развитие человечества. Она стремится к тому, чтобы не только пояснять, но и руководить жизнью; она ставит социальную систему конечной целью всей своей работы»[332] (курсив мой. – В.Б.).

В результате сложилось научное мировоззрение, или научная философия, положения которой разделяли очень многие современники Герцена. Среди них – О. Конт, Г. Бокль, Э. Литтре, С. Милль, Г. Спенсер, П. Прудон. Причем с последними двумя у Герцена были весьма устойчивые контакты, особенно с Прудоном.

Одной из ключевых идей позитивистской философии истории являлась идея прогресса. П. Прудон под прогрессом понимал прежде всего совершенствование человечества, в основе которого лежал интеллектуальный прогресс человека. По мнению Прудона, следствием прогрессивного развития становилось «непреодолимое распространение свободы и справедливости»[333].

Сходным образом мыслил и Герцен. «Прогресс – неотъемлемое свойство сознательного развития, которое не прерывалось; это деятельная память и физиологическое усовершение людей общественной жизнью»[334]. Причем ценность имеют ближайшие последствия прогресса, его реальные результаты, поскольку каждый этап развития общества имеет свою относительную полноту и завершенность. «…Цель, бесконечно далекая, – не цель, а, если хотите, уловка; цель должна быть ближе, по крайней мере – заработная плата или наслаждение в труде. Каждая эпоха, каждое поколение, каждая жизнь имели, имеют свою полноту, по дороге развиваются новые требования, испытания, новые средства, одни способности усовершаются на счет других, наконец самое вещество мозга улучшается… Цель для каждого поколения – оно само. Природа не только никогда не делает поколений средствами для достижения будущего, но она вовсе об будущем не заботится; она готова, как Клеопатра, распустить в вине жемчужину, лишь бы потешиться в настоящем, у нее сердце баядеры и вакханки»[335].

Если природа не заботится о будущем, то заботится ее «венец», ее высшее творение – разум человека, выступающий одной из сил прогресса. Как позитивист Герцен не видел единой абсолютной сущности истории, она для него была движима воздействием самых различных факторов. История как процесс одновременно выступает как набор возможностей, для нее характерна непредрешенность. «Будущего нет, его образует совокупность тысячи условий, необходимых и случайных, да воля человеческая, придающая нежданные драматические развязки и coups de théâtre. История импровизируется, редко повторяется, она пользуется всякой нечаянностью, стучится разом в тысячу ворот… которые отопрутся… кто знает?» – пишет Герцен[336].

Указание Герцена на случай как форму исторической реальности и как проявление свободы, незамеченное советской историографией, сегодня привлекает очень многих западных герценоведов. Признание значимости случая позволяет отрешиться от доктринального схемотворчества в истории. На это обратили внимание как на одну из важнейших категорий взглядов Герцена Айрин Келли и ее последователи[337].

Я. Углик, размышляя о философии свободы Герцена, констатирует: «…Герцен сказал бы, что “вся индивидуальная сторона человека запуталась в темном лабиринте случайных событий, которые пересекаются и переплетаются… образуя созвучное целое или диссонирующий ансамбль”. Несмотря на тот факт, что все случайные события имеют свои причины, невозможно проанализировать заранее и, следовательно, предсказать события, которые должны произойти. Мы принимаем во внимание, что случайные события действительно случаются, что это действительно часть нашего существования и что это тесно связано с понятием свободы, которая, с точки зрения Герцена, является самым важным фактором»[338].

По мнению Углика, «индивидуальная свобода в герценовском понимании состоит, по меньшей мере, из нескольких элементов, включающих решение, которое сопровождается сопутствующим фактором, подчеркивающим его важность; ответственности и, наконец, фактора, который никогда не может полностью контролироваться агентом, принимающим решения, т. е. шанса. Последний компонент, шанс, также присутствует в мире за пределами человеческих возможностей»[339].

Важнейшим фактором, влияющим на исторический процесс в концепции позитивизма, является сознание личности. Будет вернее сказать – не просто сознание, а автономное сознание человека, основанное на его разумной силе. Лесевич замечает: «…Если всеми благами, которыми мы пользуемся, мы обязаны успехам разума, то возникает вопрос, важный для настоящего и будущего: какие условия необходимы для воплощения в жизнь всех результатов, к каким может привести развитие разума, для достижения возможности не потерять ни одного для роста благ, которыми пользуется человечество. Все условия, необходимые для решения этого вопроса, резюмируются словом “свобода”»[340].

Герцен был убежден в творческой силе духа человека. Личность для него – творец истории! Исторический прогресс не содержит в себе какой-то глубинной причины, предустановленной цели или плана. «Кто его составил, кому он объявлен, обязателен он или нет? Если да, – то что мы, куклы или люди, в самом деле, нравственно свободные существа или колеса в машине? Для меня легче жизнь, а следственно, и историю, считать за достигнутую цель, нежели за средство достижения»[341].

Историческое творчество личности у Герцена сопряжено с пониманием, что результаты ее непредсказуемы, случайны, мы не можем увидеть всех условий и результатов деятельности человека. Случайность – необходимый атрибут истории! «Принятие случайностей в области природы и воспитания – это цена, которую мы платим за собственные силы, реальность, позволяющая нам отказаться от видения идеально адаптированной и спроектированной реальности, где человек перестанет быть личностью и станет марионеткой, незначимым элементом большого механизма»[342].

Такой подход Герцена согласуется с выводами философии И. Канта, подчеркивавшего значение автономного сознания[343]. У нас нет никаких сомнений, что Герцен был знаком с сочинениями великого немца.

Автономность сознания наряду с действием других факторов детерминации делает историю и прогресс нелинейным набором непредсказуемых возможностей. «Борьба, взаимное действие естественных сил и сил воли, которой следствия нельзя знать вперед, придает поглощающий интерес каждой исторической эпохе. Если б человечество шло прямо к какому-нибудь результату, тогда истории не было бы, а была бы логика, человечество остановилось бы готовым в непосредственном status quo, как животные… В истории все импровизация, все воля, все ex tempore, вперед ни пределов, ни маршрутов нет, есть условия, святое беспокойство, огонь жизни и вечный вызов бойцам пробовать силы, идти вдаль куда хотят, куда только есть дорога, – а где ее нет, там ее сперва проложит гений»[344].

В этом движении истории позитивисты отводили существенное место роли личности в истории, особенно великой. Хотя творческой силой истории являются народы, направляясь волей и усилиями людей, трудно переоценить роль гениев. «Гениальные натуры почти всегда находятся, когда их нужно; впрочем, в них нет необходимости, народы дойдут после, дойдут иной дорогой, более трудной; гений – роскошь истории, ее поэзия, ее coup d’Etat, ее скачок, торжество ее творчества»[345].

Итак, история не имеет смысла, в то же самое время она творима человеком, направляется его силой и волей. Из многочисленных взаимодействий формируется неопределенная, случайная комбинация исторических путей.

Конкретизация философско-исторических подходов к истории приводила Герцена к весьма любопытным размышлениям о движущих силах истории, в первую очередь о соотношении народа и творческого меньшинства. По его убеждениям, творческое меньшинство вырабатывает идеал, привлекательный образ жизни для основной массы.

Как видно, он отчетливо понимал, что созидательные силы людей различны и неравноценны. Рядовой человек, составляющий массу, не в состоянии понять идеи современного мира, найти путь к освобождению. Эта участь принадлежит великим. «Развитое меньшинство, которое торжественно несется над головами других и передает из века в век свою мысль, свое стремление, до которого массам, кишащим внизу, дела нет, дает блестящее свидетельство, до чего может развиться человеческая натура, какое страшное богатство сил могут вызвать исключительные обстоятельства, но все это не относится к массам, ко всем»[346].

Такой подход в трактовке великой личности оказался очень плодотворным для последующей демократической мысли России второй половины XIX века. Здесь речь идет о внесении меньшинством передовых идей в инертную народную массу, среду. Любопытно, но на этом был основан подход П.Л. Лаврова о внесении в народ революционного теоретического сознания со стороны «критически мыслящих личностей», т. е. меньшинства. В.И. Ленин был убежден, что рабочая масса не в состоянии выработать революционное сознание, превзойти уровень тред-юнионизма без идейного руководства революционной партии, творческого меньшинства. По существу, Герцен говорит здесь о революционно-направляющей роли интеллигенции.

Масса же управляема, пассивна и не способна к самостоятельному творчеству. «Посмотрите на мещан, толпящихся в воскресенье на Елисейских Полях, и вы ясно убедитесь, что природа людская вовсе не красива»[347].

Участь преодоления пропасти между народом и творческим меньшинством лежит на великих личностях, являющихся неким образом «сублимированного народа», концентрата его лучших качеств. «И эта связь их с массами – не каприз, не риторика, а глубокое чувство сродства, сознание того, что они сами вышли из масс, что без этого хора не было бы и их, что они представляют ее стремления, что они достигли того, до чего она достигает (курсив мой. – В.Б.)… Без сомнения, всякий распустившийся талант, как цветок, тысячью нитями связан с растением и никогда не был бы без стебля, а все-таки он не стебель, не лист, а цветок, жизнь его, соединенная с прочими частями, все же иная. Одно холодное утро – и цветок гибнет, а стебель остается; в цветке, если хотите, цель растения и край его жизни, но все же лепестки венчика – не целое растение. Всякая эпоха выплескивает, так сказать, дальнейшей волной полнейшие, лучшие организации, если только они нашли средства развиться; они не только выходят из толпы, но и вышли из нее»[348].

Насколько стремление осуществить передовой идеал реализуемо? Как преодолеть разрыв между идеалами и действительностью? Ответ, по мнению Герцена, лежит в самой природе человека, в его стремлении к свободе. «Развитие лица и масс делается так, что они не могут взять всей ответственности на себя за последствия. Но известная степень развития, как бы она ни случилась и чем бы ни была приведена, – обязывает. Отрекаться от своего развития – значит отрекаться от самих себя. Человек свободнее, нежели обыкновенно думают. Он много зависит от среды, но не настолько, как кабалит себя ей. Большая доля нашей судьбы лежит в наших руках, стоит понять ее и не выпускать из рук. Понявши, люди допускают окружающий мир насиловать их, увлекать против воли; они отрекаются от своей самобытности, опираясь во всех случаях не на себя, а на него, затягивая крепче и крепче узы, связующие с ним. Они ожидают от мира всего добра и зла в жизни, они надеются на себя на последних. При такой ребяческой покорности роковая сила внешнего становится непреодолимой, вступить с нею в борьбу кажется человеку безумием. А между тем грозная мощь эта бледнеет с того мгновения, как в душе человека вместо самоотвержения и отчаяния, вместо страха и покорности возникает простой вопрос: «В самом ли деле он так скован на жизнь и смерть со средою, что он и тогда не имеет возможности от нее освободиться, когда действительно с нею распался, когда ему ничего не нужно от нее, когда он равнодушен к ее дарам?»[349]

Герцен представляет социально-исторический процесс как явление самоосвобождения личности, «лица», преодолевающего теллурическую, земную зависимость личности от среды.

«Противодействие, возбуждаемое в человеке окружающим, – ответ его личности на влияние среды. Ответ этот может быть полон сочувствия, так как полон противоречия. Нравственная независимость человека – такая же непреложная истина и действительность, как его зависимость от среды, с тою разницей, что она с ней в обратном отношении, чем больше сознания, тем больше самобытности; чем меньше сознания, тем связь с средою теснее, тем больше среда поглощает лицо (курсив мой. – В.Б.). Так инстинкт, без сознания, не достигает истинной независимости, а самобытность является или как дикая свобода зверя, или в тех редких судорожных и непоследовательных отрицаниях той или другой стороны общественных условий, которые называют преступлениями. Сознание независимости не значит еще распадение со средою, самобытность не есть еще вражда с обществом. Среда не всегда относится одинаковым образом к миру и, следственно, не всегда вызывает со стороны лица отпор»[350].

Процитированные высказывания мыслителя весьма характерны – они иллюстрируют тот факт, насколько могучим и автономным сознанием в историческом творчестве он наделил свободную личность. Она способна влиять на окружающую среду, преобразовывать в соответствии со своей «самобытностью».

Указанные идеи очень значимы для нашего понимания генезиса народничества. Герцен заявляет о «нравственной автономии» личности, подчеркивая при этом обратно пропорциональную зависимость уменьшения влияния среды. Сколько здесь смысловых перекрестий! Становятся понятными истоки индивидуализма Михайловского. Правда, в отличие от Герцена, указавшего на автономию нравственного сознания, Михайловский придал этому социологическое обоснование с точки зрения противоположности форм разделения труда. Генетическая связь народничества Герцена с теорией Михайловского очевидна!

Но вернемся к «нравственной автономии». Что из нее вытекало? Признав личность нравственным мерилом жизни, критерием различения добра и зла, Герцен не мог не прийти к формулированию оппозиционной установки борьбы с окружающими обстоятельствами, ведь основа деятельности человека – самоосвобождение! В таком подходе содержалось много субъективного, утопического. Это неизбежно вело к столкновению человека с обществом. «Действительно, свободный человек создает свою нравственность. Это-то стоики и хотели сказать, говоря, что “для мудрого нет закона”. Превосходное поведение вчера может быть прескверно сегодня. Незыблемой, вечной нравственности так же нет, как вечных наград и наказаний. То, что действительно незыблемо в нравственности, сводится на такие всеобщности, что в них теряется почти все частное, как, например, что всякое действие, противное нашим убеждениям, преступно или, как сказал Кант, что то действие безнравственно, которое человек не может обобщить, возвести в правило»[351].

Размышляя о фазисах освобождения личности, Герцен выделяет три эпохи. Первая – гармоничное состояние общества, «когда человек свободен в общем деле. Деятельность, к которой стремится всякая энергическая натура, совпадает тогда со стремлением общества, в котором она живет. В такие времена – тоже довольно редкие – все бросается в круговорот событий, живет в нем, страдает, наслаждается, гибнет»[352].

Вторая категория времени – времена обыкновенные, «времена мирные, сонные… не настолько натянуты, чтоб лопнуть, не настолько тяжелы, чтоб нельзя было вынести, и, наконец, не настолько исключительны и настойчивы, чтоб жизнь не могла восполнить главные недостатки и сгладить главные шероховатости. В такие эпохи вопрос о связи общества с человеком не так занимает. Являются частные столкновения, трагические катастрофы, вовлекающие в гибель несколько лиц; раздаются титанические стоны скованного человека; но все это теряется бесследно в учрежденном порядке… Люди живут в частных интересах, в семейной жизни, в ученой, индустриальной деятельности, судят и рядят, воображая, что делают дело, усердно работают, чтоб устроить судьбу детей; дети, с своей стороны, устраивают судьбу своих детей, так что существующие личности и настоящее как будто стираются и признают себя чем-то переходным»[353].

Для этой эпохи характерны лишь частные, локальные столкновения человека и общества. Третья эпоха – кризисная, предреволюционная. Это «эпохи, в которые общественные формы, переживши себя, медленно и тяжело гибнут; исключительная цивилизация достигает не только высшего предела, но даже выходит из круга возможностей, данных историческим бытом, так, что, по-видимому, она принадлежит будущему, а в сущности равно отрешена от прошедшего, которое она презирает, и от будущего, развивающегося по иным законам. Вот тут-то и сталкивается лицо с обществом. Прошедшее является как безумный отпор. Насилие, ложь, свирепость, корыстное раболепство, ограниченность, потеря всякого чувства человеческого достоинства становятся общим правилом большинства. Все доблестное былого уже исчезло, дряхлый мир сам не верит в себя и отчаянно защищается, потому что боится, из самосохранения забывает своих богов, попирает ногами права, на которых держался, отрекается от образования и чести, становится зверем, преследует, казнит, и между тем сила остается в его руках; ему повинуются не из одной трусости, но из того, что с другой стороны все шатко, ничего не решено, не готово – и главное, что люди не готовы. – С другой стороны, незнакомое будущее восходит на горизонте, покрытом тучами, – будущее, смущающее всякую человеческую логику»[354].

Однако установленный баланс между интересами личности и общества не абсолютен, не дан навсегда. «Гармония между лицом и обществом не делается раз навсегда, она становится каждым периодом, почти каждой страной и изменяется с обстоятельствами, как все живое. Общей нормы, общего решения тут не может быть. Мы видели, как в иные эпохи человеку легко отдаваться среде и как во другие только и можно сохранить связь разлукой, отходя, унося все свое с собою. Не в нашей воле изменять историческое отношение лица к обществу, да, по несчастию, и не в воле самого общества; но от нас зависит быть современными, сообразными нашему развитию, словом, творить наше поведение в ответ обстоятельствам»[355].

Как видно из приведенных размышлений, Герцен рассматривал историческое развитие как конфликтный процесс, вызывавшийся постоянной сменой общественных условий. По этой причине он связывал с личной активностью человека, великого исторического деятеля возможность коррекции общественной эволюции. Подобное мышление очень рельефно отражало бунтарский, нонконформистский дух Герцена. В этом, на наш взгляд, коренился исторический персонализм Герцена. «История не имеет того строгого, неизменного предназначения, о котором учат католики и проповедуют философы, в формулу ее развития входит много изменяемых начал – во-первых, личная воля и мощь»[356].

У Герцена не было безоглядного оптимизма в понимании прогресса. Этот мотив очень хорошо выразил Николай Бердяев, отмечавший, что «Герцен не разделял оптимистического учения о прогрессе, которое стало религией XIX века. Он не верил в детерминированный прогресс человечества, в неотвержимое восходящее движение обществ к лучшему… Он допускал возможность движения назад и упадка… Он не соглашался жертвовать современными поколениями для поколений грядущих… Он видел в настоящем самоцель… Мысли были его направлены против философии истории Гегеля, против подавления человеческой личности мировым духом истории, прогрессом. Это была борьба за личность и это очень русская проблема… социализм Герцена был индивидуалистический, сейчас я бы сказал, персоналистический»[357].

Подводя итог трактовке Герценом исторического процесса, трудно уйти от впечатления ее противоречивости. С одной стороны, Герцен признает в духе Гегеля идею непременности исторических законов, их объективности. Это приводило к пониманию историчности всего происходящего. С другой стороны, превалирование идеи о «самобытности лица», автономности нравственного самосознания человека, борющегося в истории за свои идеалы и свободу, позволяло целенаправленно менять историческую реальность в нужном направлении. Это открывало путь к этическому субъективизму в истории. И с этой точки зрения можно с полным правом считать Герцена «духовным отцом» Михайловского, Лаврова, субъективистов 1870-х годов. Эта установка создавала еще одну принципиальную возможность критического рассмотрения любых, в том числе социалистических догм, которые, как и любое явление, обречены историей как на воплощение, так и забвение.

Герценовский субъективизм между тем имеет еще отдаленное, но важное последствие. Исходя из установки, что личность все может, что по своему желанию она способна менять ткань истории, можно утверждать, что возможно теоретическое обоснование нигилизма. Герцен – провозвестник нигилизма в России; поскольку нравственное сознание «лица» определяет действительность, дает ей оценку. Но личность как творец истории не является абсолютным критерием, она вправе изменять действительность, отрицать ее. Не случайно же почти вся история России, от московских царей до петербургского периода включительно, была у Герцена предметом убежденного неприятия, залогом неизбежной борьбы «свободной личности» с гнетущим государственным механизмом. Этот нигилистический ген Герцен передал в наследство всем тем интеллигентам, которые воспитывались в духе болезненной эмансипации от ненавистной русской истории. Можно сказать, Герцен сформировал архетип протестующего государству оппонента.

Дружба с Ротшильдом: «просто совестно не поднять выгоду…»

Для Герцена, оказавшегося в эмиграции, стал актуальным вопрос поиска средств к существованию. В этой связи один из любопытных вопросов, привлекающих к себе внимание, несомненно, являются отношения Герцена с семейством Ротшильдов, его отношение к деньгам.

Сохранившаяся переписка Герцена со своим окружением наглядно свидетельствует, что отношения с Ротшильдами не были сиюминутными, разовыми, они длились как во Франции, в Италии, так и тогда, когда эмигрант покинул континент, перебравшись в Великобританию. Интерес к проблеме Герцен – Ротшильд безусловно важен с точки зрения выяснения, как Герцен совмещал в своем сознании одновременно презрение к мещанству, к меркантильному и одномерному буржуа со своим расчетливым рациональным отношением к деньгам и капиталу. Как вообще можно увязать социалистические идеи с дружбой и многолетним партнерством с «акулой европейского капитализма» бароном Джеймсом Ротшильдом?

Отношения с Ротшильдом завязываются в 1848 году, что следует из переписки Герцена со своим управляющим Ключаревым. Важно заметить, они сформировались в тот период жизни писателя, когда неприятие западной цивилизации становится мотивом герценовских литературно-политических манифестов.

Осенью 1848 года (меньше чем через полгода после подавления июньского восстания «озлобленными лавочниками»!!!) Герцен пишет о выгодности торговых дел в письме к Ключареву: «Выгоды от акций ожидая от вас, почтеннейший Григорий Иванович, ответа на мое последнее письмо насчет ссуды Николаю Платоновичу[358] (о которой он писал опять ко мне из Саранска), я вздумал – вот уж наверное не догадаетесь – сам вступить в небольшое торговое дело. Выгоды, приобретаемые теперь здесь на наличные деньги, превосходят вероятие (курсив мой. – В.Б.). Я отдал, чрез посредство дома Ротшильда и с его гарантией в отношении к фонду, 10 т. билетом Сохранной казны – риск невелик, все, что я могу потерять, – это рублей 700 невыгодного промена, да рублей 100 за перевод»[359].

Поражает рационализм «торгового дела»: «выгоды превосходят вероятие», а риск невелик. При этом Герцен не забывал получать регулярные доходы от своих крестьян. «Вероятно, костромские крестьяне и нынешний год пришлют так же исправно оброк, как всегда, – деньги на прожиток становятся нам нужны, жду присылки от вас, чем больше, тем лучше, потому что менее хлопот, а расход от этого не увеличивается. Наша жизнь идет теперь так правильно в отношении к расходам, что все вертится около одних и тех же цифр»[360]. Из текста письма становится ясно, что Герцен вел свои дела «по-капиталистически». У нас нет оснований полагать, что Герцен несправедливо или жестоко относился к крестьянам, отнимал у них последнее, скорее наоборот, но потребность в доходах не мешала ему использовать крестьянскую несвободу в интересах личного процветания.

Барон Джеймс Майер Ротшильд

Рачительное и бережное отношение к деньгам, постоянное соотнесение доходов и расходов тоже было чертой Герцена. «Правила, определенные Герценом, жестко выполнялись: тратить на жизнь можно было только проценты с капитала, расходов не превышать, в долг не давать. Герцен вполне понимал всю ответственность человека, обладающего значительным, но не безграничным состоянием, обремененного при этом обширными семейными связями», – пишет современная исследовательница Герцена[361].

Естественно, писатель прекрасно понимал, что такое увлечение финансовой деятельностью не может не вызвать вопросы у его революционных товарищей, что естественно рождало скромные попытки объясниться. «Меня сильно соблазняют торговые сделки, о которых я вам писал в прошлом письме. Богатеть я особенного желания не имею, но иметь больше средств и помочь и обязать иной раз – дело важное»[362] (курсив мой. – В.Б.).

В начале 1849 года Герцен не скрывает своих успехов, подчеркивая значение сотрудничества с Ротшильдом[363]. «Опыт на первый случай подтвердил мои соображения: весь капитал, употребленный мною, уже возвратился, и третьего дня Ротшильд сообщил мне, что капитал к моим услугам, но только вместо 20 т. возвратились 25 т. – из Нью-Йорка. Этот капитал я отправлю впоследствии через Колли и Редлиха[364] в Московскую сохранную казну. Будьте же уверены, Григорий Иванович, что я только в том случае предпринимаю что-нибудь финансовое, когда просто совестно не поднять выгоду. Дело все в том, что здесь именно теперь наличные капиталы спрятались или на время увязли. Такие люди, как Ротшильд, не занимаются мелкими (с их точки зрения) оборотами – а те, которые занимались ими, – у тех капиталы компрометированы»[365].

Видимо, возникавшие вопросы заставляют Герцена вновь обращаться к мотивам своей финансовой деятельности. «Пожалуйста, не беспокойтесь насчет того капитала, который я взял, вы знаете очень хорошо, я не спекулятор, не мот и не игрок; вы знаете тоже, что очертя голову я бы не поступил. Кажется многим, которые судят по наружности, что я поверхностно занимаюсь финансовыми делами, – но ведь это неправда, и вы сами, я уверен, в своем сердце найдете доверие ко мне и в этом отношении. Я только не придаю этим делам той важности и не так много об них говорю, да и по совести должен сказать, что я их и не считаю первой и существенной статьей в жизни. Таким образом, я мог бы сэкономить что-нибудь из проживаемых мною 30 т. фр.; но я думаю, теперь живется еще, семейная жизнь моя идет так покойно и так счастливо, как десять лет тому назад, когда я венчался, дети – когда здоровы – приносят с своей стороны что-то благодатное и покойное – я не хочу стеснять, стягивать эту жизнь, я не хочу из нее делать прилавка, конторы, – я иногда думаю: кто знает, что будет впереди, для чего я буду копить; но для чего, с другой стороны, я выйду из пределов дохода, для чего не увеличу его там, где это легко, где стоит нагнуться, чтоб поднять. Вот главные правила, от них я не отступаю и не имею повода раскаиваться. Увеличение средств позволяет в иных случаях протягивать руку с существенной помощью друзьям – а без этого и совесть нечиста»[366] (курсив мой. – В.Б.).

При этом Герцен, давая в долг, учитывал и взимаемые проценты. В сентябрьском письме Ключареву он пишет о моральных соображениях при накоплении капитала. «Во-первых, скажу вам мое нравственное правило насчет состояния. Я получил почти случайно довольно много, – никогда не имел я ни жажды стяжанья, ни любви к безумной роскоши. У меня есть дети, – полученное мною я им передам. – Увеличить состояние я не чувствую ни охоты, и, наконец, не вижу необходимости. Доход мой имеет три назначенья – доставить мне с семейством прожиток, доставить средства на самое развитое воспитание детей, доставить возможность не отказывать в иных случаях приятелям и знакомым. – Капитал, доставшийся мне, состоял без малого из 200 000, доходу по 4 пр<оцента> 8000, костромское имение доходу 2000 – вот нормальный доход. Прошлый год был особенно дорог: путь, переезд в Италию, даже непривычка к путешествиям сделали то, что от 1 января 1847 до 1 янв<аря> 1848 истрачено 12 000. Это превышает по крайней мере 3000 сер. мною намеченную смету. Но и тут я не вышел из доходу, ибо на 35 т. получались проценты от Дм<итрия> Павл<овича>, и на 15 т. от Огарева (если он и не платил их, то они только остались в его руках, а не исключились из моего капитала)»[367] (курсив мой. – В.Б.).

Летом 1849 года Герцен, спасаясь от холеры, распространившейся в Париже, и с целью вылечить глухонемого Колю переезжает в Швейцарию, где вновь обращается к услугам Ротшильда. Ротшильд дает без всяких условий и процентов, с «такой предупредительностью» 15 тыс. франков, что говорит о неформальном характере взаимоотношений Герцена и Ротшильда[368].

Именно к Ротшильдам обратился Герцен, когда на его имущество в России был наложен арест, в частности на имущество его матери Луизы Гааг. Герцен намеревался продать имение матери и вывести средства от продажи имения на Запад[369].

Вообще, к финансовой стороне дела Герцен относился очень серьезно. Отвечая на упреки Георга Гервега, друга семьи, о причинах возвращения в покинутый Париж, Герцен твердо заявил о значимости финансовых дел, об ожидании разрешения вопроса о продаже имения матери в России. «Почему я остался в Париже? – Почему я должен оставаться в Париже до конца дела? – Но когда же вы видели, чтобы я не подчинял своих желаний необходимости? По-моему, вы очень дурно делаете, что не поступаете так же. Нельзя жить всерьез, играя в детей. Разве вы не знаете, что стоило мне приехать в Париж, как все дело предстало совсем в другом свете; нужно было ждать ответа от петербургского <…> банкира, и вот ответ пришел, моя мать познакомит вас с ним»[370].

Сложности с капиталами Герцена в России заставили его искать неординарные ходы, на помощь в которых Герцен надеялся на Ротшильда. Так, он счел, возможно, не без подсказки Ротшильда, сделать душеприказчиком, распорядителем своего состояния Штутгартский банк. «Нельзя ли (в России так делают) назначить душеприказчиком штутгартский банк, предложив ему за это вознаграждение? Таким образом, деньги будут истребованы банком без обозначения владельца. У Ротшильда ждут ответа сегодня, и прежде чем отправить это письмо на почту, я зайду к нему»[371]. Для реализации этого дела Герцен назначает поверенным в делах «родного братца», неумелыми действиями «засветившего» намерения Герцена. «Ах, что за трусливое животное мой поверенный в делах! Ах, что за неразумное животное мой возлюбленный братец! Если бы я имел несчастие не иметь брата и имел осторожность не иметь поверенного в делах, все было бы спасено, потому что тогда не было бы предателя и правительство ждало бы и ждало – и можно было бы принять нужные меры. Подумай только, мой поверенный передал полиции по ее требованию все мои бумаги и документы… Деньги были задержаны… Какое несчастье иметь такое счастье, как братец»[372]. Пикантности ситуации добавляла вовлеченность в финансовые дела Николая I и Нессельроде с целью не допустить получения денег Герценом. Однако к лету усилия западных банкиров во главе с Ротшильдом увенчались успехом. Теперь надо было полученные деньги выгодно вложить. В июне 1850 года он пишет матери, Луизе Гааг, письмо: «У нас только что был Рейхель и сообщил приятную новость о деньгах. Как вы думаете с ними распорядиться? Пошлите через вашего банкира к Ротшильду на мое имя, au compte de Mr. Alex<andre de Herzen. Я велю купить американских бумаг. Это, во всяком случае, составит новую ренту в 3750 фр. А я вас и еще немного порадую – из 25 000, которые вы тот раз дали, 18 т. через месяц уже освободятся. Только с главным билетом все ни с места. Напишите, что вы намерены предпринять с деньгами, как вы их получили etc, etc.»[373].

К лету 1850 года Герцен обладал огромным богатством, движимым и недвижимым имуществом. Задумываясь о приобретении итальянского гражданства, боясь экстрадиции в Россию, Герцен предлагает итальянским чиновникам финансовые гарантии, о которых он сообщает М.-А. Пинто[374]. «Я покинул Россию в 1847 г., после чего русское правительство, узнав, что я перевел капиталы из России в Париж, наложило секвестр на мое имущество (родовое поместье в Костроме); власти перехватили часть моих денег, затем потребовали моего возвращения, но я отказался вернуться. Я хочу обосноваться вместе с семьей, т. е. с женою и тремя детьми, в Пьемонте, в Ницце или около Ниццы; я приобрел в Пьемонте через Ротшильда и Авигдора ренту в 9000 фр. (т. е. 5 % от суммы в 150 000). Я располагаю капиталом 200 000 помимо сардинской ренты и мог бы употребить его на покупку крупного земельного владения (все ценные бумаги при мне; банкирский дом Авигдора осведомлен об этом, так же как о прочих суммах, помещенных мною в Америке – в Нью-Йорке, Огайо, Виргинии), все это представляет известные гарантии для правительства. Кроме того, я владелец дома в Париже. Мне никогда и в голову не приходило заниматься политикой в Пьемонте. Я хочу иметь постоянное пристанище для своей семьи (натурализоваться, если это нетрудно сделать); хочу быть уверенным, что без какой-либо провокации с моей стороны меня не принесут в жертву дипломатической вежливости по отношению к петербургскому двору»[375].

«Герцен жил на проценты с капитала, помещенного в различные акции, в том числе, по совету барона Ротшильда, – в американские. Вот почему война в Америке между Севером и Югом вызывала у Герцена почти исключительно финансовый интерес: из-за продолжавшихся военных действий доходность акций падала, что вызывало раздражение Герцена ходом войны. При этом революционный демократ и ярый сторонник отмены крепостного права ничем не выражал сочувствия Северу»[376].

Как показывает переписка Герцена, он был не просто богатым человеком, а успешно действовал на европейском финансовом рынке. Поражает поистине деловая хватка, ориентация на получение выгоды. Он активно взаимодействовал с крупными европейскими банкирами – Авигдором, Ротшильдом. В вопросе денег он был предельно щепетилен, не забывая требовать проценты даже от людей своего круга. Герцен с усмешкой и осуждением относился к людям, друзьям, которые расточительно и непрактично относятся к деньгам. По этой причине Герцен порвал дружеские связи с преданным ему Энгельсоном, который растранжирил деньги и погряз в долгах. Такое отношение к «духу капитализма», безусловно, шло вразрез с манифестированием смерти Запада как мещанской цивилизации. Оказывается, деньги как выражение мещанской природы буржуа совсем неплохо работают. В этой связи совершенно не убеждает тезис Герцена о том, что его капиталы требовались для помощи революционерам, «друзьям». «Интернациональное братство» «весны народов» хорошо было осведомлено, что «русский барин» богат.

Деньги заняли отнюдь не второстепенное место в картине мира русского политэмигранта. С. Волошина в своей интересной статье о роли денег в жизни Герцена подчеркивает, что Герцен использовал «денежные аргументы» в своей литературно-политической борьбе. Деньги для Герцена – «мощное оружие в полемике как против единичных врагов и отрицательных персонажей, так и против могущественного класса – мещанства. Оружие вне времени, вне социальных барьеров и равноубийственное для всех»[377].

С последним утверждением, что деньги – «равноубийственное оружие для всех», трудно не согласиться. Нам кажется, что отношение Герцена к деньгам, к их инвестиционному потенциалу и как средству выживания вступает в противоречие с герценовскими филиппиками в отношении мещанства, разрушает его духовную монолитность.

Оказывается, что в этом вопросе он был в некотором смысле сам мещанином.

Глава 3

Личная драма

Личная драма Герцена, которую часто соотносят с его «духовной драмой», с разочарованием в Западе, имеет весьма глубокую историю. Не вдаваясь специально в этот вопрос, следует отметить, что история изучения личной драмы очень обстоятельно изложена в работе западной исследовательницы И. Паперно[378]. Личная жизнь Герцена привлекала российскую интеллигенцию, наверное, и потому, что сам писатель, описывая ее, взялся за создание своего литературного шедевра – «Былого и дум». И он же дал первую версию развернувшихся драматических событий, представив Георга Гервега в качестве циничного разрушителя семейного счастья, а Наталью Александровну Герцен (Натали) в качестве невинной жертвы подлого и коварного обольстителя. Советская историография придерживалась этой версии, стараясь исключить любую тень на облике Александра Герцена как великого борца и революционера.

Проблема реконструкции личной жизни Герцена состояла не в последнюю очередь и в том, что не все части «Былого и дум» были известны российскому читателю. Одна часть не была опубликована и хранилась в Амстердаме. Лишь в 1997 году И.Г. Птушкина опубликовала неизученную и неизвестную амстердамскую часть «Былого и дум»[379]. Кроме того, российские читатели практически не знали ситуации со стороны семейства Гервегов, что, естественно, мешало восстановлению объективной картины отношений. Эту задачу восстановления исторической справедливости по реабилитации их доброго имени попытался выполнить английский историк Эдвард Карр, обратившийся к детям Г. Гервега с просьбой ознакомить его с архивом Гервегов, с письмами Н.А. Герцен к Г. Гервегу. В книге «Романтические изгнанники» эти письма были опубликованы. «Я благодарен мсье Марселю Гервегу за разрешение использовать эти документы для этой цели. Его щедрость позволила мне в главах 3 и 4 рассказать эту историю откровенно и беспристрастно. При этом я впервые смог представить роль Георга и Эммы Гервег в истинном свете и изобразить их не как чудовищ беззакония, а как людей из плоти и крови, чья склонность к ошибкам (как и Наталии Герцен и самого Герцена) не умаляет их притязаний на наше сочувствие и наше понимание. Эти документы сейчас переданы мсье Гервегом Британскому музею», – писал историк[380]. Ценность работы Э. Карра в том, что он опубликовал эти письма, что позволило в существенной степени скорректировать наши представления о развернувшейся драме в семье писателя. В названном нами контексте работа Карра выступает важным источником неизвестных российским читателям писем Н.А. Герцен к Г. Гервегу.

Гервег

В эти июньские дни в жизнь Герцена и вошел Гервег. «За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне навстречу. Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды… Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном дормезе из Парижа в баденский поход, на провозглашение германской республики. Теперь он возвращался, убежавши с поля битвы, преследуемый тучей карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими… Разом изменилось все, рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего, виднелось разорение… Я застал Г<ервега> в тесной дружбе с Бакуниным и Сазоновым – и скоро познакомился больше фамильярно – чем близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал его – о его несчастиях читал в газетах… Почти накануне июньских дней приехал он в Париж – и, встретив у меня первый дружеский прием, после баденских ошибок, стал чаще и чаще ходить к нам»[381].

Георг Гервег, немецкий поэт-демократ

Кем же был этот баденский герой? Подробно биографию Гервега рассмотрел Э. Карр[382]. Она действительно достойна внимания. Отец Георга был известным ресторатором из Штутгарта. Георг был единственным сыном своих родителей; безотчетно любила его мать. Он отличался необыкновенной красотой, умом и прилежанием. Будучи школьником, пишет Карр, он заболел «загадочной болезнью». «Ему поставили диагноз: болезнь Святого Витта»[383]. Это заболевание носило генетический характер и сопровождалось «пляской Святого Витта», проявлявшейся в характерных пританцовывающих движениях, связанных с нарушением речи и памяти, повторяющихся навязчивых движениях. Семейный союз родителей, впрочем, распался, и после развода с отцом мать определила Георга в Лютеранскую семинарию для подготовки к пасторству. После ее окончания он поступил в Тюбингенский университет в возрасте 18 лет. Он отличался любознательностью, его влекли различные сферы знания, но при этом не знал ничего глубоко, оставаясь «дилетантом во многих отношениях»[384]. По окончании учебы он, согласно закону, был призван в армию, однако военную дисциплину не соблюдал и не любил, что приводило к постоянным конфликтам по месту службы. Решив оставить ее, он покинул Германию, перебравшись в Швейцарию, где проявились в полной мере его литературные таланты, и в 1841 году он представил на «общественный суд» в Цюрихе сборник своих политических, оппозиционных стихов, выдержавших около полудюжины изданий[385]. Так за рубежом он стал кумиром немецкой демократии, добившись триумфального успеха в покинутой им Германии. Принявший его король Фридрих Вильгельм Прусский в порыве «эксцентричной щедрости», заявил, что уважает «почетных оппонентов»[386].

Романтичный Гервег пленил сердце Эммы Зигфрид, дочери богатого берлинского купца, королевского поставщика шелка и крещеного еврея. «Притяжение было взаимным: помолвка вскоре последовала за первой встречей молодой пары». «Невеста не смогла сравниться со своим женихом в хорошей внешности, бросался в глаза ее длинный нос»[387]. При этом она отличалась несомненным умом, была образованна; она принесла Гервегу значительное состояние; не было никакого сомнения, что она страстно любила его, что придавало ему уверенности не только в материальных благах жизни, но и в поклонении своим героям, которых он воспевал в своей поэзии. Когда ему снова пришлось покинуть Германию, Эмма последовала за ним в Цюрих, и они поженились в маленьком швейцарском городке Бадене весной 1843 года. Бакунин был одним из свидетелей бракосочетания[388].

После продолжительного медового месяца в Италии они переехали в Париж, где романтический облик Гервега, демократические убеждения и поэтическая слава в сочетании с богатством и умом его жены сделали его заметной фигурой в среде иностранцев. Гервег всегда отличался аристократическими манерами, противоречившими его плебейскому происхождению. Его сразу прославили во французских литературных кругах, где он пользовался благосклонностью и покровительством замечательного литератора, графини д’Агу; а он, в свою очередь, познакомился с большинством русских гостей Парижа – с Тургеневым и Анненковым, Огаревым и Бакуниным и, наконец, с Герценом.

Революция 1848 года стала звездным часом Георга. В Париже немецкие демократы сформировали комитет, перед которым стояла двойная цель: подготовить поздравительный адрес французским единомышленникам и оказать помощь революции в Германии. Гервег был избран председателем комитета. Первая часть задачи комитета была своевременно выполнена на грандиозном митинге в ратуше, на котором с энтузиазмом провозгласили братство Французской и Германской республик. Вторая его задача была более трудной. Планировалось организовать и снабдить оружием в Париже немецкий легион, который должен был вступить в революционную борьбу на родине. Но французское правительство, когда к нему обратились за помощью, отказалось вооружить повстанцев и лишь предложило субсидию в размере 5 тыс. франков. Это был нищенский подарок, выдававший желание французского правительства избавить страну от толпы опасных горячих голов и заодно оказать серьезную помощь в продвижении предприятия. Несмотря на это разочарование, легион был сформирован. Эмма Гервег стала движущей силой всех организационных приготовлений. Ее состояние оказалось неоценимым для удовлетворения финансовых потребностей легиона. В середине апреля Гервег смело выступил из Страсбурга в сопровождении своей жены, одетой в мужскую одежду, и примерно шестисот легионеров. Их пунктом назначения был Баден, где, по приходившим сведениям, местные революционеры уже свергли правление Великого Герцога[389].

Очевидно, что целью похода было соединение с другими отрядами немецких демократов в Бадене, однако встреча не состоялась. Участники поспешно отступили к швейцарской границе, как только услышали о приближении правительственных войск. Правительственные силы достигли их у Доссенбаха, около пятидесяти повстанцев было убиты, остальные были рассеяны, экспедиция позорно завершилась провалом. Именно тогда поползли слухи и многочисленные легенды о трусости Гервега. Даже Г. Гейне не обошел их стороной, считая Гервега трусом.

Карр пишет: «Эти легенды, какими бы яркими и обстоятельными они ни были, должны быть отвергнуты как апокрифы. Гервег и его жена, похоже, во время боя занимались прозаической, но необходимой обязанностью раздавать бойцам патроны… Власти сделали Гервегу комплимент, назначив цену за его голову». Спасаясь от преследования, Гервегу пришлось изменить внешность, «сбрить бороду и бакенбарды», некоторое время прятаться у сочувствующего повстанцам фермера, а затем тайно переправиться через французскую границу. Это был первый в череде триумфов провал в карьере Гервега, и он вернулся в Париж с увядшими лаврами и изменившимся характером[390].

Автор пишет, что после этого эпизода зимой 1848/49 годов знакомство между Герценом и Гервегом переросло в близость. «Он был одинок; встречались люди, питавшие уважение к его талантам, но не было ни одного, который уважал бы его характер. Я протянул ему руку. Я видел в глубине этой расслабленной души поэтический талант, серьезную мысль, меня ослеплявшую. Он страстно ко мне привязался; он не отходил от меня; никогда в течение всей моей жизни ни один мужчина не говорил мне столько о своих дружеских чувствах – он ревновал меня, он отдалял моих друзей, он называл меня братом, близнецом, единственным другом и опорой; он писал мне, что если я вздумаю его покинуть, он уцепится за меня, ибо для него без меня нет жизни; он упрекал меня в холодности и проливал слезы при воспоминании о нашей встрече»[391]. Александр поверил Гервегу, защищая его от нападок его же друзей за «баденский позор».

В письме к Марии Рейхель[392] Герцен писал об этом времени: «Я его спас от остракизма, я защищал его перед всеми, перед Фази и Струве, перед Маццини и его собственными приятелями. В это время обдуманно, осторожно, по капле он отравлял мое существование и, сжимая мне руку, благодаря горячо за мою деятельную дружбу, он изменял, лгал»[393]. Гервег был «озлоблен сознанием бесславного провала», к тому же появились финансовые трудности. Господин Зигмунд, дотоле успешно торговавший шелком, в условиях революции растерял свои богатства. «Он не чувствовал никакого желания продолжать щедрые субсидии, которые в течение последних пяти лет были основой благополучия Гервега. По его мнению, ощущение бедности не причинило бы этим экстравагантным и безответственным молодым людям никакого вреда, и поэт мог бы даже сам зарабатывать себе на жизнь.

Душераздирающие призывы Эммы не тронули его. До сих пор она считала аксиомой две вещи в жизни: то, что богатство ее отца было неограниченным и нерушимым, и то, что потребности ее мужа имели приоритет над любыми другими требованиями». Именно в это время политического позора и домашних невзгод Гервег стал частым, почти ежевечерним гостем в квартире Герцена. Он не был достаточно сильным человеком в преодолении жизненных невзгод, всегда нуждаясь в посторонней помощи. Унижение Доссенбаха глубоко ранило его душу, и к Герценам он приходил, ища утешения и поддержки. Но он приходил по большей части один. После шести лет супружеской жизни поклонение Эмме начало таять. Возможно, он подумал, что именно ее нерасчетливый, непродуманный энтузиазм толкнул его в нелепую баденскую авантюру, однако демонстративная привязанность Эммы все более его утомляла. Он все чаще раздражался ее громким голосом, замечая, что ее манеры иногда агрессивные, а сейчас она находилась на поздней стадии третьей беременности. Гервег, однако же, все более убеждался, как потом говорил Герцену, что у него «мало вкуса и еще меньше таланта» к семейной жизни[394].

При этом нельзя не отметить еще одного качества Георга – он был поклонником женской красоты, о чем свидетельствует довольно обширный список его побед. Как это контрастировало с прозой жизни с Эммой, к тому же потерявшей важный и значимый аргумент своей любви – деньги!

Как же воспринял Гервега Герцен? В письме к Н.П. Огареву в 1847 году Герцен сообщает, «что очень познакомился с Георгом»[395]. Первоначальное восприятие было восторженным. Поначалу Герцен выделял Гервега из людского окружения, состоящего из плоских и неинтересных мещан. «Георг один русский, т. е. человек, из всех иностранцев в нем одном нет этой западной тупости, которую не прошибешь ни логикой, ни чувством, этой ограниченности падающих натур, кретинизма агонии. Наконец, он лицо, т. е. индивидуальность (о которой Юм и я думаем, что ее нет), а не цеховой, как французы, не лимфатическая абстракция, как немцы, и не противный зверь привычки, как англичане…»[396] Однако, чем более был вхож Гервег в семью Герцена, тем все явственнее понимал несходство взглядов.

«Я никогда никому не принадлежала…»

Понять любовный треугольник Герцен – Натали – Гервег в определенной мере помогают некие культурные каноны, свойственные людям эпохи романтизма. А романтизм, без сомнения, доминировал тогда в России и проявлялся в частной жизни интеллигенции.

Как человек, живший идеей социализма и грезивший о «новом мире, который придет на смену морали и эстетике «мира старого», христианского, Герцен примерял новые принципы к личной жизни. В этом вопросе в лице своей жены он находил сочувствующего человека. Именно Наталья Александровна (Натали) будет активно призывать Гервегов, сначала семейство Тучковых-Огаревых жить коммуной, особым нравственно-эстетическим миром, островом среди океана враждебности и борьбы. Тем более надо учесть еще одно важное обстоятельство: Герцен не разделял личную жизнь и общественную деятельность. Как в призме, они преломлялись в их парижской квартире, куда приходили и друзья, и единомышленники по борьбе, европейские революционеры. По существу, частная жизнь у Герцена была частью его общественного дела, идейно-политической миссии. Западная исследовательница Ирина Паперно тонко подметила этот мотив: «Их трехсторонние (или четырехсторонние) (Александра Герцена, Натальи Герцен, Г. Гервега и его супруги Эммы Гервег. – В.Б.) отношения, длившиеся с 1848 по 1852 г., в период европейских революций, вдохновлялись идеей, владевшей многими в их поколении революционеров-романтиков, о том, что общность в любви есть высшая форма социальной связи, Телос исторических перемен и прообраз будущего, социалистического общества»[397].

Жорж Санд (Аврора Люсиль Дюпен), популярная в Европе писательница

Сближение Гервегов и семейства Герцена объясняет письмо Н.А. Герцен к Эмме Гервег, жене Георга. В письме Натальи одна мысль – устроить личную жизнь коммуной двух семейств. «…Мне кажется, что гармония и счастье наступят для нас лишь тогда, когда наши семейства соединятся. Жизнь рисуется мне такой прекрасной, новая жизнь с вами рисуется мне в каком-нибудь уголке земли… Я не знаю, с кем нам жилось бы лучше, мы могли бы жить вместе еще только с О<гаревыми>. – Дорогая Эмма, я знаю о всех затруднениях, о всех препятствиях и не смею ни советовать, ни просить тебя… но если бы ты желала этого так же, как мы, я не сомневаюсь, ты бы приехала. Я думаю, что ты знаешь деревушку Вето на другом конце озера. Там мы поселимся 1 но<ября> и там будем ждать тебя… Расположена она прелестно. А потом… на берегу моря… на краю земли…»[398].

Именно в такой идеалистической обстановке могут рождаться еще более сильные ощущения. Романтическое сознание во многом усиливалось связью жизни и литературы. В литературе можно было находить прототипы отношений, выстраивать жизнь по законам художественной реальности. И в этом показательно творчество Ж. Санд[399], в котором почти пророчески были прописаны герои развернувшейся драмы. По мнению Карра, любовный треугольник напоминал героев Жорж Санд в ее романе «Маленькая Фадетта». Это история сыновей-близнецов сельского фермера. Старший и более сильный, по имени Лэндри, весел и отважен, любит удовольствия и бурю; младший, Сильвин или Сильвинет, нежен и утончен, у него «слишком чувствительное и слишком страстное сердце» для счастья простых смертных. Сильвинет требует исключительной и безраздельной привязанности своего близнеца; а когда Лэндри находит другие интересы, его охватывает лихорадка. Только маленькая Фадетта, невеста Лэндри, могла его успокоить; но вместо того чтобы потревожить счастье своего брата, Сильвинет в момент высшего самопожертвования оставляет Лэндри и Фадетту в объятиях друг друга и уходит служить солдатом. Этим романтическим энтузиастам сразу стало понятно применение безобидной истории. Веселым и деятельным Герценом был Лэндри; нежным и чувствительным Гервегом, склонным чувствовать, что его никто не любит, был Сильвинет… Натали выступала в роли Фадетты. Справедливости ради надо сказать, что Герцен неохотно и несколько стыдливо отдался этой глупой игре. Герцен редко, да и то полушутя, отвечает на прозвище «близнец» взаимностью. Но Гервег и Натали не знали такой сдержанности[400].

Чем объяснить такой разлад в семье Герцена? Почему романтический порыв разлился через край, выплеснулся эросом страстной любви? Кажется, этому есть объяснения. Они кроются в самой личности Натали и в тех жизненных обстоятельствах, в которых она оказалась. Ее личность, может быть, во сто крат более драматична и даже трагична, чем личность Александра Герцена. Переписка Натали с Александром, с сестрой Татьяной, с Гервегом показывает нам, сколь глубока, душевно богата и сколь ранима была эта женщина.

Натали, выросшая в романтической России тридцатых годов, не подозревала никакой опасности в этой страстной дружбе. Гервег, житель Запада, возможно, иногда испытывал сомнения. Действительно, западный человек был более прагматичным в своем восприятии жизни.

Наивная чистота Натали делала ее уязвимой для сильных чувств. В немалой степени на нее повлияли и политические пертурбации, в которых оказался Герцен. Страх июньских дней, которые она пережила воочию, кровавое месиво Парижа, постоянные переезды не могли не отразиться на состоянии ее души. Завися от Александра и материально, и по-житейски, следуя за ним в революционную бурю, она не могла не измучиться, не могла не устать. В амстердамском тексте «Былого и дум» Герцен приводит ее строки. «…Natalie писала около того же времени в Москву: “Я смотрю на детей и плачу, мне становится страшно, я не смею больше желать, чтоб они были живы, может, и их ждет такая же ужасная доля”. – В этих словах отголосок всего пережитого – в них виднеются и омнибусы, набитые трупами, и пленные с связанными руками, провожаемые ругательствами, и бедный глухонемой мальчик, подстреленный в нескольких шагах от наших ворот – за то, что не слышал “Passez au large!” Утром дети – вечером наши раздраженные, злые споры, споры прозекторов с плохими лекарями. Она страдала – а я вместо врачеванья подавал горькую чашу скептицизма и иронии. Если б за ее больной душой я в половину так ухаживал, как ходил потом за ее больным телом (курсив мой. – В.Б.)… Я не допустил бы побегам от разъедающего корня проникнуть во все стороны… Я сам их укрепил и вырастил – не изведав – может ли она вынести их, сладить с ними. Самая жизнь наша устроилась странно. Редко бывали тихие вечера интимной беседы – мирного покоя. Мы не умели еще запирать дверей от посторонних. К концу года начали отовсюду являться гонимые из всех стран – бездомные скитальцы, они искали – от скуки, от одиночества – какого-нибудь дружеского крова и теплого привета»[401].

Как справедливо заметил Э. Карр, Натали в тридцать лет в необычайной степени сохранила застенчивую невинность девичества; но под невозмутимой поверхностью скрывались неведомые глубины чувственности. Гервег с его сверкающими глазами и тонким совершенством профиля, казалось, воплощал ее идеал мужской красоты, и его поэтическая слава дополнила ее образ романтического героя. Ее материнские инстинкты были затронуты не менее сильно… Быть одиноким и быть непонятым – это прерогатива поэта-романтика, и Гервег так точно соответствовал обоим описаниям, что она не могла не поверить в его гениальность. Она приняла за чистую монету его заявления о духовном одиночестве. Она жалела его (да и сам он был вполне готов пожалеть себя) за то, что у него (так не похоже на Александра) жена, неспособная его ценить. Намерения Натали, как и у ее мужа, были филантропическими. Миссия романтической женственности на земле состоит, как заметил один из героев Жорж Санд, в том, чтобы «утешать несчастных». Но к этому чувству примешивались незамеченные ей самой эротические побуждения. «Хорошо быть с Гервегом, – замечает она в одном из последних писем, – даже когда мы оба молчим»[402].

Нет сомнения, что в житейском кризисе был виновен и Герцен, обрекший Натали на одиночество: общественная деятельность всецело поглощала мужа, а исторически масштабные вопросы явно преобладали над интимно-личными. Роман с Гервегом был неизбежен.

Рубежом драмы стала поездка Герцена в Женеву. Отъезд из Парижа мотивировался различными соображениями: в Париже свирепствовала эпидемия, да и в Женеве легче было найти врача для лечения глухоты Коли. Особенностью отъезда стало то, что в Женеву ехал Герцен, чтобы сотрудничать с Прудоном в издании демократического журнала. Гервег поехал с ними, однако Эмма не была приглашена; расценив это вполне по-женски, «она обвинила Гервега в интересе к Натали»[403].

Следуя романтическим стремлениям, Натали развивала Гервега, обучая его русскому языку. Постепенно занятия приобрели более интимный характер. В августе Гервег и Натали совершили экскурсию в Монтрё и поднялись на Дент-де-Жаман. Здесь они признались в любви. «Вершина горы, возвышающаяся над Женевским озером, осталась для влюбленных вехой в их жизни и символом их союза; и простое изображение горы стало «нашим знаком», которым Натали постоянно сопровождала свои письма к Гервегу. Захваченная бурным потоком любви, «Натали еще не пробудилась от первых невинных и бездумных любовных восторгов к виноватому сознанию насущной потребности скрываться»[404]. Это любовное чувство не осталось незамеченным.

Отношения Герцена и Гервега к этому моменту сильно изменились. Герцен начал тяготиться Гервегом, стало ясно принципиальное жизненное несходство характеров. Близкое знакомство с Гервегами побуждало Герцена смотреть на немецкого поэта более реалистично, становились все более очевидными неприглядные стороны характера, однако идейная близость и единство революционных идеалов заставляли всякий раз искать общую платформу отношений, избегать конфликтности. С каждым разом это становилось для «близнеца» Герцена все труднее. Бросался в глаза эгоизм Гервега даже в отношении своей супруги Эммы, которая жаловалась Герцену на своего мужа. Пришлось вступиться. «Надо мной тоже тяготеет некий рок – мне очень часто приходится превращаться как бы в палача своих друзей. Но я не могу молчать… При всей ее преданности вам (Эммы. – В.Б.) (которую я рассматриваю как болезнь) она была уничтожена. Мы долго говорили, я лгал, я вас обвинял, чтобы оправдать… Я много передумал – вот итоги. Любить или не любить женщину, мужчину – в этом мы не вольны, и я никогда не посмел бы коснуться этих океанид человеческой души. Но не позволять себе капризной жестокости, не допускать даже мысли о ней – это другое дело. У человека, который думает, что достаточно его любить, чтобы выносить его гнет, невнимание, – в сердце есть изъян; возможно, что это следствие распущенности и расслабленности характера, столкнувшееся с прямо противоположными требованиями друзей. Тут я уже не могу признать вас за человека мне симпатичного… Я ни за кем не признаю права мучить – ни из любви, ни из ненависти. Я уверен, что вам никогда не приходилось слышать таких необузданно откровенных слов. Я человек сильный и здоровый, я не могу без чувства протеста видеть у своих друзей небрежение к ближним, граничащее с бесчеловечностью…»[405]

Драматизм ситуации проявлялся в том, что Гервег охладел к Эмме, когда та оказалась не в состоянии поддерживать необходимый уровень жизни, что делало поступки Гервега в лице Герцена еще более непривлекательными. Все это убеждало его, что он и Гервег – люди с различными жизненными кредо.

Жестокосердное поведение Гервега в отношении Эммы поставило сам вопрос о семейной идиллии при совместной жизни в коммуне. «Этот случай заставил меня о многом подумать. Между прочим, и о нашем будущем. Я лично могу чувствовать себя счастливым в нашем тесном кружке, только если в нем установится гармония. Я перестаю чувствовать себя непринужденно там, где начинаются мелкие, выдуманные горести, ненужные горести от пресыщения, ссоры, порождаемые то ли кокетством, то ли болезненностью. При отношениях, сложившихся у вас с Эммой, нужно оставить всякую мечту о переезде в маленький город, в тихий уголок. Останемся в Париже. Париж мне противен, но я предлагаю остаться здесь. Это единственное средство для нас спастись – от самих себя»[406].

Как видно, Герцен постепенно изживал свой благодушный идеализм в отношении Гервега, совершенно не шутя об отсутствии у него «шишки совести». Во всяком случае, Герцену было еще трудно соединить несоединимое в образе своего товарища с «прекрасной и щедрой душой».

Тем временем Гервег задумался об оправдании своего отношения к Натали. Он пишет письмо Эмме. «В сердечных делах инициативы нет. Все происходит одновременно или не происходит вообще. Но есть инициатива во внешнем выражении чувства. Этой инициативы я не предпринял. Натали должна была… сначала сказать мне, что она предлагает мне нечто, чем никто другой не обладал и никогда не мог обладать, она должна была заявить мне, что она никогда не принадлежала Герцену. Она сделала это (курсив мой. – В.Б.). Она дала мне все доказательства, которые только может дать женщина… При всей своей благодарности и привязанности к нему она не принадлежит ему, она заставила меня бросить на ветер весь мир и все, что было мне дорого»[407].

Романтику любви, как и поступки Натальи Герцен, не понять без учета влияния на женскую натуру Жорж Санд, которая активно пропагандировала в своих произведениях идею непреодолимости любви, во имя которой стоило жить и умирать, пренебрегать условностями брака. «Любовь не может быть неправильной; и любовь, будучи божественной, должна пролить счастье не только на тех, кто непосредственно наслаждается ею, но и на окружающий мир»[408]. Этим романтическим соображением наивно руководствовалась Натали в письмах к Эмме с предложением совместной жизни, что многоопытная Эмма расценила как «высшее доказательство лицемерия». В октябре 1849 года Натали узнала, что беременна, но произошел выкидыш. Встреча Герцена с Эммой, которая жаловалась на мужа, озадачила Александра, чувство ревности стало нарастать, это побуждало настойчиво, но деликатно объясниться с Натали, чувствовавшей совсем иначе, чем Александр. «Мягкий, непоследовательный дух Натали не имел дела с диалектическими дилеммами; грубое “или – или…” мужа… показалось ей неуместной попыткой решить дела сердечные в терминах бесплодной логики. Она и мечтать не могла о том, чтобы покинуть Гервега; она и мечтать не могла бросить Александра и своих детей. Оба одинаково принадлежали к тому широкому и богатому миру сердца, который казался ей тождественным самой жизни… Она собрала чемоданы и отправилась с детьми в Париж. Возможно, это был страх или какой-то остаток верности мужу, который помешал ей раскрыть возлюбленному истинное положение дел… она сказала Гервегу, что Александр “болен”; и он так и не узнал или узнал лишь много позже истинный мотив ее внезапного отъезда»[409].

Первая фаза нараставшей драмы была окончена – супруги помирились, казалось, все вернулось к прежней гармонии. Но Эмма не могла простить «сентиментальной дурочке» Георга, красочно поведав ему о беременности Натали, что побудило его написать письмо, сильно ранившее возлюбленную. За семь месяцев она написала ему 150 писем в ответ, которые он методично складывал и хранил. Но именно в Париже, оставшись с Герценом и забыв о Гервеге, она все больше и больнее понимала всю трудность своего двойственного положения. «Живя с ним в Париже и изолированная от своего возлюбленного, она все больше одержима проблемой своей двойной жизни… Она не могла оставить его и не могла смириться с раскрытием правды…»[410] Ее любовь к Герцену и Гервегу сильно отличалась. Если в Александре она видела властную любовь, готова была податливо меняться под его запросы, была «восхищена» зависимостью от него, то к Георгу она относилась как мать, лелеявшего любимого ребенка. «Я часто беру тебя на колени, укачиваю тебя, как маленького ребенка, мое любимое дитя, и ты засыпаешь, а я смотрю на тебя, смотрю на тебя долго-долго и кладу тебя на кровать и падаю на мои колени рядом с тобой – и затем я покрываю тебя поцелуями»[411].

С Герценом так говорить было нельзя, ибо он всегда казался ей сильным, величественным и подавляющим. Драматизм ситуации проявлялся в том, что он не был достаточно проницательным, но как любящий муж проявлял необычайное терпение. Отныне Гервег разрушил барьеры деликатности: они не существовали для человека, которого интересовали только чувственные наслаждения.

Завершается трагедия в Ницце, где ни о чем не подозревающий Герцен снял большой дом. Гервегам было предложено арендовать целый этаж в целях экономии и организации совместных обедов. «Эмма терпела увлечение Натали Гервегом; но быть невольным свидетелем их счастья было выше человеческих сил»[412].

Отношения между Натали и Георгом Гервегом вновь возродились. Только что освободившись от бремени родившейся Ольгой, будучи совершенно ослабленной, находясь на больничной койке, Натали пишет страстные письма Гервегу, а он приходит к ней каждый день в полдень. «Ты здесь утонувший в моей груди, прочно в ней запечатленный, дорогой, дорогой, дорогой! Прощай, спокойной ночи, не покидай меня, останься со мной, вот как ты умеешь. Твоя, твоя, твоя, ваша Натали!»[413]

Обстоятельства привели ее к тяжелому, но необходимому решению – объясниться с Александром, заявив, что не оставит его; она просила мужа, чтобы он обязался «не проливать кровь» соперника. В этих условиях Эмма сыграла страшную игру сутенера, умоляя Герцена позволить Натали уйти с Гервегом, а Натали – бросить Герцена. Эмма предложила взамен отношений Гервега и Натали сожительствовать с Александром. «Он прислал мне свою жену, которая сделала мне самое чудовищное предложение с той простодушной развращенностью, какую можно встретить только у берлинок. Она предложила мне отпустить Н<атали> с субъектом, чтобы самой остаться при мне», – писал Э. Гаугу Герцен[414].

Герцен потребовал отъезда Гервегов из Ниццы, оплатив им визы и погасив долги. Гервеги были ему противны. Эмма продолжала наносить Натали удары, требуя «оплатить долг», вернуть Георга «таким же, как вы его у меня забрали». Эмма обвиняла Натали в эгоизме, а Гервег, следуя романтической традиции, просил Герцена убить его. Выдержать такое испытание Герцен был не в силах и запил вместе с новым русским знакомым Энгельсоном.

Драма семьи Герцена не могла не выйти за пределы домашних стен: Гервег ознакомил со своей версией Сазонова, рассказав о поведении Натали, о давлении, которое оказывал на него Герцен, обвиненный в самых страшных преступлениях против права на любовь; и это инкриминировалось общественным мнением поборнику либерализма. «Кто презирает нас, пусть идет себе прочь, пусть выбросит нас из памяти; нашу связь, столь человечно святую, именуют позорной – и делает это человек, ее опозоривший»[415].

Для уязвленного Герцена это был удар в спину. Однако вместе с Натали было легче пережить семейную драму. В Турине произошло примирение супругов, равное по значению «второму браку». «Три дня, проведенные в Турине, и совместное возвращение через Геную и Ментону в Ниццу показались Герцену вторым “медовым месяцем”… Это было “бабье лето их любви” перед страшной трагедией»[416]. Взаимные страдания сплотили и сблизили Наталью и Александра. Герцен признавался Гаугу: «…Только одна женщина сыграла роль в моей жизни и что роль эта была громадна, что я любил только одну женщину и что любовь эта продолжает жить в моем сердце, как и в первый день. Глубокая симпатия связала нас, когда мы были еще детьми, и симпатия эта пережила все превратности бурной жизни. Прибавлю теперь, что эта же любовь дает мне силу переносить муку нынешнего моего положения…»[417]

Трагедия случилась на пароходе. Мать Герцена Луиза Гааг, мальчик Коля и репетитор немецкого языка ехали из Парижа в Марсель, где пересели на пароход до Ниццы. Во время плавания и произошла катастрофа – ночью пароход был протаранен другим и быстро затонул. Шансов спастись ни у кого не было, выбрались лишь несколько пассажиров. Сообщение Герцена для Натали стало страшным ударом, и подорванное постоянными стрессами здоровье Натали не выдержало, начался плеврит.

Даже известие об этой трагедии не остановило Гервега, решившего мстить: он обвинял Герцена в «трусливом лицемерии», мать Луизу Гааг – в «сводничестве», шаг за шагом разрушая репутацию Герцена, уничтожая одновременно и Натали. Актом мести стал приезд в Ниццу Эммы, которая, будучи убежденной, что Герцен не знает всей правды, не знал из письма жены к Георгу, что «она никогда не принадлежала никому». Финальным ударом по Герцену стало «грязное письмо» ему Гервега, о котором тот проинформировал Эмму.

«Судьба решила между нами и тобой, утопив твое потомство и твою семью в море. Вы хотели закончить дело кровью, тогда как я еще считал возможным гуманный конец. Теперь я готов и требую удовлетворения… Ты знаешь из ее уст, что она никогда не принадлежала никому, кроме меня, что она оставалась девственной в твоих объятьях, несмотря на всех твоих детей, и останется такой неизменной. Ты знаешь, что целью нашей с Натали жизни было исправить несчастный случай в Женеве, что она мечтала и думала только о том, чтобы завести от меня ребенка, что все наше будущее зависело от этой надежды, что, когда она говорила с тобой, она думала, ей это удалось; возможно, ты не знаешь, что я остался по соседству только потому, что она поклялась, что собирается бежать. Достаточно! Ты не будешь продолжать эту проституцию существа, которую я не украл у тебя, но которое я взял, потому что она сказала мне, что ты никогда не владел ею; в любом случае, если ты это переживешь, я этого не переживу… Жду твоих распоряжений и обращаюсь к твоей чести с последней просьбой выбрать оружие, которое вы предпочитаете. Давайте перегрызем друг другу глотки, как дикие звери, – раз нам уже не быть людьми— и покажем хоть раз (если оно у тебя есть) еще что-нибудь, кроме твоего кошелька. Разорение за разорение!»[418]

В ситуации душевного кризиса Герцен помышлял о смерти, думал о детях. Что, если… смерть? Герцен обратился к супругу Марии Каспаровны Рейхель – Николаю Ивановичу. «Дорогой Рейхель. Вы один из самых чистых людей, каких я только знаю; вы любите меня как человека, с детских лет связанного с Марией (Каспаровной. – В.Б.), и вы не откажете мне в услуге, о которой я попрошу вас. У вас в руках доказательство болезненного состояния моей жены. Я же могу умереть от апоплексического удара… или от государственного переворота. Что станется с детьми? Состояние их пустят на ветер, никакого ухода за ними не будет. У меня есть превосходные друзья – но они не могут оставаться с моими детьми»[419].

В дальнейшем Герцен разработал подробную инструкцию об опеке над детьми и даже прописал возможную их судьбу. «Я хочу, чтобы Рейхель заведовал всею финансовой частью, исключая перемещение капиталов, которое надобно делать сообща и еще с советом Прудона и Шомбурга. В этой инструкции будет речь и о воспитании (с материальной стороны), и о будущем разделе капитала. В Совете о воспитании будут Тесье, Фогт, Энгельсон, Хоецкий и Мельгунов, если остается. Да еще и Мишле. По юридическим делам Фази с Шаллером… Вы альфа и омега, прошу не умирать ни под каким видом. Дело в том, что кроме вашего пристрастия к нам вы сделаете из детей русских. Саша и так верит, что он швейцарец (это его консерватизм, так, как давно в Париже консерватизм Таты). Я вам завещаю развить в них сильную любовь к России. Пусть даже со временем они едут туда – может, и с вами. Об этом буду еще писать много»[420].

Для Герцена это был тяжелейший удар, а письмо Гервега было действительно грязным. Выход он увидел в международном товарищеском суде над Гервегом. Важно было уничтожить Гервега в лице его друзей, всей европейской общественности, одновременно сохранив репутацию Натали как любящей жены. Итак, «нравственный суд»!

Первое, что решает Герцен, – отказаться от дуэли с Гервегом. «Он хочет отравить мою семейную жизнь, но я пред-остерегся, он одного не предполагал, именно что я готов не стреляться с подлецом – а дать публичность всему делу. Я слишком чист – чтоб мне бояться всякого суда. – Жена моя, раз раскаявшись, готова на всякие покаяния»[421].

Решение не идти на дуэль было связано, по мнению Александра Герцена, с нечестными приемами Гервега, прознавшего о смерти матери Герцена с сыном Колей и болезни Натали. «Это-то время и избрал негодяй, чтобы прислать мне гнусный вызов. Ему было известно все, что у нас происходит, от его жены, которую он заставлял жить в Ницце. Я не распечатал бы этого письма, если б он не надписал на конверте: «Честный вызов»… Пойти на показную дуэль с участием баденской героини было бы слишком смешно для столь печальной истории. Дуэль ничего не могла исправить, она была бы бессмыслицей, она была бы ловушкой; единственный человек, которого реабилитировала бы дуэль, был он. Что до моей чести, я не слишком-то о ней думал; я хотел наказать этого мерзавца, отомстить за себя, а не защищать свою честь от него – последнее весьма мало меня беспокоило…»[422]

«Теперь скорее цепи и Сибирь, нежели равный бой. Храбрость я могу еще показать на другом поле. Его я могу наказать, раздавить, сделать несчастным, презираемым, свести с ума, свести со света, но драться с ним – никогда! Это мой ultimatum. И довольно на этот раз»[423].

Рихарду Вагнеру[424] Герцен нежелание идти на дуэль мотивировал иначе. По его мнению, в картеле не была указана причина вызова на дуэль. «Отвратительный картель, в котором он, между прочим, издевается над злополучной гибелью моего сына, – картель, в котором он даже не упоминает о каком-либо оскорблении с моей стороны; невозможно понять, за какую же обиду требуют удовлетворения. То был не картель – то была квитанция в получении пощечины… Дуэль между мной и им – никогда! Что она докажет? Мы с ним не равны. Я – его судья, я могу быть его палачом, но отнюдь не противником. Дуэль не искупление, не наказание, ибо дуэль восстанавливает честь, я же стремлюсь доказать его бесчестие. Социалист и революционер, я обратился к единственной признаваемой мною власти. У меня хватило мужества, отваги ознакомить с этим делом моих друзей по демократии. Я предъявил письма, я сообщил факты. Призыв мой возбуждает со всех сторон лишь возглас единодушного осуждения. Моральная смерть вышеупомянутого Гервега провозглашена»[425].

В другом письме он писал о своей цели: «Я захотел изобличить предателя и реабилитировать жертву без суда, без дуэли, одной лишь нравственной силой демократии. Этой цели я почти достиг, и хвала благородным людям, оказавшим мне свое содействие»[426]. Герцен обращался к Мишле, Мадзини, Прудону, объясняя им свою позицию.

Тем временем положение Натальи Александровны ухудшилось. Наташа в агонии. «Очень плохо. – Все надежды исчезают. О господи, как она страдает[427]. 2 мая 1852 года Наталья Александровна Герцен умерла, смиренно приняв свою судьбу. Но заслужила ли она такую судьбу?

Александр надломлен… «Последние минуты N<atalie>, первые дни после ее кончины были отравлены тревогой, беспокойством, ожиданьем… Теперь стало тише, но та же туча висит над головой, изнашивая силы вечной борьбой. Я думаю, что я скоро дойду до колоссальной апатии – надломленная душа сломится тогда. Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего»[428].

В эти дни зов мести был очень силен. Состоялась «нравственная казнь» Гервега в Лугано. «1 июля явился генер<ал> Тесье и швейцарский офицер штаба к мерзавцу. Он их встретил бледный и дрожащий. “Мы пришли исполнить желание покойницы и прочитать ее письмо”, – Тесье стал читать. По окончании Г<ервег> сказал, что это “письмо вынужденное” и что он имеет свидетелей – каков? Генер<ал> сказал, чтоб он дал двух честных свидетелей. Потом показали ему письмо, отосланное им нераспечатанным, и под печатью Энгел<ьсона> им вложенное письмо. “Вы шулер и подлец”, – сказал ему ген<ерал>, бросая ему в лицо письмо. Тогда Гер<вег>, растерянный, бросился в двери и стал звонить на лестнице. Весь hôtel выбежал, гарсоны, девки, постояльцы. Гер<вег> кричал: “Жандармов, жандармов…” – Тогда подошел к нему ген<ерал>, толпа все росла, и, сказав ему: “Ну, видишь ли ты, какой ты негодяй”, – ударил его в рожу. Гер<вег> закачался, и ген<ерал> с Тесье величественно прошли, написав ему свой адрес. Тут ген<ерал> обратился к содержателю отеля и сказал: “Я повинен извиниться перед вами и объяснить дело, чтоб вы могли сказать вашим гостям, что меня побудило так поступить”. После объяснения трактирщик, тронутый, сказал: “Вы благородный человек и поступили с подлецом так, как с подлецом следует поступить”. Это было первого июля, до 5 генер<ал> и Тесье ждали в Луцерне его вызова – но он с разбитой рожей молчит»[429].

Так состояла «нравственная казнь», но друзья Герцена, согласившись с ним, отнюдь не стремились организовать демократический суд. Среди них не было единства в отношении к Герцену. Вагнер, например, стоял на стороне Гервега. Апелляция Герцена к «демократической нравственности», к новым людям европейской социал-демократии не сработала. Он один остался со своей совестью и судьбой наедине. Мифология нравственности «нового мира» осталась мифологией. Нет сомнения, что этот случай дал новый повод для герценовского скептицизма, нотки которого, впрочем, ощутимы в письме Ж. Мишле. «Мне хотелось вынести это дело на тот единственный суд, который я признаю, я хотел покарать предателя только моральной силой демократии. Только ей, ее представителям давалось право отлучить презренного негодяя, который осмеливается причислять себя к революционной среде. Если демократия бессильна, если она не предполагает всеобщей солидарности – она нежизненна. Если она не в состоянии защитить одного из своих братьев и не обладает достаточной нравственной силой, чтобы заклеймить предателя – у нее нет будущего»[430].

Чувство жизненного опустошения и одиночества Герцен перенес собой в Англию, где предстояло обрести новые смыслы.

* * *

Что же представлял собой Герцен в конце 1840-х – начале 1850-х годов? Приезд из России стал для него проверкой своих западнических идей, которые при соприкосновении с жизнью оказались совершенно беспочвенными. «Весна народов», поражение революции 1848 года, реформистский и соглашательский характер европейской демократии – все это доказало ограниченность личностных свобод, к которым стремился Герцен. «Сердитый французский лавочник» имел совершенно отличные интересы от парижского пролетария. Социального освобождения, о котором так мечтал Герцен, не произошло. По этой причине он воспринял революцию как крушение всего западного мира: в его понимании это был «старый мир», обнаживший свое неприятие свободы и социального прогресса.

Непривлекательность и «гибель старого мира» проявлялась и в мещанстве. Мещанство для Герцена не только буржуазность, но это и узость миропонимания, вызванная и ограниченная материальными интересами, проявление закрытости и ограниченности человека. Обвинение Европы, погрязшей в мещанстве, вытекало из разочарования в духовной узости западного человека. Мещанство, по нашему мнению, являлось эстетическим, духовным срезом кризиса «старого мира».

Разочаровавшись в истории, оказавшись на Западе, Герцен сформулировал концепцию «русского социализма». Нам представляется, что появление этой теории вызывалось исключительными факторами эмиграции Герцена. Он не мог не осознавать, что за ним не стояло влиятельных и весомых политических сил, которые были представлены европейскими демократами. Герцен был сам по себе, представлял только самого себя, умного и богатого русского барина-нонконформиста, а потому и мог в качестве интеллектуального эксперимента выдвигать любую идею. В этом смысле он был очень и очень свободным человеком.

Август фон Гакстгаузен, барон. Прусский чиновник, описавший русскую поземельную общину

Ключевым идеалом, альфой и омегой была для него именно борьба с ненавистной властью за «свободу лица». Это тот анархистский идеал, который он вынес из России. Именно в этом самом общем, философском, а не политическом смысле он называет себя «революционером». За этим не было никакой программы. И в этом можно найти мотив конструирования «теории русского социализма». До приезда во Францию у Герцена не было стимулов к созданию этой теории – лишь наблюдение над Европой, над сообществом европейских революционеров побудило его формулировать свое учение, примирившись с рядом положений славянофилов и более конструктивно интерпретировать наследие А. Гакстгаузена. Однако слабым звеном этой теории была ее нереализуемость – он видел в крестьянстве лишь патриархальный и забитый мир. При этом именно в крестьянстве он разглядел ростки «нового мира», исторически молодой силы, не зараженной мещанством и индивидуализмом. Крестьянство он воспринимал как потенциальную силу, которую предстоит еще только разбудить передовым представителям среднего дворянства, тем самым соединив исторически сложившиеся общинные основы народа с передовой наукой Запада. Уже в этой постановке вопроса можно разглядеть контуры знаменитой народнической концепции взаимосвязи «интеллигенции и народа». Герцен, находясь в Европе в эти годы, еще не мог констатировать, увидеть нарождение феномена разночинца. В дальнейшем через эту дихотомию «интеллигенция – народ» будет развиваться логика народнического движения. С этой стороны, Герцен стоял у истоков народничества, был ранним народником.

Применительно к первой половине 1850-х годов у Герцена не найти никакой методологии осуществления революции. К тому же к обоснованию социального идеала он подошел с социально-историческими, наиболее общими, а не конкретно-политическими методами. Можно согласиться, что в понимании идеала он был утопистом. В то же время он интуитивно чувствовал неправду жизни крепостных крестьян, в этом ему еще раньше способствовал опыт жизни в России. Теперь же потребность иметь свою программу побудила Герцена сформулировать теорию русского социализма.

В области социально-философских идей он, безусловно, был не только гегельянцем, но и позитивистом, доказывая безграничную возможность исторического творчества личности, ее возможности направлять исторический процесс согласно рациональному плану. В этом смысле он также был предтечей народничества. Отказываясь от метафизического идеала истории, видя цель истории «здесь и сейчас», Герцен видел цель и критерий прогресса в личности, в ее свободе и автономности. Но рассматривая прогресс как противоречивый и нелинейный процесс, видя бесконечную возможность его трансформации и даже упадка, понимая роль случая как неуловимого фактора развития, Герцен приходил к историческому скепсису как в отношении существующей действительности, так и будущей, социалистической. По этой причине он был далек как от догматического либерализма, так и от схоластических социалистических доктрин. В этом смысле он был близок к Прудону, его идее непрерывного и постоянного реформирования действительности. Наблюдения над жизнью делали его сторонником реформ. Если уместно такое определение, то Герцен представлял собой либерального социалиста, синтезировавшего как идею «автономной личности» и идею социального освобождения посредством коллективно-общинных начал.

Разочарование в Западе, в его социально-политических и нравственных основах стало причиной того явления, которое сам Герцен «духовной драмой».

Пребывание на Западе побудило его не только к интеллектуальной и политической самореализации, общению с космополитической группой европейских революционеров, но и к решению бытовых проблем. «Экономическим гуру» Герцена становится банкир Джеймс Ротшильд. Он ввел Герцена в культуру предпринимательства, консультировал по вопросу использования капитала в качестве инвестиций. Герцен очень серьезно относился к деньгам, тому атрибуту «старого мира», против которого он решительно боролся.

Политические пертурбации Герцена не могли не сказаться на его «душевной драме», трагической развязке любовного треугольника. Будучи человеком романтической формации, Герцен соединил общественное и личное, во имя общественного не разглядел рядом мятущуюся душу и одиночество Натальи Герцен. Его надежды на силу демократического мнения в разрешении вопросов частной жизни оказались утопическими. Вторая утопия душевной драмы последовала за первой, духовной.

Глава 4

Герцен в 1850-е годы

На «политической бирже» и в кругу аристократов

Духовная драма, пережитая Герценом в связи с разочарованием в Западе, крушением чаемых либеральных надежд и обстоятельствами личной жизни, побудила его перебраться в Лондон.

Приезд Герцена в Англию был значительным этапом его жизни. Великобритания в то время представляла собой самую могущественную и динамичную страну капиталистического мира. Герцен с сердечным теплом описывает свою новую родину. В ней он чувствует себя комфортно, в его произведениях мы не видим сколько-нибудь серьезной критики, чего он не жалел в отношении Франции или Италии. Англия для русского эмигранта – средоточие прогресса и свободы. Англии он противопоставляет европейских варваров – Наполеона III и Николая I. «В Европе есть государства реакционные, но нет консервативных. Одна лишь Англия консервативна, и понятно почему; ей есть что хранить – личную свободу. Одно это слово (личная свобода. – В.Б.) совмещает в себе все то, что преследуют, ненавидят Бонапарты и Николаи. И вы думаете, что они, победив, оставят в двенадцати часах езды от Парижа порабощенного Лондон свободный, Лондон – очаг пропаганды, гавань, открытую всем бегущим из опустошенных, испепеленных городов континента? Ведь все, что должно и может быть спасено среди оргии разрушения, – наука и искусство, промышленность и образование, – все это неизбежно устремится в Англию. Этого достаточно для войны», – писал Герцен в работе «Старый мир и Россия. Письма к В. Линтону»[431].

Были и другие мотивы переезда: Герцен считал Англию лучшим местом для воспитания детей. Он регулярно списывался с Марией Каспаровной Рейхель, советовался, как перевезти детей. Оценки Герцена восторженны: «Здесь можно устроить удивительную жизнь, я повторяю с полным убеждением, что во всей Европе – один город, и этот город – Лондон… Он имеет все недостатки свободного государства в политическом смысле, зато имеет свободу и религию уважения к лицу. Где лучше воспитывать детей, как здесь, я не знаю, особенно Сашу. Я его теперичным учением доволен безмерно. Ведь это всё толковали люди, совершенно не знавшие Лондона, это город своеобычный, надобно привыкнуть к нему. Ах, если б вы, со временем, могли с Рейхелем переехать сюда, это граница моих желаний… Какой ваш проект об детях? Пожалуйста, сообщите. По-английски они должны непременно говорить – без английского теперь жить нельзя»[432].

Все организационные и финансовые вопросы взял на себя английский друг мыслителя, миллионер Джеймс Ротшильд. «Святителю отче Эдмунд, моли Р<отшиль>ду – о нас!» – восклицал с юмором в письме Герцен[433].

Для Герцена, сделавшегося англофилом, Англия имела важное экзистенциальное значение. Здесь он чувствовал себя абсолютно свободным даже по отношению к странам континентальной Европы, не говоря уже о России. В другом письме к М.К. Рейхель он передает свое упоение британскими порядками. «Третьего дня в Суррей (”Surrey”) судили французских дуэлистов.

И теперь могу сказать, что видел судопроизводство свободной страны. Да, madame Рейхель, Англия – великая страна, и я еще раз Стан<кевичам> советую хоть ногой ступ-нуть на землю свободы. Виновных приговорили к двухмесячной тюрьме. Это равняется – ничему. Ни солдат, ни жандармов, ни оружий, несколько полисменов для порядка, обвиненные сидели свободно, без солдат»[434].

Жизнь детей он наладил довольно быстро и опять при помощи Ротшильда. Тате были подобраны учителя[435].

В Англии Герцен обрел единомышленников, был принят в авторитетный клуб английской аристократии. Контакты Герцена с английскими кругами отчасти исследованы, хотя, по выражению М. Партридж, «отношения Герцена с англичанами до сих пор исследованы недостаточно полно»[436].

Исследовательница отметила, что «жизнь Герцена в Англии была во многих отношениях благотворной для его издательской и творческой деятельности; там заметно расширился его кругозор, возникли связи с людьми из разных слоев английского общества… Герцен в то же время чрезвычайно высоко ставил свободолюбивые традиции общественной жизни Англии и настойчиво противопоставлял их деспотизму таких режимов, как бонапартистская Франция и самодержавная Россия»[437].

При рассмотрении вопроса о том, почему Герцен избрал Англию, видимо, следует иметь в виду и то, что эта страна выступала в качестве центра революционного движения всего мира; именно на берега Темзы стекались оппозиционеры из многих стран. Английский истеблишмент был весьма расположен к такой публике. Небезосновательно можно предположить, что британские власти поощряли европейских революционеров к их антиправительственному действию.

«Политическим прибежищем» русского эмигранта стал «Дом на Флит-стрит», известный еще как «Политическая биржа». Основан «Дом» как «Центральный дом защиты свободной мысли» для защитников прогрессивных движений. В выпущенном Холиоуком[438] проспекте «Дом» характеризуется как «Центр связей друзей свободной мысли и защитников прогрессивных движений во всех частях света». Передняя гостиная на верхнем этаже использовалась для «встреч политических, социальных и религиозных еретиков любой национальности», где каждый всегда «сам был ответствен за свои собственные взгляды». Эти-то встречи и приобрели известность под названием «Политической биржи». В биографии Холиоука отмечается, что «большинство буревестников Европы посетили его в то или иное время», и в их числе названы имена Герцена, М.А. Бакунина[439], П.А. Кропоткина[440], Элизе Реклю[441], А. Саффи[442], Л. Блана[443] и Ф. Пульского[444].

По убеждению Партридж, именно в стенах этого «Дома» в первые месяцы и был решен вопрос о его пребывании в Англии и характере деятельности.

«Духовным отцом» «Дома на Флит-стрит» был не кто иной, как сам Р. Оуэн[445], которого Герцен очень желал бы навестить. Герцена, как и других представителей «Политической биржи» привлекали идеи кооперативного социализма.

Другой линией контактов Герцена стала английская аристократия, которая очень доброжелательно встретила русского эмигранта. «Эти женщины и их семьи объединили свои усилия, чтобы помочь в изгнании Герцену и его осиротевшим детям. Герцен был тронут гостеприимством, проявленным к нему англичанами»[446]. Особенные отношения сложились с семейством Мильнер-Гибсонов. Герцен вошел в круг миссис Сьюзен Мильнер-Гибсон, английской дамы, которая, по его словам, «как своей личностью, так и благодаря своему мужу, одному из лидеров манчестерской партии, была хорошо известна в парламентских кругах». Герцен был частым гостем в ее салоне и познакомился здесь со множеством англичан, которые, подобно Мильнер-Гибсонам, вращались в правительственных сферах. В политическом отношении все они принадлежали к левому крылу либералов и радикалов; нередко это были свободомыслящие люди и даже атеисты, но по происхождению все, кроме Брэдлафа, вышли из буржуазного или аристократического сословия. Мильнер-Гибсон и Стэнсфилд занимали высокие правительственные посты… Другие знакомые Герцену англичане – Ч. Дилк, Дж. Коуэн-младший, Брэдлаф, М. Грант-Дафф и барон Л.Н. Ротшильд – все были членами парламента[447].

Знакомство с этими кругами давало Герцену немало преимуществ: дипломатическую неприкосновенность и содействие в выгодной для Великобритании деятельности Вольной русской типографии против императора Николая I. «Известно, что в 1855 г. Герцен просил миссис Мильнер-Гибсон по дороге в Италию отвезти Ж. Мишле в Париж “журналы со статьями”. Возможно, что она везла и какие-нибудь рукописи или письма конспиративного характера. Отношения Герцена с Мильнер-Гибсонами, особенно после того как Т. Мильнер-Гибсон стал во главе Министерства торговли, нуждаются в более детальном изучении. Если остается неизвестным, перевозила ли конспиративные материалы Герцена миссис Мильнер-Гибсон, то уже бесспорно, что их транспортировал другой его знакомый, Ч. Дилк, и не в Париж, а в Россию»[448].

Представляется важным отметить еще одно обстоятельство. Министр торговли Томас Мильнер-Гибсон, друг Герцена, заменивший Кобдена на его посту, входил в правительство Пальмерстона[449], убежденного и ярого ненавистника России. «Томас стал единственным радикалом в кабинете министров, и с 1859 по 1866 год он отвечал за тарифы и имел право их отменить. Его богатство и радикальные убеждения сделали его естественным мостом между правительством Пальмерстона и радикалами…»[450]

Другая траектория контактов Герцена была связана с семейством Ротшильдов. Причем она не сводится только к экономическому сотрудничеству. Ротшильды были членами английского политического класса и оказывали политическую поддержку Герцену. «Джеймс Ротшильд дал Герцену рекомендательное письмо к брату в Лондон. Из переписки Герцена видно, что он и Л.Н. Ротшильд не раз встречались и после завершения финансовых дел, уже на почве политической. Ротшильд предоставил Герцену возможность пользоваться своим адресом в Нью-Корте (в Лондоне) для получения корреспонденции, связанной с деятельностью Вольной русской типографии. Это несомненно был самый надежный из всех каналов связи, которыми располагал Герцен»[451]. Мало сказать о Ротшильде как о миллионере. Ротшильд был символом европейского капитализма, крупнейшим представителем мировой финансовой олигархии, оказывающей влияние на весь мир. Исследователь капитализма Карл Поланьи так описывает этот клан: «Ротшильды не подчинялись какому-то определенному правительству; как семейство, они воплощали в себе абстрактный принцип интернационализма, они были верноподданными фирмы, деловой кредит которой стал единственным звеном между правительствами и индустриальной деятельностью в условиях стремительного роста мировой экономики. В конечном счете их независимость была обусловлена требованиями эпохи, которая нуждалась в верховном самостоятельном агенте-посреднике, способном внушить равное доверие как политикам отдельных стран, так и международным инвесторам, и именно эту насущную потребность метафизическая экстерриториальность династии еврейских банкиров, обитавших в разных европейских столицах, удовлетворяла почти идеальным образом»[452].

Говоря о Ротшильде и его связях с Герценом, нельзя не задаться вопросом о причинах такой поддержки писателя-оппозиционера. Думается, объяснить это только экономическими мотивами будет едва ли достаточно!

Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что Герцен обрел в лице Англии поистине «вторую родину» – она была близка его политическим идеалам, была символом свободы. Ценностное сходство с английскими правящими кругами стало некоей гарантией того, как радушно Герцен был принят английской элитой, ее выдающимися деятелями – Ротшильдами и Мильнерами. Как для Герцена, так и для английского истеблишмента Российская империя, как и все монархии мира, была историческим врагом.

«Благословенный Лондонград!»

Переезд Герцена в Англию делал насущной задачу устройства его детей. Он нуждался в полноценном их воспитании, сам он, в силу своей общественной деятельности, взять на себя эту функцию не мог. Нужна была помощь женщины. Такой воспитательницей стала Мальвида Мейзенбуг, немецкая демократка, восторженно принявшая революцию 1848 года и хорошо знавшая Герцена как писателя. Она жаждала встретить своего кумира воочию. По приезде в Лондон из Германии она познакомилась с известным русским.

«Окрыленная надеждами, я пошла к Кинкелям и застала у них сперва приятеля Герцена, живущего вместе с ним генерала Гауга[453], вместе с сыном Герцена, очень красивым юношей. Имя Гауга я тоже слышала еще в Гамбурге. Мне было приятно познакомиться с умным, много путешествовавшим человеком, энергичный образ действий которого заслуживал уважения, а также и любоваться редкой красотой мальчика. Наконец, вошел сам Герцен, человек плотный, сильный, с черными волосами и черной бородой, несколько крупными славянскими чертами лица и с изумительно блестящими глазами, в которых отражалось малейшее движение души. Я прежде никогда не видела подобных глаз. Мне представили его; скоро завязался оживленный разговор, и его острый, блестящий ум, уже знакомый мне по его книге, много выигрывал при живой беседе. Странным было то, что во всех пунктах, затронутых в разговоре, мои взгляды сходились скорее с его взглядами, чем со взглядами других собеседников. Когда после чая, по английскому обычаю, нам подали вино и маленькие бутерброды, всем известные под названием сандвичей, и раздались различные тосты, я протянула свой стакан Герцену и сказала ему шутя: “За анархию”. Мы чокнулись, и он ответил мне, смеясь: “Се n’est pas moi qui l’ai dit!”»[454]

Герцен был очень озабочен воспитанием детей, стремился дать им хорошее образование. Такой воспитательницей и стала Мальвида. «Он не хотел отдавать детей в английский пансион, боясь лицемерия английской жизни. Мне Герцен доверял, и если бы я согласилась давать уроки старшей девочке, то он был бы этим очень доволен. Я ответила, что у меня есть еще свободные часы для его девочки, что я охотно буду с ней заниматься, а дальнейшее можно будет обдумать. При этом я выразила полное сочувствие этому человеку в судьбе, пославшей ему ряд несчастий… В ответном письме Герцен выразил благодарность за мою искреннюю симпатию и писал: “Вы напоминаете мне своей дружбой былое время моей молодости. Ваша дружба деятельная, это единственный вид дружбы, который я понимаю и признаю. Пассивную дружбу можно встретить всюду. Это дружба по расчету, сотрудничество, конспирация, франкмасонство, общие освободительные стремления и также дружба единоверцев – но это все неопределенно и абстрактно. Я благодарю вас самым горячим образом, что вы вспомнили обо мне, потому что это создает другую, более человечную и личную симпатию в этом vacuum horrendum[455], которым окружает нас мир. Поверьте мне, что, несмотря на мою внешность à la Falstaf,f нет такого нежного, еле уловимого настоящего чувства, которое бы не нашло отклика в моей душе”»[456].

Это письмо Герцена к Мейзенбуг интересно тем, что передает душевное состояния писателя. Очевидно, что общественная деятельность в полной мере его не устраивала: он осознавал свое одиночество в этой суетной среде. Герцен буквально вопиет ей об «ужасающей пустоте» окружающего мира. Вполне объяснимо, что отеческая забота о детях была определенным выходом из этой человеческой пустынности.

Неустанно мучила его и ностальгия по родине. Слишком тускла и бездушна была атмосфера европейского мещанства, окружавшая его. Спасала русская литература. Мейзенбуг вспоминала: «После уроков Герцен часто приглашал меня в свои комнаты и старался знакомить с русской литературой, причем читал переводы Пушкина, Лермонтова, Гоголя и давал при этом живое изображение русской жизни и характеров»[457]. Однако приступы одиночества не оставляли Герцена. О своих душевных переживаниях он доверительно сообщал воспитательнице: «Вы же знаете нашу теперешнюю жизнь: она искалечена, опустошена, подобна старому, покинутому замку, в котором сохранился лишь один обитаемый уголок. Что же привлекает меня в подобной жизни? Есть одна особенность моего существования, которую я фанатически люблю, – это моя независимость, но там, на морском берегу, думаю, вы не стали бы на нее посягать. Другой слабостью являются дети, но они были бы там со мной… Некогда моя жизнь была иной, открытой, это была жизнь увлечения и счастья, – tempi passati![458] Одного я еще не утратил, – это упорства в борьбе, и я буду бороться. Борьба – моя стихия. Все другое мне почти безразлично»[459].

Надо сказать, Герцену с его политической восторженностью Англией претила там человеческая атмосфера. Он был радикально одинок. «Вы здешней жизни не знаете – т. е. вы ее знаете преображенной, книжной, ее грязь и пошлость вам знакома по фламандским картинам и по романам. Нет, надобно покопаться в этой грязи – надобно ее видеть на деле. Мы идем к такому разнузданию современного западного человека, о каком еще не грезилось, он явится, наконец, во всем блеске растленной натуры своей, во всем сифилитическом, алчном, завистливом и ограниченном значении своем. И заметьте, что середь этих пороков, гнусностей… в груди западного человека, рядом с низкими страстями – дикая отвага и непримиримая злоба или, лучше, зависть. Из-за денег – они могут подняться до героизма», – писал он друзьям в Россию[460].

Разочарование в западном человеке прорывалось наружу, хотя публично Герцен, видимо, и скрывал это в Англии, ведь она приняла диссидента, а пути обратно в Россию были навсегда отрезаны. Не по этой ли причине изматывали периодические приступы ностальгии по Родине, минувшему времени? Теперь же появились новые ноты – мотивы об утрате свежести, непосредственной восприимчивости жизни. «У меня нет больше той свежести, той непосредственной sonorité[461]. Вы еще идете вперед, я же иду назад. Единственное оставшееся мне утешение – это моя любовь к работе. Тут я еще молод, тут я владею собой, как и прежде»[462].

Мучает его вопрос и самооправдания, связанный со смертью Натали. Причем он исповедуется и перед своими русскими друзьями, и перед европейскими коллегами. Впрочем, европейские друзья не смогли (или не захотели!) Герцена защитить.

«Она умерла, мученически выстрадавши ошибку; клевета продолжала бить по могиле, намеренная, обдуманная… У нас много грубого, скотского разврата – здесь разврат не груб, но он не остановится ни перед чем: обобрать свою партию, друга, донести, подделать письмо… нет, я вас уверяю, что у нас ничего подобного не встретишь… Вся моя вина состояла в том, что я слишком откровенно верил в новое общество (курсив мой. – В.Б.). Я хотел миру показать, как следует поступать человеку, проповедывающему наши принципы, и, главное, хотел доставить торжество женщине, которой искупление было установлено ложным положением женщины вообще, которой высокое раскаяние раздалось бы казнью злодею. – Смерть перешла дорогу»[463].

Горечь прорывается и в письме Ж. Мишле[464]. «Окруженный гробами, преданный, оклеветанный, я следовал своему инстинкту. Я хотел вынести на наш общий суд свое личное горе. Я хотел разоблачить всю низость, все вероломство негодяя, я жаждал его морального уничтожения. Это мне удалось только наполовину. Друзья благородно поддержали меня своим участием, но они еще слишком слабы, чтобы защитить кого-либо из своих! Вера в возможность подобной справедливости была моей последней иллюзией»[465]. Любопытно, что компенсацией личных потерь стали для него общественная деятельность и дети[466].

Глубина душевных проблем Герцена проявляется в его рассуждениях о самоубийстве. Он исповедуется Мейзенбуг: «Мне стало все до такой степени безразлично, во мне столько рассудительности и старческого скептицизма, что я переживу все удары судьбы, хотя мне не хочется ни долго жить, ни скоро умереть. Конец, как и начало, придет – случайно, помимо сознания и разума. Я не буду стремиться ни ускорять, ни избегать его. Эти строки написаны с полной откровенностью, подумайте об этом. Вы могли бы упрекать меня в разочаровании, если бы я жаловался, но я никогда не жалуюсь, разве только, если дружеская рука коснется больных струн. А вообще я говорю о революции, о демократическом комитете, о Милане, Америке, Молдавии и так далее… Но бывают минуты, когда в сердце бушует буря; о, как тогда хочется иметь друга, который протянет тебе руку и заплачет вместе с тобой, – в такие минуты есть чем поделиться с другом! Тогда я брожу по улицам; я люблю Лондон ночью; совсем один я иду все дальше и дальше. На днях я был на Ватерлооском мосту, там никого не было, кроме меня, я долго просидел там, и на сердце было так тяжело – юноша в сорок лет… А потом все это опять проходит»[467]. Мальвида передает поистине тягостные минуты жизни писателя. Герцен плачет. «Однажды вечером я проходила мимо дома Герцена, и так как не была у них утром, то зашла посмотреть, что делают дети. Я застала Герцена вместе с детьми в столовой и заметила, что у него расстроенный и печальный вид. Когда я уходила, он пошел вслед за мной и вдруг разразился слезами, говоря, что его домашняя жизнь не налаживается, что он не может заниматься детьми, что его дом – это развалина, и повторял несколько раз: “Я этого не заслужил, я этого не заслужил”. Меня глубоко потрясло его душевное состояние. Всегда бывает тяжело видеть мужчину плачущим, тем более такого, который был всегда в высшей степени сдержанным в проявлениях чувств и в отношениях к людям»[468].

Отчего такие срывы? Может быть, это душевная цена за неуемную энергию по переустройству жизни или проявление глубочайшего одиночества? Как часто люди, окруженные шумом светской суетливости и восторженного поклонения, оказываются безмерно одиноки. А разве сам человек не являет собой примера радикального мирового одиночества? Спасти его может только кипучая деятельность. Видимо, по этой причине этим спасением и психологическим спасательным кругом становятся его социалистические идеи, питаемые ненавистью к николаевской России.

Вообще, начало жизни в Лондоне, как бы хорошо оно ни было обставлено материально, обозначало глубокий личный кризис, одиночество и тоску по той самой деспотической России, против которой он неистово бился.

«Мы надеемся, мы уповаем»

Пребывание Герцена в Лондоне хронологически совпадает с обострением англо-русских отношений. Грядет война. Положение писателя оказалось в определенной мере двойственным. Как быть одновременно лояльным к новому пристанищу и оставаться русским? Его реакцию на Крымскую войну проясняют его статьи.

В «Письмах к В. Линтону», своему английскому другу, Герцен размышляет о природе и причинах войны. По мнению Герцена, война была порождена как Николаем I, так и западными правительствами. «Николай однако же постоянно воздерживался от войны. Как же это случилось, что после двадцати пяти лет тусклого царствования им вдруг овладевает безрассудная отвага и он бросает свою русскую рукавицу в лицо Франции и Китая, Англии и Японии, Швеции и Соединенных Штатов… не говоря уже о Турции. Говорят, что он сошел с ума? Я же начинаю думать, что он исполнился благоразумия. Чтобы начать войну, ему надо было быть совершенно уверенным в малодушии всех европейских государств, ему надо было питать к ним беспредельное презрение… И что же – он его питает. Николай до 1848 года дулся на западные державы, но он их не презирал. Николай трепетал, узнав о революциях 1848 года, и успокоился только по получении известия о кровавой диктатуре Кавеньяка… Медленно, постепенно он измерил бездонную глубину их бесчестия, их робости, их невежества; и вот – начал войну. Хотите биться об заклад, что он выйдет из нее победителем, если не вмешается неожиданно третья сила – их общий враг революция!»[469]

Согласно мнению мыслителя, «роковая солидарность соединяет реакционную Европу с царизмом; и если она погибнет от руки царизма, это будет великолепной иронией судьбы»[470].

Герцен был убежден при этом, что главным виновником войны является Николай I, поскольку война является естественным порождением монархической организации власти. «Монархическое равнозначно военному. Это режим материальной силы, апофеоз штыка. Нет штатских Бонапартов: даже сын Жерома – генерал-лейтенант»[471].

Имманентность войны со стороны николаевской России для писателя безоговорочная. «Для царя завоевательная война – единственное средство приобрести популярность и сохранить свою власть. Не находящие применения силы выступят из берегов; царю это даст возможность уклониться от решения внутренних вопросов и в то же время утолить его дикую жажду битв и расширения границ. Для Европы всякая война – бедствие. Европа уже не в тех летах, когда ведут поэтические войны. Ей предстоит решение иных вопросов, предстоит иная борьба, – но она сама этого хотела!.. Теперь она искупает вину. Завоевательная война несовместна с цивилизацией, с промышленным развитием Европы, несовместны с ним и абсолютная монархия, солдатский деспотизм; однако весь континент предпочел их свободе»[472].

Нет сомнения в искаженном истолковании Герценом мотивов русской внешней политики. Тем не менее он, резко критикуя позицию Франции, Австрии, умалчивает о роли Британии в развязывании и подталкивании войны. Многие стороны британской политики Герцен предпочитал не видеть, что вполне объяснимо обстоятельствами его пребывания в стране, при этом он вступает в противоречие со своими собственными представлениями о миролюбивой Европе.

При характеристике Герценом природы войны бросается в глаза бытующий в либерально-демократическом сознании и по сей день кантовский тезис о том, «что демократии не воюют». Можно резонно предположить, что эта идейная установка была характерна для либерального истеблишмента Британии, жаждавшей не только разгрома России, но и всеевропейской революции. Не от этого ли писателя охватывает новая волна исторического оптимизма и веры в скорое наступление революции и социализма? В другой работе «Вольная русская община в Лондоне. Русскому воинству в Польше» мы видим прямой призыв к свержению русского правительства. «Братья! Итак, царь накликал наконец войну на Русь… Ему не жаль крови русской… Царь ничего не защищает и никакого добра никому не хочет; его ведет гордость, и для нее он жертвует – вашей кровью; свою он держит»[473].

Герцен призывал воспользоваться удобным историческим моментом, дабы свергнуть власть царя. «Он начал войну, пусть же она падет на одну его голову. Пусть она окончит печальный застой наш… За 1812 годом шло 14 декабря… Что-то придет за 1854?.. Неужели мы пропустим случай, какого долго-долго не представится? Неужели не сумеем воспользоваться бурей, вызванной самим царем на себя? Мы надеемся, мы уповаем»[474] (курсив мой. – В.Б.).

Поразительно, но Герцен выступает подлинным макиавеллистом, не обращая внимания на нравственные нормы. Он желает не только поражения своей страны во имя призрачной революции, но поражения унизительного! Узнав о смерти Николая I, он выдвигает условие успешной революции: «Смерть Николая имеет для нас величайшее значение; сын может быть хуже отца, но все же должен быть иным, при нем не может продолжаться тот непрерывный, неумолимый гнет, какой был при его отце. Война для нас не так желательна – ибо война пробуждает националистическое чувство. Позорный мир – вот что поможет нашему делу в России» (курсив мой. – В.Б.)[475]. Как это знакомо! Оказывается, позиция В.И. Ленина, «революционное пораженчество» как пролог к революции, национальное предательство как условие революционного триумфа – какой-то неискоренимый алгоритм борцов за «народное счастье», которое, как правило, является прологом великих потрясений и разочарований. Да, «свободный мыслитель» Александр Герцен и большевистский революционаризм – «близнецы-братья»!

Письма Герцена неприятно удивляют его позицией в войне. Ясно, что они не предназначались для общественного мнения. Восточная война находилась в фокусе внимания Герцена, о чем он признавался Рейхель в очередном письме: «Восточный вопрос меня занимает в сто раз более столобесия», намекая на электрические опыты Фарадея, имевшие огромную популярность в Европе[476].

Какое же место он занимал в политической публицистике в это время? В новом письме он пишет о приближающейся войне. «Видите ли вы ясно перед глазами, что страшное столкновение Руси с неметчиной неминуемо. Положим, что и на этот раз армии разойдутся, – это ведь на год. Англия готовится, с ней шутить нельзя. У англичан какая-то поэтическая фантазия в этих делах, и здесь в правительстве поговаривают не о спасении Турции – а о новом славяно-греческом государстве, свободном – разумеется, под английским влиянием»[477].

В письме к А. Саффи Герцен более подробно излагает свои взгляды. «На наших глазах, констатировал он, происходит много печального… Странная война, в которой все будут унижены. Николай уже унижен; он-то побит положительно, а Непир – отрицательно, ибо он ничего не добился. Англия унижена своими мезальянсами с Бонапартом, с Францем Иосифом. Остается Турция, благородная, героическая Турция; как прекрасна оборона Силистрии, а каков Омер-паша?.. С<ент>-Арно им доволен (что тут делать – хохотать до упаду или задыхаться от ярости?)… Для меня, как для русского, дела идут очень хорошо, и я уже (предвижу. – В.Б.) падение этого зверя Николая. Если возьмут Крым, ему придет конец. А я со своей типографией перееду в английский город Одессу… Это великолепно»[478] (курсив мой. – В.Б.).

В другом письме он тоже мечтает о взятии Крыма. «Войну ведут, как и полагается вести войну цивилизованным народам. Убедились, наконец, что Кронштадт – не предрассудок, что Кронштадт и в самом деле существует… Для 54-го года этого достаточно. – Если бы по крайней мере взяли Крым»[479] (курсив мой. – В.Б.).

Это высказывание Герцена очень показательно. Во-первых, он пишет о благородстве и героизме турок, как будто ему неизвестна история взаимоотношений между странами. Во-вторых, очевидно, что Герцен желает поражения своей стране. Ненависть к «зверю Николаю» ослепляет оппозиционера. Поражает полное отсутствие национального чувства и человеческой боли за поражение страны. Ненависть к режиму затмевает Герцену сознание. Понимал ли он то, как он мыслит и поступает? Со всей прямотой можно сказать, что понимал. Это подтверждается его новым письмом, в котором он сознательно не желает писать о событиях на войне, а уходит в излюбленные темы публицистики.

«Переходя теперь от Альмы к Альманаху (каламбур Герцена. – В.Б.), благодарю вас за предложение, но должен сказать вам вот что. Я не хочу говорить о современных событиях; война опьяняет, у людей кровавый туман перед глазами, они не желают ничего слышать. Не только в Германии – даже в Америке на меня обрушились с нападками (хотя две газеты храбро встали на мою защиту). Словом, я отказываюсь писать статью о России, о войне и даже попрошу вас передать гражданину Рибейролю[480], что в этом истинная причина того, что я не прислал ему писем о Франции»[481] (курсив мой. – В.Б.).

Такая позиция может быть вполне объяснима тем, что писатель оказался в нравственно сложном положении: он столкнулся с развернувшейся в западной прессе русофобской кампанией, чудовищной ненависти ко всему русскому. Естественно, от него требовали позиции «по войне». Выход он нашел в том, чтобы не писать! Перед эмигрантом встала нравственная дилемма – поддерживать Россию и выступать против нее, что вынудило его пойти на компромисс со своей совестью. В ответ Герцен предложил «статью общего характера – революционную, философскую, безнравственную и антихристианскую, под заглавием “Дуализм – это монархия”. Там нет ни слова о войне. Отвечайте мне скорее, и я примусь за работу. Статья будет хорошая, ручаюсь вам», – писал он Л. Пьянчани[482].

Оценку войны он дал пацифистскую: «Дикая война народов – вот до чего дошел наш мир; разве все эти рассказы о Севастополе не производят на вас впечатления возрожденного каннибализма (и с той и с другой стороны)? Ну и пускай этот мир, не пожелавший спастись иным путем, провалится ко всем чертям»[483]. И снова философско-абстрактная констатация: «Ну что же, война становится поистине свирепой; война – это старый мир, это все, что мы ненавидим: грубая сила, исступленное самолюбие, национальное чувство, проявляющееся в ненависти. Попробуйте тут создавать республики»[484].

Как, оказывается, далеки социальные иллюзии Герцена от реальностей этого мира! Героизм русского народа, сочувствие его ратному подвигу не нашли отражения в публицистике Герцена. Правде не осталось места в публицистике Герцена этого времени.

Пожалуй, единственный эпизод о крымских событиях отразился в публицистике Герцена – это шумиха в прессе, поднятая вокруг грабежа музеев и местных жителей Керчи. К счастью, многие ценные экспонаты керченских музеев заранее были вывезены в Петербург. Тем не менее ущерб был значительный.

Поразительно, но русофобские настроения были и среди ближайших друзей, коим был его соратник Энгельсон, вхожий в дом Герцена.

«Энгел<ьсон> пляшет, воображая, что всех русских избили в Крыму. Для меня война гадка, каннибальство…» – отстраненно-пацифистски констатирует Герцен[485].

Эти высказывания Герцена, безусловно, нельзя принять спокойно, какими бы политическими соображениями он ни руководствовался. Волей-неволей необходимо задаться вопросом, был ли Герцен патриотом. «…Самые серьезные обвинения связаны с отсутствием патриотизма и русофобией…» – отмечает историк Е.Ю. Машукова[486].

По мнению исследовательницы, «взгляды Герцена в отношении Крымской войны подверглись значительной трансформации, и это естественно, изменение точки зрения – нормальный процесс для мыслителя, тем более когда речь идет об общественных процессах, но основной мотивацией Герцена всегда была забота о благе России. И если его представление о благе России не совпадало с другими представлениями о ее благе, то это не означает, что он русофоб»[487].

Автор заявляет, что «Герцен последовательно отделяет свою ненависть к “чудовищному петербургскому правительству” от любви к русскому народу. “Я страшно люблю Россию и русских”, – повторяет он постоянно в своих сочинениях и письмах», – отмечает исследовательница[488].

В другом месте автор пишет: «Критики Герцена отождествляли Россию и царский режим, Герцен никогда этого не делал. Свою борьбу против николаевского режима он не хотел смешивать с какой бы то ни было формой поддержки врагов России»[489].

В этой связи хотелось бы отметить, что всегда противники России старательно разделяли власть и народ, подчеркивали их противоположность. Такой подход, к сожалению, является стандартным для многих русофобов, начиная от маркиза де Кюстина, которого Герцен, впрочем, весьма высоко ставил…

Конечно, в обществе всегда существует официальное, государственное толкование патриотизма и общественное, народное. Вопрос в другом: как их разъединить в условиях войны? Зачастую интересы народа и власти совпадают, когда страна оказывается в чрезвычайной ситуации. Может ли желание поражения своему правительству послужить благу народа? Не будет ли это слишком высокой ценой? Да и исторический опыт России неоднократно показывал опасность такой ситуации, моральную ущербность такой позиции.

Это, безусловно, трудная моральная задача. Быть патриотом не реальной России, а России будущего, очищенной в революционном чистилище, – значит уповать на эфемерные и недостижимые вещи! Было бы наивно, нелепо и, самое главное, абсолютно несправедливо видеть в деятельности правительства Николая лишь дикий обскурантизм. Видимо, глубина ненависти Герцена к Николаю и постоянно тлевшая обида за сломанную жизнь мешали ему объективно смотреть на русскую действительность, низводя Николая до воплощения мирового зла. Во всяком случае, «патриотизм» Герцена в условиях всеевропейской войны в отношении России проблематичен. Нет сомнения, что в частной сфере он проявлял патриотические интенции – с любовью писал в письмах о русской природе, размышлял о родной литературе, зачитываясь Пушкиным. Все это так, но имел ли он моральное право переступить «красную линию» национального предательства в годы беды? Можно ли оправдать призыв к оккупации Одессы англичанами и позорному миру? Ответ, кажется, однозначен.

«Ты победил, галилеянин!»

Начало перемен в России и эмансипации страны, вступление в период реформ вызывали неподдельный интерес Герцена. Эта историческая веха, безусловно, была в фокусе его внимания, что позволяет понять видение им путей преобразования страны. Очевидно, что личность Александра II его интересовала уже только по той причине, что слишком много времени было отдано борьбе с Николаем I. Что же сделает новый царь, внесет ли он дух перемен, или, как сын своего отца, продолжит прежний курс? Первые его шаги очень интересовали Герцена.

В статье «15 июля 1857» писатель отметил наступивший исторический момент. «Мы не только накануне переворота, но мы вошли в него. Необходимость и общественное мнение увлекли правительство в новую фазу развития, перемен, прогресса. Общество и правительство натолкнулись на вопросы, которые вдруг получили права гражданства, стали неотлагаемы…»[490]

Особенность происходящего переворота, по убеждению писателя, состояла в том, что в России многие перемены зависят от роли государственного лидера, от царя, поскольку политика в России всегда персонифицирована. Опыт русской истории – наглядное тому свидетельство. «В России все шло иным порядком, у нее был раз коренной переворот, его сделал один человек – Петр I. Мы так привыкли видеть с 1789, что все перевороты делаются взрывами, восстаниями, что каждая уступка вырывается силой, что каждый шаг вперед берется с боя, – что невольно ищем, когда речь идет о перевороте, площадь, баррикады, кровь, топор палача. Без сомнения, восстание, открытая борьба – одно из самых могущественных средств революций, но отнюдь не единственное»[491].

Необходимость преобразований в стране обусловлена: «негодностью государственных форм»[492] и стремлением избежать «кровавого пути» развития. Для обеспечения мирного прогресса, по убеждению Герцена, Александр должен опираться «на партию мирного прогресса». «Нынешнему правительству не нужно прибегать ни к какому прогрессивному террору. Есть целая среда, зрелая мыслию, готовая идти с правительством или против него, но за народ и с народом. Среда эта, может, невелика (курсив мой. – В.Б.), но мы решительно не принимаем, чтоб она была ниже сознанием и развитием какой бы то ни было среды на Западе. Если она у нас непривычна к обслуживанию общественных вопросов, зато она гораздо свободнее от всего традиционного, она новее, проще, юнее западного общества»[493].

В этой фразе сконцентрирован оптимизм Герцена, его вера в достаточность условий для реформирования страны. И связывал их, видимо, с либеральной командой «царя-реформатора».

Второе условие преобразования: не надо ломать фундамент, почву, нужно лишь отречься от петербургского периода. «У нас только не меняется почва, грунт, т. е. опять село, но крестьянский быт имеет скорее физиологический характер, догосударственное status quo, состояние, посылка, которой силлогизм будет в будущем, нежели продолжение московского царства; оно было и при нем, вот все, что мы можем сказать. Изменить его было бы очень трудно, да это и не нужно, совсем напротив, на нем-то и созиждется будущая Русь!»[494]

Призыв отречься от «петербургского периода», т. е. имперской бюрократической практики, кажется очень абстрактным, неконкретным. Но в то же время писатель убежден, что в России сложились исключительно благоприятные условия для реформ. «Имея власть в руках и опираясь, с одной стороны, на народ, а с другой – на всех мыслящих и образованных людей в России, нынешнее правительство могло бы сделать чудеса, без малейшей опасности для себя. Такого положения, как Александр II, не имеет ни один монарх в Европе, – но кому много дается, с того много и спросится!»[495] (курсив мой. – В.Б.).

Условием успешной деятельности императора по гражданскому раскрепощению является гласность. В статье «Под спудом» Герцен писал: «Для нас “так это ясно, как простая гамма”: или гласность – или все начинания не приведут ни к чему. И не иносказательная гласность повести, намеков, а обличительные акты с именами, с разбором дел и действий лиц и правительственных мест»[496].

Другим важным условием успешной деятельности нового царствования является разрешение крестьянского вопроса. Наблюдая политическую борьбу вокруг концепции реформы, писатель справедливо опасался того, что консерваторы похоронят благие замыслы царя. «Предоставить землю общине, давая каждому право покинуть ее за свой страх и риск, и оставить за общиной право приема новых членов – таков основной, единственный национальный принцип, на котором можно базировать освобождение крестьян в России. Этот принцип признается, хотя весьма путано, в рескрипте от 2 декабря… Рескрипт от 2 декабря 1857 года является самым важным событием русской истории с 26 декабря 1825 года»[497] (курсив мой. – В.Б.).

В статье «Через три года» Герцен констатировал успех царя: «Ты победил, галилеянин! И нам легко это сказать, потому что у нас в нашей борьбе не замешано ни самолюбие, ни личность. Мы боролись из дела, – кто его сделал, тому и честь»[498].

Оценки личности Александра II положительны. «Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая, – а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России, он столько же наследник 14 декабря, как Николая. Он работает с нами – для великого будущего. Имя Александра II отныне принадлежит истории (курсив мой. – В.Б.), если б его царствование завтра окончилось, если б он пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог, – все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут! Но из этого не следует, чтоб он мог безнаказанно остановиться. Нет, нет, пусть он довершит начатое – пусть полный венок закроет его корону»[499].

Но уже вскоре герценовская публицистика пронизывается пессимистическими нотками.

В статье «Царь Александр и газета “Колокол”» он писал: «Хотя Александр II и царь, но он человек нашего времени. Это человек, у которого есть программа, который начинает с предисловия: он очень похож на революционеров недавнего времени, которые удовлетворялись громкими словами, речами на банкетах и блаженно верили, что достаточно провозгласить идеал Всеобщей республики, чтобы в тот же миг установилось братство между всеми народами. Сын самого прозаического человека нашего времени – мечтатель, и он сам не знает, чего хочет. Его воспитывал поэт-романтик, у него есть порывы и стремления, но у него нет характера и он легко плачет, а это никуда не годится для человека, занимающего такое положение. Отсюда – великолепные проекты и жалкое, ущербное их осуществление, отсюда ошибки, постоянные уловки, отсутствие искренности и цельности (курсив мой. – В.Б.). Александр II, несмотря на самые лучшие намерения, не сделает ничего, мы хотим сказать – ничего положительного, потому что одно во всяком случае уже сделано: он расшатал всю государственную машину и поднял вопросы, которые волнуют все общество, от кабинетов аристократов до крестьянских хижин. Возьмем, например, два важнейших вопроса: освобождение крепостных и внешнюю политику. Мы увидим здесь лишь постоянное отставание и постоянные ошибки»[500] (курсив мой. – В.Б.).

Размышляя о крестьянском вопросе, Герцен верно характеризует сложившуюся ситуацию: «Дворянство, со своей стороны, не желает отдавать землю, обрабатываемую крестьянами, и пассивно сопротивляется. Правительство уступает, оно либерально там, где должно быть применено насилие, и потому быстро идет к полному провалу. Вопрос об освобождении крестьян становится для него второй Крымской кампанией. Если правительство не сумеет подавить противодействие дворянства, оно потеряет свой гражданский престиж, точно так же как в последней войне оно потеряло свой военный престиж»[501]. Тем не менее Герцен был оптимистически настроен в отношении перспектив реформ. «Русский крестьянин, наоборот, слишком беден, чтобы бояться социализма, ему не нужно освобождение, если ему не дадут земли. И, вы можете быть уверены, он получит землю. Мы побуждаем его быть стойким. До сих пор крестьяне были прикреплены к земле, теперь пришло время изменить отношения: пусть крестьяне закрепят землю за собой и не дадут возможности своим врагам на них нападать. Александр, Орлов, Главный комитет, Особые комитеты – все это исчезнет; но там, где земля не будет закреплена за крестьянами, она долго не попадет в их руки – руки тех, кто ее обрабатывает»[502].

В концепции Герцена в отношении крестьянского вопроса присутствует упрощенный взгляд максималиста. В условиях бюрократической империи разрешить крестьянский вопрос наиболее радикальным образом для нового царя было проблематичным, чтобы не навлечь на себя внутридворцовый переворот. Анализ исторической литературы показывает, что стратегия Александра II была оправданной. В период подготовки реформ царь-освободитель смог создать могущественную группу, команду реформаторов, корпус просвещенной бюрократии. Многие идеи либеральных бюрократов были близки Герцену. Кроме того, царь осознавал опасность «заболтать» преобразования, что позволило ему вычистить консерваторов и врагов реформы из власти. Во всяком случае, Герцен, находясь за границей, не всегда объективно мог разобраться в политических процессах, происходивших во власти.

Совершенно утопическими представляются внешнеполитические взгляды Герцена. Как известно, первой внешнеполитической задачей нового царствования стало преодоление позорных последствий Парижского мира. Во главе русской дипломатии встал гениальный А.М. Горчаков, человек либеральных воззрений. Первостепенной для А.М. Горчакова стала идея об отстаивании национальных интересов, о проведении прагматичного курса, который способствовал бы созданию благоприятных условий для мирного экономического восстановления страны. Понимая расклад европейских дел, А.М. Горчаков вполне обоснованно сделал ставку на улучшение отношений с Францией как самой влиятельной континентальной державой Европы. Русский канцлер, как и многие русские дипломаты, отдавал себе отчет во враждебности к России со стороны Австрии и Англии. В этих условиях выпады Герцена в отношении русской внешней политики кажутся совершенно далекими от реальности. Что же предлагает Герцен?

В статье «Франция или Англия? Русские вариации на тему 14 января 1858» Герцен заявляет о дилемме, стоящей перед Россией. «Во имя ее (истины. – В.Б.) мы и спрашиваем теперь, как шесть месяцев тому назад, – можно ли серьезно задуматься над выбором союза между Англией и Францией? Можно ли из двух знамен выбрать то, которое держит Наполеон III, и уверять, что Россия вступает в эпоху улучшений, реформ, освобождений?»[503] «Но в выборе между Францией и Англией лежит пробный камень, великое нравственное сознание, как правительство понимает себя и Россию. С Англией – свобода и мир! (курсив мой. – В.Б.) С Францией – рабство и война!» Причем, что показательно, для Герцена ключевым вопросом являются отнюдь не дипломатические противоречия, логика международных отношений, а характер внутреннего устройства. Думается, не последнюю роль играло пребывание самого Герцена в Англии. «Союз с Францией – это заговор деспотизма против Англии; это война, возвращение к варварству, смертельный удар, нанесенный Европе. Зловещим предостережением явилась неутолимая, бессмысленная и, к счастью, бессильная ненависть Наполеона I к Англии – одна из почетнейших грамот гордого Альбиона»[504].

Союз с бонапартистской Францией приведет к тому, что власть «прервет подготовку реформ, снова наденет цепи на крестьян, растопчет пробивающиеся ростки, превратит свои поля в караван-сарай для орд, вымуштрованных с целью разрушения, – и все это для того, чтобы ринуться на Европу, соединиться с другими кровожадными ордами и всем вместе, калмыкам и зуавам, обрушиться на Англию с криком: «Смерть свободе!»[505]

«Союз же с Англией, – размышлял Герцен, – напротив, не является заговором против Франции. Англия не нападает. Она не обладает более героизмом библейских звероловов, средневековых бандитов, рейтеров и ландскнехтов всех времен. Англия любит мир, ибо мир – это приволье для работы (курсив мой. – В.Б.). Соединиться с Англией – это значит призвать, что Россия нисколько не боится свободы, что она ни с кем на материке не связана круговой порукой. Это значит, наконец, обоюдно признать, что этим странам нечего оспаривать друг у друга и что они могут оказывать помощь одна другой (курсив мой. – В.Б.). Не пора ли уничтожить этот обманчивый призрак соперничества, не имеющий другого основания, кроме незнания географии? Можно ли после Крымской кампании всерьез предполагать, что Россия отправится штурмовать почти непреодолимые препятствия, чтобы проникнуть в Индию; и после балтийской прогулки можно ли думать, что Англия будет содержать флот с одной только целью помешать американской цивилизации проникнуть в Сибирь единственным возможным путем – через Амур?»[506]

Чеcтно говоря, трудно найти более искаженного и нереального толкования английской внешней политики. Герцен не видит жестокостей английского колониализма, на чем зиждется британское могущество. Не выдерживает критики и тезис о британском миролюбии, созвучный с современным американским мифом, что «демократии не воюют». Еще более далеким от истины является то, что между Россией и Британией нет противоречий. Автор игнорирует факт почти тотального соперничества империй в Азии и на Балканах. Как здесь не упомянуть того факта, что именно Британия оказывала всемерную поддержку Турции в угнетении славянских народов, в федерации которых Герцен видел будущее свободного мира. Подчеркну, внешнеполитическая концепция Герцена была очевидно предвзятой и далекой от реальности.

Герцен как политический деятель боготворил парламентскую демократию Британии, столь же упорно не желая видеть ее проблемы, социальные и политические. Отзывы Герцена страдают неоправданной восторженностью. «Англия – это единственная годная для нас школа. Великий народ с маленькой армией и огромными завоеваниями отучит нас от мундиров, парадов, полиции, произвола. Страна без централизации, без бюрократии, без префектов, без жандармов, без стеснения печати, без ограничения права собраний, без революций, без реакции: полная противоположность России и Франции. И какова роль ее! После упадка и падения материка, единственно уцелевшая, с высоко поднятой головой, спокойная, полная уверенности в себе, она глядит из-за волн на отвратительный шабаш, на макабрскую пляску смерти и полицейских комиссаров»[507].

Эти строки наглядно показывают, что Англия олицетворяет если не идеал, то приемлемое социально-политическое устройство. В другом месте он высказывает еще более проблематичную в тех условиях (перед Гражданской войной в США) идею: «Будущее России гораздо более связано с Востоком, чем с Западом. Активное вмешательство во все европейские дела, попытка влиять на любые политические осложнения являются следствием раздражительного самолюбия нелепой и ошибочной дипломатии. Если хотите знать, то у России есть естественный союзник – это Соединенные Штаты»[508]. Размышляя о том, как он путешествует по миру, Герцен констатирует: «И все же… я взял бы свой печатный станок под мышку и отправился бы в Нью-Йорк»[509].

Повторимся, во внешнеполитических взглядах Герцен был далек от реальности и весьма субъективен.

Оценивая деятельность Александра II, Герцен предрекал в случае неудачи и торможения реформ страшную Жакерию, что исторически никак не может быть предсказуемо. «Мы не любители восстаний и революции ради революции, и мы думаем, – и мысль эта нас радовала, – что Россия могла бы сделать свои первые шаги к свободе и справедливости без насилия и ружейных выстрелов. Наше правительство было достаточно сильным, чтобы начать сверху эту революцию, теперь оно свою силу утратило. Александр, по своей слабости, допустил, чтобы подняли голову и пустили новые корни в прогнившую почву старой России все те, кто по своему положению, по невежеству или по жадности являются врагами прогресса и свободы, – все эти Орловы, Панины, Ростовцевы. Где же он найдет силу, чтобы выйти из этого заколдованного круга? Куда же мы идем? Очень возможно – к ужасной Жакерии, к массовому восстанию крестьян. Мы вовсе не хотим его и заявляем об этом, но, с другой стороны, рабство и состояние мучительной неизвестности, в котором находится страна, еще хуже, чем Жакерия»[510].

Последний прогноз Герцена не менее утопичен, чем и другие мысли писателя. В целом его взгляды на внутреннюю и внешнюю политику были весьма противоречивы, в них соединялись элементы как реалистичной, так и весьма иллюзорной оценки. По большому счету Герцен выступает апологетом политической реформы «сверху», но применительно к началу – середине 1850-х годов эта реформаторская деятельность видится весьма абстрактно. Идея же освобождения крестьянства, безусловно, самый ценный теоретический актив Герцена.

Польское интермеццо

Одним из самых болезненных вопросов российской действительности стал «польский вопрос», обострившийся в результате восстания 1863 года. Польское национальное движение стало объектом национальной дискуссии в России, в которой принял участие и Герцен. Ее результаты оказали сильное влияние на образ писателя в России. Прежде чем оценивать позицию Герцена, уместно рассмотреть предысторию самого восстания.

Польское национальное восстание 1863 года сегодня хорошо изучено. Исследователи справедливо указывают на причины, его породившие. Очевидно, что оно имело объективные предпосылки. В первой трети XIX века растет национальное самосознание греков, венгров. Уже «весна народов» 1848 года возвестила пришествие идей национального возрождения у итальянцев и немцев. Многие из родившихся тогда «национализмов» питались идеями величия. Гордо звучали идеи «Великой Греции», «Единой Италии», Речи Посполитой. Можно с полным правом сказать, что поляков захватили европейские веяния об особой национальной миссии.

В немалой степени этому способствовал неудавшийся диалог российских властей с польской элитой, горделивым и высокомерным шляхетством. Александр Благословенный, преисполненный христианской чувствительности, вместе с либеральными намерениями даровал Польше небывалые свободы, Конституцию 1815 года, предоставил Польше беспрецедентные права. Однако уступки императора были расценены шляхтой как слабость, вспыхнул мятеж 1830 года, окончившийся ликвидацией Конституции Царства Польского.

«13 (25) января 1831 г. сейм принял акт о детронизации Романовых, одновременно освободив от присяги поляков не только Царства Польского, но и “восточных воеводств”, то есть бывших владений Речи Посполитой, отошедших к Российской Империи по разделам Польши. Уничтожая династическую унию, сейм уничтожил и положения конституции 1815 г., гарантированные решениями Венского конгресса…»[511]

По нашему мнению, рост национального движения и сопровождавшие его национальные мифологии были вызваны и рядом социокультурных факторов – самой романтической эпохой с ее идеализацией народного (национального) самосознания. В определенной степени этому способствовали и успехи капитализма, которые разрушали старые феодальные скрепы. Миф национального освобождения в этих условиях приобретал зачастую гипертрофированные, даже болезненно однобокие черты.

«В рамках “великой национальной мечты” борьба за свободу угнетаемого народа часто теряет свой смысл, так как “освобождаемые” нередко являются национальным меньшинством, а свобода и национальное освобождение не мыслятся их вождями без права на угнетение остальных»[512].

Кроме того, польский вопрос в середине века имел очевидное внешнеполитическое измерение. Развернувшееся национально-освободительное движение в Царстве Польском, т. е. на территории Российской империи, европейские державы рассматривали в качестве инструмента давления на Россию, возможности ее держать в изоляции, лишив статуса великой империи. Любопытно, что европейские страны рассматривали возможность всеевропейской войны с Россией, умело используя польский предлог[513].

Однако в польском вопросе была еще одна важная компонента – это небывалый национализм и шляхетская великодержавность. Тогда это хорошо подметил Иван Аксаков в своей полемике с Н.И. Костомаровым, защищавшим «украинскую идею». Отвечая Костомарову на его предложения предоставить Польше независимость, Аксаков размышлял: «Вы находите, что России следует вывести войска из Польши и предоставить ее самой себе. Что же из этого выйдет? Разве вы этим удовлетворите Польшу? Поляки не хотят такой Польши, какую вы ей жалуете. Поляки хотят Польши в границах Сигизмунда III или по крайней мере Яна Собеского. Едва только русские войска выйдут из Польши, как поляки ворвутся в край, составлявший некогда Великое Княжество Литовское. Все католическое и польское пристанет к ним, примут их сторону и толпы православных (бывшие униаты сейчас покинут православие, в этом уверяют самые пламенные ревнители православия, но знающие хорошо белорусский край). Другие православные воспротивятся; поднимется бестолковая междуусобная война. Русские должны будут водворять порядок, пойдут снова на Варшаву, возьмут ее и опять начнут держать Польшу в ежовых рукавицах. Какой же результат выйдет из всего? Напрасное кровопролитие – и больше ничего»[514]. Как в воду глядел великий славянофил! Как только большевики восстановили Польское государство в 1918 году, оно сразу же обрушилось войной на тех, кто боролся «за вашу и нашу свободу». Уже тогда, в 1863 году, польское национальное движение было инфицировано вирусом великодержавного реванша.

Начало восстания было отмечено кровавыми событиями. «В полночь с 10 (22) на 11 (23) января 1863 г. на русские гарнизоны в Царстве Польском были совершены одновременные нападения. 12 (24) января Великий князь Константин Николаевич, наместник в Царстве Польском, доложил о случившемся императору и сообщил первые данные о потерях – 30 убитых и примерно в 3 раза более раненых:

“Сделал распоряжение об общем сосредоточении войск. Все Царство объявил на военном положении”»[515].

Проблема была в том, что русские гарнизоны не могли оказать организованное сопротивление восставшим, которые нанесли коварный, внезапный удар. Необходимо было принимать решительные меры, порученные Михаилу Николаевичу Муравьеву, которому ненавидящая его радикально-польская среда приписала имя Вешатель. Искренний патриот, образованный и мудрый военный администратор граф М.Н. Муравьев-Виленский «успокоил» Западный край. Опорой ему стало украинское, белорусское православное крестьянство, которое видело в нем своего защитника от религиозных притеснений со стороны католических священников и земельных притязаний шляхты. Кроме того, запуганное крестьянство страдало от развязанного польским жондом[516] кровавого террора.

Защита русской народности (украинцев и белорусов) стала не только политической необходимостью для сохранения империи, но и снимала международную напряженность, грозившую европейской войной.

В этом контексте рождалась позиция Герцена. При оценке его взглядов необходимо иметь в виду его политическую пристрастность. Во-первых, она проявлялась, как было ранее показано, в бескомпромиссной ненависти не только к монархии – ко всему Российскому государству в целом. Во-вторых, на позицию Герцена не могло не влиять его польское окружение, с которым он интенсивно общался в Лондоне. Связи, можно сказать, были личными.

Мальвида Мейзенбуг, преданная хранительница дома Герцена, так описывает атмосферу польского окружения: «Русские и польские эмигранты наводняли его дом как саранча. Они буквально завладевали домом, чувствовали себя господами, распоряжались и хозяйничали, как им заблагорассудится. Ни дня, ни вечера не проходило без их вторжения, по их произволу нарушалась спокойная семейная жизнь, совместные занятия, отец не мог спокойно бывать в обществе детей. Сам Герцен больше всех от этого страдал и часто доходил до крайнего раздражения»[517].

Единство оппозиционных и революционных устремлений Герцена и польских демократов проявлялось в дружбе с Ворцелем, польским аристократом, захваченным национальной идеей. Мейзенбуг констатировала: «Он (Ворцель. – В.Б.) жил преподаванием языков и математики, между прочим занимался и с сыном Герцена, что и привело его в дом последнего. Но он приходил часто и помимо уроков, так как Герцен ставил его очень высоко. Ворцель был первым, кто с горячей симпатией пошел навстречу Герцену, когда в нем созрел давно взлелеянный план издания в Лондоне русского журнала, чтобы таким путем бороться с деспотизмом в России… Поляк Ворцель первый постиг высоту этой идеи и радостно к ней присоединился, причем дал Герцену возможность через польских эмигрантов переправлять брошюры в Польшу и Россию… Я присутствовала при том, как Ворцель принял из рук Герцена первый отпечатанный в Лондоне листок на русском языке, и разделяла радостное умиление обоих»[518]. Особое отношение Герцена к полякам отмечает и Исайя Берлин. «Дом Герцена, правильнее сказать, дома, ибо он постоянно переезжал, стали местом паломничества радикально настроенных эмигрантов из разных стран, в частности поляков, с которыми он сохранял теплые отношения на протяжении всей жизни, что было исключением для русской среды…»[519]

Весьма любопытный элемент польского влияния на Герцена передает А. Валицкий. По его мнению, на Герцена особое влияние оказал А. Мицкевич. «Подобно славянофилам, Мицкевич идеализировал общинную традицию славян, но – в отличие от славянофилов – видел в ней зародыш совершенно нового мира, близкого идеям социалистов, мира, который придет на смену старому порядку после победы социальной революции. В этом (подчеркнуто автором. – В.Б.) революционном истолковании идея особого предназначения славян оказывалась для Герцена убедительной. Сомнение у него вызывало только связывание этой идеи с польским мессианизмом»[520].

В этих условиях трудно было ожидать какой-либо объективности Герцена в оценке восстания. Он смотрел на него «польскими глазами», воспринимая польских революционеров в качестве союзников по разрушению «кровавого материка». Почти пятнадцать лет он был оторван от русской почвы. В этой связи весьма показательны самые свежие оценки польского восстания, которые Герцен дал в «Письме к Гарибальди» (1863): «Мы знали, а правительство знало это лучше нас, что трудно возбудить в русском народе деятельное ожесточение против Польши, и очень хорошо избрало свою почву. На вымыслах вроде Варфоломеевой ночи трудно было далеко уйти. Это годилось для солдат, и то при дозволении грабежа. Для народа этого было мало. Правительство стало выдавать польское восстание за враждебное крестьянам и греческой церкви, за восстание исключительно шляхетское и католическое – таким образом, оно становилось защитником масс и греческого православия, придавая себе вид более революционный и демократический, чем революция (курсив мой. – В.Б.). Император Александр II, бывши в Нижнем, молился коленопреклоненный у могилы Минина, доблестного гражданина, поднявшего в 1612 г. государство против поляков, прося бога поддержать его против врага, т. е. против “нескольких сотен повстанцев без оружия и уже давно побежденных”, как постоянно печатали об них в русских журналах»[521].

Очевидно, что оценки Герцена не имели ничего общего с действительностью. Террор польской Директории направлялся именно против крестьянства и православной церкви, к тому же инициаторами восстания были шляхта и католические круги. Однако будет справедливым отметить, что иной позиции у Герцена быть не могло. Не далекая Россия, а близкие польские эмигранты определяли его мышление.

В этой связи совершенно оторванными от реальности воспринимаются фразы Герцена о том, что «народное правительство в Польше должно было “признать землю крестьянской“ и предоставить ее распределение ”воле народа”»[522]. Герцен, видимо, понимал, что «народное польское» правительство могло поступить иначе и крестьяне ничего бы не получили.

Герцен открыто выступал против мер, которое осуществляло правительство. Для него это было проявлением «дикого кровожадного патриотизма». «Великая интрига улетучилась бы, и весь этот разожженный ужасом дикий, кровожадный патриотизм выдохся бы, не успевши отравить ум и сердце простых и честных людей. Вызывая чувство ненависти и свирепого озлобления, убивая противников с монгольским бесчеловечием, отбирая имущества у помещиков Западного края (курсив мой. – В.Б.), правительство не имело другой цели, как усмирение восстания и сохранение власти в областях»[523].

Реакция Герцена на изъятие имущества у польской шляхты не может не обескураживать. Именно шляхта, помещики Западного края, целенаправленно лишала крестьян земли. Такая позиция польских помещиков не могла не идти вразрез с идеями Герцена.

В целом политика русского правительства в Западном крае и Польше вызывала неприятие у Герцена. Политический режим империи, как и ее представители на местах, вызывали озлобление мыслителя. Движимый сочувствием к восставшим, Герцен, как всегда, демонизировал русских государственных деятелей, приписывал им имманентную кровожадность. Такой демонизированной личностью был граф М.Н. Муравьев («Вешатель»). Герцен не жалел эпитетов для придания Муравьеву зловещих качеств: «Палач, вместо клейма, отметит своими чертами падшую часть русского общества, ту, которая рукоплещет казням, как победам, и выбрала этого урода своим великим мужем. Все брильянты императорской короны и всё масло помазания не спасут венчанный лоб человека, отыскавшего где-то заброшенного людоеда, чтоб его послать на “умиротворение” несчастного края. Портрет этот пусть сохранится для того, чтоб дети научились презирать тех отцов, которые в пьяном раболепьи телеграфировали любовь и сочувствие этому бесшейному бульдогу, налитому водой, этой жабе с отвислыми щеками, с полузаплывшими глазами, этому калмыку с выражением плотоядной, пересыщенной злобы, достигнувшей какой-то растительной бесчувственности…»[524]

Трудно представить что-нибудь сопоставимое с масштабом фальсификации, предпринятой Герценом. Реакция Герцена на деятельность Муравьева не имеет ничего общего ни с объективностью, ни с реальными действиями этого человека, ни с попыткой хотя бы в чем-то разобраться.

Генетическая черта русского государства и народа, в представлении Герцена, – «материк рабства». Отвечая на письмо Гарибальди, Герцен нападает на патриотизм, пишет об исконном раболепии и дикости русской власти. «Эта позорная полоса нашей истории тем больше отвратительна, что она вовсе не нужна. Вызванная трусостью, подхваченная, с одной стороны, раболепием, с другой – свирепым патриотизмом, она не имеет оправдания (курсив мой. – В.Б.). Она пройдет, и пройдет скоро, в этом нет сомнения, но след ее останется; и как исчезнувший рубец кнута выступает при известных обстоятельствах…»[525]

Решительно нападал Герцен на Ивана Аксакова. Иван Сергеевич Аксаков в польском вопросе стоял на защите русской народности, выступая за ее права в Западном крае.

«Наконец-то для Москвы, как для Помпеи, настает последний День. Издатель его едет на Волынь – спасать народность русскую»[526]. В заметке «На Волынь!», являющейся ответом на статью Аксакова от 1 февраля, Герцен приводит слова славянофила о необходимости поднять значение русских на Волыни. «Каким образом можно было православное, верное Руси и русскому царю русское крестьянское население смутить и нравственно обессилить?.. Что же нам делать?

Не ложится ли на нас всех, честных, способных, образованных, тяжким упреком это мужицкое раздумье, эта горечь родного чувства? На Волынь – вот что надо. Надо всем, которые свободны, могут располагать собою, в ком живо русское чувство и силен стыд русского общественного греха, поспешить на Волынь, в Подолию, в Киевскую область, занять места мировых посредников и тому подобных, восстановить союз братский и воскресить веру в русское имя, загладить тяжкие вины пред тамошним русским народом – людей, именующихся русскими, да еще из «Москвы». Надо разбудить дремлющее русское, туземное, хотя и очень малочисленное общество, надо заявить наше полное признание всех прав местной жизни, ее обычаев и особенностей, надо оградить народ от поляков, и от недостойных русских деятелей, и от коварной интриги, и от неразумного усердия слепых исполнителей воли начальства (ими большею частию не понимаемой), и от иезуитизма, и от сервилизма – чтоб пахнуло светом и воздухом, братской любовью и правдой, и тогда оживленному русскому народному чувству не страшны будут ни галицийские шайки, ни козни польских или ополячившихся русских туземных панов!»[527] На призыв Аксакова Герцен отвечает сдержанно и не без некоторой иронии. «После этого мы, никогда не сомневавшиеся, что в издателе “Дня” “живо русское чувство и силен стыд”, понимаем, что ему нечего делать, как бежать за подорожной и спасать безостановочно Волынь, будить туземное русское общество. Дай бог ему не встретить ни бешеных волков, ни катковских корреспондентов ни – что еще может быть хуже – ни виселиц, на которых висят польские патриоты, задушенные официальными русскими убийцами»[528].

Оценки позиции «Дня» в еще более радикальном духе Герцен дает в статье «Новая фаза русской литературы». Весьма показательно, что он отождествляет «День» И. Аксакова и позиции «Московских ведомостей» Н.М. Каткова. «Отношение этой газеты к польскому вопросу почти ничем не отличается от отношения “Московских ведомостей”; только “Ведомости”, исходя из того, что народы и отдельные личности служат лишь топливом для великой машины, называемой государством, рассуждают логичнее, чем “День”, который исходит из диаметрально противоположной точки зрения»[529].

Славянофилы уважают национальное, уважают волю народа, а русскую империю считают «страной покоренной» со времен Петра I. «И вот орган, долженствующий выражать это мнение, при первом крике независимости одного из славянских народов становится на сторону петербургских немцев… Репутация редактора “Дня” И. Аксакова ограждала его от всякого подозрения; и действительно, его византийская свирель была неподкупна, в то время как правительство и продажная печать разжигали международную злобу. То, что других побуждала делать страсть к интриге, газета Аксакова делала под влиянием патриотической экзальтации; и простодушный человек, избегнув нечистой паутины полицейских демагогов, попадал в сети фанатизма»[530].

Так, по мнению Герцена, если Катков в польском вопросе вдохновлялся страстью к интриге, то Иван Аксаков оказался в сетях фанатизма. Этим фанатизмом являлось патриотическое чувство. В этом смысле весьма любопытно рассуждение Герцена о патриотизме. «Любовь к отечеству, любовь к государству… как ни мудри над этими схоластическими различиями, одно ясно: это – не любовь к истине, не любовь к справедливости. Патриотизм всегда будет добродетелью, покоящейся на пристрастии; он приводит иногда к самопожертвованию и всегда – к завистливому вожделению, к скаредному и эгоистическому консерватизму. Любовь к ближнему недалека здесь от ненависти к соседу»[531] (курсив мой. – В.Б.).

Несколько позже Герцен высказался о патриотизме в «Письме к господину Эдгару Кинэ» (1869). «Стремления группироваться, подбираться по национальности сами по себе безобидны, в них выражается низшая степень более распространенного, более обширного влечения к всеобщей, всеобъемлющей солидарности. К несчастью, влечение это носит на себе отпечаток односторонности, желания изолироваться. Сходство, родственная близость со своими, выливается в национализм, во вражду к иноплеменникам. Положительное чувство, как это случается почти всегда там, где больше страстного, чем разумного, в значительной мере уступает чувству отрицательному, ревности, недоверию, зависти, желанию взять верх. Истинный патриот всегда должен быть вооружен и готов поразить соседа, которого христианство и революция хотели сделать близким, братом»[532].

«О, как он беспощаден и мелок, раболепен и гнусен, притеснителен и безжалостен, этот византизированный, онемеченный, выдрессированный, вымуштрованный и одворяненный славяно-монгол!»[533]

В этих словах вся квинтэссенция герценовского «патриотизма», ключ к разгадке его русофобских пассажей, его антирусской пристрастности! В них и ответ на патологическое влечение интеллигентских последователей Герцена к разрушению старой России, когда призыв к сохранению исторических начал рассматривался как дремучий консерватизм. В конце 1860-х годов антипатриотические чувства

Герцена стали еще более выпуклыми. В заметке «О выходе “Колокола” на французском языке» в декабре 1867 года он писал: «Как же не ненавидеть страну, в которой чуть ли не последний честный издатель проповедует истребление католичества, в которой правительство наказывает “строптивых” поляков, делая их русскими, и тем же хочет наградить верную прислугу свою из немцев? Конечно, нас трудно обвинить в любви к папству и в нежности к балтийским ритерам и бюргерам, но, читая эти православные варварства, так и желал бы, чтоб эта чудовищная империя раздробилась на части»[534] (курсив мой. – В.Б.).

В заметке «Мания доносов» он связывает патриотизм с моральным разложением верхов общества. Эту гнусную тенденцию он наблюдает с начала Петровской эпохи. «Можно было бы прийти в отчаяние от такого больного, который перерабатывает всякую пищу в яд и чей патриотизм является не чем иным, как голодом людоеда, а любовь к своей нации – диким желанием угнетать все остальные нации…»[535]

В идейной борьбе вокруг польского вопроса Герцен вступил в непримиримую полемику с М.Н. Катковым, обвинявшим первого в том, что тот «подпал под влияние поляков». В статье «Нашим врагам» от 1868 года он писал: «Мы протестовали против бесчеловечной травли, организованной правительством, мы протестовали против этой растленной литературы сбиров и подручных палачей, не имевшей у нас прецедентов, – и это заслуга, которая будет нам зачтена, когда Россия отрезвеет… Мы всегда сочувствовали полякам, но никогда не подпадали под их влияние». В статье Герцен доказывал, он не вступал в заговор с поляками, а действовал открыто и так же открыто осуждал вооруженное восстание в 1863 году. «Мы были против вооруженного восстания в 1863 году. Ни единого слова поощрения, ни единого обещания от нас не исходило. Мы предлагаем представить доказательство, хотя бы одно доказательство… У нас был не заговор, а типография; мы все делали открыто; мы обладали свободным русским голосом и старались, чтобы он был слышен возможно дальше; у нас был Колокол, чтобы звонить к заутрене, чтобы сзывать живых, верующих, чтобы будить уснувших»[536].

В целом, если выступления Герцена ранее носили зачастую характер неприязненности к Николаю, Романовым, то в оценках Польского восстания очевидна антироссийская, антинациональная деятельность Герцена. Многие тезисы «глашатая свободы» были абсолютно необъективными и ложными. Неудивительно, что русское общество отшатнулось от Герцена. Логика диссидентства не могла не привести его к отчуждению с Россией и с тем самым православным народом, об интересах которого он так много говорил.

Любопытно наблюдение писателя Александра Петровича Милюкова, посетившего Герцена. Хотя он и верил в патриотизм Герцена, но будучи его другом, он не мог понять позиции по польскому вопросу. «Меня удивлял только взгляд Герцена на польское дело. В этом вопросе он не хотел примириться с историческим фактом падения Польши как неизбежным последствием ее собственного анархического строя, и настаивал на возможности ее самостоятельного возрождения. По его мнению, народная и государственная совесть России обязывала ее развязаться с Польшею и дать ей полную независимость. Это убеждение Герцена, которое впоследствии отшатнуло от него немало людей, уважавших его талант и личность, казалось мне тем непонятнее, что он сам был невысокого мнения о поляках. Он прямо говорил мне, что из всей толпы польских эмигрантов знал только двух истинно порядочных людей – Ворцеля и Свентославского. Помню, как желчно смеялся он над низкопоклонством поляков перед Мицкевичем на какой-то агитационной сходке и над их поклонением Наполеону, культ которого, по его выражению, довели они до какого-то мистического фетишизма.

Надобно видеть, говорил он, с каким комическим благоговением подходит поляк в Доме инвалидов к гранитной гробнице Наполеона и как набожно опускает главу перед этою святая святых. А между тем это были люди, которые громко заявляли о своем отречении от всяких авторитетов»[537].

Либеральный социализм в России:

генеалогия идеи

Выбор пути социальной реконструкции России в пореформенную эпоху стал важной политической проблемой, обусловленной проведением либеральных реформ 1860– 1870-х годов. Результаты правительственных преобразований, осуществляемая властью модернизация страны, становление капитализма обнажили глубокие общественные противоречия, вызвав острую дискуссию о ее будущем. Общественная мысль, в том числе демократическая, не давала единых рецептов переустройства общества. Да и сама демократическая идеология России не являлась доктринально-единым идейным комплексом. В народнической доктрине причудливо сочетались революционные идеи с моделями реформаторского демократизма.

Многоаспектность народнической доктрины в пореформенной России объясняет и характер историографического дискурса. Генеральным направлением советского народниковедения являлось изучение революционного течения в демократическом движении России. С отказом от прежних советских идеологических приоритетов в 1990-х годах исследовательские акценты заметно сместились к изучению реформаторского народничества, к которому не без основания причисляли теоретиков 1880-х годов, таких как В.П. Воронцов, И.И. Каблиц, Н.Я. Даниельсон, Н.К. Михайловский, автора теории малых дел Я.В. Абрамова. Развернувшийся в постсоветскую эпоху фронт исследований побудил использовать новые познавательные модели. Так, в типологию демократической мысли были введены концепции «правого и левого», «почвенного» и «консервативного» народничества, позволившие выявить идейно-мировоззренческие оттенки демократической мысли. В работах В.В. Зверева и Г.Н. Мокшина получило теоретическое обоснование такое важное течение отечественного демократизма, как реформаторское народничество[538].

Новым направлением современных исследований явилось стремление рассматривать демократическую мысль России во взаимодействии с леволиберальным течением общественной мысли[539]. Такой подход, будучи весьма продуктивным, позволил исследовать «пограничные», народническо-либеральные взгляды российской интеллигенции, отличавшиеся значительными теоретическими вкраплениями народнического демократизма. К мыслителям этого типа можно отнести, например, А.И. Чупрова, А.С. Посникова.

Вместе с тем многие теоретические вопросы народничества до конца еще не ясны. В особенности это касается зарождения и трансформации народническо-демократической идеи, ее соединения с общественной практикой. В конечном счете важно выявить, сводимо ли народничество только лишь к общинно-коллективистской и революционной концепции. С этой точки зрения представляется оправданным обратиться к двум выдающимся теоретикам народничества – Александру Герцену и Николаю Михайловскому, в идейном творчестве которых нетрудно проследить неортодоксальные, нетипичные элементы народнической доктрины. Так, известный эсеровский исследователь народничества Р.В. Иванов-Разумник причислил обоих теоретиков к так называемому критическому народничеству, особому направлению в русском социализме. В рамках своей теории Иванов-Разумник прослеживал прямую связь между «антимещанством» Герцена и «индивидуализмом» Н.К. Михайловского[540]. Вместе с тем категории «антимещанство» А.И. Герцена и «социологический индивидуализм» Н.К. Михайловского отнюдь не относятся к явлениям одного порядка, к тому же время их формирования пришлось на разные этапы развития отечественного демократизма. Если появление «антимещанства» как философско-эстетической категории пришлось на рубеж 1840–1850-х годов, то индивидуалистическая система Н.К. Михайловского получила обоснование в середине 1870-х годов.

В этой связи попытаемся определить особенности социализма Герцена и Михайловского, найти типологическое единство идейных систем двух ярких представителей народничества. Гипотезой нашего исследования является тезис, что философско-социальные и политические идеи обоих теоретиков народничества могут быть отнесены к доктрине либерального социализма, которая основывается на ряде фундаментальных идей, отличающих его от революционного, ортодоксального социализма в России, и составляют отдельную линию развития социалистической демократической мысли. По нашему мнению, в этой доктрине увязываются базовые идеи либерализма о свободе человека с идеями социальной справедливости. Идея личности – центральная в народнической философии и социологии, что создает основу для сближения либеральной и социалистической мысли.

И то и другое идейное течение общественной мысли имеет своим источником философию Просвещения, центральной темой которой являлся человек. Благо человека в философии Просвещения становится определяющей темой не только размышлений об обществе, но и побудительным мотивом для изменения исторической действительности.

В этой связи любопытны истоки герценовского персонализма. Г. Шпет, исследовавший философские взгляды Герцена, точно подметил, что «личность – огненный центр» как философского, так и практического мировоззрения Герцена, в котором переплавляется вся действительность, вливается в драгоценную «форму разумности»[541].

Идея личности была воспринята Герценом из философии Гегеля, ставшей неким интеллектуальным ферментом для формирования социалистической доктрины. Очевидно, что распространение гегелевской философии в Европе вызывалось пробуждением национального самосознания европейских народов, охватившего многие страны. «Философские интересы сначала свободно соединялись с изучением новых движений в немецкой словесности, и “Молодая Германия”, дебюты Гейне и Берне, проявления пробуждавшегося снова общественного сознания привлекали внимание»[542]. Растущее национальное самосознание охватило различные сферы: народную жизнь, фольклор, древние предания и поклонение прошлому. Гегелевская философия повлияла на общественное сознание и в России. Она явилась для страны тем «духовным центром, из которого расходятся дальнейшие пути русской культуры, один из которых приводит к православному славянофильству, а другой (через Бакунина – Герцена – Маркса – Энгельса – Ленина) к русскому коммунизму»[543].

Гегелизм был воспринят в России совершенно иначе, чем в Европе. «Гуманистический заряд» немецкой классической философии есть христианский разум. <…> Россия в религиозной форме так и не доходит до той глубины разума, которую уже имеет Запад. Поэтому русская жизнь начинает приводиться в соответствие с разумными требованиями только тогда, когда русское мышление ухватывает, знакомится с разумностью как таковой, с философской разумностью», – отмечает О. Сумин[544]. Видимо, не случайно увлечение гегелевской философией оказалось столь захватывающим делом для людей 1830–1840-х годов. «Человек, не знакомый с Гегелем, считался кружком почти что несуществующим человеком: отсюда и отчаянные усилия многих, бедных умственными средствами, попасть “в люди” ценою убийственной головоломной работы, лишавшей их последних признаков естественного, простого, непосредственного чувства и понимания предметов», – вспоминал П.В. Анненков[545].

Помимо Гегеля, на мировосприятие Герцена оказал сильное влияние еще один идейный источник – социальная концепция А. Сен-Симона. В сенсимонизме обосновывалось важное право человека бороться за условия жизни, за свое достоинство. В этой социально-философской системе человек выступал в качестве важной творческой силы истории. «Сенсимонизм утверждал… права индивидуальности, как силы, побуждающей человека отстаивать свое место среди других людей…»[546]

Усвоение философского опыта неуклонно вело Герцена к формулированию «философии действия», т. е. знания, способного изменить жизнь к лучшему. «В сочинениях же Герцена 40-х годов философия… занимает место ближайшей отправной теоретической посылки для практического действия и социалистического идеала»[547].

Защита прав личности и человеческого достоинства обретает у Герцена историософскую перспективу, осмысливается в качестве цели истории. «История превращается в продукт и процесс сознательной деятельности людей. Отныне люди будут руководить становлением истории по законам разума, поскольку они раскрылись им в гегелевской философии»[548].

В трактовке природы человека Герцен поднимается до понимания императивности гармоничного развития личности, провозглашая, что «жизнь полная выше гениальной односторонности». Для мыслителя это – сознательная и продуманная формула, вытекающая из основ всего его мировоззрения. «Гениально односторонняя жизнь, гениальная в литературном, научном или ином творчестве, сплошь и рядом оказывается пустой и ничтожной в жизни личной и повседневной»[549].

Так, Герцен, осмысливая историю человечества, приходил к убеждению о противоречивости прогресса, идеи, весьма популярной среди социалистов того времени.

Эти же персоналистические идеалы были характерны и для Николая Константиновича Михайловского, идеолога народничества 1870–1880-х годов. Очевидно, что его мысль также движется в русле философии Просвещения с ее бесконечной верой в устройство жизни на принципах разумности. В историзме Просвещения история, жизнь рассматривались как некое «поле битвы», где мыслитель Просвещения выносил судебный вердикт действительности, элементы которой с точки зрения философского разума казались несовершенными и отжившими[550].

В центре внимания Михайловского, как и Герцена, находилась проблема человека в обществе и истории. Личность он понимал как биосоциальное существо, наделенное могущественной нравственной силой. В отличие от Герцена Михайловский пытался объяснить развитие процессов в обществе, опираясь на результаты социологии, в частности на теорию «разделения труда».

Как и Герцен, свой персонализм Михайловский обосновывал историософски, будучи глубоко убежденным во всесилии науки как средства освобождения человечества. По его убеждению, наука должна встать на точку зрения личности, «человека вообще» в решении практических нужд. Подобно Герцену, искавшему действенного практического мировоззрения, Михайловский отрицал принцип «чистой науки», оторванной от жизни. Цели соединения практики и теории воедино служила оригинальная идея мыслителя о «двух правдах» – «правды истины и правды справедливости». Если поиск «правды-истины» удовлетворял потребность в решении фундаментальных теоретических аспектов бытия, то «правда-справедливость» ориентировала ученого на поиск конкретных и практических путей изменения действительности и преодоления неразумности жизни[551]. Логично предположить, что преодоление дихотомии теории и практики, точнее, их искусственного разрыва и противопоставления было обусловлено российской реальностью, поиском теоретического инструментария изменения российской действительности. В «Дневнике читателя» от 1888 года Н.К. Михайловский патетически вопрошал: «Разве нельзя служить истине и справедливости и в то же время любоваться красотой звезд и цветов, искать женской ласки? Пусть все живет, и пусть вовсю живет. Но элементы жизни должны быть слиты в одно настоящее, гармоническое целое, а не выскакивать по одиночке и поочередно, как марионетки из-за ширм кукольного театра»[552].

С этой точки зрения интеллектуальные интенции обоих мыслителей были созвучны, идейно пересекались. Обоих мыслителей объединяла вера в действенность науки и исторического разума в преобразовании жизни.

Рассматривая историю как науку о будущем, о формах желаемой организации общества, и Герцен, и Михайловский не могли не задаваться вопросом о причинах дегуманизации жизни в современной им европейской культуре. Господство европейского мещанства Герцен рассматривал как «признак культурной стагнации», «потухания идеалов», «стирания личностей», «всеобщего линянья». Сам термин «мещанство» был впервые введен именно Герценом…»[553]

В «Западных арабесках» Герцен очень емко выразил сам дух европейского мещанства. «Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий – хранить и увеличивать свою собственность; флаг, который поднимают на рынке для открытия торга, стал хоругвию нового общества»[554].

Трудно не согласиться с мнением Е. Гревцовой, что у Герцена мещанство не только внесословно и внепартийно, но и всесословно, распространяется на все социальные слои[555]. Показательно, что в этом пункте критики западной культуры сходились социалисты и консерваторы. «Русская религиозная общественная мысль критически относилась к эвдемонистическим устремлениям западной цивилизации», – отмечает А.Л. Семенова[556]. Для консерваторов И. Аксакова, К. Леонтьева это состояние культуры было определено как «пошлость». Таким образом, и у Герцена, и у философов «русской идеи» речь шла о духовном оскудении человека, об истончении его духовных сил, о погоне за мелкими и второстепенными ценностями.

Этому вопросу о дегуманизации Михайловский также придал историософский смысл. Он расценивал этот процесс как нарушение целостности личности, однобокое развитие одних качеств человека вопреки другим. В отличие от Герцена, который определял мещанство в категориях духовных и эстетических, Михайловский сводил дегуманизацию к социальному отчуждению, порождаемому общественным разделением труда, при котором человек становится «пальцем от ноги», функцией общественного организма. Здесь идеи Михайловского перекликаются с идеями К. Маркса. С этой точки зрения весьма любопытна оригинальная теория социальных типажей – «практических и идеальных типов».

Тип практический – это конформистская личность, которая приспосабливается в условиях жизни, встраивается в существующий порядок вещей, признает господство факта. Выражаясь терминологией Э. Фромма, является носителем «модуса обладания». Тип идеальный – тот, кто меняет среду вопреки объективному ходу социальной эволюции, для него характерен «модус бытия», восприятие жизни во всех ее проявлениях.

Такое понимание типологии личности приводило к убеждению, что «идеальный тип» – это социально-психологическая модель интеллигента-нонконформиста, борца с системой. Таким образом, теория «практических и идеальных типов» Михайловского приобретала вполне конкретное социально-политическое содержание. По существу, теория мещанства как культурологический концепт не распространялась на интеллигенцию, выводила ее за скобки. «…Интеллигенция, по Герцену, не только не противостоит мещанству, но и во многом помогает усилению его господства. Поскольку выполняет мещанские заказы, потакает его вкусам, даже предвосхищает и формирует их»[557].

С этой точки зрения, без сомнения, Герцен смотрел дальше Михайловского, отчетливо видел неоднозначные культурные процессы современного ему мира. Вместе с тем они были едины в понимании дегуманизации личности в ходе исторического процесса, что побуждало обоих мыслителей рассматривать исторический процесс как борьбу за условия прогресса личности.

Широта интеллектуального горизонта Герцена уберегла его от прямолинейного, непротиворечивого понимания прогресса, что особенно ощутимо в публицистике конца 1860-х годов. История для Герцена – не линейная механическая схема, не физика, а многофакторный и трудноуловимый процесс. «В мире исторического развития это не так просто»[558]. Такое понимание природы прогресса соответствует идее постепенности и эволюции социальных форм.

«Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными формами человеческого освобождения и развития – мы выходим из них по миновании надобности. Обрушивать ответственность за былое и современное на последних представителей “прежней правды”, делающейся “настоящей неправдой”, так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французских маркизов за то, что они не якобинцы… Социальному перевороту ничего не нужно, кроме пониманья и силы, знанья – и средств», – писал Герцен в «Письме к старому товарищу» М.А. Бакунину[559]. Позже он еще отчетливее высказал мысль о постепенности. «Всякая попытка обойти, перескочить сразу – от нетерпенья, увлечь авторитетом или страстью – приведет к страшнейшим столкновениям и, что хуже, к почти неминуемым поражениям. Обойти процесс пониманья так же невозможно, как обойти вопрос о силе. Постепенность так, как непрерывность, неотъемлема всякому процессу разуменья»[560]. По этой причине для Герцена неприемлемо было насилие, идея которого стала популярной в революционной среде.

«Насильем можно разрушать и расчищать место – не больше <…>. Террор так же мало уничтожает предрассудки, как завоевания – народности. Страх вообще вгоняет внутрь, бьет формы, приостанавливает их отправление и не касается содержания…»[561]

В этом отношении вывод Герцена шел вразрез с революционной практикой. 4 апреля 1866 года Дмитрий Каракозов выстрелил в Александра II. Причем применение террора мыслилось его исполнителями как средство ускорения исторического развития, подстегивания ее темпа. По этой причине осуждение терроризма мыслителем не могло не вызвать неприятия со стороны крайне радикальных кругов. Этот вопрос об отношениях Герцена с представителями молодой генерации революционеров обстоятельно освещен Б.П. Козьминым. Радикалы, такие как А.А. Серно-Соловьевич, нападали на «либеральные иллюзии Герцена и указывали на его колебания в сторону либерализма»[562]. Особенно непримиримым был А.А. Серно-Соловьевич, заявивший в своем листке: «Я протестую, чтобы засвидетельствовать, что “Колокол” не является больше знаменем молодой России, что он выражает только личные взгляды господ Герцена и Огарева»[563]. П.Д. Бобрыкин, друг Герцена, очень тонко охарактеризовал социально-культурные различия между новым «кружковым поколением» революционеров, и Герценом. Боборыкин пишет о нем как о человеке, «который уже потерял обаяние на читающую массу своей родины», но притом оставался на недосягаемой высоте своей мысли. «В нем и тогда чувствовался все более и общечеловек и европеец, который сам пережил и перестрадал все “проклятые” вопросы XIX века»[564].

Если Козьмин полагал, что Герцен, будучи представителем дворянского этапа революционного движения, «колебался в сторону либерализма», то Н.М. Пирумова объясняла позицию Герцена его политическим реализмом. «Позиция Герцена, хотя и утопическая по своей сути, отвечала реальному соотношению классовых сил»[565].

Анализ философско-исторической концепции Герцена убеждает, что эти разногласия между Герценом и молодой эмиграцией не были тактическими, а имели принципиальный характер. П.Д. Бобрыкин очень тонко охарактеризовал различия между ведомым Чернышевским новым поколением революционеров и Герценом. Спор шел о различном понимании характера прогресса.

Важной и методологически значимой идеей Герцена является мысль о значении внутренней свободы, к которой человечество идет сложным историческим путем. Герцен – противник осуществления формального освобождения, которое осуществляется в результате исторического процесса. Для него свобода – функция исторического прогресса. Любые меры по эмансипации человека требуют вызревания исторических предпосылок. Такой подход корреспондируется с мыслью К.Д. Кавелина об освобождении личности в ее «исторических определениях».

Герцен писал: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы. В сущности, все формы исторические – volens-nolens – ведут от одного освобождения к другому. Гегель в самом рабстве находит (и очень верно) шаг к свободе. То же – явным образом – дóлжно сказать о государстве: и оно, как рабство, идет к самоуничтожению… и его нельзя сбросить с себя, как грязное рубище, до известного возраста»[566].

Идея внутреннего духовного прогресса, которую высказал Герцен, имеет мало общего с мировоззрением революционеров, видевших все проблемы в существовании внешних политических форм. Проблема свободы – проблема духовного самоопределения личности. В социалистической мысли этого времени вопрос о внутренней свободе тогда никто не ставил. В этой связи любопытно наблюдение И. Берлина, который считает, что Герцен, как и Милль, «ставит свободу личности в центр своего социально-политического учения… Без нее лишается смысла вся остальная деятельность». Для других свобода – «побочный продукт социально-политического переворота» или «переходная стадия, неизбежная в ходе истории»[567]. Таким образом, для Герцена «свобода лица» имела субстанциональное, а не инструментальное значение.

Эту черту герценовского свободолюбия констатировали даже его идейные оппоненты. Лев Тихомиров писал: «Учиться не у него, а на нем можно многому, но – именно не революционерам каких бы то ни было партий, а только тем людям, которые умеют ценить независимость мысли и сами способны к ней, способны взять у автора сильное, отбросить слабое, понять то, чего не успел дочувствовать сам он»[568].

Сходное понимание прогресса характерно и для Михайловского. Свою формулу прогресса он сформулировал еще в своем знаменитом трактате «Что такое прогресс?», связав прогресс личности со становлением социально-однородного общества. В последующей работе «Борьба за индивидуальность» Михайловский сформулировал оригинальную философско-историческую концепцию, согласно которой история человечества является нескончаемой борьбой «индивидуальностей», социальных форм, при которой каждая из них стремится поработить другую. «Стоя на точке зрения этой борьбы, я и объявляю, что буду бороться с грозящей поглотить меня высшей индивидуальностью. Мне дела нет до ее совершенства, я сам хочу совершенствоваться. Пусть она стремится побороть меня, я буду стремиться побороть ее. Чья возьмет – увидим»[569]. Смысл истории для Михайловского состоит в самоосвобождении человека, в нескончаемой борьбе «индивидуальности» за свое достоинство. Прогресс для него не означал конкретного состояния человечества, а являлся некоей незавершенной и открытой системой улучшения форм жизни, непрерывным процессом изменений. По этой причине Михайловский предпочитал не предсказывать конечных состояний жизни общества, поскольку общественная система, по его убеждениям, управляется разнородными социально-политическими и духовно-нравственными факторами, комбинация которых в зависимости от времени и места может быть непредсказуемой.

Важным социально-политическим следствием социологического приложения теории прогресса к жизни, понимания и его противоречивости становится идея многообразия, вариативности путей движения к новому обществу, предполагавшему неприятие прямых методов революционного действия. Видимо, не случайно у Герцена в публицистике 1860-х годов отчетливо звучит идея социальной реформы, осуществимой сверху.

Безусловно, для него стала важной исторической вехой Великая реформа царя-освободителя. «Пятилетие, протекшее между смертью Николая и появлением Манифеста об освобождении крестьян в марте 1861 года, образует великую эпоху не только в истории России, но и в истории XIX века»[570].

В заметке «О выходе “Колокола” на французском языке» (декабрь 1867) он подчеркивает неотвратимость реформ, невозможность их остановить. Эта уверенность соседствует с суждениями о страшной отсталости страны, ее прозябании. Однако изменения берут свое, проникая все более в глубь социальной материи, затрагивая ее различные формы и проявления. «Остановить общего прозябания нельзя. Посев сделан, часть работы под землей, другая неуловима по своей повсюдности и рассыпчатости, потому что она лежит в необходимости нового положения, к которому Россия стремится гулом… Из ежедневной газеты они переходят в ежедневную жизнь, из книги – в суд, в земскую управу, в раскладку повинностей, в учет общественного достояния»[571].

Герцен отмечал революционный характер перемен. «Самые невозможные вещи осуществляются у нас с невероятной быстротой; перемены, равные по своему значению революциям, совершаются не замеченные Европой»[572].

Условием осуществления социалистического идеала он считал решение взаимосвязанного социального и политического вопроса. Последний аспект социализма он видел в масштабной демократизации страны, в реализации идеи республики.

В заметке «Ответ на призыв к русским польского республиканского центра» Герцен восклицал: «Да, граждане, мы республиканцы, и республиканцы последовательные, т. е. социалисты. Мы социалисты, мы были ими с самого начала нашей деятельности… Социалисты прежде всего, мы глубоко убеждены, что общественное развитие возможно только при полной республиканской свободе, только при полном демократическом равенстве. Республика, не ведущая к социализму, кажется нам абсурдной; промежуточная ступень, которая принимала бы себя за цель, социализм, который пытался бы обойтись без политической свободы, без равенства в правах, быстро выродился бы в авторитарный коммунизм»[573]. Любопытны последние строки: Герцен противопоставляет социализму с политической свободой авторитарный коммунизм. Естественно, встает вопрос, как Герцен представлял осуществление своих республиканских намерений.

Конкретную программу у него найти трудно, он ограничивался принципиальной постановкой вопроса о парламенте, «великом соборе» или «Учредительном собрании».

«…Остается созыв “великого собора”, представительства без различия классов, единственное средство для определения действительных нужд народа и положения, в котором мы находимся. К тому же это и единственное средство выйти без потрясения, без переворота – террора и ужаса – без потоков крови из длинного предисловия, называемого петербургским периодом… Каково бы ни было первое Учредительное собрание, первый парламент – мы получим свободу слова, обсуждения и законную почву под ногами. С этими данными мы можем двигаться вперед»[574].

Герцен, отстаивая идею всесословного собора, полагал, что народная воля должна стать гарантией от реакции, попятного движения правительства. Четырьмя годами раньше в статье «Письмо к Гарибальди» (1863) он писал, что необходимо «затормозить колеса старой машины» и выяснить желания народа. «Для достижения этого надобно было подвигнуть правительство на созвание Собора бессословного, всенародного, без различия вероисповеданий, с предоставлением каждому избирать каждого. Если б правительство согласилось, тем лучше – много спаслось бы крови и несчастий. Если же нет, надобно было его заставить созвать Собор или созвать его помимо правительства. Так думали многие»[575].

В «Письмах к старому товарищу», написанных в Ницце за год до своей смерти (1869), Герцен решительно выступает за отказ от революционных методов изменения общества. «Государство не имеет собственного определенного содержания – оно служит одинаково реакции и революции – тому, с чьей стороны сила; это – сочетание колес около общей оси, их удобно направлять туда или сюда – потому что единство движения дано, потому что оно примкнуто к одному центру. Комитет общественного спасения представлял сильнейшую государственную власть, направленную на разрушение монархии. Министр юстиции Дантон был министр революции. Инициатива освобождения крестьян принадлежит самодержавному царю… Для чего же – думалось ему – ломать мельницу, когда ее жернова могут молоть и нашу муку? На том же самом основании и я не вижу разумной применимости – в отречении»[576].

Последняя фраза, очевидно, говорит о пересмотре Герценом отношения к монархии и отказу от идеи отречения царя. Такой взгляд мог сложиться при условии признания прогрессивности деятельности государства.

Решительно пересматривает Герцен и роль идеализированного революционерами народа. Народ – консерватор по инстинкту, и потому, что он не знает ничего другого, у него нет идеалов вне существующих условий; его идеал – буржуазное довольство… Он держится за удручающий его быт, за тесные рамы, в которые он вколочен, – он верит в их прочность и обеспеченье…»[577] В этих условиях незыблемости исторических форм государства и церкви, консерватизма народа Герцен предъявлял требования к оппозиционному меньшинству, стремящемуся изменить Россию. По его убеждению, ответственность революционера состоит не в том, чтобы провоцировать на неоправданный бунт и революцию, а прислушиваться к народным интересам и мнениям. Народ революционную партию не слышит, а потому нельзя вести народ на революцию, зная о нем книжно и отвлеченно.

«Честно мы не можем брать на себя ни роль Аттилы, ни даже роль Антона Петрова. Принимая их, мы должны будем обманывать других или самих себя. За эту ложь нам придется отвечать перед своей совестью и перед судом близких нам по духу. То, что мыслящие люди прощали Аттиле, Комитету общественного спасения и даже Петру I, не простят нам. Мы не слыхали голоса, призывавшего нас свыше к исполнению судеб, и не слышим подземного голоса снизу, который указывал бы путь»[578].

Единственной стратегией социалистов, по убеждению мыслителя, может быть лишь просвещение и наука. «Наша сила – в силе мысли, в силе правды, в силе слова, в исторической попутности…»[579] – подытожил Герцен.

Трудно не согласиться с мнением В.Ф. Антонова о том, что Герцен «так и не взял в руки топора, а лишь угрожал им в минуты приступов самодержавной реакции и террора. Герцен ушел из жизни апостолом-пропагандистом и с надеждой на должное исполнение того, что было начато 19 февраля 1861 г., продолжено в 1864–85 гг., и в чем виделась ему реализация программы его общественного идеала»[580].

Характеристика Герцена как «апостола-пропагандиста» между тем не позволяет определить его идеологическую принадлежность. И социологические идеи, и политическая программа, рассмотренные выше, позволяют причислить Герцена к течению либерального социализма.

Сходные идеи талантливо выразил и Н.К. Михайловский, видевший глубокую культурную пропасть между народом и интеллигенцией.

Анализ общественно-политических программ А.И. Герцена и Н.К. Михайловского показывает типологическое единство их взглядов и позволяет характеризовать их как либеральный социализм. В центре мировоззрения обоих мыслителей находилась идея личности как высшей ценности. Если Герцен приходил к этой идее из философии Гегеля и теории Сен-Симона, то Михайловский в своей концепции опирался на идеи О. Конта и Прудона. С социалистической концепцией их объединяла идея целостного и всестороннего развития человека, с либерализмом – идея свободы как базовой характеристики. Не секрет, что для радикального социализма и казарменного коммунизма свобода является средством, а не высшей ценностью человека. В этом вопросе персонализм обоих мыслителей сближал их с либерализмом.

Либерально-социалистическое направление мысли обоих писателей проявилось и в понимании прогресса. Для Герцена и Михайловского прогресс не имел обязательного, нормативного значения, он скорее выступал в качестве открытой и незавершенной системы, желаемого идеала, путь к которому был тернист и противоречив, а посему предполагал использование различных методов преобразования действительности.

Для сторонников концепции либерального социализма ведущим методом преобразования жизни является социальная реформа, проводимая при определенных условиях верховной властью. Представление об относительной прогрессивности традиционных социальных институтов, царской власти характерно для позднего Герцена конца 1860-х годов и Н.К. Михайловского середины 1870-х годов. Такая позиция в значительной степени объяснима консерватизмом народа, живущего традиционными ценностями, и бессилием революционного меньшинства, психологически и культурно оторванного от основной массы населения. По существу, либеральный социализм исходит из идеи отсутствия в России значимого субъекта социальных преобразований, который еще необходимо воспитать. Единственно возможной силой для реформирования в этих условиях является государство. По этой причине либеральные социалисты были убежденными сторонниками политической демократизации и борьбы за политические свободы, в то время как для ортодоксального народничества были характерены аполитизм и приоритет социального освобождения перед политическим.

Указанные особенности либерального народничества семантически роднят его с либерализмом, нацеливая общество на мирные и эволюционные формы изменения России.

Заключение

Окончены последние строки исследования – пора подводить итоги! Предложенный разговор о Герцене «на историческую тему», конечно, не закончился. Герцен составлял, безусловно, эпоху, выражал ее нерв, искал и весьма часто не находил исторически оправданных решений. Мы не стремились дать канонически выверенный историографической традицией портрет этого человека, нас скорее побуждала потребность выявить личностный срез его оппозиционности, заглянуть по возможности в интенции его душевной и духовной жизни.

На мировоззрение Герцена как человека и как мыслителя влияли самые разные факторы, но резко бросался в глаза его «вольтерьянский дух», его неистовое богоборчество, непримиримая вражда с традицией как основа критики им «старого порядка».

Его жизненный путь в существенной степени определялся личной обидой на произвол власти, а сам его протест носил отчетливо персонифицированный характер.

Общий контекст культуры романтизма, в которую была погружена его молодость, повлиял на него, он воспринимал себя в качестве романтического героя, который вел беспощадную борьбу с узкими, ограничивающими формами жизни.

Как романтик, он был самотождественной (Шеллинг) личностью, объединяя в своем сознании несоединимое: романтическую душу и реализм, частное и общественное, революционизм и реформизм, литературу и жизнь. При соприкосновении с действительностью этот синтез неизбежно распадался, порождая глубокий внутренний конфликт и драму переживания бытия. Герцен – я в этом уверен – трагическая фигура!

Его мышление буквально горело выстраданным идеалом свободной личности, потребность в свободе он лично пережил, перенес через череду ссылок и унижений. Однако абстрактный идеал личности у него не имел метафизического обоснования, его идеал приземлен, для него ценность жизни – «сама жизнь»! Такая мировоззренческая установка рождала этический субъективизм, что делает Герцена предтечей народников.

Мировоззренческая доминанта Герцена до отбытия в Европу является анархо-либеральной, хотя и не была концептуально оформленной, она вызревала скорее из жизни, из постоянных ссылок. В этой связи «свобода лица» стала не только мировоззренческим символом и лозунгом, но и его личной потребностью.

Герценовский социализм в 1840-е годы был лишь пунктирной линией его мировоззрения, он только смутно намечался в увлечении сенсимонизмом. Попытка создать теорию русского социализма была связана с разочарованием в Западе, с неудачей «весны народов».

Особенностями доктрины «русского социализма» была ее противоречивость. Герцен более был писателем, чем политическим мыслителем. В ее обосновании он опирался на социально-исторические и философские аргументы, нежели аргументы политические. В его концепции социализма не был разработан механизм реализации. В России еще не созрели политические силы и лагеря для ее политической активизации, народную крестьянскую массу как субстрат будущей революции предстояло еще разбудить. Среди европейских революционеров такие политические силы уже созрели, они объединялись национальными идеями. Отсюда проистекала абстрактно-художественная формулировка политических проблем у Герцена, «историческая молодость» славянства противопоставлялась «старому миру» западных народов.

Герценовский способ полагания идеала проистекал от ощущения свободы от обстоятельств, за ним никто не стоял, он представлял, как писал Троцкий, самого себя. Его размышления о революции в начале 1850-х годов сродни интеллектуальному эксперименту. Его революционизм в это время был мировоззренческим феноменом, а не политическим.

Опыт «весны народов» наглядно показал, что прогресс нелинеен, чреват попятным движением, вмешательством в историю непредсказуемого случая, что делало любой идеал, даже социалистический, несовершенным и преходящим, относительным. Объективно это восстанавливало в правах действительность «здесь и сейчас», создавало условия для ее паллиативного улучшения в пределах существующих форм жизни. Такая мировоззренческая установка в философии истории неизбежно должна была освободить Герцена от химер социалистических догм, порождала логику реформизма.

Эта же реальность «исторического случая» порождала и герценовский пессимизм – любой идеал и доктрина оставались функцией времени, относительно преходящими, зависимыми от контекста исторической среды.

Хотя социалистическая теория Герцена и была утопической, но ее реализация вне контекста социальной детерминированности и необходимости могла привести к хаотизации социальной жизни, к распространению нигилизма как культурного феномена. Не принимая Российское государство как основу политической жизни, неизменно провозглашая борьбу с властью и самодержавием как императив действий всего образованного класса, Герцен способствовал утверждению нигилистической субкультуры интеллигенции, формировал ее ментальную установку о зле государственной власти. Для Герцена борьба с самодержавием представляла своего рода метафизическую борьбу «добра» со «злом».

С социализмом Герцена мало сочетался факт сотрудничества писателя с кланом Ротшильдов. Дж. Ротшильд представлял не только акулу современного Герцену капитализма, но и крупнейшего мирового финансиста. Сотрудничество с Дж. Ротшильдом говорит по меньшей мере о духовной раздвоенности писателя, о соединении воедино чувства разочарования в Западе и западных людях со стремлением приспособиться к реалиям капитализма, правилам его функционирования. Все важнейшие финансовые дела Герцен осуществлял при посредничестве и консультировании банкирского дома. Герцен профессионально и грамотно управлял своими финансами, был удачливым инвестором. В своей экономической деятельности он видел залог безопасности и свободы. Все эти факты говорят лишь о том, что он мог сомневаться в прочности социалистических идей, которые не были для него императивами бытия. Показателен факт, что писатель не афишировал свои связи ни с Ротшильдом, ни с Авигдором, ни с Мильнером.

Личная семейная драма Герцена, окончившаяся смертью Натальи Александровны Захарьиной и гибелью членов семьи, постоянные приступы отчаяния и одиночества лишний раз показывают химеричность надежд Герцена устроить личную жизнь в коммуне, по правилам новой революционной этики. Любовь, столкнувшаяся с реалиями жизни, не выдержала испытаний.

Польские события продемонстрировали крайне озлобленное отношение Герцена к российской власти. Он не только демонизировал представителей государственной элиты страны, но и незаслуженно и необъективно характеризовал их. Антигосударственные эскапады Герцена в начале 1860-х годов становятся антинациональными, он не стеснялся выступать против России, видя в ней темную дикую силу.

В мировоззренческом плане Герцен – либеральный социалист, соединявший идеалы свободы и справедливости. Либерально-социалистический взгляд на политическую реальность был чужд как либерального, так и социалистического догматизма. Типологически это социализм прудонистского типа, свободный как от крайностей либерального индивидуализма, так и от коллективного социализма.

Герцен не был идеологом, он являлся писателем «общественной трибуны», в его жизнелюбивой личности не оставалось места жертвенности.

Герцен утопичен и в оценках Европы, и в конструировании социалистического идеала, и в личной жизни. Против идеалов писателя восставала жизнь, бунтовала история. Может быть, в этом и заключен исторический трагизм такой фигуры и предпосылка преодоления «культа личности» Герцена?

Избранная библиография

Источники

Анненков П.В. Литературные воспоминания. Л.: Academia, 1928.

Анненков П.В. Литературные воспоминания. М.: Художественная литература, 1983.

Боборыкин П.Д. За полвека. Воспоминания. М.: Захаров, 2003.

Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Изд-во Академии наук СССР. М., 1954–1966.

Герцен А.И. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1986. Т. 2.

Достоевский Ф.М. Дневник писателя: В 2 т. М.: Книжный клуб 36.6, 2011. Т. 1.

Из воспоминаний Т.А. Астраковой. Публикация А.Н. Дубовикова // Литературное наследство. М.: АН СССР, 1956. Т. 63.

Мейзенбуг Мальвида. Воспоминания идеалистки. М.; Л.: Academia, 1933.

Милюков А.П. Литературные встречи и знакомства. СПб.: Изд-во Суворина, 1890.

Михайловский Н.К. Полное собрание сочинений: В 10 т. СПб., 1909. Т. 8.

Михайловский Н.К. Сочинения. СПб.: Тип. Б.В. Вольфа, 1897. Т. 6.

Панаева А.Я. Воспоминания. М.: Захаров, 2002.

Панаев И.И. Литературные воспоминания. М.: Правда, 1988.

Пассек Т.П. Из ранних лет, из жизни дальней. Воспоминания Т.П. Пас-сек. 1810–1842 // Русская старина. 1872. Т. 6.

Свербеев Д.Н. Воспоминание об А.И. Герцене // Русский архив. 1870. № 8.

Свербеев Д.Н. Мои записки. М.: Наука, 2014.

Чичерин Б.Н. Записи прошлого. Воспоминания и письма / Под ред. М.Я. Цявловского. М.; Л., 1932.

Литература

Айрапетов. О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863–1864 гг. // Русский сборник: исследования по истории России. Т. 15. Польское восстание 1863 года. М.: Модест Колеров, 2013.

Антонов В.Ф. А.И. Герцен: общественный идеал анархиста. М.: Едиториал УРСС, 2000.

Арсланов Р.А. А.И. Герцен и К.Д. Кавелин в общественной жизни России 40–60-х гг. ХIХ в. / Общественно-политическая мысль в России в XIX веке: к 200-летию А.И. Герцена // История: электронный научно-образовательный журнал № 6 (14) 2012. № 6 (14) 2012. С. 1–29. http:// mes.igh.ru/magazine/content.php?magazine=5153

Арсланов Р.А. Становление и эволюция реформаторского демократизма в России конца ХIХ – начала ХХ в. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2011. № 2.

Арсланов Р.А. Становление модели реформаторской демократии в творчестве русских мыслителей второй половины XIX вв. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2008. № 4. С. 39–54.

Барг М. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987.

Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала ХХ века. Ymca-Press. Paris 5, 1971.

Берлин И. История свободы. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Берлин И. Предисловие к книге А.И. Герцена «С того берега» // Ab imperio, january. 2000.

Блохин В.В., Арсланов Р.А. Интеллигенция в воззрениях российских либералов и реформаторов-демократов конца XIX – начала XX в. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2014. № 2. С. 22–37.

Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. М.: Книжный дом «Либроком», 2011.

Булгаков С.Н. От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М.: Астрель, 2006.

Валицкий А. Два облика Герцена: философия свободы и «русская идея» / Александр Иванович Герцен и исторические судьбы России. М.: Канон+, 2013.

Веселовский А. Западное влияние в новой русской литературе: Историко-сравнительный очерк. М.: Русское товарищество печатного и издательского дела, 1896.

Володин А.И. Герцен. М.: Мысль, 1970.

Володин А.И. Герцен и Запад. Идейное творчество русского мыслителя и социально-политический опыт Западной Европы // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96.

Волошина С.М. Герцен и деньги // Вопросы литературы. 2015. № 6.

Герен Даниэль. Анархизм: от теории к практике. М.: АСТ, 2022.

Гершензон М. Герцен и Запад // Русская мысль. 1907. Кн. 3.

Гинзбург Л.Я. Автобиографическое в творчестве Герцена // Литературное наследство. Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. М.: Наука, 1997. Т. 99. Кн. 1.

Гревцова Е.С. Философия культуры А.И. Герцена и К.Н. Леонтьева Сравнительный анализ. М.: РУДН, 2002.

Громыко М.М. Мир русской деревни. М.: Молодая гвардия, 1991.

Дмитриев С.С. Раннее славянофильство и утопический социализм // Вопросы истории. 1993. № 5.

Жукова О.А. Интеллектуальная тайна Карамзина: опыт философии творчества // Философские науки. 11/2016.

Зверев В.В. Опыт политической биографии Г.П. Сазонова. М.; СПб. Издат. центр Ин-та российской истории РАН, 2019.

Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен. 1870–1920. Пг.: Изд-ское т-во «Колос», 1920.

Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли: В 3 т. М.: Терра: Республика, 1997. Т. 2.

Ильин И.А. О священном / Ильин И.А. Собрание сочинений. Русский Колокол: журнал волевой идеи. М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2008.

Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. М., 1999.

Келли Айлин. Республика под судом: Герцен и 1848 год // Новое литературное обозрение. 2002. № 1 // magazines.gorky.мedia

Козьмин Б.П. Герцен, Огарев и «Молодая эмиграция» // Литературное наследство. М., 1941. Т. 41.

Котляревский Нестор. Канун освобождения 1855–1861 гг. Из жизни идей и настроений в радикальных кругах того времени. Пг.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1916.

Ланской Л.Р. Герцен и Франция // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96.

Лесевич В.В. Философия истории на научной почве: очерк из истории культуры ХIХ века // Лесевич В.В. Сочинения: В 4 т. Мелитополь: ИД Мелитопольской городской типографии, 2013. Т. 1.

Летопись жизни и творчества А.И. Герцена. 1812–1870. М.: Наука, 1974.

Листовка А.А. Серно-Соловьевича против Н.П. Огарева // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1941. Т. 41.

Луначарский А.В. А.И. Герцен и люди сороковых годов // Литературный критик. 1937. № 4.

Лушников А.Г. Киреевский. Очерк жизни и религиозно-философскаго мировоззрения. Казань: Центральная тип., 1918.

Малиа Мартин. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855. М.: Территория будущего, 2010.

Машукова Е.Ю. Герцен и Крымская война // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2018. Вып. 2. Т. 19.

Менцин Ю.Л. Дилетанты, революционеры и ученые // Вопросы истории естествознания и техники. 1995. № 2 // http://vivovoco.astronet.ru/VV/ PAPERS/HISTORY/VV_HI3_W.HTM

Мильнер-Гибсоны // https://milnergibson.wordpress.com/2013/08/03/ the-milner-gibsons/

Милюков П. Из истории русской интеллигенции: Сборник статей и этюдов. СПб.: Тип. А.Е. Колпинскаго, 1902.

Одоевский В.Ф. Русские ночи. Л.: Наука, 1975.

Очерки истории Италии. М.: Учпедгиз, 1959.

Павлов С.И. Теория русского социализма А.И. Герцена // Вестник МГТУ. 2000. Т. 3. № 3.

Пантин И.К. Из истории отечественной философской мысли. А.И. Герцен: начало либерального социализма // Вопросы философии. 2006. № 3.

Партридж Моника. Герцен и Англия // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96.

Пирумова Н.М. Александр Герцен – революционер, мыслитель, человек. М.: Мысль, 1989.

Плеханов Г.В. Сочинения. М.; Л.: Государственное издательство, 1925–1927. Т. 23. 1926

Поланьи Карл. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

Птушкина И.Г. Герцен А.И. Былое и думы. Автограф рассказа о семейной драме (“Inside”) // Герцен и Огарев в кругу родных и друзей // Литературное наследство. Т. 99. Кн. 1. М.: Наука, 1997.

Розанов В.В. И.В. Киреевский и Герцен // Сочинения. М.: Советская Россия, 1990.

Розанов В.В. Литературные изгнанники. Воспоминания. Письма. М.: Аграф, 2000.

Семенова А.Л. Русская публицистика 1900-х годов: этический аспект критики мещанства // Вестник Новгородского государственного университета. 2009. № 52.

Струве П.Б. Герцен / Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997.

Сумин О.Ю. Гегель как судьба России. Краснодар: ПКГОО «Глагол», 2005.

Твардовская В.А., Итенберг Б.С. Русские и Карл Маркс: Выбор или судьба? М.: Едиториал УРСС, 1999.

Тесля А.А. Герцен и славянофилы // Социологическое обозрение. 2013. Т. 12. № 1.

Тихомиров Л.А. Дело жизни Герцена // Московские ведомости. 1912. № 72 (29 марта).

Троицкий Н.А. Крестоносцы социализма. Саратов: Изд-во СГУ, 2002.

Троцкий Л.Д. Герцен и Запад (К столетию со дня рождения) // Киевская мысль. № 87 от 29 марта 1912 г.

Троцкий Л.Д. Герцен и «молодое поколение» // Вестник Всемирной Истории. № 2. Январь 1901.

Франк С. Философские предпосылки деспотизма // Русская мысль. М., 1907. Кн. 3.

Шабага А.В. Герцен против Маркса: поиск диагонали // Вестник РУДН. Серия: Социология. 2023. Т. 23. № 2. С. 394–415.

Шевырев С.П. Избранные труды. М.: Росспэн, 2010.

Шмелев И.С. Как нам быть? Из писем о России // Ильин И.А. Собрание сочинений. Русский Колокол: журнал волевой идеи. М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2008.

Шпет Г.Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг., 1921.

Эльсберг Я. Герцен. Жизнь и творчество. М.: Изд-во «Художественная литература», 1963.

Carr E.H. The Romantic Exiles. L.: Penguin books, 1933.

Derek Ofof rd. Alexander Herzen and James de Rothschild // The Rothschild Archivereview of the year april 2005 to march 2006 рр. 39–48 / http://www. rothschildarchive.org/ib/articles/AR2006.pdf

Uglik Jacek. Chance as an existential reality: on one of the most fundamental categories in Alexander Herzen’s thought // Studies in East European Thought (2020) 72:31–41 // https://doi.org/10.1007/s11212-019-09346-1

Примечания

1

Булгаков С.Н. От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М.: Астрель, 2006. С. 538.

2

Там же. С. 540.

3

Страхов Н.Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. СПб.: Тип. C. Добродеева, 1882. Ч. 2. С. 2.

4

Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала ХХ века. Ymca-Press. PARIS 5, 1971. С. 63.

5

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 541.

6

Там же. С. 539.

7

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 62.

8

Котляревский Нестор. Канун освобождения 1855–61. Из жизни идей и настроений в радикальных кругах того времени. Пг.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1916. С. 84.

9

Страхов Н.Н. Указ. соч. С. 44.

10

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 548.

11

Там же. С. 557.

12

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 63.

13

Струве П.Б. Герцен / Струве П.Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. С. 289.

14

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 64.

15

Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен. 1870–1920. Пг.: Изд-ское т-во «Колос», 1920. С. 47.

16

Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен. С. 58.

17

Там же. С. 72–73. Имеется в виду книга – см.: Бердяев Н.А. Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. СПб., 1901.

18

См.: Антонов В.Ф. А.И. Герцен: Общественный идеал анархиста. М.: Едиториал УРСС, 2000; Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. М.: Книжный дом «Либроком», 2011; Плеханов Г.В. Сочинения. М.; Л.: Государственное издательство. Т. 23. М.; Л., 1926; Твардовская В.А., Итенберг Б.С. Русские и Карл Маркс: Выбор или судьба? М.: Едиториал УРСС, 1999; Троицкий Н.А. Крестоносцы социализма. Саратов: Изд-во СГУ, 2002; Козьмин Б.П. Герцен, Огарев и «Молодая эмиграция» // Литературное наследство. М., 1941. Т. 41; Володин А.И. Герцен. М.: Мысль, 1970; Эльсберг Я. Герцен. Жизнь и творчество. М.: Изд-во «Художественная литература», 1963; Троцкий Л.Д. Герцен и Запад (К столетию со дня рождения) // Киевская мысль. № 87 от 29 марта 1912 г.; Его же. Герцен и «молодое поколение» // Вестник всемирной истории. № 2. Январь 1901.

19

См.: Берлин И. Предисловие к книге А.И. Герцена «С того берега» // Ab imperio. 2000. № 3–4; Его же. История свободы. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Келли Айлин. Республика под судом: Герцен и 1848 год // Новое литературное обозрение. 2002. № 1 // magazines. gorky. мedia (режим доступа 08.01.2023).

20

См.: Пантин И.К. Из истории отечественной философской мысли. А.И. Герцен: начало либерального социализма // Вопросы философии. 2006. № 3. С. 118–131.

21

Там же. С. 119.

22

Там же. С. 122.

23

Там же. С. 124.

24

Там же. С. 130.

25

Там же. С. 131.

26

См.: Милюков П. Из истории русской интеллигенции. Сборник статей и этюдов. СПб.: Тип. А.Е. Колпинскаго, 1902.

27

См.: Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен.

28

См.: Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции (1850–1990-е годы) // http://www. nlobooks.ru/

29

См.: Розанов В.В. И.В. Киреевский и Герцен // Сочинения. М.: Советская Россия, 1990.

30

Там же. С. 399.

31

См.: Carr Е.H. The Romantic Exiles. L.: Penguin books, 1933.

32

См.: Гинзбург Л.Я. Автобиографическое в творчестве Герцена // Литературное наследство. Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. М.: Наука, 1997. Т. 99. Кн. 1.

33

См.: Волошина С.М. Герцен и деньги // Вопросы литературы. 2015. № 6. С. 35–58.

34

См.: Партридж Моника. Герцен и Англия // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96.

35

См.: Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1954–1966.

36

См.: Литературное наследство. М.: АН СССР, 1956. Т. 63; Герцен и Запад. Литературное наследство. М.: Наука, 1985. Т. 96; Литературное наследство. М., 1941. Т. 41; Герцен и Огарев в кругу родных и друзей: В 2 кн. Литературное наследство. М.: Наука, 1997. Т. 99. Кн. 1.

37

Анненков П.В. Литературные воспоминания. Л.: Academia, 1928; Боборыкин П.Д. За полвека. Воспоминания. М.: Захаров, 2003; Достоевский Ф.М. Дневник писателя: В 2 т. Т. 1 / Вступ. ст. И. Волгина, коммент. В. Рака, А. Архиповой, Г. Галаган, Е. Кийко, В. Туниманова. М.: Книжный клуб 36.6, 2011; Из воспоминаний Т.А. Астраковой. Публикация А.Н. Дубовикова // Литературное наследство. М.: АН СССР, 1956. Т. 63; Мейзенбуг Мальвида. Воспоминания идеалистки. М.; Л.: Academia, 1933; Милюков А.П. Литературные встречи и знакомства. СПб.: Изд-во Суворина, 1890; Свербеев Д.Н. Мои записки. М.: Наука, 2014; Панаева А.Я. Воспоминания. М.: Захаров, 2002; Панаев И.И. Литературные воспоминания. М.: Правда, 1988; Пассек Т.П. Из ранних лет, из жизни дальней. Воспоминания Т.П. Пассек. 1810–1842 // Русская старина. 1872. Т. 6; Чичерин Б.Н. Записи прошлого. Воспоминания и письма / Под ред. М.Я. Цявловского. М.; Л., 1932.

38

См.: Carr Е.H. Op. cit.

39

Струве П.Б. Герцен / Струве П.Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. С. 289.

40

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 61.

41

Свербеев Д. Воспоминание об А.И. Герцене // Русский архив. 1870. № 8. Стб. 676.

42

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 88.

43

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 54.

44

Там же. С. 55

45

Там же. С. 56.

46

Цит. по: Милюков П. Из истории русской интеллигенции. С. 138.

47

Там же. С. 138.

48

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 539.

49

Там же. С. 540.

50

Изнутри (дат.).

51

Свербеев Д. Воспоминание об А.И. Герцене // Русский архив. 1870. № 8. Стб. 678.

52

Пассек Т.П. Указ. соч. С. 631.

53

Там же. С. 632.

54

Грановский Тимофей Николаевич – либеральный историк, друг Герцена.

55

Панаева А.Я. Указ. соч. С. 74.

56

Ланской Л.Р. Герцен и Франция // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96. С. 254–306.

57

Там же. С. 255.

58

Там же.

59

Там же. С. 256.

60

Там же. С. 261.

61

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 62.

62

Плеханов Георгий Валентинович – основоположник русской социал-демократии, историк общественной мысли.

63

Плеханов Г.В. Сочинения. Т. 23. С. 274.

64

Эльсберг Я. Герцен. Жизнь и творчество. М.: Изд-во «Художественная литература», 1963. С. 13, 17.

65

Плеханов Г.В. Сочинения. Т. 23. С. 275.

66

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 89.

67

Франк С. Философские предпосылки деспотизма // Русская мысль. 1907. Кн. 3. С. 94.

68

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 117–118.

69

Эльсберг Я. Указ. соч. С. 26.

70

Анненков П.В. Литературные воспоминания. М.: Художественная литература, 1983. С. 207.

71

Там же. С. 8.

72

Ильин И.А. О священном / Ильин И.А. Собрание сочинений. Русский Колокол: журнал волевой идеи. М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный ун-т, 2008. С. 63.

73

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 7.

74

Шпет Г.Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг., 1921. С. 13.

75

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 25.

76

Там же. С. 26.

77

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 28.

78

Там же.

79

Там же.

80

Там же. С. 30.

81

Там же. С. 32.

82

Там же. С. 33

83

Там же. С. 8.

84

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 8.

85

Там же. С. 11.

86

Там же. С. 13.

87

Там же. С. 56.

88

Одоевский Владимир Федорович – «князь-демократ», философ-шеллингианец, писатель.

89

Известно, что В.Ф. Одоевский интересовался и философией, и музыкой, и наукой, и мистицизмом, и гомеопатией.

90

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 60.

91

Одоевский В.Ф. Русские ночи. Л.: Наука, 1975. С. 194.

92

Там же. С. 196–197

93

Там же. С. 197.

94

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 47.

95

Там же. С. 52.

96

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 52.

97

Там же.

98

Менцин Ю.Л. Дилетанты, революционеры и ученые // Вопросы истории естествознания и техники. 1995. № 2 // http://vivovoco.astronet.ru/ VV/PAPERS/HISTORY/VV_HI3_W.HTM

99

Там же.

100

Там же.

101

Менцин Ю.Л. Дилетанты, революционеры и ученые.

102

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 60.

103

Там же. С. 68.

104

Там же. С. 70.

105

Там же. С. 76.

106

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 77.

107

Володин А.И. Герцен. С. 145.

108

Там же. С. 86.

109

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 540.

110

Там же.

111

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 63.

112

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 541.

113

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Т. 1. С. 47–48.

114

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 33.

115

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 33.

116

Там же. С. 36.

117

Там же. С. 37.

118

Там же. С. 42.

119

Там же. С. 44.

120

Там же. С. 47.

121

Эльсберг Я. Указ. соч. С. 109.

122

Эльсберг Я. Указ. соч. С. 64.

123

Котляревский Нестор. Указ. соч. С. 90.

124

Там же.

125

Русский барин и гражданин мира (фр.).

126

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Т. 1. С. 46–47.

127

См.: Милюков П. Любовь у «идеалистов тридцатых годов» / Из истории русской интеллигенции.

128

См.: Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен.

129

Милюков П. Любовь у «идеалистов тридцатых годов». С. 118.

130

Там же. С. 120.

131

Там же. С. 122.

132

Там же. С. 123.

133

Милюков П. Любовь у «идеалистов тридцатых годов». С. 113.

134

Там же. С. 124.

135

Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен. С. 19.

136

Там же. С. 42.

137

Иванов-Разумник Р.В. А.И. Герцен. С. 44.

138

Там же. С. 127.

139

Милюков П. Любовь у «идеалистов тридцатых годов». С. 129.

140

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 60.

141

Там же. С. 61.

142

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 62.

143

Там же. С. 63.

144

Там же.

145

Там же. С. 65.

146

Там же. С. 68.

147

Милюков П. Из истории русской интеллигенции. С. 152.

148

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 82.

149

Там же. С. 91.

150

Там же. С. 93.

151

Там же.

152

Там же. С. 95.

153

Крепкий замок (нем.).

154

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 97.

155

Там же. С. 98.

156

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 62.

157

Там же. С. 63.

158

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 540.

159

См.: Герен Даниэль. Анархизм: от теории к практике. М.: АСТ, 2022.

160

В Дневнике от 21 декабря 1843 г. Герцен упоминает имя Прудона. (Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 321).

161

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 215.

162

Сила природы (нем.).

163

Должна (нем.).

164

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 215.

165

Там же. С. 218.

166

Там же. С. 219.

167

Гинзбург Л.Я. Автобиографическое в творчестве Герцена // Литературное наследство. Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. Кн. 1. С. 7.

168

Там же. С. 11.

169

Там же. С. 12.

170

Там же. С. 13.

171

Там же. С. 15.

172

Там же. С. 16.

173

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 279.

174

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 8. С. 290.

175

Из воспоминаний Т.А. Астраковой. Т. 63. C. 547.

176

Там же. С. 548.

177

Редкин Петр Григорьевич – правовед, историк философии, профессор Московского университета, профессор и ректор Санкт-Петербургского университета, был дружен с Герценом.

178

Корш Евгений Федорович – журналист, писатель и публицист, переводчик и библиотечный деятель. В течение тридцати лет прослужил в библиотеке Румянцевского музея, входил в московский кружок А.И. Герцена.

179

Крылов Никита Иванович – доктор права, заслуженный профессор Московского университета (1859), почетный член Московского университета.

180

Из воспоминаний Т.А. Астраковой. Т. 63. С. 551.

181

Там же. С. 559.

182

См.: Тесля А.А. Герцен и славянофилы // Социологическое обозрение. 2013. Т. 12. № 1. С. 62–83.

183

См.: Дмитриев С.С. Раннее славянофильство и утопический социализм // Вопросы истории. 1993. № 5. С. 24–40.

184

Гаврилов И.Б. Сергей Семенович Уваров. Жизнь. Труды. Мировоззрение // Труды кафедры богословия. 2019. № 2 (4). Богословие и культура. С. 146.

185

Шевырев С.П. Избранные труды. М.: Росспэн, 2010. С. 362.

186

Жукова О.А. Интеллектуальная тайна Карамзина: опыт философии творчества // Философские науки. 11/2016. С. 45.

187

Малиа Мартин. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855. М.: Территория будущего, 2010. С. 401.

188

Лушников А.Г. Киреевский. Очерк жизни и религиозно-философскаго мировоззрения. Казань: Центральная тип., 1918. С. 73–74.

189

Братья Гракхи – символы римского республиканизма и борьбы с тиранией.

190

Имеется в виду Петр Васильевич Киреевский, известный своим собиранием памятников народного фольклора, писатель, археограф.

191

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 242.

192

Там же. С. 245.

193

Там же. С. 245.

194

По праву рождения (фр.).

195

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 274.

196

См.: Лушников А.Г. Указ. соч.: «В январе 1830 года И. В-ч выехал из Москвы… За границей И. В-ч пробыл менее года, и уже из этого обстоятельства ясно, что пребывание на Западе могло иметь для него более формальное, чем какое-либо другое значение. Так это в действительности и было: заграница имела значение для его “образованности”, но только в том отношении, что еще более утвердила Киреевского в его самобытном убеждении» (с. 42). Любопытно, что И. Киреевский был увлечен отнюдь не Гегелем, но не менее достойными интеллектуалами Германии – Шеллингом, Риттером, Савиньи. Поразительно и то, что после поездки в Германию Киреевский замыслил издать журнал «Европеец». Кому, как не Киреевскому, со знанием предмета говорить о западном мире, который ему при очном знакомстве «не понравился».

197

Моя карета, моя карета, 50 франков для моей кареты! (фр.).

198

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 310–311.

199

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 242.

200

Скрытый мотив (фр.).

201

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 251.

202

См.: Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов.

203

См.: Дмитриев С.С. Указ. соч.

204

Барон фон Гакстгаузен – прусский чиновник, путешественник, описавший общинный быт русского крестьянства.

205

Пирумова Н.М. Александр Герцен – революционер, мыслитель, человек. М.: Мысль, 1989. С. 27.

206

Правление в России ужасное (нем.).

207

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 282.

208

Там же. С. 288. Наводящие ужас (лат.).

209

Малиа Мартин. Указ. соч. С. 421.

210

Там же. С. 408.

211

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 289.

212

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 292.

213

Там же.

214

Там же.

215

Там же. С. 308.

216

Там же. С. 313

217

Там же.

218

Там же. С. 316.

219

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 315.

220

Там же. С. 316.

221

Летопись жизни и творчества А.И. Герцена, 1812–1870. М.: Наука, 1974. С. 390.

222

Щепкину М.С. 23/11 апреля 1847. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 19–20.

223

Письмо Н.А. Герцен С.И. и Т.А. Астраковым. 3 мая (21 апреля) 1847 г. Париж // Там же. С. 25.

224

Гершензон М. Герцен и Запад // Русская мысль. 1907. Кн. 3. С. 136.

225

Там же. С. 137.

226

Там же.

227

Там же. С. 139.

228

Там же.

229

Там же. С. 141.

230

Гершензон М. Указ. соч. С. 141.

231

Там же. С. 142.

232

Володин А.И. Герцен и Запад. Идейное творчество русского мыслителя и социально-политический опыт Западной Европы // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96. С. 29.

233

Там же. С. 30.

234

Герцен А.И. Былое и думы. Автограф рассказа о семейной драме (“Inside”). Статья, публикация и примечания И.Г. Птушкиной // Литературное наследство. Герцен и Огарев в кругу родных и друзей. Т. 99. Кн. 1. С. 87–88.

235

Там же. С. 92.

236

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 547.

237

Н.П. Огареву 17 (5) октября 1848 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 106.

238

Е.А. и Н.А. Тучковым 17 (5) октября 1848 г. Париж // Там же. С. 110.

239

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 43.

240

Там же. С. 44.

241

Там же. С. 47.

242

Там же. С. 51.

243

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 55.

244

Там же. С. 56.

245

Там же. С. 77.

246

Там же. С. 60.

247

А. Колачеку 12 февраля (31 января) 1851 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 163.

248

Д. Мадзини 13 (1) сентября I850 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 142.

249

Антонов В.Ф. Указ. соч. С. 56–57.

250

Там же. С. 57–58.

251

Справедливость в революции и в церкви (фр.).

252

Ланской Л.Р. Переписка с французскими демократами // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96. С. 310.

253

Там же. С. 311.

254

П.-Ж. Прудону (черновое) 26 (14) декабря 1851 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 218.

255

Там же. С. 219.

256

См.: Келли Айлин. Указ. соч.

257

П.-Ж. Прудону (черновое) 26 (14) декабря 1851 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 219.

258

Там же.

259

Там же.

260

Там же.

261

Там же.

262

Келли Айлин. Указ. соч.

263

Там же.

264

Келли Айлин. Указ. соч.

265

Д. Мадзини 13 (1) сентября I850 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 142.

266

О политической программе в эти годы, кажется, едва ли уместно говорить.

267

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 22. С. 35.

268

Там же. С. 44.

269

Там же. С. 47.

270

Там же. С. 98.

271

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 22. С. 256.

272

Там же. Т. 6. С. 197.

273

Там же.

274

Там же. С. 198.

275

Там же.

276

Там же. С. 199.

277

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 201.

278

Там же. С. 206.

279

Там же. С. 205.

280

Там же. С. 206.

281

Там же.

282

Там же. С. 207.

283

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 207.

284

Там же. С. 208.

285

Там же. С. 209.

286

Громыко М.М. Мир русской деревни. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 66.

287

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 209.

288

Там же. С. 211.

289

Там же. Т. 22. С. 44–45.

290

Там же. С. 45.

291

Герцен А.И. Россия // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 211.

292

Герцен А.И. Россия // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 213.

293

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 188.

294

Там же. С. 186.

295

Там же. С. 107.

296

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 37–38.

297

Там же. С. 38.

298

Там же. С. 39.

299

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 186.

300

Там же.

301

Там же. С. 261.

302

Там же. С. 71.

303

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 71.

304

Там же. С. 74.

305

Там же. С. 77.

306

Там же.

307

Там же. С. 85–86.

308

Там же. С. 111.

309

Там же. С. 169.

310

Там же.

311

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 170.

312

Там же.

313

Там же. С. 185.

314

Там же. С. 190.

315

Там же. Т. 6. С. 214.

316

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 215.

317

Там же. С. 217.

318

Там же.

319

Гершензон М. Указ. соч. С. 148.

320

Там же.

321

Офранцуженный (исп.).

322

http://gertsen.lit-info.ru/gertsen/proza/byloe-i-dumy/6-glava-ii-gornye-vershiny.htm

323

Очерки истории Италии. М.: Учпедгиз, 1959. С. 236.

324

Очерки истории Италии. С. 240.

325

Там же. С. 243.

326

Троцкий Л. Герцен и Запад (К столетию со дня рождения).

327

Там же.

328

Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 49.

329

Там же. С. 54.

330

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 103.

331

Лесевич В.В. Философия истории на научной почве (очерк из истории культуры ХIХ века) // Лесевич В.В. Сочинения: В 4 т. Мелитополь: ИД Мелитопольской городской типографии, 2013. Т. 1. С. 251.

332

Там же. С. 253.

333

Там же. С. 262.

334

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 34.

335

Там же. С. 35.

336

Там же. С. 32.

337

Uglik Jacek. Chance as an existential reality: on one of the most fundamental categories in Alexander Herzen’s thought // Studies in East European Thought (2020) 72:31–41 // https://doi.org/10.1007/s11212-019-09346-1

338

Ibid. P. 33.

339

Ibid.

340

Лесевич В.В. Указ. соч. С. 284.

341

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 34.

342

Uglik Jacek. Op. cit. P. 40.

343

Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. СПб., Наука, 1999. С. 104. Кант пишет: «Впрочем, род человеческий сам должен и может быть творцом своего счастья; однако то, что он будет им, нельзя заключать a priori из природных задатков, которые мы в нем знаем; об этом можно заключать только из опыта и истории, питая столь твердую надежду на это, сколь это необходимо для того, чтобы не отчаиваться в этом его движении вперед к лучшему, а со всем благоразумием и моральным озарением содействовать приближению к этой цели (каждый постольку, поскольку это касается его)».

344

Там же. С. 36.

345

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 37.

346

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 96.

347

Там же.

348

Там же. С. 111.

349

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 119.

350

Там же. С. 121.

351

Там же. С. 131.

352

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 121.

353

Там же.

354

Там же. С. 131.

355

Там же.

356

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 131.

357

Бердяев Н.А. Русская идея. С. 66.

358

Огарев Николай Платонович – друг Герцена.

359

Ключареву Г.И. 24 (12) ноября 1848 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 115.

360

Там же. С. 115.

361

Волошина С. Указ. соч. С. 35–58.

362

Г.И. Ключареву 4 декабря (22 ноября) 1848 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 116.

363

Г.И. Ключареву 12 февраля (31 января) 1849 г. Париж // Там же. С. 124.

364

Торговые агенты.

365

Г.И. Ключареву 12 февраля (31 января) 1849 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 124.

366

Г.И. Ключареву 15 (3) февраля 1849 г. Париж // Там же. С. 126.

367

Г.И. Ключареву 8 сентября (27 августа) 1848 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 99.

368

Г.И. Ключареву 12 июля (30 июня) 1849 г. Женева // Там же. С. 163.

369

Э. Гервег 26 (14) октября 1849 г. Женева // Там же. С. 205.

370

Г. Гервегу 6 февраля (25 января) 1850 г. Париж // Там же. С. 257.

371

Г. Гервегу 11 апреля (30 марта) 1850 г. Париж // Там же. Т. 24. С. 18.

372

Г. Гервегу 23 (11) мая 1850 г. Париж // Там же. С. 57.

373

Л.И. Гааг 3 июня (22 мая) 1850 г. Париж // Там же. С. 76.

374

Пинто Микель-Анджело (Микеланджело) – общественный и государственный деятель Италии.

375

М.-А. Пинто 4 октября (22 сентября) 1850 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 150.

376

Волошина С.М. Указ. соч. С. 48.

377

Там же. С. 58.

378

Паперно И. Указ. соч.

379

См.: Герцен А.И. Былое и думы. С. 55–149.

380

Carr E.H. Op. cit. P. 8.

381

Герцен А.И. Былое и думы. С. 99.

382

См.: Carr E.H. Op. cit.

383

Carr E.H. Op. cit. P. 54.

384

Ibid.

385

Ibid. P. 55.

386

Ibid.

387

Ibid.

388

Ibid. P. 56.

389

Carr E.H. Op. cit. P. 57–58.

390

Ibid. P. 58.

391

Э. Гаугу около 16 (4) марта 1852 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 251.

392

Рейхель Мария Каспаровна (урожденная Эрн) – мемуаристка, друг Герцена.

393

М.К. Рейхель 30 (18) июня 1852 г. Лугано // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 288.

394

Carr E.H. Op. cit. P. 60.

395

Н.П. Огареву 3 августа (22 июля) 1847 г. Париж // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 24.

396

T.H. Грановскому 12–14 мая (30 апреля – 2 мая) 1849 г. Париж // Там же. С. 137.

397

Паперно И. Указ. соч.

398

Э. Гервег 10 октября (28 сентября) 1849 г. Женева // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 205.

399

Жорж Санд – (наст. имя Аврора Дюпен) – французская писательница, «королева романтизма».

400

Carr E.H. Op. cit. P. 64.

401

Герцен А.И. Былое и думы. С. 87–88.

402

Carr E.H. Op. cit. P. 63.

403

Carr E.H. Op. cit. P. 66.

404

Ibid. P. 68.

405

Г. Гервегу 19 (7) декабря 1849 г. Цюрих // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 229.

406

Г. Гервегу 19 (7) декабря 1849 г. Цюрих // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 23. С. 229.

407

Carr E.H. Op. cit. P. 68.

408

Ibid. P. 74.

409

Ibid. P. 80.

410

Carr E.H. Op. cit. P. 88.

411

Ibid.

412

Ibid. P. 94.

413

Ibid. P. 97.

414

Гаугу Э. Около 16 (4) марта 1852 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 250.

415

Там же.

416

Carr E.H. Op. cit. Р. 116.

417

Гаугу Э. Около 16 (4) марта 1852 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 250.

418

Цит. по: Carr E.H. Op. cit. P. 124–125.

419

Сазонову (черновое) 15–16 (3–4) февраля 1852 г. Ницца // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 231.

420

Рейхель М.К. 2 июля (20 июня) 1852 г. Лугано // Там же. С. 292.

421

Сазонову (черновое) 15–16 (3–4) февраля 1852 г. Ницца // Там же. С. 233.

422

Гаугу Э. Около 16 (4) марта 1852 г. Ницца // Там же. С. 258.

423

Рейхель М.К. 30 (18) июня 1852 г. Лугано // Там же. С. 291.

424

Вагнер Рихард – немецкий композитор, романтик.

425

Вагнеру Р. около 8 июля (26 июня) 1852 г. Лугано // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 298.

426

Гофштеттеру А. (черновое) 23 (11) июля 1852 г. Люцерн // Там же. С. 305.

427

Рейхель А. 27 (15) апреля 1852 г. Ницца // Там же. С. 268.

428

Рейхель М.К. 2 июня (21 мая) 1852 г. Ницца // Там же. С. 277.

429

Рейхель М.К. 8 июля (26 июня) 1852 г. Лугано // Там же. С. 296.

430

Мишле Ж. 25 (13) июля 1852 г. Люцерн // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 24. С. 313.

431

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 182.

432

М.К. Рейхель, В.А. Энгельсону и К.Э. Хоецкому 4 января 1853 г. // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 7.

433

Там же. С. 8.

434

М.К. Рейхель 23 (11) марта 1853 г. Лондон // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 32.

435

М.К. Рейхель 18 (6) апреля 1853 г. Лондон // Там же. С. 53.

436

Партридж Моника. Герцен и Англия // Литературное наследство. Герцен и Запад. М.: Наука, 1985. Т. 96. С. 47.

437

Там же. С. 47.

438

Холиуок Джордж – английский публицист и деятель рабочего движения.

439

Бакунин Михаил Александрович – теоретик и практик анархизма, друг Герцена.

440

Кропоткин Петр Алексеевич – революционер-анархист, философ и публицист.

441

Реклю Элизе – ученый, общественный деятель и теоретик анархизма.

442

Саффи А. (Марко Аурелио Саффи) – итальянский политик, деятель национально-освободительной борьбы.

443

Блан Луи – французский социалист и общественный деятель.

444

Партридж Моника. Указ. соч. С. 48. Пульский Ф. – польский демократ.

445

Оуэн Роберт – английский социалист и социальный реформатор.

446

Партридж Моника. Указ. соч. С. 50.

447

Там же. С. 50–51.

448

Там же. С. 51.

449

Пальмерстон Генри Джон – английский государственный деятель, премьер-министр в 1855–1859 гг. Свою внешнеполитическую задачу видел в противодействии Российской империи как убежденный и фанатичный враг России.

450

Милнер-Гибсоны // https://milnergibson.wordpress.com/2013/08/03/the-milner-gibsons/Ирония судьбы состоит в том, что военный министр Великобритании, потомок Томаса лорд Альфред Мильнер выдвигал императору Николаю II в 1917 г. ультиматум о создании правительства народного доверия, угрожая революцией.

451

Партридж Моника. Указ. соч. Т. 96. С. 56.

452

Поланьи Карл. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002. С. 7.

453

Именно Гауг, друг Герцена, убедил его приехать в Лондон.

454

Мейзенбуг Мальвида. Воспоминания идеалистки. М.; Л.: Academia, 1933. С. 227. Се n’est pas moi qui l’ai dit. – Это не я это сказал! (фр.).

455

Ужасающая пустота (лат.).

456

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 238.

457

Там же. С. 239.

458

Прошедшие годы (ит.).

459

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 244–245.

460

Московским друзьям 2 сентября (21 августа) 1853 г. Лондон // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 109.

461

Восприимчивость (фр.).

462

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 246.

463

Московским друзьям 2 сентября (21 августа) 1853 г. Лондон // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 110.

464

Мишле Жюль – французский историк и общественный деятель.

465

Ж. Мишле 13 (1) октября 1853 г. Лондон // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 123.

466

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 153.

467

Там же. С. 154.

468

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 253.

469

Герцен А.И. Старый мир и Россия. Письма к В. Линтону. Письмо первое // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 12. С. 175.

470

Там же. С. 180.

471

Там же. С. 200.

472

Герцен А.И. Старый мир и Россия. С. 200.

473

Там же. С. 201.

474

Там же. С. 202.

475

Пьянчани Л. 16 (4) марта 1855 г. Твикнем // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 192.

476

Рейхель М.К. 9 июля (27 июня) 1853 г. Лондон. 9 июля. Суббота // Там же. С. 79.

477

Рейхель М.К. 17 (5) октября 1853 г. Лондон. 17 октября. Понедельник // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 123.

478

Саффи А. 19 (7) июня 1854 г. Лондон // Там же. С. 178–179.

479

Пьянчани Л. 9 августа (28 июля) 1854 г. Ричмонд // Там же. С. 193–194.

480

Рибейроль – издатель газеты “L’Homme”.

481

Пьянчани Л. 3 ноября (22 октября) 1854 г. Твикнем // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 206.

482

Пьянчани Л. 3 ноября (22 октября) 1854 г. Твикнем // Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 25. С. 207.

483

Саффи А. 4 ноября (23 октября) 1854 г. Твикнем // Там же. С. 208.

484

Пьянчани Л. 14 (2) ноября 1854 г. Твикнем // Там же. С. 210.

485

Рейхель М.К. 14 (2) ноября 1854 г. Твикнем // Там же.

486

Машукова Е.Ю. Герцен и Крымская война // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2018. Вып. 2. Т. 19. С. 269–275; 270.

487

Там же. С. 270.

488

Там же. С. 271.

489

Там же. С. 272.

490

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 13. С. 22.

491

Там же.

492

Там же.

493

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 13. С. 24.

494

Там же. С. 29.

495

Там же.

496

Там же. С. 81.

497

Там же. С. 155.

498

Там же. С. 196.

499

Там же.

500

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 13. С. 338.

501

Там же.

502

Там же. С. 339.

503

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 13. С. 233.

504

Там же. С. 243.

505

Там же.

506

Там же.

507

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 13. С. 244.

508

Там же. С. 240.

509

Там же. С. 244.

510

Там же. С. 241.

511

Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863–1864 гг. // Русский сборник: исследования по истории России. Т. 15. Польское восстание 1863 года. М.: Модест Колеров, 2013. С. 8.

512

Там же. С. 11.

513

Так, например, Н.А. Милютин не исключал такой возможности, настаивая на скорейшем и масштабном строительстве железных дорог к западной границе.

514

Письмо И.С. Аксакова Н.И. Костомарову 30 октября 1861 г. Москва // Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. СПб.: Издание Императорской публичной библиотеки. 1896. Т. 4. Ч. 2. 1856–86 гг. С. 265.

515

Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 45.

516

Польское повстанческое правительство.

517

Мейзенбуг Мальвида. Указ. соч. С. 260.

518

Там же. С. 260–261.

519

Берлин И. Предисловие к книге А.И. Герцена «С того берега». С. 31.

520

Валицкий А. Два облика Герцена: философия свободы и «русская идея» / Александр Иванович Герцен и исторические судьбы России. М.: Канон+, 2013. С. 35.

521

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 18. С. 29.

522

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 18. С. 29.

523

Там же. С. 30.

524

Там же. С. 34.

525

Там же. С. 40.

526

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 18. С. 101.

527

Там же.

528

Там же.

529

Там же. С. 214.

530

Там же.

531

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 18. С. 214.

532

Там же. Т. 20. Кн. 2. С. 570.

533

Там же. С. 571.

534

Там же. Кн. 1. С. 13.

535

Там же.

536

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 20. Кн. 1. С. 50.

537

Милюков А.П. Литературные встречи и знакомства. С. 142–143.

538

Зверев В.В. Опыт политической биографии Г.П. Сазонова. М.; СПб., 2019; Мокшин Г.Н. Русское легальное народничество 60–90-х гг. ХIХ века. Очерки истории и историографии. Воронеж: Истоки, 2005.

539

Арсланов Р.А. Становление и эволюция реформаторского демократизма в России конца ХIХ – начала ХХ в. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2011. № 2. С. 5–22.

540

Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли. Т. 2. С. 284.

541

Шпет Г. Указ. соч. С. 24.

542

Веселовский А. Западное влияние в новой русской литературе. Историко-сравнительный очерк. М.: Русское товарищество печатного и издательского дела, 1896. С. 223.

543

Сумин О.Ю. Гегель как судьба России. Краснодар: ПКГОО «Глагол», 2005. С. 62–63.

544

Там же. С. 63.

545

Анненков П.В. Литературные воспоминания. М.: Художественная литература, 1983. С. 142.

546

Шпет Г. Указ. соч. С. 24.

547

Володин А.И. Герцен. С. 145.

548

Володин А.И. Герцен. С. 124.

549

Шпет Г. Указ. соч. С. 33.

550

Барг М. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987. С. 238.

551

Федотова В.Г. Истина и правда повседневности / Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. М.: Наука, 1990. С. 202–203.

552

Михайловский Н.К. Сочинения. СПб.: Тип. Б.В. Вольфа, 1897. Т. 6. С. 606.

553

Гревцова Е.С. Философия культуры А.И. Герцена и К.Н. Леонтьева. Сравнительный анализ. М.: РУДН, 2002. С. 53.

554

Герцен А.И. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1986. Т. 2. С. 266.

555

Гревцова Е.С. Указ. соч. С. 54.

556

Семенова А.Л. Русская публицистика 1900-х годов: этический аспект критики мещанства // Вестник Новгородского государственного университета. 2009. № 52. С. 65.

557

Гревцова Е.С. Указ. соч. С. 54.

558

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 20. Кн. 2. С. 578.

559

Там же. С. 580.

560

Там же.

561

Там же. С. 578.

562

Козьмин Б.П. Герцен, Огарев и «Молодая эмиграция». С. 29.

563

Листовка А.А. Серно-Соловьевича против Н.П. Огарева // Там же. С. 114.

564

Боборыкин П.Д. Указ. соч. С. 557–558.

565

Пирумова Н.М. Указ. соч. С. 222.

566

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 20. Кн. 2. С. 578.

567

Берлин И. История свободы. С. 111.

568

Тихомиров Л.А. Дело жизни Герцена // Московские ведомости. 1912. № 72 (29 марта).

569

Михайловский Н.К. Полное собрание сочинений. 2-е изд.: В 10 т. СПб., 1909–1913. Т. 8. С. 350.

570

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 20. Кн. 1. С. 75.

571

Там же. С. 13.

572

Там же. С. 79.

573

Там же. С. 89.

574

Герцен А.И. Собрание сочинений. Т. 18. С. 79.

575

Там же. С. 25.

576

Там же. Т. 20. Кн. 2. С. 591.

577

Там же. С. 590.

578

Там же. С. 589.

579

Там же.

580

Антонов В.Ф. А.И. Герцен: общественный идеал анархиста. М.: Едиториал УРСС, 2000. С. 133.

Content

Владимир Владимирович Блохин
Русский Вольтер. Герцен
Диссидент, писатель, утопист
Очерки жизни и мировоззрения

От автора

Предисловие. Нарушая каноны

Герцен в интеллектуальных отражениях Вместо введения

Глава 1 В поисках мировоззрения

У истоков оппозиционности

Между классицизмом и романтизмом…

«Я назначен собственно для трибуны»

Герцен и славянофилы: «это помешательство…»

Глава 2 «Весна народов» в свете самосознания

Париж не стоит мессы! «Жизнь обманула, история обманула…»

Концепция «Русского социализма». Демократический миф или программа действий?

«Мы – арьергард авангарда!»

«В истории все импровизация, все воля…»

Дружба с Ротшильдом: «просто совестно не поднять выгоду…»

Глава 3 Личная драма

Гервег

«Я никогда никому не принадлежала…»

Глава 4 Герцен в 1850-е годы

На «политической бирже» и в кругу аристократов

«Благословенный Лондонград!»

«Мы надеемся, мы уповаем»

«Ты победил, галилеянин!»

Польское интермеццо

Либеральный социализм в России: генеалогия идеи

Заключение

Избранная библиография

Примечания