Дмитрий Драгилёв

Некоронованные. Роман

© Д. Драгилёв, 2025,

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Как бы ни были причудливы наши пути, давай ориентироваться, как и прежде – по звездам.

Алексей Парщиков

Вместо вступления

Якорные часы Хуучина Зальтая

В конце девяностых у меня возникла возможность делать на радио экспериментальные спектакли. Никогда еще в студиях мне еще не было так хорошо и свободно. Года два назад я смотрел фильм, который меня очень увлек, потому что аудиоряд не совпадал с видео. Это оказалось настолько заманчивым, что после просмотра я набросал 12 тезисов к новым экспериментальным радиопостановкам.

Андрей Тавров

ПОПЫТКА СТЕНДАПА

Поразительная вещь – талмуд Грасса. Не знаете такой талмуд? Книжка гигантская, «Мой двадцатый век» называется. Точнее – мое столетие. И в ней иллюстрации к каждому году. Среди иллюстраций: ребенок во чреве матери изображен там, где тысяча девятьсот семьдесят первый обозначен. Год, красующийся у меня на почетном месте во всех анкетах, справках и проч. Чтобы сам не забыл. Китайцы тогда еще не водружали ни пандуса между миром капитала и коммунизма, ни знака условного равенства. Еще далеко было до распада большой родины. И до битвы за город, однажды названный в честь творца поклепа, разносного доклада о двух писателях. Далеко-далёко. Как от Москвы до корчмы на литовской границе. Или, допустим, от курляндско-лифляндской Риги до какой-нибудь Вороньей корчмы. Смотря в каких масштабах брать.

Двадцать лет спустя вошло в новый оборот словечко «немереный» – корявое, несуразное. Единожды заведясь, на свой страх и риск, до сей поры не исчезло… Но в семьдесят первом или, допустим, восемьдесят пятом риск и раз не знали множественного числа. Эх, раз, еще раз, еще много-много раз. Мнилась сингулярность, ведь то, что происходит с тобой, не случается ни с кем больше. Семяизвержение, например, о котором никто не предупреждал, понятия не имел, неконтролируемая цепная – почему, откуль? Зато теперь время собирать чехлы и разбрасывать их по улицам, чтобы в разы сократить немереные риски. Барбариски. Ириски. Хотя реактор, кажется, давно зачехлен и полураспад состоялся. И выведен на чистую воду латышский судья чернобыльских экспериментаторов. Можно не печься об изотопах, о гексафторидах – урана, серы, неважно, о пористых перегородках – пресловутых диафрагмах, которые имеют достаточную проницаемость, чтобы через них прокачивать газовый поток в диффузионной установке. Игрушки сплошные, количество пор на единицу площади. Учились, как надевать. В каких случаях респиратор, когда – противогаз, подчас – чулок просто. Теперь, наверное, уже не только в Курляндии, куда плыло сонное полынное облако, но даже в зоне отчуждения можно заказывать березовый сок, через ржавый бор пробираться, травяной сбор заваривать, спор углублять между атлантами-абендландцами и гиперборейцами – суперборцами, сцу… гульдов зяблик, дразнить шведов, грозить им санкциями. За что? Да за все! За девку, которая, сачкуя от учителей, стала учить всех сама, моралистка, скачет по миру; за то, что другие страны им не указ, шведам этим, сами стадный иммунитет вырабатывают, за сокрытие воинственных курдов от Анкары. Ну и заодно припомнить, как в чичиковских владениях вместо хлебопашества рыбу ловили, приплюсовать нобелевские несоразмерности и неясность: отчего кострами взвиваются техобъекты критической инфраструктуры в непосредственной близости от бывших колониальных или собственных берегов? А бард Райнхардт Май тешит себя надеждой на стенах того времени. Какого времени какие стены? В диффузионной установке? Так в них же поры. Или старик Май имеет в виду легендарный исторический забор между двумя Германиями? Сказал бы мне лучше кто-нибудь, сколько пор в маске. Маска и есть чехол, а чехол полезная вещь. Зачехлили же однажды рейхстаг. И он сразу же в модный объект превратился, как будто перезагрузка произошла. Вот и мы все перезагрузимся, если наденем. Снова и снова. И мысль пойдет как по маслу, засияет всеми огнями, застрекочет, как часовой механизм.

МИМО КЛИМАТА

Тыквы светятся на Хеллоуин, лампионы – на День св. Мартина. Мартыновы ночи остались в осени. А нам выпал лишний февральский день, сэкономленный за четыре года. Но именно он оказался снежным.

«В зиму шагаем!» – подумал я и услышал:

– Все человечество сейчас топает в зиму.

– Опять мои мысли читаешь?! – воскликнул я в ответ на любимый голос. – Лишь бы не в ядерную. Хоть снеговика сможем вылепить.

– Забегаю вперед, – подмигнула подруга. – Главное, чтобы ваши тараканы уживались с нашими.

На тараканов можно было положиться, я это уже давно осознал. Наши общие и, наверное, вполне себе рыжие пруссаки талантливы, обладают подлинной интуицией, почти телепатическими способностями. Мы чувствовали себя кладоискателями, которым не нужно копать, корпеть. Без всякой карты выходить к Гете в Мальчезине, прямо к дому его, в перерыве между двумя локдаунами, или на Еврейскую площадь в старой Вене в преддверии первого карантина. Идем наугад, обнявшись, манкируя стрелками, выходим куда требовалось. Под веселый треп, но не сговариваясь друг с другом. Стрелка – царапина на чулочных изделиях. Проще сказать – на чехлах. Мелочь в Мировой паутине. Секундный хештег вместо минутной слабости. И, конечно же, встреча под какими-нибудь часами. Несомненно, на скамейках и тут что-то нацарапано. Только не так заметно. Здесь был Вася, у которого любовь с Клавой. А может быть, и какой-нибудь Клайд, у которого любовь с Бонни. Или Бони, у которого любовь со Стаси. Сильва, не сельва. Не стерва. Не потеряемся.

Мы любовались на «Якорные часы» – достопримечательность с марионетками. Не понимаю, не помню, почему просто якорные. Ведь спусковой механизм с крючковым якорем, так называемый анкерный ход, большинство традиционных маятниковых часов отличает. Особенно тех сердобских павлов буре с боем, что в XIX веке делали. Любой часовщик расскажет, мой дед подтвердил бы, он у меня часовым мастером был. Да и обычный рычажный спуск, он, по сути, тоже анкерный, как и анкерные вилка и колесо – те практически во всех механических часах едва ли не главная часть. Отнюдь не стрелки, циферблат, камни всякие там корундовые, безель-люнетта для вящей пущести. Но тут над нами красовалось устройство, которое правильнее было бы назвать «шпильур» – это если по существу. Изобрели немцы удобное слово, перещеголяли нас. Русские тоже горазды чем-то таким похвастать. Чтобы ладно и коротко. И все же куда нам до немцев, когда даже словосочетание «игровой хронометр» не применишь, нужно целую фразу сколачивать.

– Знаешь, кто придумал эти часы? – зачем-то решил пошутить я. – Яростный Хуучин Зальтай, мастер Нууц, маторско-камасинский или хамниганский Кулибин из Внутренней Монголии. Изобретатель нового календаря. Его очень почитают в Ухане.

Подруга улыбнулась:

– Думаешь, по новому календарю живем?

– Да похоже на то. Календарь, забитый множеством якорей, хищных зубчатых шестеренок, взял нас в оборот, как век-волкодав. Антиките́рский механизм. Знаешь такой? Однако у нового «отрывного» прикус неправильный, и привкус, и фокус. Который состоит в совмещенном вращении карусельных часов с фигурами-жакемарами, никогда не повторяющимися, или фигурами-двойниками, и разновидности Йоль-календаря, работающего по принципу киндер-сюрприза. Впрочем, принцип более хитрый. И устройство. Его только вычислить надо. Сам Зальтай, сдается мне, в Фучине знахарем промышляет. Банки народу ставит. С гексафторидом. В этом Фучине, кстати, прибрежная АЭС типа Фукусимы построена. Ведь часы пока идут, и маятник качается, и стрелочки бегут… Кажется, так пел некто Коралли, он же Кемпер, муж Шульженко, подражавший Бубе, как его, не Кикабидзе, а, да, куплетисту Касторскому…

Тут я осекся, испугавшись параду имен и фактов, которые кого угодно могли повергнуть в ужас. На Еврейской площади из-за угла выскочил вечерний бегун. И неожиданно со знанием дела стал наматывать петли вокруг памятника шестидесяти пяти тысячам жертв Шоа. По-волчьи дыша, быстрее секундной стрелки. Едва ли это могли быть ритуальные и сосредоточенные круги почета.

– Нью-йоркские башни рухнули в день рождения Феликса… – почему-то сказал я, думая одновременно и о волке, и о часах, и о любителе стенных нырков.

Подруга молчала.

– Что случилось?

– У каждого человека могут наступить моменты тоски, отчаяния и мрака, – отозвалась она нехотя минут десять спустя какой-то контрапунктной цитатой. – Но негде публиковать.

– Можно сливать, хоть бы и в море японское. А еще есть мордокнига – место сброса отработанных ступеней, – подвернулся выспренный комментарий.

– Не все способны сбросить… Скажи, каких чудовищ нужно пестовать в голове, чтобы ритуально топтать периметр возвышения, куда запрещено даже садиться?.. Вспоминаю деревню в Баден-Вюртемберге. Старуха-хозяйка восторженно и с придыханием говорила: вот здесь у нас висели флаги, а я сама была членом БДМ. Похоже на БДСМ, правда? А еще бабка на голубом глазу рассказывала, дескать, была у них во время войны одна работница с Украины. Спрашиваю, наивность изображая, как девушку в такую даль занесло. А нам, говорит, правительство выделило. Приехала фройляйн пошабашничать. Муж бабки рот ей затыкал, не пугайтесь, мол, что возьмешь с дуры старой. У него вообще лучшие импрессии, но другие. «За колючей проволокой нас хорошо кормили, хотя мы напали на СССР». Их маленький сын, родившийся в канун войны, слыша по радио дежурную фразу «Не забудьте заземлить антенну», думал, что просят похоронить какого-то Антона. Просят каждый божий вечер.

– Чего?

– Vergessen Sie nicht, die Antenne zu erden. Vergessen Sie nicht, den Anton zu beerdigen. Похоже звучит?

– Да.

– А тему чувствуешь?

– …Ничего удивительного. Детская детерминация. Грохот бомб еще не выветрился. Зато наши чувствуют себя сейчас в Берлине как в Перелешинском переулке Старгорода или на ресторанной горе Давида. Избачеством занимаются – несмотря на коронавирус. Окультуривают поверхность. Прикидываются истопниками, кочегарами. Подпольные вечеринки устраивают, параллели проводят. Дескать, новоявленные экологи решили сократить население. Докатились! От физики Краевича до физики Кикоина, это же вам не бомбы и не изотопы. Вирус, мол, тоже полезная вещь. Можно отпугивать комаров пресловутой тюрингской бациллой. Слышала про такую? Защищать растения естественным инсектицидом. Ассанжа на них нет, Сноудена. Памятник тому, кто разоблачит! Вот в России все иначе. Другие герои. Памятники О.И. Бендеру установлены в городах Чебоксары, Пятигорск, Кременчуг, Мелитополь, мемориальная доска в Одессе…

– Кременчуг, Мелитополь и Одесса – это Украина. Россия – памятник луноходу. Более или менее никчемному на сегодня. Ладно, сдались тебе всякие там… Расскажи лучше про своего дружка, поклонника Гарбарека. Классно ты его голос копируешь.

Вот так всегда. Теперь надо пахоту устроить в смартфоне, археологию. Чтобы вспомнить, как товарищ выглядит. Не саксофонист, дудец, как Тарыбарек, а клавишник. И голос восстановить. Ведь больше не созваниваемся. Уже давно не работали вместе, а с погружением в карантин все вообще пресеклось. Даже в парке, где когда-то импровизировали, даже в подберлинских усадьбах, где кабанчики бегали, потом нам их сервировали, а друг фыркал, дескать, вкушать такое нельзя. Никогда и ни при каких обстоятельствах. И вообще пора запретить любое мясо. Я делано зевнул.

ГОРИТ ГЕШТАЛЬТ

– Ладно. Тогда про историю любви. Любви музыканта-философа к Берлину и к женщине. Точнее, историю одного эксперимента. Кто-то на нас опыты ставит, я в это, конечно, не верю, хотя Билл Гейтс за три месяца до Уханя дал аванс не Гарбареку, а Байонтеку. Ну а мой философ, чел-челюскин, с собственной подругой экспериментирует. Тоже от щедрот. Я поднапрягся и включил чужую манеру:

«Люблю женщин водить на экскурсии. Показывать красоты местные. Чем, скажем, интересна Ганзейская площадь? На самом деле – ничего ослепительного. Зато Нелли Закс провела в этой точке города много лет. До эмиграции к шведам. Еще здесь расположены Академия искусств и кварталы, застроенные, быть может, первыми в Западном Берлине бетонными коробками. Корабли? – звучит слишком романтично. Спичечные коробки? – наоборот, унижает. Серенькие, характерные, балкончатые. В столице ГДР тогда еще строили Сталин-аллею, чем-то похожую на Ленинский проспект в Москве. А блочные поставили на поток лет пять – десять спустя. Стандартные парковочные места, плоские крыши, иногда поросшие мхом, мелкими деревцами и прочей рудеральной флорой, типовые дворы, застекленные лоджии. Конечно, застеклены они не так, как у нас застекляют. И хранится на них скорее ненужная утварь, чем заготовки, которыми всегда славились советские домохозяйки. Стекло, бетон. Нынче стекло – основной надувной материал. Кто придумал из стекла строить? Не Вера ли Павловна?.. Вот так примерно я повествую. Женщины всегда слушают внимательно, но без особой охоты. И не запоминают ничего. Была и она в их числе. Привез ее, значит, в Дойчланд, в Берлин. Повел привычным маршрутом. Помог с годовой визой. С того момента посещала она мою берлогу частенько. На Писториусштрассе. Однажды долгий перерыв был. И показалось мне, что я способен жить без нее. Наверное, не люблю больше. Хотя, может, просто проверить хотел. Ее и свои чувства. Сам не знаю. Но, так или иначе, рассказал ей об этом. Расстались спокойно. Ни слез, ни упреков. No pains, no sorrows, no sighs. И вспомнил я слова соседа-немца, облизывавшегося вослед, ему бы, мол, такую красотку. Говорю соседу: а ты пиши ей. Тот принял к сведению и давай упорно емели строчить. Моя поначалу не велась. Но время спустя клюнула. Теперь вместе они, ребенка завели. Я к нему с просьбой: верни, мол, гад, деньги, которые я ей на открытие визы дал. Точнее, даже не я, а мать в Москве для нас постаралась. Так чувак возмутился. Аршлох, говорит, аршлох…»[1]

– Да, грустно, – вздохнула подруга с чересчур серьезной гримасой. – И странно. Зачем на эксперимент пошел? Естествоиспытатель. Филантроп. Прав великий доктор Пауст: человек сам виноват в своем одиночестве. Эх, в груди моей тоска, Как бранящаяся скатерть, Хватит мозг мне полоскать и Слушать бабушкины ска… И что теперь? В самом деле живет один?

– Ого, – от неожиданности присвистнул я, – да ты, как погляжу, прониклась. А он теперь жалуется на испуганные глаза. Над масками. Недотепистое здешничанье во городе Берлине.

– Как-как?

– Недотепистое здешничанье! Тест сдал, а ответили через месяц. Деревню под Вяткой, где его родня живет, куда не то что поезд, автобус не ходит, уже всю привили, а тут жди у моря погоды. Рестораны закрыты, углы темные, идти неприятно. После девяти все по домам, район вымирает. А недавно ботинки заметил на дубе перед подъездом, шнурками связанные. Говорит, дилеры. Пара ботинок – стало быть, точка у них. Хотя раньше был спокойный район, ничего такого. По виду ботинок понятно, чем торгуют. Нужно смысл синих кроссовок знать, допустим. Или черных кед. Встречаются чуваки, как волки, под деревом. Ясное дело, в масках, удобно всем. Коротко беседуют о чем-то, курят – и след простыл. А для приятеля дуб – место силы, почти сакральное значение имеет. И вообще незакрытый гештальт. С детством связан. Как там пела Белла Левикова? Горит гештальт, огнем охваченный…

– Впиши его в судовую роль.

– Куда и кого? Дилера? Или клиента?

– Хи, хи. Гештальт!.. Коллегу, конечно. В состав экипажа. Грудь у него не горой, лоб у него не увенчан. Если выразиться словами поэта Уткина. Некоронованный. Будет членом команды. Снимемся с якоря крепким сырым утречком у пирса ближайшего водоема. – Подруга потерла руки и слегка поежилась, повела плечами. – Как он там зовется, ваш биотоп? Кройцпфуль, Феннпфуль?

– Goldfischteich. Пруд золотых рыбок. На полном серьезе. Однако, сударыня, куда ж нам плыть? В царство Московское? Да, самолетами теперь не доберешься и даже автобусами трудно… И главное – надо ли?

– Махнем в лужицкие леса. Кто, говоришь, там раньше жил, гавеляне? Славяне полабские? Хотя нет, лучше в те края, где дигитализации побольше, писем поменьше, звонков, оружия совсем нет, ни горячего, ни холодного, интернет бесплатный и бесперебойный, в обеззараженные села, в тайгу, в тундру. Предположим, норвежскую. В Лапландию. Или в Антарктиду. Или в район Земли Санникова. Где снеговиков лепят и продают по сходной цене.

– Прекрасно, – изобразил воодушевление я, – будем танцевать со снеговиками жигу.

– Могу ли я считать твои слова приглашением к танцу? – спросила подруга с напускной вычурностью.

– Тебе же мало моего общества, – пришлось возразить мне. – Впрочем, коль скоро ты собираешься взять некоронованного в плавание, тебе потребуется от него если не паспорт, липовый адельсбриф – дворянская грамота или какой-нибудь забубенный прививочный сертификат, то по крайней мере досье. А в таком деле я могу быть полезен. Ибо нахожусь почти в привилегированном положении – в роли человека, знающего многое о приятеле и его прошлом. Включая доберлинское – и доблестное, и темное. О календарных датах. Красных и не очень… Древние матросы – бывалые доископаемые колобки – вычислили одну важную вещь. Бригантина поднимает паруса… правильно, когда все счета оплачены, все ходы записаны. Просчитаны, прочитаны. Не всякий корабль рифмуется с немецким словом irreparabel[2], с шеренгой собственных грабель, а с псевдоордынским обозначением мужского полового органа и подавно. Так что это – приглашение к тексту.

Часть первая

Лесами гавелян

QUERCUS

Когда порой зеленою влюбленный был в Алену я…

Андрей М

ЗА ТОГО ПАРНЯ

Из всего движимого и недвижимого имущества, построек и насаждений уцелел только дуб, когда-то глядевшийся в окна кухни. Игорь провел ладонью по коре дерева. Припомнил заглавие книги, однажды читанной: «Куда идет тополь в мае?» «Куда же из далеких лет шагает дуб?» – парафраз напрашивался сам собой. Нет, дуб никуда не ушел, он очутился у тротуара. Новая мостовая легла вполне аккуратно, причем именно там, где раньше на условном меридиане мерцали их двухэтажки. В дальнем городском углу, на некой биссектрисе, казалось, друг против друга. Да и движимое не исчезло совсем, раз чужие машины оприходовали маршрут. Однако с плоскости стряхнули дома. Светлый особнячок, обращенный во двор фасадом, построенный, должно быть, в канун какой-то очередной по счету войны. Зимней, советско-финляндской. Обросший потертостями и подпалинами, краска слезла с него, цвета неопределенного, попробуй отличи – беж или крем, кофе с молоком или красноватый загар. Усадьбой тоже трудно назвать, хотя внешне чувствовалась некоторая претензия на усадьбу. Никаких премудростей, но и не без легкого намека и даже апломба. В просторном подъезде – каменная лестница, надменная, вьющаяся, нет, льющаяся по овальному контуру, в стене – ниша полукругом, для возможной скульптуры. А за квартирной дверью – коммуналка, что отапливалась дровами, четыре печки под потолок, покрытые белым и черным кафелем. Здесь на втором этаже Игорь жил с родителями. Точнее – родители с ним. Еще тридцатью зимами раньше, в доме, по слухам, обитали местные немцы…

Игорь слишком эмоционально, обстоятельно и часто пересказывал дорогие и единственно ему известные подробности, агиографически растягивая мелочи и смакуя образы. В итоге я, жалкий рисовальщик и реконструктор, чувствую себя теперь в положении самозванца. Будто покрал у него все. От заброшенных коллекционных дозорных, застывших на подставочках по одному, в боевых позах, каждый своей, до надежно закопанных фантиков. Спер всю оголтелую идентичность приятеля. Вдобавок мне уже кажется, что лицезреть «фамильное имение» – артефактом, возникшим и топорщащимся из глубин, случалось не раз. Только с легендарными немцами кочевыми ни он, ни я не пересекались. Мой друг Игорь Панталыкин – музыкант, причем хороший, хоть и знаменит не слишком. Вывод подсказан жизнью, напрашивается сам собой: история может быть интересной. Ведь кто-то по-прежнему держит в руках детскую погремушку в виде шарика голубого, и эта улица обвивается шарфом вокруг бывшего дома, даром, что ли, Крендельная, и девушка по ней спешит.

Семья Лики гнездилась на первом. В ржаво-бурой и длинной дощатой «шкатулке» – второй обитательнице местной диагонали: незримой, протянувшейся между соседями. Одновременно – плотной ткани и прямой линии. В хижине продолговатой, выцветшей, «продрись» на ставнях – там рыжая, здесь почти алая. С изнанки – едва ли не по-одесски – подобие лоджий, веранд, галерей. Но зданьице, прямо скажем, так себе. Нечто среднее между теремом и бараком. Почти курятник. Зато Лика ни с кем не делила жилплощадь. Кроме отца и матери, разумеется.

Расстояния, которыми пропитано детство, преодолеваются труднее и дольше, чем в возрасте, сильно отдалившемся от агушных погудок и общих – трикотажа в рубчик, тетрадок с сочинениями или прописями. Это если мы берем в расчет дистанции, а не сны. Даже когда мелюзга, улюлюкая, носится наперегонки, время медлит, и булыжник переулка, разделяющего приусадебные хозяйства, становится родственником самой неповоротливой черепахи: панцири намертво вбиты в землю.

Игорь чувствовал, что дом девочки хоть и рядом, соседство все-таки относительное. Ведь настоящих соседей каждый день ты на кухне видишь. Рубежи дворов подразумевали изгородь. За заборами теснились сараи, гаражи, кроличьи батареи, веревки для сушки белья. Все, что полагалось слободским статусом, навыками предместья. Родительский двор служил и заурядной подсобной территорией, и участком садово-огородным, лучше сказать – участками, по числу жильцов. Как ажурные узоры, сети, чехлы, встречавшиеся в иных местах, так штакетник вперемежку с рабицей позволяли запросто наблюдать, что делается внутри. При этом еще легче преодолевать любой бредень. Случай Ликиного двора принадлежал к исключениям. Незамысловатые злато и барахло, будничное копошение в обертках быта защищал едва ли не частокол от посторонних глаз. Глухой и вполне высокий. А крылечко пряталось далеко за углом, на боковой улице. Идти минут пять, причем вдоль целой вереницы окон: гостя можно заприметить заранее и шепнуть по цепочке.

Теперь здесь снесли сразу несколько зданий и течение улиц стало другим. Появилась новая проезжая часть, обнажив логику чертежа, о котором раньше трудно было подозревать. «Ось» между «родовыми гнездами», едва заметная прежде, стала совершенно очевидной. Нелепость и в то же время естественность случившегося поражала: будто и не воздвигались никогда эти дома и сараи, и следов не осталось, и вообще ничего иного не было в окрестностях, а вот негаданная дорога присутствовала во все времена. Хоть басни рассказывай и «баки заливай» с отсылками к вымышленному городскому плану и деталям ландшафтной архитектуры. Путепровод как тропа к водопою – вода и в самом деле была неподалеку, речка – прямо по курсу.

«Вот она, подлинная жизнь, настоящая, голая – полная превращений и переходов, сплошной трансфер», – подумал Игорь. В мозгу шевелились архетипы. Все мы знаем, как горел камин, «огнем охваченный», предоставив возможность стойкому и оловянному породниться наконец с картонной плясуньей. А сокровище, постоянно удиравшее от «мародеров» в обивке стула, предстало публике свежевыстроенным ДК. Странным образом здесь произошло нечто подобное. Ведь проекцию первой и, наверное, самой заветной мечты Игоря, связанной с его малой родиной, собственным биотопом, можно было теперь и увидеть, и даже дотронуться до нее. Всерьез осязать. Если не лапами или губами (зачем?), то хотя бы каблуками, микропоркой, подошвами обуви. То, что угадывалось в дружбе двух детей, нашло свое воплощение в отрезке новой улицы: она как бы соскальзывала с места ее жилища, пронизывая его двор. Идеально встроившись в пятачок, где этот двор был однажды. Или наоборот. Смотря откуда вести вектор. Соединение произошло, случилось самым неожиданным и надежным образом. Его нарисовали на ватмане, оформили дигитально и, наконец, закатали в асфальт, сдали в тираж, вернув компьютеру и бумаге в виде новой карты города. Оставим на совести проектировщиков-урбанистов, авторов очередного плана реконструкции и развития.

Но кем была Л. для И.? Вводились ли данные инициалы в математические звенья и перочинные формулы парковых лавок? И кем она являлась вообще, та светло-русая, хрупкая (самая маленькая в классе), воздушная, тонкая, невесомая, как перо. «Прыжки в мелодии определяют красоту мотива», – сказал один почитаемый Игорем пианист. Конкурент. Казалось, если Л. прыгнет с зонтиком, то зонт не выгнется вверх, а подхватит и понесет над сарайными крышами. С подружками раз от раза совершала рейды по соседским плоскостям и угодьям. Сухой язык детского протокола. В его дворе было чем поживиться: помимо дуба (кому нужны восточноевропейские желуди, не муку же из них делать), алыча, яблоки двух сортов – антоновка и симиренка, красная смородина, крыжовник. На грядках – помидоры, клубника. За грядками – курятник подлинный, единственный на всю округу. Правда, ни цыплят, ни подножный корм, являвший собой непосредственные плоды человеческих рук, никто из «чужих» не трогал.

Мелодия, видимо, удавалась. Но звук оценивался на вес. «Сколько ты весишь?» – Игорь любил задавать ей этот дурацкий вопрос снова и снова и слышать ее ответ, остававшийся неизменным. Спрашивал так упорно, что подозрения в насмешке могли возникнуть. И были бы уместны, наверное. Шанс разобидеться. Да, в голове звучала несуществующая нота «л», большой секрет, который подарил и берег не только сад во дворе, хранил его и сад детский, оказавшийся общим для них. А время, проведенное там, тянулось дольше всего, включая послеполуденный сон в огромной комнате, напоминавшей актовый зал, гулкую аулу.

СВОД ДОНА ДЖОВАННИ

«У меня есть тайна», – пел знаменитый баритон голосом Штирлица на мотив, подслушанный у Фрэнка Синатры. Словесно аукаясь с легендарным безголосым актером – любимцем бабушки. «Секрет Полишинеля» – любимая бабусина присказка. И при чем здесь Полишинель? Постойте, рахманиновскую пьесу Игорь разучил рано. И моцартовскую одиннадцатую сонату, в которой когда-то блистал Сер. Вас. Рах. Выдюжил целиком, янычарским маршем не ограничиваясь. Арии Моцарта не изучал. А привязанность свою, следуя неписаным правилам, никем не подсказанной практике, старался не выдавать. На всякий случай. Вдруг Лика ценить перестанет. Либо засмеют другие мальчишки. Хотя роль зайца на утренниках насмешек не вызывала. А может, мать строго посмотрит, в чьем взгляде уже снисходительная ирония и как будто упрек.

Какие права на мир способен предъявить птах, едва вылупившийся, кроме требований сна, учебы и корма? Мир, который большие сороки и птицы прочие давно обжили. Только появился, клюв жалкий, желтый, а уже взрослые песни петь пытается. «Лика, скажи, ты умеешь летать, ведь умеешь?» Конечно, Лика умела летать. Все ангелы обладают такой способностью. Сейчас, по прошествии срока с подходящей сигналетической табличкой «сорок с лишним годков собственного летоисчисления», он постоянно вспоминал об этой истории. В небольшой, по сути, череде его женщин зияли одни прорехи. «Твой матрикул не гуще, чем у моей Эммы Тросовой! Неужели?» – потешался, бывало, я, Павел Дутцев. Красавиц, с которыми что-то – тили-тили-тесто – лепилось и могло вылепиться (условия способствовали), уже невозможно было ни вернуть, ни заново обаять.

Пробежимся по списку. Ната, сокурсница и первая кандидатка в супруги, выглядела чересчур умной, а еще у нее был странный голос, не то что бы резковатый, но слишком склонный к щебетанию на неприятных частотах. Реакции и жесты в моменты вполне обычные казались чопорными и искусственными, она щурилась и жмурилась, ныряя в них. Будто за всем этим тлели комплексы, самовнушение, неискренность или, того хуже, суетный интерес и прочий неуклюжий расклад. Да, у нее была изумительная грудь и вообще прекрасная фигура, но от такого колючего, вредного фальцета трудно было воспламениться. Однажды вечером, чувствуя себя полным, он оставил ее в самый ответственный момент свидания, перед близостью. Абсурд ситуации не помешал охламону тихо закрыть за собой дверь.

Медноволосую Лану, в перерывах – блондинку, девушку чуткую, добрую до сердобольности, улыбчивую, солнечную, о таких говорят – светится изнутри, он отпустил на все четыре, считая, что счастье ему лишь мерещится. Да, Игорь отлично знал, что эпитет «самозабвенно» – как раз про нее. Во всех смыслах. Лана была бедовой, легкой на подъем, открытой ко всему новому, при этом не принадлежа ни к когорте феминисток, ни к железному племени бизнесвумен. Звезд с неба не хватала, вряд ли кто-нибудь смог бы ее зачислить в универсальные спецы. Но была она по-житейски мудрой, возвращая утраченную способность видеть прекрасное в самом обыденном, незаметном, простом. Смекалка, временами беззащитность («я запуталась» – типичная фраза), ничего нарочитого, способность восхищаться без экзальтации пустышек, особо восторженных или доверчивых инженю. Оба зеркалили (Игорь возразил бы: по-настоящему любили друг друга), в дни разлуки рыдая в трубку – каждый по свою сторону проводов. Сферы сближались, склеры сжижались, средства связи междугородней отставали катастрофически. Жили в разных городах на заре скайпа и интернета. Радовались каждой встрече. Впрочем, «живут не для радости, живут для совести», решил Игорь, повторяя реплику известного киношного персонажа, и выбрал Ию. Она и стала официальной женой.

Важная медлительность и немногословность Ии обернулись ссорами. Лет пять прошли под знаком полутонов и трепета, потом супруги все больше гундели, бухтели, напоследок едва не дрались. В итоге, глядя на них, было трудно поверить, что совместная жизнь этой пары казалась поначалу безоблачной. И окружающим, и им самим. «Вы любовники, а не муж и жена», – хохмили раньше знакомые. Будни приобрели и энное время сохраняли те самые черты размеренности и солидного быта «по факту и форме», которые давали Игорю возможность не задумываться о многих деталях. Ия имела талант хорошей хозяйки. Однако семейную идиллию подкузьмили чувства к Лане, сохранившиеся у него. Избавиться от воспоминаний быстро и безнаказанно не получилось. Он то и дело мысленно сопоставлял супругу с предшественницей. Дальше – больше. На поверку выяснилось, что жена молчалива не от какой-то особенной душевной тонкости и глубины. Да, светский треп она могла поддержать, интеллектуальных дебрей чураясь. Игорь с первого дня знал об этом – подумаешь, дело наживное! Однако узкий кругозор, который мог сойти за уважительную причину в презрении к сложным терминам, вовсе не оправдывал то обстоятельство, что волшебные пароли, такие как «спасибо» и «прости», тоже не входили в ее лексикон, а мерцательный, аритмический интерес к вещам возвышенным носил самый утилитарный характер. Кто-то из знакомых просветил Игоря, усмотрев в установках Ии сложный мотив. Разложили по полочкам. Дескать, слово «прости» (пункт первый) является просьбой или даже призывом к упрощению. Благодарить, употребляя «спасибо» (пункт второй), подобает лишь постороннему, близким людям делать сие не пристало, ибо по смыслу сопоставимо с оскорбительной репликой «Б-г подаст». Ну а возвышенность (пункт третий) зависит от восприятия, определяясь ракурсом и рельефом.

«Неожиданная версия, – отмечал Панталыкин в некотором замешательстве, – а ведь только с ней, именно с Ией, я сам готов изо дня в день извиняться и низко кланяться». Беспричинная обида, все чаще посещавшая лицо жены, претензия на абсолютное знание истины, болезненная убежденность в том, что ближние обязаны платить ей по априорным счетам, не способствовали оптимизму. Учиться супруга не хотела, за медлительностью пряталась если не лень, то инерция. Впрочем, Ия сама учуяла в Игоре задатки лодыря, этим и объяснила все его неудачи, расхлябанность, пассивность, пустой карман и отсутствие хлебного места. «Кому нужны в наше время музыканты?! – возмущалась она. – Сегодня в ходу диджеи. Вся твоя музыка считывается с электронных устройств. Посмотри на своих дружков. И вообще, деньги где?» «До изобретения нот в музыке существовал натуральный обмен, ноты – деньги музыки», – вяло возражал муж, повторяя чьи-то слова. Он хуже играл с листа, чем по слуху.

Игорь слишком поздно понял, сколь опрометчивы и напрасны все упования. На Ию почти не сердился, ведь благоверная рассчитывала, а он подвел. Ей бы обычного мужика, трезвомыслящего, выполняющего предписываемую (приписываемую?) функцию четко и рационально: вкалываем от зари до зари для заработка, хозяйку сердца содержим, не забывая про ежегодный отпуск в благости островов. Промашка общая, верхоглядство. У кого-то нюх не сработал, кому-то витание мечтательное боком вышло. Эмпиреи вместо эмпирики. Сани не те, и сам не sunny. К тому же надежда применить к предместнице жены кнопку delete оказалась столь же призрачной и наивной, как и бесплодные попытки переделать супругу. Когда спохватился, шансы быть снова с той, которую так безрассудно отпустил, растаяли навсегда. Высохли графит или диоды в трубке и солью покрылись, как зимняя обувь. На орбите кинутой подруги уже барражировал новый партнер, быстро сообразивший, что «таких больше не выпускают», то есть – не производят. Выпускать жар-птицу из рук противоречило планам.

«Нам ли жить в печали», – рассуждал Игорь. В ту пору у него возник план сблизиться со знакомой актрисой. Зеленея от семейной рутины, искрившейся только разборками, что подстерегали на самых ровных местах, ухватился за веревочку, тянувшуюся из симпатии давней и обоюдной. Однако актриса неожиданно и резко прекратила общение, напрочь исчезнув со всякого горизонта.

Последний клин между незадачливыми супругами вбила Стелла. Эта непоседа «сработала» на контрасте, отличаясь от Ии и деловыми качествами, и искренней тягой к искусству, а еще общей отзывчивостью, завидным умением смотреть незамыленным глазом на окружающий мир. Она слыла почти интеллектуалкой. Не охмуряла, взяв, как сказали бы вокалисты, «высокую ноту». Роль ловца, «хватающего быка за рога», выпала Игорю. В чем-то Стелла казалась проекцией Ланы, но даже его навык знакомства с медноволосой не мешал новенькой излучать нечто доселе неведомое. На такую радиацию отозвались собственные тайные микросхемы. Чтобы добиться расположения избранницы, Игорь умолчал о жене. «За одну новую подругу двух старых дают», – подстрекал приятель. Увы, многообещающая история, начинавшаяся вполне романтически, быстро зашла в тупик: слишком уж они не подходили друг другу внешне, а взбалмошность пассии раньше или позже отпугивала и бездумного ухаря, и вдумчивого ухажера, и скоростного казанову, и кавалера образцово терпеливого.

ДУБИНА СТОЕРОСОВАЯ

Бытовуха закончилась. Завершилась интрижка. Лишь с возрастающей натугой Игорю удавалось вспомнить, кто кого бросил, кто кого плохо искал. В ретроспективном восприятии колобками были все, только не он сам. «Женщина твоей жизни меняет тебя. Озаряет», – бубнил Панталыкин себе под нос. Другая дама – загранка в какой-то момент оборотила на него свое действующее лицо, предъявив навязчивую идею дуэта глубокого зарубежья с дальней музыкальной академией. Была ли в ней острая необходимость? Оттачивать мастерство… Завершить высшее композиторское образование у Гюртеля. У одного из крупнейших, старейших, авторитетнейших. Ведь это так правильно – совершенствоваться! Попутно упиваясь преодолением искусственных барьеров, поставленных самому себе: выучи, чувак, новый язык, сумей найти в чужих палестинах-пластилинах подругу. Жена в эмиграции – не просто жена. Как и Берлин – не Тула. В тевтонские широты нужно сразу с собственным кипятильником-самоваром, о чем разгильдяй Игорь не ведал. Ия никак не решалась на развод, но в Германию не поехала. Да Панталыкин и не предложил бы. Ведь смыться невтерпеж. Подальше и поскорее. Выписывать незнакомок из родных краев с помощью объявлений в сети – штука рискованная. Тогда сочини хотя бы что-нибудь грандиозное для очередного диплома. Чтобы подвести черту цепи бесконечных штудий и штурмов, начавшихся еще в… Не будем расшифровывать где, назовем этот город Усть-Вечерск.

Старт был дан очень давно, десятки лет назад, когда мама водила собственного главного героя за ручку в музыкальную школу в районе Щековской горы. Когда в окно на первом этаже этой школы нетерпеливо заглядывал друг. Когда они с другом, как те сороки, подбирали все, что блестело для них: валявшиеся на обочинах таблички и дорожные знаки, штемпель пошивочного ателье, выкинутый или потерянный кем-то…

Однако герой вырос. Все эти годы он пытался сочинять мелодии. Малевать жирные шары между линиями и на линиях, разбавляя их кружками пустыми и рыхлыми, кирпичами, молниями и запятыми, а также шариками поменьше. Требовался кульминационный аккорд. Или, скажем так, промежуточный. От него ждут внушительного звука, но, увы, ничего путного не приходит в голову, никаких замечательных опусов с номером или без. Одни перепевы из киномюзиклов Жака Деми. А еще длин-ноты, тягостные, политональные. Последние шаги гаммы: си – до. Следующая остановка – ре. По сути, шкала начинается и заканчивается Сидором. Вещмешком? Зато появилось жалованье. Полторы тысячи в месяц за три дня службы в колледже. Совсем неплохо. В городке Дункельвальде. В темном лесе, в темном лесе. В лесе гевельском, где, что в твоем Суздале, бывают праздники огурца. «Где дуб, явленец миру», – как писал великий поэт Соснора. Где их видимо-невидимо, черешчатых, раскидистых, незаменимых и незнаменитых, Стелмужскому или Кайзерайхе, конечно, не ровня, но явно не линейных и, может быть, растущих вопреки, стоящих на пути (komm mir bloß nicht in die Quere![3]), с мудрыми котами, чеширско-пушкинскими, и золотыми цепями, о чем всегда готов побиться об заклад Дутцев, лабух и журналюга. Ведь Quercus[4] – не коронавирус и не Лексус-Плексус-Нексус, но звучит как Quer-Kuss[5], а это хорошая игра слов: поцелуй вопреки, поцелуй поперек, поцелуй бороздящий, поцелуй мешающий, поцелуй со стороны, робкий у неофита (beim Quereinsteiger[6]) или оригинальный у фрондера (beim Querdenker[7]). И, конечно, не кверулянт, ведь тут не до сутяжничества и болтовни, ежели целуют, а на соблюдение дубом конфиденциальности можно рассчитывать. Почище, чем у грубого Готлиба с его черной дубовой мебелью. В былинных краях гавелян, живших здесь еще до немцев. Недалеко от Берлина. Недаром панталыкинский «Цикл песен к возлюбленной» именно здесь и был им написан. Впрочем, никакой возлюбленной на тот момент не существовало. Он ее просто выдумал. На самом деле – это все Лика. И цирк, а не цикл вовсе. Zirkus[8]. Но вот кому и как объяснить?

«Держи меня нежно» – наш правильный и бессмертный ответ творцу «Бесаме» пианистке Консуэле Веласкес. За авторством Глеба Жеглова. Поскольку такой подход намного правдивей и надежней мексиканского девиза «Целуй меня много». «Держись за клавиатуру, дубина стоеросовая», – говорила когда-то мама, если Игорь в мандраж впадал по поводу быстрых темпов и смазанных тридцать вторых. И на что только не приходилось жаловаться. На басовый ключ, двойные бемоли, покалывание в ягодицах, деревянные пальцы. Кстати, из какого дерева делали рояли, стоявшие в усть-вечерских классах? Горной ели? Слишком дорого. Ель идет на деки, на мануалы. Наверное, из сосны и бука, но ведь могли и из дуба, экологически чистого, светлого, с хорошим коэффициентом акустики, с блеском серебристым.

«У немцев – дуб женского рода. Странно, да? Между прочим, путают современные германцы лингвистический род – мужской и женский – с социальным употреблением слов, экстраполируют. У них теперь все должно иметь свой женский pendant, эквивалент. Человек и человека. Член и члениха. Тогда и фамилии нужно поменять, ведь если он – Меркель, то она – Меркелин. Мельник – Мюллер, Мюллерин – Мельничиха. Или пусть будет как у чехов – Мюллерова. Зато термины для фортепианных внутренностей мы позаимствовали из немецкого, у передовиков клавирного производства – штег, вирбельбанк, штульрама. Без всяких там родовых признаков. Род роли не играет…» – рассуждал Игорь.

Впрочем, вирусная борьба за гендер и языковую женскую атрибутику не делала путь к сердцам короче, а жизнь лиричнее. По мнению многих, подкрепленному собственным опытом, Германия уже в девяностых страдала кризисом прелестниц: чахлые стайки угловатых мужеподобных девиц только оттеняли тяжелый строй гримас, контуров и грубых голосов возрастных теток, квадратих, описанием которых Бальзак едва ли озаботился бы. Путь жесткой эмансипации дал плоды, будто от суфражизма – сражений за политические права – через воинствующий феминизм вел к усвоению природных установок: селезень всегда ярче серой шейки, с самками хамелеона обстоит точно так же. Очей очарование рушилось на уровне фенотипа. Зато нордический характер и рецидивы брунгильдности никуда не делись. Хотя если дуб – женского рода, это многое объясняет.

По всем приметам ясени молчат. В цене и центре вообще не дуб, а сосна и культ Кибелы. Матриархат новый. Но ведь никто не отменял эстетическое восприятие. А если оно затруднено? Оскорблено, наконец? Непреходяща ли женская красота? Как без нее? Вспомним об априорной, той, что от века предписана. Не про служебную. Пентесилея, предводительница амазонок, была по-своему хороша. Да и Брунгильда, если верить Бюссьеру. Сардоники зубоскалили, что современные девушки с Запада становятся похожими вовсе не на мужчин, а на собак или лягушек. Без шансов перехода в подвид принцесс, за вычетом Несмеян. К тому же у немцев и тут все наоборот: не лягушка-царевна, а король-лягух. Конечно, любая сколь-нибудь привлекательная особа женского пола сильно выигрывала и больше ценилась в таком контексте. Однако всяким попыткам Игоря замедлить и удержать местные редкие мгновения слишком долго мешала его неуверенность краеведческая. Свою ложку дегтя добавила предшествовавшая «митушной», но почти объявленная битва с харрасментом. Так незаметно, учительствуя в Дункельвальде, дождался Игорь ми-тушниц, оседлавших сражение с ветряками тотального мужского абьюза. Too meet. Спустимся на ноту «ми». Радикалки даже монсеньора Кехану смогли бы в домогательствах заподозрить. Приставал старик к девке Альдонсе? Разумеется, приставал! «А ведь к учащимся невозможно не приближаться, когда не вирус, – без задней мысли отдувался Игорь. – Словами всего не объяснишь, на собственном примере не покажешь. Нужно и запястье пощупать, понять, зажата ли кисть, и до спины, до плеч иной раз дотронуться, и даже к животу прикоснуться».

Ягодка на торте, плесень на хлебе, трудно выговариваемая полуниця на палянице лишь предстояла, сияя и высясь тем, во что бы он сам никогда не поверил. Самодеятельную актрису, полунемку-полуфранцуженку, Игорь предпочел домой не приглашать. Квартира маленькая и дама страшная, к тому же неровно дышит. Толстая была, бесформенная фигура, лицо одутловатое, клоунское и старше лет на восемь. Однако приветливая и хочет программу сделать. Решил, что для занятий и репетиций больше подойдут помещения школы, хотя во внеурочное и даже карантинное время это уже тянуло на причину для увольнения и сочный штраф. Пока хлеб да перец, вышло еще острее. Не успел отвернуться, а на полу скатерть-самобранка. Мадемуазель постаралась – все необходимое принесла в рюкзаке и даже свечи зажгла. Какой леший овладел Игорем, бог каких факелов заставил разоблачить, увлечь в вестибюль… Ну не на полу же, где она с готовностью расстелила свой плащ. А в коридоре и стол стоял, и полумрак клубился, правда, в торце вестибюля двери наружу – стеклянные, и камера наблюдения, которую он всегда считал фейковой, муляжом… Игорь добросовестно погрузился в какое-то кино, сделав то, чего, видимо, ожидали. Не ждала, впрочем, шефиня: через несколько дней ее лицо исказилось до неузнаваемости, глаза выпрыгивали из орбит, уголки рта оскорбленно подрагивали. Полученный расчет объяснялся жалобами учащихся на неоднократное и бесполезное ожидание у подъезда. Поиски нового места привели в очередную бурсу, которая оказалась школой начальной. Сюда нужно было приходить заранее, чтобы успеть вытащить электронные инструменты из грязных футляров и расставить их в нужном количестве, подключить переноски, шнуры. Уроки коллективные, типа сеанса одновременной игры или обслуживания 150 станков вместо 8 положенных. Ключа от входной двери нет. Если вовремя не уйдешь – про тебя забудут и запрут, как старика Фирса. Если опаздываешь – звони в продленку, где колготятся до начала факультативов все дети. Если не запутаешься сам, не забудешь, как звать их. Ведь в среду первой Эмма Финк приходит, второй Эми Жуань, а в четверг одновременно Зорайя Жуань (не родственница Эми) и Зоя Лауэр…

ДВОРЕЦ ИЗ ЯНТАРЯ

Злая воля черных клавиш, все, что было, не исправишь. Пожалуй, не проходило и года, когда бы Игорь не думал о Лике, возвращаясь мыслями в собственные сказочные и баснословные времена. В ту эпоху родители ходили на французские фильмы в маленький кинотеатрик с вычурным названием «Янтарный дворец» почти на окраине города. Кто-то предпочитал киносеансы с Мишель Мерсье, кто-то смотрел и пересматривал «Шербурские зонтики». От собственной мамы Игорь впервые услышал лейтмотив этой картины. Щемящий минор запомнился сразу и почему-то очень быстро стал ассоциироваться именно с девочкой. Наверное, потому, что ожиданию суждено было стать основным фактом их дружбы. Лишь персонажи отчасти поменялись местами.

Установка почти в пандан нечитаному Луговскому. Еще не расставшись, без лишнего шума терпеть и разве что ждать появления предмета своего обожания – ведь оказаться уличенным в нежных чувствах, захваченным врасплох куда хуже, чем пропустить. Демонстрировать независимость, изображать спокойствие. Зря ли по телику такую микстуру прописывал детям известный шведский изобретатель в расцвете лет, пионер воздухоплавания и специалист по крышам. Притворство? Пожалуй. Но иногда что-то на тему притворства звучало и дома. В «Янтарном дворце» время от времени устраивались «показы для своих»: демонстрация новых фильмов, в прокат не попавших или не предназначенных для него. Отец, работавший монтажером на киностудии, имел доступ на сии просмотры. Возвращаясь домой после очередного, говорил матери:

«Все эти десятиминутные затемненные прогоны нужны в маскировочных целях. И, по-моему, лишь затем, чтобы завуалировать отсутствие мысли. Прискорбно… Режиссеры снимают элитное кино, поскольку „классовое“ снимать не хотят, а „кассовое“ не могут. И гонят на счетчик затянутые нудные кадры, которые якобы что-то означают, а на деле – мыльный пузырь. Аж тошно. При этом делается вид, что только они соображают в настоящем кинематографе. А что-нибудь жизненное, типа „Москва слезам не верит“, называют конъюнктурщиной. И дешевкой. Но снять такое им никогда не обломится».

У матери – свои подробности. «Полей пионы!» – кричит она, чуть согнувшись над грядками. Полевые работы в разгаре, на очереди прополка. Отца дома нет. Пионы цветут у веранды. Рядом сотки соседские, принадлежат семье с первого этажа. Но цветы ничьи, народное достояние. Когда-то нижнюю квартиру занимала бабушка, она и позаботилась о рассаде. Вот только как помочь и вообще посвятить время клумбе, если золотой ангел в очередной раз появляется на остановке автобуса? Остановка по ту сторону двора, за постоянно закрытыми «запасными» воротами. Лика едет на спорт. Ее записали сразу в две секции – по художественной гимнастике и прыжкам в воду.

Игорь в центр города выезжал редко и всегда в сопровождении взрослых. Правда, периодически он путешествовал через ближайшие новостройки вдвоем с одноклассницей ненаглядной (первые его самостоятельные переходы на относительно большие – по тогдашним меркам – «широтные интервалы»). В кинотеатр пока не брали, только в цирк. Этот центр притяжения всех детей был местом пугающим. Ходили слухи о несчастном случае на арене. То ли гимнастка упала с трапеции и получила увечья – оборвалась лонжа. То ли зрителей хищные звери покалечили, то ли главного дрессировщика покусали.

Связанное с цирком ощущение тревоги очень скоро вышло за пределы печальных легенд и дурных предчувствий. Незадолго до майских праздников, вскоре после похода в цирк, Игоря сбил троллейбус. Как сказал бы доктор Кислицын, светило медицины и отец общего друга, диагноз церебральный: легкая ЧМТ, коммоция. В принципе все обошлось, но последний звонок четверти прозвучал без него. В палате Лика не появилась ни разу… Стоп, стоп, ни разу или не сразу? А может быть, все-таки навещала, ходила под окнами? Слух памяти портится по прошествии лет, начинает плутовать и лукавить, подбрасывая странные факты, иногда излишне мрачные либо, наоборот, лестные, заметая следы, путая действительное и желаемое. Об одном Игорь помнил со всей уверенностью – размолвки не случилось. Окружающий мир обещал продолжиться, а значит, должна была сохраниться и их дружба, возможность сидеть за одной партой, ходить друг к другу в гости. Однако следующей весной Панталыкин оказался уже в другой квартире и другой школе.

Колоколец затуманен, лунный лик однозвучен. Остались небо и площади. Звоночек истории с троллейбусом открыл какую-то новую страницу жизни. С тех пор, словно в бубен, по башке стали лупить, случалось это частенько и даже выдавалось за науку. Которая подвластна любому кролику. Хотя искры из глаз – от опытов чирканья осиновыми соломками о наждак (довоенными, серными, безопасными) – сыпались не всегда. Новая встреча произошла в июне, но лишь через два года. Перестав прикидываться зажигалкой, любопытный солнечный заяц запустил утренние свои уши в дачную комнату. И, наверное, подслушал тайное желание. А потом шепнул добрую весть: Лика снова живет буквально за первым поворотом. Поселилась с родителями в хибаре при продуктовой лавке. На все летние месяцы!

И как они только умудряются быть чудесными – будничные явления, неприметные вещи? Соловей на коньке крыши, аромат мыла, что лежит на полочке рядом с умывальником, в то время как умывальник-рукомойник висит на жерди, на орясине в сосняке. И клапан умывальника – в эту пору самый необходимый и единственный в своем роде сосок. Холодный, металлический. И мыло покрыто хвоей. Однако походы за водой обрели дополнительный смысл. Теперь они случались совместно – к колонке, спрятанной в репье, крапиве. А после за черникой. Бегом и на корточках. А еще смешные попытки заняться лепкой из того, что мог предложить суглинок, игры в шашки и в новус, этот провинциально облегченный и малоизвестный вариант бильярда. Велосипед, посещения пляжа, купание в заливе, поиски янтаря. Плавала Лика хорошо, умела и на водных лыжах («ангел золотой = загорелый»), но то, что Игорь не в состоянии блеснуть ни кролем, ни брассом, ее не смущало. В двух детей тайно и медленно вползал новый возраст.

Говорить, что дочери Евы непременно обгоняют своих сверстников мужеского пола в физическом развитии, – трюизм расхожий. Внешние изменения у бывшей одноклассницы пока не обнаруживали себя, а кто бы решился уловить внутренние, не цитируя по учебнику… Ведь мы не про дежурный набор. Ведь если три года назад она была куда активнее и непосредственнее своего приятеля, смелая, аж дух захватывает, могла ли стать, например, менжующейся или нудной копушей? Рано осознавшая свою телесность Лика всегда без стеснения демонстрировала гибкий корпус: подъемы с переворотом, батманы, шпагаты… Чувственность и первое прекраснодушное бесстыдство были как будто за пределами этих игр. Не упрекнуть даже в рисовке. Лишь доверительная симпатия, которая позволяла ему ощутить собственную нужность отчетливо и весомо. Не в пример вниманию интересничающих ровесников или авторитетных старших. Теперь уже и первые музыкальные успехи оказывались вещью третьестепенной. Игорь не ведал да и не задумывался над тем, что бывает еще какая-то подоплека, кроме чистого восхищения в тех вещах, которые позже Ия обменом жидкостями назовет. Разве недостаточно просто восторгаться инопланетным существом – девчонкой из соседней хибары, быстрой, но свободной от жесткого темпа, довлеющего всему, красивой без позерства, умной и рассудительной вне «мальвинической» дидактики, веселой без единой подколки, романтичной даже в самом серьезном модусе, уверенной в себе без важничанья и хвастовства, непринужденной, но умевшей себя вести? Едва ли усомнишься, что была она такая одна.

Лика вселяла веселую, смутную и в то же время обжигающую мысль о ее посвященности и причастности к чему-то необычному, предположение загадочного, фантастического знания. Штука неочевидная, скорее приписываемая, но все же желаемая подспудно. Эдакие эзотерические особенности или заветные секреты (трансцендентные?) – ни тем ни другим не поделишься. Из чего все это волшебство складывалось, трудно восстановить в молекулах и деталях. Хотя, как отметил немецкий писатель Фонтане, большой знаток пущ браниборско-гевельских, именно в деталях оно и прячется. И вообще, тсс, ша, тихо. Кажется, у Каплера было в одном из фильмов: «Не правда ли, миловидная девушка? Только, к сожалению, уже знает об этом». Вот ведут чаровница и Игорь бесконечные разговоры о вещах мудреных, невероятных. Вот Игорь что-то воображает себе о необычайности Лики. Вот она рассказывает ему про собственные приключения или что-нибудь о других, о вселенной. Наверняка туманит, наводит тень на плетень, хочет заинтриговать, подыгрывает. Вот стоит она на трамплине, белокурая кнопка, все еще пигалица, а внизу параллелограмм, загруженный прозрачной синевой, блестит-подрагивает. Почти соломенные, теплые волосы и бассейновый холод, как солнце с небом. Хотя волос не видно, слишком высоко и на голове шапочка. Запах хлорки, будто снова в детском саду, где впервые можно было общаться друг с другом целыми днями. Кто кого боится? Лика – предстоящего ей воздушного кульбита с неизбежным погружением в воду, или бассейн – Ликиного вторжения? Сейчас она прыгнет. Или вспорхнет. Публика разинула рты, головы запрокинула. Кружащиеся авансом – на всякий случай. Зрители где-то сзади и сбоку, подняв ресницы и веки, в кои-то веки смотрят снизу вверх, несмотря на миниатюрность спортсменки. Нет только Игоря среди них. Лика приглашала. Причем при свидетелях: бабушка оказалась рядом, почти участвуя в разговоре, его бабушка.

Паренек обещал, но так и не появился. С ранним отрочеством самостоятельности не прибавилось. Стыдно приехать в бабусином сопровождении, а без «охраны» не отпустили бы. И это в одиннадцать! Хотя требовалось всего ничего, лишь чуточку притворства. Да, да, опять притворства. Того самого. И проворства. Сообразительности. Выяснить и понять, как добраться до Дома спорта, преодолеть расстояния, до сих пор недетские, перехитрить родителей, прогулять музыкальную школу, обменяться телефонными номерами, в конце концов… Впрочем, у нее, кажется, не было телефона.

КВЕСТ ИЛИ ТВИСТ

«Какова же она сейчас, в кого превратилась? Ведь я никогда ее не видел взрослой, – спрашивал себя Панталыкин. – И зачем вообще я думаю о ней? Если нельзя ничего изменить. Или как раз поэтому? Кто сказал, что, даже став близкими, они способны сохранять недостижимость и непостижимость, дарить праздник общения и чувство какого-то обещания?» Игорь пытался реконструировать собственные настройки тех лет. Мучительно-мечтательный фатализм, парализующий, что твой костер, камин, запах от горящего «не скажу», пахнет дымком. Гипноз неизбежного грядущего, другого, с другими. Расстанемся по Цветаевой. Пришвартовка заранее объявлена невозможной, заведомо, но есть красивая перспектива: любоваться несостоявшимся, готовить мемуары, как сани. Юный мудрец. Девочка из… давно переименованного города. Бесполезно возвращаться в пресловутый Усть-Вечерский район и разыскивать ее там. В наше время социальных сетей найти человека – невеликая сложность. Даже если человек меняет фамилию и шифруется. Даже если этот человек – беглый каторжник. А вот в тысяча девятьсот… лохматом году Игорь пытался прибегнуть к услугам горсправки. Где еще он мог уточнить и перепроверить адрес, если священная телефонная книга была написана не для них?

Много позже в его памяти черты чаровницы столкнулись и переплелись с обликом лимитированного сокровища. Лика и Лана. Обе на «Л». Обе хотели заниматься медициной. Теперь Панталыкин пытается разложить по полочкам и линейкам (нотным, логарифмическим) эти музыку и мистику, угадать, обнаружить их (формула М + M х Л + Л?) в чужих силуэтах и сюжетах извне. Ох, как много этих чужих силуэтов! Анфас, в профиль, вполоборота. От музейных образов Боттичелли до давних экранных Джинджер Роджерс и Хильдегард Кнеф. Вот, кстати, озорная степистка Роджерс. Сладкая, лимонадная однофамилица известного кролика, с кокетливым латышским «с» на кончике вывески. Применительно к Лане легко сошла бы если не за близняшку, то как минимум за родную сестру. И кто сейчас помнит незатейливый фильм «Роберта», в котором Роджерс по роли прикидывалась польской графиней, выступая в русском кафе? Там еще впервые звучит знаменитый «Дым», позже весьма популярный у нас. А ведь Лану принимали и за польку, и за киноактрису. Визуальная близость с Джинджер – в лице, в фигуре. До Игоря это дошло лишь годы спустя. Вот почему потерял – никак не мог предположить, что с ним мало-мальский голливуд может случиться.

Но ладно Роджерс. Даже Дина Дурбин, с которой, казалось бы, ничего общего. «А артистка, первая жена Табакова, – спрашивает он себя, – не похожа?» Наконец, Шувалова Ольга. Вот проступают знакомые приметы на фотоснимке Бориса Михайлова, серия «Сюзи и другие». Мерещится Лика. Что это, бред? Глубина фенотипических обобщений? Или обман зрения, нелепая жажда, вызванная какой-нибудь мелочью, промелькнувшей в отблеске «общедоступных» символов и посторонних афиш? Итак, если к Шарлиз Терон подмешать что-то от Александры Нельдель, а внешность Мэг Райан приправить Изольдой Дычук или Анной Миклош… Полный Тешик-Таш, реконструкция по Герасимову. Тешься, мальчик, тешься. Сто вопросов и ни капли ехидства. И сходства нет. События и персонажи вымышлены, любое совпадение с реальными людьми является случайной ложью и намеренной провокацией. Продукты, напитки, предметы одежды, обувь, покрышки, бензин, использованные героями, – исключительно воображаемые и не имеют никакого отношения к реальным современным товарам потребления, нормированным и ненормированным. Ни одно животное на съемочной площадке не пострадало. Это сказка позавчерашнего дня. Всему виной глупость. Или что-то другое. Или просто дурные сны наяву. Круги на аш два о, которая давно и несколько раз сменилась в реке. Происходят метаморфозы. И не только с курносой Ликой. Ведь всплывает же иной раз лицо знакомого нотариуса, будто позаимствовавшего физиономию у не менее знакомого дантиста. Или парикмахер в роли рекламного агента. Полухмельная аберрация. Путаница. Танец лиц…

Наверное, нужно просто самому посмотреть в зеркало. А лучше – правде в глаза. Как вопрошал большой актер словами злого сатирика: быть может, все дело в консерватории? Девушкам, привлекающим внимание Игоря, постоянно что-то мешает в нем. Рост, походка, осанка, проплешина, замысловатая речь, меланхолические антимонии, бесхитростная забывчивость, замшелый вкус, охламонство, любовь к алкоголю. В кабаках он чувствует себя лучше, чем в лесах бранденбургских. Среди обшарпанного дерева ручной работы или псевдостаринной интерьерной мебели, когда – рядом и мимо – рьяно гремят посудой, ножи и вилки лежат в плетеной корзине на пианино и порой приземляются на клавиатуре, сопротивляясь пальчикам торопливой и затрушенной заказами официантки. Из-за стойки слышен участливый южный распев бодряка бармена, по совместительству рэпера:

«По ком страдаешь, кацо, зачем страдаешь? Твой человек будет с тобой! А если не твой, зачем тебе такие крест, квест или твист? Такие погода и подвода? Притормаживай, пусть слезет. И сама слезы льет. В жизни поводов для печали и без любви хватает. Она о тебе заботилась, беспокоилась? Нет? Тогда что тебе плохо? Я вот одного чувака знал, которого жена била и не кормила. А у меня жена зависимая. Наркотики принимала. Новый ее друг – голубой наркодилер, представляешь? Она готова была с голубым жить, лишь бы дом на колесах. Тот однажды ко мне пришел, говорит, поставщика накрыли. Что делать? Надо как-то от колес избавиться. Еще жена твоя бывшая, дескать, под ударом. Я говорю ему: продавай. Ну, он продал мне по закупочной цене. Двадцать центов таблетка. Тысяча таблеток экстези. Вот это проблема. А ты сходи на семинар. Есть семинар „Профилактика зависимости в семье“, есть, наверное, и „Профилактика зависимости от семьи“».

Непрошенные увещевания всегда кто-нибудь готов подслушать. Поддержать или опровергнуть. Например, местный режиссер, всеобщий приятель, добрый жук, который подойдет и, похлопывая по плечу, проинструктирует патетически: «Равняйся на капитанов дальнего плавания. Перед заразами не расшаркиваемся, роли и рояли двигаем одной рукой. Верижка – не варежка, греть не умеет. Кстати, ты в курсе, что означает кацо по-итальянски?»

Друг Кислицын, менеджер, на правах сына врача обычно переводит разговор в другое дивное русло. Рекомендует пешие прогулки, например походы по все тем же лесам. Отнюдь не летним. Нелётным зимним лесам, откуда все лисы сбежали в город, переходящее знамя певчих птиц подхватили вороны…

На смену счастливым приключениям и вольным преданиям абсолютного, единственного в своем роде лета, с благословенной погодой, которую хотелось вдыхать и впитывать, будто обожание любимого существа, для Игоря уже давно пришли строевые занятия всех четырех сезонов. Рапортовали на марше. Календари – откидной, отрывной и тайный – от мастера Хуучина Зальтая нащелкали тогда, нащупали самую сердцевину восьмидесятых. Нет, цифра не важна. Игорь заметил, что если год странный, то он таков во всех отношениях: расставания с близкими, конфронтация со «звездами на районе», ненужные встречи и невстречи с теми, кто необходим. Сложные события плотно соседствуют друг с другом, облепляя дуодециму месяцев, загромождая пространство. Именно подобными оказались (или показались?) и те триста шестьдесят пять суток, затертых ныне в слоях древесных колец покинутого дворового дуба, – пестрыми, суровыми, вирулентными, тренирующими – от ситуации предательски подкарауливавших школьных разборок до неожиданных недомоганий и хворей, прежде не беспокоивших. Вот когда Игорь впервые предпринял робкие попытки разыскать ее. И стеснялся опять. Подсылал приятеля, однако друг ничего толком не выяснил. Лика вновь возникла сама. Однажды совершенно внезапно Игорь увидел ее в толпе прохожих у цирка. Она шла впереди с каким-то парнем. Оглянулась. Встретилась с ним глазами. И все. Опять этот цирк. Теперь уже полный. Или подвох, по известному мнению куплетиста. Ведь из-под носа. И не окликнешь никак. Не расщепить чувство тревоги, которое сродни длинным затемненным прогонам на кинопленке. По десять минут в маскировочных целях. И пленку не размагнитить – со щемящей старой песней Мишеля Леграна…

Убегая от фавна

Wir müssen nämlich noch dort ankommen, wo wir sind[9].

Dagmar Leupold

РУБИДИЙ

Стояли. Ждали взрыва.

Зевак было много, судя по фотохронике восьмидесятых. Когда-то здесь располагалась газгольдерная станция, рядом с железнодорожной. Ее долго не решались снести, хотя планы вынашивались. Наконец снесли, направленным. Дым был сед, здание оседало, таяло до состояния порошка и растворялось дальше. Что осталось? Думаю, швы. Именно они обычно остаются в наследство. А еще пустырь. Теперь серые «серийки» топорщат свои панели. Как антенны из пустыря. На которые ничто и никто не ловится, кроме дураков, вроде вашего покорного.

Тсс! Помолчим. Ведь напрасно я вру. В поздней ГДР позаботились об озеленении. Крупноблочный жилмассив облагородили, снабдив парком имени Тэдди, главного ротфронтовца и красного мученика рейхстага, узника Бухенвальда. Сам Кербель ставил ему памятник. По счастью, не взорванный после падения стены.

Итак, стояли. Ждали взрыва. Взрывался, когда доставали. Сдаваться не собирался. Ее было достаточно, хулиганствующей школоты в классе из сорока голов. Теперь это называется буллинг. Потом уехал. В столичное училище. Наконец, отчалил сюда – навстречу другой столице. Поселился в комплексе из коробок тех самых сериек. Катишь лифтом, и все выше растут этажи, точнее, цены на них. Впрочем, они пока еще даже сирийцам по карману. Точнее, собесу, который платит не только за беженцев. На определенном этаже в съемной квартире и я обитаю, живу на свои. Общаюсь из «пустырной антенны» с разными странами – по скайпу, зуму et cetera. Что особенно актуально в карантинные или военные времена. Но и раньше часто случалось. Обычно с Рябчиковым – приятелем из России. У Радия Рябчикова – море кличек, ников, погонял, агентурных имен. Курочка, например, Кудкудах, Рябой, Рубидий. Как-то раз – дело было в эпоху одного из предыдущих кризисов по четвертому календарю Хуучина Зальтая – он позвонил, не предупредив. За пару зевков до полуночи.

– Пять минут, пять минут… – нахально пропел Рябой. – А ведь у негров связки по-другому звучат. Иначе работают.

– С чего ты взял?

– Коллега, очень важно прислушиваться к голосам. Особенно к иностранным. Вдруг подойдут и отважно столкнут на рельсы. Как у вас там на рейнском вокзале вышло.

Легкому дуновению ужаса в беседе с Рябчиковым всегда найдется местечко. Муссирует нашумевшее: два выродка, хорошо интегрировавшийся африканец, а потом некий выходец с Балкан попали в газетные передовицы, хештеги и онлайновые заголовки. За непрошеную помощь пассажирам. Не собиравшимся повторять подвиг Анны Карениной. Хотя одна берлинская аборигенка недавно спалилась на том же самом. И в новостях об этом не сильно шумели.

Думаю, что Рябой заслужил мой выразительный взгляд.

– Звучат по-другому? – переспросил я.

– Слегка сипловато, – продолжил он ничтоже сумняшеся.

– Неужто? Зато японцы подчас как птицы чирикают… Друг с дружкой. – Я подбирал слова, еще чувствуя необходимость поддержать дискурс.

– Ты хотел сказать: как рябчики?

– Как ненцы.

– Немцы?

– Эвены. Эвейну Шолом Алейхем. Престарелые камчадалы.

Рябой кисло кашлянул. После такого кашля можно смело смотреть на часы: первый признак озабоченности тем, что разговор грозит затянуться. Сказать по правде, Рябчиков охотно ворует чужое время и на такие индикаторы не реагирует. Вот и мой демонстративный жест пропал втуне, закругляться приятель не думал.

– Признаюсь честно, твоим сумбуром вместо музыки было забавно сопровождать отход ко сну, – сказал он, уделив мгновение для зевка. – Певицу ищи другую. Устрой просмотр, сделай кастинг. Молодую девочку, чтобы танцевала, и голос желательно. Не обязательно афроамериканку. Просто маленькую нежную солистку с неопознаваемым акцентом. Короче, поменьше меланхолических баллад и оперетт. И вообще, сдалась тебе твоя Германия-Гевеллия, туманная, пасмурная, с перерывами на Майорку. С прусской муштрой местных фрушек и прогрессивными мутациями наших. – Рябой отхлебнул пива. – В сторону наибольших претензий. Ищи в другом месте, где-нибудь поближе к норвежским фьордам. Или к Альпам… Но постарайся без филармонических голосов обойтись.

– Тогда объясни скрытый смысл. Йодли тирольские собирать?

– Pourquoi pas? Создай себе собственную феерию, не депрессивную Гевеллию, а Гельветию. Зачем виртуальные рощи? Мнимые эмпиреи. Баснословные, банановые. Кому он нужен, бесконечный нагоняй туземок? Поддавки с родимыми оппонентшами. Конь остановится перед бабой, если она на полном скаку стреляет чем-то, отдаленно напоминающим трезвый мотив. Ее эмоция всегда наполнена тараканами и тумаками. А в Гельветии туманы лишь иногда наплывают, и только с афишных тумб…

«Ох, туманы-растуманы, собирались в поход растаманы». Рябой намекал букетом на мои: а) недавние терзания с бывшей подругой-немкой; б) терки с наследовавшей ей Непостижимкой. Тоже почти уже бывшей. Наконец, на трения (не петтинг!) с темнокожей солисткой, большой любительницей травы, едва не дошедшие до суда. И сиюминутное желание все бросить. Но я всякий раз задаюсь вопросом, как этот тип умудряется выдавать перлы цепочками.

– Если надоест вкалывать во вшивом эмигрантском газетеныше, отводя душу за кружкой и кружковой работой, за пошлыми записями никому не нужных песен, просто сядь к столу и пиши. Поставь в Альпах свой стол. Нет в мире лучше мест для писания. Торопись, пока границы открыты. Кто знает, что нас ждет. Природные катаклизмы, дальнейшее переселение народов, обособление отдельных государств. Социальные взрывы. Военные вирусы.

– А я и так пишу. Только не знаю, какого… Вот рассказ про детство пианиста Игоря Панталыкина закончил. О его первой любви.

– Нашел героя. Или ты соревнуешься с классиками? – Рябому явно хотелось меня задеть.

– Зачем? Вообще, зачем писать? Уже все есть, – сказал я вяло.

– Места знаешь? И где? – веселился Рябой. С ним только начни.

– Я говорю: все есть!

– У тебя?

– Да я при чем?

– Знаю, что ты хочешь сказать. – Рябой скривил язвительную мину. – Все было. Схвачены и переданы самые тонкие чувства, самые сокровенные и заковыристые движения, потайные ходы, эксгибиции и амбиции, самое невыдуманное и немыслимое. Все ходы записаны, места открыты, изучены и отданы на разграбление туристам и телевизионщикам. Но в Цюрихе жил когда-то твой друг, женатый на местной. А на Утлой горе можно принимать парады коров. Напишешь об этом.

Рябчиков едва не настроил меня на свою волну. Едва. Моя бывшая жена (велика галерея отставок!) считала, что желание писать – это порыв, нет, это нарыв, который подлежит лечению. Особенно если речь о прозе. Кому нужен нарратив тягомотный, мало, что ли, нарратива в нашей жизни? Уж лучше слушать устные рассказы, вербальное – много ценнее. Следующая проблема – желание опубликоваться. В «Берлинском Китеже» не поймут, если я подсуну им беллетристику. Какая стенгазета опубликует вдохновенные мысли? Многотиражка какого завода? Конечно, газета может называться просто и крепко. «Первопуток» – хорошее русское слово и редко используется. Но сейчас стенгазеты не в моде, эта функция перешла к граффити. А еще к блогам, тегам и мемам. Блогеров вон пруд пруди. Самодовольных, фейсбучащихся, инста- и телеграмничающих, шустрых ребят, мелких тусовщиков, иногда – игроков вполне реальных. Резких и резвых. Пукнул – и в сеть. Зачесалось под мышкой или под каким-нибудь другим зверем – снова в сеть, в надежде на несмолкаемые лайки и смайлики. Смайлики вместо софитов.

Для любителей жить по старинке, мнящих себя Львами Толстыми, нет, глобальными пупами, жирными светскими пумами, в цене пятисотстраничные романы, тут же попадающие в зубы славословящим рецензентам – на радио, например. Физиономии рецензентов излучают уверенность. Самое главное – чтобы благосклонные критики, податливые журналисты и прочие спецы по хайпу наготове были. Тогда 500 страниц суть мандат и пропуск в будущее, на ярмарку тщеславия, выставку амбиций, само- и честолюбий. Под вспышки пиара вдоль красных дорожек и белых скатертей удобно разблюдованного пира. Мира. Или войны. Тьмы низких истин нам дороже… Но высший пилотаж – это когда ты вообще ни гу-гу, ни строчки, и негры твои, рабы, гострайтеры, ни слова. Однако сам – виват, дутые репутации! – раскрученным писателем числишься.

И все же гораздо лучше – кино. Не потому, что важнейшее из искусств. А поелику разящая визуальность. Телевидение тоже неплохо. Заснять бы то, что происходило. Чтобы воскресить деда. Его песни, мои шалости. Как в Карлсона играли – детский косплей, как с одноклассником толь сарайной крыши палкой протыкали и к дверям спешила чужая поленница, как тот же одноклассник девочку соседскую с лестницы спустил, страшно подумать! Предложил на корточки сесть, голову пригнуть, тут она и покатилась. А может, и не так все было. Не помню точно. Шпингалет на сарае. И сам шпингалет.

– Слушай, чувак, а почему ты меня Рябым называешь, а? – послышался голос Рябчикова.

Неожиданный и банальный выпад заставил меня ответить Рябчикову в его же ключе:

– Ты хочешь, чтобы я называл тебя Жуй?

– Я тебе дам «жуй»! Сам пожевал, передай другому?

– Уже и крылатую фразу нельзя применить. Что-то ты возгордился. Или стал чересчур обидчив. Кстати, кстати… Жуй Рябчиков неплохо звучит. Почти как Жорес Медведев.

– Предлагаю новое погоняло. Сплеча. – Рябой решил смягчить разговор.

– Какая еще свеча?

– Не свеча, а сплеча.

– Ну, тогда сразу «Рубильник». Только по-немецки. Schalter.

– Подожди, шальтер – присутственное окошко…

– Ошибаешься, у шальтера до фига значений. Но можно изобрести что-нибудь помощнее. Например, Schraubenzieher, сиречь Augenentferner.

– Короче, вырви глаз, – попробовал подвести промежуточный итог Рябчиков.

– Вырви глаз, Авас, доцент тупой, полный Козьма Прутков. Ты предлагаешь мне писать очерки на немецком?

– Ну, если не хочешь, чтобы тебя читали только наши диаспоральные деятели. Читали и считались… А пока проветрись. Прошвырнись к нейтралам, к «швам» – шведам или швейцарцам.

Вот тебе и швы, подумал я. У каждого свои. Швы или вши. Тараканы. Вывихи. Вирусы. Переломы. Ожоги. Взрывы. Подставляй, пока утюг горячий.

– По-твоему, они отдельный народ, швейцарцы? – Мне очень захотелось сказать какую-нибудь глупость. – Как самостоятельную социальную группу я выделяю швейцаров.

– Горные люди, как чечены, – как-то походя отозвался Рябой. Он уже стал собирать по столу бумажки. – Только чечены еще и горячие люди. У них все через край. А у этих не то чтобы никаких чувств. Но на точке замерзания. Кстати, данный факт и делает непобедимой швейцарскую нацию, состоящую из сыра, часов, банков и шоколада. А в придачу к ним – гельветов, галлов и… – Рябой запнулся. – То есть германцев, ретороманцев и французов. Конечно, есть еще гарибальдийцев горстка. Макаронников. Но главным представителям вообще ничего не грозит, потому что все давно вверх дном. Тем и спасаются.

– Это где, в Гельветии все вверх дном?

– Полюбуйся на нефы. Неф – опрокинутая лодка кирхи. Любая кирха строилась оверкилем. Днищем кверху.

– Можно подумать, что в других местах по-другому, – фыркнул я и даже слегка плечи расправил: – Тогда скажу тебе пафосно. Устреми свой взор на берлинскую Котти[10], станцию эстакадки. Подними глаза, когда ты внутри. Там шпангоуты на потолке. А потом подумай, может ли эта штука плавать… И, между прочим, побойся бога. Каким еще днищем!

Рябой пропустил мою реплику мимо ушей:

– Будешь рядом, прищурившись как Ленин, кормить цаплю. На Труверском озере. У данной акватории вечерами вода цвета маренго и вдоль берегов растет модная волчья ягода дереза, она же гоуци. Она же годжи. Ядовитая Дафна, убегая от фавна, попала в борщ. Или в кувшин-вазу. Будучи принята за орхидею. Поглазеешь на девушек с этюдниками, сделаешь свой поэпизодник – что за чем. На пятый день заговоришь как они. Как твой любимый джазовый музыкант заговорил в документальном кино голосом Бодо Примуса.

– А твой любимый музыкант, кажется, Густав Бром? Который никогда не действовал усыпляюще?

– Кстати, пора спать. Я выключаюсь.

– Подожди.

– Чего ждать? Я уже замерз. Тебе не надоело созерцать мой торс в обвислой майке?

– Не топишь, голубчик.

– А что делать? Если бы квартира держала тепло, как термос.

– А плесень?

– С плесенью нужно уметь дружить.

– Ты хотел сказать, с Пле́сенским.

– Я ничего не хотел…

НУ, ЭТО ВЫ ВРЕТЕ!

Интересно, дружили ли с плесенью на газгольдерной станции. После того как из нее вынесли все оборудование и она стояла пустой. Главное – зашпаклевать, а потом и задрапировать швы. Задрапировали ли вы швы, оставшиеся от детства, от школы? Или у вас их не было? Земля, молилась ли ты на ночь? Чтобы на следующий день без взрывов. Без вирусов. Я помню, как в доскайповые, домобильные и довоенные времена мы уже дружили и воевали, как были пранкерами, чуть ли не первыми в своем роде. Рябчиков по моему наущению звонил в местный штаб ДНД. Нынешним жителям планеты нужно объяснять, что это такое. Добровольная народная дружина помогала милиции: записавшиеся в нее особо сознательные граждане с красными повязками на рукавах, а иногда даже со значками на груди патрулировали и мониторили вечерние улицы в некоторых районах. Или просто сидели в означенном штабе и резались в домино. Как в клубе собственном. В клубах сигаретного дыма. Был у дружинников свой начштаба, был и командир отряда. Выяснив ФИО – имена, отчества и фамилии этих ответственных лиц, поручил я как-то Рябчикову звонить в ДНД. Самое смешное, что командиром там числился мужик по фамилии Плесенский. Именно Пле́сенский, не Ясенский, не Краснопресненский и не Плисецкий. Звонили мы из моей квартиры, где к телефону Рябчиков каким-то хитроумным способом подключал магнитофон; как он это делал, я не ведаю до сих пор.

– Василия Трофимовича можно?

– Это я.

– С Новым годом!

– Что вы хотите с Новым годом?! Кто у аппарата?

– Это Плесенский.

– Где Плесенский? Почему, какой?

– Тот самый, Петр Андреич!

– Ну, это вы врете!

– Не вру. (Молчание.)

– А чё у тебя такой голос?

Потом с кассеты, на которую шла запись, стирались слова Рябого, оставался только Василий Трофимович. Зная, что фамилия командира отряда совпадает с фамилией наиболее вредного нашего одноклассника, мы звонили другому соученику, нажав кнопку воспроизведения. Ошеломляющий результат получался!

– Алё.

– Это я.

– Кто?

– Что вы хотите с Новым годом?! Кто у аппарата?

– Офигел, да?

– Где Плесенский? Почему, какой?

– Какого х… ты звонишь? В морду дам!

– Ну, это вы врете!

– Ах ты падла…

– А чё у тебя такой голос?

И как тут не взорваться. Я его понимаю. И даже знаю, почему все это осталось в памяти. Так и девочка Лика в мозжечке Игоря Панталыкина уцелела. Хотя бы для его личной истории. Но только отчего в сусеках башки застревает разная чепуха, не связанная вообще ни с чем? Например, улица города Шверин, ведущая к вокзалу, или упоминание городка под названием Бризеланг, просьбы моей тогда будущей (ныне – бывшей) жены привезти ей из гавелянского леса огурцы и майонез, именно майонез и огурцы. «Они там на деревьях не растут», – возражал я. В Швейцарии жена побывала, в отличие от меня. Ездила и в Австрию. По объявлению. Крестьянские хозяйства в австрийских Альпах ищут себе летом помощников, которые могут бесплатно пожить у них. Заодно подсобить. И даже что-то подзаработать, хотя бы символически. Моя решилась на такой подвиг, вариант сельского туризма. Подумала, что все складывается как нельзя лучше: натуральные продукты, свежий воздух, вечером пешие переходы. В итоге ее там какой-то дед запряг и упахал по полной программе. Подъем в пять утра и все такое прочее. От зари дотемна. Иногда звонила мне оттуда, имитируя тирольский прононс.

Но на пранкеров высокого полета мы не тянули, конечно. Ни Рябчиков, ни я, ни жена моя. Мы ведь не дурачили президентов и йобелевских лауреатов. Хотя номером телефона одного писателя, который очень рвался в скандальные политики, однажды обзавелись. Разжились – я и Рубидий. И в школьные времена воспользовались. Звякнули ему. Пригрозили, что будет кормить рыб в заливе, если и впредь продолжит свою подрывную работу. Как будто чувствовали: стоит случиться взрыву – а запах из пороховой бочки все больше сочился по улицам, экранам и газетам, раньше охотно подставлявшим себя под водку, воблу и огурец, – жить нам, так или иначе, придется в другой стране.

– Плесенский твой наверняка давно стал каким-нибудь кантонским буржуем, – услышал я опять голос Рябого.

– Какой из них? Одноклассник или деэндешник?

– Думаю, оба. Вот и выезжай к ним, у них действительно полные закрома. И ближе, чем до Швеции. – Рябой замедлил темп речи, слегка повысив голос. – Выезжай завтра же, автобусом.

– Завтра не смогу. Меня на съемки пригласили.

– Что за съемки такие?

На секунду мне показалось, что Рябой, для которого любая беседа – несмотря на всю его собственную внешнюю эмоциональность, экспансивность, умение «заполнить собой пространство» – всего лишь ни к чему не обязывающий смол-ток, способен всерьез удивиться.

– Голливуд фильм снимает. Из жизни египтян времен Птолемея XVI.

– С Людовиком не путаешь?

– Не путаю. Емелю прислали.

– Мы с Емелей-Птолемелей. Я думаю, Птолемеев было меньше. Штук десять. И фильм должен называться «Птолемей на печи». – Рябой опять отвлекся и напевал уже что-то себе под нос. – Потому что ночь тиха, ночь тепла, спать ложиться пора. Как сформулировал артист Хенкин. А дети не помеха, как пишут в объявлениях рубрики знакомств.

Я отошел от компа.

– Эй, ты где? И кого нужно играть? Как всегда, статист?

– Примерно. – Мне подвернулось любимое выражение бывшей жены. – Вот послушай, что пишут: «Указание мужчинам: лицо чисто выбрито. У женщин маникюр». Гениальная фраза.

– Не гениальная, а генеральная, как будто могло быть наоборот. Усы сбривать будешь?

– Не дождетесь. Взрыва легче дождаться. И вируса.

– Какого?

– Не суть.

– Ну так что, по люлям? – нетерпеливо гудел Рябой.

– Тебе рано вставать?

– Нет, просто холодно и сыро.

Странным образом я задерживал Рябчикова, хотя мне уже давно надоели и этот разговор, и его нудный голос.

– Кстати, о сыре. Корешей и вонючий сыр в Германии называют иногда старыми шведами, – брякнул я без всякой надобности. – Хотя на сыре вроде бы швейцарцы специализируются. А то, что ты про точку замерзания изрек, я, честно говоря, думал, что богатырское спокойствие как раз для старых шведов характерно.

– Стереотипы. Давай вернемся к твоему кино.

– Я тебе все рассказал. Еще обещают в Люксембург пригласить.

– Опять фильм?

– Не суть.

– Да что ты заладил: не суть, не суть. Как барышня! – Напоследок Рябой решил выразить недовольство. – Между прочим, Люксембург… занят. Однако хороший бензин там дешевле.

– Что-то я тебя не понял. Кем занят? Не смог дозвониться?

– Не кем, а чем. – Рябой снова зевнул. – Народ там занят управлением. Управляют всем Бенилюксом. Но Швейцария лучше, несмотря на цены. Цены высокие у всех «швов». Шведы, правда, не любят русских. Со времен короля Карла. У них даже выражение есть: ты что, русский? Это если кто-то козлит. Или злит. Или мозолит.

Тут Рябчиков задумался и произнес неожиданно-распевно:

– А кто нас любит? Можно, правда, рвануть и в Грецию. Вместо Гельветии… да Гевеллии.

И добавил жестче:

– Ведь греки – это не нация, а идея. Идея справедливости. Человек, отрицающий данную идею, не может считаться греком. Ты слышал, что первым коммунистом был комедиограф Аристофан?

– Чего?

– Да, да, не удивляйся. У Аристофана бедность в споре с богатством говорит, что именно она – двигатель прогресса. Будь все богаты, человеки не пошевелили бы и пальцами. Не обойтись нам без комиссаров в огромном море компромиссов. Пойду спать.

«К счастью, Кудкудах не принял вонючий сыр за намек на свой счет», – подумал я, улыбнувшись короткому чмокающему звуку: это небесно-голубой значок с белым латинским «с» втянулся сам в себя.

И все-таки полезная штука скайп. Эмблема неуловимо похожа на предохранительную фольгу на горлышке тюбика зубной пасты, логотип берлинской городской электрички или эмблему ресайклинга. Где та туманная заря, наблюдая которую мы мечтали о видеотелефонах? И вот на тебе, радуйся. Я нащупал на столе расписание автобусов на Цюрих. Уже давно топчу просторы тевтонского языка, только в Гельветии еще не был. Пора в самом деле забросить рутинный и грохочущий бухучет: редактор, переводчик, аранжировщик, диджей – все они тоже своего рода бухгалтеры, счетоводы. Никакой расслабухи. На кого калымим, что приносит вся эта беличья круговерть? Денег нет, славы тоже, зато миллион разнообразных нагрузок при полной личной неспособности организовать собственную жизнь. Занимаюсь поденщиной, чаще всего музыкальной и журналистской параллельно. Иногда толмачом подхалтуриваю. Но бухгалтер я никудышный. Как говорит про меня Рябой, чувак не из тех, кто берет 170 евро за 17 голосов оркестра в минуту. Ну, не умею я с секундомером в руках считать, сколько тактов уходит из-под пальцев за 60 секунд, не получается делить партитуру на погонные метры. Или десять учеников, сидящих за электронными клавишами, обслуживать одновременно, как знатная ткачиха двадцать станков. Проще вычислить темп замены одного диска другим. И газетную нонпарель ставить в номер почти не глядя.

Хотя иногда интересные открытия бывают. Это когда в двери ломится буква «а». Так с удивлением обнаружил начало песни Дунаевского «Ой, цветет калина» в большом си-бемоль-мажорном септете полузабытого французского композитора XIX века Жоржа Онсло, а в конце первой части последней сонаты Шуберта – цитату из Adeste Fideles. Или констатировал, что побочная тема увертюры к «Шерлоку Холмсу» – не что иное, как сброшенная в минор третья часть одной из бетховенских фортепианных сонат, а, допустим, попевку из музыки к «Тому самому Мюнхгаузену» Рыбников у Андрея Эшпая в историко-революционной экранизации известной пьесы поймал и отнял. Потом Артемьев у Рыбникова выловил. Для дельтаплана. Блантер заимствовал «Катюшу» у Штрауса, а цыганский романс «Стаканчики граненые» сочинили еще в тех двадцатых. Хотя изобретение граненого стакана приписывают послепобедной игре ума и Вере Мухиной. Чудеса, да и только. Что касается стресса, его нужно сбивать как температуру. И желательно не водкой. Поэтому отпуск пришелся бы очень кстати. Осталось только перетерпеть дурацкие и, в сущности, никому не нужные съемки и…

В ТИТРАХ ГОЛЛИВУДА

Явиться на съемочную площадку требовалось в пять утра. Элементарная арифметика с поправкой на то, сколько времени займет дорога, подсказывала: желание спать можно утолить лишь частично. Я включил радио, объявляли прогноз, потом что-то об актуальной ситуации на главных трассах. У меня, как в старой утесовской песне – в каждой комнате по радиоприемнику. Живу один, телевизор не включаю, а так вроде бы разговаривает еще кто-то с тобой в квартире. Каждый транзистор ловит минимум по одной «своей» радиостанции, выдавая собственный эксклюзив и упорно не желая делиться: попытки найти тот же канал в репертуаре аппарата-собрата, стоящего за стеной, успеха почти не приносят.

Интересно, что мои берлинские друзья, большие любители радио, ничего не знали о существовании некоторых местных программ, найденных мной столь нетипичным экстенсивным методом. Так скромная коллекционерская причуда получила солидное оправдание. Однако слушатель я тоже не самый типичный и не самый внимательный. Помню, в Лондоне совершенно не понимал радиоведущих. Но тогда у меня с английским некоторые проблемы были. Сейчас в Германии порой не понимаю (при всем знании немецкого языка), поскольку творцы любимой передачи берут в штат иностранок с очень странным выговором.

Я и в этот раз не прислушивался, все еще переваривая разговор с Рябым. Спустя несколько минут мне стали чудиться дикие вещи. «Премьера симфонии композитора Рябчикова. Произведение исполняется на окарине». Я мотнул головой. Это было похоже на тихое помешательство в духе самой крутой шведки – не Гретки, а той, которая в одном лице и гувернантка, и горничная. Вот кому Йобелевскую премию присуждать надо. Ей самой и ее лучшему другу Карлсону! Как мастеру бесхитростных забав и взрывов. Титану баловства. А если смотреть правде в глаза, я уже несколько ночей потратил на всякую ерунду и завтра следовало отоспаться. Но ведь голливудский режиссер Греблипс снимает кино не каждое утро. Когда еще представится такой случай? Кстати, кто известнее, этот американец или автор какого-нибудь заливного бестселлера? И разве можно сравнить надежный авторитет Греблипса с нежным весом случайного лидера продаж на рынке поп-продукции?

Ощущение, которое подарил следующий день, трудно облечь в несколько фраз. Казалось, что со всего города явились люди без места и жалованья по случаю сезонных работ. В большом павильоне – не съемочном, а соседнем – угрюмый и монотонный народ (редкие красивые женщины где-то растворились) выстроился в очередь – кто за, а кто уже с листочком. Не фиговым, но розовым. Магентный лист надлежало заполнить, как заполняют рабочую карточку. За ширмой ждала пресловутая «костюмерная-примерочная», в действительности – общая раздевалка, зрелище унылое. Ну а потом…

Под крики и вопли ассистента режиссера оскароносный Греблипс появлялся незаметно, снимая мизансцену на смартфон, давая главному герою какое-то слабительное для глаз, капли особые, чтобы тот расплакался. Актер плакал, прислонившись к парапету. Ему плохо. У него неконтролируемая реакция. Течет склера. Аки Волга. Отсутствовал только волчий вой. Утешал сам постановщик. Ассистент ограничивался простыми и известными мне с чужих слов командами-предупреждениями: камера движется (по-нашему: мотор), экшн (то бишь начали). Статистов распределяли по седине, количеству растительности на лице, типу костюма. Костюмы, между прочим, с легким налетом несоответствия эпохе. Однако не о документальном же кино речь, а триллер все спишет. Фильм о высадке власовских парашютистов, абверовцев из Риги на берегах Печоры, в местах, куда ссылали кулаков. Главный герой – неведомый Егор Бидно. Задание – взрыв устроить. Лучше бы гребаный Греблипс снял кино про моего деда. О том, как дед, вернувшись с передовой, маленького сына своего по всему блокадному Ленинграду искал и чудом в приюте нашел, а потом по дороге жизни вывез. Или о том, как бабушка железную дорогу Астрахань – Гурьев строила. Как еще до войны была приглашена в Кремль в кабинет Орджоникидзе – вместе с другими передовиками оборонной промышленности. Костюмированная драма точно получилась бы. Но сюжеты про Империю зла и про то, как в ту пору шились дела, Греблипсу ближе. И ведь трудно возразить оскароносному.

На берлинской кинофабрике никто ничего специально не шьет, в самом крайнем случае штопает, перешивает. Обычно статистов наряжают во что придется. Что нашли – то нашли. Прямо по Жванецкому: кинулись, а танков старых нет. Зато швов не видно. Драпировка сплошная. При необходимости, так сказать «на выходе», поможет компьютер. Ну и за мелочами следят: разносят галстуки и носки-чулки, пришедших в собственных костюмах (есть и такие) пересаживают в задний ряд, хотя крупных планов мало и в кадре массовка все равно сольется в экстазе, превратившись в одну пульсирующую и размытую массу. Очкарикам приказано обходиться без диоптрий даже во время короткого перерыва. Кое-кому выдаются окуляры с простыми стеклами. Принцип раздачи, видимо, произволен. Почему-то сигареты вручают: постановочная группа убеждена, что в советских судах нещадно курили. На судах, наверное, курили, какие-нибудь капитаны-боцманы, а вот в судебных инстанциях и прямо во время слушаний по делу? Не уверен.

Я обратил внимание на бессловесного генерала – вылитый Жуков, внешнее сходство поразительно, покруче, чем у народного артиста Ульянова. Ряженый сидел в первом ряду среди других военных, и трудно было поверить, что это не сам творец Победы. Вот уж точно, интересная технология: сначала решается вопрос, как обывателю стать статистом, потом – как превратить статиста в Жукова. Но тут организаторы съемок не просчитали все до конца: по статусу ряженого, приходившемуся на воссоздаваемый год, ему полагались погоны маршала…

Вместо дальнейшего репортажа со съемочной площадки разрешите поразмышлять. В частности, о вопросе сходства, который меня давно волнует. Даже Рябчиков со мной согласился: все уже было на нашей планете. Наслаждаемся новыми экранизациями, повторами, переизданиями, перелицовками или, как их там называют ученые люди, подскажите… Ах да, каверами, ремиксами, ремейками, сиквелами, симулякрами и муляжами. Не мы ли считали, что живет простор повторами? Есть близнецы естественные, это когда общность по родству. Так внутренности Риги похожи на Берн, Берн, вероятно, похож на Черновцы, на Львов, улицы Львова (где-то в чем-то) напоминают Вену, Вена, возможно, Женеву, Вюрцбург – Прагу, Прага отчасти смахивает на … Вполне понятно и объяснимо. Архитектура, она всегда что-нибудь отражает. И могла бы быть германской даже в бывшей африканской колонии, если за дело брались немцы с консортами. (Надо как-нибудь съездить в Намибию, проверить.)

Но в чем загадка типажей, повторяющихся из края в край? Наши наконец-то догадались, на кого был похож артист Тихонов. На канадца Кристофера Пламмера. А пламенный Пламмер, кстати, однажды играл агента, внедренного в нацистские штабы. Ох, не просто все, друзья, ой как не просто! Представьте себе съемочную площадку, по которой взад-вперед разгуливают западные и русские киноактеры, до странного похожие друг на друга: самоубийца Александр Белявский и убийца Алек Болдуин, клоуны Владимир Ильин и Боб Хоскинс, героические Ли Марвин и Георгий Жженов, не менее героические Пламмер и Тихонов (офицеры фон Трапп и фон Штирлиц), вполне героические Харрисон Форд и Николай Волков (Индиана Джонс и муж радистки Кэт), Елена Коренева и Ширли Маклейн, Марина Влади и Ольга Остроумова, Борис Щербаков и Роберт Редфорд, Владислав Дворжецкий и Клаус Кински, Стив Маккуин и великий Высоцкий…

КРЕПКИЕ СПОРЫ И СПОРНЫЕ СКРЕПЫ

Провинции тоже похожи одна на другую. Я часто жил на периферии. Точнее – в областях и районах. Как они назывались – неважно. Милые, непринужденные места. Как я в них очутился и даже что-то организовал – никого, кроме меня, не касается. Что это было – не имеет принципиального значения, хотя сходство и здесь есть. Отнюдь не бизнес, просто упрочил хобби, проведя рационализацию досуга в идеальных целях. А поскольку хобби относилось к сфере публичной, в ту пору меня постоянно мучил вопрос: где же люди? Где те герои, которые ради нас или ради которых мы. Не о себе же мы так печемся, не для себя стараемся. Помните, это звенело рефреном в известном фильме: «Люди, люди, где вы, ау!» Доблестные и достойные. Всегда есть опасность заплутать в лабиринтах и напрасно потратить время в поисках.

«Ищу человека», – надсаживался философ. Сию тираду и вывеску, мантру, проверенное временем заклинание вслед за ним повторили многие. «Я ищу человека», – доверительно сообщала певица в песне. Мы тоже ищем. Жену, подругу. Город. Своего героя. Но, кажется, один уже здесь. Знакомьтесь: мой тесть. Когда и как у меня появился тесть, я теперь уже и не вспомню. То ли дело жены и невесты – приходят и уходят. Тетю тоже потерять можно, ее вредный сосед отравить способен. А тести остаются! Впрочем, человек он в высшей степени порядочный, неназойливый, деликатный, с красивым голосом (в певцы мог выбиться). Так вот, по поводу сходства. Тембр тестя смахивает на Богатикова (помните такого?), а лицом – вылитый Петлюра. Какой? Разумеется, тот самый, пресловутый Симон Васильевич. Хотя просматриваются в физиономии тестя и совсем иные черты. Что-то от Хиля. Или Марио Ланцы.

От похожих лиц перейдем к похожим ситуациям. Возьмем хотя бы Рябого. Вот он морочит мне голову, но почему эта морока вызывает во мне эффект дежавю? Кого Рубидий так напоминает своей болтовней? Я непроизвольно нащупал в памяти осколки слов, которыми стреляли в мою сторону разные люди. «Хороший парень ваш сын, но не боец», – с готовностью говорила моей матушке тучная приятельница, одна из несостоявшихся тещ. «У тебя сознание школьника, для которого все одинаково важно» – это уже слова Непостижимки. «Вечная проблема выбора, – отшучиваюсь я. – И самовлюбленности не хватает. Нахрапистости. А кругом великаны, как говорил актер Меркурьев, ам – и нет тебя».

Детство, Гдетство. (Вот так, с большой добавочной «Г», хотя было хорошим.) Где твое волшебство? В детстве я никогда не прыгал в компании. На улице, в час, когда весело. Не хотелось прыгать? Хотелось. Но боялся близких назиданий и дальнего окрика: прыгаете вы, дескать, молодой человек, не туда. И вообще негоже. Я, кстати, рассказал об этом Непостижимке. С надлежащей строгостью выслушав, она сделала свой короткий вывод, упрощая предельно: «А все потому, что не склонен ты, дорогой, к телячьим восторгам. И оправдываться горазд». Подлинные причины ее не интересовали. Увидев меня сейчас, наверняка бы добавила: «Восемь бутылок пива ты выпил совершенно напрасно! И раз уж речь зашла, объясни, пожалуйста, почему вид у тебя регулярно такой, будто спасаешься от преследователей. Словно гонятся за тобой или гонят, как зверя». – «Ваша честь, я возражаю, вопрос не оригинальный», – едва ли бы у меня возникло желание долго обсуждать собственную персону. Да и звучало нечто подобное в фильме Винсента Миннелли с участием актера и танцора Джина Келли, неунывающего американца в Париже. Втайне я бы предположил, что фройляйн почти права, но все равно не смог бы взять в толк, точнее – разобраться в природе двух феноменов. Феномена повтора и феномена моего перманентного скепсиса. Наверное, мало сказать: спешка – вечный элемент нашей жизни. Какой прок от простейших формул, общих мест? Мы все спешим, но не каждый выглядит загнанным. Что меня одолевает? Моя извечная способность к растерянности. Постоянное ожидание каких-нибудь неприятностей. Вот сосредоточусь на чем-то одном, а тем более расслаблюсь, уделю время самому себе, как тотчас все просплю. И с лихвой упущу благоприятные моменты. Как там было у Макса Раабе: der beste Moment wird gleich verpennt[11]? Хотя я их день-деньской упускаю. Незаметно для глаз, тем более – для сознания. В гонке по пересеченной. Нет чтобы взять ситуацию под уздцы, выпить не целый поднос пива в гордом, «штангу кельша» в геометрической, а капельку виски с влиятельными людьми, понравиться нужным, с успехом намозолить кому-то глаза, подключая все возможные связи, бахвалясь, что я именно тот, кто обеспечит расцвет проекту… Или вальяжно подойти к девушке, схватить ее ласково за локоток, еще лишенный следов от укусов, и, спокойно заглянув в самые очи, спросить: «А знаете, с какой скоростью хлопают ваши ресницы? А известен ли вам темп стрелки, бежащей и петляющей по вашей ноге?» И в ответ на дежурное «ничего не поняла» произнести с таинственным пафосом зубра: «Эта та доля секунды, которая составляет ее стотысячную наночасть. Но данного временного отрезка достаточно для того, чтобы втюриться в вас по уши». Короче говоря, вместо всего этого предпочитаю дичиться и считывать скорость со спидометра. В чужих машинах. Когда за рулем сидят другие, которые всё успевают.

Следы моих дискуссий (любых, и с кандидаткой в тещи, и с Непостижимкой, и с Рябым) как критические газетные статьи в тех углах, где от стены отодраны обои. Вот он, подлинный палимпсест, культурные слои. Но я докопался до главного: моя проблема заключается в необходимости постоянно что-то кому-то доказывать! По долгу службы, как правило. Наработанного реноме никогда не бывает много. Всегда найдется кто-нибудь, кто поставит его под сомнение. Да и на досуге или, скажем так, внеурочно, когда досугу самое время и место случиться: какое там – отдохнуть, привести в порядок чувства, мысли или хотя бы арендуемую квартиру! Ведь вновь продолжается бой.

Приходится убеждать, ублажать, штурмовать и завоевывать. Женщину, публику. И даже друзей. В центре баталий оказываются те же Непостижимка, Рябчиков, Панталыкин, с которым я в провинции познакомился. Я же мечтаю попасть в зону свободную от гонки и выпендрежа. От конкурса. От домогательств, по умолчанию толерируемых даже MeToo. Чувствительная или раззадоренная женщина, проникшись интересом ко мне, не подозревает, какими сомнениями и угрызениями томится ее визави. Это едва ли не страх перед возможным развитием событий, я имею в виду взрыв эмоций. Ведь, чего доброго, все всерьез. Тогда придется вылезти из футляра, из пескарства привычного, из дежурного наборчика, отчасти приятного, но условного и временного, конечно. Из пещеры, а может быть, даже из кожи, уютной только для меня одного. Ответить как будто нечем, ведь что я могу предложить – в соответствии с нынешними мерками и запросами? Вообще ничего. Ничего, кроме любви, по Армстронгу, не Нилу, но Луи – коль скоро мои эмоции возьмут верх. Или их контролируемый отблеск, на манер «Записки» Шульженко. С Непостижимкой я рискнул, поддался, почудилось что-то. Выложился по полной. В итоге все мимо, мое изшкурывонное мельтешение оказалось ненужным. У нее свои триггеры, травмы, она в девяностых взрослела, не знаю, кто и как над ней издевался в той, другой, прежней, в российской жизни. Говорит, что отец. Сравнивает меня с ним. Дескать, похожи. Только отец злой, а я добрый.

КАК ГОВОРИТ РЯБЧИКОВ

С некоторых пор по иностранным городам и весям толпами слоняются наши. Прошвыриваясь, если томит мошна, проветриваясь, если душно было. Но обычно в надежде счастья добиться, добраться до чего-нибудь. Поначалу радуешься всякому земляку. Никогда не зная, на кого наткнешься. В жизни многих из них отъезд – хороший повод для драпировки. А иногда вообще затем, чтобы сменить идентичность. Когда уезжали мы – на такой шаг нас толкали подрывники. Проводники политических интересов, запрещенных еще вчера, категорий скользких и зыбучих, вульгарные и лукавые поборники свободных состязаний, индивидуалистской морали. Дошлые полемисты, ловкие манипуляторы, певцы расчета и корысти, теории равных возможностей. Упиравшие на мобилизующий и одинаковый для всех инстинкт и рефлекс – желание жить красиво. Нас подталкивали причины, не связанные ни с эстетикой, ни с гастрономией. С новой софистикой и привычной гармонией разве что.

В те некрасовские дни – властелины, государственные кастеляны, канцеляристы, приказчики, остававшиеся на хозяйстве, – неожиданно решили выкрутить лампочку Ильича. Из погодинской пьесы. В подъемниках и лифтах к обещанному светлому будущему, лабиринтах подземных переходов и коридоров бетонных. Где на серых стенах под потолком угадывалось слабое зеленое мерцание запасного выхода. Знатоки ссылались на Нострадамуса, сообщали, что новый календарь Хуучина Зальтая входит в моду. Вроде второй, вообще – хрен знает какой по счету. И без разницы, в каких палестинах теперь терпеть, околачиваться, переучиваться, меняться, маскироваться, деклассироваться. Таким, как мы, безответственно прирученным, не дельцам изворотливым, что всегда готовы к рынку и бизнесу, приспосабливаться нужно было и там, и здесь. Хотя есть капитализм для пингвинов. Только не забывай ходить с презентации на презентацию, с тусовки на тусовку шастать – глядишь, уже и на ужин ничего готовить не надо, продукты покупать. А завтрак можно отдать врагу. Но лучше вообще не обрастать бытом, если становишься чужим в своем государстве. Вдруг объявившем, что руки оно умывает, прекращает существовать. Или, того хуже, – всегда являлось зарубежьем, хотя и ближним. Да только ты неблизок, незваный ты человек. Тогда впору уехать. Вальсируя, если получится. На раз-два-три. Или на все четыре. Например, в гости к только что задрапировавшемуся рейхстагу. Лишь бы оттуда не выперли, не попросили. Хотя как там было у Цветаевой? Пришла и смотрю – вокзал, раскладываться не стоит.

Нечто в этом роде вечно зудит Рябчиков, бывший сосед, бывший эмигрант, отчизновед посконный, по инерции расклады толкует. Хотя знает, что отстал и не прав. Уже давно никакого секрета: уезжают по разным причинам, и мне ли их объяснять. Всегда найдется что выкрутить: лампочки, руки. Не спит Хуучин Зальтай, столько всего произошло с момента драпировки рейхстага. Как уехать? Да как угодно. Лично я предпочитаю автобус. Много лет тому назад интересовался я каждым новым маршрутом в родной столице и заставлял деда сопровождать, отправляться со мной. Благо стоило это удовольствие всего пять копеек, а у внука, придумывавшего мотивы, вообще был школьный проездной билет, абонемент. Такую мою хитрость легковерный дед прозревал лишь в ту секунду, когда мы прибывали на конечную остановку. Сильно не сердился. Хотя мог влепить, внушение сделать, поставив на вид и предлоги мнимые, и путь порожний. Тем более что автобус тоже далеко не самый надежный способ передвижения. К примеру, футболисты немецкого клуба едва ли ждали взрыва, однажды подстроенного кем-то из наших бывших соотечественников. Решившим подзаработать на бирже, если верить массмедиа.

И все же не скрою, что при фрагментарной ребяческой любви к путешествиям меня обычно отличало неслыханное домоседство. Глубинное, голубиное. И присуще оно мне до сих пор. Что вредно для журналиста. Способность быстро вернуть тебя домой – вот главные роль и качество того городского «Икаруса» грязно-желтого цвета. Почти всякий рейс заманчив. Однако будь моя воля – никуда бы не ездил. Даже в отпуск. Любая поездка подразумевает сборы, неудобства, ту или иную степень неизвестности, встречи с неведомым. Красиво звучит избитая фраза. Особенно если произносить с придыханием. Но неведомое бывает всяким. И очень часто может оказаться таким, какое тебе вовсе не нужно, от которого ты волей-неволей зависеть будешь, хотя охотно отгородился бы. Конечно, если не вагабундировался вконец.

Вот Рябчиков попрекает меня Майоркой. Как хорошей махоркой при собственном пустом кисете. Сам себе противоречит. Зачем требовать, чтобы я к Балеарам присмотрелся, дескать, Шопен, Жорж Санд, и ведь недаром… не хуже Швейцарии. А потом, наоборот, вспоминать туристов вечно пьяных и мещанствующих. Ну был я на Майорке. И что? Ничего интересного. И криминального тоже. Приехал я туда после затяжной простуды, тяжелой ангины, в первый же день уснул на пляже и зажарился так, что все остальные секунды отпуска мой мозг был занят только одной мыслью: найти наиболее эффективную мазь от ожогов. Втирал я кремы судорожно, не зная, на какой бок приземлиться. Это вам не идеи втирать.

Позже дядька одной подруги моей пытался затащить меня, точнее нас вдвоем, на Мадейру, где какое-то время обретался сам. Но что я потерял на Мадейре? У нас в Берлине свои острова. Взять хотя бы приснопамятный Моабит, каботажными водами омываемый со всех сторон. Даже баржи стоят под разгрузку, гавани есть промышленные и торговые. Кстати, дядьке тоже очень быстро наскучило в курортной дыре.

А Панталыкин всерьез предлагает в Россию вернуться. Как это Рубидий сделал. С похмелья называет меня предателем и трусом. Я пробовал. Точечно. И какие только не случались десанты и вояжи! Отправляясь автобусом с новой чужбины в один не слишком знакомый отечественный город, наслушавшись всяких страшилок и предупреждений, тщетно просил тамошних коллег меня встретить. Увы и ах. На заднем сиденье меня разморило от дальней дороги, и, как нарочно, я почти уснул аккурат перед ее завершением. А когда вышел на площадь, взглянул на солнце, в глазах потемнело. Обчистили меня за два зевка. Не на раз-два-три, гораздо менее галантно и намного быстрее. В другом нашем славном городке, куда я спешил на международный симпозиум, все складывалось по-цивильному. И в смысле протокола, и в факторе криминального промысла. Пусть без эскорта, почетного караула, но встречали. Однако на радостях я забыл в автобусе кейс, который зачем-то сдал в багажный отсек. На сей раз мне повезло больше: автобус не следовал транзитом, и единственное возникшее неудобство состояло в том, чтобы отправиться в парк, дабы вернуть поклажу. Забирать добро меня повезла сама устроительница форума, в программе которого значились аж два моих выступления в разных амплуа. Наверное, дама внутренне разозлилась. Ведь потом в рецензиях на симпозиум, посвященный юбилею деятеля искусства, чье творчество я популяризировал, изучая давно и активно, меня представили лишь как поклонника этого деятеля. Хорошенький статус!

Иногда вспоминаю почти дармовую экскурсию в Париж с бывшей супругой. Жена – тот еще фрик. Собирались как на Юпитер. Проверяли, все ли правильно по биоритмам, потрошили перечень лунных фаз, перекладывали вещи, в календарь Хуучина пристально всматривались. Несколько часов ушло на размышления, что же брать с собой. Автобус был снаряжен с туманной целью (мы думали, что с гуманной) и какой-то очень мутной организацией, испытывавшей явные проблемы по части логики и логистики. В полночь мы ввалились в захудалый мотель, где, видимо, о нашем прибытии никто предупрежден не был. Свободных мест в этой ночлежке не оказалось. Более того, незадолго до нас туда же водворили другую группу товарищей – при содействии похожей фирмы. Незадачливые туристы расположились кто где. Совсем отчаявшиеся – рухнув на пол прямо в холле. Совсем отпетые рискнули скоротать ночь в разборках с портье. Нам, по счастью, достался двухместный номер, но разместиться в нем пришлось вчетвером – пополам с еще одной парой.

На следующее утро доставили нашу группу в некий спортивный комплекс, выстроив в очередь на зону контроля, и проверили металлоискателями. Внутри здания на непонятном языке шла загадочная акция в чью-то поддержку. Полотнище экрана населяли пламенные восточные лица, совершенно не растиражированные в СМИ, парады военной техники и женщины в платках. Возможно, за всем этим стояли тщательно законспирированные суданские повстанцы. Или бездомные курды, кочующие между Турцией, Сирией и Ираком. На фоне понимания, что роль статистов была уготована к дармовщинке в нагрузку, а также спонтанно возникшего всеобщего убеждения в необходимости обойтись без лишних расспросов мои попытки уловить суть, вникнуть не привели ни к чему. Было скучно. В фойе раздавали багеты и колготы. Почти как на съемках триллера. От скуки участники рейса накинулись на эти чулки и булки с таким рвением, будто хлеб нужно в чем-то хранить на черный день, подобно луку. А может, боялись, что нам вскоре поручат провести голодовку в защиту борющихся. И следует замаскироваться. Или ехали мы сюда исключительно для того, чтобы отведать продукцию местных пекарен. «Должно быть, багеты с секретом», – подумал я, наблюдая, как статисты ошалело расталкивали друг друга и раскачивали навес, под которым раздача шла.

Аборигены Шенгена и некоторые земляки-экспаты из молодых устроены проще. Всё знают наперед. Не парясь, как, куда и по какому случаю им нужно переместиться. Кого и где поддержать (лишь бы границы открыты и все корректно в смысле права – экологического, гендерного, международного). Чихать им на то, хорошая ли у них карма, есть ли харизма, помада, погода. Собирают нужные впечатления. Одна девочка из Дании в Берлине кельнершей устроилась. Было дело. Теперь выжидает. Надеется махнуть в Австралию. Ненадолго. Желательно под парусами. Как только отобьют склянки, в рынду ударят и не будет какого-нибудь карантина, а также наводнений, землетрясений или спецопераций на шестом континенте. Я не удержался и спросил ее: зачем? Сумчатых волков искать? Оказалось: просто так. А Рябой вечно лезет со своими советами и сочувствием. Умеет человек плавно и нагло переходить к моим личным обстоятельствам. Будто они его сильно волнуют.

ШИФЛЁТКА И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ

…Вечером, когда я вернулся с греблипсовских съемок, по радио выступала Ве Че. ВВЧ. Высокочастотная выспренная чувствительность. Хотя слово «выспренно» к ней не подходит. Читала какую-то новейшую немецкую прозу о России. Мы не виделись дюжину лет. Потом звучал джаз. Как по заказу. Потом Дми Дми Шос. Шостакович. Первый концерт для скрипки с оркестром. Исполнение предварили словами: «Шостакович сочинял это произведение в стол». По-немецки фраза звучит еще конкретнее: для выдвижного ящика, то есть Schublade или шуфлядки, шуфляндии, простите, шифлётки – именно так в нашем огороде говорили. «Поскольку композитор заранее знал: новая вещь не удовлетворит вождя, – продолжил ведущий. – Ведь Сталин предписывал композиторам создавать музыку, способную воодушевлять народ, звать рабочих и крестьян в мир новых великих свершений». Посвятив слушателей в исторические подробности, модератор тут же прокомментировал: «Мы ничего не имеем против воодушевления, но считаем, что музыкой, которую вы сейчас услышите, можно окрылить всех». Не знаю, насколько окрыленным почувствовал себя ведущий, когда из динамика достойной издевкой стала сочиться депрессия первой части, спрыснутая в последующем легким намеком на гротеск. А после скрипичного концерта давали Седьмую.

«Как открыто, как мягко звучит маршевая тема у дирижера Дрекскерля, это просто восхитительно!» – неистовствовал комментатор.

Полчаса спустя в поток эфирных блюд, столь странно сервированных, ворвался извне, как водится, Рябчиков. Позвонил на закусь.

– Слушай, Паша, – остервенело гаркнул он в трубку, – вы ждете взрыва?

– То есть? – Я попытался уменьшить градус его эмоций.

– Ты в самом деле не понимаешь или делаешь вид? – Рябчиков принялся хамить. – Повсюду только и говорят о том, что дальнейшая миграционная политика правительства приведет к социальному взрыву. Правые чувствуют себя правыми или как минимум спровоцированными и используют ситуацию как хороший повод для перехода к активным действиям. Вам мало латентных разборок в саксонской столице ландышей? Теперь еще городок, в котором Иоганн Себастьян долго обитал, подключился.

– Погоди, погоди! При чем здесь я?

– А я разве сказал «ты»? Я говорил «вы»! И вообще дело не в мистике местоимений. – Рябой на секунду сбавил обороты, даже как будто сник, однако чувствовалось, что в моем лице он опять дорвался до свободных ушей.

Лицо с ушами. Но самостоятельно живут затылки и уши, а лиц не видно, учил Мандельштам. Правда, поэт говорил про толпу. Которой верили и Шуберт, и Моцарт, и Гете, и Гамлет… А разве мы не толпа? Приохотил я Рябчикова. И что сказать мне этому больному болвану? Какое прописать лекарство? Нетрудно себе представить, что за речовки возникнут в голове Рябого, посыплются из него, ввяжись я в очередной разговор, в безнадежный диспут. И что мне будет, что прилетит за внимание к его рассуждениям. Я решил напялить на себя колпак комика и паяца:

– Еще круче, Радий Васильевич, еще круче. Если бы речь шла обо мне, тогда допер бы я, что ты мне опять свою Гельветию впариваешь, предлагаешь в эдем цизальпинских буренок убраться. Но во множественном числе? Так кто, с позволения сказать, имеется в виду? Вы – это кто? И сколько нас? Обратись-ка в ведомство федерального канцлера или в резиденцию президента. Да хоть в бундестаг. Там помогут.

– Лучше разбираться предметно, повздошно, – вопит Рябчиков. – Вздох первый. В каком бы качестве мы ни прибыли…

– Не мы, а вы, тебя уже нет здесь.

– Не цепляйся к к фразам. Короче, в роли немецких переселенцев-возвращенцев, по сути – репатриантов, или на правах еврейских контингентных беженцев, на какие корни мы бы ни пеняли – все равно мы народ пришлый. Спасибо стране, что рискнула возместить собственные потери. Утраты времен Екатерины или Второй мировой. Кто-то искал историческую родину, кто-то – защиту от бандитов, лучшие социальные подушки, рессоры и ресурсы, взамен новых российских.

Дальше рискну процитировать своими словами. Чтобы подсократить и матерные опустить. Рябчиков тарахтит, дескать, стремный молодой рынок, воцарившийся в свое время на родине, которая простилась с последними остатками привычной советской власти, радовал самых отчаянных. Опять не прав. Многих вполне устраивал. Да и годы шли, миллениум подоспел. Пролез миллениум сквозь фортку, по третьему календарю, сработанному Хуучином Зальтаем. Допустим, в нулевых и десятых на Берлинщине первым делом вовсе не арабские пловцы высадились. Выловленные в Средиземном море. А русские айтишники и тузы, по-хозяйски располагающиеся в любом кресле. Для них везде лакомые куски раскиданы. Это якобы вздох второй. Новый виток. Потом, дескать, вздох третий. Самодовольные пилигримы разного рода, русские опять же: псевдоэксперты, нежно имитирующие первооткрывателей, цифровые кочевники-фрилансеры, орудующие отовсюду, бизнес-мигранты, ловцы ВНЖ. Ну и вдобавок ко всему автономные либералы – им старый Запад как мощный моральный лабаз, роднее по определению.

Завидуешь, Рябчиков, ревнуешь, что воля, она на самом деле здесь, в Берлине? Ренессанс, декаданс, эгрегор. Все умные и безумные. Стремятся быть на виду. Суррогат на-гора. Качество не в счет. А почему бы и нет? После Бойса и Бреннера. После или на фоне пойманного Борхесом воспевания силы, беспощадности и веры в меч. Клоунада, канонада, преодоление канонов. Стряхнув послеугарный сплин, сочиняют, рисуют, танцуют. Поют что-нибудь. Все креативные и искушенные. И все равно никогда не знаешь, где, кто и когда выстрелит, ножик метнет. Кто тренируется в каком-нибудь баре, тире. С красными глазными белками в глаза третьих белок. Ведь белка, отрицаемая, но периодически подступающая, уводит в тень формализацию. Ворохи регламентов, постулатов, распорядков и установок (не говоря уже про требования и контроль инстанций, ведомств и контор государства). Попробуй выслать психа, лучше ему заплатить. Или скукотища доводит до? У кого-то буйное помешательство, опасное для окружающих, агрессивное. Сидят на лавочках, где раньше формулы любви выцарапывались, жертв поджидают. Караулят на рынках и площадях. А у кого-то слезные воспоминания о расцвете народного творчества в колхозе «Рассвет». Повод в кокошниках да сарафанах, да с попевками, да в пристенный парк. «Художественная гиперплазия и идиосинкразия», – говорит доктор Кислицын. «Лучше не флаги, а белье на ветру, – уверяет Ребекка, бывшая моя подруга. – В сеточном трико к клубу „Кис-Кис“. Запас чулков á jour был как-никак еще у пушкинского графа Нулина. Сам Пушкин, если что, если верить слухам, явился в неких весьма откровенных, полупрозрачных штанах на обед к губернатору города Екатеринослава… Император Павел запрещал длинные брюки, олицетворявшие вольнодумство, но стоило ему оказаться задушенным, как именно отстаиваемая им старая модель костюма стала дрейфовать в залив троллинга и восприниматься как вызов. Вызов, друзья. Кто им брезговал? Ференц Лист, который Франц, поразивший внимание рижского общества прежде всего обтягивающими портами?» Стоит задуматься. Друд у Грина, святой доктор Гааз, Уайльд, которого упекли в тюрьму. Вызов и семиотика, согласно Ребекке, зовущей в Антифу. Мол, пора выходить на маевку. Ведь красный день календаря – 1-го. А как же драки по столице и загадочный Белтайн? А если Антифа в самом деле состоит из одних провокаторов?

Эх, Берлин слишком часто похож на безразмерный безалаберный балаган, с этим я готов был согласиться. Почти так же галдел он вокруг безработного Якоба, поэта-рекламщика из тридцать первого года: наяву и во сне, с потасовками, изменами, парнями в облегающей ткани и девицами деловыми. Да, «мы живем в эпоху спорта». Да, пресловутая толерантность, торжественно провозглашенная, на поверку оказывается дурно пахнущим смоковным, разделенным на 3–7 долей до 10–25 см в длину и вовсе не магентным. Листок бюрократический, темпоральный: отметься, отбей «уход» и все себе позволь. Бессвязные обрывки лозунгов доносятся отовсюду. Гордецами считаешь нас, Рябчиков, бегающими по кругу, будто белка у Саши Черного по карнизу – более или менее жизнерадостным курцгалопом? Да уж, чувак, кто-то, не пропуская ни одной клубной вечеринки, не брезгуя никакой клубничкой, отвязно и усиленно повышает уровни вибрации и кислотности. В угаре кричит, что кругом абсолютная свобода. Снаружи и внутри. Не замечая, что где-то по соседству, не за тридевять, а рядом совсем, адепты разной конспирологии себя альтернативщиками объявляют, кликушествуют, оповещая о своих «великих» открытиях. Их Гитлер якобы действовал в интересах «еврейской ставки», мечтавшей создать Израиль – расистское государство. Артур Руппин, дескать, направлял, магдебургско-берлинско-тель-авивский проводник Баухауза. А присягать и служить нужно исключительно имперской конституции, поскольку новую не приняли, имеется лишь субституция, наличествуют эрзацы – Основной закон и Гражданское уложение. Опаньки.

По словам Панталыкина, в конце марта самые продвинутые воспевают Остару, она же Кибела, и, кажется, сосну. Но зря ли поэт задавался вопросом, куда в мае идет тополь. В чем заключается майский механизм деревьев? Как вычислить закат-восход или будущее по небесному диску из Небры, найденному – неспроста же! – в канун миллениума в межиборских краях, соседних с лужицкими? Говорят, пользовался неведомый шаман тем диском. Неужели мастер Нууц опять замешан? Пластинка бронзовая вместо блюдечка для яблочка наливного. Слегка подташнивает. В черепе кружится то страшный зверь бурундук (или народ бурундук?), то его хвост, то какой-то горно-обогатительный комбинат. (Где-нибудь в хуучин-зальтаевском Эрденете?) Работающий с помощью… (как это называлось?), ах да, экспликации. Хвосты, но другие. Отвалы. Пустая порода. Терриконы. Давайте поговорим не о счастье, а об охвостье. Мой царь, живи один. Как смелый андрогин. Мужчины превращаются в женщин. Или в охвостье женщин. Женщины – в мужчин. Или всегда были ими. Ну и что? Ничего нового. «Мы едем на каникулах втроем, – говорит одна из панталыкинских учениц по ф-но, – мама, мамина жена и я». Подумаешь. Однако в центре – Кибела, не Афродита. «Она еще не родилась», – утверждает Мандельштам. И, видимо, прав. «Там было три хвоста», – дополняет Соснора. И я согласен, если вы ссылаетесь на поэтов. «Я твоя вечная проводница», – морочит Верка Сердючка, прикидываясь Ариадной. «Я – твоя вечная провокация», – говорит мне Непостижимка и виляет хвостом. Балансируя на грани ухода. Кислицын-младший, Ким, старый друг, которого русская жена уже бросила, а немецкая пока не нашлась, без задней мысли любуется на лис, осадивших берлинский рефугиум. И не ведает, что в полабской народной песне для церемонии свадьбы предусматривались разные кандидатуры. Самоотвод взяли все, включая сову, которую определили в невесты. Но лишь лисица согласилась с тем, что на ее хвосте будет накрыт свадебный стол. Хвост – документ. Согласно Матроскину. «А Ипполитовка – печать на хвосте, – умничает Панталыкин. – М У И И». Что это, звериный возглас? Нет, аббревиатура всего лишь. Обозначающая Музучилище им. Ипполитова-Иванова. Мой случай. Или консерватория – как у Игоря. Выпускники указанных яслей убеждены: если через полчаса после того, как открыл ноты, ты не способен их сыграть наизусть, значит, нужно устроиться сантехником. Или газетчиком. Поскольку люди – источник грязи. Необходимо помогать им бороться с нею. Не осилил путь возвышенный? Обратись к бытовой химии! А с газетой можно сходить в туалет. Особенно в ситуации, когда химикаты, а также бумажные бигуди, перфорированные рулоны в связи с очередным вирусом раскупили.

«Ты цел?» – спрашивал меня Рябчиков после того, как очередной исламист устроил теракт в центре Берлина. Да! И не морочь! Спросишь, куда бежать? Разве что в Антарктиду. Камин сгорел уже давно. Вместе с порталом. Примеру последовала Аляска, потекла вечная мерзлота с Альп, из Сибири. Юные беспокойные активисты организовали пикеты. Но будет ли толк? Насчет захоронения ядерных отходов немцы тоже давно шумят. Всякий раз, если материал готов к перевозке. Когда-то транспортники-утилизаторы подыскали местечко в краях, где во времена царя Гороха полабские славяне жили. Мотивируя тем, что именно в этом углу медвежьем был обнаружен подземный пласт соли. Пресловутый соляной купол, пригодный для того, чтобы радиоактивную жуть изолировать. Как нарочно, кусочек лесистый вторгался маленьким аппендиксом в тогдашнюю ГДР. К северо-западу от Берлина. Вполне себе провокация, причем двойная. В начале восьмидесятых борцы с такими планами, с намеченным могильником разбили табор в урочище и даже новое государство провозгласили – РСВ, Республику Свободный Вендланд. Дабы отбить у утилизаторов охоту к транспортировке. И где она теперь, эта РСВ? След простыл. Да, неугомонный народ периодически ложится на рельсы, чтобы остановить мусорный экспресс. Однако тут иной тупик получился: атомный дрек везут по-прежнему.

Ладно, оставим эти записи для шифлётки. Поскольку некуда с ними. Даже облаку или жесткому диску не доверишь. Пора брать пример с певцов, счастливцев, еврейских цадиков и часовщиков. Жить просто. Ориентироваться по звездам. Не наблюдать ни фриков, ни поездов, ни цветочников, ни раздачи булок. А если очень припечет и приспичит, спич толкнуть, допросить двух кошерных свидетелей, не начался ли новый месяц. Разузнать, как там обстоит с луной. Вышли ли вовремя на балкон очевидцы, заметили ли ее рождение. Эге-гей, очевидцы! Что скажете? Не рассмотрели, не поняли, темно было? Предположили Лилит? Лишь отражает, сама не светит. Так чиркнули бы спичкой, чтобы поджечь пыльную пепельницу. И выяснили, что происходит с календарем. Какие милые у нас? Да вот такие. На базаре не выбирали, но милыми провозгласили. Невзначай подвернулись. Сезоны и лилейные душки – вещи схожие. Что же произошло на выходе из скользкой зимы? Мы подвернули ногу или башмаком запустили, опустив башмак, перешли через блокпост Бабы-яги или сняли башмак с пути запасного? Не успели оглянуться, а литерный уже проследовал. И что в нем? Коровье бешенство, птичий грипп, мартышкина оспа, ковид, три первые буквы старинного слова «сволочь»? На дворе что-то на «в», что-то из литер «в», «р»… Вирус новоиспеченный, ансамбль Вирского или рать? Или апрельский ветер? Безбашенный, бесшабашный и лживый апрель. Хотя почему бесшабашный? Шабаш есть, ночной – в канун маевки. Все тот же Белтайн. Даже при торжестве вируса клубы закроют, а на Вальпургиеву, глядишь, разрешение выдадут, чтобы не нарушать право на проведение демонстраций. Пока суд да дело – урочный час для выхода на балкон – подудеть для соседей. Потом из Египта. Пока Белтайн не нагрянул. Летом слишком жарко, однако нонче – самое то. Егорий главный – тоже весенний. Другие не при делах, обаче нас предупредили.

Перейдем от общего к частному, зададим более легкий вопрос. Что сегодня за день? По календарю Хуучина Зальтая, мастера Нууца. Суббота? Суббота – очаровательное понятие. И относительное. Зависит от того, где находится солнце в тот или иной момент. Умножим же очарование, продлим, превратим субботу в саббатикал. Шабаш поддерживать ни к чему. И не забудем, что другие дни тоже важны. Раньше или позже на нас обрушатся. Улита едет – компенсатор силы у заводной пружины в часах. Развивающейся в оптимальный период. Например, в четверг Моисей поднялся на гору, в понедельник спустился. Однако с покорением вершин это событие ничего общего не имело. Да и переходить через майдан, флажки, блокпосты, заплывать за буйки, запоздало затевать драку – занятие совсем другого свойства. Кстати, для нового дела лучше подходит вторник, ибо Господь именно во вторник обнаружил, как прекрасен этот мир. Который мы не позднее четверга испоганили, костерим на все лады и не знаем, как исправить. Ждем новых взрывов.

Ход замедляет только реверсивная защелка. Ослабляет натяжение.

Ревнители препинаний

Приятно встретиться в этом гнусном городе с культурным человеком.

Константин Паустовский

И ВНОВЬ РЯБОЙ

Не вздыхать

Не глумиться

Не хвалить ее

Не отчитываться

Не ругать никого

Не вести монологи

Не отвлекать по утрам

Парфюм не использовать

Не жаловаться (ты же мужчина!)

Не звонить и не писать лишний раз

Не присутствовать на кухне во время готовки

Не выпячивать себя,

вообще поменьше говорить о себе

Никогда и ни при каких обстоятельствах

не пользоваться частицей «не»

Я перечитывал собственную памятку, испещренную советами-инструкциями от непостижимой особы, начисто забывшей про запятые, все норовящей точку поставить. Требующей обходиться без «не», а на деле справляться без нее самой. Не желающей, но всегда готовой препираться со мной – по мелочным, надуманным и нелепым поводам, препоны воздвигать разные. Увидеть проблемы там, где их нет вовсе. Чья лирика в наших отношениях в определенный момент без видимых причин превратилась в шифровки, враждебность и глухую попытку держать меня на дистанции. «Я ни с кем такой не была, именно с тобой мутировала в хабалку», – оправдывается она. Насчет хабалки явно преувеличивает. Была ведической женщиной или ведьмой – до сих пор не понял. Но острый синдром сварливости налицо. И за что она свалилась на мою голову? «Мы не выучили свои уроки» – как вам комментарий?

Перечитывал, размышлял. Местами все разумно, логично. Думать о хорошем. Печали оставлять за порогом. Держать свое мнение за зубами. И все же накладывала шаблоны. Я, получается, виктим, она – агрессор. Или наоборот. Проявляя внимание, преследую неясные цели, соглашаясь – прогибаюсь как перед мамочкой, споря – перебиваю и не слышу. Прошу успокоиться, когда она уже спокойна, щелкаю пальцами в разговоре, дабы дезориентировать и с мысли сбить. Пытаюсь спровоцировать на эмоции, на интерес, на какую-нибудь реакцию вообще. Хотя не она ли меня цепляет? Сама ведь себя провокацией назвала.

Иной раз за день устанешь, хочется про обстоятельства рассказать и, может быть, чуток пожаловаться, поделиться прошедшими событиями, посоветоваться. Ан нет. Не тот вигвам, фиг вам и прочее от дяди Шарика. Уже давно стараюсь никого не ругать, ведь если ругаю, значит, завидую. По ее теории. Если прошу поделиться, значит, могу обделить, опыт украсть. Про себя говорит, что людей не любит. Социопат, социофоб. Живем – каждый на своей территории. Днями не видим друг друга. И тем не менее любая мысль обо мне ее раздражает.

Сложно все, однако расставания не хочу. Почему? Обабился, что ли? Ведь мука одна. Доброе перемололось, а хлеб не испечь. Не верблюд же, сколько можно жевать колючки. Уж лучше кастанедовский кактус. Беда с этими точками, отточиями, точками сборки, зрения и возврата, с пунктиками и идефиксами, с перемещениями из пустого А в порожний Б. Хорошо англичанам, там хотя бы министерство по делам одиночества организовали. А мне куда обратиться? Некурящему поэту успокоить сердце как? Трудно нам с тобой договориться, трудно, милая![12]

Часы с кукушкой вот-вот пробьют полночь. Сейчас кудкудахнет. Время рябчиковских звонков, особенно он злоупотреблял подобным, пока жил здесь.

Неизвестно, с кем приятнее вести платоновско-сократовские диалоги, с Рубидием или Непостижимкой. Я не хочу описывать его внешность. На кой? Я ведь даже армиду свою нарисовать не смогу. Очи янтарные, лучезарные, цвет волос меняется в зависимости от погоды. Черты лица чем-то напоминают Дженнифер Лопес. Взгляд, улыбка. Если бы она еще так любила разговоры по телефону, как Рябой их любит. Но по части любви у нее «затык». Цитирую дословно.

От одиночества кудкудах Рябчиков не спасает. Только мозг выносит. Мой. Башкой лохматой машет в скайпе, весь покрытый перхотью, абсолютно весь, шею скребет, иногда говорит притчами, причмокивая. Воловий постав глаз. Друг или просто приятель – бог весть. Помню, как однажды его пассаж, витиеватый и длинный, той поры, когда Рябой еще в Трире жил, начался вполне искренне и, главное, отвлеченно.

– Мне надоело стесняться, что я левый, – сказал он. – Все порываюсь в ПСС Ленина как следует порыться и какое-нибудь ценное место выудить, которое не читал никто. Или читал, но не воспринял. Цитату, которая главное объясняет и бьет в яблочко.

– Партия чуть-чуть иначе называлась, – лягнул я Рябчикова, ляпнул, рассчитывая сразить наповал.

– Партия – КПСС, а полное собрание сочинений кодируется так же, но без «к». – Проницательности и невозмутимости Кудкудаха можно позавидовать.

Он позволил себе условный перекур и пустился вскачь по хоженым падям и весям.

– Мы хватались за книжки как за очень надежную, крепкую соломину. Томики смотрели на нас своими добрыми корешками, и мы думали: вот он, корень. Западные страны ничего бы не добились, никаких социальных благ, если бы не натиск слева. Постоянный нажим. Призрак, бродивший по Европе, точнее – вирус. Если бы не Мао, который говорил, что без винтовки власть не получишь. Но натиск, к сожалению, стих. Теперь в цене исключительно твой Хуучин.

Я вздохнул. Эх, Рябой, Рябой, вот то-то и оно: стих, вирус, вирш, почти стихами выражаешься. И все же упоминание великого кормчего заставило меня поморщиться. Рябой, уловив мою гримасу, срезонировал нестандартно:

– Богатство Китая будет прирастать Россией, человек с ружьем позаботится о мнимо выморочном, хотя большевистскую декларацию прав народов никто не отменял. А тебе, кстати, тоже нужно перестать стесняться, что ты такой грустный. Причем постоянно. Ну чувствует себя человек счастливым крайне редко. Боится радость спугнуть. И что из этого следует? Что он ме-лан-хо-лик?

Вот так, по слогам: ме-лан… Я не перебивал. Слова меня всегда интересовали. Незримые связи, которые как веревочные переходы, подвесные мосты натянуты между ними. Совпадения, внутренний грохот слов. Меланж. Лажа. Ранжир. Лелеем и холим. Пикап. Капча. Капсула и капсуль, чека от гранаты и одноименная спецслужба, checkin, checkout, checkpoint. Скучен, скушан. Теперь хотелось предоставить Рябому возможность вдумчивого монолога. Однако его адвокатский настрой скоро сменился легким выпадом:

– Несмотря на твою небезуспешную личную жизнь, отмеченную неповторимым разнообразием, – голос Рябого заиграл всеми красками, – тебя одолевает реплика Паниковского, плач Самуилыча.

– Знаю, знаю, грудь у меня не горой, лоб у меня не увенчан… Впрочем, это Уткин, а не Ильф. Так какова же реплика?

– «Меня девушки не любят».

– Брось паясничать. – Я рискнул оборвать мерзавца.

– Просто твой старый друг Рябчиков – человек разумный. И проницательный. – Приятель говорил медленно. Он явно входил во вкус.

Такое наглое фанфаронство меня задело. Я почти вспылил:

– Человек разумный – не всегда человек культурный! Планета вертится, круглая, круглая, как в песне пелось. Значит, нелегко наткнуться на лучшую половину? И даже надеяться на ее существование.

– Лучшую половину планеты? – Рябой мгновенно использует любой шанс побыть остряком, включая самый сомнительный, чем принуждает меня к злым тирадам.

– Даже на солнечной стороне глобуса можно встретить не тех, – ввернул я, чувствуя, что заносит. – Мы слишком часто заводим ненужные знакомства. Причина? Назовем ее банально: законом подлости. Или красиво и по-современному: законом Мёрфи. Даже наше с тобой старинное знакомство таково. А под разнообразием ты, конечно, подразумевал неразборчивость.

На самом деле Жуя Рябчикова обидеть трудно. Считая себя философом безупречным, ментором выдающимся, о собственных промахах он почти не задумывается. И даже чужих колкостей не замечает. Ему бы армией командовать. Или советы по телевидению раздавать…

– Где б ты сейчас был без меня, – с некоторым упреком крякнул Жуй.

– Чего?

– Того! Без моих подсказок. Однако предмет поднят со дна живым и трепещущим! Позволь добавить.

– Сорокаградусной? – весело уточнил я, почему-то представив себе, что у Рябого на кухне варится суп – лапша, куриный бульон, звенящий и золотящийся радужными чешуйками, пятнышками жира.

– Восьмидесятипроцентной, как австрийский ром, – подхватил Кудкудах и стал квалифицированно объяснять: – Вот задумайся: не охватывает ли тебя жар при виде каждой красотки? Захлебываешься слюной. А к ним нужно подходить, включив кнопку режима «куль». Если не нуль. Прикинувшись холодильником. Ты же, знакомясь с очередной кандидаткой в пассии, считаешь, что привалило главное счастье всей жизни. И, лишь оглянувшись по сторонам, нет, уже в ловушке, понимаешь правоту Вертинского…

– Как хорошо без женщины?

– Ну зачем так обострять. – Улыбка послышалась в голосе Рябого. – Главное – оставить нытье, мой дорогой странствующий валторнист. Нужна лишь тема. Тема с большой буквы. Это ты как раз внутренне понял. Хотя и не хочешь признаться. Ни самому себе, ни мне. А попутно повторяешь песенку Бернеса: все еще впереди. Между тем это неважно, сзади или спереди. Просто женщины – особая категория, во времена античные их не числили по ведомству морали.

«Ишь ты, с большой буквы! Не с большой, а с больной», – говорила в таких случаях моя тетя.

«Мерзавец Жуй, куда он клонит?» – подумал я и переспросил, опять ляпнув что-то дежурное.

– Ну, определенные императивы на них исторически не распространялись, – вальяжно резонерствовал Рябчиков. – Мы ждем партнерства и чуткости, да? А на выходе получаем животные инстинкты. Если у женщины есть возможность предать, она предаст. Изменит. Причем вовсе не обязательно это произойдет в постели. Но она вне категорий. А ведьмы вообще вне закона. И подлежат истреблению.

Во мне боролись скука и раздражение.

– Чего ты городишь, какие ведьмы, вспомни Гипатию, – пристыдил я Рябого. – Изменит. Нас она изменит, вот что!

Но Рябчикова было не остановить.

– Ты, когда встречаешь девушку, которая тебе нравится, ты должен…

– Окей. Сказать, что я ей ничего не должен.

– Я не об этом.

– Проверить, нет ли у нее ступы в гараже?

– Ну, ты сначала доберись до гаража. – Рябой опять фиглярствовал. Вечно он что-то имеет против моих партнерш и подруг. Характер нордический, настроен скептически. Я чувствовал, что зеленею от злости. Недаром в скайповом окошке виднелись травянистые обои его гостиной, у пыльного шкафа. В поле зрения попадал и потолок. Точнее – часть потолка на стыке двух стен, похожая на сложенную втрое салфетку.

– Ступа и гараж, кстати, вещественно выражают одно и то же, – развил Кудкудах свою мысль. – Конечно, хорошо, если она не безлошадная. Но я другое хотел сказать. Просто расставь акценты. Вот это ты, а это я. По Псою. А здесь священная демаркационная линия. Без поглотительных потуг.

– А может, нейтральная полоса? – Менее банальной шутки у меня не нашлось. Потом я напомнил Рябому о нашем общем кореше, маэстро Панталыкине Игоре Анатольевиче. Дескать, тот как раз стеночки и возводит. Хотя я периодически в газете анонсирую Игорька, товарища П. Произносящего свое имя с театрально-опереточным, полудворянским пафосом, особенно при знакомстве. А другой общий приятель – Ким Кислицын, мастер по распространению, концерты ему устраивает. Однако суть не в этом. Красавец Панталыкин до сих пор никого себе не нашел. Говорят, плохо ищет. Всех сравнивает с Ликой, с которой дружил в первом классе. Что до меня, то по поводу демаркационной согласен. Не отгораживаюсь я от мира, но все-таки не желаю, чтобы с потрохами сожрали. Ведь некоторое понимание с их, девичьей стороны тоже требуется.

Рябой немного помолчал и выдал очередное:

– Слушай, у тебя заведомо ущербный подход. Типа, утешай меня, Пеструха, поскольку дело тонкое, Петруха. Томное и темное. Откуда эта установка пагубная: «утешай»? Никогда не задумывался? Имел бы ты в виду любовные утехи… А тут явно что-то из области особо стойкого постнатального синдрома.

Почувствовав мой внутренний ропот, Рябой рассмеялся. Рябчиков всегда смеется, усмехается. Усмешечки, смешки, смешочки. С мешком, полным смеха, не мешкая идет он по жизни. Кто-то сказал, что смех создает иллюзию защищенности. Как сигареты у подростка. Или комбинезон у ребенка. Ощущение детства, через которое все или почти все прошли, тактильная память. Главное – затянуться. И тепло не заставит себя ждать. Неважно, бумага, набитая табаком, или сакраментальное хабэ. Драпировка.

Сложнее с радиаторами парового отопления. Железными, чугунными. Стоит только запустить батарею, сразу представляю себе будущий счет. Я хотел бы поэкспериментировать. Целый сезон не включать вообще, а потом посмотреть, не насчитают ли какую-нибудь цифру долга. И ведь пришлют, сволочи! Как у Носова, в лунном Незнайке. Известное литературное пособие по научному капитализму. Я думаю так: у государства денег нет, потому они у нас и просят. Клянчат. Ведь если трезво рассудить, когда нет нужды и миллионы имеются, отчего бы не позволить пользоваться бесплатно или по минимальным расценкам? Как это произошло с общественным транспортом в одном из городов. Моя домоуправша вообще ведет себя по-варварски. Форменная Баба-яга, Варвара Плющ из «Бриллиантовой» отдыхает. Но это опять же отдельная история. Рубидий Рябчиков тоже допек. Сколько можно мириться с его дешевыми выкладками, всеми этими попытками сделать из меня ламентирующего донжуана! Каждая женщина, как драгоценный камень, светится своими гранями. Попробуйте отказать себе в удовольствии восхищаться ими. А Рябой шумит о том, что я охоч до самовлюбленных недоступных красавиц и падок на льстивых неустроенных мелких хищниц. Впрочем, если руководствоваться подрывными идеями нашего Радия, других женщин в природе не существует.

– Чем меня поучать и прекрасный пол пескоструить, ты бы лучше вспомнил героинь Цвейга. Или Паустовского. Кстати, знаешь, что Паустовский больше всего ценил в людях? Деликатность!

– Ну это немыслимые примеры. И устаревшие категории! – воскликнул элемент менделеевской таблицы.

– Тогда сообщу тебе, друже, – тут я решил поднажать, – что на углу Кудама, возле Аденауэрплац, появились новые камни преткновения. Аж четыре сразу. И все посвящены женщинам, которых забрали в течение двух лет и отправили в разные лагеря, включая Освенцим.

– Лучше об этом не думать.

– Как не думать?

– Пусть думают те, кто виноват. Иначе можно офонареть. – Рябчиков опять стал вещать широкими фразами. – Франкистов, например, до сих пор под суд не отдали. Амнистия у них и все такое. Аргентина запрос сделала, а Испания плевать хотела. Но, старая вешалка, не увиливай. – Рябой недовольно вздохнул. – Волочиться за женщинами уже не модно.

– Ну ты даешь. – Я почти смирился с тем, что моя попытка увести разговор в другую сторону сорвалась, однако это было чересчур. – Неужто ты изменил молчаливому гитаросексуальному большинству?

Рябой почесал репу, сделал глубокомысленную паузу и выплыл тихо, бикушно, масленым голоском:

– На днях в парикмахерскую захожу. Клиент цирюльника целует в губы. И мне на секунду даже как-то неловко стало, будто не они, а мы в меньшинстве. Хотя мы, большевики, не имеем права быть в меньшинстве. Титул не позволяет.

– Нашел за чем следить. Кислицын вот заприметил одну официанточку, как она ходит, нет, как она плывет между столиками.

– И как плывет?

– Шикарно. Одно загляденье. Круче, чем на подиуме.

– Да все они шикарно ходят, – отвел Рябой мои доводы. – Дисморфофобией никто не страдает. Чувиха с самой парадоксальной фигурой, жирная, толстоногая, обязательно наденет тесные тряпки.

– А ты сам, случайно, не обделен?

– Чем? Категоричной прочностью ка… – Рябчиков чихнул, – пардон, капролактама?

– Да, да, дамами в капри, до, во время и после лактации. Женским вниманием.

– Не пытайся подражать старшим в тонкости формулировок. В точности. – Приятель опять зашелся сардоническим смехом. И потянулся к пачке с сигаретами.

– Это кто здесь старший, ты, что ли?

– Я, конечно, – уверенно загудел Рубидий. – У нас разница с тобой в девять месяцев. Вечность целая. Забыл? А за девять месяцев, как ты знаешь, зарождается жизнь. Так что, считай, целый год промеж нас, коллега, Павел Андреич. Товарищ Дутц. Но как ты любишь выражаться, не суть. Я просто иногда задаюсь вопросом: кто мог приехать за границу? Только те, что с железной хваткой. Самые пронырливые. Вот они жалуются, что хотели бы видеть мужчин сильными, а ведь задавят любого. И самое лучшее, что им при этом приходит в голову, – это делать деньги на детях…

Сделав столь дурацкое заявление, Рябчиков споткнулся. Не знаю, потерял ли он тогда нить беседы или в самом деле был озабочен чем-то своим, так быстро и внезапно Кудкудах замолчал. Мои мысли тоже изменили траекторию. В памяти проступила картинка одного странного вечера. Рябой в пивной водку заказывал, сидел с какой-то кралей, которую прямо в метро подцепил, потом меня по телефону вызвал, убого оправдываясь. Дескать, требуется мое присутствие. Срочно нужен. А знакомство с дамами в транспорте соответствует опять-таки моим девизам, советам и представлениям. Когда я приехал в кабак, Рубидий был пьян изрядно, краля, как водится, быстро свалила, счет принесли потом из трех цифр, я ему одолжил. Правда, мне тоже несколько стопок перепало: уснул в трамвае на обратном пути, проехал свою остановку. На конечной меня разбудил вагоновожатый.

– Извини, мне нужно подписать парочку новогодних карточек, – послышалось из компьютера.

В находчивости и фантазии Рябчикову не откажешь, но такой пассаж мне показался слишком водевильным.

– Вау! Ты все еще открытками пользуешься? Тогда позволь спросить: кого и с каким новым годом ты собираешься поздравлять? Китайский уже прошел, до навруза время есть, а до еврейского вообще несколько верст с гаком. Тем более – до легкопарого Сильвестра, парного и банного.

– Вот именно. Мне будет некогда потом. Готовь сани летом. Да и почта плохо работает. Посылок месяцами приходится ждать. Хотя идиотский праздник. Иду на поводу, подчиняюсь насилию. Отмечали бы Йоль, я бы как-то понял, а так…

В вышеупомянутых пунктах трудно препираться с Рубидием.

ПРИВЕТЫ ОТ ПЕЧКИНА

Почтовые ящики в Тевтонии служат в основном для доставки официальных дружеских приветов от различных инстанций и присутственных мест. Из конвертов сыплются труднорастворимые фразы, в которых спрятан сухой спирт угроз, претензий и подозрений, требования платежей или напоминания о неуплате. Конечно, иногда случается, что и какой-нибудь сваливший на родину Рябой с готовностью шлет тебе бандероль. Когда это произошло у нас с Рябчиковым, процесс доставки был возможен и близок: адресат, то есть я, находился дома, карантином пока на пахло, но DHL решил в близкий контакт с клиентом не вступать. Вместо пакета я получил лишь уведомление о своем отсутствии, дескать, не был обнаружен курьером. По сей причине посылку поместили в условное хранилище, на полки некоего бакалейного магазинчика, из разряда тех, что держат выходцы из третьих стран. Магазинчик числится «почтовым отделением» и даже снабжен в этой связи порядковым номером. Самое смешное, что немецкая почта уже давно отказалась от настоящих филиалов и декларирует почтовые услуги как добавочную нагрузку к деятельности так называемого Почтового банка. Каковой – в момент своего создания, пришедшийся на рассветные часы XXI века, – казался мне лишь жанром прикладным. То есть все произошло «с точностью до наоборот». Ведь нынче, приходя под желтый козырек с почтовым рожком, всякий раз слышишь, что, дескать, ты попал в банк, который «делает одолжение», если принимает и выдает посылки и проч. Дабы соблюсти фасон, обеспечить удобство, процессы и охват страждущих, новые функции были приданы разным магазинам – от канцтоваров до газетно-журнальных: им делегировали полномочия. Но спрашивать не с кого. Народ жалуется по поводу доставки – посылки пропадают, а почте, простите, банку – хоть бы хны. Мало того, что пакет мне не передали, сославшись на то, что меня не было дома (вранье!), уведомление я обнаружил в почтовом ящике лишь на следующий день, а когда явился в указанный «филиал», бандерольки там вообще не оказалось. Хотя установленные семь дней хранения еще не прошли. Пресловутый филиал, кстати, спрятался тоже – в довольно неожиданном и глухом углу. Пришлось звонить «в компанию», предварительно добыв сервисный телефон. Который тут тщательно скрывают, дескать, такого номера для клиентов нет вовсе.

Итог мало утешил:

From: „no-reply@dhl.de“ <no-reply@dhl.de> To: „-.com“ <-> CC: Sent: Tue Mar 14, – at 7:44 am Subject: Your concern 2–8 for shipment –

Hello Havel Dutzend, Many thanks for your call. We are very sorry that you have tried in vain to collect your shipment from one of our branches. We were happy to do some research for you, but so far without any results: unfortunately, we cannot determine the current location of the shipment in our systems. Please contact the sender to initiate an investigation through the local postal company. We apologize for the inconvenience caused to you. If you have any further questions, please do not hesitate to contact us. Please use our online contact form at dhl.de/kundenservice. Best regards Your DHL Customer Service Team[13].

Рубидию я сообщил тогда:

«Как видишь, вдобавок ко всему я теперь зовусь Гавел (Хафель) Дутценд[14], что, вероятно, означает дюжину гавелян. Кстати, именно так и значилось на карточке о „недоставке“. Атаман и двенадцать разбойников в одном лице. Данную метаморфозу пробовал воспринять в виде намека, однако мои попытки действовать по принципу дюжих славянских братцев успехом не увенчались. Почтовая система не дрогнула. Будем надеяться, что посылка вернется к тебе в целости и сохранности и ты сможешь ее снова отправить, не неся при этом дополнительные расходы, убытки и проч. Извини за причиненные (не мной) неудобства».

Почта притчей стала давно, однако отчего Рябой вспомнил про Йоль, если сам однажды болтал, что его удивляют языческие пляски вокруг хвойных стволов посреди декабрьской темени? Барабанная дробь по случаю вращающегося астрономического барабана, оснащенного месячной стрелкой. По поводу рядового календарного факта, повторяющегося с рутинной регулярностью. Тривиальное событие заставляет среднестатистических немцев устраивать дикий хадж к Бранденбургским и даже пускать там слезу. Сатурналии! V-Day отдыхает. Как будто именно в данном месте, отнюдь не священном, неслыханный Новый год «явленной тайной» приходит на землю. С пометом из конфетти и шутих, которые сильно загрязняют воздух твердыми частицами. Спецназом Дедов Морозов, опоздавших на работу в сочельник. А ведь вся заслуга социума заключается лишь в том, что число разнообразных злодеяний, ошибок и глупостей, совершаемых им ежечасно в разных уголках планеты, пока не мешает этой самой планете вертеться. Отсчитывать дюжины. Но, как говорится, был бы предлог для всеобъемлющей пьянки. Тем паче День взятия Бастилии пропустили. И Хуучин Зальтай барабан крутит.

Упомянув Новый год, Рябой уже был не в состоянии замять разговор и без перехода опять натянул жилетку с узорами:

– Кстати, иногда я думаю, что Сталин все-таки или контрреволюционер, или психопат. Сам посуди. Как можно было арестовать и расстрелять человека, который организовал переезд Ленина в Россию, а потом закрыл его от вражеской пули как раз в Новый год, в первый день 1918 года по старому календарю?

– Ты на удивление хорошо информирован. Перечитал Савву Дангулова? Или фильм посмотрел, со Смоктуновским?

– Не может коммунист, рекомендующий Швейцарию, не знать о судьбе Фридриха Платтена. Да, Кавказ не Альпы. А за стеной Кавказа они все были – Красин, Кржижановский, Киров, Каменев, Калинин… И все на «к». Там с Кобой и познакомились. Слишком доверяли ему. А он никому не доверял. Но женщинам нельзя доверять в первую очередь. Особенно на «к», то есть красивым… Хочешь один совет? Вместо твоего друга-дурака Панталыкина, красавцем я бы его, кстати, не назвал, напиши о Екабе Петерсе, видном русско-латышском политике.

– О ком?

– О Вирусе Якове Христофоровиче, – разозлился Рябчиков. – Неужели ты о нем не слышал.

– Слышал. Но почему?

– У чекиста и революционера Петерса была очень интересная личная жизнь, – лихо заключил Рябой, вытянув указательный палец, загадочно щурясь одним глазом, кривясь лицом и туловищем, жуя тлеющую сигарету.

На этой фразе я перестал слушать Кудкудаха: снова он корчил то ли волка, то ли царя морского. Понял, что напишу о Кислицыне и обо всей нашей честной компании. Конечно, Петерс тоже представлял интерес. Но фигура спорная. Правильнее о Мартове черкнуть. Он все-таки не принадлежал к крылу экстремистов и в Берлине успокоение нашел. А еще интереснее сложить какую-нибудь добрую сагу о девочках. На удивление много красивых девочек водилось на родине. Как пионов у Панталыкина во дворе. Или в селе ботаническом, силлабо-тоническом, с весенним взрывом рододендронов. Хватало их и на школьной опытной станции. Зачем ехать в Швейцарию? Горшок на окно поставить? Цветов и на Майнау полно. Острове с пальмами, павлинами, орхидеями, бабочками всех размеров и красок – куда ни взглянешь. Хотя Майнау – это печаль. Это Боденское озеро, полсотни детей, самолет из Уфы и лоцман со скандинавской фамилией, сидевший, кстати, в диспетчерской города Z и, вероятно, сильно отвлекшийся на ассистентку во время службы. Наконец, это дядька моей бывшей немецкой подруги, который устроился, после самоубийства собственной жены, в ночную охрану местного парка. Тоже история. Сначала дядька руководил столовой в ГДР. Потом ветер, валивший стены, сделал его хозяином отеля в глухомани гевельской. Дядька, незашоренный коммунист, рискнул. Отель прогорел, жена дядьки наложила на себя руки. Конечно, он не мог спать ночами, а теперь бессонница оказалась для новой работы хорошим условием.

Почему-то я часто вспоминаю его рассказ, когда спускаюсь на Александерплац в метро – мимо дворника, уборщика уличного. У дворника на совке написано: «ЯЦЕК». Почти Ицык. Зачем надпись? Чтобы знали, чей совок? Догадывались – «свой человек»? Нет! Чтобы внимание обратили. Надпись сообщает нам и позволяет понять некий месседж: соблюдать чистоту в Германии помогает Польша. Интересно, что в фирме, где работает Кислицын, есть только один немец. И этот немец – уборщица. Вот и говори потом, что нашим здесь плохо живется. Все зависит от того, как развернуть.

ТРИ БУКВЫ

В детстве я долбил английский, хотя у меня немецкие корни. (Есть, кстати, и еврейские. А значит, требованиям для переезда в Дойчланд ваш покорный со всех сторон соответствовал!) Попутно монгольский выучил – потому что когда-то жил с родителями на Алтае и в Хакасии, в Бурятии и Туве. Из Тувы в Москву попал, названия похожие, кстати. В горловом пении разбираюсь прекрасно, оно покруче тирольских йодлей. Все эти несложные факты дали повод Ребекке – немецкой подруге – долго и безоглядно верить в мою исключительность. Или хотя бы подозревать во мне нечто особенное. Улицу, которая звуками бурных берлинских ночей по-своему баюкала и ее жилище, колонизировали круглосуточные турецкие бакалеи. Поначалу продавцы и владельцы почему-то принимали меня за своего. Не верили, что их языка не знаю и на Босфоре никогда не был. Или привыкли к узкой целевой, к герметичному контингенту. На вопрос о моем происхождении подруга отвечала коротко, без запинки: «Прибыл из Улан-Батора». – «Надо же. Монголай!» – громко и с почти образцовой симметрией отзывались глотки бакалейщиков. Выплескивая смешанный экстракт удивления, почтения и испуга. Перед ними стоял чувак смуглый, кареглазый, но ведь еще и скуластый, если внимательно присмотреться. И даже раскосость разглядеть нетрудно.

Когда-то в школьные времена меня спросили, какое закордонное наречие желаю я изучать. Сильно призадумался. Начнем с того, что мало-мальским немецким мог уже похвастать. И что, опять? Ахтунг, ахтунг, шнэллер, натюрлих, айн момент, дойче зольдатэн, дойче официрэн? Да ни в жисть. Пусть Рябчиков в немецкий углубляется. А мне пора было грызть дополнительные языки. Раз уж выдался один из редких случаев возможности «самому» выбрать предмет. Тем временем учитель биологии и немецкого Исаак Давыдович (у него наш Рябой в самом деле занимался и даже частным образом уроки брал) на опытной станции поставил будку с загадочной надписью «Рваный Шпасс». Объяснения странным словам не было, спросить никто не решался. С тех пор Давыдыча так и величали в народе. Шпасс казался псом. Пес, псун. А ведь «шпасс» – что-то вроде радости. Хотя в переводе «радость» суть «фройде». Почти как фамилия главного психоаналитика. Однако «шпасс» за все отвечает, остро необходим на все варианты и опции жизни. Его нужно иметь, он должен быть. «Шпасс мусс ман хабен, шпасс мусс зайн». Совершенно непереводимое слово. Расплывчатое. Шутка – тоже «шпасс». Но есть и другое слово – «шерц». Остро́та. Кайфом не назовешь. Словари уточняют: забава, потеха, удовольствие, развлечение, веселье. А рваный шпасс – это что? Прерванный коитус?

Выходец из Биробиджана Исаак Давыдович еще и на идише балакать умел. Наречии, которое, надо полагать, было подлинным мамелошн турецкоподданного Бендера. Папаши того гражданина, который стал мужем мадам Грицацуевой. Ясный перец – Остап маскировался. Что до Давыдыча, то именно ему принадлежит изречение: «Без драпировки вытанцовывается лишь исключительно редкое дело». Постепенно постиг я смысл этих слов. Тут как с рваным шпассом, даже проще. Да, мы украшаем и делим пространство, утепляем, камуфлируем и укутываем. Чаще всего – собственное отношение к действительности. Главное, чтобы складок побольше. Для такой стратегии даже научный термин придумали: тегименология, наука о покровах. Маска тоже в этом перечне. Наконец, мы притворяемся. Как объяснить, например, учительницу русского языка и литературы? Она теряла мои тетради с тщательно написанными сочинениями. Вызывала мать в школу. В дневник ставила колы по поведению. Тройки по предмету. Училка имела свой шпасс. Ведь что такое кол? Тоже тройка: слово из трех букв, которое произносишь, увидев в школьном журнале – кассилевском кондуите – цифры на раз-два-три. Скудный ассортимент цифр.

Рябчикову, кстати, приходилось не лучше, поскольку мы оба играть в слова любили. Да и нынче не против. «Вот что, Дутцев, хватит дуться, нам давно пора uns duzen[15]». «Ксантипическая реакция жены». «Der SS-Barbar wurde beerdigt in der BRD»[16]. В последнем предложении почти все гласные сочетаются. Единственные согласные буквы, которые реально выпадают, – это SS. А две русские литеры «с», повернутые друг к другу, образуют «о» посередке. Точнее – всего одну букву вместо возможных трех. Или ноль. Едва ли не круг энсо – символ первоначального лица, буддистского просветления, полной луны. «Или жест матушки-канцлерши. Она обычно так складывала пальцы на животе, – гадко потешается Кудкудах. – Разломанный бублик с дыркой от бублика. Трансформированный СОС в кириллице, одна „c“ глядит на другую».

Ох уж это мне дурацкое выражение «послать на три буквы». Что плохого в слове из трех букв? Даже корабли с ним теперь рифмуются, разные там дредноуты. И, кажется, один из президентов Украины высказывался на тему. Значит, все уже было. И текст этот тоже уже был. Но в пору описываемых здесь разговоров с Рябчиковым, Кислицыным, Панталыкиным, с Ребеккой и Непостижимкой мы жили еще по старому календарю. Так или иначе, есть много разных и хороших трехбуквенных слов. Не начальных трех из слова «сволочь». А естественных, надежных, населявших русский словарь задолго до легализации перехода к ордынскому сраму, тем более современным аббревиатурам. Муж, мяч, меч, душ, туш, лук, луг, сук, лес, бор, дуб (со златой цепью, разумеется), зуб, вол, дол, лоб, кот (один олигофрен в моем классе исписывал этим словом тетрадные страницы), рот, мяу. Сом, сон, сад, дар, дом, сыр, мир, май, мел как способ первого ненацирленного соло продолжительных учеников. Наконец, просто «три». Или Нуц, мастер Нуц, тут дело в нем. Хотя нет, Нууц, все-таки четыре… А Б-г? А дыр бул щыл? Футуризм, поэзия. А сим-сим? Телефонные арабские сказки. А ФИО, ЗИМ, ГУМ, ЦУМ, ГПУ, ЦРУ, США, ФРГ, КГБ, ДНД, ДОТ? Турандот. Dot.com. Дот можно взорвать. Лом. Против лома нет приема. Ни против Лома, ни против ломки, ни против капитана Врунгеля, ни против ЦРУ, ни против ВСУ, ни против США, ни против СМИ, ни против исламских террористов… Ни против хама – читай: Жуя, ни против БАБ, то бишь жен.

Вот Ребекка (Рябой – Ребекка, как-то они перекликаются) не переваривала, когда я в плохом, нет, просто в рабочем настроении звоню ей и что-то из своего дня рассказываю. Она, дескать, не мой дневник. Не исповедальня. Фройляйн (запрещенное ныне слово, гендерно некорректное) оставляет право считаться слабой и несчастной только за собой. А ты, дружок, будь постоянно энергичным и неумолимо остроумным. Неутомимо веселым скакуном. Скаутом. Как в те времена, когда мы только познакомились и тебе важно было завоевать меня… Я же – роза, несмотря на все суфражистское равноправие. А в тебе так или иначе течет русская кровь. «Ви роза!» – пел мсье Трике. «Рус ви или не рус?» – может спросить любой посланец Запада. Конечно, рус. А это обязывает, если ви – рус. Вирус. Не трус. Счет можно выкатить по полной. Однажды подарила мне моя немка кружку с надписью «Allways kiss me. Goodnight». Много позже – опять кружку, но уже с известным, хорошо раскрашенным поцелуем Брежнева и Хонеккера. Для преодоления гомофобии, дескать. Ну что ж, выпьем, милая! Я пока не разбил твой фаянсовый подарок. Поднимем повыше за гендерный конформизм. Непостижимку позовем, может, присоединится. Ведь ни одна из вас моей жилеткой быть не желает.

«И что ты собираешься делать? Комбинация из трех букв – это не только душ, но и век». Настойчивый голос Рябого дал понять, что разговор с его обладателем все еще не закончен. Видимо, какие-то мысли я проговаривал вслух, надеясь распрощаться на автопилоте…

«Наш век предпочитает кал, – зачем-то подумал я. – Например, в некоторых модных романах. Будоражат бизнес-сроки, лезь в овражек с головой, подсобит дефект сороки дефекации любой. Эффект „Сорокин“ подсобит. Кал, кал. Рябчиков уже пытался расшифровать. Толкований целый ворох. К – красный кумач вытеснила купля-продажа. А – альтруизм заменила алчность. Л – любознательность – ловкачи, лавочники, лихие люди… Лигархи».

– Итак, я повторяю свой вопрос: что ты собираешься делать?

– Похоже, диспут вступает в новую фазу, – прошипел я, пожалев, что не смог соблюсти нейтральный тон. – Сэр Кудкудах цитирует таксиста из «Неспящих в Сиэтле», который вез мальчика Иону к Эмпайр-стейт-билдинг. Что я собираюсь делать вообще, делать завтра, делать с кружкой или бывшей подружкой? Завтра поеду к ветеринару.

– Не поможет.

– От совиного гриппа? Догадываюсь. Напрасно полабские славяне сову в невесты определяли. Но спасибо, что напомнил, – выскочило у меня. – И за доверие. Делаю одолжение соседке, она у нас дама с собачкой.

– Что за раса?

– А тебе зачем? Легче отравить?

– Чтобы я понял ее внешность.

– Чью?

– Соседки твоей. Морды городских псин особенным образом напоминают тех, кто повязан с ними. Передают утрированную сущность своих доблестных владельцев. Вот в чем драма.

Ох уж этот мне Рябчиков, что ему ни скажи, всегда у него ответ заготовлен. На любую тему не прочь калякать.

– А может быть, не драма, а программа? Я бы сказал – драпировка. Драповое пальтецо… С намеком на след от поцелуя. На воротнике. И лепет… Нет, лепестки от цветка в петлице… И повод драпать куда глаза глядят. Лишь бы найти данный цветок. И автора поцелуя.

– Без понятия, но боюсь, что придется кивнуть, – очумело заключил Рябой, не ожидав от меня такого потока.

– Э-э? – Из моего горла донеслась протяжная гласная, как случается с немцами, не понимающими, в чем дело.

– При чем тут «э»? – Рябчикову гласная не понравилась. – Просто я должен ответить утвердительно на твой сермяжный вопрос.

– Конкретизируйте, пожалуйста.

– Примем как данность.

В этом месте наш разговор снова стал распадаться на бессвязные «переводы стрелок», «перемены пластинок» и закончился незаметно для нас самих.

ВНУТРЕННЯЯ ГЕЛЬВЕТИЯ

В урочный час острых метаний я решил внять советам Рябого, вспомнив про город, который он мне настоятельно рекомендовал. Посетил швейцарский Цюрих. Успел до вспышки вируса. Там удалось побывать в одном интересном доме. Мы сидели на тахте с местной девушкой, пробовали разные коньяки и сыры. Квартал был окрашен в палевые тона и казался очень уютным. Хотя ни паленой водки на столе, ни панельных зданий в округе. Или я их попросту не заметил. Вы спросите: при чем здесь панельные здания? Дело в том, что вечерние окна именно таких домов вызывают у меня ощущение доброты и причастности к миру. Почему-то. Это что-то старое, из фильмов и песен. Или, может быть, окна, лишенные наличников и сандриков, без какого-либо декора и даже крестовин, не бифориумы древние, но близнецы Баухауза действуют как настроечная сетка? Тест-таблица для визуальной регистрации, оценки сигналов от ламп, горящих в глубинах квартир. Нет, скорее – для проверки внутренних ощущений. Когда горят лампы, а не хаты.

Я не выкладывал эти мысли в блогах и на форумах, не кидался с ними опрометью ни в фейсбук, ни в ЖЖ. Блог – тоже город, только в сети. Хотя скорее огород. Я решил написать Рябчикову письмо. Представил себе, как он спустится со своей лестничной площадки, поздоровается с соседом, откроет почтовый ящик, обнаружив в нем швейцарский конверт:

«Ну что тебе сказать, дорогой Рябчиков, про Сахалин, Сахару и Республику Саха? Лишний раз убеждаюсь, что в большинстве случаев от системы координат и обстоятельств места проживания суть нашей суетной жизни не меняется. Везде одни и те же растры и раструбы. Астры и костры. Лишь бы мирное время. Добрался я, кстати, нормально и по желаемому адресу. Однако не без приключений: пересадка все-таки произошла (по техническим причинам). Как ты догадываешься, к подобным фокусам отношусь без восторга, поскольку сразу же вспоминаю свои давние зимние поездки на родину: число пересадок из автобуса в автобус, навязанных приснопамятной компанией „Клюфт“ за один рейс, доходило до обидно-абсурдного максимума. Единственное, что грело меня тогда, – конечный пункт и девушка у окна. Ведь ближе к стеклу всегда оказывалась какая-нибудь девушка. Не обращавшая на меня ни малейшего внимания. Молодая особа, озабоченная сумочками и мобильником – Джобс в ту пору лишь вынашивал идею айфона.

Что ж она там такое химичила? Строчила эсэмэски? Казалось, бесцельно смотрела на аппарат и временами щелкала по кнопочкам накрашенным ноготком. Тип городской бездельницы. Впрочем, зря я так сурово. Она попросту новый ридикюль купила и теперь осуществляла инвентаризацию барахла: содержимое вытряхнула, перекладывала вещи. Заодно заглядывала в гаджет. Потом подправляла марафет, дабы лишний разок подкраситься-подштукатуриться. Убедиться, что хороша. Остается открытым вечный вопрос: зачем все женщины так любят сумочки и почему женская сумочка постоянно забита всякой всячиной? Меньше чем за полчаса до прибытия девушка успевала достать какую-то снедь, начинала что-то усиленно грызть. Количество извилин в голове прямо пропорционально длине каблука или в пункте назначения ее не покормят? Или помада у нее несмываемая? А вдруг, если неуклюже перефразировать (парафразировать) Бродского, чем каблук длиннее и тоньше – тем толще мысль и короче извилина?

Я ловил себя на том, что бесшумно – внутренне – по-сексистски хамил ей. Вот живете вы по-прежнему здесь (молодца! Мне не удалось), предполагаете себя искушенными до невозможности (ведь все теперь разрешено, обо всем написано или пишется), проинформированными, врубаетесь во все события. Ой ли? Ухом, рылом? Правило „здули“ знаете? А третий закон Апсуна? И не надо. А принцип БРИ? Нет, не брэ – мужского исподнего или „дезабилья“ древних народов. И не амбре. И не мягкого французского сыра. Шифр. Всего три буквы. Как три карты. Итак, БРИ – „Боевая раскраска индейца“ – на Западе практикуется только проститутками и трансвеститами. Ась, что вы говорите? Ну да, разумеется, в западных правилах вы избирательны. Понимаю, что рефлекс „прихорашиваться“ весьма нужный, особенно после шестидесяти. Шутка. Но после шестьдесят восьмого года сохранился не везде. Да и перебарщивать зачем, если естественная красота так и просится на языки и полотна?

Пока я об этом думал, один из пассажиров складывал руки на затылке. Комбинация его пальцев напоминала закусывание губы. Даже не дулю. В окне появлялась отдельно стоящая большая и красивая церковь. Псевдоготика эпохи эклектики. Последний форпост католицизма на „восточной дороге“? Короткая остановка. Автобус покидали двое парней. Вокруг костела никаких жилых зданий, тем более интересных построек. Лишь вдалеке маленькие домишки, рассыпанные на приличном расстоянии друг от друга. Врозь. Наконец возникали лес, речка. Не в пример стодорянским лесам. А до речки пейзаж почти не менялся.

Нынче пейзаж другой. Мы пересекли недоброй памяти Боденское озеро и въехали в Констанц в виде этакой метаболы – бус на паромчике. Oppidum Lindenhof, то бишь Цюрих, обрадовал хорошей погодой (не в пример хмарному Констанцу). Ты не поверишь, Рябой, но обязан угадать, ЧТО мне в первую очередь бросилось в объятия, попалось на глаза. (Не считая вокзала, напоминающего о Вл. Ильиче и отчасти Вяч. Михалыче: экспресс с наркоминделом заплыл в 40-м г. в берлинский дебаркадер на Асканишерплац, спроектированный в свое время в похожем стиле.) Подсказываю. Мемориальная доска! Спросишь, чья, кому? Джойсу? Отнюдь. Поэтической чете из Латвии – Райнису и Аспазии, его супруге. Пожалуй, Плейшнера не зря водили за нос в Прибалтике. Сходство со штирлицевской Ригой имеется, хотя в целом этот город другой. А оперный театр странным образом напоминает львовский.

Побывал я на одном „аперо“, хотя антипасти в качестве фингерфуда меня напрягли. Негигиенично, опасно. Особенно в наше тревожно-рубежное время. Пофотографировал в буколически-пасторальных окрестностях моего пристанища, а также в вечернем нутре этого города, приятного во всех отношениях, кроме цен. Выделенный мне в распоряжение экскурсовод халтурила, причем настолько по-ученически, что об этом лучше умолчать. Как говорят прожженные музыкальные критики: если народ не вызывает на бис и не хвалит услышанное, значит, артистам нужно искать другую работу. Хотя, наверное, можно сделать поправку на церемонных гельветов, а также определенную флегматичность, которую местные жители подозревают в самих себе. Ведь взрывов здесь не бывает. Разве что кто-то по неосторожности забудет банку сгущенки в кипящей воде кастрюли…

Что до коров и цапель, полюбовался я и на них. На праздно шатающихся буренок и прочую ерундень. Принял парад, когда они друг за дружкой отправлялись в стойло. Недоставало только пастуха-дирижера Кости Потехина. Шоколада отведал, бесплатную экскурсоводшу на четырнадцать франков выгулял (лирическая часть получилась бессмысленно-бенгальской, этот легкий дежурный флирт не был нужен ни ей, ни мне). Что еще? Витражи тов., нет, мсье Шагала в их красно-сине-зелено-желто-синей палитре созерцал (ни сотрудница кирхи, ни сопровождавшая меня особа не смогли мне объяснить выбор цветовой последовательности). В троллейбусах снова поездил. Есть там такие. Даже бывший перевалочный остров (полуостров?) наркодилеров и их клиентуры транзитно пересек. Last but not least (как в песне) испортилась погода. Ветер, холод и дождь. Местами снег. Думал открыть банковский счет, но преодолел искушение. Да и кто бы открыл его мне, г-ну Перекатипольскому. Очень скоро вернусь. Тем более что меня ждут. Кто ждет? Взрыв внимания. Или хотя бы новые вести. Ведь вышеперечисленная органика хороша, и огромная душераздирающая полынья посреди города допустима, но…»

Досочинив это письмо, я понял, что вру и ерошусь. Храбрюсь, хорохорюсь. Ершусь, в конце концов. Никто сабжа не ждет. Или ждут не те. Не те, в ком я видел свет и обещание. И Рябчиков мне не помощник. Ребекка упорхнула. Непостижимая особа призывает бороться с демонами. Переспрашиваю: с демонами или доминами? С демонами, говорит. Уточняю: с какими? Отвечает односложно. Дескать, сам знать должен. Мол, мое стремление навязываться – одно из демонических проявлений. Да уж, насильно мил не будешь. Дело далеко зашло. Если она не хочет думать обо мне, если само упоминание моего имени выводит Дженнифер из себя… Говорит, не давал ей информации, которую она искала. Деньгами снабжал, а информацию попридерживал. Сознательно закрылся, блокировал каналы. Оправдывался незнанием, веником прикидывался. Тем самым выбивал пьедестал из-под собственных ног. У нас же обмен – от меня информация, от нее энергетика. В итоге получаю патогенную энергию. Разрушительную. Или вообще никакую. Что мне барышне ответить (о себе не говорю)? Я сошлюсь на сильный ветер и, пожалуй, закурю[17]. Да, глаза слезятся. Склера течет. Но пенять на ветер – все равно что на вирус. Сказать, что не закрывался? Пояснила бы сперва, как это – «закрыться». Я же не клуб. Говорил, что несведущ, только когда испытывал неловкость и растерянность. Или не сообразив, какая информация требуется. Не верит. А ведь инфа от меня шла, ёлы-зелёлы! Однако, оказывается, только запутывая сложноподчиненными предложениями, растеканием по древу. Недостижимка полагает, что, ведя беседы, я говорил ни о чем, воровал время. Преследуя хитрые и хищные цели манипуляции. Если посвящал ее во что бы то ни было, то руководствуясь методами каббалистическими, будто общаясь с врагом. Дабы отвратить, посеять раздражение и неприязнь. В итоге любой материал принимался в штыки. Как ненужный input. А если задуматься на тему проявленной заботы? Тоже мимо. Ведь, оказывается, тайная корысть в заботе той. Всего лишь пытался привязать к себе, держать в поле зрения, с видами на дальнейший шантаж. Я вспомнил вопрос Рябчикова, заемный, из фильма: «И что ты собираешься делать?» Хочется схватиться за голову, крикнуть: «Какой ужас, рятуйте, помогите, люди добрые!» Я ведь всей душой, по любви, без мошенничества, без вредного умысла. Где искать ответы, у каких типировщиков и эзотериков, ортодоксов и харизматов, крестознавцев и родноверов? Неужели так плох? Да, ты плох, говорит, пляши от этой печки, человек изначально плох! Мысль христианская. Но христиан порицает и отрицает, тыча для острастки даже в версии американских конспирологов (ею, впрочем, не чествуемых). Не отсылает разве что к забытым идеям Зузенко А.М., моряка и литератора.

Дженнифер беспокоится, что все по-старому между нами. Якобы ничто к лучшему не меняется. Круче гор могут быть только горы, ловчее гордыни и вампиризма – расставание. Хочется крикнуть: позвольте, какой вампиризм, какая гордыня? Когда даже адреналин не нужен. Вместе с адреналином вырабатывается чувство вины. И желчь. Свербит вопрос: в чем же я все-таки провинился? Предъявите мне счет за эгоцентризм, за лень. Упрекните в занудстве. Ах, если бы лишь в этом и заключалась вся трудность! Ведь знает прекрасно, что я был счастлив пуститься ради нее на любые авантюры, просторы, возможные и невозможные, лишь бы в масть. Я ездил по ее просьбе в пресловутый стодорянский лес, где неожиданно пропала ее кузина. Родственница в итоге нашлась, можно было и не ехать. Поскольку искали не только мы, но параллельно с нами – по всем законам жанра. При помощи радаров, фотороботов, фонарей и собак. Увы, Непостижимка не верила полицейским, волновалась, не могла ждать. «Сокрушаться бессмысленно, нужно действовать», – сказал я тогда себе. Любишь, чувак? Так будь любезен и готов отправиться в самую стремную волость, в дрянную даль и погоду, забив на остальные дела.

Едва ли забуду, как она по ночам навещала меня в редакции, подгадав под мое дежурство. Устроилась в том же здании уборщицей, мыла кондитерскую. Приходила уставшая, просила воды и кофе. Медленно поднимала глаза, медленно прикасалась к губам. Потом что-то изменилось, исчезло. Знать бы, как и что именно. Она перестала меня слышать – таким макаром объяснялся ею печальный факт пропажи тяги, без экскурсов в тонкости. Я предпочел смириться, просил руки. Но Алина сжалиться не желает. Успела даже сходить налево: «Я предала. Зачем такая тебе? Не можешь признать, что бывает хорошо без твоего участия?»

Славные вопросики, славная участь, славное море для бегства. Вот только где омулевая бочка и баргузин? Чего же скромный соискатель в этой, мать ее, эксцентрике недотумкал? Ни гранит не перегрызть, ни Алину измором не взять. По́шло повторять дигитальный язык, но что-то пошло не так. Недостижимка не пускает в свою жизнь, не приручается, лишь позволяет присесть на краешек, чуть-чуть заглянуть за кайму. Не до и почти. Одна снежинка еще не жинка. Замечаю синие цвета и фиолетовые, и металлический, и даже стеклянный. Хотя что такое стеклянный цвет? Бывает цвет бутылочного стекла. Черные птицы – дочери мельника – клюют из алюминиевых мисок, не останавливаясь перед препонами. Смысловой законченностью не пахнет. Я уповал на дримтимность и легитимность, а получилась полная нихренастика.

Какие будут предложения, друзья мои? Отправиться домой – самая простая опция. И, наверное, наилучшая. Но как правильно прийти домой? И где он, этот дом? На поверку дом – чаще всего – в транспорте. В новых икарусных маршрутах детства, в омнибусах междугородних, в мнящихся и немнущихся парусах над Боденским озером, в трамвае, который опаздывает, отменен по причине ремонта трассы или в котором засыпаешь в ночи, после встречи с товарищем. Презреть ночной транспорт! Дополнительный вариант – полазить по городу. Опять же в нагрузку. В Берлине птицы поют уже с трех. Не бойтесь подслушать этих птиц. Потренируйте слух, определив, что за ноты и пассажи бытуют в птичьем народе. Планов на то, что горячо любимые двуногие пригласят на огонек, чур, не строить. Плюньте на планы. И давайте не придираться к пернатым, они не разбудят бывших партнерш. Позволим минутам, проведенным нами вне стен квартиры, простираться до первых деток, которых отправят в школу к восьми. В стираных костюмчиках. Не знаю, когда начиналось утро для Вертинского, в котором часу он возвращался из кабаков. Не почудились ли дети Александру Николаевичу, когда он шел сонным бульваром? Судя по песне «Желтый ангел», думаю, что почудились. Какие милые у нас? Каникулы? Карантины? По хуучин-зальтаевскому календарю. Не пугайтесь, не торопитесь прочь. Дядя не кусается и не маньячит. Погуляем, дойдем, например, до Литературного дома на птичьей улице. Здесь мало друзей из Сирии. Но в прошлом выступали и Сирин (Набоков), и Блох (не Блок), и Нуссимбаум, этот добровольный гибрид, зачарованный перебежчик из иудаизма в мусульманство. Сам дом принадлежал господину Хильдебрандту, штурману-лоцману немецкой полярной экспедиции. Поначалу не знавшему, как вернуться в родные города и леса. Штурманом был достигнут высокий, семьдесят четвертый градус северной широты и шестой долготы западной. Западня оказалась долгой. Двупиковые скалы навевали тупиковые решения. Зато пространство безвирусное. Нам до 74-го градуса далеко, остаться бы при тридцати шести и шести. Однако мы можем махнуть в какой-нибудь близлежащий гроппиусовский Дессау и совершить там пеший переход к Корнгаузу, ресторану на берегу Эльбы. Однажды я зачем-то учинил это, стартовав у мраморного бюста Вильгельма Мюллера и уже в сумерках упершись в праздничный спуск к реке, темной аллеей к брезжащим вдали террасам. Шел и думал: чтобы сделать хорошую скульптуру из мрамора, по нему очень долго и сильно бьют.

Вопрос лишь в том, кто выбился в Пигмалионы.

Лиса и какаду

И всякий наперебой тужился высказать, вытрясти наружу ее томящий смысл.

Борис Житков

– У тебя их было так много, неужели не мог остановиться ни на одной? – прозвучал робкий вопрос. Ответ хрипел, как старая пластинка: «Они не любят, когда неожиданно останавливаешься».

– То есть?

– Ты дурак, да? Ах, пофиг. Все равно фастфуд. Переходящий в фэйд-аут.

– Фастфуд?

– Как ни крути и как ни старайся… – Хрипота на мгновение замолчала. – Вот и здесь, взгляни. Почти еда. Если смешать немецкий с английским. Дешево и сердито, быстро, иногда вкусно, иногда нет, иногда из кувшина, иногда размазано по тарелке, но создает иллюзию насыщения. Червячка заморить можно.

Этот разговор Ким Кислицын, сорокадвухлетний сотрудник одной берлинской фирмы, человек чудаковатый и брезгливый, совсем не похожий на клерка, услышал в четверг в новом бистро, открывшемся неподалеку от места службы. Только что накрапывал дождь и стал неожиданной веселой отсылкой к известному присловью: диалог как реализация несбыточного обещания. «Русский язык, знакомая речь, – подумал Ким. – Но ведь русская речь уже давно никого не удивляет в этом городе. И вообще, что может быть особенного во встрече двух вахлаков? Чья жизнь, как сказал поэт, полна варначества. Увидеться они всегда могут». Собеседников Ким рассмотреть не успел, а исходя из тона разговора решил, что его внимания парочка не заслуживает.

Фирму, в которой работал Кислицын, русские и организовали. Находилась она по адресу, не поддававшемуся переводу, если не считать номера дома. Разве что переводу в другое здание. Для русского уха название улицы звучало как «Аспидная» и «Исподняя» одновременно. Клиентам из России приходилось ломать язык, рассматривая табличку возле автоматических решетчатых ворот, преграждавших доступ во двор. «Не пытайтесь прочесть, тем более понять начертанное здесь», – упражнялся в красноречии Кислицын, когда ему поручалось встречать важных гостей и сопровождать их в экскурсиях по городу. Обычно перед этими воротами, как и сейчас за окном общепита, копошились чайки, воробьи и голуби в поисках корма, потрескивая, шумели сороки. Кислицын бросил взгляд на ломтики хлеба на столе. «Люблю отрезать хлеб, держа на весу буханку» – фраза, гордо сказанная Осоцким, главным хипстером из числа сослуживцев, на какой-то тусне. Ким тогда изрядно выпил, но удивился и самой фразе, и странной привычке: «Опасно же!» Ответ Осоцкого был неожиданным: «Во-первых, насмотрелся в старых производственных фильмах. Вообразите. Во-вторых, когда делишься краюхой, прислонив ситный к груди или животу, есть в этом что-то коренное».

Ким снова взглянул на ломтики и ловко спрятал один из них себе в карман. Причуд у Кислицына было достаточно. Окружающие прозревали в нем черты аутиста. Приглядевшись, допускали, что это обман зрения, что перед ними аутист несостоявшийся. Однако посторонних настораживало периодическое «присутствие отсутствия», пугал и непредсказуемый разброс мыслей. Не понимали, как расценить и расшифровать этот внутренний ритм. Люди, знавшие Кима ближе, свыклись, не ища подвоха и, как говорится, сборочной документации. Кислицын часто погружался в себя, редко выныривал. Следить за нитью разговора, тем более не терять ее стоило ему видимых усилий.

А между тем беседа за соседним столиком приняла особенно жаркий характер, видимо, кто-то из собеседников оказался слишком запальчив. До Кислицына донеслось:

– Был дурацкий день рождения. – Это сообщил хрипевший и сразу же сделал паузу, слегка поперхнувшись пивом. Чуть погодя дополнил свой месседж: – Да, совершенно волшебный день рождения был, безобразный до высших мер. Начали, понимаешь, друг друга пихать, пинать, щипать. Скандалили. Несмотря на закуски, торт «Наполеон» и одноименный коньяк. Но раньше это как-то снималось сексом. Я бросил ей рюмку, бутерброд с горбушей. Переступил. Я не стал встречать с ней Новый год. – Хрипевший опять поперхнулся.

Любопытство наконец взяло верх над брезгливостью, и Кислицын обернулся. За столом у окна сидели два неопрятных субъекта. Хрипел обрюзгший, щедровитый мужик в потертом двубортном пиджаке, показавшемся Кислицыну громоздким. Экипировка другого – вислоусого, с двух-трехдневной щетиной – описанию не поддавалась.

– Ты же говорил про день рождения? – спросил вислоусый.

Щедровитый поморщился, дополнив гримасу характерным жестом всезнайки, которому задали глупый вопрос.

– Неважно. Зачем вообще праздновать дни рождения? Пусть этим занимаются дети. Точнее – пущай родители устраивают для своих деток, пока чадам самим нечего праздновать. Кроме плохой успеваемости.

«Алтернуз, – подумал Кислицын, – старый нос». Это словечко Ким слышал не раз от знакомых евреев.

– И кто она? – Вислоусому требовались пояснения.

– Жена одного моего однокурсника. Бегал за ней. В итоге венчались.

– Кто? – Вислоусый не мог успокоиться.

– Они, конечно, – со значением произнес щедровитый, помолчал и веско добавил: – А у меня появилась новая баба. И пошел я с ней в театр. Опаздывали, но успели. После спектакля говорю: «Дорогая, как ты смотришь на то, чтобы нам пройтись по центру города?» Телка соглашается. Заглянули в модный отельчик. Заказали коктейли Джеймса Бонда. И затеял я фотосессию. Натюрморт с бокалом. В ту же ночь в пять утра выставляю в фейсбук наши фото.

– И что дальше?

– Жена однокурсника вернулась из ревности, мы помирились и стали жить у нее.

– Круть!

– Круть? Ты главного не понимаешь. Все достижения народного хозяйства похерены с той, которая не нужна!

Щедровитый пропел на мотив из «Веселых ребят»: «А я колечком покалечен» – и стал массировать свой висок. Мысленно сосредоточился и его собеседник, то ли не желая длить дискуссию, то ли не найдя нужных слов для ее продолжения. Оба уставились в мобильные телефоны. Продолжался лишь звон посуды и мартовский птичий гвалт за окном.

«Суждения, интересные чрезвычайно», – отметил для себя Кислицын. Он вспомнил о своей экс, в очередной раз споткнувшись на эмоции крамольно дешевой: после того как благоверная – «кукла с пуговичными глазами» – ушла, жить стало чуть-чуть спокойнее. Хотя злопыхатели утверждали, что, по сути, он сам, Ким, был выброшен прочь, навроде плюшевого медведя, которому оторвали уши. Ведь принцесса не просто ушла, но ушла к другому. Ушлая очень. А что выгадала? С новым хахалем не осталась, в итоге все равно одна. Точь-в-точь супруга приятеля – пианиста Игоря Панталыкина. «Раньше прохлаждалась, трудясь только на кухне, терлась по камбузу, детей не рожала. Теперь стала подрабатывать бебиситершей, нянечкой. Так мне пишут из России», – иной раз скрежетал Игорь. «С носом она сидит, а не с детьми», – комментировал еще один дружбан – Павел Дутцев, журналист и музыкальный критик. Панталыкин только зубоскалил и подмигивал: «Зато не унывает. Каждый вечер на форуме дает советы для женщин, как научиться самостоятельности». «Она не живет с ним больше, но благодаря этому адюльтеру освободилась от меня, разорвала круг», – мрачно рефлексировал Кислицын, перебирая в уме собственные подробности, предшествовавшие разрыву.

В женский день Ким послал бывшей открытку по мессенджеру. В числе отправлений прочим адресатам. «Общим потоком». Открытка была черно-белой. Ответ пришел быстро:

«Сколько яда в тебе. Открытка совсем черная. Дерьмо ты!» «КК – du, Kakadu, какаду», – непроизвольно перевел Кислицын на язык немецких младенцев. В очередной раз отметив, что с инициалами ему не повезло.

В свое время Ким не догадался сделать дубликаты ключей от четырех замков, врезанных в дверное трио, что вело к старому жилищу. Хотя он по-прежнему числился ответственным квартиросъемщиком. Впрочем, ему хватило бы и двух железных «сезамов-кунжутов», отпиравших парадный подъезд и вход со двора на лестничную. Способов пробраться к почтовому ящику было не слишком много, но в очередной раз поджидать соседей или тревожить их звонком в домофон совсем не хотелось.

Под вечер, когда все приличные букеты исчезли, Ким все же решился купить цветы. Дабы воспользоваться собственным методом из почти легендарных времен ухаживаний и мелкого гусарства. На сей раз подфартило, на глаза попались почти удобоваримые розы. Может быть, и не самые эффективные, но вполне подходящие для создания эффекта ассамбляжа на металлической коробке, в которую даже конверты формата С4 помещались с трудом: письмоносцы оставляли такую почту снаружи. Действия, дававшие возможность приступить к процедуре декорирования ящика, уже и так имитировавшего что-то вроде плетеной корзинки, Ким совершил без долгих размышлений. Расхрабрившись и одновременно пугаясь собственной отваги, возникшей от категорического нежелания ломать голову в поисках нового сим-сима, он молниеносно справился с задачей. Хотя еще час назад миссия казалась муторной и едва выполнимой. Дверь в подъезд поддалась плечу, дверь на лестничную открыл бывший сосед. След от света в квартире, пробивавшийся через глазок (на окна Ким не смотрел), подвúг Кислицына на еще один подвиг. Он поскребся. Тишина. Постучал. Никто не ответил. Прислушался. Никаких шагов, звуков и шевелений.

«Нет так нет», – размышлял Ким. Довольный тем, что ему удалось осуществить хотя бы программу-минимум, по дороге от бывшего жилища к нынешнему он почему-то стал думать о борще, решив сварить его на ночь глядя. Рецепт Кислицын когда-то подсмотрел у супруги. Так запоминались любимые стихи, их не требовалось заучивать наизусть.

Уже у самого дома Ким внезапно услышал странное тявканье. Удивляли и звук, и час, слишком поздний для выгула собак, помноженный на тот факт, что у окрестных жильцов четвероногие питомцы не водились. Посмотрев по сторонам, Кислицын увидал лису, стоявшую в двух прыжках от него. Ким тихо поздоровался на родном наречии: «Привет, Патрикеевна!» Кума по-русски не понимала, умолкла. Она выждала полминуты и почапала за угол.

Этой историей встречи с лесными жительницами не ограничились. Следующая произошла пару деньков спустя благодаря ночной болтовне по смартфону. В темное время суток, как правило в первом часу, старинный друг Павла Дутцева с веселыми именем и фамилией Радий Рябчиков и тучей прозвищ, среди которых выделялись два – Кудкудах и Рябой, имел необъяснимую привычку звонить Киму. Проделывал Рябчиков данный маневр безмятежно, под тем или иным незатейливым предлогом, но чаще всего ссылаясь на розыски Павла, дескать, тот мог в гостях у Кислицына задержаться. Скайпа, который Радий облюбовал, у Кима не было, как не было и скоростного интернета. Однако Кудкудах, вооруженный до зубов современными средствами связи, упорно, с повторами, пробивался через все возможные мессенджеры на мобильник. Рябчиковские звонки вызывали в Кислицыне цепную реакцию особого свойства. Обычно он их игнорировал. Потом сбрасывал. Наконец, чертыхаясь и все же повинуясь условному этикету (а вдруг что стряслось?), выходил из дома и «заступал на караульный пост» у входа в кафе – в квартире прием был плохой, делавший общение по мессенджеру почти бесполезным, а здесь доступ к китайскому кудеснику Вай Фаю наличествовал даже ночью.

Летом такая милосердная щепетильность удавалась легко, в марте нужно было что-то набрасывать на плечи. Рябчиков, бывший учитель химии и ОБЖ (недаром Радий!), обладавший неоспоримой способностью заворожить слушателя, радовался «свободным ушам» и никогда не заканчивал разговор сразу. Так и с Кимом его треп длился и длился… Одна тема могла с легкостью сменять другую. И сменяла бы до зари. На сей раз Кислицын успел насчитать пять лис, пробежавших мимо него за то время, пока Рябой что-то заливисто врал в трубку. Сознание задержалось на двух цитатах, которыми Радий козырнул: гетевском утверждении, дескать, «Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan»[18], и ницшевском возражении «Das Ewig-Weibliche zieht uns hinab»[19]. Плюс пара беспомощных тирад про политику. Мол, голоса и манера говорить у Путина и Медведева совпадают. Как совпадают они у Шредера и Штайнмайера. И, наконец, еще одна пышная фраза, воспроизвести которую было трудно. Что-то вроде «Gemeinwohlökonomie orientiert sich nicht auf Profit und Wachstum, sondern auf Nachhaltigkeit und Solidarität»[20].

Глядя на мартовскую улицу под болтовню Кудкудаха, Ким думал о своем. «Проняло меня. Борщ ночью затеял. Суп зимний».

«Nachhaltigkeit und Solidarität», – шуршало из трубки.

«Нет, все-таки зима – это гнет. Гнет она свое, какой бы ни была мягкой».

«…Кеit und …tät». – Трубка не останавливалась.

«Минимум три месяца „осадного положения“. Но если снег выпал – считай, повезло.

Подарок. Снег компенсирует сезонную темноту».

«Nachhaltigkeit». – Трубка исходила слюной.

«А так – вечный ноябрь. Вот среднерусская полоса – другое дело. Пусть не морской курорт, по крайней мере снег есть, когда он нужен. Или везде теперь лажа с климатом?» – молча думал Кислицын.

Вежливое молчание Кима, способного разве что иногда поддакнуть, раньше или позже рождало в Рябчикове неловкость, тревогу и мысль о необходимости распрощаться. Рябой любил солировать, обожал он и долгие филиппики, но монументально-тотальным монологом удовлетвориться не мог. Монолог смущал Радия, пассивность собеседника самым лучшим образом сворачивала разговор, превращала молоко в творог. В результате Кудкудах брал под козырек, чтобы не подавиться собственными козырями.

Возвращаясь с крылечка кафе, Кислицын опять увидел лису. Рыжая семенила через улицу с другой стороны, по диагонали, причем в направлении встречном, Кима с ней разделяла лишь маленькая строительная площадка, появившаяся недавно вдоль бордюра.

«Теперь нам, зверюга, не миновать друг друга», – сам себе сказал он. И впрямь, едва Кислицын обогнул заборчик, как из-под заграждения вылезла Патрикеевна. Обнаружив Кима, зверюга не убежала, но слегка замешкалась. Память Кислицына отрезонировала стихами, застрявшими в голове еще в первых классах школы: «Деревенский старожил сад колхозный сторожил… А кругом леса (какие, гевельские?), леса, видит дед, бежит лиса». С соседом по парте они потом и сами сочиняли нечто подобное. На непонятных уроках физики или других, если было особенно скучно. «Ехал чукча на мопеде продавать своих медведей, позже ехал на дрезине продавать моржей в корзине… А может, он лис? Слово из трех букв», – все больше впечатлялся Кислицын, вспомнив умничанье Дутцева на тему русского мата и ворчанье Панталыкина о родах немецких существительных да спорах вокруг гендерной корректности в словоупотреблении. «Именно лис у немцев – титульно-родовое обозначение этого зверя. Перепутал меня с маленьким принцем. А может, это дворник… А может, ты змей?» Последняя «догадка» возникла не из историй об оборотнях, но по мотивам рассказов Дутцева о школьном пранкерстве. Такой вопрос прозвучал на том конце провода, когда пятиклассник Павел позвонил куда-то, представившись червяком.

Как поманить кота – понятно. Как позвать цыпленка – тоже. Осведомленность по поводу клички четверолапого и зачастую мохнатого друга сильно улучшает ситуацию общения с собакой. Но на какой пароль реагируют лисы? Ким решил языком пощелкать. Очевидно, лисице понравился этот звук или в нем почудилось что-то знакомое. Она села на тротуаре в десяти метрах от Кима. Тот порылся в карманах куртки. В необъятных резервуарах верхней одежды что тридцать лет назад, что сейчас можно было обнаружить всякий мусор, от хрестоматийных гвоздей до сакраментальных калорий, остатки провизии, использовавшейся для прокорма крякв, вяхирей, лысок и прочей городской птицы. Но, как назло, пальцы не нащупали ничего съестного.

«Ни одной крошки», – констатировал Кислицын и стал привычно кромсать хлеб. Из оцепенения флешбэков его вывела молодая официантка, громко рассчитывавшаяся со щедровитым и вислоусым. Оба расплатились и ушли из бистро.

– Еще что-нибудь заказывать будете? – обратилась она к Киму на ломаном немецком.

– Для начала ответьте, говорите ли вы по-русски, – задиристо сморозил Ким, даже не посмотрев на девушку.

– И вы догадались, – вздохнула официантка.

– Именно потому, что в названии вашего заведения я не обнаружил ни одного намека.

– Намека на что? На кухню или на мой акцент? Кухня у нас интернациональная. А повара из столиц Эстонии и Узбекистана, – скороговоркой выпалила девушка тоже с легким вызовом, будто более экзотические места, чем Таллин и Ташкент, придумать трудно.

– А, ну да, как же, как же… Вы слышали их разговор? – путано и слегка рассеянно пробормотал Кислицын. Задора хватило ненадолго.

– Простите, чей?

– Да гостей этих, которых вы только что обслуживали.

– Так они не впервые у нас. Постоянно личную жизнь обсуждают. Бушуют. И попробуй пойми, что было на самом деле. Кто-то там у них все время уходит из ревности, кто-то возвращается к кому-то.

– Подозреваю, что жен и подруг они в Германию привозят на буксире. Но можно ли понять, не выслушав вторую сторону? Вид у них потрепанный.

– И потерянный. Говорят по-русски, а на наших совсем не похожи, больше на местных оборванцев, – пожала плечами кельнерша, протирая столик.

«И не стало ли бы это просто легковесным сопоставлением двух субъективных позиций. Фрагменты, фрагменты. Все вертится вокруг личных отношений. Всех треплет жизнь. Вот только новая не начинается ни благодаря новым стенам, ни с нового адреса», – подумал Кислицын и медленно поднял глаза на девушку, однако вслух произнес с интонацией церемонно-нейтральной, бесстрастной, будто едва проснувшись:

– Вы, наверное, привыкли к хипстерам. Кстати, знаете, на кого похожи вы? На лису, которую я часто вижу у подъезда моего дома.

– Так, может быть, я и есть та самая лиса, – быстро ввернула девушка без тени игривости и удалилась.

«И никакого намека на флирт. А ведь я ее где-то видел… Кто еще отличался такой соловой мастью?» Кислицын опять впал в задумчивость.

Дети актера Вернера Римана были рыжими, как эта официантка, Риман брал их с собой на репетиции. Обычно сорванцы крутились в театральном кафе. «Ну и где твои огнетушители?» – весело и грозно возглашала жена Бертольта Брехта, несокрушимая Хелена Вайгель, раскатистым и властным басом, придумав, как казалось, наиболее оригинальный эпитет. В это время на сцене нервничал сам творец «Трехгрошовой».

«Где Вайгель? Где же Вайгель? Мы начинаем репетировать», – повторял он узким голосом, чуть-чуть в нос, с тревожно-прихотливой нотой и повышенным «р», косясь на вооружившихся фотоаппаратами зрителей, допущенных на последний, генеральный прогон.

Студенты актерской школы отмалчивались в верхнем ярусе.

В паузе мэтр приветствовал галерку неизменным «И что вы увидели? Вы же были и вчера, и сегодня».

Студенты топтались с ноги на ногу, потупясь, сконфуженно смотрели куда-то вбок, вопрос казался опасным, да и никто не решался вступать в разговор с Брехтом.

«Если вам трудно рассказать, можете написать мне. Читать я умею», – резюмировал он, и это звучало вполне серьезно.

Круглая эмблема театра «Берлинский ансамбль» в то время вращалась против часовой стрелки. После ее водружения на крышу здания в качестве флюгера. Шутники это заметили и ехидно острили, что Бертольт гребет в обратном направлении. Техническую неувязку исправили скоро.

Про Брехта часто рассказывал, страстями по нему делился Кислицын-старший. Профессор-хирург. Уважаемый всеми Ки Бо, Борис Борисыч, в далекую докризисную эпоху объехавший полсвета. С короткими перерывами – во время отдыха от командировок – ставший отцом четырех детей, трех девочек, и много позже умудрившийся произвести на свет Кима: когда парень родился, Ки Бо стукнуло сорок. Рассказы случались и менторские. Например, об ответственности. Любил батя талдычить про обжиг горшков, всякий раз возвращаясь к истории о том, как мать обнаружила трудоголика в муже.

«Ты понимаешь, я окончил мединститут и поначалу ни о чем не задумывался. Поехал по распределению. Но быстро понял, что звать на помощь некого, не у кого даже спросить. Вишневского сюда не пригласят, в этой провинции есть только я и еще пара коллег. На всю округу мы одни, мы генерала Вишневского заменяем. И я верил своим рукам. Я сутками пропадал в ординаторской, это стало не работой, а жизнью. Вот только жить нам нужно вечно. Потому что в нас верят пациенты. Иногда. Не верят лишь жены. Твоя мама пришла разводиться… А потом был Восточный Берлин… Встречаю как-то в лифте пожилую соседку. Говорю: я ваш новый доктор. А где же прежний? Умер. Да что вы! Умер… отчего, почему… он же врач!»

В охотку делился отец воспоминаниями о полетах в Индонезию. Через Бомбей. Местные селяне, которых отправляли за покупками и обратно, впервые видели самолет, думали, это поезд такой. Когда он поднимался в воздух, начинали кричать. Для успокоения им давали то, чем они после еды обычно зубы чистили, какие-то ириски или ледяшки. Чуть-чуть пожевав, они их выплевывали прямо на пол. Но это еще чепуха по сравнению с путаницей в отправлении естественных потребностей. Унитаз принимали за раковину.

Точнее – наоборот.

Из дождевых лесов Индонезии Ки Бо привез какаду. В один безрассудный день мать решила отдать какаду в школьный красный уголок, где какой-то недоброй зимой он благополучно замерз. Сам Ким родился в ГДР, во время очередного периода работы отца в Восточном Берлине. Отец и потом сюда возвращался – в рамках длительных командировок. На рубеже девяностых именно это обстоятельство позволило Ки Бо каким-то образом остаться здесь, а молодому Кислицыну получить немецкое гражданство. Хотя Германия не Америка, она далеко не всегда признает своими тех, кто вылупился в местном скворечнике или вил временное гнездо.

«А вас как сюда занесло, судари? Какими судьбами», – подтрунивал Ки Бо над друзьями сына, хотя знал подробности. Панталыкину помогла учеба, Дутцеву достались предки из числа то ли остзейских баронов, то ли первых жителей Екатеринштадта – поволжско-алтайских крестьянских немцев. Павел не уставал твердить, что Германия – это наибольшие дань и даль, на которые можно было решиться. Дань корням, собственному происхождению. Даль, без подтекста, – чисто географическая. Игорь же болтал, что после официального развода с женой, оставшейся в России (в Германию он приехал один), не прочь очутиться в более экзотических странах. Да только бирюковатость бобыля и отсутствие авантюризма не позволяют. Бывшая супруга, губа не дура, обожала поездки. Дутцев всегда поддерживал брюзжание пианиста, скрепляя свой пафос интересными выкладками:

– Твоей красавице многие русские берлинки могут дать фору. Те, которые перед мужьями любовь разыгрывают. У них один отдых сменяется другим отдыхом. Происходит, например, отдых на Тенерифе от отдыха на социале. Сейчас Ия твоя отдыхает от тебя, от вашей совместной жизни. А страсть к перемене мест, даже самых насиженных, – вещь банальная, об этом еще классики сообщали. Весь фокус состоит как раз не в том, чтобы реализовывать манечку пилигрима. Умение быть дома – вот самое большое искусство.

– В смысле – не изменять? – кротко уточнял Кислицын. Слово «измена» ассоциировалось с болезнью. Произнося его, Ким чувствовал физический дискомфорт.

– Нет! – Павел добавлял сургуча. – Смысл в том, чтобы не шастать по разным странам, как это немцы делают. Сдается мне, девиз такой у тевтонов. Тайная доктрина. Им это всегда в жилу, даже больше, чем нашим. Как заладят: «Weiter, weiter»[21]. Почти аналог нашего «давай, давай». И звучит так же. Не замечали? Если быстро повторять и «er» по-берлински проглатывать, точнее, выпрямлять до «а» – «вай-та, вайта-вай»…

– Пардон, но мы тоже шастаем, еще как! – Ким не пикировался, но, не желая затевать спор, слушал вполуха.

– Ну, во-первых, мы здесь не вполне эмигранты. – Улучив момент, Дутцев легко запрыгивал на самого преданного конька. – Здесь уже когда-то славяне жили. Гевеллы. Гавеляне. Венды. Стодоряне. Теперь лужицкие сербы живут. Мы трое где познакомились? В Берлине? Ха. То-то же. В Дункельвальде, в Вердере…

– Больше нечего вспомнить? – В пламенную речь врезался вздох Панталыкина.

– Вспомнить всегда есть что. А вот вздыхать нечего! Вздыхают самые тяжелые люди, – перебивал Дутцев. Но сразу же умолкал, чувствуя, что начинает цитировать собственную подругу. Он как будто ждал рябчиковского нападения – тот знал наизусть все фразы Ребекк и Непостижимок.

«Кто по какой жизни вздыхает, – досадуя, думал Павел и начинал теребить в руке ничтожный предмет, чаще всего картонный, иногда задумчиво рисуя на нем что-то, будто готовясь к докладу или набрасывая статью. – Жизнь в девяностых будила, бурлила и почти всем дарила горящие путевки. Она их делала почти неизбежными. Для одних начинался экстаз польских и китайских рынков, у других появилась первая свежая опция побегать по горячим точкам с оружием табельным и не очень, у третьих побаллотироваться в Думу, четвертым удалось заняться практической финансовой геометрией, жонглировать партиями товара, отстреливаясь, сожрать конкурентов, стремительно разбогатеть или стремительно профукать все деньги. Уезжал разный народ. Кто куда. Дойчланд оказался одним из самых близких и самых противоречивых шансов, спорных версий цели. Векторов и факторов. Ведь кого ни возьми: хоть наших, имевших отношение к истории этой страны, хоть самих немцев – везде одно противоречие. Все возвращается, повторяется. Сначала ехали от бандитов, потом ехали как экспаты, теперь…»

Желающие догадаться, о чем думает Дутцев, в телепатических способностях не нуждались. Вполне хватало вращения в его обществе. Тема стала магистральной, излюбленной. Уже десятки раз Павел мусолил ее с друзьями и недругами, публиковал эссе, возвращался к больному вопросу снова и снова. Поразмышляв, Дутцев восклицал:

– Обычно мы помним о русских заслугах в деле победы над фашизмом, освобождения Европы, взятия рейхстага. Хотя в Берлине в это время самым наглым образом успешно работали, сотрудничая с нацистами, разные проходимцы.

– Это кто же? – оживлялся Игорь.

Дутцев отвечал словно по бумажке:

– Киношники Туржанский, Чет, Колин, Энгельман, певец Морфесси и прочая сволочь. Огласить весь список?

– Постой, ну разве можно так огульно! – Прозвучавшие имена Панталыкину были неизвестны и, кажется, безразличны. Но от скорости и безапелляционности Дутцева что-то внутри начинало кипеть.

Павел делал глубокомысленную паузу, потом принимался вслух философствовать:

– Странная страна. В конце концов, я а) не историк, b) не свидетель, с) не политик и d) не эзотерик и на наноуровне не знаю, что происходило вчера, поговорим про сегодня. Что мы имеем? Во Берлине-городе.

Дутцев, сжав пальцы в кулак, начинал разгибать их:

– Там, где тебя готовы взять на работу и где хочешь трудиться сам, там нет бюджета. Не успеешь устроиться, тут же начинаются проблемы с финансированием, зарплату задерживают, фирма уходит с рынка, гонорары вообще не платят. Количество бомжей растет не по дням, а по часам, в метро уже нельзя войти, такая вонь в нем. Вечно газеткой своей торгуют. Или просто мелочь клянчат. С трамваями не легче. Ведь кто-нибудь обязательно умудрится, например, перевозить мебель в трамвае. Мне недавно особенно повезло. Самую древнюю серию – ее уже давно надо было списать, узкую до предела – сгрузили на линию, которой я всегда езжу. Кто-нибудь знает? На остановках водитель выбегает из своего кокпита, чтобы стрелку вручную переключить. В этой старой гусенице ни помещаются ни велосипед, ни ходунок, ни багги, ни роллатор. Тем не менее половина трамвая уставлена колясками укуток. А что делать с ними, с укутками-кутанками, с тетками в хиджабах? Им же тоже жить надо. Машины не у всех. Можно гримасу скорчить. У некоторых искушенных белых баб есть образ под названием «Ты мудак». В репертуаре реакций. Умеют они как-то особенно жутко перекосить рожу, сместив по оси носогубный треугольник и одновременно воткнув язык куда-то в щеку. А можно посмотреть по-другому. Хиджаб – как защита от вируса, кордон для эболы, например. Правда, безопасное расстояние друг от друга в нашей трамвайке все равно не соблюсти. Самое смешное – читать в газете о том, что кто-то радикализировался. Причем как радикализировался, не поясняется. Жил-был парень – обычный или хороший, наверное, муж вот такой укутки, никого не трогал, дышал свежим воздухом, свободным, европейским, а потом ни с того ни с сего необратимые процессы у него пошли. И превратился он в свободный радикал. Почему? Ответ из двух букв. Ха-зе. Халифат его знает. Или Хуучин Зальтай. Наверное, хунд беграбен[22] на химзаводе. Глобальное потепление. Как говорит Кислицын, пять с половиной месяцев в году – ноябрь. Если бы июнь или май, а то… Календарь четвертый, паравоенный. Пятый, военный, еще грядет. Едем дальше. Выдвигается следующая гипотеза. Удельный вес уродливых теток превышает все мыслимые пределы. Но по укутской технологии всех красоток нужно под чадрой прятать, под вуалью. Стало быть, не завуалированный сухой остаток может быть только сухим. Без глаз с поволокой. Зато бесплатный интернет, быстрый и общедоступный – накось выкуси. Но зачем интернет ваххабитам? Да вот, кстати, следующая тема. Дефицит стекловолокна. И денег в бюджете. А ведь Гребер прав, Дэвид Гребер. Не надо путать деньги с полезными ископаемыми. И с редкими артефактами. Тем не менее на строительство трех станций метро уходит три пятилетки. Аэропорт новый вроде как соорудили, а открыть не могут. Хотя каждый год на одной и той же трамвайной ветке рельсы меняют. Видимо, что-то пилят. На любое предписание найдется то, которое все снивелирует. В неразвитых странах взятку дать можно, чтобы нужное с места сдвинулось, тут… А еще моде подвержены о-го-го как. Рюкзачно-ранцевая культура. Чтобы в трамвае, сохранившемся благодаря ГДР – в Западном Берлине его в свое время под нож пустили, – рюкзаком соседу по морде хрясь… Ну, не по морде, так под носом. Стоило кому-то сказать, что краситься нельзя, – краситься перестали. Помните, несколько лет подряд девки зимой щеголяли с голыми животами, в куртчонках, прикрывавших только бюст, в штанах на бедрах, из которых задница вываливалась? А теперь все шлындают в кедах с открытыми щиколотками. И еще в Hotpants. Спрашивается, что лучше – Hotpants или хиджаб?

Пока Дутцев, на немецкий лад жестикулируя, толкал такую или похожую речугу (в этом Павел поднаторел благодаря регулярным диалогам с Рябчиковым и газетному промыслу), Кислицын, как правило, отмалчивался. Комментарии его оставались в пределах одной-двух реплик.

– Говоришь, наноуровни? Жизнь пошла интересная. Даже сим-карты разваливаются на мелкие части, – жаловался Ким, то и дело выдавливая чип из соответствующей ячейки мобильного телефона да поглядывая на собственные пуговицы, одна из которых обязательно болталась на честном слове. Затем в разговор возвращался Игорь, сетуя на безденежье: совершенно нет учеников, старые разбежались, а новые не нашлись.

– Лично мне не нужны инструкции по радикализации, – уточнял он, – у меня и так стресс, потому что я всегда живу как на конкурсе.

Одним из самых идиотских эпизодов своей немецкой жизни Панталыкин считал незнакомство с художницей Сарой Хаффнер, дочерью известного мятежного публициста. Точнее говоря – знакомство, погибшее в зародыше. Играл – таперил Игорь в одном из баров Вильмерсдорфа. Хаффнер, тусившая в шарлоттенградских кварталах, зашла в бар в тот самый вечер, когда там Панталыкин сидел за клавишами. Сказала ему что-то лестное, упомянув про русские интонации в песнях Леонарда Коэна, Тома Вэйтса и Паоло Конте, и даже оставила свою визитку. Однако Игорь не придал этой встрече никакого значения, потому что принял. Принял на грудь, а неожиданный визит известной посетительницы – за очередные подлые происки многочисленных городских сумасшедших.

Не одному Кислицыну было ясно, что Игорь слишком много пьет. И потихоньку спивается. Трезвому образу жизни мешали невостребованность, амбиции, перфекционизм и полная непруха на личном фронте. Прозябать на вторых и третьих ролях Панталыкина не устраивало, выйти на первые не получалось.

– Вон однокашнички мои добились на родине гораздо большего, чем я во лесах гевельских. И никому я ровным счетом не нужен. Даже собственной женушке, – еще до развода рыдал пьяными слезами Игорь.

– Да успокойся ты уже! Раз ты здесь, а жена твоя в России. И вообще радуйся. Она больше денег не требует? Не требует! Перевезти себя не просит? Не просит. Ученики у тебя есть? Есть. Это же звучит гордо? – убеждали его.

– Как есть? Говорю – вышли все!

– Но ведь те, что были, теперь твоими могут считаться воспитанниками! Они же у тебя музами напитались?

– Велика важность, – парировал Панталыкин, – Шуберт тоже дочерям Эстергази преподавал, и что? И вообще. Нынче учатся по ютубу. Видеохостинг – наше все. Там подробные инструкции даются. Пальцы засняты сверху, крупным планом, и медленно расшифровывается, на какие клавиши нажимать.

Панталыкин не кокетничал. Он шарахался от утешительных похлопываний по плечу и от назидательно-голословных наставлений, зная прекрасно, что коллеги попроще уже забросили музыку. Переквалифицировались. Кто в управдомы пошел, точнее, в домовладельцы, кто в программисты. Иной халтурщик и раздуватель щек успел сколотить себе состояние, перегоняя машины. Причем незаметно для окружающих.

Дутцев превратился в газетчика. «You can be better than you are, You could be swingin’ on a star, – подначивал его Игорь. – Будь таблоидным ястребом, если не удалось выбиться в Бинги Кросби или Брюсы Уиллисы». – «Радуйся, Игорек, – платил той же монетой Дутцев, – в отличие от тебя, у меня был только один шанс остаться в музыке – перелистывать ноты. Стать членом жюри мне не грозит, хотя критик охотно рядится в тогу арбитра. Так или иначе – одно нас по-прежнему объединяет: пресловутые вольные хлеба».

Паша статьями стал промышлять недавно – до этого играл в кабаках, диджейничал, переводил с языка на язык, писал по заказу аранжировки. У него в резерве всегда найдется какой-нибудь подходящий комментарий, объясняющий фактическую перемену профессии. Обычно такой:

«На самом деле как автор я тоже никому не нужен. „Мамаша Кураж“ написана, русский Театр имени Алессандро дель Фине возглавила неподражаемая Минерва Мэйфлауэр, в немецком Театре имени Пешкова успешно работает Мишель-Багира-Бронислава-Каталея Вюрцман, приехавшая в Тевтонию в более юном возрасте, чем мы, и владеющая языком на уровне родного. Но есть надежда, ведь нынче каждый Homo Scribens, даже безграмотный. Если верить лучшему романисту прошлого века Евгению Сазонову, человека в писателя превращает сама писанина. А коли пишешь не о себе, но претендуешь на причастность – к злобе дня и документализму, то ты уже как минимум блогер. Да и лабухи больше не котируются, только трутся по злачным местам в грусти полной, питейным заведениям не требуясь. Развлекатели теперь переместились в метро. Спускаешься туда – „Светит месяц“ слышишь. Выходишь через пять станций, а там тот же гармонист уже фуги фигачит. На ковре-самолете добрался. Или, может быть, брат-близнец помог. И как не устают? С утра до ночи одно и то же. На моем отрезке пути – сидят по флангам. Им бы девочек подкинуть, для подтанцовки. Своей рукой раздвину я меха, они красны, как гребень петуха. А кабак живет аккуратной жизнью без всякой музыки и сильно не тужит. Ибо сказано, что пивная стойка сама передает стук и сигналы, вполне годящиеся (распадающиеся) на три главные роли: мелодии, ритма и темпа. Шш-и-и-и – первый сигнал. Это пиво вылетает из крана. Дзинь – сигнал второй. Это звенит стеклянная кружка, встретившаяся донцем с мрамором стойки. Шлеп – третий кардинальный звук. Это пена падает с кружки на пол. Ну и, наконец, бум, четвертый сигнал, завершающий – кружка попадает на стол к заказчику. В природе ничто не пропадает. Даром, что ли, уменьшилось количество стука в других местах – часовые и железнодорожные стрелки да стыки почти поют. Или молчат. По-прежнему стучат лишь очень бдительные соседи».

Сидя в бистро и вспоминая все это, Кислицын внезапно понял, что вольными хлебами он бы не тяготился. Хотя в далеком прошлом хотел, чтобы у него все было как у отца – не спринт по пересеченной, а карьерный старт по распределению, бюджетная организация, штатное расписание, нормированный рабочий день. А ведь на самом деле такими днями Ки Бо похвастать не мог. Менялись времена и страны. И лишь один фактор не давал сбоев: в отцовскую эпоху очень многое решали знакомства и блат; теперь тоже наиболее важные вещи редко удавались без связей. Киму помогли устроиться в фирму, где он, по счастью, сумел задержаться. Кислицын-младший и сам помогать старался, что было сродни филантропскому альтруизму: в диаспоре этим блистали немногие. Игоря он вообще хотел раскрутить-распиарить, однако продюсерское агентство, в котором работал Ким, Панталыкиным не увлеклось. Не заинтересовалось, не прониклось. Мало ли великих пианистов вокруг рыщет. Виртуозы сплошь. Но поскольку одиночные усилия ощутимых результатов не приносили, Кислицын подключил Павла, чтобы тот писал статьи об общем товарище.

Первый дутцевский репортаж носил название «Лесами гавелян». «О ком это?» – интересовались у него ошарашенные берлинцы, сутками сидящие в фейсбуке виртуозы шапочных знакомств, давно пресытившиеся, забившие на чтение газет и не готовые к таким странным заголовкам. Предвкушая Пашину реакцию, на помощь спешил Панталыкин.

– Это, господа, о недавней встрече Рузанны Лисициан с Танитой Тикарам в ресторане «Лехаим», а также о запрещенном спиритическом сеансе социал-демократов сталинской группы «Месами даси» с покойными Усамой бен Ладеном и Вацлавом Гавелом. В зарослях гаоляна, – важно вздыхал Игорь с самым серьезным выражением лица.

– Чего-чего? – переспрашивали берлинские алтернузы и лузеры.

– Придурки! – плевался Павел. – Пни поганые. Псы. Неучи. Молчали бы лучше, если не в курсах! Не знают про гавелян, славное славянское племя, – и не надо. Эти места гевеллам принадлежали, пока их германцы не вытурили.

– Не меряй своей меркой, чувак, – резонерствовал Игорь. – «Sentimental Journey» на русский слух иногда «чувствительным Джонни» кажется. Но в наше время это уже не повод для возмущений. Glory to go вместо Glory to God.

– Иди в баню. – Дутцев горазд огрызнуться.

– Мы все здесь живем в сплошном ожидании того, что нас когда-нибудь вытурят. Или выкурят. – Анемичный контрапункт Кислицына вплетался только в один мотив из всего разговора. – Россия опять стала империей зла. Я давеча по радио слышал, как диктор, зачитывая обзор иностранной прессы, сделал украинскую газету «Обозреватель» французской: Обо́з Реватэль.

– Нервные вы люди. – У Панталыкина очередной медный пятак в резерве. – А Дутцев особенно – его еще в школе слишком травили.

– Тебе сейчас в глаз дать или чуть попозжее? – злобно басил Павел, театрально сдерживаясь. – Уж очень хотца избежать кровопролития и бранных слов. Игореша, родной! Твою Таниту никто не помнит нонче. Хотя она родом из Мюнстера.

Намек на возможный дебош не воспринимал всерьез даже автор намека, и все же Панталыкин воздерживался от комментариев. Лишь втихомолку, в глубине души возмущаясь, вспоминая Пашины буквенные игры и жалуясь Киму уже тогда, когда Дутцев сваливал:

– Какая, к лешему, Танита! Лика, так звалась она. И была ангелом. Прелестнее, чем Бекки Тэтчер. Только вот мой статус означал в ту пору не две и не три буквы. А все четыре. ГМТС. Расшифровываясь как «глупее и моложе Тома Сойера». Увы, в Берлине, если верить Виму Вендерсу, ангелы – сплошь мужики. Интересно, насколько в чести у Вендерса длинные затемненные прогоны. Зато немецкое радио любит пианистов по имени Пабло. То Пабло Хельд у них звучит, то Пабло Войса они восхваляют. Зря Дутцев бросил музыку. Пауль – заговоренное имя, начинает и выигрывает. Поляну держит Tante Pauline. Поль ты наш Поль, Полинчик, Погонщик-Полынщик, Аполлинер.

Прагматик Дутцев считал по-другому. Он даже журналистикой не дорожил. Постоянный риск уйти на дно в водовороте газетной поденщины заставил сосредоточиться на одной-единственной колонке, перемежая роль колумниста редкими эксклюзивными репортажами, рецензиями, анонсами артистов из России, интервью с известными гастролерами.

С рецензиями дело особенно туго шло. Комплиментарность, восторженная хвалебность, которой от него ждали устроители концертов, Паше была не по силам. Легче давалось саркастическое словоблудие. Каждый раз он порывался фатально позубоскалить и всех до основания разнести. Но не решался. Однако страсть к разгромной музыкальной критике в нем тлела всегда. В неправдоподобном школьном прошлом опубликовал Дутцев такую свою поэму (в ответ на концерт «шефской бригады» со старинными романсами – жанр этот Павел ненавидел люто):

ЖИВЕТ МОЯ ОТРАВА

Куда кондовее Кобзона,

Я всех вас тут перепою!

Но продержаться, как колонна,

Цедя остатки баритона,

Мне трудно без икот и стона,

Кобзон – непьющий, я же – пью.

Пущай горит моя отрада

В ненужном людям терему,

Кому-то надобны награды,

А мне награды ни к чему.

Я сам себе давно народный

Артист. Без липовых мерси.

Учителей не знал я сроду,

Я знаю сам, где – до, где – си,

Где буду после я, где дольше

У микрофона на посту.

Мне говорят, поешь как поршень.

Неправда! Как медведь-шатун.

Мне разных авторов не надо,

Впишу я сам туда-сюда:

Гори-гори, моя отрада,

Или живет моя звезда,

Горит камин, трещит про женщин,

Как был любим я и забыт,

Про ласку, негу, боль затрещин…

Отпетый я, друзья, пиит!

И если в нашей жизни встреча

Бывает, к счастью, только раз —

Пересидите этот вечер,

А там не свидимся, бог даст.

Она носила несколько специфическое название – газета, в которой разные встречи происходили регулярно, а Дутцеву поручили вести колонку «Берлинский Китеж». Аббревиатура совпадала с акронимом популярного немецкого издания «Берлинский курьер». Про эмигрантский таблоид острили, что «если русский Париж помножить на одесский кипеж, не ровен час, беспощадный мятеж получится…».

Кислицын уже собирался уходить из бистро, когда ему на глаза попался свежий номер, лежавший на столике у окна. Ким стал листать «БК», спохватившись, что соответствующая рубрика должна была вот-вот разразиться новой беседой Паши с Игорьком, с князем, как Панталыкина иногда называли. В преддверии концерта, намечавшегося в одном из берлинских залов, не самых престижных. При участии Кима в качестве администратора. Энное время назад Панталыкин, отпетый меланхолик, не веривший в устные уверения, джентльменские соглашения, и в то, что какой-либо успех возможен без массированной рекламы, договорился с собственными друзьями нотариально, обменявшись бумагами и скрепив печатями свою затею. С Кимом – как менеджером, импресарио, с Пашей – о медийном аккомпанементе. Мог ли альянс добиться большого успеха, если бы дуэт Дутцев – Кислицын упорно бил в одну точку, предугадать было некому. Ким приглашал князя регулярно, но Павел не торопился публиковать даже анонсы. А по части рецензий вел себя как иная портниха, месяцами державшая отданные ей на перекройку вещи. Вот и теперь вместо интервью Кислицын обнаружил только очередные статьи за подписью Вышек Дуц: Павел иногда пользовался таким псевдонимом. Вышек (почему не Пауль или хотя бы Збышек? С таким же успехом мог бы быть Взбучек) Дуц писал обо всем и ни о чем близком, конкретном, об именах и событиях всем известных, о политике и экономике, о Берлине и Москве, об эмигрантах вообще:

«Подходит ли фильм о Вацлаве Нижинском для Дня космонавтики? Вполне. В таком сочетании можно легко найти метафорический смысл. Есть общая составляющая в жизни космонавтов и балетных танцоров. Пилоты орбитальных станций попадают в невесомость и преодолевают ее, а лучшие танцовщики мира сами создают иллюзию невесомости. К Вацлаву Фомичу Нижинскому это относится в полной мере. Все, кто видел великого артиста на сцене, отмечали, что для него земной гравитации словно не существовало».

«Опять на концерт никто не придет», – досадовал Кислицын, все еще читая таблоид. Будто надеясь, что балетный сюжет каким-то образом окажется мостиком к князю, преамбулой. И из популярной колонки «О том о сем» вынырнет тема концерта. Потом Ким достал планшет. Зашел на сайт «Берлинского Китежа».

«Поселения на берегах реки Москвы, – вещал Дутцев, – насчитывают более пяти тысяч лет. Много воды утекло в реке, множество тел искупалось, много самых разнообразных физиономий в ней отразилось, но во взгляде иностранца по-прежнему угадывается сложный раствор – смесь удивления со скепсисом, глубокое недоверие, плавно переходящее в зубоскальство. Среднестатистический московит допетровской эпохи вызывал стойкую неприязнь у заезжих, ибо – на всякий случай – объявлялся невежественным существом. В последующие времена ломиться в чужой монастырь с подобными претензиями стало опасно, но предрассудок остался. А еще Москве пеняли на обманчивый фасад. Плох, дескать, царь, и строй советский тоже плох. Не угодишь заносчивому европейцу…»

«И вновь Россия в виде жертвы. Что позволено Юпитеру… А уподобляться нельзя примерам недостойным, выше нужно быть, лучше. На две головы – как у евреев. Только тогда признают, ничего другого не останется. А оступишься – руки потрут, ноги вытрут, дескать, вот, мы же говорили!» – вздохнул Ким. По инерции Кислицын зачем-то полистал, потом погуглил. Наткнулся на политический памфлет:

«Что вы делали между 9 ноября 1989 г. и 3 октября 1990 г.? Какие чувства и помыслы владели вами тогда, когда две части Германии с бешеной скоростью неслись в объятия друг друга? Боль, любопытство, тоска, надежда? Успех по-американски идет рука об руку с категориями индивидуализма и „меркантильного мышления“. Интересно, что и в наш постиндустриальный век, когда политологами, казалось бы, сданы в архив все великие утопии прошлого, новые социальные идеи продолжают будоражить человечество. Дело не в злой воле „хищников и мошенников, рвущихся к власти“, или очередных изощрениях экономистов. Ситуация объясняется проще. Множеству достойных жителей нашей планеты вовсе не присущи такие черты, как оборотистость, накопительство, умение мелькать, вертеться, обзаводиться „нужными людьми“, равно как и связями, бесцеремонно пробиваться вперед, других „локтями раздвигая“.

Но так ли уж часто встретишь жертвенных тружеников-бессребреников? И вообще, давайте нарисуем плакат с указующим перстом: „А ты занимался бы полезным делом, если бы не забота о хлебе насущном?“ Легендарный шведский премьер Улоф Пальме, кстати, говорил, что социализм есть освобождение от классовых зависимостей, преодоление социальных барьеров и перегородок. Проповедуя справедливое, солидарное общество, патерналистское государство, беспокоящееся прежде всего о нуждающихся гражданах, защищающее широкие права работающих по найму.

Даже теоретик анархизма князь Петр Кропоткин, отстаивая принципы добровольности и „безначалья“ – коллективное ведение производства и распределение ресурсов, заинтересованную совместную деятельность, – ратовал (опять же!) за солидарность, взаимопомощь и поддержку. Как ни крути, философия, будь она самой возвышенной и „оторванной от реальной жизни“, раньше или позже сталкивается с обыкновенной экономикой. А экономика, которая не опирается на нормы морали и примат общественного благосостояния, – бесчеловечна».

«Рябчиковский стиль, левацкий, трескучий, хуже камина. Мозгодуй. Пишет умно, но что толку», – растерялся Кислицын и отложил гаджет. Потом заглянул в него снова, нашарил другой сайт. Там тоже был Дутцев, теперь о музыке, но опять мимо Панталыкина:

«Результаты очередного конкурса Евровидения в Германии ожидаются с особым интересом. Ведь, по мнению экспертов, Катя Берг, восемнадцатилетняя жительница Шпреевальда, имеет реальные шансы на победу. Даже то обстоятельство, что девушке выпал „дальний“ двадцать второй номер, может сыграть положительную роль: при большом количестве участников артист, выступающий не в начале, попадает в заведомо выигрышное положение. Он, как последняя фраза в разговоре, лучше запоминается.

Но сработает ли этот, условно говоря, „эффект Штирлица“, или ход событий подчинится „закону Мёрфи“, когда неуспех Германии в последние годы автоматически бросал тень на каждого нового кандидата, представлявшего страну?

Кстати, пусть вас не вводит в заблуждение имя певицы. В отличие от звезды немецкого шлягера Хелены Фишер Катя не принадлежит к кругу переселенцев. Впрочем, без России не обошлось. В Рунете вспомнили, что еще вчера никому не известная девушка приходится внучкой дипломату Ханнесу Бергу, дважды работавшему в посольстве ФРГ в Москве. Итак, делайте ваши ставки, господа! Английские букмекеры уже прочат победу Кате».

«Ну неужели так трудно написать о своих? Зачем, спрашивается, писать о том, о чем все пишут? Почему бы не сдержать слово, выполнить обещание, если это уже и не обещание даже, а пакт, письменная договоренность? Опять звонить и ругаться?» – фыркал Ким, сообразив, что печется о Панталыкине едва ли не больше, чем сам князь – заказчик, слабо следящий за происходящим. Кислицын злился и на себя. По-настоящему «наехать» на Павла не было никакой возможности. Не только потому, что Дутцев – старый товарищ. Устраивать серьезные разборки Ким не умел.

Злопыхатели уже давно советовали забыть про Вышека, мол, не на что рассчитывать, одни словеса. Ломая голову над вечным вопросом, как завлечь народ, Ким бросил клич, призвал на помощь разных штукарей и грамотеев, прислушался. Само собой, готовые алгоритмы и стратегии нашлись у всех. Знакомые программисты с популярного сайта посоветовали гипнотизировать и в то же время будоражить публику «лимитированными билетами», бесплатными, конечно. Если вовремя подсуетиться и принять в расчет дружественный сетевой ресурс. Не пренебречь. Сочувствующие маркетологи предложили новый слоган: «Быстрое музыкальное питание».

Увы, увы. Обе затеи только навредили процессу. Слоган, который поначалу мерещился эффектным лозунгом и девизом, принизил статус выступавших артистов. А бесплатных билетов почему-то всегда оказывалось больше, чем обещали компаньоны: халявщики шли и шли. Ну не выгонять же людей! В довершение ко всему сетевые посредники придумали что-то вроде форума. Побуждая зрителей, воспользовавшихся лайфхаком – приманкой, фишкой с билетами, – оставлять свои отзывы на портале. Никто не подозревал, что счастливыми обладателями контрамарок окажутся довольно странные обыватели из числа аборигенов, то есть немцы-фрики, но фрики особые. Они же и высказывались потом. В итоге вместо вожделенных рецензий Дутцева в интернете можно было найти и прочитать никому не нужные частные мнения, смурные комменты вместо комплиментов. Открыв соответствующий форум, Ким снова взглянул на недавние и уже читанные анонимки, нудные антимонии:

«Музыкальные произведения были очень грустными, хотя, должна признать, они соответствовали пианисту, который показался мне несколько интровертированным, несмотря на его выдающиеся музыкальные достижения. Было что-то неприятное – вполне художественно, но напрасно!» Написано Malanda48 в чт., в 0:20.

«В целом впечатляющий вечер, пианист продемонстрировал все свои навыки. Его руки порхали над клавишами, даря спектр звуков от самого громкого и необузданного до мягкого и нежного. Однако весь этот спектр не соответствовал моему вкусу: вечер прошел полностью под знаком „русской музыки“, ведя из малоинтересного и далекого темного прошлого в современную атональную эпоху, которую я ощущал как грохот и банкротство. Вывод: впечатляюще хороший пианист, но, к сожалению, не мой вкус в музыке». Автор Flower2 в вс., в 9:26.

«Эх, и не лень же ночью или в воскресенье с утречка нести в сети подобную чушь?» – подумал Кислицын и отправился домой.

Привычный путь лежал невдалеке от Восточного вокзала.

Идя через жилмассив по улице имени Парижской коммуны, счастливо не переименованной, можно проверить, на месте ли локоть. Левый. Смерить взглядом расстояние от локтя до рта, распутывая историю, как моток шерсти. «Как парки пряжу, – припомнилось Киму. – Панталыкин прав, хорошо, что из этих богинь в музыке есть только нона и децима, да и те в качестве интервалов».

На местном маршруте интервалы в виде пустырей появились благодаря сносу военных руин. Времен героических сводок Информбюро. Времен бурь и сражений, которые должны были стать последними. Возможная отправка боевого плавсредства к мужским гениталиям, вслед за ушкуями, никак не предвиделась, такой антиципацией Кислицын не обладал. Здесь на асфальте другие лодочки. Но чаще угги, кеды, балетки, тапки пляжные. Между интервалами – деревья, пеньки, панельки. Есть шанс лицезреть оформленный в гэдээровском стиле ресторанчик, блочный корпус, отданный беженцам, поравняться с Фондом имени Розы Люксембург, разместившимся там, где когда-то тоже был вокзал, а позже – театр-кабаре «Плаза»: в нем выступала Бригитта Мира, чья матушка в свое время перебралась в Германию из России. В сорок пятом в «Плазе» эсэсовцы беспощадно отстреливались…

В голове опять что-то дутцевское зазвучало, дурацкое, из лонгридов:

«Свернув за брандмауэр, не составит труда достичь темного потного клуба, что в здании теплоцентрали, построенной во времена фирменного сталинско-ульбрихтовского ар-деко. Днем клуб мирный, вне подозрений. А после первой звезды в теплоцентрали возможно все. Вот где Сахара, даже если течет крыша, точнее, едет, а еще точнее – так немцы говорят – едет почта, собираются любители специй и небинарные личности, незакомплексованные представители секс-меньшинств, кое-кто приторговывает ночными колесами на любой вкус, и кто-нибудь периодически ускоряется от них до предела. Врезается в дуб. Устраивает тверк. Летит кувырком. На выходе полный кверкус. Или вирус. Или кульминация похабщины воплощенной». Кислицын вытащил смартфон и сделал снимок. Отправил Павлу. Тот сразу же отозвался:

«Узнаю мутный угол. Как забыть неслабые коллапсы Косолапска, если принять во внимание историю, медвежью символику и этимологию столицы».

«Товарищ, вот ты брюзжишь про ушку-подземку[23], шипишь на трамваи, а ведь с эстакадой не лучше». Ким на ходу стал наговаривать свой ответ, который мог бы показаться тайным месседжем. Какая эстакада, зачем? Кислицын возвращался к прежним дебатам. «Знакомая замедленная реакция, долгое тихое пережевывание, полемическое воодушевление и привычное опоздание, – понял Павел, ждать не заставил и эзоповым языком выдал последнюю новость: – Верно, верно. В воскресенье средь бела дня в эске[24], на перегоне между Восточным и следующей остановкой, чувиха услышала два мотива. Русский – про звон бубенцов. И немецкий. О том, как спаржа растет. Раскрыла рот, прореху и припала к традициям. К початку. Филировала. От конца к корню. Вытягивала звук, усиливая, а потом постепенно ослабляя. На глазах у пассажиров. Может, до утра как раз в теплоцентрали тусовалась. Большинство при виде интима стыдливо уткнулось в свои дисплеи. Одна юница рискнула вмешаться. Напомнила про полдень, общественный транспорт и детей вокруг, а увлекшаяся баба вначале ничего не замечала, потом двинула девочке в репу. В потасовке коллективно рванули стоп-кран… Цитирую сводку. Так вот, у меня созрел вопрос, товарищ Ким. Ты не скучаешь по своему Вердеру?»

«Камарада Пабло, геноссе, nobody is perfect, недостатки есть у каждого города», – подумал Кислицын, но в свойственной ему манере ничего не ответил.

На Берлинщине, точнее, в Подберлинье, во браниборском Вердере-на-Хафеле, в земле Гевеллии, Кислицын жил раньше. Там к метрополии почтения не питают, взирают свысока: грязь, анархия, фи, фу. Зато пристально посмотрят в лицо, заметят любую нестыковку, всякое томление, проверят, не бросил ли ты бычок на тротуар, те ли на твоем теле атрибуты, на-тебе-на-ней-на-нем очки, значки, сережки, шорты-велосипедки и почему велосипедки вообще. Убедятся, вчерашней ли идешь ты дорожкой, походкой, и, конечно, догадаются, откуда ты вернулся. Был ли в Берлине или, скажем, посещал конюшни в Нойштадт-Доссе. Не из гавелянских ли лесов везешь ты шпреевальдский салат, который, кстати, тот же оливье: основные ингредиенты уже есть, базовый состав – картошка кубиками, лук, майонез и огурцы. Правда, чересчур крохоборчески, в малых дозах. Яйцо, горошек, колбасу добавишь – и файерабенд[25]. Вердерцы не в курсе. Хотя сами люди щепетильные, щепетильнее берлинцев. Но все от формального подхода. И ожидания подвоха. Поэтому щепетильность у них какая-то взыскующая, почти осуждающая.

«Соседи то про Крым спрашивали, что думаешь, то про Сирию… – размышлял дальше Кислицын. – Раз русский, значит, эксперт и ответчик по всем „русским вопросам“. Ну и что им сказать? Раньше был мир Кючук-Кайнарджийский, были пуговицы как амулеты и обереги, корзина еще не служила элементом эстетики или интерфейса, а сегодня из моей тоски можно плести корзины. Sie hat mir einen Korb gegeben[26]. Классная идиома. Миокард из ротанга. И внутри ничего не стучит. А вот по части стука вердерцы – в пику Дутцеву – мастаки, если несоответствия и подозрительные вещи заметят. Тут шустрее, чем в кабаке с чарками. Стоило мне в пепельнице сжечь пару бумажек, как через пять минут пожарный расчет вызвали».

«Значит, не скучаешь? Молчишь? Ну ладно. А я тут новый рассказ написал. – В мессенджере снова возник Павел. – Основан на реальных событиях. Про революцию и реверс. Не про какой-нибудь вирус терроризма. Про гамбургский счет, отчаянных апатридов, настоящих анархистов и забытых художников. Сейчас пришлю тебе его».

Из-за очередного поворота выплыла Коперникусштрассе. Здесь Кислицына догнал трамвай, и Ким решил, что пеший переход пора завершить. Полупустой вагон отозвался странным писком. Ким долго не мог понять, откуда этот звук, пока не опознал какаду на плече одного из пассажиров.

– Знаете, сколько ему лет? – спросил хозяин попугая, заметив кислицынский интерес. И, не рассчитывая на ответ, добавил: – Он старше меня и протянет много дольше. Хотя лесной житель, не столичный. А посмотрите, как хорошо выглядит.

Какаду пищал жалобно, поездка в трамвае ему явно не нравилась. Кислицын, которому предстояло проехать всего несколько остановок, вспомнил слова Павла, улыбнулся и достал смартфон.

Питерс-с, реверс, реадмиссия (Спорный оффтоп)

Строящиеся дома разобраны вперед на 125 лет.

Александр Гликберг

НЕИЗБЕЖНАЯ ТЕМБРИСТОСТЬ БАКЮРФА

Как правильно прийти домой? И не замерзнуть по дороге, беря пример с ямщика. Которому следовало учиться у нас. Нет, не у нас. У Нансена. И не треснуть от фруста, оглядываясь на пройденный маршрут и затерянный в степи почтовый ящик, который жив, несмотря на то что жесткий диск переполнен и перезагрузка назрела. До которого добрался странник от мужеложца Шуберта и натурала Вильгельма Мюллера. Хотя не до почтового ящика он добрел, а просто почтовый рожок услышал. Как его звали, кстати, странника? Безымянным остался. Был ли он геем? Не думаю.

Следующая задача – пробраться бочком в собственную квартиру. Почему бочком? Чтобы вещи на тебя не посыпались. С треском. Причем даже не с антресолей. Короче говоря, пробиться через гримасы льдов, их скопление в мысленной бесконечности, равномерно нераспакованную мебель и прочие безграмотные факты. Но почему в собственную квартиру, если она съемная и платишь за нее ежемесячно? Потому что это уже подробности, которые опускаем. А находясь внутри, нужно в очередной раз изо всех сил задуматься над такими сложными или сладкими (кому как) вопросами, как бином Ньютона, геном России, гений Джойса, притяжение секса и «Исламей» Балакирева. С пониманием отнестись к словам Ирины, руководительницы воскресной школы. Однажды она разошлась. Нет, не с мужем. На вручении сертификатов называла каждого ребенка самым обаятельным, обязательным, привлекательным, юморным (особенно упирая на это слово), а к стоявшему рядом преподавателю изо (формула из трех букв) почему-то применила эпитет «незабвенный». Вот какие интересные итоги бывают у занятий рисованием. Но самые интересные результаты запечатлели зимнюю дорогу. Что-то темнеет на плоскости, по которой рассыпан холодный рис. Три буквы как три карты. А если пять букв, то может и «война» выпасть. Оффтопик или тупик?

Холодный рис. Холодный лес. Заповедный лес. Темный Джойс. Труднодоступный секс. Замкнутый круг. Коварный вирус. Дай пять. Дай, Джим. В чем внутренний, скрытый посыл «Зимнего пути»? Точнее – тайная, странная, заветная мысль странника. Немецкого странника. Ведь наш едет отрешенно, пусть томясь, пусть не без надрыва, но он не брошен на произвол. И кучер у него есть или ямщик, и бричка-телега, и коняга, и направление какое-никакое имеется, конечная цель маршрута. Да, дорога мрачная и погружает в равномерную, усыпляющую качель остинатности. И все же нашего спасают цыганский быт и задор. А немецкий товарищ путешествует один-одинешенек, движется имярек весть куда, к монахам, спешившись и в то же время внутренне надеясь на что-то. Хотя у него не бричка, а обреченность. И даже дна не может обрести. Однако немец-странник не просто ламентирует, он еще льстит себе, так сказать, тешит душу и голову думкой, что любимая в какой-то момент опомнится, раскается, рискнет, вскрикнет и спасительно ринется ему вдогонку – на лыжах, на лошадях, на вездеходе, на чем-нибудь. Дымящейся пулей на вздохе – вот что важно. И чтобы мотив щемящий, обязательно щемящий!

Как говорил Карл – не Маркс и не Данишевский, но поэт, – нет ни в одном алфавите букв, пригодных для того, чтобы начертать интонацию вздоха. Его траекторию. Их вообще нет в природе. Однако соединение двух проблем или, если угодно, двух комплексов проблем – твоих с ее собственными – должно давать какой-то выход, как два минуса дают плюс. Дают они плюс или я что-то путаю, ошибаюсь? Подскажите, друзья-физики.

Впрочем, у Мэй проблем не было. Не было их и у Клэр. Счастливые женщины. На вес золота. Разве можно бесстрастно расстаться? Особенно с такими. Тем более когда ждут великие дела. Разве могут великие дела помешать? Человечество давно заблудилось в трактатах и трактовках. Глюковский Орфей поет все-таки довольно весело и мило, чтобы не сказать довольно поет. И это после того, как Эвридика оказалась окончательно потеряна для него, потеряна в своей осязаемой сущности. Ее можно только оплакивать. Но где же плач? Только не ссылайтесь, прошу вас, на древнюю и высокую музыковедческую теорию аффектов. Если в состоянии аффекта Орфей способен подарить зрителю вполне осмысленный сладкий мотив в мажоре, значит, древние люди особыми категориями руководствовались. Или, как говорит одна непостижимая молодая особа, «нет чистого плюса и чистого минуса. Добро есть зло. Зло есть добро. Темная материя положительна или отрицательна? Броуновское движение положительное или отрицательное? Оно просто есть. Ты знаешь больше, чем говоришь. И злишь меня, чтобы я сказала больше, чем хочу. Это положительно или отрицательно? Человек, говорящий остальным, что не желает их беспокоить, в сущности, жутко одинок и действительно стремится потревожить кого-нибудь. Это положительно или отрицательно? Забудь о положительном и отрицательном. Их нет».

Стало быть, прав был бард: «Зло борется со злом». С какого ни переводи. Хоть с древнегреческого. Глобальный нарратив войн и насилия, увы, имеет собственную наглядную, точнее – неприглядную практику «перевода», в форме чудовищных или героических региональных историй, складывающихся по большому счету из личных парадигм, из персональных людских решений. Похоже, что я сейчас опровергну мнение непостижимой особы и расскажу больше, чем знаю. Для начала попробую охарактеризовать одиночество исполнителя на хлопушке. По-итальянски она называется «фруста», по-немецки – хлыст, по-русски ее еще величали бичом. Во как, ни много ни мало! Ибо – да здравствует вездесущая и всеведущая Википедия – хлопушка есть ударный муз. инструмент, деревянный идиофон с неопределенной высотой звучания. Кто играет на идиофонах? Правильно, только идиоты. Хлопушка устроена wie folgt[27]. Две деревянные пластинки соединены между собой у основания. Как вы уже догадались, в той части, где они не закреплены, становится возможным их резкое столкновение друг с другом. Пластины раньше или позже встретятся, неважно, когда это произойдет – сегодня вечером или двадцать лет спустя. И эта встреча никому не понравится. Добытый в результате звук будет похож на удар хлыстом или пальбу из какого-нибудь револьвера. Или из немецких самозарядных – маузера С-96, пистолета Дрейзе, придуманного Шмайссером-старшим. Густав Малер любил подобный эффект, использовал в своих симфониях. А кому наследовал Малер в песнях? Тому же Шуберту. Странствующий подмастерье, пилигримничающий валторнист. По местам боевой славы братьев Гримм. Гримасничающий. Аккомпанируя себе на хлопушке, можно напеть старинное: «Тоска – одна из преданных подруг, / Кнутом поскачет, мощным и вощеным, / Ответом, отыскавшимся не вдруг, / И безальтернативно воплощенным». Субъекты, не сумевшие привязать себя друг к другу, больно ударились незакрепленными частями. Или – в продолжение призыва «давай просто работать»: «За дело примитесь, забудьте о нервах, / о глупых ферментах, гормонах и горнах, / о чувствах, как чукчи забыли про нерпу / и тянут кефир на далеких пригорках»… Вот оказывается, как легко бывает вернуться к ним, к эскимосам, которые почти нансены. Я бы сказал, нансены ежедневные. Нанонансены. Крохотные первооткрыватели, почти невосприимчивые к холоду. Но нанесены на карту. Эндемики. Стоит только подумать и сопоставить, расколупать, отковырять, соскоблить… Не знаю, как по части филантропии и женского пола (с этими мирами и мифами Фритьоф дружил, а главное – миры и мифы отвечали ему взаимностью), однако с полюсами у некоторых крайних народов, будь то чукчи или пингвины, все в порядке. Почему? Ведь вру я вновь. «Чувствую жар, не иначе – везут мимо Везувия, вижу, жар-птица клюет бирюзу, это – безумие» – писала рижская поэтесса, если угодно – поэтка, задолго до климатических кликуш[28]. И вовсе не зима и даже не вечные ноябри, а жара в городе. Сам сижу в турецком гетто и думаю о том, что туркам жара привычнее. Мудрые буржуи летят на исландские острова, предварительно заказав аренду машины и торжественную встречу в аэропорту (вероятно, с оркестром). Воздушный извозчик ИЗЯ ДЖЕТ взвинтил цены, кое-кто удрученно гадает, как бы добраться до места назначения автобусом и без лишних приключений. А у меня, увы, никаких идей на этот счет. Ума не приложу, что посоветовать в плане отпуска. В магазинах раскупили все напоминающее вентиляторы хотя бы отдаленно. Наверное, если бы в продажу поступили Карлсоны, то приобрели бы и этих шведских мужиков. Представьте себе новый тренд (бренд?): вместо часов с кукушкой – Карлсон с пропеллером, каждый час говорящий: «Спокойствие, только спокойствие». Надо срочно регистрировать патент, налаживать производство и выходить на рынок. А пока вокруг город, полный мыла! И никакой сиесты. Только фавн, как и прежде, отдыхает после полудня. Но где фруст, там и фрост – слова однокоренные. Кто ответит за это?

– Латыши – северный народ или нет? – нервно выдавливал из себя слова судья Грэнтхем, после слушаний по делу обратившись не к подозреваемому, а к юристу Додкину, поддерживавшему обвинение.

– Не знаю, кто они вообще такие. Разновидность немцев. Или помесь немцев и русских. По-моему, просто подданные короны… его императорского величества… царя… Вот что главное. А значит, русские!

Грэнтхем поднял внимательные глаза на Додкина и отреагировал странно:

– Скотленд-ярду и Черчиллю как режиссеру нужны окна, только вы, мой мальчик, совсем не окно, вы, как это будет на их наречии, простенок!

– Позвольте, позвольте, – возразил представитель обвинения. – Я знаю ужасное русское слово «подонок», то есть тот, который ползет по дну. Или поросенок, который маленький свин, не правда ли? Существо минимум – дурно воспитанное, максимум – порочное. Но простенок? Это уже чересчур!

– Простенок, кладка кирпичная, – как будто индифферентно продолжил Грэнтхем. И, прибавив металла в голосе, стал в упор смотреть на Додкина. – Красные кирпичи, полнотелые, керамические, огнеупорные, клинкерные из шамота, быть может, даже ручной формовки. Тем не менее дом горел, не просто камин, и не в Мариуполе на проспекте Будивельников, а здесь, в центре Лондона, на австралийской улице… И в доме окопались бандиты. Обычные громилы, уголовники, а вовсе не политические, кем они пытаются себя представить.

Додкин пожал плечами.

– Мой дорогой Грэнтхем, простите, но не совсем понимаю, какое отношение к упомянутым вами строительным материалам и техническим устройствам имею я. Да и Лондон Лондоном, а вот у них в Риге наш соотечественник кирпичами заведует, между прочим. Шотландский мэр. Преуспевающий главный специалист по стенам. Сто тридцать шесть доходных домов в год. Сын подданного британской короны. Фамилия Армистед. Звать Джорджем.

«Стоп, стоп, стоп, pagaid bralis[29], мог ли Додкин так ответить Грэнтхему?» – подумал Джейк. Похоже, послышалось. По всем статьям обвинения Джейк был оправдан. Он радовался вдвойне, поскольку теперь появился шанс познакомиться с молодой женщиной, давно привлекшей его внимание. Красавица отличалась от всех зрителей и внешне, и своим заметным интересом не только к происходящему, но, кажется, лично к Джейку Питерссу. Уже не раз она обменивалась взглядами с ним.

«Если ты сейчас к ней не подойдешь и ни о чем не спросишь, она упорхнет, так ничего и не сказав! Светским дамам не положено», – мелькнула мысль. Джейк даже не подозревал, что леди, которой, безусловно, была сия восхитительница, а учили ее исключительно хитростям обольщения правильных мужчин, не хотела ничего правильного. Несмотря на семью и рождение ребенка, эта блондинка умудрялась следить за общественными событиями. И даже ходить на судебные заседания. Да и как не пойти, если к рассматриваемому делу оказался напрямую причастен ее очень правильный кузен Уинстон. Правильный, если не приглядываться, и прославленный впоследствии.

Суд – хорошее место для встреч. Куда лучше базара. Тем более если встреч ищет дама-эмансипе, практикующая индивидуальную, сугубо личную версию суфражизма, суфражизм по наитию. Но кого встретишь в суде? Кроме мрачных злоумышленников или несчастных мальчиков для битья. Может быть, Нансена? Дело-то громкое, процесс почти показательный. Нет, Фритьоф уже не здесь. С этим головокружительным викингом был шанс познакомиться раньше, в девятьсот седьмом, когда тот, большой знаток и ценитель женского пола, норвежским послом в Лондоне работал. Однако Клэр ждала не Фритьофа, а Бакюрфа, совершенно не представляя, каков этот «бакюрф» (наверное, разновидность курфюрста. Доселе неведомое слово ей шепнули во сне). Теперь шестое чувство подсказывало, что кандидат в бакюрфы наконец-то возник на горизонте – в лице человека, еще минуту назад гревшего пятой точкой печальную скамью подсудимых.

– Чудесно выглядите. – Джейк начал донельзя нахально и примитивно, во всяком случае он это сам ощутил. Из-под стражи его освободили прямо здесь, в парадном зале дворца Фемиды. Едва отпустили, как Питерсс тут же направился к девушке. Лучших слов на чужом языке не подвернулось.

– Семья обязывает, – ответила Клэр, вполоборота повернувшись к нему. Казалось, ждала какого-нибудь вопроса.

– У вас патриархальная семья?

– Почему же? – улыбнулась она слегка припозднившемуся бакюрфу. – Вполне прогрессивная. Однако я сыта по горло щедротами так называемого прогресса и отнюдь не уверена, что прогресс этот – залог счастья и успеха цивилизации. А вдруг здесь кроется катастрофа? Мир познать невозможно, у него, конечно, есть счислимые координаты, как говорят в нашем Адмиралтействе, но насколько они совпадают с истинными? Наверняка существует погрешность на множество минут. Не правда ли? На те минуты, самые важные, которых нам всегда так не хватает. С другой стороны, мы не должны забывать о том, что мир грандиозен как раз в своей принципиальной непознаваемости, и мы должны любить его, как мы любим все великое. – Клэр сделала короткую паузу и неожиданно ушла с отвлеченных тем: – Многие полагают, что главарь банды Питер-художник – это вы.

– Почему? – Джейк пристально посмотрел на девушку.

– Вы единственный Питер из всей компании, пусть и по фамилии. Во-вторых, вы производите впечатление главаря. И наверняка способны быть им.

– Но взгляните на фотографии, – усмехнулся Джейк.

– Да, здесь кроется главная загадка. – Клэр кивнула и обернулась.

Наклеенные в простенках, а может быть, в окнах «Их разыскивает полиция» (будем считать, что они там были), висели плакаты с портретами вполне достойного, благообразного господина. Самоуверенный абрис с апломбом, под стать Бальмонту, на Джейка совсем не похож. Есть даже имя – Петр Пятков. И… «Wanted»! Откуда оно взялось, это фото, сделанное в неведомом ателье? Подбросили? Говорят, что прислали коллеги лондонских констеблей – сыщики из Парижа. Или отличилась Нина, с которой Джейк только что делил скамью. Подруга красавца Стенцеля, полгода назад погибшего в перестрелке. В самом деле снабдила Скотленд-ярд такой уликой? Не продешевила, страху напустила на весь истеблишмент. Ведь цель Пяткова, если верить тому, чем бахвалилась Нина, – теракты. Убийства и поджоги на Даунинг-стрит, пожары на Пикадилли, взрыв Букингемского дворца, Биг-Бена и мостов через Темзу могут испугать и раненого обывателя, и любого раннего глобалиста, и древнего любителя брексита. Нет, джентльмен солидный, осанистый, выражение лица активное, посадка головы – на зависть любому лорду. Отличный костюм. Заметна некоторая одержимость. А не должны ли отпетые анархисты иначе выглядеть? С другой стороны, Стенцель… едва ли он походил на бродягу! Впрочем, и Джейк Питерсс хорошо смотрится. Пока еще горазд носить щегольские усы и даже розу в петлице. Хм… Итак, снимки шесть на девять. Есть и побольше, как с доски почета. Но кто на них запечатлен все-таки? Живьем данного товарища не видали. И не живьем тоже. Ни до, ни после. Полная мистика. Кто-то шепчет: главарь – вымышленный, для отвода глаз. Как и царь ненастоящий. А может быть, агент-провокатор, подосланный питерской охранкой. Предатель Пятка. Ведь исчез бесследно. Или псковский анархист, родственник большевика Пятакова. Художник по профессии. На балтийских берегах нынче популярен совсем другой живописец. Фамилия его немецко-еврейская: Розенталь. Зовут Яном. Смутьянам не симпатизирует.

– Меня уже оправдали однажды. Четыре года назад, по обвинению в организации покушения на директора маслобойного завода. Я твердо знал, что оправдают и на сей раз, – тихо сказал Джейк.

Клэр опять подарила улыбку:

– Мне импонирует ваша уверенность.

СВЕТ С ПОДОКОННИКА

Стёк, как стекает свечной нагар. Русско-балтийский календарь в простенке квартиры, составленный с оглядкой на явного монгола внутреннего храма Хуучина Зальтая, пестрел афоризмами, мудрыми мыслями, карманными цитатами мастера Нууца, поэтическими строчками. «Оставьте ж мне мечты. Ни словом и ни взглядом сердечной теплоты не отравляйте ядом…», «Чужим пришел сюда я…», «Spiel nie den Klang, den Du nicht wirklich willst»[30].

Немецкий и русский языки были главными в Лифляндской губернии, оспаривая первенство друг у друга, соревнуясь в собственной значимости. Du – с большой буквы, хотя в немецком и так полно прописных букв, заглавных. Для каждого существительного…

Когда это было? Тогда, теперь? Может быть, в календаре встречались изречения Льва Толстого? В декабре десятого года латыш Стенцель погиб в Лондоне. При перестрелке. В стычке с полицией. А латышского парнишку Ивара Смилгу, едва достигшего совершеннолетия, взяли в Москве за участие в демонстрации в связи с кончиной яснополянского Льва, почившего в Астапово, на руках у великого латыша Ивана Озолина. Любезного, милейшего Озолиня Яна, скромного железнодорожника, бескорыстного станционного смотрителя, многодетного отца, который и трех лет не протянул, потрясенный уходом зеркала революции. Озолинь благословил начало музея, а Смилгу жандармское управление быстро зачислило в ряды самых зловредных элементов.

Латыш Джейк в эту пору жил уже не в Курляндии, и не среди немецких существительных в повседневном разговоре нижних саксонцев вращался он, но у дальних родственников последних – англосаксов. Ходил по лондонским улицам, проходил по делу попытки ограбления ювелирной лавки Генри Сэмюэля Харриса на улице Хаундсдитч. Не выговоришь. Этакий дикий пес (по-русски), хунд (по-германски), сунс (по-латышски). Сочельник встретил в участке, подозреваясь в соучастии в убийстве сразу нескольких полицейских, пытавшихся предотвратить ограбление. Как пособник и член вооруженной банды, палившей из самого современного оружия – маузеров С-96 и одного М-1907. Тогда и был найден Стенцель, воспользовавшийся почему-то Джейковым пистолетом…

На очередной виньетке отрывного настенного календаря, предпосланной декабрю, взору мог бы открыться какой-нибудь фамильный герб. В верхнем белом поле черный ворон. В нижнем – серебряно-червленая шаховница. Или картина Яна Розенталя с цитатой. И подпись: Бруно Анжелини, французский пианист.

Прав Анжелини, прав. Non suonare mai un suono che non desideri davvero. Ne joue jamais un son que tu ne désires pas vraiment. Избегай нежеланного тона.

А если посмотреть на этот вопрос с другой слоновой башни? Если, допустим, у тебя хлопушка случайная в ладонях и играть ты на ней не умеешь? Интересно, сочетается ли внешность бравурного Анжелини с кем-то из традиционных персонажей, держащих поляну и уже занявших места на виртуальной доске почета, – с приметами Чижика, Бриля, Брукмайера или Клауса Дольдингера? Сенсея Хуучина Зальтая, в конце концов. Их тоже разыскивали. Кто? Художественный бомонд, творческая элита. Нашлись? Вполне.

Башни разные бывают, как и вышки. Кажется, что высоты командные календарные, наподобие спичек серных, довоенных, безопасных, фабрики Лапшина, которыми, говорят писатели, даже зайца научишь мировой пожар раздувать, сдаются в богемном мире сами безоговорочно и в плен определенным лицам, типическим героям, ложатся под них, титанов. Поскольку высоты, что твои дроссель-индукторы, автоматически считывают положенных покорителей, чипы уже встроены, сканируется штрихкод, идентифицируют, опознают… У креативной доски почета явно есть свои фильтры, своя биометрическая технология. Причем очень темная, подслеповатая, вполне мистическая. К тому же зайца вроде бы – так утверждают – бить надо прямо по голове. Мол, это все равно что лупить по камню, сильно похоже, дабы надлежащую статую вытесать, скульптуру. «Но сколько можно бить? Может, хватит?» – воздела руки однажды рижский поэт Вера Панченко, исколесившая Сибирь и Дальний Восток. Не лучше ли лепить, ваять?

В других областях социальной шкалы с принципом раздачи призовых и спальных мест, пропусков и мандатов, башен, коней и слонов, шхун, челнов и лодий все обстоит прозрачнее, прочнее, проще. Успех бизнеса зависит от коммерческой сделки. От смекалки и закалки. От смелости и зоркости. А в творчестве художественном где расчет не в счет? Что предопределяет победу здесь? Какое жюри? Знания, талант, юмор? Кто выигрывает? Справившиеся с волнением. Те, кто каким-либо образом успел вскочить на подножку. Или те, кому подножек не ставили. Либо господа, на которых поставили, как на рысаков. Или без всякого тотализатора поддержали. Сходство, допустим, между Монтгомери Клифтом и Оуэном Уилсоном вполне очевидное. Внешнее. Бывает и другое. Дин Мартин и Перри Комо наследовали Бингу Кросби своей расслабленной тембристостью. Живет простор повторами, дублерами? Но ведь не нужны клоны в литературе!

Иногда могут помочь старики. Только общаться нужно с правильными патриархами. В крайнем случае – уметь их вовремя отодвинуть. Некоторых соискателей старцы окружают всю жизнь. Сами не состоявшиеся. Эти не продвигают и не рекомендуют, но создают и поддерживают иллюзию идиллической семейной игры (ИМХО – более или менее идиотской) с пением мальчика на табурете. Усердно рукоплещут, только аплодисменты не улетают дальше соседней деревни.

Картин художника Петра Пяткова не видела ни одна душа. Как и его самого. Кто были его стариками? У кого учился – неведомо. Хотя постановочные фото выдают в нем живописца. Клэр слыла первоклассной скульпторшей, но кто знает ее сейчас? А какой она была талантливой пропагандисткой! Возмутительница спокойствия, enfant terrible. Коллега Лацис тоже промышлял пропагандой. Он преподавал в десятом году, будучи рижским партийным агитатором. Именно в этом качестве и провалился и ушел в подполье, «бросив учительство навсегда». Позже в других краях Лацис устроился по аграрной части – помощником землемера, прежде чем стал начальником всеукраинской ЧК. А еще землемером работал Ансис Дауманис. Только в Виленской губернии. Не знаете Ансиса? Напрасно. В Таллине его помнят. Кстати, землемеры в большом почете. Даром, что ли, «Времена землемеров» – первый латышский бестселлер.

Уезд, откуда отправился поезд и откуда уплыл в революцию Джейк, раскинулся вокруг городка под названием Газенпот. Попробуйте догадаться, разобраться, где находится таковой, если вы самого Джейка не знаете, а зная, всякий раз норовите обозвать Яном. Не Янис он вовсе, Яном был (как уже сказано) Озолинь, и еще Розенталь, а Питерсс у нас Джейк, Джейк, понимаете? Джейкоб Питерсс, почти как тот миляга Джеф у О. Генри. Только с двумя «с». Придумал американец Джефа Питерса, дружившего с Энди Такером. Самое смешное, что в мае одиннадцатого года, ровно через год после кончины американского беллетриста, Джейк Питерсс обвинялся в убийстве сержанта Чарльза Такера. Странное совпадение.

Нет, псевдонима не было. Хотя многие лифляндцы и курляндцы ими баловались. Партийными кличками. Потом получались двойные фамилии. Состоявшие из подлинных и «нелегальных» частей, как выразился бы все тот же Лацис, Мартын Медведь, именующийся на самом деле (и в деле уголовном) Судрабом Яном Фридриховичем. Страсть к анимализму проявилась у многих земляков. Тут вам уже не лирические Глебов-Авилов или Антонов-Овсеенко. И не промышленная цепочка из трех человек Ломов-Каменев-Молотов. А Розынь-Козел! Он же Розин. Но ежели Медведь или Козел звучит резковато, можно выбрать что-нибудь посвежее и чуть романтичнее, что-нибудь типа… Ах, неважно. Странный псевдоним достался будущему начальнику Крыма. Гавен – фамилия немецкая, да звучит несимпатично, благозвучия маловато. Безуспешно выступал против красного террора в Тавриде. Как и Смилга, дружил с Троцким. То ли дело поэт Иван Христофорович Плекшан, по любым критериям – образец. Не Плекшан и не Иван, а Ян Райнис. Вроде бы без какой-либо причастности реки Рейн, однако из немецкого все равно. Райн значит «чистый». Райнис с женой уже давно уехал в Цюрих. Сестра Райниса успела выйти за Петра Стучку, главного эсдека, точнее, коммуниста латышского… Много лет спустя молодой партизан «бралис Дадзис» – братец Чертополох, однажды случится такой новый солнечный борец с филистимлянами – аккурат после чтения Райниса и до Маркса дорос[31].

Что там еще по календарю? Бесконечные байбачные дни, праздники солонгоя? Композитор Эмиль Дарзиньш, замордованный недругами, за три месяца до вокзальной смерти Льва Николаича сам лег на рельсы. Завидев поезд неподалеку от станции Зассенгоф Риго-Орловской железной дороги, Тукумская ветка. Точнее – был на путях обнаружен. Вокзал был здесь деревянным тогда, обыватели между путями свободно фланировали, слабо мерцали четырехгранные фонарные колпаки, к станции примыкали постройки швейцарского и английского образца. Может, вышло бы все иначе, окажись Иван Озолин начальником станции? Впрочем, повторим: Джейк предпочел Германию, жандармы довлели. Они же и довели. Вполне логичный маршрут, без загадочного Газенпот – Гамбург. Едва ли менее закаленный Лацис на следующий год тоже рискованно рванул от охранки. Вместо Риги – Северный Кавказ и Дон. Как ему жилось там, на Дону, кто знает. Джейку Эльба чем-то сразу же не понравилась. Хотя полабский город мог соперничать с Ригой – зубцами и контурами, шпилями собственной старины, что-то решительно не хотело ладиться, ну не шли искомые ладьи и парусники крайне нужные, хоть ты лопни! Ветерок не тот веял, стрежени не видать. И отправился Питерсс дальше, причем участи странствующего подмастерья избежал. Поддаться бы на уловки немецких романтиков. А фигушки! Подался не на Рейн, Одер или Шпрее, а на берега Темзы. Туда, где Гринвич. Где и был выдан ордер. Оборванец без единого английского слова в эпицентр Марксовых полевых исследований. В логово капитала…

Фактов много, дат, имен, причинно-следственных казуальностей. Следствий и казусов. Белли, Белли. Чао белло. Дознаний вещдоки. Процессуальные конфузы. Пляшут в вихре. А подробностей все равно нет. Алгоритмы не видны, механизмы. Быт не просматривается на крупных планах хваленого иллюзиона. Что-то отслаивается в голове, в логове опять же. Однако о чем сверх того сообщает численник Хуучина Зальтая, мастера Нууца? Нашпигованный календарями гавелян и северных народов. Где по частям тела счет месяцев. Вот темя, вот опускающиеся и восходящие плечи, запястья, локти, кисти, суставы пальцев… Шумеры остались в прошлом. Компьютер шумел, как самолет. Брексит был впереди. Будущий коллега анархист Штубис-Заковский тоже родился в Газенпотском уезде…

Почти у всех приличных людей есть опыт батрачества. У каждого – свой. «Кончишь школу, и тебе не придется служить у мужика», – говорила мать Судрабу, который Лацис. Да какая там школа! До нее ли. Джейку повезло больше. Года четыре он проторчал в бурсе с красивым названием Министерское училище. Впрочем, от необходимости наняться к серым Министерское не спасло. Их еще серыми баронами звали, таких мужиков по Лифляндии да Курляндии. В реальности были они вовсе не мужиками, а муйжниеками, то бишь хозяевами усадеб, мыз, хуторов. Мызники, в буквальном переводе с языка матери. На зажиточного сельского землевладельца спину гнуть, пусть даже и латыша, поскольку тот, Лацис прав, в окружении безземельных начал ощущать себя хозяином, белой костью, скупая у немецких баронов участки (значит, было на что скупать!), отгораживаться от батрака в обиходе – дело спорное. Крепостное право здесь почти сто лет назад отменили. Вот муйжниеки и развелись. Как мухи винно-фруктовые, плодово-ягодные.

А что за мужики в белой Англии? Бело-серой. Под соусом. В эмульсии из жиров и воды. Впечатление таково: там вообще их отродясь не водилось, мужиков. Все трудятся на заводах. Или ездят в колясках, кебах, в метро и авто. Садятся в такси, не снимая цилиндра. Непонятно, кто и когда поля обрабатывает и как становятся поставщиками двора. Однако мызников тьма, если считать мызами загородные владения, имения, поместья, разные маленькие замки и виллы большие. Замысловатые. Это в России пустые заимки, полные вилы, к лесу задом и на замке. А тут… Клэр тоже была из разряда мызников. Они встречались недолго, Клэр и Джейк, но когда снова встретились, на дворе стояла иная эпоха и происходило все в красной России. Как ни странно, теперь красный Питерсс в Питере красном всякое говорил. Например, что в прошлом он тоже принадлежал к «серым».

ХОТЬ НИЗОК ТЕТЕРЕВ

– Ты знаешь, что такое ревёрсэл? – спросила Клэр.

– Это реверсал, – фыркнул Джейк, почти не мешкая, – чуть-чуть переиначим, подправим гласные, переставим ударения… И реверсала не будет! Ни отказа, ни отступления, ни реверансов перед буржуазией. Ни реверса, ни вируса. Никакой испанской инфлюэнции. Только революция, точное движение вперед. Шаг за шагом мы придем туда, где можно будет сдать боезапас, в том числе инструменты насилия. Выкинуть на свалку все револьверы…

– А если верх возьмет то, что так беспокоит твоего земляка Карла? – Клэр, как всегда, демонстрировала пытливость и подкованность в разных вопросах. Тем не менее Джейк удивился. «Ничего себе, материалом владеет», – подумал он и уточнил на всякий случай:

– Какого Карла? Данишевского?

– Имперский щит, и залпы в лёт – хоть низок тетерев – с «Авроры». По залам в щелях звон идет импрессьянистского террора. Земля и воля, и пурга, и парни зря из Риги пишут, а я всего лишь про врага крикливых партизанских вспышек… Но «либо – либо» – в мерах высших… – Из ниоткуда в руках у Клэр появились какие-то листки, декламировала она вдохновенно, несмотря на то что слова выговаривала с осторожным трудом.

– Kur laimība, kur saule aust[32].

– Иезус Мария! – Питерсс не знал, что лучше – зажмуриться или раскрыть глаза пошире.

Вполне насладившись произведенным эффектом, Клэр шепнула:

– Ты полагал, что я могу цитировать только Теннисона?

Джейк решил помолчать. Потом медленно произнес:

– Райниса… Нахимсона. Он тоже был лирик. Но русские стихи не знаю чьи, даже не спрашивай. Хотя Рига в этих странных стихах. Что-то явно от наркомвоенмора, председателя РВС Льва Давидовича… Тебя кто натаскивал? Занятно… Однако я понял. Ты слышала выступление Данишевского перед стрелка́ми. Тебе переводили? Любит Карлис-Юлийс порассуждать о нахрапистом произволе, о партизанщине. Партизанщина – вообще одно из его самых любимых слов. Еще часто говорит про местничество, ведомственность, льготы, привилегии для руководителей партийных и советских. Бьет в точку, конечно. А где он был, этот умник, мой сосед по Курземе, два года назад, когда в середине февраля беляки, наймиты Антанты и разные пастальянцисы прорвали фронт? Всего за месяц работы правительства Стучки.

– Вопрос не ко мне. Ты что-то понял, а я вообще ничего. Беляки, наймиты и кто?

– Отребье. В конце весны стрелки, или кто там у Карлиса в тот момент в подчинении находился, отступили на позиции за Юглой. Я бы еще понял, если бы на дворе стояла плохая погода. Как береза в поле. В романсе. Зима, метель и в крупных хлопьях. Но был конец мая! В чашу жизнь ему нальет… песню, скорбную, как вздох…[33] Пастор Ниедра, автор песни, обыграл, выбил из Риги. В дом родной вчера закрылась для меня кривая дверь…[34]

– Джейк, но так ведь и есть, латыши и на другой стороне воевали. Наверное, ваши стрелки до конца не поняли задач, растерялись, запутались, не разобрались. Дезертиры не в счет? Братаний не произошло? Все хотели домой, каждый по-своему. С этим, видимо, и были связаны неожиданно общие чаяния и надежды. Трудно в такой ситуации сражаться друг против друга.

– Да, многие расслабились, на родине оказавшись. Не осознавали важность момента. И еще Славен во главе, случайный выдвиженец. Тупой, как дырса. Ничем он не был славен. С Авеном и Мангулом, полными тутыньдрейерами, бесславно и позорно сдал все, что у них было в распоряжении. А там куда деваться? Дальше все трое сдались сами. Едва ли их можно назвать контрой. Вациетис совладал бы с ситуацией, одолел бы ее. Но он был нужен в России. Мне в Питер ехать пришлось с чрезвычайными полномочиями, возглавить штаб обороны. Там тоже было массовое предательство. Недовольство коммунистами часто вызвано не ненавистью к идее и тактике, а их поведением, которое… позорит и партию, и советскую власть. Нас так мало для выполнения задач, стоящих перед революцией, перед…

Джейк застрял на полуслове. Как будто все языки испарились, растворились в пространстве.

– Конечно, тогда царила комитетчина, падала дисциплина, – признал он нехотя. – Но воевали мы не только с серыми, воевали еще и с немцами, которые хотели что-то типа объединенного куряндско-лифляндского герцогства соорудить.

– Прости, а что означает ту… дрейер?

– Ну как тебе сказать. Это тот, у кого руки из одного места растут. Только тутынями вертеть способен.

– А дырса? Это дырка или крыса?

Джейк бросил лукавый взгляд, потом будто насупился. В конечном итоге Питерсс любовался подругой. Святое дело. «Сколько у нее альфа-лучей, а про омега-излучины и говорить нечего», – просветили бы поздние хобби-естествоведы. «Полное собрание омег, но не меандров», – воскликнул бы земляк фон Гюнтер, с которым Джейк знаком не был. «Альфа! Не бета и не омега», – подморгнули бы, наставляя, психологи из другой эры.

– Зачем тебе знать эти латышские слова, Клэр?

– Ты их произносишь, значит, я должна их знать. Или выучить.

– Весел тот, у кого есть возможность путешествовать взглядом по такому ландшафту.

Он прикоснулся к ее спине.

– У кого дырса, а у кого и…

В Джейка полетела подушка. Мелькнули перья.

– Погоди крушить все. И так мебели нет. И белья постельного. Я, кстати, не совсем прав, – добавил Питерсс, – чуть было не сказал тебе, что другой мой земляк и четырежды герой Фабрициус тоже в Эстонии не справился. Проворонил Земитана, вернувшегося из немецкого плена лишь после Компьенского перемирия и ставшего прислуживать Ульманису. Но там еще сложнее вышло. Земитан, когда на Ригу наступал Бермонт, отставной козы барабанщик, наложил полные штаны и отдал приказ отойти за Юглу. Вечная Югла. Выручил один престарелый царский генерал-латыш, про которого все забыли, навроде чеховского Фирса.

– Остановись, Джейк! Неужели ты думаешь, что я все это могу запомнить? Какая Югла, какой Земитан, какие штаны… – Глаза Клэр потускнели.

– Ты же осведомлена обо всем!

– Не преувеличивай! – Клэр начинала злиться. – Есть вещи, которые мне вовсе не интересны. К тому же я нить теряю. В этом потоке имен, фактов и референций.

– Тогда ты не узнаешь самого важного. У него почти английская фамилия…

– У кого? Какая? – Клэр вздохнула.

– У генерала. Симансон.

Подруга замолчала, скорчив гримасу. Через полминуты, улыбнувшись, вынырнула из немоты:

– Джейк, скажи, неужели ты совсем не скучаешь по Мэй?

– Я скучаю по дочери.

– А если честнее? – Потускневшие было глаза вновь обзавелись чарующей поволокой.

– Мэй не хотела и не захочет жить здесь. Ей в Англии лучше.

– А в Латвии?

– А что в Латвии… – Питерсс сделал паузу. – Как знать, когда я там окажусь. И окажусь ли вообще. Отечество – понятие важное, но еще никто не отменял понятие классовой борьбы. Посмотрим, кто победит. Экономическая экспансия, хищнический рост матерых стран или новое общество, заботящееся об угнетенных и обездоленных.

– Прости, ты сейчас кому говоришь, мне? Или собравшимся товарищам? Почему-то я никого, кроме нас двоих, ни в квартире, ни в постели не вижу.

Джейк засмеялся, развел руками:

– Трудящимся говорю, всему человечеству! Я кое-что смыслю в рыбе.

– В рыбе?

– В экономике, Клэр. Капитал тоже занимается ловлей неофитов. Как и мировые религии. Важно приучить каждого к осознанию необходимости трудиться на общий котел. Помнишь мою последнюю лондонскую должность?

Конечно, она помнила, как распахивалась дверь. В такую карьеру, что обзавидуешься. Тогда она почти ревновала. Но кто из журналистов вычислил, что бесконечные дни байбака скучно встречать, а праздновать по́шло? Если в Англии давеча казнили лорда, боровшегося за свободу Ирландии. Питерсс, видимо, рассуждал именно так, бросая все и мчась назад, едва отрекся его величество император. Самое смешное, что помощи лорд искал у немцев. И оружие ирландским повстанцам везли на немецком пароходе «Либау». То есть родная Либава, по-латышски Лиепая, оказалась замешана. Серьезный стратегический порт, бурые приземистые деревяшечки, обшарпанные домишки. Откуда, в сущности, и Янис Дауманис, он же Гавен, и Семен Нахимсон. Чей брат в октябре семнадцатого помог развести мосты. Пароход был задержан.

– А еще, миледи, я отвечаю на ваши вопросы. Кстати, ко мне все время подсылают англоязычных интервьюерш: Луиза Брайант, Бесси Битти. С чего бы это? Может, ты меня тоже интервьюируешь? Для какой-нибудь лондонской газетки, а? – Джейк ухмыльнулся и через пару секунд добавил: – Между прочим, фамилия констебля, нет, не констебля, одного из сержантов, раненного при попытке проникнуть в квартиру над ювелирным магазином, была Брайант…

– Ну это просто совпадение. Зато дамы тебя любят. – Клэр взъерошила свои, потом его волосы.

– Ревнуешь?

– Ничуть. Современные женщины учатся. А ты благодарный объект для изучения. – На устах подруги появилась улыбка, такая, которую хочется спрятать в тайник и сохранить до судного или черного дня.

– Шучу, – продолжила она. – Учатся бороться. Вне зависимости от сословий. Наконец, просто борются.

– Это верно. Вспомни Розу, Инессу, Ларису… – Джейк говорил неторопливо, с распевным акцентом, теребя в руках бахрому наволочки.

– Я о другой борьбе. За empowerment. Расширение возможностей принимать самостоятельные решения, самим определять свою жизнь. Ведь мы тоже находимся не в самом благоприятном и равноправном положении в обществе.

– Да уж, особенно если посмотреть на ваших королев. На легендарную и коварную Елизавету, на старушку Викторию. Стремишься к матриархату?

– А если бы стремилась? – Клэр уставилась в глаза Джейка. – Митинг по данному поводу запрещен. Кажется, это Луиза застала тебя за стиркой чулок и портянок.

– Моих собственных!

– Вот именно. Apropos. Женщина учится натягивать чулки и не рвать их сразу. Крепить к поясу и не рвать. А потом она должна научиться рвать со средой и быть независимой. И крепить дружбу, когда это нужно.

– Значит, никого не любить? Или любить всех?

Клэр покачала головой:

– Выбирать самой, с кем и когда.

«Быть восковой, быть радушной, воздушной…» Как сказал поэт, мысль ее перескочила. Перескочила через. Она принялась одеваться.

– Помнишь, я тебя считала художником? Я была не права. Художник у вас один. – Клэр подмигнула. – Помоги застегнуться.

– У кого «у вас»? – Джейк подвинулся к краю кровати.

– У советских латышей.

Питерсс стал делано морщить лоб:

– Эдуард Берзиньш классно рисует. Когда я толкался на Хаундсдитч, он учился во Фрайбурге и в Берлине живописи. С нами еще не был да и не мог быть, в партию много позже вступил, после революции. Подсобил мне разобраться с эсерами, потом в истории с Рейли и Локкартом. Но ты, конечно, не про Берзиня?

– Нет.

– Тогда кто же этот несчастный? Нет, этот счастливец? – Джейк приподнялся на локте и стал оглядывать все вокруг, как будто счастливец мог спрятаться в какой-нибудь впадине – телесной или постельной.

– Его зовут Густав Клуцис, – ответила Клэр шепотом в ухо. – А теперь у меня есть к тебе последний вопрос, Джейк. Почему ты порвал с анархистами? Тогда на Хаундсдитч и Сидней-стрит ты же был с ними?

ПОД ОБРАЗЦОВЫМ ГНЕТОМ

Питерсс промолчал. Что сказать? Ведь совсем недавно, тринадцатой апрельской ночью, он разделался с либертариями на Малой Дмитровке, с черногвардейцами, ничем не напоминавшими ни Нину, ни Стенцеля, ни Пяткова. Заковского тоже не было среди них. Чуть позже ЧК сохранили именно благодаря «проекту» бакюрфа, когда Крыленко, отнюдь не анархист, предлагал расформировать комиссию. А сам Христофорыч, как теперь к Питерссу обращались, был выбран парторгом спецслужбы. Почти старый хрыч. С некоторых пор они стали все Христофорычами, с Райниса начиная.

Погрузившись в мимолетную паузу, Джейк выглядел угрюмо, хотя только что с сосредоточенной, внимательной жадностью рассматривал Клэр (capre diem!). Будто сам скульптор. Все ее контуры и пунктиры, изобары. Красивая женщина рядом лежала, но не принадлежала, теперь она одевается и уходит… Вместо ответа по переулкам мозга зашныряли слова Кропоткина:

«Работай на нас, бедное животное, коли ты веришь, что сможешь тем самым улучшить свою судьбу… но не покушайся на собственность, налог и государство! Налог – самая удобная форма держать народ в нищете. Он позволяет разорять целые классы… когда они после ряда неслыханных усилий добиваются мало-мальского улучшения своего благосостояния. А еще это самый удобный способ для того, чтобы сделать правительство вечной монополией богатых. Как морское чудовище старинных сказок, он опутает все общество и направит все усилия отдельных личностей к обогащению привилегированных… и правительственной монополии. Наконец, он позволяет под благовидными предлогами копить оружие, которое в один прекрасный день послужит для подавления… Пока государство, вооруженное налогом, будет существовать, освобождение не сможет совершиться никоим образом – ни путем реформ, ни путем революции».

«Государство отменять пока рано. Поэтому мы строим новое государство. А где есть государственная власть, там есть и насилие. Которое бывает целесообразным», – настаивал Лацис…

«Если государство не изжило себя, то строиться оно должно на законе. Никакой целесообразностью нельзя заменить закон», – пикировался Питерсс.

Получилось ли? В августе девятнадцатого он ездил с заданием в Киев, упразднять украинскую ЧК, ею Лацис командовал. Чтобы потом, спустя всего шесть дней, за сутки до роковой встречи на Крещатике деникинцев-всюровцев и петлюровцев, покинуть город. В канун первой осенней зари пешком с Татарки по одному из мостов, длиннющему – не в пример рижским и питерским. Кажется, его прозвали здесь Мариинским, в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны, присутствовавшей тридцать шесть месяцев назад при закладке. Мост оказался изрядно потрепан, в отличие от широкого гидротехнического сооружения имени Аманда Струве, возведенного хоть и в прошлом веке, но под образцовым гнетом самых современных технологий. Тот победно сиял прямоугольными фермами в низовьях, у Дарницы, почти на виду у приближавшихся с юга-востока частей белогвардейцев, ратовавших за пафос и прок «единой и неделимой».

Эстафетные дни потрясений, зверств, мытарств, угар войны. Кияне пробовали укрыться хотя бы на кухнях, предположив еще в мятежном девятьсот пятом, что квартирный камбуз вполне способен бункером послужить. Однако в домах прятаться тяжело, за тобой всегда прийти могут. Либо свои, либо чужие, по доносам или облавами-рейдами. Другое дело – городские и пригородные усадьбы, дачи, парки-рощи, рыбацкие хижины…

К моменту приезда Джейка обстановка накалилась до предела. От деникинских воззваний монархиста Владимира Зеноныча, генерал-лейтенанта войск Директории, Чрезвычайке во главе с рьяным и яростным Лацисом делалось неуютно, непримиримость пенилась. «Никто не смеет на улицах рта раскрыть для справедливой критики, а если кто осмелится, тотчас тащат в ЧК, где ежедневно расстреливают и пытают по несколько десятков невинных людей», – кричали листовки. В них Зеноныч, заливавший за воротник в перерыве между боями, обещал расправу только активным большевикам и особо упрямым красноармейцам, уверял, что крестьянскую землю помещикам не вернут, рабочих не тронут. К украинцам не обращался вообще, а евреев просил выдавать своих, «издевавшихся над трудовым народом от имени трудового народа». Угрозу коммунистическим активистам повторял как ритурнель или заповедь, выделив строчными буквами. Позже выяснилось, что и у Зеноныча суд скорый, рука горячая, тяжелая, отправляет красных в расход без тщательных церемоний, в детали и обстоятельства не вникая. Нет чистого плюса и чистого минуса. Добро есть зло. Зло есть добро. Темная материя положительна или отрицательна? Броуново движение положительное или отрицательное? Они просто есть. Забудь о положительном и отрицательном.

Незадолго до киевских дней в петроградском огороде Джейк блефовал, брал обывателя на арапа, опубликовав в нескольких июньских газетах липовые приказы с мнимыми расстрельными списками тех, у кого было найдено и изъято оружие. Горожане струхнули, купились, сами принесли всё. «Я не производил расстрелы потому, что считал их совершенно нецелесообразными», – рассуждал Питерсс, говоря о шестерых казненных. А в Киеве – нет, не дядька, но сын дяди, иными словами – кузен одного знаменитого пианиста, профессора, которого Белый упоминал в стихах, конфидента Толстого и Озолина, сам большой человек, юрист и университетский доцент, бывший эсер и депутат Центральной рады, прежде чем уехать в Берлин, хватался за голову… Ведь в матери городов не просто по-площадному пугали, тут общую могилу рыли и свели в нее, наверное, несколько сотен. Мир насилья мы разрушим, как же, как же. Как бы не так, абстрактный гуманизм. Местная Бастилия уцелела, не срыт Лукьяновский замок, дворец, где в прошлом всякий якобинец сидел – Кибальчич, Дзержинский, Урицкий, Луначарский, Бауман, бежавший отсюда, Винниченко, Грушевский. Да еще и многочисленные чекистские подразделения по-прежнему лихо работали: уездное, железнодорожное, особое, «китайское»… Хотя восемь месяцев назад «проект Питерсса» предусматривал ликвидацию уездных Чрезвычаек… В саду особняка сахарозаводчика-мецената стреляли особенно усердно – в тылу дома с кариатидами, догола раздевая пленников. Какая сволочь – изобретатель почетный! Изобредатель. Неужели Джейк вляпался, а позже забув, япона мать, йохайды[35], и первенство не у наци – птенцов фрайкора, чьи молодчики недавней зимой мешкавшую Розу Люксембург ни за что, за либеральничанье шлепнули… А тут, получается, свои палили в силу производственных соображений или нервишки с пол-оборота, любители крайних, крутых и им подобных? Или это все-таки слухи? Добро есть зло? Зло есть добро? Материя, движение Броуново, полюса… Архикультурный голоцен / По плачу вдов оценит свару. / Мы гоним клячу прямо к яру / В архипелаговом венце.

Через Днепр переправлялся Джейк не один, с отрядом. Дурман вымалчивая и воображая, что идет на дым от дальних костров, светлых рубежей, последних паровозов, растворившихся в косой ночи. На левый берег. Берег всегда был левым. Или пустым. За отрядом увязалась Ксана, сестра милосердия. Действительно увязалась? Со скитальцем ты пустилась / в путь неведомый теперь. Врачей, фельдшеров, медсестер отступающие большевики старались вывезти, с собой взять. Будет кому выхаживать Джейка после ранения, которое случится вскоре, и с новой женой – Тоней, белорусской учительницей, познакомить. Я дивлюсь, когда за лесом / хмурый день встает опять. / Как в объятиях скитальца / можешь ты так сладко спать? // Ни ты знаешь, кто он родом, ни – куда судьба ведет…[36]Дивлюсь я на небо… Слова песенные, старинные и поновее, местные или родные, от пастора Ниедры, которому большевики в мае проиграли Ригу, на полной громкости, Рига ведь гремит, слова, застрявшие в голове, прихваченные, уцелевшие в мясорубке, в густоте событий. Хештеги опознавательные. Телеграфная горячка. Недостойных действиях зпт противоречащих интересам борьбы зпт партизанщине зпт кустарничестве зпт халатности зпт расхлябанности зпт неразберихе зпт фоне эшелонов беженцев зпт особенно киевских… «Не рухнем? Валко очень!» – «За мной следуйте». За вами? Но куда? Долго не истлевала газета, то ли «Вільна мова», то ли «Свободная молва», где раньше печатались Брюсов, Куприн, Горький, Чуковский. Газета сообщила, что Питерссу каюк, попутно обозвав Джейка экс-агентом царской охранки, будто бы прикончили его сами чекистские комиссары. Накаркала. Однако не безвестный же газетчик включил программу self-cancelling, завел новую кривую пружину экзекуции в лишнем будильнике Хуучина Зальтая, в ходиках, закуковавших двадцать лет спустя.

Совсем другой журналист, американец Рис Уильямс, полагал, что Джейк способен одолеть наиболее опытных. Как-никак летом девятого-надесять года оказался Христофорыч правой рукой чудесного грузина в Петрограде, но… В последний раз общаясь с Луизой Брайант, достал Питерсс из ящика стола козырный предмет, приходившийся родственником банальным чудищам с маркировкой С-96 или М-1907. «Вот, смотрите, – сказал он, – я мечтаю о тех временах, когда эта штука не найдет себе применения и ею никто не сможет воспользоваться».

Поза или русская рулетка, пустая камора, битком набитая камера? Куда несешься, латышский петушок мой, неужто бежишь за тройкой, аллюром таким шкодливым? Завтра начинается у нас покос, выйдет на луга трудиться весь колхоз. Петушок, погромче пой, разбуди меня с зарей![37]Первую домотканую революцию затеяли именно в Латвии. Еще в глухих девяностых. Джейк тогда только в школьный возраст вступал. Царские девяностые отлиты в золоте, такими и остались в мейнстримной памяти. Тихий и спокойный чай в российских столицах, сусальный чай под рыжий самовар, звуки шарманки, оркестриона, полифона с охряным диском или механического пианино в кофейне у Елисеевых. Но в Лифляндии и Курляндии – новое течение. Модной газете «Ежедневник» дарован отлуп от правительства, через какую-нибудь пару лет поскачут забастовки по Либаве и Риге, а за ними следом – пальба по рабочим завода «Феникс». Тюряга, тягостно витающая надо всем, тюряга, которую нужно было пустить по бастильскому адресу. Как позже пели. Не уравнивая, впрочем, тюрьму и церковь. Во главе газеты – публицисты и начинающие марксисты Стучка и Янсон-Браун, поэт Райнис. Новотеченцы. Райнис гордился тем, что вся латышская социал-демократия вышла из его чемодана: в саквояже поэт привез в Ригу подпольную политическую литературу. Янсон потом отчалил в Лондон, но не в гости к Питерссу. Приехал, чтобы возглавить и критиковать. И вперед смотреть, подобно вахтенному матросу. Писать статьи о словесности. Править тексты товарищей. Критиковать модернистов.

Остзейскому немцу Йоханнесу фон Гюнтеру модернисты, смелые и свежие, резкие и духмяные, очень нравились. Например, Стефан Георге. Мать Джейка как раз забеременела, когда родился будущий поэт Йоханнес. Ганс. Переводчик Маяковского. В семье директора митавской, иными словами – елгавской тюряги. Потом Йошкин, пардон, Гансов отец руководил жандармами в Виндау, т. е. в Вентспилсе. Вот фон Гюнтер мог себе кое-что позволить. Учиться в гимназии, жить в Дрездене и Мюнхене, вращаться среди богемы, даже отвечать в журнале «Аполлон» за немецкую матчасть. На берега Темзы прибыл как раз тогда, когда там околачивался Джейк. Московским январем освободили Маяковского. Джейка посадили в Лондоне через год. Как и Джейк, Йоханнес женился на англичанке. Эльзой Вуд ее звали. Наконец издал в Берлине антологию новой русской лирики. И тем не менее идиот – по мысли Андрея Белого. Или идиофон? Почему идиот – сказать трудно. Наверное, слишком восторженный. Спросите у Блока, он с Белым согласился. Мы повзрослели. В этом шик. / Что было целью – стало средством. / Карман – дворец орехов грецких, В нем медь давно не шебуршит. // Пока ладонь сигает в зыбь / Разузнавать, какая зала / Хранит сокровище слезы / И состояние вокзала, // Пусть об активах говорят, что, мол, заврался, пил «Бордо», мол, / Неразорвавшийся снаряд – наряд и титул мажордома. // Был к пересудам слишком чуток / И чересчур ругал весну… / Чересполосицею суток мы ловим случай на блесну. // Блесне положено мерцать, / Удрать – удел для голодранца. / Храни карманного дворца / Архитектурное убранство // В архикультурный голоцен / Имеет ценность только свара / Да шутка редкая, но в цель. / Как признак штучного товара.

…Ну кого еще вспомнить? Может быть, старшего Эйхе – Роберта. В конце девятьсот восьмого объявился он в Ист-Энде. Не задержался ни в Хакни, ни в Вестминстере. Стал шахтером в Шотландии, плавил цинк в Уэст-Хартлпуле, осваивал кубастые пароходы – кочегаром грузового судна. Держал пар на марке, проводил бункеровку. Штубис тоже судовым кочегаром вкалывал. Кто напророчил бы тогда, что через тридцать лет Эйхе будет врагов народа кирдычить – мнимых потенциальных повстанцев, а Штубис под кличкой Заковский ассистировать злодею Вышинскому и еще землячку Ульриху, заплечному ренегату. И Ежову-Кровопускову, само собой. Поднаторел настолько, что целый латышский театр в Москве на дыбу отправил. Под занавес, правда, признался, что оболгал очень многих, а про себя добавить нечего, ибо удел свой и так отлично знает.

То ли дело туманный Альбион. Если не брать в расчет Ольстер. Или подведомственную Канаду с ее изуверскими интернатами для «перевоспитания» детей-инуитов, лагерями по сути. С массовыми захоронениями на протяжении 156 лет… В доброй старой викторианской можно было подивиться прозвищу моряков: их называли «лаймиз». Хотя ясен месяц и не только лимоны в трюмах возили. А латышам, даже тем, что не пели «Вей, ветерок» (кто, впрочем, не пел?), не были рыбачьими сынами и мореходами, слышалось в этом что-то родное и верное. Ведь лайма издревле – символ света и благополучия, лайме – счастье, лаймиги – счастливо. Играли, кстати, моряки в похожую на бильярд игру, почти азартный Glücksspiel[38]. Игру потом завезли в Ригу, прозвали «новусом». В английских портах ее забыли, зато удачно прижилась она у дачников vom Rigaer Strand[39], где одна из станций именуется Эдинбург…

В год, когда в Лондоне шел суд над Джейком (второй в его жизни суд, в третий раз – в Москве – обойдутся без суда), Роберт Эйхе вернулся в Ригу. Джейк домой отправился лишь шесть лет спустя, в семнадцатом. Шепнул он Мэй привычные ласковые слова на ушко, добавив фразу «Латыши не нужны Европе», шлепнул по бедру, заверив жену в том, что ему нужно быстро заварить новый чай или кашу и сделать несколько важных вещей для спасения человечества. Посоветовал брать пример с Пенелопы. Запутал в дым. Заинтриговал. Процитировал Теннисона. Или Гомера. Но, конечно, не Джойса. А может, и вовсе никого не цитировал.

Засобирался и Янсон. Пора. В России революция на новом витке. И уже не разобраться теперь, не воспроизвести все мелочи, будничные детали: кто из них уехал раньше, кто – позже? Виделись ли накануне рейсов, под звоны склянок перед отплытием? О чем общались? О роли масс и личности в истории? Джейк до далекого берега добрался без приключений. Пароход, на котором плыл Янсон, подорвался на плавучей немецкой мине. Куда шел пароход, в Архангельск, в Ригу, в Питер? Был он грузовой или пассажирский? За полгода до этой истории уже взорвался пароход. Прямо в Архангельске. Латыши служили в его команде. Акменс звали старпома. Арестовали боцмана, чуть ли не единственного русского, обвинив в работе на немцев. Но этим дело не кончилось. 13 января, в двенадцатую годовщину расстрела рабочей демонстрации на рижской набережной, у причальной стенки архангельского порта грохнул ледокол «Семен Челюскин». Взлетел на воздух. Неспроста, наверное. Начинался год девятьсот семнадцатый. А еще семнадцать лет спустя утонул новый «Челюскин», ледокольный пароход. Причем тоже 13-го числа, только уже в феврале. Начальником экспедиции был Шмидт. Наполовину немец, наполовину латыш, радистом – немец Эрнст Кренкель. Первым капитаном (до легендарного Воронина) – латыш Петерис Биезайс, в переводе с латышского – Толстый… Почти Толстой.

ИЗБУШКА ИЗ ПРЕССШПАНА

Где это все? Еще душа пылает! Пора перестать ворошить. Потрошить, ворожить. Лучше стопку освежить, памятуя про жалобы Клэр на оголтелый парад-алле, на плохо перевариваемые гирлянды из неведомых чисел, чуждых имен и разрозненных, разворованных фактов. И как охарактеризовать их? Карусельный ли хронометр с бесконечными фигурами, марионетками и голограммами от Хуучина Зальтая причиной? Неизвестно, кто в очередной час из-за кулис выплывет. Ни венские якорные игровые, ни пражские куранты, ни макрокарманные в торговом центре «Melbourne Central» не поспорят с часовым мастером Нууцем. А под хронометром – календарный циферблат, избушка из прессшпана с потаенными кармашками-амбразурами. И в них что угодно может быть запрятано: альпеншток для темени, сума или топор заплечный, браслеты на запястья, укусы на локти, тиски для пальцев… Гиньольная профанация адвент-календаря, нарратив как в покере. А еще сплошные флешбэки с наноперсонажами. Поскольку никому не нужны. Они всегда остаются от прошлого, маленькие флешбэки огромной эпохи. Хотя, может быть, это всего лишь флешки с фантомной памятью, приготовленной к перекачке?

Минули двадцать девять тысяч и двести суток, когда в Гамбурге очутился бывший рижанин, первоклассник Сева, Всеволод – сын бывшего начальника ОТК бывшего ремонтно-механического завода имени Джейка Питерсса, переименованного и закрытого вскоре после переименования. Машины, которыми занимался завод, были, как сардонически говаривал Джейк, не чуждый самокритики, «советские, т. е. очень плохие». От мировых образцов они отстали на пушечный выстрел. Искал ли Сева в Германии следы Джейка? Нет, конечно. Как мог Сева вообще что-то знать об этих следах, будучи шестилетним? Узнал и искал потом? Смог бы найти? Едва ли. А если да, кто вправе инкриминировать ему этот поиск? Родители? Или виноват сам покойный товарищ Питерсс, безвременно и бесследно ушедший из любых отрывных, настенных, настольных? Оказавшись ни к чему, ни дядьке, ни огороду.

«Где родился твой папа?» – спросил однажды водитель рижского автобуса, когда Севу везли на экскурсию с детским садом. Вопрос казался третьестепенным, случайным и ненужным. Хотя это ведь, наверное, так важно, откуда родом отец. Впрочем, Ирина, мать Севы, несмотря на свое русское имя, принадлежала всецело Риге, имея первым пунктом биографии местный роддом. Но это теперь тоже ничего не решало. «На Украине меня считали кацапом. Обучаясь ремеслу в России, я стал хохлом. Потом послали на работу в Латвию. И только там мне не сразу, однако все же сказали правду и расклад официально задокументировали: я получил статус мигранта. После развала Союза. И глядят на меня окна опустевших цехов ВЭФа. Так не все ли равно, где быть мигрантом, в Гамбурге или в Риге?» – острил Виталий Викентьевич, Севин отец, выросший в детском доме. Викентич – по неписаному вердикту коллег.

Наступил реверсал, который Джейк считал невозможным. Хотя… «Прежняя система производства не была коммунизмом, новый метод не есть капитализм», – цитировал Джейк когда-то английскую газету «Нэйшн». Почти так же теперь выражался Севин отец применительно к развалившемуся СССР и объединенной Германии. Эмиль Дарзиньш лег на рельсы в конце августа. Всеволод – в конце января. Сто лет спустя… Настоящее разваливается в момент наплыва и перехода, для которого не создали ни барокамеру, ни правильную линзу для ловли секунд. Каузальность утрачивается.

Было время, когда Питерсс тоже едва не сроднился с чугункой. По-своему только. В декабре девятнадцатого его на этот участок бросили. Месяца два учил он околошефную роль в Особой комиссии по проведению военного положения на железных дорогах РСФСР, вслед за чем случилась командировка в Ростов – в качестве полпреда ВЧК и путейского комиссара Северного Кавказа. В итоге заболел тифом, три месяца ушло на борьбу с хворью.

Хай, Джейк, свэйки[40], каким словом вспоминал ты полабский город Гамбург десятилетней давности, валяясь в лазарете? Славянское «полабский» так созвучно латышскому «labs», а значит – добрый, хороший. Дай, Джейк, на лапу. Но кому? Уж чем-чем, а взяточничеством не баловался. Или? Рисовал, восстанавливал в памяти картины того, что происходило на Риппербане, на Альстере? Как в девятьсот девятом попал в немецкий порт, известный силуэтами почти родными – столь отчетливо панорама напоминала рижскую набережную. А знаменитый писатель Джойс в тот год вернулся в Ирландию. Писал подруге непристойные письма. Свободными они были все, ох свободными. Что рыжая горничная Нора, что белокурая аристократка Клэр, что будущая возлюбленная Маяковского, артистка с ореховыми зрачками, что баронесса фон Будберг графиня фон Бенкендорф. Пока охранка хмурила брови, размышляя над тем, как агитатор, горлан и главарь в первопрестольной помог бежать из заключения компании арестанток, Дж. К. Питерсс уже успел охмурить дочь лондонского банкира, у молодоженов как раз родилась малышка Мэй, и сам он стал служить в солидной торговой фирме, заведовать импортом… И с ирландцами Джейк подружился, помогал им, разве что о Джойсе не знал… И о будущем внешнем сходстве Джойса с прокурором Вышинским подозревать не мог. Как и Джойс, разумеется, не предполагал этого сходства.

Итак, начнем по новой. Погрызем карандаш. Тезисно повторим зады. Признание не является доказательством. Где есть государственная власть, там насилие неизбежно. Без нового человека нет светлого будущего, но все хотят жить красиво. У Льва Троцкого – злые бесхвостые обезьяны, у Саши Черного – жадные сухопутные люди. По сути – одно и то же. Человечество не застало живых динозавров. Откуда же в сказках появились драконы? Гаевские причитания вокруг шкафа присущи человеку любой эпохи. Точнее, перелому эпох. Что-то безнадежно детское. Как улитка, которая впадает в транс или заговаривает свой домик на маршруте шагающего экскаватора. Искусство находит искомую кульминацию в сознании реципиента. Человек обретает полноценность (совершенство) во взаимодействии с другими. Размножившись благодаря Розенталям и Клуцисам, графам Толстым и Гансам Гюнтерам. Или попросту в зеркалах, изготовленных безымянными зеркальщиками. Или хотя бы с помощью ксероксов. Бумажки, бумажки. Метрики, справки, свидетельства, ручательства, мандаты, мантры, доверенности, запросы, вопросы. Не верблюд? Так и запишем. Нет, лучше используем сценарный код, подходящий для синопсиса и последующих съемок Греблипса, голливудского постановщика: экст. Берлин – ночь – натура – улица – фонарь – аптека. Гюнтер – идиот. Блока бьет злоба. Камера, стоп. При чем здесь Блок и Берлин? В Берлине был Белый. А при чем здесь Белый? В Потсдаме вроде бы дом, по проекту Берзиня. Огород, Киев, дядька, бузина. Музей, галерея, аллергия, историческое аллегро. Категорическое. Парад портретов.

Можно мерить арестами. От Муры Бенкендорф до Миры Уборевич, от Гумилева через Мандельштама до Кнута Скуениекса, уже в шестидесятых. И Каннеггиссер, убийца Урицкого, был поэтом… Канненгиссер, так, кажется, правильнее, не подозревал, что Урицкий превосходит Джейка в либерализме. Каннегисер, друживший с Есениным, но не доживший до имажинистов. Другие есенинские кореша, Кусиков и Моносзон, поступили умнее, махнули в Берлин, где Моносзон станет модным певцом, первоиспытателем немецких танго и фокстротов. Да и Кусикову помогала гитара, под которую можно было, например, жену Белого охмурять и про звон бубенцов помурлыкать. Кстати, Мура. Ах, Мура, здравствуй и прощай, любовь Горького Алексея Максимыча, она вроде бы и к Джейку проявляла невероятную благосклонность. И Джейк, «странный человек», старался быть «чрезвычайно любезным» с Локкартом, ее настоящим фаворитом. Любезным в смысле корректности и предупредительности, ничего чудовищного. Если Локкарту верить. Не арестовали только Жозефину Гензи. Которую, как и Пяткова, никто не видел… Зато в приснопамятном сороковом перешедших на службу в Красную армию трех латвийских генералов Клявиня, Лиепиня, Крустыня превентивно катапультировали на тот свет, а также на всякий случай 560 офицеров, инструкторов и солдат Латышского корпуса, ставшего недееспособным в первые же дни нашествия… Про ноябри-декабри тридцать седьмого мог бы Штубис во всех подробностях рассказать, тогда взяли и поэта Лайцена, и бывшего художника Берзиня, и самого Джейка. Клуциса в январе схватили, прикончили через пять недель. А потом было еще много чего. Инкорпорация, две депортации классовых врагов и социально опасных, одна коренизация, реабилитация и новая скандальная чистка опять в ноябре-декабре, только уже почти через двадцать лет. С попавшими в разработку Спуре и Дзерве вообще туман полный.

Тогда продолжим переучет. И аэрофотосъемку. Или вернемся. Экст. Рига. Ночь. Натура. Улица. Фонарь. Централ. Россия. Лета. Лорелея. Ружье приготовили уже в первом акте. Боровая дичь. Вальдшнепы на тяге. Самый главный театр начинается с вешалки. Стучка безуспешно руководит латвийским советским правительством, вторым по счету, военным министром у него – Данишевский. Полтора года спустя Райнис, шурин и бывший друг, возвращается в Ригу и безуспешно баллотируется в президенты. Заводит молодую любовницу. Наплыв. Заставка. Титры: «Прошло сорок лет». По Риге безуспешно гуляют последние уцелевшие: один из командиров красных стрелков, Эйхе-младший, и генерал Балодис, военный министр буржуазного правительства, многолетний конфидент правого диктатора Ульманиса… Гуляют почти под ручку. А еще через четверть века во главе Латвии снова Улманис окажется. Внучатый племянник прежнего. Фамилия без мягкого знака. Латышам нужна Европа. Латыши не нужны Европе. Или нужны? Бернский университет когда-то окончил Нахимсон, он же Салиньш, стал вроде бы доктором философии и экономики, но еще и стрелком, выбранным комиссаром, главным из солдатских депутатов. А также спецом по нервным заболеваниям, зауряд-военно-медицинским чиновником. Трижды на него покушения совершались. Редкая коронованная особа способна что-либо подобное предъявить. И скромный издатель Чуковского нападал, и адвокат целился, но пал он в Ярославле 1918-го первой жертвой перхуровцев – друзей Савинкова, чей заказ выполнял Каннегисер. Один из которых через пятнадцать лет напишет в Москве русский текст к ушному червю, гвоздю театральной программы… «Карамболина-Карамболетта, у ног твоих лежит блистательный Париж!»… Перхуров, как и Воробьянинов, приехал не из Парижа, из Бахмута, надо же, как перепуталось все! Выступал вроде бы за верховенство права, подумать только! На словах? Включим не парижский, а гамбургский счетчик… Савинковца Бриедиса Джейк расстрелял. Теперь Бриедису стоит в Риге памятник. Наследовал ли Василию Ульриху Раймонд Бризе? Можно ли сравнивать? Да и кто они вообще такие, уже не помню, почем знать и помнить зачем?… Бризе засудил не одних лишь чернобыльских инженеров и нахимовских пароходчиков (поделом!), но и поэта Скуениекса. Зато жиром заплывший Ульрих кого только на эшафот не отправил. Это тебе не Додкин. Зато в Нахимсона стрелял его бывший зам прямо в зале суда. Презираемый Блоком фон Гюнтер давно уехал в Тевтонск. Его место в Риге годы спустя занял Невский-Зуккау, бежавший от ищеек Ежова – Ульриха – Вышинского. Стал переводить латышского поэта Чака на русский. Хотя специализировался на переводах с английского. Это благодаря Невскому Иосиф Бродский проникся стихами Одена… Вот-вот, то-то и оно, стоит только увидеть торчащую ниточку… Только осознав всю детерминированность и синкретичность мировых процессов, звездно-галактический и музыкальный кластер пространств и подпространств, мы можем освободиться от пыльных стереотипов и недожеванного обывательского ресентимента. Чего-чего? Алё, алло! Кто отвечает? Нейросеть? А можно in einfacher Sprache, пользуясь моделью специальных сводок от Дойчландфунк?[41] Рассчитанных на то, чтобы быть доступными и понятными всем, вне зависимости от уровня знаний, возраста, степени любопытства и когнитивного восприятия, включая форрестов гампов или робинзонов, впервые прильнувших к радиоприемнику. Зачастую в заботах о высоком, интеллектуальном и элитарном мы забываем, что «ликбез» и лишенная снобизма функция избача востребованы и в наше кибернетическое время, которое совпало с эрой «клипового мышления». Джейк посреди Гражданской жаловался, что духовный голод невероятный, есть и желание читать, но нет книг…

Эге-гей, ушкуйники, так что ж там было? По сути, в сухом реале? Мишка, верти[42]. Мотор. Позор. Какие вещи с треском сыпались с антресолей? Гримасы каких льдов, львов, чье скопление в мысленной бесконечности угнетало до ломоты в костях и мигрени? До ощущения ненужной беременности. Какая мебель окружала родителей Севы тогда, когда было принято роковое решение об отъезде? Почему бином Ньютона не обсуждался? Или швейцарский коллайдер? Или путь появления фруктовых мушек и моли? Вот кто сам по себе заводится, пружины не надо. Зашел в отхожее место и думаешь, зачем здесь. Ты, они. Наверное, по нужде. Вы когда-нибудь такое видели, чтобы фруктовые мушки осваивали унитаз, а пищевая моль солью питалась, белые гамаки своего приплода в пачке соли развешивала? Можно истребить мамонта, стеллерову корову, уссурийского тигра, белых, красных… Но крыс, комаров, мух и моль извести невозможно! Нет такой извести, и известий таких. И никому не совладать с международными террористами. Хотя героическая борьба – хороший повод для знакомства. Забанить или зарубить очередного злодея и посему предъявить свои претензии на право вести к венцу какую-нибудь чаровницу. Перестать бродяжничать, перейти к оседлости. И ведь совершенно не имеет значения, с кем сойтись, с дамой из высшего общества или с горничной. Вдруг это Дина Дурбин? А может быть, всего лишь с породистой мухой, цокотухой-дрозофилой? По утверждению отца цокотухи Корнея Ивановича, воспевший прекрасную даму Блок любил ощущать себя бродягой. Несмотря на реальную женскую заботу, ограждавшую поэта от грубостей жизни…

МАЛЬПОСТОМ В МАЛЬЦАЙТ

– Мы нелегалы нынче все, – суетливо и шумно пропел Виталий.

В канун собственного юбилея экс-начальник отдела технического контроля недавно ликвидированного завода сидел с газетой на кухне. Тридцать лет назад, как раз в ту пору, когда Эйхе и Балодис почти в обнимку фланировали по Риге, он, будущий Севин отец, появился на свет.

– Альтернативный текст для «Черных глаз»? – Ирина проявила непривычную едкость.

– Во всяком случае актуальный. Стучка тоже стал бы сейчас нелегалом. По новым законам, при очередном Ульманисе. Ведь раньше сорокового года не вернулся бы. Верно я говорю?

Жена крошила салат.

– А некоторые даже и не думали возвращаться! Во всяком случае, не пытались. Был такой Легздынь, полярный капитан. Он, например, пренебрег. Чувствовал себя посторонним.

– Побрезговал. И правильно! Поздравляю.

Пространных комментариев супруг иногда избегал. Чурался, стеснялся. К тому же он впервые услышал о Легздыне, а уточнять всю компоновку было и лень, и незачем.

Дотронувшись тыльной стороной ладони до своих волос, Ирина процитировала:

– Кто, в лице переменившись, пренебрег, тот припаркован. И теперь стоит как нищий, просит несколько целковых. Трясогузка-вертихвостка, мысль – абсурдна и небрежна: выверни карман и горстку слов рассыпь по побережью.

Муж привык, что вторая – как он сам выражался, добрая половина – декламирует стихи всякий раз. Рекламирует. Строки поэтов, одних и тех же. В невеждах себя никогда не числил. Но, живя с Ирой, проникся еще большим доверием и к супруге, и к книжкам. Угнаться за женой было трудно, велик багаж. Да и вообще, попробуй запомнить и распознать всех классиков. Благоверная – бывший библиотекарь (прежнее место службы периодически посещала по старой памяти), работала в лавке букиниста, организовала воскресную школу, где вела уроки истории, русского, математики и даже хор. Это она однажды на вручении сертификатов назвала учителя изо незабвенным. Чем произвела неизгладимое впечатление на собравшихся. А еще Ира увлекалась титанами прошлого – Бахом, Малером, Шубертом, Блоком и Белым, Маяковским и Сашей Черным. И к давно вышедшим из моды полярным хроникам интерес проявляла, писала сценарии для самодеятельного драмкружка.

– Вирши одного рижанина, моего знакомого, – сказала Ирина, заметив вопросительный взгляд мужа. – Кажется, пора уезжать с побережья. Как ты говоришь, на фиг с пляжа. Кто-то должен уйти. Потому что план жить единым человечьим общежитьем не сработал. Поедем в Дойчланд.

– Куда?

– В Германию. Сдаваться.

– Не понял. – Викентич заерзал на табурете. И почему-то ощутил себя школяром, по крайней мере опоздавшим на урок рисования. Или пользователем учебника с вырванными страницами, предисловие к которому потерялось. Впрочем, офорт был узнаваемым и банальным: пока кухонный философ-муж теоретизировал, тактически и, как ему казалось, тактично, жена вырабатывала жесткую стратегию, принимая решения в одиночку и втихаря.

– И с чего это мы должны сдаваться, а? Германцам, учинившим совсем недавно вселенские бедствия, мировую расчлененку. И как насчет России? Ты же филолог, словесник! Словесник звучит вообще как кудесник. Почти. То есть любимец богов по Пушкину.

Столь быстро найденным возражениям, незыблемым противопоставлениям, контрпримерам Виталий обрадовался несказанно.

– Дорогой мой, – начала Ирина вкрадчиво и будто с легкой издевкой, – у нас родственников в России нет, ты в курсе. Никто не ждет ни здесь, ни там. Думаешь, примут земляков с распростертыми? В России сейчас в цене только деляги, торгаши. Менялы и кидалы. В Германии хотя бы все устроено солидно, не Борис Николаевич[43]. Чистота. Социальная защищенность. Мне рассказывали. И с темным прошлым разобрались, присягнули, что больше ни-ни. И внешне Латвию напоминает. Ригу же немцы сооружали. Рыцари. Получим статус беженцев. Сева подрастет, сам немцем станет. В конце концов, что мы до сих пор с тобой видели, кроме Риги?

– Твой любимый критерий, начитанная ты наша. И политически подкованная. Могла бы что-нибудь поновее придумать.

Еще секунду назад Викентич был уверен, что быстрого ответа жена не найдет.

– Это вечный критерий! Становясь старше, человек спрашивает себя: а что я видел?

– Уместнее было бы спросить: а что я сделал? То есть что успел сделать. – Виталия вдохновляла полемика.

– Сделанное иногда напрямую зависит от увиденного.

– Да уж. От увиденного. – Отец Севы продолжал бодаться. – Обыватель, растущий на нынешних «ценностях», попав в Лувр, восхищается не искусством, а богатством короля, который мог себе позволить отгрохать такой замок. Зато в России язык учить не надо!

– Это мелочи. Что-нибудь учить нужно везде и всегда. Латышский, к примеру. К тому же в России больше нет нормативов. Нет нормального русского языка. Зачем он, если после развала Союза феня в свободном доступе.

– Ну феней я владею вполне.

– Ах, что ты говоришь! Прямо как в той комедии: английский я уже знаю! Впрочем, согласна, ты знаешь феню. Поэтому неуд тебе! А как насчет «мальцайт»?

Услышав странное слово, Викентич подумал, что издевка Иры прогрессирует, и втайне ругнулся.

– Мацает? – неуверенно переспросил он. – Мальца?

– Не мацает, а мальцайт! Очень распространенное немецкое приветствие, которым можно подчеркнуть обеденное время и даже пожелать приятного аппетита.

Виталий покачал головой:

– Где распространенное? Ничего себе словечки, считаешь, я их когда-нибудь освою? У нас в семье переводчик и эксперт точно не я.

– Освоишь, освоишь, – пропела Ира в интонациях анекдота. Но тут же улетела в учебный серьез: – Куда ж ты денешься! Если хочешь знать, в этой жизни все замешено на переводе. История как наука – тоже перевод. И музыка – перевод. Да, да. Она становится им в ту минуту, когда затея композитора превращается из голых нот в звучащую ткань. Во время исполнения так или иначе преображаясь. Ведь дирижер может сделать все что угодно. Певец – тем более. Музыкант – как попало сбацать. Например, в безобидном вальсике Шостаковича из его довоенной сюиты, которая якобы для джаза, а на деле совсем не джаз, в этом парковом вальсе, затрепанном сегодня до дыр, дирижеры иногда ищут тайные послания. И заставляют низкий регистр оркестра, сильную медь играть натужно, гривуазно. Есть такой терминус. Будто это пародийный памфлет или фрагмент из «Леди Макбет». То ли в порыве, типа – темперамент зашкаливает, плавится и течет, то ли сознательно извращая, идя на подмену. Однажды мой учитель сказал: все зависит от того, попадаем ли мы под обаяние текста или боремся с ним. Короче говоря, будь спок. Гамбург – земля почти русская. Кроме всего прочего. Вот послушай, о чем в умных книжках пишут.

«Ох, так она всегда, – подумал Виталий, – гривуазно, грязно, не успеваешь сказанное расщелкать».

Ирина прошла в комнату. Пошарила взглядом, выудила из залежей какой-то талмуд, о существовании которого муж не ведал, и принялась громко читать вслух:

«Славянские вендские поселяне, полабы-бодричи-ободриты, уже с 804 года жили в непосредственной близости от франкского форпоста миссионеров Хаммабург, нынешнего Гамбурга».

– Не слышу, – донеслось до нее из глубин квартиры. – И вообще не надо мне читать, Ира, – поморщился Викентич, когда жена с нахваливаемым произведением появилась в дверях кухни, – сколько раз просил, лучше своими словами.

– Ладно, уговорил. – Руководительница воскресной школы вскинула бровь и, захлопнув книгу, прислонилась к столешнице. – Был такой Карл Великий, король франков.

– Ну, допустим.

– И были племена североэльбских саксов, то есть саксонцев нижних. Которым принадлежали Гамбург и прилегающая Нордальбингия. Но Карл изгнал их, отдав эти земли вместе с Гамбургом славянам-вендам.

– Зачем? Дурак был? – хохотнул Виталий.

– Смеешься надо мной? Нет, он думал, что славяне сильнее германцев. И в борьбе с викингами смогут защитить вверенные им территории. Однако из этого поручения ничего не вышло. Не справились венды, и уже через несколько лет Карл кинул их. При этом кинул кость саксонцам, вернув Гамбург.

– Понимаю. – Викентич еще больше развеселился. – Вендов, значит, твой Карл решил заместо щита использовать. Или буфера.

– Ну я, собственно, не о Карле. При раскопках на тамошней Домской площади археологи постоянно находят керамику славянского типа. Украшенную орнаментом из волн, крестиков и зигзагов.

– Короче, побросали венды свои горшки.

Ирина укоризненно посмотрела на мужа:

– Не так все просто, мил человек. Отыгрались восемьдесят лет спустя. Сначала построили Ратибор-Ратцебург на острове посреди огромного озера. А потом, измученные податями и налогами, немилосердной данью, жестоким обращением миссионеров, устроили бунт. Наконец, под предводительством трех героев-вождей дважды, с перерывом в шесть лет, захватывали Гамбург, подвергая его разгрому и опустошению.

– Ах вот в чем дело! Выходит, что с этого времени они на нас зубы и скалят, твои немцы, – вскричал Викентич и достал из буфета заранее припасенную бутылку кофейного ликера «Мокка».

«Между мирами лежат волны неизвестной длины», – утверждал Ханс фон Гюнтер. Ганс. Йоханнес. Высота гребней, частота звуковых колебаний, дискретных событий, диапазон чувствительности между вселенной собственной и галактиками супруга были Ириной давно разведаны, просчитаны и изучены хорошо. Модные постперестроечные поветрия не зацепили Иру, однако она считала, что не разминулась с космистами, агни-йогами. А тут и Общество Рериха возобновило работу. Про себя говорила: вопреки внутреннему накалу страстей и внешним всплескам эмоций, даже с каменной бабой могу успешно посостязаться по части дзена. И Карлсона поучить спокойствию – медитативному, созерцательному. Небутафорский семейный срок, на который поневоле оглядывалась, был достаточным для того, чтобы знать, какие реплики мужа заслуживают внимания и ответа.

– Таля, не торопись. Погоди наливать. Разъясню тебе еще про Ратцебург. Этот город теперь находится на гамбургской орбите. Почти в агломерации, город-спутник. Есть также Ольденбург – наш, славянский, его исконное название Старигард. А насчет сабли точат, знаешь, что я тебе скажу… Был такой берлинский славянский князь Якса или Аякс, сражавшийся с немцами за Бранденбург во время крестового похода против вендов.

– Аякс?

– Да, да. Как греческие братья в войне с троянцами. Одни историки говорят, утонул он, другие утверждают, что спасся, вытащив себя и своего коня из воды. Задолго до барона Мюнхгаузена. Так вот немецкий кайзер впоследствии этому Яксе памятник поставил. Который до сих пор стоит в Берлине.

– Ну-ка, покажи книжку, – оживился Виталий.

Жена пожала плечами, протянула фолиант, муж полистал несколько страниц.

– А вот это читала в сноске? Немцы думают, что слово «ободриты» могло произойти от греческого «апатриды» или от русского «ободрать».

Ира улыбнулась:

– А о том, что в бодричах-ободритах звучит глагол «приободриться», даже не догадываются. Ну ничего, поедем, прорвемся, Таля. Вспомни Одиссея, сколько он путешествовал.

– Так его ждала Пенелопа.

– Тебе лучше, чтобы я просто по бережку гуляла?

– Да. И преимущественно на пляже в Майори. А ты вечно рвешься куда-то.

– В любом случае чуть дальше завода, – деловито и быстро отвела жена протест мужа.

– Сдался тебе мой завод и греки древние. Или эти, как их лучше назвать, первославяне. Вот сдаваться и собралась.

– Одиссей не только у древних греков. Еще у Теннисона, у Джойса… Хотя джойсовского «Улисса» не понимаю совсем. Турусы на колесах. Хаос. Туман. Нагромождение. Скука. Игры знатока. Местами словно бесконечный, ненужный, безнадежный разговор двух разгильдяев. Любомудров кабацких. Поток сознания. Кое-где вообще похабень. Настоящий Улисс – у Теннисона: To strive, to seek, to find, and not to yield!

– Каверинский девиз. Его наказ, – подхватил Севин отец.

Супруга не согласилась.

– У Каверина наказ другой, – возразила она. – Могу напомнить: если уж не помогаете, так не мешайте хотя бы. Это главное место в «Двух капитанах» – слова Ивана Татаринова, дескать, если бы не мешали…

– Безусловно важное место. – Виталий задумался. – Однако молитва Кати еще важнее.

Неожиданная реплика растрогала, даже веко дернулось. Что-то нахлынувшее захотелось привычно скрыть, Ира поправила фартук, вдвоем с Викентичем, несшим ликер, прошла снова в комнату, сначала к серванту – за рюмками, потом к книжному шкафу.

– Вот теперь можно и выпить. – Она внимательно посмотрела на антиквариат отца, когда-то состоявшего во Всесоюзном добровольном обществе книголюбов, на редкие подписные издания, доставшиеся по талончикам, выданным в пунктах сбора макулатуры за двадцатикилограммовые кипы старых газет. Впрочем, бесценные фолианты со временем опростились разными другими. Задержавшимися здесь надолго, осевшими в шкафу, как в Латвийской ССР застряли ее муж и отец. Принцип отбора был уже самой Ирине не ясен. Собрание сочинений Паустовского почему-то примыкало к мемуарам Екаба Петерса – заместителя Дзержинского по ВЧК. То есть террориста Якова Христофорыча, который, кажется, первым сказал: «Россия перестала быть жандармом, но вместо России вырос новый жандарм, новый хранитель порядка – наемник американской буржуазии…» Ох и старо же все! Тухлый Запад сально улыбался еще Степану Шевыреву, другу Гоголя, а другой Степан – Стива Облонский читал руководящие статьи, то есть передовицы либеральных газет, выражавших – по Толстому – взгляды большинства и признававших, что, к примеру, религия есть сбруя для дикарей. Куда уж там большевики насчет опиума. Вот тебе и объяснение странного книжного соседства. Нет случайностей. Когда б вы знали, из какого сора! Самые далекие пласты – лексические, семантические – вовсе не столь далеки друг от друга. Латышский классик Упит упирался в того же Джойса, латинско-русский словарь (почему не русско-латышский?) – в анархиста Кропоткина, Кропоткин – в полярника Визе. Питерский поэт Соснора прислонился к Иосифу, но не Бродскому, а Уткину. Погладив зачем-то корешок томика Саши Черного, Ира почти отрешенно сказала:

– Моя мать встретила однажды Каверина, я была тогда совсем маленькой. Вениамин Александрович жил в Доме творчества в Дубултах. Оказались вместе на одной скамеечке, разговорились. Интересная была встреча… Интересно, чем встретит нас Хаммабург… И что мы будем делать со всеми этими книгами, мама.

БАЙБАЧНЫЕ ПРАЗДНИКИ

Хаммабург встретил беглецов возгласом «Ха!». Улыбнувшись Каверину, Паустовскому… Главный скарб. Ладно бы еще путеводитель и разговорник. Благо «Мальцайт» как пароль, необъяснимый и вездесущий – его спрашивают в каждой столовой, даже в эмигрантском кабаке «Приют Аскольда». На прокорм хватает, деньги выдают. Провиант не в дефиците, де густибус нон ест, то есть нон ест диспутандум, если не считать метеоризма. Нужно только позабыть про заварной черный хлеб грубого помола, кисло-сладкий, и рассыпчатый зернистый творог без соли. Можно даже прикинуться отважными патриотами канувшей большой Отчизны, войти во вкус, стать профессиональными бездельниками. Объявить себя почетными блокадниками, бессменными космонавтами-дублерами, друзьями президентов или кем-нибудь еще в этом роде. И сесть за стол переговоров. С фрау Шмальц и фрау Викторией Герман-Витц, двумя потомственными пенсионерками, всегда готовыми вспылить от мельчайших неудобств или недопонимания; с идиотом-соседом, на скорости метеора вызывающим пожарников и полицейских, ежели кто, часом, сподобится нарушить тихий час, предписанный уставом дома; с дубовым сотрудником многочисленных ведомств Баумгольцем-мл., чиновником в семи поколениях; с ксенофобствующими провизорами за углом, под фонарями, где помимо похоронных бюро, ночных и дневных бомжей еще и адвокатская контора притулилась: «Murillo & Söhne. Charkiv – Berlin – Genf – Barcelona – Hamburg. Global. Seit 1916»[44].

«Мне трудно помочь вам с продлением вашего права на пребывание, ничего не могу гарантировать. – Шеф конторы говорил громко и четко, с апломбом. – Признайтесь честно: зачем вы приехали? Вас только терпят, понимаете? Потому так и называется ваша вклейка в паспорте: Duldung[45]. Жаловаться в Страсбург бесполезно. Да, вас пустили. Однако это пустяки. Латвия вслед за вами вошла в ЕС. Латыши едут в Европу на заработки. Кому нужны ваши рабочие руки? Есть нелегалы. Да и кто сказал, что они нелегалы? Существуют же трудовые евробюро. Вербовочные. Они не только в вашей Прибалтике, но и в Болгарии и даже в Молдове открылись. Людей нанимают вполне официально. А уж что там у них получится на выходе – это не наша кручина. Но на что вы-то рассчитывали? Вы не немцы-переселенцы, не евреи. О статусе беженцев могут мечтать боснийцы, эритрейцы, эфиопы, арабы какие-нибудь…»

«Послушайте, вы! Вас как назвать, – спорила Ирина, – прокурор или защитник?» И немного погодя добавляла: «Хотя я знаю, кто вы. Вы – рвач».

«Я не рвач, а врач! – не соглашался юрист, отсылая к истории своего бюро. – Учредители наши во время Первой мировой трудились в Швейцарии, в Харькове филиал уже в девятнадцатом году открылся, потом мы как Гржебин в Берлине, как Додкин в Лондоне. И вообще я тороплюсь…»

Адвокат спохватывался и осматривал стену. Но часы болели. Высокое давление у часов. Упали со стены, будучи подвешены на мушиных крылышках. Тихо ржали фруктовые мухи. И ни один лось не был в состоянии оказать помощь. На самом деле Мальцайт хорош что твоя хлеб-соль. В гениальных стихах Сосноры. Пастернаковский мальпост – сильнее поезда. Но попробуй смирись, ведь mal hat man Zeit, mal hat man keine, und sie auch manchmal komisch läuft[46]. А время – time, что, казалось, было вполне on your hands[47], с ганзейским плаванием из гавани в гавань, нашелестел фейковый хронометр, способный на реверс. Плохо отремонтированные куранты. Или очередной календарь Хуучина Зальтая. Хитрая фелюга «Ошибка революции», сделав гигантский круг по морю, снова подходила к Очемчирам[48]. Однако это еще не вещдок для амбициозных сравнений с Сансарой и временно́й петлей, для пышных поздравлений ко Дню Сурка. Разумеется, Сурок всегда с тобой. По Гете и Бетховену. Так и Ленин всегда с Петерсом-Питерссом. А Питерсс с Лениным. В обнимку. «Часто для того, чтобы получить отказ в удовлетворении, нужно проходить по коридорам вдоль кабинетов несколько дней», – однажды записал Джейк, имея в виду советскую бюрократию, но не универсален ли принцип? «Челюскин» застрял в торосах, команда ждет дрейфа, безуспешно взрывает аммонал, хотя на расстоянии вытянутой руки, максимум в полумиле лед несет в пролив. Обманка под удар гонга корабельного, медленней, чем иное танго. В раскладе маджонга половинки сжигая[49] – части целого. В камине для писем, в котлах огнетрубных и топочных.

С момента ругани с адвокатом больные часы отсчитали несколько лет. После приезда в Гамбург – почти десять в общей сложности. И вот Севу депортировали. Куда? Назад в Ригу. По распоряжению Баумгольца. Нет, это была даже не депортация, не провокация, а реадмиссия. Красивое слово, означающее, что ты просто-напросто перестал соответствовать критериям легальности по актуальному месту прописки. Пора вернуться. И страна, которую покинул, обязана тебя принять. Процедуру прописали в самый разгар осени, шумевшей вдоль пакгаузов, как в ущельях. На виду у отпетых и раскидистых персидских оптовиков, для давно молчащего белого пятна музейной посудины Cap San Diego, наискосок от квадратно-клетчатых орнаментов, контуров и узоров Стелла-Хауза за фермой моста, вокруг церкви водников, расположившейся на старой барже, и церкви Св. Катарины, так похожей на рижскую Петри-кирху.

Ирина не находила себе места. Сначала кричала, что Баумгольц свихнулся. Потом плакала. Наконец решила, что рехнулась сама. В один из самых пасмурных дней, которые трудно приспособить к чему-либо, кроме однообразных бессмысленностей, она поехала в приют для животных. Гуляла по нему часа три. Вернувшись, сказала мужу:

– Я была в Тирхайме, общежитии братьев меньших.

– Зачем? Предлагаешь завести белку? – Голос Виталия звучал глухо.

– Хотела взять кота. Взрослого и не породистого. К тому же считала, что в Тирхайме они бедные и обездоленные и их нужно приютить. Но я тебе скажу, они там лучше нас живут. Во всяком случае, лучше Севы. Помнишь, как называлось судно, на котором плыла экспедиция Брусилова?

– «Святая Анна». А что?

– Говорят, где-то на Сан-Паули в одном из кабаков висит то ли якорь, то ли спасательный круг с брусиловской яхты. Кстати, двое выпускников рижской мореходки остались с Брусиловым на судне. После того как штурман со своей партией решился на переход по льдам. А брусиловскую почту так никто никогда нигде и не видел.

– Ты, похоже, Каверина перечитываешь, – отметил муж. – А я вот за Кропоткина взялся, дома пропустил, но тут нашел – на русском языке в библиотеке. Только теперь узнал, что он не только анархист и князь, еще исследовал Сибирь и предсказал Северную землю, открытую потом Русановым. Князь пишет, что сила капитала…

– Капитана?

– Не капитана, а капитала. Сила капитала была бы почти парализована в своей неизменной и низменной агрессивной экспансии, не имей она к своим услугам государства, которое, с одной стороны, создает все время новые монополии и состояния, а с другой – разоряет массы посредством налога. Но самое обидное, что некому пожаловаться. Не в централь же обращаться, по защите потребителей. Нет ни Михал Иваныча для петиций, ни даже золотой Анны Александровны, которой можно было поплакаться в жилетку. И попроситься в Париж. Мы стали пикейными жилетами, способными только на желейные пикеты, – важно заключил Виталий.

Ирина насторожилась:

– А ведь на эти самые пресловутые налоги мы тут, кстати говоря, и живем, благодаря перераспределению существуем. И вообще, ты про какую Анну Александровну?

– Да я ее у твоего любимого Саши Черного выудил. «Письмо из Берлина». Неужто не помнишь? Ты заметила, что нам пишут одни лишь учреждения, конторы? Даже от Севы тишина. А эти чего, спрашивается, хотят? Официальную работу не предлагают. Неофициально работать не дают. Общаются путем угроз. Я трясусь, открывая почтовый ящик. С радостью не открывал бы вообще. Ничего не обнаружив, понимаю, что день прошел хорошо. Мы всегда любили почтальонов, ты любила. Восхищались толстой сумкой на ремне. Сокрушались по каверинскому утонувшему письмоносцу. Вздыхали по поводу почтовых рожков у Шуберта. Бередящих душу. А теперь я не могу спокойно смотреть на них, на этих мародеров целлюлозы. Убил бы, задушил собственными руками. Как там было? В старину гонцу, принесшему плохую весть, отрубали голову. Что касается капитанов, ты, наверное, знаешь, что приятель Паустовского, писатель, капитан-анархист Зузенко, за которым полиция таскалась по всей Австралии, в девятьсот шестом году участвовал в подготовке терактов в Риге?

Ирина пожала плечами и стала в который раз вспоминать родной город.

В старину Рига, Москва, Сталинград и Будапешт ловились где-то справа – в конце полосатой шкалы «Ригонды». А рядом с булочной, напротив будущего здания шведского консульства, стояла желтая бочка на колесной тележке. Разумеется, летом. Взрослые посылали школьницу Иру за напитком цвета колы – кондовым и незамысловатым. Предварительно вручив трехлитровую банку из-под огурцов. Ответственная тихоня, она никогда не могла и не хотела набедокурить, доставка кваса проходила без ущерба для формы и содержания.

Сомнамбулически качаясь в этой зыбке – люльке памяти, Ирина будто снова приблизилась к отцовскому книжному шкафу и наугад открыла сборник Андрея Упита. Впервые читанный во времена трехлитровых банок: «Все было бы хорошо, кабы не чума… Негде теперь жить – ни в Большом лесу, ни в Черном лесу, только еще в Красном бору можно укрыться».

Уже заполнялся бегунок и была намечена дата отъезда, когда в ареале бытования бочки с квасом ускорилось время. За витринами ателье «Ригас модес» – здесь служила одна из героинь популярного романа «Внуки Колумба», а до войны, под другой вывеской, народ развлекали именитые гастролеры – новый банк стал принимать клиентов. Но быстро прогорел. Лопнул, накрыв попутно кучу известных вкладчиков. В ту пору пожары стали популярным аттракционом. Несмотря на то что ломаные кресты – мнимые обереги от возгораний – опять вырезались на податливых косяках. Или как раз по этой причине. Впрочем, до травяных палов дело не дошло. Как и до дымящихся торфяников. Стрельба у Бастионной горки не обошлась без жертв, но хотя бы без петухов красных. Однако неизвестные сожгли дотла знаменитое пляжное заведение, славившееся лучшим видом на акваторию. Раньше в нем искрил не камин, а кафешантан, шипело масло под киевскими котлетами, шел пар от розеток с пломбиром. Между тем город ввел потребительские карточки, чтобы свой драмкружок с чужими челночниками не путать. Прилавки книжных еще не ломились, но томились под заветами Казановы, макулатурой Чейза и мемуарами шефа Штирлица по РСХА – молодого и улыбчивого бригадефюрера Шелленберга. На других карточках – в библиотеке – как нарочно, попадались песни, напоминавшие имена коллаборационистов-карателей: «Cukurs lido», «Jautrs kalējs»[50], всех этих Гербертов и Конрадов, тоже бежавших в Германию, правда в сорок четвертом. Тогдашние взгляды д-ра Пауля Шимана из Rigasche Rundschau, поборника замены национальных государств на «государства национальностей», снова казались избыточно смелыми, утопическими, а эмоции рижан при встрече немецких солдат в 41-м, их эйфория, описанные известным рижским книгоиздателем и владельцем фабрики грампластинок «Bellaccord Electro» д-ром Хельмаром Рудзитисом, наверняка вызвали бы дурноту: лучше не знать. Что там говорил их оппонент Бралис Дадзис? «Прикусываю губу. Во рту – пресно. Пузырится придорожная лужа: „Чаук-с-с. Чаукс“. И так, оказывается, умеют пули нашептывать… Язычок пламени в самодельном светильнике совсем съежился, стал дымить, и я его задул». Вот тебе и лампочка Ильича. Может быть, прав Викентич? Отдел по гражданству и миграции вышел в разряд наиболее востребованных мест – присутственных и малоприступных. Увы, от обаяния такого отдела было трудно отделаться: в Хаммабурге эстафету приняло «полабское» ведомство по делам иностранцев. Однако нормальный вид на жительство не вытанцовывался нигде.

Пока Виталий и Ира, сетуя, жили флешбэками, Сева рос. Выучил немецкий, на Эльбе окончил школу, вообразил себя местным. Достиг совершеннолетия. И как раз тогда о нем вспомнили работники ведомства – посланцы Баумгольца. Отвезли в аэропорт, посадили в самолет на латвийский рейс. В страну, где парня никто не ждал, кроме ночлежки. Ибо сказано у писателя У., ныне спорного: «Кто на Белом хуторе живет, тому и оставаться, кто из Замшелого, тому и возвращаться туда». Несколько раз Сева полулегально посещал Хаммабург, чтобы навестить родителей. А зимой третьего года по откосу очередного из заемных визитов крадучись пробирался да и воспользовался последним рецептом Эмиля Дарзиня. Который в сожженных собственной рукой партитурах не предусмотрел тактов для соло идиофона.

Где вы, наследники Ивана Озолина, славного путейца? Да и если бы поблизости оказались. Не Лев же.

Как правильно прийти домой? И где он, этот дом?

На дебаркадере

Быть может, ты поймешь, что время всех научит.

Владимир Луговской

Cum Deo. Средневековая предтеча знака «решетка» подразумевала крест. И называлась «С Богом». Недаром пресловутая решетка похожа на музыкальный знак диез, а любой диез – игра на повышение. Кстати, по-немецки диез и сейчас крестом называется. Но надо ли повышать градус? До широты семьдесят четвертой. Затевать проект очередных хештегов. «Счастливый человек рад тому, что у него есть», – сигналит нам извечный девиз. «Ищите причину для улыбки уже сегодня», – кричат рекламные слоганы. Усиленно думаешь, чему бы улыбнуться. Однако в почтовом ящике лежит письмо, а в письме хештег, а в хештеге китайская утка, а в утке вирус, или шоколадный заяц, который грызет душу (открываем, читаем):

«Дорогой! Вместе мы пока еще ничего не совершили по отношению к государству. А значит, не считаемся для него партнерами. Тебе нужно отпустить меня ментально. Это единственный способ и шанс остаться друг с другом. Или не остаться. В принципе я отдалась тебе лишь на время. Хотела энергией поделиться, подарить. А теперь мы дрейфуем в противоположные стороны, отдалились от места встречи первоначальной, произошло отчуждение».

Гавелянские, гевельские мудрецы утверждали, что любая информация имеет какую-нибудь причину. Стало быть, и некий смысл, который ведет нас к определенным берегам. Не прячьте доставшуюся информацию, говорили мудрецы, передавайте ее по цепочке. Но как и кому я могу или должен (да и зачем) передать информацию, полученную из письма? Тем более из такого письма. Близким? А если их нет, этих близких? Тогда, может быть, дальним?

Ну что ж, представим себе, например, иерусалимский автобус. В него попадаешь как в семью. Марокканская бабушка и эфиопский дедушка посоветуют самые лучшие вещи. Утешат. Объяснят популярно, разложат по полочкам, как родному. На всякий случай начнешь посыпать голову пеплом. Потом, хлопнув себя по лбу в поисках аргументов, попытаешься отбояриться. Скажешь, например, что все делал на бегу, прыгая на одной ноге. Тебе резонно возразят: «Так в чем же дело? Станьте на другую ногу». Ты вынырнешь из автобуса, ощущая себя полным профаном в этой жизни.

В Берлине тебя лишают автобусных шансов. В общественном транспорте с тобой-с-вами-с-нами заговорят только контролеры или бомжи. Или водители, если мы им мешаем и посадка с первой площадки не перекрыта в связи с эпидемией. Движение по рельсам здесь популярно, но оно не всегда возможно. Трамвайные, подземные и эстакадные пути чинят запоем, на насыпях тоже шуруют, в кульминации скуки немцы перекладывают шпалы, передвигают стрелки, ставят пластыри на асфальте одних и тех же перекрестков, годами занимаются прокладкой труб. Нужно пересаживаться на велосипед, а лучше на вертолет. Ведь город раскопан.

Почему? Потому что строители ждут распоряжения. Письменной визы на монтаж дорожных знаков и заграждений. Кроме того, столетний водопровод местами проложен именно под путями трамвайными. Но человек, отвечающий за выдачу распоряжений и разрешений, три недели был на несложном больничном, потом недели две разбирал ворох бумаг на своем рабочем столе, а потом, плюнув на все, отправился в отпуск. На следующие три недели. Среди землекопов, которым водоканал доверяет, мало беженцев. И гастарбайтеров мало. Прорабы еще помнят восточный Берлин семидесятых. В ту пору можно было просто позвонить кому следует и задать сакраментальный вопрос, ответа не требовавший: «Ганс, я поставлю знак „кирпич“, ладно? Мы тут копаем». И все решалось. А теперь нужно ждать отмашек, хотя уже громоздятся строительные вагончики и половина улицы все равно перекрыта. Лисы бегают под заборчиками.

Дорожный знак «кирпич» – не нотный диез. Для диеза топливо требуется. Не дизельное, любое. В условиях повышенной гравитации, будь они неладны (на Луне лучше!), любая вещь, кроме цен, только вниз катится сама по себе. Или назад. Поскольку реверс.

Да, гевельская пословица гласит: память – интегральная часть нашего настоящего и условие нашего будущего. Однако мы часто становимся рабами памяти. А необходимой предпосылкой рабства является отсутствие оптимизма. Раньше ведь в любом нужном месте находилось по нужному Гансу. Необязательно фон Гюнтеру. Вот мы думаем о таком Гансе и бредим, что в прошлом окружающая среда и ее обитатели лучше росли, цвели и колосились. Что впереди – неизвестно. Взгляд, оптимизмом не отягощенный. Нам хочется отбросить скепсис. Преодолеть его. Но как это сделать? Кто может заведомо ручаться за хорошее колошение в будущем? С помощью дежурной и дешевой присказки «Все будет хорошо, потому что должно быть хорошо»? Звучит заманчиво и почти обнадеживающе. Однако если мы попробуем рационально порассуждать, тогда окажется, что человек, руководствующийся бодряческим и бродячим постулатом подобного рода, не очень здрав. Выходит, что оптимизм рациональным быть не может. По определению. А если он противоречит разуму, следовательно – основан на эмоции. Тогда давайте разберемся, что такое эмоция. Она заменяет мыслительную операцию, приводящую нас к жестоким раздумьям и пессимистическим выводам. Время у нас быстрое. Вытеснив мыслительную операцию, мы реагируем быстрее. Получается, что люди, реагирующие сразу, не только торопятся, они более эмоциональны. Впрочем, оптимистами слывут не всегда. Скорее наоборот. Согласно Холмсу, примером эмоции, противопоказанной чистому и холодному разуму, является…

Кажется, я запутался окончательно. Потомок участника западного похода Субэдэя, адепт новой теории о том, что идея объединенной Европы родилась еще тогда, охотник за ценными гевельскими артефактами, толкователь и оппонент гавелянских мудрецов, популярный спец по Бойсу, друг Чунь Ли, защитник прав хунхузов, сенсей, проводивший сеансы спиритической связи с Сен-Сансом, Конфуцием и Юлом Бриннером, философ, часовщик и художник-акционист Хуучин Зальтай советует контролировать эмоции, точнее – беречь их, будто каждая стоит миллион тугриков. Если принять на веру данное суждение, получится, что день ото дня я раскидываюсь огромными деньгами. День-деньской сорю деньжищами. Тут есть от чего стать печальным. Притвориться бы оптимистом, рассказать какой-нибудь смешной анекдот. Но, открыв почтовый ящик, что за прикольный случай я могу рассказать? Собрались как-то югослав Кустуряка, голландец Ван дер Вег и немец Вегвайзер[51] в уютной харчевне под названием «Три таракана». Ну да, «Три таракана». Хуютной. Хотели выпить на троих. (Между прочим, настоящий Таракано, пардон, Буратино, то есть итальянский оригинал Пиноккио, трапезничал в трактире «К красному крабу», а вовсе не в «Трех пескарях».) Что было дальше, не помню. Думаю, Кустуряка, Ван дер Вег и Вегвайзер просто передрались. Или надрались. Или обсудили любовные треугольники, являющиеся, по сути, бермудскими. Равнобедренные, носогубные.

Куда несешься, тройка, ёшкин кот? Из школьного дневника да вдоль по Питерской, через реку. Отвечай! Признавайся! Тебя допрашивают три толстяка, три товарища – Сталак Тито, Голо Словный и Д. Боширофф. Как драгоценных три камня. С ударением на «ня».

Едва ли кто-то помнит старинное объявление в берлинской русской газете:

«Бриллианты, жемчуг, изумруды (то есть три камня) скупает по самому высокому курсу Вейзагер из Риги, Лейпцигерштрассе 112». Чуваку повезло, что его фамилия не Versager[52] и он не распродает свое имущество по сходной цене.

Кстати, Ферзагер, товарищ Лузер – чем не псевдоним? Они снова входят в моду. На зависть моему другу Рябчикову, коллекционеру прозвищ. Причем наиболее поспешные обладатели одной «партийно-артистической клички» жадно придумывают себе еще пару штук. На всякий случай. Выплывший из небытия печатник Церахук оказался по совместительству Розенштерном (что не запоминается, ибо звучит как Иванов). Театральный режиссер Трифон Котов выступает по радио как Отто фон Трик. Человек без определенных занятий и симпатий Назар Рында читает стихи в качестве господина Рыбнадзорова. (С ним соревнуется другой самопровозглашенный поэт Артур Малахаев, ныне Малу Хайер: встав бочком к микрофону, предуведомляет, что русский язык всегда ненавидел, однако, не освоив язык Соломоновых островов, предпочитает мат.) Псевдоним, как это удобно! Патологоанатом, купивший на Малой Арнаутской диплом дантиста, стал доктором Эркюлем М. И почти никто не в курсе, что Меркулов – его настоящая фамилия. Конечно, чего греха таить, у меня тоже есть свой ник, но мне как журналисту положено: нельзя материалы номера одинаково подписывать, даже если все они состряпаны одним человеком.

У дантиста картина на потолке, прямо над зубодробильным креслом. Полотно – назовем его так – запечатлело черных в Африке. Пациент, которому сверлят зуб, подумает (если он в этот момент способен думать): как им там плохо, намного хуже, чем мне (при виде утлых хибарок и хижин). Или: хорошо там (при виде моря), обязательно отправлюсь туда, как только мне закончат лечить мой несчастный зуб! Или: какие замечательные художники встречаются еще в наше грустное время, которое недолюбливает художников, рисующих талантливые картины.

В любом случае к ним можно зайти в гости. Решительно ко всем. При условии, что эпидемия не объявлена. И не ведется война. И к Котову, и к Цехаруку, и к Назару. И к живописцам. К Меркулову, само собой. Даже к трем камням с Ферзагером вкупе. Наконец, к африканцам. Только на входной двери, ведущей в купе, точнее в квартиру Непостижимки, висит знак «кирпич». А визы на установку этого знака от домоуправления не требовалось. Или ее уже выдал какой-нибудь знакомый Ганс, Гюнтер, идиот, неважно кто…

Мои размышления прервал звонок. Подняв глаза на стену, я обнаружил, что стрелки часов встретились в центральной верхней цифре. Слились в соитии, оргазме рук рабочего и колхозницы, салютуя полуночи. Звонить в это урочно-каминное, угрожающе заветное и подозрительно интимное время мог только Рябчиков. Однако вместо Рябого на видеосвязь через Whats’App вышел пьяный Игорь Панталыкин. Стал что-то невразумительное верещать про скуку, вонь и боль. Дескать, тоска его настолько заела и пригнула, что нос касается подошв, позади смеются поникшие зеркала. Город некомпетентный. Жуть жуткая грядет, настает-наступает, вот-вот ворвется. Лучшие дизайнеры сидят в соплях и сомнениях и не знают, где поставить дырку на джинсах.

– Так зеркала смеются или они поникли? – рискнул я осведомиться.

– Кругом пудреницы, – хрюкнул Игорь. – И девочки в поисках пудрениц, в сумочках роются.

– В чужих или своих? – Наблюдения друга почти совпали с моими старыми автобусными импрессиями, но напрашивалось уточнение.

– В своих. А себя не нашли. Или нашли, уже неважно, – всхлипывал Игорь. – Все равно инфантильные. И сопли у них одинаковые. У нас были семьи. Мы чего-то добились. Мы до…

– Что до? – Мямлящий стиль позволил мне вторгнуться. Хотелось съязвить. – От инфантильности до инфернальности один шаг? Или ты про ноту до?

– Мы домашние задания вып… выполнили. – Панталыкин икнул, с трудом договорив фразу.

– А кого это волнует? – Расстроившись от собственной ухмылки, я стал резким. – И, между прочим, пудрой никто больше не пользуется. До сих пор не заметил? Теперь в ходу тональный крем.

– То, что я говорю, соответствует действительности. А значит, касается всех! – Дикция Игоря внезапно улучшилась. Он уже почти скандировал, как со сцены. Потом еще раз икнул и стал говорить тише: – Возьмем любого политика. Каждый второй в жизни ничем не занимался. Но кто их спихивает? Такие же. В лучшем случае – писавшие конспекты. Нет предметной компетенции. Неучи, невежды, которые верхо- или воловодят и получают за это деньги. Ни четкости, ни цифр, ни конкретики. Лишь бы себя любимых представить. Или пофигис… пофигистически. А мне говорят, что я не так одеваюсь. Да, у меня нету размалеванных губ или ресниц, нет бежевых пальто и кед нет. И скинни не приоб… не приобретал. Не хипстер я и не транс. Но я отслеживаю базар. И хочу сделать пластическую операцию…

– Это еще зачем?

Панталыкин снова икнул и, запинаясь, произнес:

– Для успешной фортепианной игры глаза должны быть расположены друг под другом: один глаз читает верхнюю нотную строчку, предназначенную для правой руки, в то время как другое око сканирует нижнюю…

Мне бы твои проблемы, старина! К тому же ты заблуждаешься. Выполнили мы домашние задания, говоришь? Как бы не так. Мы их все-таки провалили, проявили полную некомпе́, раз с нуля начинать нужно. Опять с кем-то знакомиться, ухаживать, рассказывать о себе, нащупывать партнера в новом человеке. Все сначала. Все по новой. Привыкать, приспосабливаться. Особенности выковыривать. Из визави. Чтобы рассмотреть получше. Стряхивать с себя патину дней. Паутину. Здесь три варианта. Попытаться собственные пороки выкорчевать. Коли не получилось – недостатки припудрить, а буде и с этим труба – тогда припорошить каким-нибудь сахарком-снежком-марафетом чужие мозги. Выходит, Недостижимка права, мы не выучили свои уроки. Круговое повествование.

Впрочем, почему круговое? Линейное, зигзагообразное. Вернулись туда же, откуда пришли. Город Дессау, колыбель Курта Вайля и мастерская Вальтера Гроппиуса, которого Альма Малер предварительно кинула. Урочище Баухауза и Вильгельма Мюллера. Я как-то ночью вышел в Дессау к реке и, простите за пафос, на берегу сосредоточенно просил о сердечности – молил, чтобы Непостижимка, маневрирующая Гвиневра, бледнорукая Алина, постоянно отлучающаяся в Опочку, пренебрегшая Аленьким цветком (найти его – это вам не подснежники в Новый год собирать!), не забывала про малую капельку тепла, которую я жду от нее. Оставила бы малюсенькую такую толику. Крохотную. Странствующий валторнист не дождался этого квантика, этого винтика в сложном механизме отношений ни от богатой невесты, ни от дочери мельника. А слабо из Дессау до Берлина спешившись? Подражая классикам и назло вирусу. Так, глядишь, и состаримся, и половой вопрос потеряет свою остроту. И вообще я дурак. На самом деле мне просто хотелось о ней заботиться. Зачем же я искал диезы? Чтобы напороться на бекары? Или паче чаяния на бемоли и кирпичи? То бишь паузы. Как там выразился Панталыкин? Темно, сыро, тоска, мрак, а хочется верить, что выйдет солнышко, зазеленеет травка (веселая, разумеется), запенится пиво, прибегут чудесные царевны, поднимут меня на руки и понесут куда-то ввысь! Но снится почему-то зима, машины брызгают из-под шин, в кабаке пахнет плохо, появляются бродяги, пьяные, грязные, поднимают мечтателя-имярека на вилы и несут на шрот номер…[53] Ура! Так в чем состоит desiderium naturale eius debent? Какие ответы дает нам гевельская философия?

С лидером нового направления, политическим беженцем из Северо-Восточной Бьярмы и часовых дел мастером, я встретился на одной из пресс-конференций, куда меня заманили в качестве журналиста и переводчика. «Твой псевдоним Вышек Дуц? А я Хуучин Нууц. Старый дед», – протянул мне руку философ.

Помимо странного правительства, в Бьярме бушевал совиный грипп, стандартизированный инвентарно и метрологически как ФАРС-Дубль-диез. Новый вирус под микроскопом напоминал ледокольный винт, или нож мясорубки, или Х-образный пропеллер, с тяжелыми квадратиками-балансирами лопастей.

«Сейчас лучше было бы обойтись без рукопожатий. И идейно, и в санитарном смысле», – подумал я. Но увернуться уже не смог, поскольку наше знакомство состоялось прямо на подиуме: «Вы же Хуучин Зальтай, а говорите Нууц. Меня неправильно информировали?» – «У каждого свои псевдонимы», – коротко и кротко подтвердил Хуучин.

Японцы в зале с перепуга стали хлопать ресницами. А еще в ладоши. И хохотать. Точнее, их лица озарились улыбками. Потом они вспомнили, что собирались фотографировать. Под щелчки фотоаппаратов я задумался на пару секунд, как же перевести поделикатнее, покультурнее. Перевел дыхание. И выкрутился маяковской фразой про человека преклонного возраста.

Глуховатый Хуучин Зальтай, он же Нууц, вынул прибор из уха и зло возразил: «Неправильно переводишь!» И тут я понял, что у меня почва из-под ног. Может быть, еще не плывет, но вот-вот. И тихонько путаюсь, и потихоньку пугаюсь, однако не повел и ухом. Потом Хуучин зачем-то рассказал собравшимся о своих впечатлениях от классического концерта в Москве. В столице России специально для Нууца, ехавшего по Транссибу в Берлин на пожизненную профессуру (но, скорее всего, не специально), давали Шуберта – «Зимний путь», «Прекрасную мельничиху».

«Певцу Оплеухину много цветов вручили. Всю сцену закидали. Так ни в одной стране не делается. Подарят букетик, и все. А тут как на кладбище», – пробурчал старик. Я перевел: «Певец Оплеухин утонул в море цветов, в других странах мира так делать не принято». – «Неправильная переводить!» – прошипел философ.

«А вы, пардон, откуда язык знаете?» – не выдержал я.

«На то я и Хуучин Нууц!» – огрызнулся мудрец.

Из зала посыпались вопросы:

«Мастер Хуучин, почему доминирующей в закадровом тексте немецкого документального фильма о Северно-Восточной Бьярме оказалась модальная частица „якобы“? Она звучала едва ли не в каждом четвертом предложении: якобы монах, якобы хорошо, якобы в бедной семье, якобы единственный, якобы…»

Нууц усмехнулся и стал отвечать без моей помощи:

«Думаю, что режиссуры в руках бывшая постмодерниста».

«Как правильно прийти домой, мастер Хуучин? И где он, дом?» – спросила юная девушка.

«Нужен поспеть разобрать… ся… Рассмотреть с высота собственного полет. – Философ отвечал медленно, обдумывая каждое слово. – Ведь их так велик… И все же чуть-чуть… среди снеги… сейчас уже дефицитная, и… временами… головокружительный зелень – торчащих наружа вкраплений маленьких серых каменных комочок».

В зале зашептались. Хуучин перешел на родной, и я стал снова переводить его:

«Календарь меняется. Льды тают. Собирайте куриных богов. Ждите нового вируса. Но сначала беженцев со стороны северного океана. Они тоже люди, тоже ищут дом, новый дом. Бегут от синтии, тринадцать скользящих по снегу племен с берегов когда-то свернувшегося моря. Нам пора выступить в защиту женщины – капитана ледокола, которая спасает их ежедневно».

Капитаншу судили в Фенноскандии, на острове Кольдевея.

– Вы нарушаете правила! – вопил юрист Додкин-младший, поддерживавший обвинение. – Ледокол зарегистрирован в Северо-Западном Каллоте, а ходит под флагом Северо-Восточной Бьярмы. Построен как балкер. Переоборудовали. Набрали где-то 17 бродяг в качестве членов экипажа. Искатели приключений. Шатаетесь по акватории взад-вперед. 100 метров длиной, шириной 17 метров, осадка шесть с половиной. При бесполезном, малоценном дедвейте. Это сколько вы воды вымещаете, сколько места занимаете в фарватерах. Топливом небось пользуетесь самым грязным. Вы соображаете, что вы делаете?

– Во-первых, топливо обычное, то же, что у всех. С тяжелыми металлами? Конечно, с ними. Так вы введите общие морские правила по контролю за вредными выбросами или хотя бы пошлины, тогда и поговорим. Во-вторых, я беженцев подбираю. А вы тут что-то про бесполезный дедвейт. И не дедвейт вовсе, а девайс! Вот как это называется, – укоризненно качала головой Рола Гретберг, капитан ледокола, старшая дочь смотрителя маяка. – В-третьих, не могу я бросить якорь ни в одном порту. Меня останавливают службы береговой охраны.

Додкин был неумолим:

– Девайс, девайс. А аусвайс у вас есть? На них на всех? – Юрист обвел руками зал, как будто в нем сидели беженцы. Зрители не шелохнулись.

– Заходить в порты вам не позволят, вас тоже отправят в ритме вальса на все три, – подчеркнул Додкин, – и вы это прекрасно знаете. С вашими беспортошными. На материке и так огромная угроза наплыва этих беспаспортных и беспардонных бармалеев. И незачем их подбирать. Спекулируют только на трудностях.

– А на каком основании мне не брать их на борт? Они что, пираты? Или песеглавцы? Или лестригоны? – допытывалась капитан. – Я их постоянно вижу, как они на подручных плавсредствах переправляются.

– Когда они захватят ваше судно, тогда вы иначе рассуждать будете.

– Кто «они»?

– Как кто? Погорельцы ваши. Захватят и на дебаркадер направят. Они же все подверглись радикализации. Синдицисты! Неправду говорят. Причем постоянно. Хотят нашу цивилизацию разрушить. Вот вы, умная молодая женщина, неужели не понимаете этого? Как говорится, спасение на водах – дело рук самих водоплавающих. Пардон, спасающихся. Говорят, вы хотели управлять речными трамваями, водить глиссеры, вот и делали бы это. Чем вам не угодило прогулочное судно на подводных крыльях?

– Их списали. И вообще я не женщина!

– А, простите.

Перепалке Гретберг с Додкиным почти безучастно, слегка потупившись, внимали четверо в мантиях и париках, сидевшие за столом, драпированным черным бархатом.

– Северный народ или нет? – тихо спросил один из них, обратившись к соседу.

– Северный, – донеслось в ответ.

– Но тогда равноверами должны быть. Или соблюдать культ сейда. Зря Додкин говорит, что синдицисты, – настойчиво шепнул первый.

– Не равноверами, а родноверами, – вмешался третий. – Весь наш процесс – для отвода глаз. Вы же знаете, что их пускают. Границы открыты. Некоторых, по слухам, направляют на подземные работы. Что-то они там под землей строят.

– Все дело в социальной астении. И в политическом средостении. И в среде, разумеется. Четвертый тоже решил поучаствовать в беседе. – Правые песни поют, левые байки рассказывают. А требуется комплексный полифакторный подход. Или нейролингвистическое программирование. Или, наоборот, отряды, которые, как в Мексике, энтузиасты и патриоты сколачивают на границе. Вы помните прецедент в Хаммабурге? Точнее – инцидент. Русскую семью попытались назад отправить, правда, прожили они много лет в этом городе. Уцепились за сына – как самое слабое звено. Дождались совершеннолетия парня и в самолет его. Обратным рейсом. Потом высланный парень несколько раз к родителям приезжал нелегально. В итоге покончил с собой. А нынешние беженцы, видимо, кому-то очень нужны.

Хочу довести до вашего сведения, – решительно напомнил о себе третий, встрял загадочным шепотком, – они лупят наших полицейских, когда за ними приходят. Если их выдворяют. Но большинство устраивается в холдинг, торгующий коврами. Так вот фирма в действительности кокаин возит. Кокс на свернутых шедеврах по ворсу рассыпан. Вроде бы ковры те же самые, чем северные хижины устилают, – чумы, яранги. Кажется, рогожки такие лоскутные. А оказывается, есть там ворс! Потом эти подстилки разворачивают и снег собирают специальным пылесосом.

– Да бросьте, коллега, ваши сказки! – возмутился второй. – Вы их с латиносами перепутали, где всего завались, и коки, и кактусов, и конопли. А у этих на Севере – обычный снег и ничего, кроме снега.

Не знаю, приснился ли мне вышеприведенный диалог судей (на остров Кольдевея меня пока не заносило, хотя куда нас только не забрасывает по заданиям разных редакций), но вот с мастером Хуучином я позже пересекался – на модных платных лекториях для русской публики. И про возможности нейролингвистики слышал от него же. Как некой опции вернуться к старому доброму способу. Проверенному на собаках. Нужно научить человека узнавать голос своего хозяина. Ты хорош, говорит менторша, ты красив, у тебя красивые руки, ноги… Спецобработка звуком. Уже изобретен аппарат, похожий на кофемолку, она же новый граммофон, который, как птичий органчик, кулачковое устройство «шармань», при необходимости можно крутить вручную. Граммофон 2.0 производства секретного завода во фризском городе Рунгхольт. Профессор Тинто Шварц из местной лаборатории сообщил, что на сегодняшний день аппарат работает без побочных эффектов. Задача ученых – удостовериться в этом опытным путем, выяснив необходимую дозу. В случае успеха следует рассчитывать на ускоренный процесс внедрения данной формы воздействия, разрешающий массовую обработку уже к концу года. В число государств – участников эксперимента входят такие страны, как Бьярма, хотя клинические испытания средства от синдицизма начались во многих городах. Первых результатов удостоились добровольцы в клиниках X, Y и Й. По имеющимся данным, тестирование нового аппарата является частью мировых исследований, в ходе которых только в Фенноскандии 12 тыс. человек в возрасте от 18 до 60 лет, а также 2000 детей пройдут воздействие прибором, предотвращающим радикализацию.

Устройство водрузили пробно на маяке. Младшая дочь смотрителя Туна Гретберг часто заглядывала на работу к отцу, прогуливая школу. Наблюдала за беженцами, спасающимися на надувных матрацах и резиновых женщинах. Туна считала, что причиной их бегства является глобальное потепление. Или новое язычество, заставляющее регулярно жечь костры прямо в торосах и ритуально прыгать через огонь.

Огненным, как камин, был и первый аппарат. Маленький, его поставили за занавеской. Прекрасный голос, наркотически завораживающий, звучал с вертящегося диска. Однажды из-за портьеры вытянулась рука и схватила Туну. «Я не хочу, господи!» – вскрикнула девочка, и рука отпустила ее. «СВЧ-генератор и излучатель электромагнитных волн определенной частоты и формы сигнала. Так это почти я. – Читая инструкцию, флегматик-отец, сутулый человек, достигший пенсионного возраста, позволил себе улыбнуться, хотя обычно произносил слова невозмутимо и даже бесстрастно. – Инфразвук может рождать переутомление. Иди на занятия». Старый Гретберг был против прогулов.

Тогда Туна нашла новый предлог и повод сачковать с уроков. Сначала стала приходить в суд на открытые заседания. Потом, подслушав разговор юристов на процессе сестры и таким образом выяснив скандальную информацию, решила проводить пикеты перед местным муниципалитетом. Очень скоро одноклассники последовали ее примеру. Стали выбирать день. Выбор пал на понедельник. Теперь уроки по понедельникам срывал уже весь класс.

На маяке тем временем установили прибор побольше. Вирулентный. С направленным излучением, с низкими частотами. Он должен был вызывать у беженцев рвотный рефлекс, тиннитус, ослабление зрительных нервов, а главное – пробуждать панические чувства и транслировать чужую фантомную память…

«Ты спишь, апсун!!!» – Весь мой организм содрогнулся от душераздирающего вопля. Кричал Игорь, обнаруживший, что мы не закончили разговор. Похоже, что я действительно закемарил во время его болтовни. Успев достать пиво из холодильника и подняв какой-то тост через дисплей. По его наущению. Хотя сначала задремал он. А еще по вотсапу прибыл скриншот. Пьян Игорь или не пьян, спит или не спит, заплетается язык или нет, но скриншоты отправлять в состоянии. Прислал свой недавний фейсбуковский пост, который звучал так:

«Мощный упругий инфразвук способен повредить психику и даже остановить сердце, сообщалось в газете „Берлинский Китеж“, валявшейся в русском бистро. Звук средней интенсивности портит органы пищеварения, влияет на мозг, провоцируя общую слабость, паралич и иногда слепоту. Дожевать котлету я не смог. „Вы отравить меня хотите!“ – бросил молоденькой официантке вместе с газетой и вышел из заведения. Уже за порогом стал думать о вредном влиянии женщин на нашу жизнь. Ходят, самовлюбленные такие, псевдонежность излучая, или псевдобеспомощность, но непременно горделивое благолепие, волосы обязательно ровненькие, ниже плеч отрастят, а потом трах-тибидох-тах, и с колясочками».

– Слушай, Игорек, дорогой. – Осознавая необходимость как-то угомонить Панталыкина, я решил отчитаться. – Виноват. И интервью с Хуучином в газету не давал бы, но этого добивался редактор. Кто же мог знать, что мой лучший друг настолько огорчится. Я был уверен, что ты в другой связи числишь себя в ряду жертв. Вспомни свои музыкантские утверждения. Все свои заявления. Дескать, не только женщины вредят. Классика тоже вредна, являясь психотронным оружием. Или психотропным. Действует исподволь, причем избирательно и в первую очередь на тех, кто ее играет. Или я вру?

Попробую изложить нелепейшую теорию, выдвинутую маэстро. Суть ее состоит в тезисе, что учащиеся ДМШ травмируются психологически. Помимо естественной нервотрепки от необходимости соревноваться, совершенствоваться и соответствовать, триггеры на всю оставшуюся жизнь дарит большинство произведений, вдалбливаемых педагогами бедным детям. Нещадно вколачиваемых будущим виртуозам в мозг, в губы и в пальцы. Причем хуже всего приходится тем, кому стать искусниками не грозит. Виртуоз помешан на технике, получая от ремесла особый кайф. Перфекционист пожинает головную боль. Прочий исполнитель на содержании сосредоточен. А каково оно, это содержание? Почти все изумительные и тщательно изучаемые пьесы содержат топос вселенской грусти. Даже этюды и композиции для начинающих. Помните, «Первая утрата» и все такое…

Согласно зыбучим доводам Игоря, академическая музыка в основе своей депрессивна. Она потому и называется серьезной, поскольку проникнута меланхолией и фрустрацией. Ведь кем писался достославный корпус мировых сокровищ? В основном людьми, испытывавшими, а главное – тематизировавшими (ибо кто не испытывает?) большие проблемы: в личной жизни, с деньгами, со здоровьем, с государством и т. д. Джезуальдо был рогоносным убийцей, Шопен – туберкулезником голубым, Брукнер боролся с Гансликом, Бетховен – с глухотой, Шуман – с демонами, тестем и собственными пальцами, Чайковский – с собственной природой, Малер – со склонной к промискуитету Альмой и венскими антисемитами, Вагнер – с евреями, Шостакович – со Сталиным, Шуберт – с бедностью и безвестностью, Моцарт – с безденежьем… Двое последних пытались, конечно, переломить тенденцию и периодически создавали видимость безмятежности, жизнерадостности и игры, но своими форелями и флейтами они ситуации не спасают. К тому же подобных альтернатив – раз-два и обчелся. Конечно, были еще Хуммель, Фильд, Бородин, Скрябин, импрессионисты, Крайслер с Кшенеком, успешно убегавшие в мир фантазий и пряных гармоний, стройный Прокофьев и разнообразный Стравинский или, скажем, какой-нибудь Мануэль Понсе, но все это факультативно, пунктирно, вдали от большака. А у главных мэтров редкое отсутствие грусти сродни потере глубин, с выходом к простодушной детской резвости, вызывающей недоумение, вопросы и даже внутреннюю неловкость.

Ну и как вам такой анализ? По-моему, теория жутковатая, к спасению не ведущая. Однако что же спасет нас? Красота, любовь, политика или наука? Или, быть может, новая музыка? Об этом человечество с незапамятных вопрошает. С приходом вирусов вопрос обострился. Чей приход еще грядет, господа прихожане? Военных? «Торговля бюстами и спелым / (сказать ли – телом?) полотном /, У входа скунс остервенелый, Дурная поступь за окном. // Фонарь, окурок, истуканик /, Ростки капустки, но не свежей, / Рассудок косит, он подвержен / Росинкам донных понуканий. // Часы да гири…»

Наука – наше все. Политику и рассматривать нечего. Тем паче что мы всегда жалуемся на нее. Скажем, противостояния, они ведь от безлюбства, от отчуждения… И не дистанция ли – единственная панацея, коли не люб? Хотя на всякий яд свой антидот есть. Например, в годы войны собрали фашистские захватчики в нескольких российских деревнях детей и решили отправить их в рейх. Из Смоленской области. В Белоруссии поезд был остановлен самими фрицами, вагоны открыли. Детям позволили уйти. Почему? У некоторых начался тиф, зачем везти больных. И пошли дети куда глаза. Думая, что вокруг наши, а территория все та же, временно оккупированная. Добрели до деревни. В незнакомом селе маленькие бедолаги, которых пощадила хворь, освободителей и дождались. Хвороба тоже бывает кстати. Теперь давайте возьмем красоту. О красоте говорить больно. Понятие шибко условное, явление редкое, становится предметом купли-продажи, едва забрезжив. Überbewertet[54], говорят немцы. А во времена вируса об этой спорной категории лучше вообще забыть начисто. Теперь драпировка важнее. Выигрывают Гюльчатайки, осмеянный Европой хиджаб востребован. И вообще, когда лица не видишь, фантазия лучше работает. Лицом к лицу лица…

А новую музыку обсуждать или осуждать бесполезно. Публика дистанцировалась. Сочинять ее все равно будут, да гармонии в ней случаются настолько новыми, что музыкальные инструменты пора считать музейными экспонатами. Они уже в семидесятых были избыточны зачастую. Хочешь используй дигитальные примочки, хочешь – металлолом. Можно мучных червей каких-нибудь помучить, личинок хрущака на наномикрофончики записать. Весь их процесс окукливания и превращения в жуков жесткокрылых. Симфония Tenebrion.

Следующий пункт – ЛБВ. Напишем так, по-библейски, по-германлукьяновски, по сергейпрокофьевски. И ветхозаветные пророки, и оба музыканта предпочитали согласные буквы. Любовь – штука, сопоставимая с красотой в своей дефицитности и условности, – дискредитировала себя. Если самая близкая мне (после матери) женщина, которой я верил больше, чем собственной персоне, в которой души не чаял, подозревала меня во враждебности. Утверждение, что она стареет и толстеет, встречаясь со мной, – наиболее пустяковая, багательно-банальная напраслина, легко натягиваемая на уши в сонме всех ее воспаленных инвектив. Поскольку мой тайный идеал – толстухи. Тем временем старухи сохнут по мне. Что, впрочем, никакой наукой не доказано. Интересный мотив для расставания: списать естественное развитие на флюиды партнера. Как шутил доктор Кислицын (тот самый, отец Кима – моего друга), «когда закончится боржоми, нам Гомпертц выйдет в самый раз». Поздно и пошло будет цитировать закон Гомпертца. А также пенять на холестерин с протеином, углеводы и жиры, накопление соматических мутаций и поврежденных белков, митохондрии, фермент теломеразы, плейотропные гены. Соблюдать дистанцию, держаться подальше – заповедь антивирусной любви и рекомендация почти научная. Наука вообще не справляется. Любовь пострашнее вируса. Уберечься от любви, от демагогий…

Итак, дистанция. И все же которым макаром обозначить, какой сделать вывод? Кризис просвещения в дигитально-глобалистскую эпоху? Чем не тема доклада? Либо трактата. Конспирологи опять на коне. На том Боливаре, что триста лет назад у старосты замшелого села выучился говорить своему хозяину «доброе утро». Вроде бы девайсами и гаджетами стали любые черенки, но честному народу они то и дело кажутся граблевищами, достопочтенная публика ждет иных знаков волшбы. Впечатляясь взвесью оригинально трактуемых традиционных обрядов и преданий старины глубочайшей. Несмотря на всю НТР, с последствиями которой экоактивисты призвали бороться: парусники снаряжать, рядном заменить пластмассу. И на тебе. Обух – вирус или ворожба иная. А все почему? Количество информации зашкаливает. Недаром говорят, лучшее – враг хорошего. Как выразился один Эвсебий, путь человечества от просто хорошей горы (первопечатников) до горы сахарной (цифровиков) привел к тому, что читателей и учащихся в чистом виде уже не осталось. Нет разделения на наставников и воспитанников, художников и реципиентов. Все пишут, все учат. У всех трибуна беспокойная. Любуются собой и своими амбициями. Панталыкин хоть и пьян, да в точку попал. Соображает. Будто жизнь без ее онлайнового довеска, сверхпотенциала стала безвкусной. Стрекочут по-сорочьи сотни раз на день, спешат напомнить о себе, дескать, туточки мы, ку-ку. Торопятся блюсти сетевую активность залогом общественного успеха. Я тоже трещу – скрежещу, попав в соцсети, но скорее как рыба в неводе. На взводе. Самопровозглашенных друзей что жуков – навозная куча, только позвать катастрофически некого, если необходимость возникнет. Ведь иных и в лицо не узнаешь, живьем увидев, и на «ты» не обратишься.

Чем-то этот стеклярус, эта канитель напоминает мне постеры из каталогов немецких. В разных вариациях повторяют картинки один и тот же мотив: вечернее кафе на автозаправочной станции, у стойки бара сидят американские идолы-символы, знаменитости, в реальной жизни не общавшиеся и даже не встречавшиеся друг с другом. Художнику важно было собрать в теплой компании людей, олицетворявших эпоху, красоту, любовь, кульбиты в профессии. Наверное, для того, чтобы потребителю собственный быт показался комфортнее и теплее. Впрочем, хрен с ними, с идолами. Однажды на курсах немецкого играли в игру. Главный игрок стоял спиною к доске, на которой было начертано чье-то имя. Имя надлежало отгадывать, задавая всей группе наводящие вопросы. Первый вопрос звучал так: «Ихь бин знаменитиш?» Нынешний пользователь фейсбука не сомневается на этот счет. Лелеет мысль о своей значимости вне зависимости от чего бы то ни было. Муляж трибуны способствует. Дурной пример, лекала общие. Словесный понос невзирая на словарный запас. Позорно. Ничего. Не знача…

А вдруг зря мы ропщем? Вальтер Гроппиус на собственном примере доказал: для того чтобы быть толковым архитектором, умения рисовать не требуется. Если с градостроительством – точной областью знаний – так обстоит, то писанина подвластна всему универсуму. Каждого читателя хочется спросить: вот вы, товарищ (господин, сударь), зачем в данный текст углубились? Какова цель? Отложите в сторону. Скажете: карантин – тогда соглашусь, тут и испоконное чтение, и всяческая новомодная онлайнщина к месту. Карантина нет за окном, реликтовых очагов природных? Тогда резоннее прогуляться. Или давайте вступим в переписку. Чтобы игру объявить: кто из нас двоих быстрее что-нибудь накропает. Возникает вопрос: не является ли всеобщее писательство результатом похвальным? Как естественное продолжение повального ликбеза. Про умышленный олбанский язык промолчу. Urbi et orbi. Orbi ex olbi. Да, грамотность – понятие растяжимое и относительное. Трудно не заметить всякие случайности в постах вполне уважаемых земляков. Похлеще вируса мутирует наречие. Демонстрируя язвы. Но ведь есть и иные примеры. Открыл я как-то фейсбук и обнаружил нежданную публикацию. Под знакомой аватаркой в виде аподесмы. От моей бывшей немецкой подруги. Что-то вроде стихотворения в прозе. В ее тексте, опубликованном на русском, звучало эхо нашей поездки к морю, давно поросшей быльем:

«Кому нужна реальная жизнь, когда можно уйти в отпуск? Между небом и землей зрели злаки. Что заправлял в топливный бак водитель автобуса, который так и не приехал? Ячменный сок, морскую воду или просто воздух? Дорога через поля казалась геометрически точной. Весь свой смысл она заключила в двухсот пятидесяти километрах и в двух билетах на рейсовый. В чемодан я помещу рыбный павильон и медуз. Море застряло в зрачках, дикая бухта. Вспоминай вкус соли на нашей коже. Какие ангелы сбросили свой белый наряд в прохладном перелеске? Были это лебеди, чайки или госпожа Метелица не ко времени рассыпала здесь содержимое перин и подушек? Кирпичная техника горизонтальна или вертикальна? Тянется к небу. Я называю ее готикой, а ты сравниваешь с барокко. Истина, как всегда, прячется посередке. Восточнее луны и западнее солнца. К северо-западу от Меотийского болота, где находится другой Краков, что на Мюрице».

А вот и сетевой экзерсис Непостижимки:

«Нижнелужицкий город на букву „Б“, неподалеку от которого родился знаменитый ученик мельника, опускается в ложбину, приятный, нежно-неспешный, в нем вольготно дышать и мечтателем быть легко, он стережет предания и с новизной не враждует. Сутками можно бродить по нему, вписываясь в каждый поворот, иногда втискиваясь… По раскадровке дорожного полотна, по булыжнику, который ведет к крепостной стене, где, кажется, вот-вот мелькнет чей-нибудь упелянд. Вдоль или от нее. Бродить просто так, без цели. Или, наметив себе условную цель, например магазин-музей хрена, где чужаки непременно что-нибудь приобретут на память».

Был я как-то в этом музее. Хотел подруге-немке привезти в подарок родные специи. Она тогда находилась в командировке в российском городе, в котором по случайному совпадению жила сестра Кима Кислицына. «To buy or not to buy?» – ежеминутно теребила своего спутника дама неопределенной южной наружности, терзая уже взятые с полок предметы. Тараторила с сильным акцентом. «Ты решаешь, сокровище мое», – без всяких эмоций подбадривал спутницу местный житель, что-то напряженно выскабливая в своем смартфоне.

Немку и Непостижимку неплохо бы сопоставить. Сколько раз мне фартило на оригиналок, сколько раз я взваливал на себя чужие проблемы. Вдумайтесь на минуточку, она хотела засунуть в чемодан целый павильон. Дополнив свой вклад медузами. А мне казалось, что я везу песок. И не с Балтики, не с мюрицкого пляжа, но специальный, серый, светлевший на дорожном полотне у воздушной гавани. Шуршавший о ДТП, которое здесь недавно произошло. Асфальт-абсорбент-аэровокзал-авария.

Не зря мелькнул дурной знак в этой пыли-дресве. Весть о разрыве настигла скоро. Спрашивается: зачем прилетел? Чтобы получить гадкий месседж? Чтобы новость испортила мою поездку? Можно было заранее предупредить. Лишний чемодан подкинул мне провожатый, любезный друг Кислицын-младший, при посадке на рейс. В берлинском аэропорту я почти успел ощутить тяжесть ноши. Едва приземлился в Бровске – звякнуло сообщение. Второпях схватил с ленточного конвейера чужую кладь, которую и передал единственной женщине, меня встречавшей, – сестре Кима. Перепутал чье-то добро с порученным чемоданом. Не могу не вспомнить смех приятеля, позже аппетитно цитировавшего сестру.

«Ты думаешь, это барахло будет мне идти?» – написала она ему, когда распотрошила нутро доставленного багажа.

Уже потом меня ждали разборки с людьми в униформе, пытавшимися делать пошлые намеки на кражу. Наконец, произошел обмен грузами и состоялся мой торопливый отъезд. Спешить, как в романсе, было уже некуда. В тот раз, третий и последний по счету, я мчался дождливой ночью в местный аэропорт. Общественный транспорт опередил меня, простившись раньше; где-то успели заякориться и нагло дрыхли таксисты. Помог парень в дорогом костюме, ловивший частников. «Зачем вам бомбилы?» – спросил я его, все еще надеясь разглядеть сквозь проливной дождь привычный зеленый огонек или хотя бы просто желтый плафон в шашечках. «Я поссорился с агрегатором», – буркнул мне парень незнакомым русским словом.

Несколько месяцев из разверзнутых небес хлестало, не просто текло. Спрятаться было негде. Говорят, любой ушел бы из ливня. На моем месте непостижимая Дженнифер тоже сбежала бы из обложных, зачем они ей? А я закалялся. Все-таки хлябистое ненастье у древних германцев – благословение свыше. Готовился к будущим встречам. Будто чувствовал, что со временем станет еще интереснее. Ведь немка предваряла Непостижимку, как позже выяснилось. Между делом продлевал я паспорт гражданина ФРГ. От меня требовали актуальное свидетельство о рождении. В требовании звучала какая-то дополнительная символика. Какие у русских права на Гевеллию? Потому что места славянские? Некстати вспомнилась фраза Рябчикова: нельзя уезжать в страну, которая уничтожала евреев. Вот они, вечные стереотипы. Советские учебники этнографии кричали: нет у европейских евреев своего языка. Пользуются, мол, диалектом немецкого. Так или иначе, остатки этого диалекта пережили невинно убиенных. Можно многое найти, если в разговоре нынешних дойче хорошо порыться. Например, слово «шикса», подразумевающее девушку-дешевку. А моя привычка заготавливать продукты впрок пережила развал Союза, страны, в которой жили самые красивые девушки. И пригодилась в эпоху вируса.

Язык, привычки, документы – все это хорошо, помогает отвлечься, однако личный ливень шумел по-прежнему. Оставалось надеяться и даже прислушиваться. Надеяться на кого? Прислушиваться к чему? В русском языке существуют две важные литеры. Самые серьезные из всей азбуки. Греческие альфа и омега – всего лишь маскировочные псевдонимы, эвфемизмы, отвлекающие маневры. Потому что за альфой и омегой спрятаны Б и Г. Но не певец «города золотого». И даже не король свинга. А еврейский господь без огласовки. Главный гвоздь всех сезонов. И еще – богатые голоса, сочетание двух теней поэтических – немецкой и русской. Доносящиеся на фоне множественных муз – честолюбивых, рьяных, льстивых, а главное, соперничающих (с нами? с ними? между собой?) и до умопомрачения неуступчивых: россыпи Эмилий, первая из которых Дульсинея-Диотима, вторая – рижанка-немка. Наконец, приплюсуем одну немку российскую, дочь Эмилии третьей. Томится будущий Скарданелли, мерзнущий задолго до Зенкевича в нетопленой Йене в тщетных попытках заинтриговать веймарских олимпийцев. Томится штабс-капитан, кумир Александра Сергеича, навоевавшись с просвещенными варварами. На западнолужицком твердом камне, в горячей золе, там, где древние сорбы командовали деревами: то ли вырывали с корнями, то ли предавали огню. Оба путешествуют, но никуда не бегут. Чтобы молчать потом десятилетиями. Вегетировать. Одному дарованы тридцать три года с многообещающим началом в чешско-немецком замке, другому тридцать семь лет в башне желтой… Вирус общий у них. Сходство судеб.

Вы спросите меня: о чем я? О чьих голосах? Догадайтесь сами, справьтесь у фриков и гиков. Пусть википедагоги расскажут. Считайте, что это тест на эрудицию. Ведь я совсем о другом. Кажется, что с башкой все в порядке. А вдруг не все? Непостижимка убеждена: нужно останавливать поток сознания, то есть голос, постоянно что-то бубнящий в твоей голове. Дескать, это самый надежный способ избавиться от ментального мусора, морока, напряжения, бунтарства и даже конфликтов на личной почве. Я с ней не согласен. Главное – отключить внутреннюю визуализацию. Тогда увидишь только один цвет, сосредоточишься на нем и будешь слышать звуки. Предельно тихий чердачно-мансардный посвист начавшей свое движение многощипцовой. Или консольной, являющейся гибридом крыши ломаной и двускатной. Вместе с Карлсоном, кальсонами и прочим сушащимся исподним, вяхирями-сонями, вечерницами, месячниками, солнечными батареями, ветрениками, лунами, зонтами, стропилами, антеннами, трубами… Услышишь, как в пошлом клубе австралийский бэнд, специализирующийся на исполнении балканской музыки, наняв кубинских, самых неистовых, жестких, буэнавистовских трубачей, наяривает «Очи черные». А за окном дождь, метель и в крупных хлопьях. А у нас концерт, камин и трали-вали. Прямо как в шутках старых конферансье, типа А.В. Велюрова, которым нечего больше сказать. Получается водобачковый эффект. Выбачь меня, выбачь…

Я обещал ей позвонить, когда окончательно сойду с ума. И сказать, беря пример с героини Астрид Линдгрен, что свихнулся. Что пью воду из замочных скважин. Но считается ли это достаточным информационным поводом для звонка? Потеря ли? Двойная – в количестве двух экземпляров – она и мой разум. И как оплакивать? Или любой ущерб подвластен формуле Карлсона: дело житейское? Спокойствие, майн херр, герр Малыш. Ведь на практике – все хорошо, и прогресс налицо. Пройдемся по персоналиям.

Жена суеверно боялась некоторых слов и положений. Нельзя было просить ее не сердиться, говорить «давай разведемся», запрещалось что-либо передавать через порог, упоминать в ее присутствии определенных людей. Надлежало – воспользуемся молотовской фразой – «вносить ритм, соблюдать маршрут», например избегать улиц или тротуаров, не несущих в себе никакой угрозы.

Немка постоянно провозглашала новые правила, обзаводилась флажками, древками, потом сама же их меняла, отменяла, переставляла. От вегетарианства к веганству, от веганства к курению, от курения к подъемам в четыре утра или к дежурному проветриванию спальни по ночам в любую погоду. Священным было только время просмотра криминального сериала Tatort, константным – час отхода ко сну. После трехдневной разлуки примерный устав колхоза уже включал в себя дополнительные параграфы.

У Непостижимки-Недостижимки количество табуированных территорий зашкаливает. В прихожей нельзя задерживаться, на кнопку дверного звонка нажимать нужно по-перисто-облачному, то есть как можно тише. Об одноклассниках не вспоминать. Ворчит. Дескать, что ты все про школу да про школу. Словно не было потом никаких событий. Эх, сударыня, разумеется, случались важные вещи, но силой, степенью дистресса мою бурсу никто не переплюнул. Даже ты со своими триггерами. В десятом будто с чистой совестью да на волю.

Мне постоянно хочется с ней спорить, рискуя все обострить. Хотя бы напоследок. Я всегда считал, что подлинное чувство – это когда визави дороже себя любимого. Нас так учили. Настоящему сердечному единению присуща самозабвенная жертвенность. Впрочем, пока на улице не война и нет заказа на прочий экстрим, воспетое в книжках пламя характеризуют хотя бы две, однако принципиальные вещи: другим человеком постоянно интересуются, о нем заботятся. А теперь что повсюду твердят? Полюбите в первую очередь себя самих. Вот что стало мерилом и отправной точкой. Себя любите. Не правда ли, странный подход? И вообще, главное – связи и деньги. Но, простите, как быть с расширительным понятием «лубофф»? Лубочно выключаем? Любовь, как много в этом звуке для сердца бедного… Любишь ли ты меня, дорогая дева, непостижимая Ева, так, как я тебя люблю? Способна ли, готова ли к самозабвенному? Вопрос жутко смешной и густориторический. Конечно, я ничего не докажу ей и дорожные указатели нежности не поставлю. Она все равно их неверно трактует. «Кто вас любил? Да вас! – да всяк!» – отмечал великий поэт Соснора.

Розетка над люстрой похожа на сомбреро с утопленной в потолке тульей, поля загнуты кверху. Из шляпы торчит голова, переходящая в крюк. Маленькая голова. Можно нейтрально созерцать или переучетно, товарно-номенклатурно, будто составляешь протокол или делаешь опись. Голова застряла в шляпе, застрявшей в потолке. А что подвисло в самой голове? Которая вовсе не прочь воспользоваться крюком, предназначенным для осветительного прибора. Кислицын говорит: когда его сольное существование стало затягиваться, он поймал себя на мысли, что хочет ребенка. Зачем? Чтобы постепенно получить возможность с кем-то поговорить. Только, чур, с балкона не прыгать. Даже если свирепствует слово из пяти букв, начинающееся, впрочем, на «в»: вирус или незабываемое вчера… (А вы о чем подумали?) И луна не видна. Потому что имеется мост. Мост важнее балкона. Вся наша жизнь – узкая гать, стлань, главное, вниз попусту не сигать, не сжигать и ничего не бояться. Таковы заветы древних гевеллов. Человеки время от времени очень желают принести кого-нибудь в жертву. Например, самих себя. Ради любви. От страсти роковой-безответной. Говорят, что мудрецы уже над этим работали, пытались отвадить. Увы, не все получилось. Похожим образом рискнули они в былинную пору снять народную тягу к разврату, но поняли, догадались, что ее нельзя полностью аннулировать, иначе куры перестанут нестись.

Свой кусок общей истории и среды есть у всякого. Свой снег и своя пустыня, своя Снежная королева и свой осколок (с Гердами как-то плоховато), иногда свой Кай (хотя бы Метов), своя контузия и дивизия, своя Троя, свои Фермопилы, свой Склиф, где вас по частям соберут, своя Дача Канатчикова, где вами займутся акулы психиатрии, своя Коммунарка. Та или другая. Сын врача Ким Кислицын вспоминает детские песенки. Мы едем, едем, едем по дремучим гевельским. Кто мы? Да все. Не только братья-славяне. Едем благодаря смуглым сатрапам, при помощи стартапов, на крыльях студенчества, за счет происхождения, (смутно) брачуясь и (смачно) совокупляясь, а кто-то классически бежит от несчастной любви.

Не требуйте продолжения банкета, оно все равно последует.

У каждого – свой

Нарисуй мне портрет Смялы, брат. Будет мне путевым знаком, пока ее не найду.

Юрий Брезан

Да, свой. Или своя. Выход, выдох, вывод, выходка. Цыганочка и присядка. Дом, дача, хеппи-энд, сказка, палестина, придурь. Мишигас – по-еврейски. Зад – тохес. Голем, нахес и цимес. Механизм. Подруга или разлука. Берлин и блин. Разумеется, комом. Пекин, Пенелопа… Утка пекинская. Вирус уханьский. Борщ или война украинские. Вторжение в У. Высадка на Уране. Гексафторид. 42 зимних года. 42 как цель бытия по Адамсу? В Цицероны не набиваюсь. Не заламываю ни цену, ни руки. Никому не выкручиваю. Однако Suum cuique – двусмысленное античное выражение давно пора заменить. Оно превратилось в издевку еще на бухенвальдских воротах, израсходованное нацистами, но перезимовало и живет себе у бундесверовских фельдъегерей – благодаря кокардам и бляхам. Фельдъèгеря в Германии с посыльным или курьером не перепутаешь, он представитель военной полиции. В минувшую мировую своих полевых жандармов немцы сами называли цепными псами. Прозвище напрашивалось, поскольку грудь этих собак украшала металлическая пластинка, державшаяся на цепочке.

Короче говоря, дательный падеж отпадает, средний род тем более. На свалку паршивый слоган, к позорному столбу истории. «Каждому по потребностям» звучит лучше. В Берлине их удовлетворить не очень сложно. Так было еще недавно во всяком случае.

Я не хочу описывать Берлин. Он доступен. И он у каждого свой. А также у каждой: проявим межполовую сознательность, соблюдем субординации и приличия. Сядьте в самолет, если не отменили рейсы или снова ввели, в перерывах борьбы с пандемией и полной климатической катастрофой; или в поезд, если не закрыта граница в связи с новым гриппом, эмбарго, санкциями; залезьте в инстаграм, пока самодеятельные фотографини не полностью зациклились на себе, расширив диапазон селфи в туалетах и лифтах за счет какого-нибудь еще зазеркалья. Хотя фотки врут. На худой конец можно кого-нибудь расспросить. Запишитесь на вебинар очередного экскурсовода, они нынче пользуются особенным спросом даже у местных русских.

Кто сказал, что сердце – главный поводырь? Что оно надежнее Буцефала, быстрее? А ум, как всегда, работает критиком? В умном русском Берлине плохо и с критиками, с рецензентами, несмотря на времена громких затейливых блогеров. Положу руку на сердце, прислушаюсь. Сначала бичующе, потом набычась. Что доносится из него? Слышу чудное произволье, полностью соответствующее реальности: журналист Павел Дутцев не любит ничего описывать и не ценит эпитеты в пересказах. К чему они? Когда сюжет идет, идет и вдруг – бац. Все эти обязательные пейзажи и портреты, банальные олицетворения и прочие приемы иносказательной выразительности. Бассейны гипербол, дешевые восторги по поводу, скажем, сосулек на желобах. Или даже их равнодушная констатация. Ну сосулька, ну сравни ее со сталактитом, если охота. Герою на голову не упала, как на Архимеда яблоко? И славно. На развитие событий сосулька, как правило, не влияет. Понимаю, когда описывается нечто редкое, тем более фантастическое. Небывалое и неслыханное. А так зачем упражняться в красноречии, в лирических отступлениях, тратить время? Если, допустим, брови, сложенные домиком, или пятно на рукаве персонажа многое объясняют – тогда конечно. Когда на этом строится характер текста – пожалуйста. Может требоваться для смыслового эффекта и атмосферы, для усиления, раскрытия обстоятельств места, удивительного места, в конце концов. Паустовский в этом отношении мастер непревзойденный. Одни «Блистающие облака» чего стоят. И я негодую по поводу сухарей и болванов, смеющихся над тем, что у него там обычный ростовский фонарь шипящей звездой назван. Таков метафорический взгляд! Каждый по-своему видит и слышит. Неужели лучше было пускаться в трезвые характеристики? Дескать, стрелка компаса на лирику, настроение вечернее, рандевушное, но жужжат мухи, мотыльки дуреют и лампу менять пора. А вот всякие вставные условности, тривиальные интерьеры, суконные псевдосвязки… Это не для меня. Конечно, вокруг главного действия всегда что-нибудь происходит, поля цветут или ледоход. Но в суповом остатке, да, суповом, в этом приблизительном бэкграунде нечасто плавают какие-нибудь заметные диковинки. И особенности, взывающие к нам для того, чтобы мы на них остановились отдельно. Хотите выяснить? Так сходите сами и посмотрите. Пока позволяет климат, пока вас не закрыли на карантин, на вооруженный конфликт. И выясните эмпирическим путем, как в луже купается небо, может ли закат быть кирпичным и какими подтеками покрывается угол здания, когда четверолапые справляют на него нужду и маркируют территорию.

Новый текст я затевать не собирался, волочить дальше эту арбу на своем горбу. Но узнал о ее смерти. О кончине собаки, которую в прошлые дни ненавидел. Собаки особой породы. Особаки. Никогда не предполагал, что такое возможно. Кто бы предупредил, мол, будешь охреневать, на пальму лезть благодаря безобидной скотинке. А теперь – грустить по ней и оплакивать.

Смею думать, что человек я не самый жадный и в меру брезгливый. Странно вырывать у голодного домашнего питомца кусок из пасти. Или, наоборот, не знать, как до этого существа дотронуться. Но на любой прогулке, в любом парке или лесу она всегда находила какую-то грязь. И с потрясающей последовательностью умела зарыться в нее полностью, от кончика хвоста до носа. Поваляться на кучках, оставленных лошадьми, – милое дело. Вообще прогулка воспринималась ею как удобный случай для дополнительных сюрпризов. И поисков пищи. Этот зверь жрал все. От компьютерных флешек до собственных экскрементов. Особенным успехом пользовались турецкие донер-кебабы, заглатывавшиеся вместе с фольгой. Фирменный номер. Если нечего было есть, съедалась бумага, кромсалась, пережевывалась. В основном туалетная. Реже – простая. Иногда поглощались какие-то придорожные сорняки. Тогда я про собак многое понял. Преданность относительная. Кто покормил – тот и друг. Кто постоянно кормит – тот и хозяин.

До меня она жила с арабом. Хозяйка собачки. Бекс. Точнее – Ребекка. Немка, хотя имя еврейское. И, похоже, этот парень так и остался ее главной любовью, самой серьезной. Мне казалось, что наш роман развивается бурно. Мы могли, например, бесконечно целуясь, идти под дождем домой. И все же подруга частенько рассказывала про него. Как с ним… Ах, ничего такого особенного. Всего лишь приучилась к закускам в виде оливок и пеперони. И без итальянских прелюдий ужин был для нее не ужин. Это раздражало нас обоих. Потому что привычку покупать антипасти, точнее ингредиенты к ним, нужно было заранее приобрести. А я меньше всего думал о козьем сыре, моцарелле и пармезане.

В ряду нового и текущего Бекс ценила быстрые и горячие увертюры, легко забывая про острые разработки. Зато охотно упоминала свой прежний большой городской секс, происходивший в головокружительных режимах: в кинотеатре во время сеанса, в течение шестидесяти минут в его квартире, или блицевый – в сквере под баскетбольным кольцом. И я вздрагивал, поскольку смысл подобных экскурсов был не совсем понятен. Зачем такие тонкости? В отместку? Тогда за что? Лишний раз подразнить? Но я не мудак чугунный. Дополнительный повод неожиданно разоблачиться, способ завести или просто подчеркнуть, как было клево до меня?

Я так и не выяснил, совершал ли ее араб кросс в булочную и обратно. Однако по воскресеньям спозаранку, вместо того чтобы наверстать упущенное в усталом вчера или просто выспаться после бессонной ночи, приходилось бежать за хлебом. Нетерпеливо смотреть, как очередной противень кое-как тащат из печки, если у местного пекаря-кондитера выходной, а в угловой турецкой лавке булки не являются гвоздем программы. Хотя в продажах лидируют с явным опережением. Завтрак упирался в наличие этих мелкоштучных изделий. Без саек подовых просто не обойтись, но хороши и ржаные, обсыпанные семечками подсолнуха, а еще витушки сдобные, с маком или творогом, сгибни, плюшки, рогалики и особенно круассаны с шоколадной начинкой. Имевшие здесь свои замысловатые назвния.

Я не спорил с Ребеккой, в попытке доказать, что все немецкие хлеба не идут ни в какое сравнение с нашим кисло-сладким и заварным, с обыкновенными пряником, сушкой или ватрушкой. Славистка, она знала, что к чему. В России не просто бывала, но умудрилась объездить ее вдоль и поперек, забраться туда, где я ни разу не был. Поэтому охотно принимала дары из русского магазина. А по воскресеньям я норовил притащить еще пару пирожных каких-нибудь. Если уж подрываться с утра за мучным, так хотя бы с толком.

Кондитерские излишества понимания не встречали, однако у нее тоже иногда возникала собственная потребность. Брауни, например, хорошо шли. Маффины. И все же постепенно пирожные отменялись, хотя тяжеловесие девушке не грозило. Моя немка вела борьбу. За экологически правильное питание. Слабо перейти на мюсли? Или на льняные семечки. Или вообще спасать продукты. Присоединиться к сообществу, забирающему просроченную снедь из магазинов в тот момент, когда ее должны навсегда убрать с прилавков. Она умела масштабно мыслить.

Что ж, фудшеринг так фудшеринг. Форевер! Возвращаюсь как-то из булочной. Ребекка уже в ванной. Легкомысленно оставляю багет на кухонном столе. Тогда я еще умудрялся забывать о наличии существа, которое Бекс заполучила благодаря клинике. В прямом и переносном. Четверолапая досталась Бекс даром за пару дней до знакомства со мной. Лабораторная собачка. Не только кролики и мыши бывают подопытными. Четыре года жила жучка в лаборатории и надлежащего воспитания не получила. Точнее – никакого воспитания. Повадки – только держись. Мне стоило на минуту отвлечься, а тварюка шмыг на стол. Багет в зубах. И я как дурак борюсь с ней за булку, спасаю от баскервилки. Не отдает, крепко челюсти сжала.

Танцевать на столешницах и моих нервах она потом продолжала долго. Помимо столов псинка обожала мягкие поверхности и ярусы повыше – диван, кровать. Коротать время в одной постели с Ребеккой ей случалось чаще, чем мне. Залезаешь под одеяло, а туда уже успела пробраться живая грелка – ушастая, мохнатая и трехцветная. И как только мы умудрились семь лет протянуть вместе – не знаю. Любил. Был слишком привязчив. Или задатки дрессировщика? Ее, мои собственные. Девочка норовистая. Для такой сноровка нужна. Собаку тоже дрессировать приходилось. Нетрудно догадаться, кого Бекс холила больше – все прощала, многое позволяла; кредит доверия почти не таял, меньше требований, ожиданий. «Я законсервировала часть своих чувств к тебе», – оправдывалась потом она. К Берлину у нас обоих – чувства смешанные. Город без стиля, пестрый и далеко не самый опрятный. Каждый одевается на свой лад, во что горазд. В ходу обноски, андестейтмент, дурновкусие, никто не парится и по сторонам не смотрит. Грязь и безалаберность выдаются за оригинальность. Столица активных прокрастинаторов. Сравните с Веной – поймете.

Непостижимку, пришедшую, правда ненадолго, на смену моей немке, прикид партнера не интересовал совершенно. Девушка дергалась по другим темам, почти не касаясь этой. А вот от перепалок с Бекс свобода в ущерб эстетике не спасала.

– Ты одеваешься как в Советском Союзе! – горланила Ребекка, хотя подругу мою трудно было обвинить и даже заподозрить в хипстерстве. Разве что стремление к эксперименту отличало всегда.

– Чего-чего? – удивлялся я, делая вид, что не понял или не расслышал. – СССР давно закончился. Да и нарядов у меня с тех пор не сохранилось. Моль их съела, вырос я из них. Все местное и не с барахолки. И вообще, разве здесь и сейчас так шьют?

– Как?

– Как в Союзе восьмидесятых. – Я пожимал плечами. – Ты же это имеешь в виду? По-моему, в Германии легче найти эпохальный винтаж времен Вильгельма.

Соглашаться с вполне разумными объяснениями она не спешила:

– Зачем штаны бежевые или серые?

– А что?

– Хочешь быть незаметным? Да и цвет стариковский. Опять на распродажах купил?

Распродажи в Берлине – обычное дело. Трудно не польститься. Для сейлов существуют как минимум три термина. Очередную недельную акцию, декларируемую в качестве «предложения» – «Angebot», сменяет «Reduziert», то бишь снижение цены. Всяк, кто изучал где-нибудь точные и естественные науки, химию и физику, математику и биологию, догадается о смысле. Есть еще «Rabatt» – слово, подразумевающее скидку, когда покупателю процентуально уступают. Заимствованная из итальянского языка дефиниция может легко запутать, поскольку рабатку напоминает – прямоугольный цветник, элемент ландшафтной архитектуры.

«Мамаши и владельцы собак несут своих любимцев срать на рабатки», – зубоскалила Бекс. Попутно убеждая меня шиковать или призывая к экстравагантности: советовала приобрести дорогое пальто желтовато-бежевого оттенка, сменить фасон нижнего белья или не стесняться демонстрировать ноги, прикупив короткие штаны, и вообще испробовать что-нибудь в обтяжку-облипку, тонкое и эластичное. Ссылалась на актуальные тренды дизайнеров-модельеров, темы подкастов, уличную рекламу и авторитетное мнение редактора журнала GQ.

Ну, ну, косился я недоверчиво, хотя и молчал при этом. Надеялся, что выражение лица само сообщит обо всем. Да, живем под ярмом пижонов и оригиналов. Которые себя втайне законодателями мод числят. Но нельзя же уподобляться на полном серьезе. Боюсь, что для подобного камуфляжа и эпатажа мне не хватит куража. А если хватит, придется раздобыть доломан и ментик. Бахрому и тесьму. Впрочем, кто из нас кавалерист? И ориентировщик. Ободриты – родственники гавелян – хотя и околачивались в Шлезвиг-Гольштейне, но не на торфянике в Торсберге, где потом археологи первые такие штаны откопали.

Бекс ворчала: «Опять отмалчиваешься?» – «Ребекка, – лопотал я, – а как же гроссе мэнлихе энтзагунг, великое мужское отречение, случившееся еще в XIX веке? И вообще, меня товарищи не поймут. Они вокруг Берлина разные болота облазили, там все иначе. Ты вроде девушка коренная, аборигенка. Мы с тобой по окрестностям браниборским вместе шастаем, а забываешь элементарные вещи. Подставить меня хочешь? Сделать посмешищем? Все бранденбуржцы, марочники ваши, – консерваторы. И страшно ругают метросексуальный выпендреж и „грязные карманы„большого города!»

О легкой кавалерии и любительском ориентировании я еще расскажу. Тут дело не в «Камасутре», которую Бекс частенько перечитывала. Суть в битве над вопросом, кто из нас любит природу больше. До хрипоты убеждал я Ребекку, что, несмотря на все вздохи и ахи по поводу защиты климата, лозунг «Назад к парусникам» никаких шансов не имеет. Однако время было счастливым. За всякую всячину можно благодарить Бекс. Над окнами ласточки вили гнезда, солнце светило чаще обычного, пуще прежнего. Хотя в последнем факте нам обоим мерещился парниковый эффект. Но именно подруге нужно сказать спасибо, что я пристрастился, как пластилиновый дворник, к дневным прогулкам по сельской местности, то и дело выезжая в ближайшие орешники или просто за город, к вечерним программам местного радио, к радиоспектаклям Deutschlandfunk’a[55], стал восприимчив к пиццикато джинглов этого немецкого «Маяка». Научился признавать и даже ценить столичные районы, которых бежал или не ведал прежде. Кварталы улиц Бергмана и Боксхагенер, молодежные котлы и углы, богемные, неформальные, спорный Кройцберг на границе с Нойкельном. Ботанические пространства Вульхайде и Груневальда, шлюз Кляйнмахнов, давший инженерам Панамского канала устойчивый образец.

Часто затаскивала она меня в театры световых игр. Так на старый лад здесь называют площадки для любителей важнейшего из искусств. Это были три типа киношек. Во-первых, клубные. Маленькие, «домотканые». С лабиринтами узких коридорчиков и разнобоем кресел, потертых, будто найденных на свалке. Во-вторых, летние, под открытым небом. Со скамейками, временно расставленными по лужайке парка или во дворе исторического лазарета, давно превратившегося в модный арт-дом. Наконец, культовые залы и павильоны, те, что достались раздувшемуся Берлину в наследство от ГДР. Походы в кино осуществлялись настойчиво и регулярно, возражения не принимались. Перед сеансом – обязательные кофе или лимонад, но чаще пиво. Кстати, «свое кафе» мы так и не нашли. То ли берлинская пестрота не позволила, то ли плохо искали. Любили заглянуть в Кёпеник, в два тамошних заведения – кондитерскую и экстремальную пивную, варящую на нескольких квадратных метрах феерические сорта. К азиатским кулинарам наведывались, местную кухню вкушали реже. Отведать угощений от «грубого Готтлиба», где разведчик Макс Отто фон Исаев встречался с пастором Шлагом, так и не довелось. Штирлицевская харчевня не принадлежит к числу тех, куда зайдешь мимоходом. Да и самого Готтлиба будешь искать долго. Пока не вычислишь по флангам, руководствуясь заветами Жванецкого – ага, здание суда слева и сзади, справа и спереди – старинный погост. И поймешь, почему легендарная таверна в реальной жизни имеет другую вывеску.

У каждого, как поется, свой резон. А сам человек принадлежит к разряду (или отряду) мгновений. Ребекка предпочитала дальние маршруты и цели. Отчего бы не посетить, скажем, поморско-балтийский город с почти русским названием: Вольгаст, он же Волегощ? Остановиться в отельчике напротив Петровской кирхи. Здесь когда-то находился храм Яровита – древнеславянского Марса, бога плодородия и войны. Заглянуть на поезде или пешком в курортные и околокурортные Зауцин, Лютов, Мёльшов, Зинновиц, Козеров. Поморяне обретались в этих краях аж до XVII столетия. Куда только делись, замаскировались, ассимилировались? А могли бы стать первыми беженцами. Эмигрировать в какую-нибудь Гиперборею. Посуху или вплавь. Нынче проще намного. Железнодорожный мост через пролив Пенештром во время Второй мировой разрушили, но легко переправишься по новому разводному на тот берег. Чтобы оказаться среди камышовых крыш да фахверков балтийского побережья и посмотреть на коров, вполне способных дать фору швейцарским. Или на озеро, тоже именуемое Вольгаст. Не забудем про Мюриц – места, где, наверное, жили славяне-бодричи. Те же самые поморяне. Неужто это их обычай – покрывать дома папахами из камыша? Конечно, если есть тростник, ни к чему ни осиновый лемех, ни красная черепица.

Число озер будоражит воображение даже в пределах Берлина. И едва ли не каждое связано с событиями историческими. Акватории Мюггель в черте города и Шермютцель в природном парке напомнят о Брехте, об Эрнсте Буше и нашем Алексее Максимыче, Ваннзее – о Клейсте. Брехт, правда, кино снимал и жил на берегу, а Клейст отметился суицидом. До Демерица можно через лес на старом дребезжащем трамвайчике. К Кремменскому удобнее на машине. Вандлиц известен поселком бывшего местного политбюро. В мистическом Фаулер-зее не поплаваешь. Туда надо пресловутых Питера Джонсона и Бениоффа зазывать, благодать для фэнтези и ужастиков. Не забудем про затопленные карьеры, они интереснее нетопленых квартир. На месте угледобычи в лужицко-сербских краях. Путешествия на Вересковом экспрессе (всамделишном, Б-г весть кем и когда придуманное название) раскрывали все новые и новые подробности Подберлинья. Хотя друзья, Кислицын и Панталыкин, часто балагурили на эту тему. Да и заглядывал я к ним туда. В Вердер, в Дункельвальде.

Наверное, не грех проговориться, в какой берлоге навещал я Бекс. Она и ее собачка обитали в условиях почти походных. Ничего не могу сказать о четверолапой, но Ребекку вполне устраивали комната в коммуналке и уклад так называемых жилищных сообществ, популярных прежде всего среди вечных студентов. Наша университетская пора к тому моменту уже закончилась, однако известно, что углы столбятся и делятся желающими любого возраста добровольно: экономии ради. Политическое положение и отсылки к Чернышевскому ни при чем. Понятное дело, что в складчину снимать жилье дешевле, раз уж подавляющее число горожан – арендаторы, а не владельцы квартир, вне зависимости от дохода. Неоднократно предлагал я ей переехать ко мне. Убеждал, уговаривал. Увы, схема, принуждавшая нас наносить визиты друг другу, Бекс нравилась больше. Сказывались разница в привычках, устоявшийся собственный модус каждого. Полностью перенимать мой или навязывать свой она не решалась. Благоразумно осторожничала. Ведь конфликты чаще всего возникают на бытовой почве. И все же трений мы не избежали: как ни убеждала себя Ребекка, ни поддавалась, как ни упражнялась по части аутотренинга, суггестии, дзена и прочего гипноза, мое домоводство ей было не по нутру – ни качество уборки, ни инвентарные предпочтения.

Как говорится, чья бы корова… Если рассматривать обстановку Бекс, самое солидное и дорогое впечатление производила кровать, купленная, как ни странно, в «Икее». Распиаренная скандинавская мебель пользуется неоспоримым авторитетом у многих немцев, и Ребекка страшно злилась, когда слышала критику. Например, суждения о том, что шведы дурачат планету, переняв и развивая старые технологии времянок и сараев, а также внедряя принцип спичечных коробков. Впрочем, ажурной белой кроватью Скандинавия подруги исчерпывалась. Квадратные метры, остававшиеся свободными в полости просторной комнаты, были отданы дивану, заурядному письменному столу и книжной полке. Факт наличия гарнитура из нескольких корзин, тумбочек и постеров опускаем.

Кстати, о сараях. Отопление в Ребеккиной коммуналке, по счастью, было центральным – сервис, сам собой отнюдь не разумеющийся. У кого-то увидишь маленькие печки, охочие до того же угля в брикетах, у кого-то водонагревательные приборы электрические, а у кого незабвенные АГВ. Слоистость в одежде, толстые свитера и колготки помогают справиться с искушением включить батареи-радиаторы лишний раз. Еще более деликатный вопрос – стопки книг. Моя бывшая жена сравнения с книжным червем не выдерживает. И дело тут не во внешности и щекотливой формулировке. Ассортимент печатных изданий – брошюр и томиков, томившихся в ее квартире накануне нашего знакомства, – ограничивался опять-таки сакраментальным Жванецким, Библией и еще чем-то из разряда учебной литературы. Однако, когда общему очагу вздумалось необратимо чадить и гаснуть, вынос книжек из дома стал задачей, достойной заправских шпионов и самых умелых отечественных алкоголиков эпохи застоя. Головоломка для резидента – как транспортировать собственную макулатуру. Не из-за предъявленных встречных прав. Слишком велик был риск, что жена, узнав о предстоящем расставании, домашнюю библиотеку не пощадит. Сани я стал готовить загодя. Потихоньку заменял русские книги немецкими, доставшимися бесплатно или по дешевке, старался соблюсти цвет и дизайн. А когда книжка, предназначенная к удалению с полки, оказывалась слишком заметной, делал цветную копию корешка и клеил на подходящий торец. Телефонно-адресные справочники легко сошли за энциклопедии. Бутафорские фолианты влезли в прочие щели. Результат ошеломил бы любого агента: жена ничего не заподозрила. Что касается Бекс, увести у нее книжку было несложно по другой причине: счёта она им не вела, контроль потеряла давно. И хотя слыла запойным читателем, превосходные авторы громоздились у нее вдоль плинтусов, шедевры отдыхали на обувном стеллаже, наконец, на простой реечной этажерке из магазина стройматериалов. Гончаров и Вальтер Беньямин, Якоб Ленц и Герман Гессе, Довлатов и Достоевский, Зигфрид Ленц и Фонтане, Брехт и Кестнер, вереница послевоенных восточногерманских: Штриттматтеры, Хухель, Штефан Хайм, Айк, Апитц, Вольфы – Криста и Фридрих, Сара Кирш и целое собрание сочинений Юрия Брезана – с трилогией о Крабате, герое лужицкой саги.

Помните, что сказал Б-гу охотник, вечный соперник Крабата? Где собака, там и конь. Собака у Бекс уже была, вот только коня не имелось. Я, конечно, не господь всемогущий, однако поднапрягся и помог приобрести очередного четвероногого друга. Ребекка постоянно в конюшни ездила, с лошадками чужими общалась. Досуга – вдоволь. Плакалась, что мы слишком мало времени вместе проводим. А я по городу ношусь взад-вперед. И жену бывшую периодически навещаю: та в Германии едва справляется в одиночку. Мой вывод был прост: подругу нужно чем-то занять. А то еще, чего доброго, до адюльтера дело дойдет.

Сидя за очередными альбомами, рассматривая портреты орловских рысаков и арабских скакунов, ахалтекинцев и «тракенов», уточнил, насколько реальна покупка. Оказалось, что да. Осуществима. О спортивном, боевом и динамичном жеребце речи не было, но приобрести не слишком планетарного в холке мерина, беспородного, рядового, впрочем, годного в хозяйстве, можно было сильно не напрягаясь. Так и произошло. Потом появились объездчики-берейторы (я и слов таких раньше не знал!), специфические корма, например мэш – лошадиная каша из отрубей и семечек, варится зимой и улучшает пищеварение, запах держится долго. Постоянные смены конюшен, дружбы, но чаще – разборки с соседками по выгону и коновязи. Ребеккины разборки, разумеется. Жалобы на соседок. Путешествия верхом чащами гевельскими. В стодолах ласточки селились массово, облепляя верхние балки.

И все бы ничего, если бы не избирательная забывчивость Бекс. Подруга демонстрировала не просто капризы, это были курьезы девичьей памяти. Иной раз игравшие на руку мне. Такая особенность нейронных связей позволяла задержаться, например, у вышеупомянутой бывшей жены, сославшись на прикладные факты и вчерашние договоренности. Печальнее становилось тогда, когда синапсы Ребекки помогали ей забывать и нивелировать нечто хорошее. Вот и мой подарок для нее со временем тоже как-то потускнел. Не сам по себе, конечно. Объективной важности не утратил. Но, как выразился бы мой российский друг Рябчиков, резонер и философ, потерял свою детерминированность, каузальность. Теперь Бекс сильнее волновали расходы, связанные с уходом за конем, она все отчетливее просила участвовать в его содержании. И я помогал. Хотя полевыми подробностями да и самим гнедым не слишком интересовался. Может быть, именно тогда в Ребекке проснулась дикая мысль, что этим подарком я предполагал купить ее? Сделать своей собственностью, личным имуществом.

Стала ли кличка нашего рысака причиной подобного взгляда на вещи, не знаю. Я не вникал, имела ли она какое-то отношение к племенным книгам, масти и экстерьеру, несла ли тайные смыслы в себе. Странным образом мерина звали… Крабат. Привет Брезану. Вот уж ответственное прозвище, ничего не скажешь. У собачки ник был попроще – Герлинда. Иногда я обзывал ее Гирляндой. Или вовсе Гирей, но это случалось в плохом настроении. Линда – для немецкой краткости и удобства.

Если смотреть по-прутковски – в корень, заметишь, что у каждого не только свой конь, но и свой конвой. Конвой овчарочный бывает тоже вполне очарователен, когда собака домашняя, а не служебная. И все же неизмеримо лучше, если вас сопровождает забавное приземистое существо, возвышающееся на каких-нибудь тридцать пять сантиметров над тротуаром и уровнем моря. Порода охотничья, однако повышенная ушастость и триколор масти, то бишь тройной окрас, поначалу не давали возможности всерьез отнестись к предназначению, вложенному древними римскими или британскими собаководами в это крепкое четверолапое государство. Однажды Гирька подтвердила свою исконную миссию. Погналась по полям за зайцем – зверем едва заметным: серая шерсть полностью сливалась с пашней. В старину сказали бы, умчалась стремглав. Только ее и видели, пыль столбом, скорость курьерского поезда. Зайца Гирька все-таки не догнала, не притащила добычу в зубах, но была весьма близка к цели.

С другой охотой – плутовской ловлей мороженого летом – эта паинька справлялась куда успешнее. Эскимо нередко оказывалось ее трофеем на всяческих променадах. Подпрыгнуть на высоту детской руки, согнутой в локте, гончей давалось легко. Соблазн затмевал собачий рассудок. Достаточно было нам с Ребеккой и постороннему малышу отвлечься или зазеваться, к вящей печали наивного обладателя лакомства и его родителей. Следует отметить, что кошка Дашка, сопровождавшая мое детство, тоже была горазда на казусы и каверзы. Для нее не представляло труда опрокинуть елку на Новый год и съесть дождик с елки. Гирька могла исступленно кромсать кебаб вместе с фольгой, а тут фольга в чистом виде. При моем рассказе на уроке английского о том, как я провел зимние каникулы, все в классе держались за животы. Однако Гирькина дерзость меня пугала. Ведь котяру мы не выпускали на улицу.

Просыпалась Гирлянда рано и, разумеется, будила всех: кормите меня. Хотя Ребекка тоже вставала ни свет ни заря. С жавороночным ритмом подруги я долго не мог смириться. В итоге перестал быть совой, но и ранней пташкой себя ощущать отказывался. В Чебурашку превратился. А когда подруга ушла, стал вообще просыпаться в пять. И пить, чтобы уснуть снова. Иногда ко мне присоединялся Панталыкин, закоренелый любитель совместных возлияний. Которые, впрочем, случались не по утрам.

Попробовал я как-то вотсаповскую переписку с Ребеккой в обычный офисный формат перевести. Ворд А4. Все, что мы отправили друг другу за один концесловный, постскриптумный месяц. И ужаснулся: двадцать одна страница убористого текста получается. Стыдно читать. Так по-дурацки я себя вел, давил на нее, делая отчаянные попытки вернуть. Причем не без успеха: бывшую подругу начинали обуревать сомнения, она виляла туда-сюда. Спрашивается: какого перца надо было назойливо морочить взрослую женщину, навострившую лыжи, махать кулаками после драки? Если мы простились бесповоротно, без лишних расспросов и мелодраматических сцен. Наша страсть давно выхолостилась, дойдя до состояния инерции и рутины. И вообще. Подвернись мне кто-то раньше, чем ей, наверняка ушел бы первым.

Однако в каждой голове – свой бред. Момент представлялся неправильным, решение – неподходящим. Рутина – долгожданной стабильностью. Старые чувства были вероломно попраны, статус-кво нарушен, беда застала врасплох. Самолюбие не просто задето – уязвлено. Я к ней летел в Россию, она находилась там по работе, мы договаривались, и вдруг… С прошлого будто стряхнули пыль. Утраченный смысл проступил снова, оказался необходимым, возрос в цене. Раньше я, бывало, сутками не подавал вестей. Теперь повод в сотый раз потревожить Бекс отыскивался сам собой. Из внутричерепных ущелий выскакивали пружины подходящих, будто впервые найденных слов, фраз, не терпящих отлагательств. Я мог отправить ей с утра стихотворную строчку, только что сочинившуюся на немецком: «Wie gelb war’s heute Nacht vor lautem Laub[56]…»

Чтобы через полчаса она задала мне вопрос:

«Ты уже не спишь?»

«Я теперь живу в твоем ритме» – такой ответ Ребекка получала сразу же. У нее уходило минут десять на отправку комментария:

«Я не знаю, какой у меня ритм. Я как раз пытаюсь его найти».

Тогда с моей стороны в ход шли гаубицы и мортиры, туманные импровизации или целые строфы, песенные куплеты, чужие, где-то слямзенные:

Объясни мне мою жизнь, я прошу,

что я на сердце с рожденья ношу,

почему я не курю анашу

и зачем я не люблю белый шум…

…Вереницы теней в безысходно-изломанных жестах,

Невесомым мотивом истаявшей страсти тапер.

Что бы ни было там, за пределами даты и места, —

Не со мной и не с ней – с этих нот, с этих чувств, с этих пор[57].

Она молчала. Правда, недолго. Реагировала по-разному, но теперь в ее ответах появились заторможенность и двусмысленность. Став бывшей, Ребекка больше не хотела вникать ни в манифесты, ни в жестко артикулируемую тоску, ни в изощренную аргументацию. Сообщала, к примеру, что живет не только для моих художественных достижений.

«А происходящее с тобой лишний раз свидетельствует о твоей тонкой душевной организации и вообще, насколько ты раним и чувствителен», – учтиво заключала она. «Не все потеряно, еще не пала Троя», – ликовал я, анализируя прочитанное, и принимался бомбить ее с новой силой. Обстреливать какими-нибудь нудными пассажами, дурными излияниями. Надеясь, что подействует:

«Я и в лучшие времена находил кайф в том, чтобы слушать печальные романсы и грустные песни. Только теперь вижу, что это опасное занятие. Поскольку романсы – жанр патогенный. Причиняет ущерб здоровью, если внимать им постоянно и не слишком отстраненно. Приносит плохие плоды. Влияет на ситуацию. Вот и нашу разлуку я сам себе накликал. Под окном дерево, желтое-желтое. Цвета моей ревности. Которая меня беспокоит все же не так сильно, как осознание потери и горький привкус, оставшийся от безуспешных поисков выхода».

Пафос в этих словах был. Иронии не было. Позы и игры тоже.

В День немецкого единства Ребекка затеяла путешествие. Верхом. Вместе с ним, со своим новым ухажером. Вот вам, бабушка Елена, и непотопляемая Троя, и незамутненный Егорий! Смена психограммных каракуль, караула и плеча, на которое можно опереться. Гештальт, как рояль, раскрыт или, огнем охваченный, горит. Крабат оказался троянским конем. Это благодаря моему подарку она познакомилась с грумом, нет, с рыцарем, мастером верховой езды, избранником очередным. Он прискакал к ней на белом жеребце, на удалом чубаром мустанге. Обратившемся в сивого мерина аккурат к полуночи. А сам всадник, принц заветный, – в алтернуза, бессервиссера, клугшайзера[58]. Но метаморфозы случатся потом. А пока ситуация рисовалась Ребекке розовой-розовой. И она отпихивала меня как могла.

«Ты стремишься преодолеть любые границы, однако не имеешь права идти через трупы в слепом следовании своей цели, в погоне за сновидением. Я ожидаю от тебя стоического спокойствия. Мое сердце служит мне проводником, и только перед ним я в ответе. Мы отправляемся в поход на лошадях, считай, что это лошадиный праздник. Может быть, от такой мысли тебе станет чуточку легче», – писала она мне тогда.

Это я иду через трупы?! Я что – ИГИЛ[59]? А вот он собирался отправиться то ли в Ирак, то ли в Сирию. Чтобы воевать наемником на стороне джихадистов и ваххабитов. Решил сделать перезагрузку образа Лоуренса Аравийского в своем лице. Хренью вдохновился. Нет, я не искал компромат на чувака, даже не собирал справки. Информация о том, кого Бекс так гордо скрывала и кого едва знала на самом деле, плыла в руки сама. Впрочем, сногсшибательные планы борца за новое небо выяснятся позднее.

Как говорится, неча скулить, коли не Гирька! Не так горька наша жизнь. Лошадиный праздник, конский цирк. В одной старой юмореске герой гневался на холодильник, который якобы за каждый кусок колбасы бил его током. А нам бы женской мякоти побольше. Радий Рябчиков прав, когда пишет, что мы чересчур часто разнюниваемся, хотя грех роптать. Радий, хабир еще тот, ездил в иракский Курдистан и утверждает, что многие тамошние мужики до сорока лет только облизываются. Как с половым влечением справляются, с репродуктивной функцией – пока семьи нет, – тайна за семью. Хотя ислам разрешает им и одну красавицу, и другую, и третью в жены брать. Параллельно. Но эти самцы даже моногамии себе позволить не могут. Ведь благоверную в первую очередь содержать требуется! Супруга должна рожать детей, чада растут, их надобно кормить, одевать, обувать. Есть и другие условности. По улице двое зиламеков и кардашей под ручку идти могут, не запрещено. А в обнимку с женщиной – ни в коем случае. Вот они и рвутся в Европу. Чтобы приступить к усиленному детопроизводству по прибытии. Ведь в Дойчланде материальный вопрос не так остр, собес поможет опять же. Да и европейских женщин вновь прибывшие за шлюх держат.

Но верить ли словам Рябчикова и болтовне тех, кого он слушал? Не лапша ли это? Или испорченный телефон? Насколько я знаю, старые курдские обычаи предусматривали обручение уже в люльке. Потом в дело вступал калым. Неужто нынешние курды-бойцы иракской Пешмерги испытывают страх перед курдянками сирийского ополчения и матриархатом деревни Джинвар? И вообще европейская проблема не в курдах, если я правильно ситуацию понимаю.

Мне приснился сон, в котором Радий дискутировал с Ребеккой. Странный сон. Он и она на пляже. На Мюггельзее. Общаются по-русски. А я будто наблюдаю за ними. Издали, но все слышу.

– Лучше бы тебя в детстве назвали Рут, – гундосит сумрачно Рябчиков.

– Почему? Ребекка – это же Ривка? Прабабку Паши, кажется, Ривкой звали. Дутцев сам рассказывал. – В голосе подруги заметна игривость. Или мне только мерещится.

– Верно, – отвечает Рябой. – Однако имя Ребекка переводится как ловушка и западня. А Рут – подруга. Лично мне известны как минимум три: Рут Фишер, Рут Вернер и Рут Рознер.

– И все твои? – Бекс улыбается.

– Нет, конечно.

– И что же ты знаешь?

– Многое. Вот моя картотека. – Рябчиков с готовностью ныряет в любимое амплуа, повествуя, как перовский охотник и врач, всем телом. – Фишер Рут, она же Эйслер, она же Эльфрида Фридлендер. Она же Гольке, она же Босхардт, она же Плюшо. Троцкистка и ренегатка, имела двух братьев – старшего звали Ганс, он стал известным композитором, и младшего, который превратился в шефа радио ГДР. Младшего брата, кстати, когда жила в Штатах, Эльфрида топила на судилищах маккартистских, прежде чем тот стал главным радионянем Восточного Берлина.

– Кем? Radio Meme?

– Почти… Супервайзером.

– И что значит «топила»? Она что – Герасим?

– Ну, напакостить хотела. Навредить. Гражданская жена Маслова, конкурентка Тэдди, как у вас выражаются. Которая, по словам Молотова, должна была читать газету на похоронах Мануильского, а стала американской шпионкой.

– Последнюю твою фразу я вообще не поняла, – медленно произносит Ребекка, как на шпильках покачиваясь на немецком акценте.

– Кстати, почему Тельман – Тэдди? – Рябой игнорирует замечание.

– Так наши юные пионеры называли пролетарского лидера.

– А а, ну ладно. Перейдем к следующему досье. Рут Вернер, она же Соня, она же Урсула в трех комбинациях – Кучински, Гамбургер и Шульц. Могла бы считаться Кэт. Настоящая радистка, не вымышленная. Дочь у Рут – от советского агента. Сын – главный шекспировед Германии. Героиня Красной капеллы. Ученица Рихарда Зорге, сотрудница Шандора Радо, помощница Клауса Фукса… – самозабвенно перечисляет Рябчиков, но в этот момент к нему приближаюсь я и с ходу, не здороваясь, гвозжу эрудита:

– Ты не объяснил, кто такие Маслов и Мануильский!

В реальной жизни Рябчиков видел Бекс лишь однажды. Ведь я прятал Ребекку от своего круга, на вечеринки не брал, почти ни с кем не знакомил. О чем сильно жалел потом. Общие друзья наверняка помогли бы, когда она попалась в стремена этому типу. Но друзей рядом не оказалось. А всадник-алтернуз решил махнуть не то на Кавказ, не то на Донбасс, отказавшись от сирийских планов. И мимоходом заглянул к ней – Бекс как раз была в командировке: служебный вояж по Южной России. Конюх приехал раньше меня…

Теперь можно только вздыхать о том, что было бы, если… Сделать свой каталог, назвав его «Невыполненное с Ребеккой». Собирались, к примеру, осмотреть земли бодричей, великосветскую охотничью заимку Фридрихсмоор, восхититься дубравой. Впрочем, успели побывать в разных других дворцах и природных парках. Виллы и барские усадебные дома здесь часто зовут дворцами. Собирали яблоки в Шванте, в Бисдорфе любовались картинами Отто Нагеля.

Ретроспекция – вещь заманчивая. Кружась и вальсируя в ней, легко себе что-нибудь вообразить. Я выводил бы для Бекс строки эпистол на тисненом пергаменте, который теоретически могли делать из продукции цильсдорфской пильной мельницы. Лесопилки на водной тяге. Писательница Брюнниг недаром в тех местах сорок лет проживала. Тамошний выгон коню Крабату знаком хорошо, какое-то время он пасся к северу от Берлина. Так что все сходится. Разумеется, Цильсдорф едва ли сравнится с верхнелужицкой Вульке-Жджары (она же Грос-Зерхен) – пенатами и угодьями настоящего Крабата, однако тоже край интересный. Лужицкие сербы известны своей горчицей. А в окрестностях лесистого Цильсдорфа, говорят, с допотопных времен горчицу выращивали.

Уж чего не делал, того не делал. Специи не культивировал и тисненой бумагой почему-то не пользовался. Однако как обойтись без писем. Шли они попросту, электронным маршрутом. Помню, обещал Ребекке, что времена, когда мы будем больше времени проводить вместе, вот-вот наступят. Сообщал про свою потребность в спокойном и толковом «каркасе», который помог бы избежать аутсайдерской вегетации в стороне, на обочине. Ведь «общество благоденствия» и «общество хорошего самочувствия» не всегда тождественны и не обязательно совпадают. Динамика обстоятельств требует от нас все чаще объемистых усилий и невсамделишных результатов, мы инвестируем время, которое на поверку оказывается потраченным впустую.

«Ты правильно ухватил существо вопроса, – отвечала она. – Главное – не выпасть из жизни. Хотя очень трудно обрести желаемый темпоритм в большом городе, отключиться от спешки, не попав при этом на запасный путь. Или в тупик. Общество тотальной конкуренции всегда напомнит тебе, если что-то идет не так. Берлин держит тебя крепко. Помнишь, недавно у тебя битый час ушел на то, чтобы выкарабкаться из столицы. А вообще, на мой взгляд, в твоей жизни слишком мало легкости! Причина? Выбор приоритетов. Ты перегружаешь разными делами весь свой день, не оставляя никаких шансов для отдохновения души, неотягощенного, беззаботного созерцания. Не бери с меня пример. В образцы не гожусь, сама слишком завалена мишурой и склонна быть Савраской. Зашоренная, как лошадь в упряжи. И Герлинда, и Крабат отнимают у меня уйму времени. Он в особенности. Вспомни, я же тебе говорила: то корм с плесенью, то выгон грязный, то перебои с сеном, вроде бы из-за климата. Сейчас пригласила остеопата к нему. Но даже десять лошадей не заставят меня вернуться к моей прежней студенческой жизни и постоянному напряжению тех лет. Лучше нынешняя нагрузка и страсть, чем стресс в геометрической прогрессии, который описанию не поддается. Хорошо, когда есть перед глазами конкретная цель, однако ты, Пауль, разбрасываешься. В тебе видна неуверенность, и я узнаю себя в ней. Только я решила свою проблему иначе, сосредоточилась на том, что люблю. Не могу сказать, что до конца удовлетворена своим решением, и все же – как есть, так есть…»

«…Знаешь, в чем дело? – пояснял я. – Мне бывает сложно спрятать свою нервозность – особенно в связи с хроническими поездками из одного конца города в другой – Вильмерсдорф, Хеннингсдорф, Тегель, Темпельхоф… Или из-за вещей, которые упорно „не хотят“ получаться. Или из-за того, что некоторые люди обязательно спешат раскрыть свою варежку, не разобравшись в сути вопроса. Но если начистоту, ты тоже иногда выглядишь в моих глазах, да и в глазах окружающих, девушкой, склонной к излишней регламентации. Что, кстати, случается со многими женщинами. Есть милашки, владеющие менторским искусством в совершенстве. Однако у тебя получается слишком сухо и аскетично. Я неизбежно реагирую на это. Становлюсь колючим, поскольку такой расклад не заводит. Конечно, сам далеко не подарок, могу выглядеть увальнем, рассеянным и растерянным. Дезориентированным или, наоборот, дерзким. Только не говори, мол, в этом и заключается мое преступление. Сознавать и свои, и твои недостатки – досада двойная. Засада, как говорят в России. Но те моменты счастья, что мне довелось или повезло испытать с тобой, перевешивают. Пусть будет позволено их переживать снова и снова. Не знаю, может быть, ты чувствуешь ситуацию так же. Ведь и я принадлежу к предметам, на которых ты сосредоточилась? Или? Вообще лучше закроем тему. Привет издалека».

Откуда я писал ей это, где находился? Зачем упоминал ее недостатки? Весь метиз и гаспис уже не восстановишь. Наверное, забегал к Ребекке на пять минут, купив что-то не то, в голове какие-то проблемы крутились. Отвечала она резко:

«Вот что, Пауль, ты называешь себя предметом, а пишешь беспредметно. И я злюсь на тебя. Злюсь, потому что ты:

а) не спросил меня, какой диагноз поставил остеопат, осматривавший нашего мерина;

б) громко разговаривал по телефону, вместо того чтобы решить все вопросы до своего прихода, беспокоя тем самым соседей, чего делать нельзя;

в) не разбираешься в луке, не можешь отличить весенний вид от овощного.

Список долог и бесконечно возобновляем…»

Кажется, начинался клочковатый обмен любезностями. Ну откуда мне было знать, что немецкий лук бывает овощным или весенним! Лук – овощ, разницу между репчатым и зеленым понимаю, но чем отличается весенний от зимнего? Впору записываться на семинар по искусству правильных покупок. Впрочем, продолжим отматывать ленту.

«…И все-таки здорово, что ты сегодня был здесь. Я заметила, сколько вещей нас роднит и связывает. Их число велико. Есть даже „дитя любви“ – я, конечно, нашего рысака имею в виду. И сам ты никогда не должен забывать об этом. Теперь о фактической причине моего письма: я получаю рассылку от личного тренера. Он мне, кстати, очень нравится. У него готов дигитальный курс на тему „Партнерство“. Случайностей не бывает, верно? Курс можно приобрести – за определенную плату, разумеется. Давай решим, хотим ли мы его проработать вместе. Пройди по ссылке, посмотри, я желаю тебе хорошо провести время с моим коучем».

Дальше в тексте шел прищуренный смайлик.

«И еще, мой сладкий, – шелестела она, – я сделала твое жаркое вчера. Мясо, которое ты принес, не очень хорошее (из-за качества исходника), но, если желаешь, съешь его сегодня. Не думаю, что попаду домой раньше десяти часов вечера, однако ты можешь прийти и подогреть. В качестве гарнира имеются на выбор лапша, картофель и просто хлеб. Как прошел вчерашний день? Ты в среду свободен? Я надеюсь, что успею к Крабату сегодня, между физиотерапевтическими процедурами и до вечерней работы.

Целую моего красавца, Бекс

P.S.

Кстати, сегодня я получила первый выпуск вашего русского еженедельника, который теперь выписываю. Там есть светские репортажи. В них фото твоей бывшей жены на банкете, премьере или приеме. Чуть ли не у вас в редакции, я не совсем поняла где. Выглядит как принцесса. Интересно, правда? А я чувствую себя пчелой, так много дел в последнее время. Смотрелась ли бы я в вашем журнале? Хочется быть твоей королевой. Мы живем на земле совсем недолго, жалко мед разбазаривать…»

Рафинированное письмо. Бекс постаралась вложить в него все что могла. Если правильно помню, отвечать пришлось по возвращении с очередной тусовки. Зная, что соседи сверху не дадут выспаться, я принялся набрасывать ответ еще в трамвае. Вакцина Гирькиных ранних побудок, закалка совместных ночей с Бекс (по сути – мы ведь «только встречались») не были универсальными, пригодными на все случаи жизни. Человеку, завалившемуся к себе с мероприятий поздневечерних, гарантировались только крохи сна. В восемь утра или паче чаяния в седьмом часу жильцы дома торопились его покинуть. Причем в любой день, будний или воскресный. Дверью в подъезд хлопали беспощадно: снабженная тугой пружиной, она всегда тяжело грохотала – в старых берлинских парадных такое случается. Конечно, ручку нетрудно придерживать, но зачем? Ведь, едва выбравшись наружу, прямо на крыльце нужно успеть провести какой-нибудь маленький, но активный брейнсторминг. Потом инструктаж. Чтобы наконец разобраться, кому в офис, а кому в магазин. И затянуть прощальный «чу-у-ус»[60], с повторами и извивами, уходящими в третью октаву. Детвора, ведомая в сад или школу, спускаясь, тоже торопилась выяснить мировые вопросы. А одна проворная девчушка повадилась играть в прятки с родителями. Присмотрела себе местечко за выступом лестничной клетки. Перед входом в мою берлогу. И жутко кричала из укрытия, завидев старших.

«Да, Бекс, зачем разбазаривать мед? – писал я подруге. – Отношения ткутся из опыта. Прежде всего из того, что пережито совместно. Кажется, так ты однажды выразилась. Я благодарен за даруемое тепло. Без него я бы давно замерз. И прошу не воспринимать всерьез всякую чепуху. Я тебя люблю. Не ревнуй к бывшей. А с прессой – как с вином. Нужно добавлять воды, смешивать, по заветам древних греков, тогда токсичные вещества не столь агрессивны. Ненавижу светскую хронику, пресловутые отчеты с раутов. Утомляют. Хуже, чем любая бутылка».

Искушенная Бекс предпочла не форсировать: острота момента повисла в воздухе, но конфликт был спущен на тормозах, причем вполне впечатляющим, оригинальным образом.

«Дорогой мой! То, что слова ободрения ты прислал мне именно в эту ночь, когда мне снился кошмарный сон, это, безусловно, что-то значит. Я проснулась в половине седьмого и поняла, что избавилась от плохих мыслей. Я в порядке. Вчера у меня были боли в спине, они прошли. Наверное, расслабляющая ванна помогла. Посмотрела снова в газету и фотографии твоей жены не обнаружила. Светская хроника мне приснилась. В любом случае я рада, что это был просто сон. Сновидения не всегда навеяны реальностью и не всегда становятся явью. С другой стороны, все вы – мои сны: и ты, и наш конек-горбунок, и Линда».

Сны, совместный опыт, пережитое. В немецком, как и в английском, для сновидения и мечты используется одно и то же слово. А магнето реальности – перемены. Wechsel ist das Los des Lebens, und es kommt ein andrer Tag[61]. Мне не тягаться с Фонтане, однако мы с Бекс тоже могли похвастать невыдуманными «Странствиями по марке Бранденбург». И за ее пределы. По перелескам и полям возле конезавода его величества короля прусского. Помню берег реки Доссе, свежесрубленные сосновые стволы, сложенные вдоль лесной дороги, Гирька, забиравшаяся на бревна. Стояла холодная весна, и я тщетно кормил дровами печь сельского дома, который был снят нами на несколько дней. Истопник из меня никакой. Поленья сгорали, почти не давая тепла. «Романсовый камин бы сюда, который пылает, пламенем объятый», – негодовал я. Злясь на самого себя, раздувал огонь и рассуждал о том, что топографическая морфология этих мест представляет собой палимпсест культурный. В летописные времена жили здесь славяне-земчичи, построившие островную крепость Руппин, но от нее даже руин не осталось, одно урочище.

К серым деревянным ветрякам в Лангервиш ездили тоже весной. Тут их два – взрослый и детский. Был еще третий, однако тот развалился от старости. Взрослую мельницу построили севернее Берлина. Заказчик, разобрав этот пепелац, отправил его в свои «южные» владения с лошадьми. Предоставленный на откуп розе ветров, агрегат крутился потом на подберлинском юге едва ли не круглосуточно. Маленькая детская мельница тоже оказалась кочевой, но кочевала чаще. Из так называемой образцовой деревни, придуманной когда-то прусским королем рядом с собственной летней резиденцией, игрушечный постав сначала попал в Потсдам. Чтобы спустя время оказаться благополучно водруженным на михендорфском холме. На лугу. Серые дощатые подпорки венчиком напоминают курью ножку.

О том, что мельницы бывают колчанного и козлового типа, хитроумный идальго из Ламанчи, полагаю, не знал. Да и конь Ребекки явно превосходил в достоинствах Росинанта. Ах, благородный сеньор Кехана, славный странствующий рыцарь печального образа, читали ли вы Брезана? «Сколько Одиссеев скорее вернулось бы домой на свою Итаку, если бы женщины не заставляли мужчин хватать звезды с неба», – пишет лужицкий сказочник. Впрочем, Дульсинея не просила нарушать покой мироздания, срывать небесные тела с купола. Вы, любезный монсеньор, сами все затеяли. Хотите мне возразить? Продолжить мысль писателя? Догадываюсь о доводах. Дескать, мужчины стремятся постичь тайну женщины, дабы ощутить красоту жизни. И приближаются к разгадке разными способами, например с помощью путешествия.

Даже хорошо заметную, большую и яркую звезду нынче не сразу отыщешь. Световое загрязнение городов мешает. Надо выбираться из них. Выкарабкиваться, как Бекс сказала. Во времена потепления настоящие зимы задумали миграцию к дальним звездам, в иные галактики. В лесах под Рюдницем мы поймали за хвост самую суровую зиму. День выдался на редкость морозный, и метель застигла нас в пути. Не без сложностей передвигались мы вчетвером – Ребекка, Линда, конек-горбунок и я (по выражению Бекс, осел упоминает себя в последнюю очередь). Пробирались по застругам, пока не свернули в лес. Лесная дорога в такую погоду позволяла двигаться едва ли быстрее, чем блуждая в голом поле или между деревьями. После прогулки я слег с сильной простудой. Бекс, сделав вывод о моей недостаточной приспособленности к дальним странствиям, свои устремления под уздцы не взяла. Отныне она была готова отправиться куда-нибудь без меня. И в одиночку, и в сопровождении. Например, с собственным дядей Гюнтером. Или с экскурсоводом.

«Телефонные звонки – лишь маленькие острова в гигантском море тишины, – философствовала подруга. – Устно, вербально объяснить не могу. Пишу, раз мы не встретились. Завтрашний поход за специями, лепестками и кореньями станет моей личной, индивидуальной попыткой изучения растительного мира. Со мной будет Гюнтер. Направление – берлинский дальний Восток (Биркенвердер). Я надеюсь открыть для себя новые растения и узнать побольше о том, как их собирать и хранить. Интересно, что за флора нас там окружает. Городская среда, несмотря на всю свою грязь, стерильна».

Это весеннее письмо я получил, когда сам был в разъездах. Конечно, меня интересовало, какие очередные затеи вписывает в календарь подруга. Бекс утверждала, что тоже соскучилась, хотя дни летят, словно кадры в немом кино. И она без понятия, как выстроила бы свои досуги, если бы сейчас ей пришлось ходить на службу.

«На данный момент мне почти нечего делать по работе. Но занята я сверх меры. Вчера случилось короткое общение с новой соседкой по конюшне. Соседка – хозяйка белого пони, которого Крабат поначалу встретил недружелюбно. Возмущался так сильно, что берейторша Жюль вынуждена была читать ему левиты. Тем не менее соседка спросила меня, не хотим ли мы завтра вместе отправиться на прогулку. Разумеется, верхом. Забавно! Я с радостью согласилась. Потом опять пришла Жюль и провела уроки – лонжирование, работа с конем на корде…»

Да, в иной трудовой деятельности Бекс в тот момент не нуждалась. Хотя бывали времена, когда мне приходилось выбирать не только попону для горбунка или мелочовку для Линды. Например, оригинальную миску с шипами, придуманными для того, чтобы собачка не так быстро проглатывала свой паек. Случалось выполнять и более ответственные поручения.

«Спасибо, что зарезервировал для меня туфли в магазине. Это здорово! – восклицала Бекс. – Но я уже прибарахлилась вчера. Подходящую обновку нашла на сайте, куда можно выложить вещи из собственного шкафа – те, что больше не нравятся. В целях продажи или обмена. Я действительно выстрелила в десятку. Урочный час получения товара выглядел как шпионская встреча и может составить серьезную конкуренцию твоей истории о вывозе книг. Коробку с обувью мне вручили на Фридрихштрассе, прямо на станционной платформе. С соблюдением всех правил конспирации и мер предосторожности. Как будто это были секретные материалы, а не дамские туфли. Но что я хочу в итоге сказать? У меня по-прежнему мало обуви (по правде говоря, только две пары!!!). А денег нет вовсе. Ведь я еще купила рыбу, турецкого морского окуня. Позволь попросить тебя рассчитаться за отложенные тобой башмаки. И приходи на обед завтра, если хочешь».

Она состоялась, покупка новых балеток. Но съеден ли был окунь? Съели ли мы его совместно? Можно ли воспоминание об этой рыбе причислить к конкурсной массе наших отношений? К их фундусу, идущему с молотка, к пыльным декорациям? Относится ли к ним следующий ударный набор фраз, забытый, безошибочный и плакатный: «Добрый вечер, мое лучшее времяпровождение! Мое лучшее утреннее приветствие! Я вновь испытываю нехватку твоей любви. Дефицит ощущала всем своим существом, всеми фибрами сегодня ночью. Так бутон зависит от солнца. Если ты в скором времени не появишься, мне придется отправиться на поиски тебя. In love, in love, again and again».

Итак, есть желающие забрать этот гербарий, эти сушеные аксессуары, предложив взамен какие-нибудь другие, все еще действующие? Правдивее и свежее? На правах деталей гардероба, предметов одежды, шпангоутов и подшипников, волшебных пилюль.

А случайный опросник, который Бекс однажды в шутку заполнила, не требуется? Читаешь его и думаешь, что не Ребекка, но совсем другой человек вносил в него свои ответы.

Графа первая.

Любимый цвет – красный.

(Хм, что-то не припомню, хотя это и не столь важно.)

Графа вторая.

Любимые блюда: мороженое, хорошо приготовленная курица, борщ.

(Курица? Бекс брезговала ею после всех сообщений о том, как содержат кур. Ведь никакая готовка не в состоянии исправить последствия скученности на фермах, употребления антибиотиков и гормонов для быстрого роста. Принести Ребекке курицу означало заслужить выволочку. Борщ? Было дело. Но борщ варил я.)

Графа третья.

Движима любовью к животным.

(Согласен, см. выше. Был даже период, когда подруга брала собак на передержку. В такие недели у ног Бекс могли вертеться и чавкать трое. Включая Герлинду. Кухня – как игровая площадка – фурор имела оглушительный.)

Графа четвертая.

В последний месяц читала беллетристику, поэзию и научно-популярную литературу, в частности Петера Рюмкорфа, а также «Фрейд, Юнг и Шпильрейн».

(Фрейд со товарищи наводит на мысли. Тайные желания? По крайней мере, у нее не было прошлых абьюзов, как у Непостижимки. Экстраполируемых на новые отношения. Непостижимка, пришедшая на смену Бекс, ее по-спринтерски переплюнула.)

Графа пятая.

Где хотела бы однажды проснуться? На пляже в палатке.

(Тут возразить нечем. Без комментариев.)

Графа шестая.

Нравятся экскурсии, солнце, прогулки с животными, выставки, телесериал «Место преступления», кинотеатры, мороженое.

(Ну это уже повтор. И перебор. Так, как люблю мороженое я, его никто не любит. Даже Гирька. Впрочем, помню скорость, с которой Бекс опустошала розетки с шариками в разных кафе – на берегу Пенештрома, по дороге на Мюггельзее… Училась у Линды. А телесериал «Место преступления», тот самый Tatort, и, бр-р, святая обязанность смотреть его ритуально… Если не со мной, то в каком-нибудь кафе с приятелем.)

Графа седьмая.

Не нравятся опоздания и болтовня.

(Насчет опозданий – правда, насчет болтовни – не вполне. Сколько раз Бекс просила говорить с ней, не молчать… Море фундаментальной тишины колышется, волнуется, увеличивается, вальсирует на раз-два-три. Фигуры не замирают. Впрочем, смотря какие фигуры. Только острова со славянскими урочищами все мельче в очертаниях и объемах. Удивительным образом места, куда мы попадали с бывшей подругой, едва ли не каждый раз оказывались вендскими в праистории. Или это Ребекка нарочно? Дабы обнаружить след полабских девушек? Новая гендерная солидарность? Кстати, кстати, чем промышляли летописные девицы на берегах, зря, что ли, полабские? Искали перлы? Мыли тугие косы, сначала одну, потом другую? Сдавались на милость пришельцев? Говорят, состав воды меняется, как только по реке сплавили лес. Пускай единожды. Наверное, по Доссе тоже сплавляли. И по Хафелю. И по Эльбе. Жемчужин не распознать в измененной воде.)

Вот я все о Бекс, а хотелось рассказать о Линде. Но что от Гирьки осталось? Фигура речи в календаре Хуучина Зальтая? Воспоминания не артефакт и не самый точный материал для историка. Сотня-другая фотографий, возможно, еще хранится в тех самых тумбочке или текстильном коробе. Большой плетеной корзине, считавшейся основным спальным местом собачки, наверняка найдено новое применение. Две лежанки доживают свой век в моем подвале. Когда-то Бекс предупреждала, что отдаст Гирькино тело чучельнику. Однако не только не вспомнила о таксидермисте, она даже не успела мемориально поймать Линду в 3D. Да и зачем историку Гирька? С чего бы? Кто такая, чем отличилась? История знала прославленного четверолапого сапера Джульбарса. Его на Параде Победы великий кинолог Мазовер нес на сталинской шинели. Служебная овчарка-диверсант Дина, обученная женой Мазовера, пустила под откос фашистский эшелон. Тот же Джульбарс снимался потом в кино, в роли Белого Клыка. Еще были американский Чипс и норвежский Бамзе, тоже герои войны. Завоевали пронзительную любовь шотландский сеттер-альбинос, которого играл сеттер английский, и его японский «собрат» – верный и вечный Хатико. Не менее верным и вечным оказался граммофонный фокстерьер Ниппер. Куда денешься с этикетки. Плюс киношные Лесси – сплошь «трансвеститы»: они в фильмах играли собачьих «девушек». Отличилось перед человечеством и трио космических дворняг ЛБС: Лайка – Белка – Стрелка. И Балто с Аляски, и Барри с Альпийских перевалов…

Будь я живописцем, нарисовал бы картину. Линда наблюдает за Бекс в тот момент, когда хозяйка упоминает ее в письме. Но не потому, что догадалась о содержании. Просто-напросто Ребекка ест яблоко. Она была ловкой разбойницей, наша Гирлянда. Насытиться, как вы поняли, не умела. И мы, чтобы уберечь съестные припасы, ставили сенсоры на самом большом коробе – дверном косяке кухни. Не знаю, разгрызла бы ли Гирька те науки, которые оказались по зубам американке Белль, спасшей своего хозяина-диабетика от верной гибели. Но специальное обучение стоило больших денег. Зато помню, как приходилось спасать Линду. Как она умудрилась, например, опрокинуть на себя какой-то химикат – флакон с этим средством стоял в кладовой. Как с трудом я смывал с нее опасную хрень в ванне. Как Гирька кричала, потому что вода после пламенного звука, изрыгнувшегося из АГВ-колонки, вышла слишком горячей…

«Пусто в Берлине без Линды, – написала мне Бекс, – тебе тоже?» Потом напросилась в гости. Пришла, в глаза не смотрит, протягивает два диска. Один из них заказала себе через интернет. DVD с «Ностальгией» Тарковского. На обложке – Олег Янковский и пес. Второй – моих рук дело. Аудиосборник с любимой легкой музыкой – в основном из известных советских фильмов (Таривердиев, Паулс, Андрей Петров), а еще симфоджаз американский, французский. Домашняя компиляция, подарок давнишний.

– Такой чудесный диск! Я его теперь часто слушаю. Музыка замечательная. Но ты не подписал ни названия песен, ни имен композиторов, ни тех, кто исполняет.

– Без проблем, сейчас сделаю, – ответил я, стараясь изобразить покерфейс. – Пусть эта безделица развлечет тебя в пятибуквенные времена кризисов. Или станет путевым знаком. Хотя он у каждого свой.

Серпантин и междолин

if he could once return to a certain starting place

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

ИРРАЦИОНАЛЬНЫЙ ЗАДОР

Сегодня в полночь заработала зубная щетка. Сама по себе. Лежа в футляре на стиральной машине. Вечером функционировать не хотела, а в три часа ночи включилась. Или, может быть, в полночь. Я сказал «в полночь»? Как бы то ни было, неожиданный сверлящий звук, доносившийся из глубин условно общего пользования (хотя кто еще пользуется, кроме меня?), сыграл побудку. Спросонья я решил, что это друг Рябчиков опять ломится. Или друг Панталыкин. И приготовился сказать этим платонам все, что я о них думаю. Брать пример с певцов и мудрецов, хуучинов и цадиков получается не всегда. Посмотрел на висячие часы – проверить, не сломались ли, опять вспомнил чей-то стих: «Часы да гири, не влюбись и не проспи приход военных. А одиночество на бис есть проявленье гигиены». Часы да гири – зашибись. Часы – наш главный коуч.

Сначала мы их не наблюдаем, счастливы каждым подснежником, стаканчиком пломбира, воздушным поцелуем, сертификатом, билетами – банковскими, театральными, штрихкодом как пропуском в столицу или на Галапагос. Потом начинаем сомневаться. Рваться на какие-нибудь возвышенные семинары. Стаканы меняются. Вебинары заменяют нам Балеары. Очень актуально, если слово из пяти букв подстерегает. Вирус. Или война. Нечаянно нагрянуть могут. Вместо любви. Ну и галеры, само собой, наготове, ждут, с якоря снимаются. Отдаем себя в лапы заботливым штурманам. А вы поплачьте, говорят штурманы-эксперты, легче будет. Причем публично. Сделайте аутинг, о… – простите – …порожнитесь, и полегчает. Примите целительное средство – междолин. Снадобье такое. Если уж иррациональность – то в геометрической. И прямиком на острый стержень по причине какого-нибудь острова. Острослова. То есть на комбинацию из трех букв. Талию поднимать и опускать будем? Ненужное зачеркнуть. Погрешность – десять сантиметров. Если женщина проявляет иррациональный задор, ее считают загадочной и чарующей, притягательную магию неопределенности видят в ней. Восхитительную порочность или даже прочный запас человечности. А коли иррационален мужчина – он идиот. Букв ровно пять. Это Мюнхгаузен виноват во всем. Горинский, не кестнеровский. Объявил светопреставление в 16 часов или пунктом шестнадцатым. Но мне такая радость зачем? У меня вон Рябой в коучи подрядился. Патрон-опекун. Считает, что забота прежде всего нужна мальчикам. Безалаберным и упрямым. По-своему упертые девочки, дескать, всегда приспособятся. Ведь очень даже хорошо умеют побеспокоиться о себе и лишь разыгрывают нас, имитируя нужду в какой-либо опеке. Как там было у Михал Афанасьича: «Он любит меня, и мне приятно его мучить»? Хотя немецкий литератор и коммунист Эдуард Фукс превзошел русских писателей. О женщинах высказывался жестко, невбровно. По нынешним меркам – радикальный сексист. Мой друг Рябчиков, подпольная кличка Рябой, – сексист не меньший. И главный поборник расставаний. Легко сказать: не трать время и деньги на реверсы и реверансы, прибереги лишние триста евриков для трехдневного семинара по личностному росту. Не надо желать человека, который тебя не хочет, долой токсичные отношения! Но ведь даже яды полезны. Змеиный, пчелиный. Может быть, главное, чтобы не понижалась температура внутри, чтобы мы могли равномерно прожариться со всех сторон? Как киевская котлета. Или, наоборот, пусть температура за нулевую отметку рухнет. Чтобы всюду заледенеть, промерзнуть. Как шубертовский странник. Сердце так и цепенеет, когда слышишь «Отпусти меня» от обморочно любимой. Или «halt die Klappe!»[62] от огромного не по возрасту ребенка, сидящего в прогулочной колясочке. Наблюдал лично во Берлине-городе. Сообщаю по горячим следам. Странам тоже нужно расставаться, когда сроки вышли и скучно друг с другом стало. Как джойсовские, околоджойсовские и полуджойсовские островитяне, как словаки с чехами. И слова не нужны. И скучно, и грустно. А по мордасам чохом – не самое верное развлечение. Хотя бы и неверность налицо.

Поди вспомни, чем ознаменовалась дата, двадцать четыре часа которой ушли на расставание с Недо- и пост- и – жимкой, с джентли Дженнифер. ХЗ… Нет, хм! Тут надобно хмыкнуть. Ибо зачем кривить душой? Прочь сниженную лексику. Суток явно не хватило. Долго длилось – лично для меня, разумеется. Наращивая только расстояние между нами. Выращивая. Увы, мили и версты не работали. Поначалу. Ум выдворил, рученьки разжаты, с выездной визой что-то не складывалось. Так, увольнительная. Ей на пользу, мне – будто во вред, как подметила не Цветаева, а еще одна поэтесса. «Отпусти меня» – это в ночи по вотсапу. Через полчаса – дубль, аналогичный месседж, но с тремя восклицательными. Сообщение, удостоенное пятью такими же знаками, повторилось минут через двадцать. «Чего же ты хочешь?» Вопрос почти кочетовский. «Чтобы я прыгнула в Ландверканал?» О господи, оттуда уже Розу вылавливали, которая, впрочем, не сама… «Ты победил меня, уничтожил! Ты вместе с моим отцом». Прочитав послания утром, я ужаснулся. А при чем здесь ее отец? Ведь я этого Макнамару Мелроуза[63] в глаза не видел.

В светской хронике о нашем разрыве не сообщали. Берлинский «Кауфланд»[64] объявил скидки на шпреевальдский салат. «На севере Бранденбурга иногда весело», – предупреждали немецкие синоптики, пропущенные через гугл-переводчик. Календарь подсказывал юбилеи. В основном заокеанские. Восемьдесят пять лет назад химик Хилл разработал формулу синтетических чулок. Чуть меньше времени прошло с того момента, когда Гленн Миллер сменил мундштук своего тромбона. Предпочтя чашку покомпактнее, иного объема и диаметра. Как интересно: мундштук, чашка. Нам чашки делить не пришлось. Свои – у каждого. По всем правилам гигиены. У некоторых целый сервиз. А у кого-то чашки от бюстгальтеров имеются. Чашки-обнимашки. Надоели мне, кстати, эти пошлые обнимы, которые нынче запретить нужно, в эпоху новых таинственных и трудноизлечимых инфекций. И контроль поручить Орднунгзамту[65]. Пусть следят. Обниматься пристало родным и близким, людям, давно не видевшимся, соскучившимся или хотя бы с сильным коэффициентом доверия, успевшим обнажить собственную серебряную или перламутровую изнанку друг перед другом. Но серебро взяла и жесть[66]. И тучками кажемся. Я тучка, тучка, тучка… Серебро взяла. И точка. И жесть полная: в Берлине только о новом вирусе все разговоры были. Горожане даже не заметили, что павильон в парке Фридрихсхайн дотла сгорел. Будто камин под пальцами пианиста Симона Кагана. (У папы Карло он был потухший.) Парковый павильон не рейхстаг, конечно. Когда-то питерцы, подражая берлинцам, павильон Монбижу в Царском Селе построили. Тот тоже полыхнул в свое время. А на месте берлинского дворца Монбижу, где русский царь Петр пировал и почивал на прусских перинах, одноименный парк сохранился. Неподалеку знаменитая синагога, сияющая своим куполом, а за углом чудесный грузин шоколадницу держит, беженцев кормит и франшизы продает в арабские страны.

Стре́лки, которые вели отсчет времени после денонсации с Дженнифер, совершили энное число петель, услужливо и неумолимо подсунув очередную дату хуучин-зальтаевского календаря, еще не ситцевую, когда Ким Кислицын забил стрелку с Игорьком Панталыкиным по поводу пива при входе именно в этот парк. Собирались парни поболтать. Обсудить, какие экстрасенсы, ворожеи и выражения могут спасти город от вируса, где число зараженных ширится, а дезинфекционные средства исчезают. Однако балясами, диффузной планеркой и легкой гульбой дело не обошлось. Встрече было суждено стать исторической, катапультировавшей Кислицына в ранг мага. Ведь стоило Киму рассказать об очередных своих эпизодах с лисами, как на тротуаре на расстоянии вытянутой руки материализовался трикстер. Трудно с уверенностью утверждать, кто это был: шельмец Рейнхард, он же смутьян Ренар (увы, не гитарист Джанго). Или бессмертный проходимец Рейнеке. Или все-таки плутовка Патрикея спокойно семенила, вызвав у Панталыкина мощный испуг. Матерясь, с воплем «Ну тебя на фиг, даешь» Игореша метнулся в ближайший подъезд.

– Ты чо, обалдел? Хули бежишь ты? – Кислицын перешел к несвойственным ему выражениям и странной манере разговора. – Она же не хули-цзын. Не комодорский варан. И наверняка не разносчица коронавируса! А я не Хуучин Зальтай.

– Нет, ты посмотри на нее! – причитал Игорь, не отводя глаз от лисицы, которая явно норовила приблизиться.

– Ну что, поймаем ее за хвост? – Кислицын разухарился. – В хозяйстве пригодится. Так когда-то в городах делали, не на хвост, а за хвост ловили. После чего сдавали в вытрезвитель до выяснения.

– Ты лучше расскажи, каковы перспективы.

Привычно призывая отца в свидетели, Ким обнадежил:

– Все умрем, все погибнем, все умрем, все погибнем. Сережу на фронте убьют, нас здесь казахи зарежут.

– Какого Сережу? Какие казахи? На каком фронте?

– Это плач Ярославны. Шучу. Мантры Натальи Кончаловской, жены Сергея Михалкова.

– Сам придумал?

– Говорю же, отец рассказывал. – Было заметно, что Кислицын сердится. – Супруга гимнюка повторяла эти слова, в эвакуации сидя. А не кажется ли тебе, что на фоне вируса, который, быть может, в лаборатории произвели, исламисты и мародеры всплывут под шумок? Или, наоборот, правые экстремисты. Или вообще бандиты с захватами рейдерскими. Ты знаешь, как дела в шоколаднице? Я – нет. Но «Вапиано» и «Маредо» на грани банкротства.

– Слушай, Кислый, панику не сей и фейки не распространяй, конспиролог хренов! Кстати, лично мне дела нет до всех троих.

– А концерты свои как проводить будешь? Подпольно? – С явной обидой в голосе Ким отвернулся, будто речь шла о его кровном занятии и коренном интересе.

– Какие же это фейки? – выждав, продолжил он, – Я на совпадения смотрю и пытаюсь просчитать наперед варианты развития. Чума когда-то расползлась из Китая. Теперь та же история. То ли еще будет. Больная Италия свой мусор в Португалию вывозит, так дешевле, хотя Лиссабон с собственными отходами не справляется. А от мусора – все напасти. И эбола, и чума, и холера.

– Ладно, короче, что говорит старик? – Чтобы убрать со лба прядь волос, Панталыкин сделал движение головой, встряхнув андеркат.

– Стараешься не касаться лица? – Кислицын хохотнул. – Молодец. Мой старик сам ничего не знает. На то он и старик, но тоже ведь не мастер Нууц. Запутался в чужих рапортах и оценках. Говорит про неразбериху. Считает, что сравнение с гриппом вносит путаницу, которая на пользу только самому вирусу. Врачи деморализованы, приемные покои обеспокоены, журналисты затуманены, политики мутные, как всегда. Жулики – и те и другие. Расслаблены – некоторые. Типа шефов Британии и Бразилии. Дураки тонут. Если бы политики как врачи: Primum nil nocere, secundum cavere[67]… Кажется, Померанц говорил об этом.

– Ну вот, дед твой целое заключение выдал! – Панталыкинские глаза блеснули.

– Он мне не дед. – Кислицын опять изменил тон.

– Прости, я же ни на что не намекаю.

– Только повторяешь чужие глупости, да? Раз… разлапистые. – Ким стал чуть заикаться, как с ним бывало в таких случаях.

– И давно ты во мне сомневаешься?

– Давно. Потому что тебе ничего не надо, Игорь, понимаешь? Всем надо, только не тебе.

– Заботливый ты, хуже моей жены бывшей. Хуже этого вашего Рябчикова. А может, ты небинарный? Вечно мимо «Китката» и «Бергхайна» ходишь, а внутрь не зайдешь… Боишься?

– Вот «Киткату» сейчас и крышка. – Кислицын задумался. – Можешь считать меня паникером, но пневмония, похоже, никакое не осложнение, а результат. К тому же она нестандартная, легкие вроде бы разрушаются. В реанимацию редко попадают при гриппе. Да, клиническая картина в чем-то схожа. Параллели с испанкой. Но и с аутоиммунными заболеваниями сходство есть. Отец сказал: странный геном у этого гада, будто синтетический. Природные вещи себя копируют при размножении, очень медленно изменяясь. А тут не пойми что. Короче, есть два выхода. Либо строить специальный смысловой ряд. Невзирая на этиологию. В конце концов, эбола и оспа, малярия и энцефалит, СПИД и бешенство, корь и детский паралич – тоже вирусные заразы. Хотя нам всегда кажется: нет ничего страшнее бактерий. Ну и, наконец, второй путь – сделать татуировку.

– Чего-чего? Ты меня все больше удивляешь сегодня. – Игорь развел руками.

– Наколку на груди сделать: позитивный тест еще не означает болезни. Это лишь след, артефакт. Найденный фрагмент возбудителя. Дутцев морочит голову, что ковид – это вид коллапса, сокращенно вид Ко. А ведь на улицах вроде бы никто не коллабирует.

– Чего не хватало. Весело и так… – мысленно подытожил я, подслушавший эту беседу по смартфону: трубка товарища сама меня набрала из кислицынского кармана. – Значит, новое рукоделие, креатура, вышедшая из-под контроля. Ну что ж, дадим волю мебели, забаррикадируемся. Как предначертано Бродским. А я помню у Пастернака: прикосновение руки – и полвселенной в изоляции… Неужели кто-то так хорошо прикоснулся? Небось все тот же Хуучин руку приложил, а?

Не знаю, о чем чуваки еще беседовали тогда. Впрочем, догадаться несложно. Где бы что ни говорили, все одно сведут на… Наверное, обсуждали вопрос, к чему приведет всеобщий домашний арест, к прогрессии ро́дов или разводов. Есть у нас с Панталыкиным и Кислицыным круг общих тем. Игорь, к примеру, подвел теоретическую базу под свои неудачи с женщинами. Слишком он, дескать, рано полюбил прекрасный пол. Разумеется, эстетически. Эстетика предшествовала сексу, это был вирус эстетики. Секс позже завелся-наложился. Скажете, что у всех похоже? Теоретически да, заявляет Игорь. Но не совсем. В далеком и общепонятном детстве девчонки не занимали внимание большинства пацанов. В лучшем случае – их дразнили. В худшем – салаги шкодничали. Народ с бантиками и косичками шел по ведомству дур, плакс, ябед, воображал и вредин. Игорь выгодно отличался от остальных ребят тем, что забиякой не был, честно и по-доброму замечал девочек. Уважал, симпатизировал, интересовался ими, был наивно учтив и мудро приветлив. Наверное, подсознание уже бежало впереди панталыкинского паровоза. Или воспитание сказывалось. Думаю, Панталыкин с ногтей младенческих подспудно предполагал, что манера себя держать – залог женского внимания или невнимания в дальнейшем. Все равно эти драчливые обормоты и неряшливые лоботрясы ни хрена в девичьей красоте и тонкости не смыслят. Так что ему больше достанется. Нечего даже волноваться. Уж он-то своим умом и деликатностью всегда покорит. А ни фига! Рецепт не работает. Обидно, понимаете? Ведь Панталыкин – артист. Любой артист обязан нравиться женщинам. Однако чаще женщины нравятся Игорю, нежели он им.

Ким в свою очередь, так уж сложилось, рассказывает истории из жизни своего отца-профессора. Б.Б. Кислицыну, не вирусологу, но зубру хирургии, солнечному оптимисту, всегда удавалось излучать уверенность, вселяя ее в других. Хотя сыну мало что от той глубокой, почти непоколебимой уверенности перепало. Кислицын-старший еще в советские времена неоднократно бывал в Поднебесной и минимум дважды – в Токио, на врачебном конгрессе. Поэтому коллеги отца и прозвали его Ки Бо – по первым буквам имени и фамилии. Кажется, на китайский лад, однако японским словом «Надежда». Один из друзей Борис Борисыча – с которым тот порознь и купно ездил по заграницам – энное время айболитствовал в развивающейся стране. Лечил детей в Африке. В итоге сам чем-то там заразился, стал инвалидом, жена ушла. Этот друг отца всегда рисовал. А когда его частично парализовало, приспособил кисточку на кисти руки, продолжив художественное ремесло. Старший Борисыч помог, организовал персональную выставку. Жена в конце концов устыдилась, поворотила оглобли. И была принята, несмотря на предательство и отсутствие всякого алиби. «Любящий человек обязан понимать и прощать» – такую заповедь разделяли оба медика. «А еще важно беречь, не проверяя лишний раз, сохранилась ли у партнера способность всепрощения и тотального понимания», – добавлял проф.

Сыну профа не дает покоя тот факт, что я лишь однажды брал у Ки Бо интервью. И, делая иногда в «Берлинском Китеже» исторические обзоры да экскурсы, у старых большевиков положительные черты выискиваю. Кислый со мной такими эксклюзивными байками из жизни признанных эскулапов делится, а я, падла, не пересказываю их в печати! Номенклатуру отмыть пытаюсь. О партслужащих якобы так нельзя, поскольку распространяли тоталитарный вирус утопии, не комильфо. В наше время безобразие – что-либо сообщать о советской власти, не обличая. И, видимо, влияет на меня Рябчиков, убежденный совок и несостоявшийся аппаратчик, вот, мол, кто подсуропил. Ребята, расслабьтесь. О чем хочу – о том пишу. Большевики не святые, согласен. Национальность вписывали в краснокожую паспортину. Но не надо мне диктовать, пованивая желчью и дегтем, позванивая. Посмотрите вокруг. Вспомните мои приключения. Прихожу в берлинский бюргерамт, аусвайс продлить[68], старый истек, а от меня актуальное свидетельство о рождении требуют. Зачем актуальное? Вот он я, здесь. В граждане вашей страны вы меня уже произвели. Всё проверили. Вопрос решили. С написанием имени и фамилии разобрались. Так в чем же теперь загвоздка? Нужно снова родиться? У вас в России были отчества, говорят. Ну и что? Не фигурировали отчества никогда в немецких паспортах, не вносились в них. Слушая мои аргументы, чиновницы крутят носами, спорят, какие-то новые критерии приплетают. Дескать, сотрудники ведомства в прошлый раз были не правы, проявили поспешность. Поспешность к кому? К моему отцу? Одним словом, пудрят да еще и соответствующую пометку в компьютере делают. Прихожу в бюргерамт другого района. Можно ведь явиться в любой, независимо от прописки. Разве что на прием в порядке живой очереди не попасть и номерки на месяц вперед розданы. Записываюсь. По тому же вопросу. Выдают мне в месяце феврале дату майскую на означенную аудиенцию. И попутно про черный шар, волчью пометку в компе сообщают. Так что брось, Ким. Где, спрашивается, правда и худшая бюрократия? Ко мне прицепиться – милое дело. А психам со справкой или состоящим на учете выходцам из диких мест почему-то без всяких проблем дозволяется агрессировать… До той поры, как… А пока берутся за тех, до кого легче добраться. Тут Рябчиков не совсем мимо темы. Но про старых революционеров я троллю, конечно, провоцирую, не слушайте меня. Хотя даже среди эсеров, тех еще экстремистов и террористов, встречались праведники, как Илья Бунаков. Илья Исидорович. И что мне вдруг забота об отчествах? Может, нет у меня нужды отчеством своим гордиться! Отца не помню. Помню про мать Марию. Наверное, есть смысл забыть Берлин, как горящий камин, махнуть куда-нибудь. Отчего бы не отправиться, например, на Rennsteig в Тюрингию? Или на швейцарскую мельницу в холмистое Саас-Фе? Знаю, что это почти рябчиковский довод, но леший с ним, с Рябчиковым. Курорт модный, однако не пошлый Куршевель, а любопытный пункт на карте, влекущий к себе поклонников зимних видов спорта и искателей приключений на пятую точку. Фуникулер, вращающийся ресторан, ледяной павильон, пещера. Конечно, Солнечная долина в Айдахо или Санта-Фе в Штатах интереснее и лучше. Но Саас-Фе почти за углом.

А вдруг вирус – по примеру Фантомаса – разбушевался? Впрочем, с ним – как в гостях у наперсточника. То ли есть зараза, то ли нет. По тому же лекалу и чину проходят прочие пятилитерные лексемы. То ли боеконфликт, то ли фикция. Как спел бы Александр Николаевич, гиперборейцы воюють, но говорить об этом не принято. Вслух и громко только о старых победах. К ним подверстываем. «П», литера «п». Серый пантин по всей прическе. Плесните мне серого пантина, позамысловатистей. А ведь достаточно придыхательного звука «п», одной-единственной буквы, одолженной у абхазского алфавита. И пять литров водки можно в унитаз выливать. Не поможет, не пригодится. Все равно поздно, не распутешествуешься, актуализируются рубежи. Тем более что в другом месте граница безнадежно нарушена. За вешки, за флажки, за точки невозврата…

«Мне приснился сон, – утверждает Ким. – Приезжаю в Саас-Фе, а снега нет. В местном баре, совершенно пустом, встречаю двух популярных сестер Гретберг.

– Снег поддерживает меня, – говорит Рола.

– И за какое место он тебя поддерживает? – конкретизирует Туна.

– За то самое. Мягкое. Снег решил устроить повсеместную сидячую забастовку. Приклеил себя к облакам. Прячется где-то на верхних ярусах, летать не хочет.

– Торосы последовали за снегом.

– Каким образом?

– Из солидарности. Ледоколы не нужны больше».

ВЕРНИСЬ В ВЕРНИГОРОД

Ах, господа-товарищи, бывшие братья-славяне и прочие рыцари, оруженосцы, псы, песеглавцы, главы стран и правительств, какое милое у нас тысячелетье, какое славное!

Скорее всего, уехать следовало не в Саас-Фе, а в подмосковную деревню Вотря. Переждать бесчинства хворобы и другие завитушки актуального распорядка дня, особенно его четвертый пункт – тот, который в условные шестнадцать часов на очереди: после подъема, разгона (туч) и подвига. Климат, вирус и гендер – вообще мелочи по сравнению с ним. Кстати, в Вотре, говорят, снег в наличии и мужиков на двадцать пять душ меньше, чем женщин. По крайней мере, так было еще во времена Александра Третьего. Число наверняка стабильное. При Александре Втором удельный вес женщин выглядел еще убедительнее. Кстати, Вотря не какая-нибудь кромешная глухомань. Автобусное движение опять же имеется. В странном названии виноватыми считают прибалтов. Подозревают, что оно от латышского слова «о́трайс» – то есть «второй» – произошло. Пусть будет так. Местность изначально калязинская была, по Дмитровскому тракту, рядышком – река Дубна, ручей Свистушка, до уездного города восемьдесят пять верст. Ключи подбираются к сердцам. Засыпает Москва нас большими снегами. Если кристаллы не подкачали.

Но ведь и в Вотре найдут. Ох найдут. Поэтому всем Берлин нужен. Город намбер ван. Наш народ бросает лапти здесь, точно медом намазано. Хотя, если кому приспичит, достанут тебя и на берегах Шпрее. Народ меж тем ведет себя нахально, будто окрест никаких русских никогда в помине не было! За вычетом дворян, гренадеров солдатского хора и поэтов столетней давности. Вот до чего самовлюбленность доводит. А также сверхэмансипация. Эта штука посильнее всеобщего ликбеза. Мнят себя первопроходцами. И мировыми спецкорами. Пока мы навроде старших товарищей, эмигрантских рекогносцировщиков, перво-наперво размышляли, правильно ли вершим то или иное дело; или, пуще того, откладывали до лучших времен: тише едешь – дальше будешь; пока адаптировались, присматривались и вникали, подросли новые дебютанты, а они, как настоящие молодые львы, лишенные всяческих сомнений, ни секунды не мешкали.

«Ничего удивительного, – комментирует доктор Кислицын, – другое тавро. Вас растили скромными, тише японцев, приучали не высовываться напропалую, не нарушать равновесия, чего, кстати, требовал не только моральный кодекс, но и элементарный перфекционизм. А у этих нет клейма, татуировки „Сделано в СССР“!»

Тут вы не правы, дорогой доктор, примерными пионерами нас воспитывали. Не ХЗ, а ХС. Хомо советикусами. В чем заключались и тишь, и гладь, и благодать. Хотя хомо хомини, и Хомейни, и Хаменеи не дремлют, знаете ли. Неофиты, зачем вам Берлин? Я, конечно, понимаю, что запах Запада прельщает. Он кажется достоверным, аутентичным. Хочется окунуться. Позаимствовать. Этим славился даже Чайковский. Недаром его «Вальс цветов» вырос из вальса Жака Оффенбаха: есть у специалиста по канкану и уроженца Кельна в «Прекрасной Елене» похожий танец, штучка на три четверти. А в «Лебедином» одна из тем сильно напоминает попевку из «Неоконченной» Шуберта. Бывает. Однажды на гомосексуала Бриттена покусилась Пахмутова, получилась «Нежность». Но иногда и Запад в поисках вдохновения присваивает наши хиты. Вспомним «Дорогой длинною». Или «Пусть всегда будет солнце». А Сен-Санс в «Карнавал зверей» из танца маленьких лебедей ответкой кое-что спер, стибрил. С «Катюшей» и «Нико-вальсом» Штрауса много неясностей. А знаменитые «Бублички»? Они рекламировались в Берлине как балаганная песня. Boublitschki, Schaubudenlied, новый шлягер театра «Синяя птица», издательство «Русское сценическое искусство», Берлин, Гольцштрассе 10. (Интересно, что там нынче, на Гольцштрассе, надо будет посмотреть как-нибудь.) Вот поэтому, наверное, вы и пускаетесь во все тяжкие, дражайшие новобранцы. Престарелые почтипоэты на полном серьезе дописывают последние, неоконченные стихи Маяковского и зачитывают их публично на кустарно организованных фестивалях. Недоучившиеся музыканты трубят на тромбонах русские народные песни, распугивая слонов Берлинского зоосада. Юные особи, знающие о литературоведении понаслышке, затевают семинары по русской литературе. Глазом не моргнув вводят новую периодизацию. Как лжекоты на ложных цепях. И размашисто, на голубом сообщают еще менее посвященным, что тексты писателей военного поколения хронологически наследовали романам и пьесам Максима Горького. Хитрые самоучки, знающие о вкусной и здоровой пище с чужих слов, что-то там сервируют, за приличные деньги устраивая кулинарный техникум в собственных малепартусах. Забытый жанр лектора по распространению находит новый спрос, даже если лектор повторяет все то, о чем в любой момент можно прочитать в виртуальной авоське.

Но слово из пяти букв – штука опасная. Не ровен час – комендантский введут. Вернитесь на кухню. Кухня – тоже пятибуквенная, да только гораздо надежнее фешенебельного отеля, замешанного на звездах, а эти звезды как карты, неизвестно, как выстелются. Вернитесь в мастерскую. Может быть, масло за время вашего отсутствия выкипело совсем. Покрыло киевскую котлету. Или картину. И Аннушке пролить нечего. Если масла мало, добавьте – при помощи кисти или ложки.

Один заезжий ас (ох, фраза прямо на музыку из «Джентльменов удачи»), московский гость, транзитник из русских, фыркнул как-то, что раздувание щек местной диаспоре не поможет: ну нет в Берлине дюжины горных вершин, что поделать! Ни в прямом, ни в переносном. Все ровненько, зачастую приземисто. И даже трясинисто. Негде ответственному гамбургскому жюри, облеченному полномочиями, развернуться. Бытописателю-документалисту-геодезисту, конечно, всегда есть на ком задержаться, отметить что-либо. Движ определенный имеется, однако от него только пыль столбом. И девять сказочных ледников прячутся в иных краях. С глетчеров в лес не текут ручьи и не крутят старую мельницу. Вот в Кведлинбурге и Вернигороде – хорошее название, почти русское – с пейзажами обстоит лучше. Зря ли там кино про фрайхерра фон Мюнхгаузена снимали. А ведь советские киношники могли и не ехать в такую даль, выбрать Ригу или бывший курляндский Дунтен. Тем паче что к этим городам Карл Фридрих Иероним фон М., штабной паж, кирасир и гарнизонный ротмистр армии его величества Ивана Антоновича, имел непосредственное отношение. Почетным караулом командовал. Карл, а Карл, вернись в Вернигород, ты же, как Карлсон, обещал вернуться? Хотя, впрочем, рыжий веснушчатый парень в бриджах, пользовавшийся экологически чистым видом транспорта, был более мирным. А ты предъявлял ультиматум, собирался начать войну, которая отнюдь не покер!

У меня такое чувство, что мои истории с барышнями тоже вполне достойны экранизации. Хотя кто знает, может, съемки уже произведены – скрытой камерой, причем на нитроцеллюлозу. Легко воспламеняющуюся, способную источать вредный газ. Пленка традиционная, тридцатипятимиллиметровая, каждые десять минут нужно менять катушку. Сам Хуучин Зальтай крутил ручку. И Марика Рекк танцевала, обнажив панталоны. Впрочем, нет, в каждой амбразуре календаря по фотоэлементу. Двадцать четыре сенсора. Плюс двадцать пятый, конечно. Как корабль с портами-отверстиями для пушечных стволов. Но Мюнх ни при чем. Драма все равно рассыпается на фрагменты, дольше шестисот секунд выдержать трудно. И зрителям, и участникам. Только пусть греза не говорит, что Берлин был тем городом, где я ее не дождался. Или она меня ждала, а я ее не нашел. Где же это укромное, неизменное, но, видимо, не очень вменяемое место встречи, заветный красный уголок? Хотите поставить мне его в вину, а я ведь в самом деле старался не пропустить грезу. Вникнуть, понять, не отвергать с порога. Пока она пряталась среди рифленых колонн, точнее – ребристых, то бишь с каннелюрами. Или сидела, а-ля Дюймовочка, на двухрядных лепестках капителей. Может быть, здание излучало любовь, а я не учуял? Здание-задание. Пять этажей, терраса, балконы овальные по торцам, башенка по центру крыши. Или мы все-таки встретились? Мы даже попытались что-то вместе провернуть, свернуть горы, перевернуть понятия, спроектировать замки, открыть замки^2. Без экстравагантных апофеозов с пробежками вдоль балюстрады, без газовых косынок, развевающихся в потоке ветра. Без финально-водевильной патетики, лишней водички, надрывных интонаций фадо. Почти цыганских. В духе Александры Нефедовой. Которая Дорис Трайц.

Однако мишура была. Серпантин. Кто из нас двоих помнит визит в Вернигород? Пламенный гид, сыплющий из рукава и рога или в него трубящий, пил дома чай, ехали без него. По телеграфной ленте дороги, как по трапеции. Неожиданный буран – чем не Вотря! – завалил пилотируемый невездеход коротким снегом, стаявшим в одно мгновение. А еще мы пытались тогда забраться на ведьмину гору Броккен, ползли под кирпич, приняв проселок за большак, пока лесника не встретили.

Задолго до этого еще не такое случалось. Я ждал ее. Конечно, не просто ждал. Отлучался по делам, спешил на помощь. В периферийных кирхах приходилось подыгрывать «Тихую ночь», и прихожане пугались непривычной (ре)гармонизации старой песни. Народ смущали дополнительные аккорды и.о. органиста: новоиспеченный деревенский музикус расходовал их гирляндами, рассовав по тактам сообразно принципу… Да, принципу серпантина. Ездил такими же перманентными кучерявостями в бранденбургском лесу, в брехтовских местах, которые называют местной Швейцарией. А еще был поход на станцию – ранним утром, в глуши, под философски звездным небом, пешком три километра: мама приезжала, недужилось ей, гипертонический криз, вечером ее забрала скорая в клинику маленького немецкого городишка. Не самого скверного, как Тамань, но весьма захолустного.

Неужто жизнь, разномастная, порывистая, со всеми ее угло- и узловатостями, внезапностями и противоречиями, странная и сложная, всего лишь – как Лермонтов в сердцах отметил (страшно повторить!) – шутка пустая и глупая. Шутка или штука? Каналы, порты-порталы, порты-портянки. Съешь осиновой, закуси амарантом. Надо было вовремя менять модус – легче, суше, строже, трезвее, проще смотреть на вещи. Прочь от завышенных ожиданий. Заглушить их, глушить. Кому вообще нужна эта пресловутая любовь! Только в груди щемит от нее и хаос в голове. Люди знакомятся, сходятся, живут себе без всяких громких чувств. Если им комфортно друг с другом. Достаточно симпатии и приязни, уважения и общих интересов. А вот легкость важна, легкость!

Совет Дженнифер «не общаться», вероятно, с ходу сработал бы с кем-то другим, но со мной пробуксовывал. Толку, что отпустил, если тоска не отпускала, держала крепко и цепко. Даже тогда, когда казалось – временами – все прошло. И назад пути нет. Тут общайся – не общайся, обижайся – не обижайся, рецепт бесполезный. Хотя… Был ли Тургенев первым, кто сравнил любовь с болезнью? Или это ваш почин, Хуучин-гуай? Наверное, любовь – вирус. Но у некоторых есть иммунитет к вирусу. И если мы оба психи, то я безумнее. Сумасшествие, самошествие. Самошечество, как говорила бабушка. Можно ли любить самошечих? Такой подвид семейства кошачьих. В борьбе с сердцем ум проигрывает. Мое не запылилось. Напасть, наваждение. Если нападение было совершено, то с ее стороны. Попробуй отрешиться, если чудовищными зазубринами… Анкерное колесико. Если столько положил на алтарь, чтобы быть с ней, чтобы она со мной. Если только один облик, один только голос. Счастье и право прикоснуться. Изгиб и трепет. Потерялся, как гриб в листьях. В шуршащем парке. Могу соревноваться с Игорем. Диагноз: Дурь Панталыкина. Княжеская хвороба. Вся разница лишь в том, что тот свою подругу детства забыть не может. А мне – после жены, после партнерши-немки – прилетело такое. Какая мука – корчить рассудочность! Но надо.

Что там шепнул Мюнхгаузену Шекспир – в переводе мсье Горина? Она улыбалась так, что улыбка ее освещала все вокруг еще ярче, чем две невиданно больших свечи на вымытом до блеска столе[69]. Нет, это из другого блокбастера. Ах, вспомнил. Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут. Не будем считаться. Без разницы, каковы были посулы и во что обошлась дребедень сердечная. Фокус в другом: я в очередной раз убедился в старой истине – кони в овсе не роются и прочь вовсе не скачут, ибо корм сытный и отдохнуть в самый раз. Либо признай фураж, невзирая на то, налеплен ли сертификат «био», табличка «веган» и как далеко ясли расположили. Или бунтуй, беги, кричи о подмене. А раз уж отбиваешь поклоны существу, будто бы излучающему нежность и романтику, но совершенно не повернутому на анахронизмах транслируемых, будь рад, что дают отбивать поклоны. Как сказано в одной книжке, что у кого есть, при том и оставаться нужно[70]. Луна, она ведь тоже светит якобы. Так ли уж важна природа, первопричина этого света?

Можно рассказать незатейливо, по-простому. Я долго был убежден, что Непостижимка – именно та, кого я искал, подарок судьбы. Когда познакомились, думал: наконец-то наступило счастливое время. Потом все чаще, исподволь стали вторгаться странные диссонансы, темные и глухие, закончившиеся ее изменой, предательством. Тогдашней печали словами не передать. Это была настоящая беда, расхлебывал как мог, на полк солдат хватило бы. Хоть гортанные звуки выщелкивай из себя, башкой покачивая, а не перьями. Но непредсказуемая Дженнифер, белая волшебница, вернулась, и вместе с ней вернулся какой-то отблеск былого счастья. Лишь отблеск. Почему? Причина не в привкусе вероломства, осадке от доверия попранного. Я радовался ей больше, чем она мне. Казалось бы, ничего удивительного, ведь игра шла в одни ворота! Было понятно, что из нас двоих люблю только я. Увы, вместо безоглядного бегства уверил ее и себя, что одной моей любви хватит на нас обоих. Ведь лубофф – даже если отношения on-off – минерал редкий, дороже бажовских. Наивно в нашем мире рассчитывать на обоюдную силу чувств. Это еще Хуучин Зальтай сформулировал. Только в теории оно всегда складно получается. А внутреннее эго, ненасытное существо, продолжало по инерции ждать первоначальных эмоций от предмета любви. Пускай даже мнимых, делириумных.

Эго не молчало – у каждого своя сейсмография. На этом обстоятельстве потом и споткнулся. По прошествии месяцев, вместивших разные проверки на прочность. Повод лишний раз поиронизировать и позубоскалить над занудством, «мильоном пустых терзаний» и лузерской тратой времени. Конечно, в нашем вторичном расставании целиком и полностью виноват был я сам. Как это получилось? Она вновь уезжала в Опочку. Ну и?.. Лишь бы волки, воры и кочевья спокойны, лишь бы вьюки уравновешены. В аэропорт просила не сопровождать, чтобы без лишних споров во время проводов. Ну и ладно. Однако здесь начинается самое интересное. Когда люди не связаны внутренними обязательствами, когда нечего вспомнить, разве что рутинный секс и поверхностные встречи, если это приевшиеся друг другу партнеры, тогда долгие паузы едва ощущаются таковыми. Лично мне антракт во время ее очередного отсутствия показался жутко долгим. Подкузьмило не воздержание, а весна. Выучив памятку назубок, усвоив предложенные критерии – стань таким, как я хочу (хотя кто кого придумал!), – страхуясь от причудливых жалоб, старался лишний раз не тревожить. Договорились на 8-е, и хорошо. Думал, позвоню, поздравлю с цеткинским днем работниц. Вотще! Она отсутствовала в сети. Вернувшись, тоже не сразу вышла на связь. «Дело есть» – так звучало приветствие. Столь странный салют наводил на мысль, что в ее личной опять перемены… Ну и?.. Вынь правую ногу из стремени, проезжай молча мимо. Впопыхах поступил по-детски, написав лишнее, искушая судьбу. А ведь, казалось бы, что за преступление я совершил? Были ли это истерика, проверка? Нет, конечно! Испугать меня трудно. Поторопился уточнить, все ли между нами в порядке. Глупо заверив, что не буду иметь претензий, если снова кого-то себе нашла… Молча ехал мимо король Артур, молча Гвиневра на вьюки смотрела. Но где они, а где ты. Спускаешься в метро мимо ларька цветочного, миндалеглазного. Имени Хуучина Зальтая. И рефлекс срабатывает – купить цветы. Весь вопрос в том, кому везти черемуху. Алине – хештег «вернись к Аленю», Сан Сергеичу – физкульт-респект от русского новояза… «Алло, мне мороженого, пожалуйста. Ошибся? Как куда звоню? А вы кто? Ой, ну тогда поставьте мне песню хорошую. Чью? Сейчас решу. От композитора Саульского. Как называется? Погодите, сейчас вспомню. „Ожидание“. Есть у вас? Слишком старая? Эх! Ну тогда другую, секундочку, дайте подумать. Называется „Сожалею“. Тоже нет? Так в чем же выход?» «Боритесь за выход, выход есть!» – любит повторять Рябчиков. Даже Кислицын стал утверждать нечто подобное. А это значит – пора отвлечься. Предложите выпить? Завести черного кота? Можно, кстати, включить радио и настроиться на местный русский канал. Только его не во всех берлинских районах поймаешь. Да и диджеев сократили. В разгаре вируса и безденежья. В таком случае давайте представим себе, что способен сказать ведущий.

РАСПЛАВЛЕННАЯ КАРАМЕЛЬ

«Здравствуйте! Мы горячо приветствуем всех в этот урочный час, уркаганный час! В особенности электриков и сантехников, осветителей и светильники, а также отопительные системы и прочие водонагревательные приборы, выручающие нас в студеную пору вечного студенчества. Мы ведь не чародеи, учимся только. И так всю жизнь. Однако кто просветит на предмет поставок газа? А с ценами на бензин? Только мы. Слушайте нас хотя бы в пути. Ехал я тут недавно из Берлина по дороге прямой и был свидетелем интереснейшего разговора двух истинных французов. Таксист крутил ручку, переключал кнопочки на панели, настраивал, мелькала разная музыка. „Все мы были отравлены авангардом“, – ни с того ни с сего влепил, нет, врезал седок Ив Ано, отреагировав на суету таксиста. Но шофер по имени Си д’Оро ему возразил. Заявил, что все были мы перекормлены классикой. И добавил интересные мысли, я вам их сейчас перескажу.

„Слышите звук? – спросил таксист. – Точнее, треск. Думаете, это от поиска радиоволны, плохого приема? Хочется выругаться? Приемник на йух послать? Тогда произнесите следующие слова: ты, завязь сидячая, столбик короткий, рыльце двулопастное. Неплохо, а? Работает безотказно. Главное, никто не обвинит, что Си д’Оро ругается как русский извозчик. А ведь всего лишь научное описание ночной фиалки, вечерницы произнесли. И вам полегчает, и я рад буду. Там еще Месячник, Солнечник и Ветреник были. Сказка такая. Герои в пышных нарядах. Ноги в стременах. Впрочем, сказка иначе называлась: Зонт, Clair de lune и ветряк. Автор – дама. Голодала, жила в нищете“.

Вот такой таксист замечательный.

„Кстати, посмотрите на мои ноги, – продолжил он. – Одна на педали газа, другая уже в кутузке. Ибо если чего не так – клиент всегда нажалуется. Дюжина предписаний была принята в тридцать третьем, их до сих пор никто не отменял, даже слова все те же. Например, рейх. Куча денег из госбюджета партийным фондам. Хотя принцип в Гражданском уложении не прописан. Или законы по защите животных. Их в пику евреям принимали. Чтобы показать, что еврей хуже собаки. Но ничего. В Израиле тоже конституции нет, верховный суд все определяет“.

Седок Ив Ано молчал как оглоушенный. Говорил только таксист.

„Так вам треск слышен? – опять уточнил шофер. – Хорошо. Радио, представьте себе, ни при чем. То мои пластиковые бутылки трещат на заднем сиденье. От перепадов температуры. Некогда сдать. А батареи в квартире сами по себе сдохли, в них накипь. Калорифер включишь, и привет пробкам. Вылетают. Как при ДТП. А я вот барахольствую, но, приходя домой, куртку сразу в стиралку. Однажды забыл выудить из кармана мобильник. Запустил барабан, услышал стук… Трубка успела укоризненно подрожать. Как живое существо. Как эти бутылки. Кризис всегда живой, кризис всегда с тобой“.

Ах, господа таксисты, мы справляемся с кризисами. Энергетическими и прочими. Вот меня часто спрашивают: каким должен быть модератор? Серьезным или веселым, о-о-очень умным или, так сказать, слегка легкомысленным и дурным? Говорят, в городе Питербурхе один из ФМ-каналов кличет себя теплым радио. Представьте себе, теплым! Знали, сволочи, как назвать. Повернет обыватель ручку, нажмет на кнопку, подарит отпечаток пальца экранчику, и на душе у него сразу теплеет. И батарея не нужна, и вечно пыхтящий, томящийся утюг не нужен. Тем более если в роли утюга выступает раскалившийся звукооператор. Который догадывается, что его уволят вот-вот. Ведь всех остальных звукооператоров упразднили. У нас самообслуживание теперь. И один я в этой студии сижу и печально за окошечко гляжу.

Итак, повторю то, что уже говорил неоднократно: большинство позвоночных имеет голосовые связки. Я не исключение. Именно этим можно объяснить так называемый вой выхухоли или, скажем, так называемое похрюкивание опоссума. И если вам кажется, что я сейчас вою или хрюкаю, то будем считать, что именно этим я и занимаюсь в данную минуту. Покуда мимо тащится и тарахтит отличный день, барахтаясь в лучах солнечных, оплывает неплохой вечер, листопадствует пролонгированная осень, лихорадочно листопадничает, ноябрь медленно перетекает в апрель, идет-гудет что-нибудь неуловимо кислотное, кислотно-грибное, вероятный град напрашивается, теплый и прошлогодний, образ луны никак не образумится, шелестит (шелестят?) цунами. Что там еще? Восток, сарай и торшер огнем охвачены, горят попеременно, свистит филин, свирепствуют вирус, брань, скрипят подошвы, и вообще всем хорошо. Мы ни авангард вам, ни классику не предложим. Мы трещим и крутим веселые песни.

Но зачем вы прибыли именно в Берлин? Или это случайно приключилось? Может быть, кто-то могущественный затеял тетрис и теперь нас всех по принципу тетриса размещает. Звоните нам и попробуйте ответить на этот вопрос. Водокачку не разыгрываем, однако призы вас ждут. А если не выиграете, радио ни при чем, как справедливо заметил Си д’Оро».

Сочинил я этот монолог ведущего и снова вспомнил, что отец Кислицына тоже постоянно спрашивает, какими судьбами очутились мы в местных уголках, для чего приехали. Чтобы утаптывать Вильмерсдорферштрассе, где на русском ныне изъясняется каждый второй встречный? Чтобы фейсбучно кричать: Берлин – ты крут, ты наш, город самый любимый? Меняется ли с нами что-то от перемены мест? Меняемся ли мы? Или все расклады живут пятью буквами? Когда-то сакраментальные (и вечные, и вербовочные) вопросы звучали по-другому: камо грядеши, что делать, быть или не быть, кем быть, куда ж нам плыть, когда и где вы родились… А для особо въедливых на росстанях стоял столб со стрелочками-указателями. Вон, дескать, ведомство строгое, а дальше вас ждут по следующей компетенции. Направо жесткие жесты, налево расплавленная карамель в портвейне у Сартра. Песнь заведут, сказку расскажут. Там вон базар, пожалте, а тут – цирк. Конечно, на ярмарке и толкучке базар и цирк совмещались. А у торжища-толковища под названием фб (дигитальная куча мала) один и тот же вопрос. Стремный, ярмарочно нескромный: что у вас нового? Но он мне кажется слишком личным, почти интимным. Зачем сразу всему свету?

Рябчиков как-то хрюкнул, что мы живем во времена ЭСЭСС. Я, разумеется, возмутился и потребовал объяснений. Рябой расшифровал: Эра Социальных Эксгибиционистов и Самоуверенного Самолюбования. У каждого свой сурок. Притчи на устах превращаются в текущее мед-пиво, по усам текущее. Лучше бы фейсбук встречал пользователей, задавая иной вопрос: «А сколько часов вы провели (собираетесь провести) у нас на этой неделе?» или «Почто у вас, как на заборе, каждый день что-нибудь?» Суть парадоксального афоризма Уайльда стала данностью. Ловлю себя на мысли, что прообраз фб был создан авторами уличных царапин, нетленок традиционной народной игры «Вася был здеся». Но ведь многие из присутствующих не играли в Васю. Раньше мы звонили подружке, маме, бабушке, приятелю или соседу и говорили: «А знаешь…» И этого оказывалось вполне достаточно.

О чем писать в соцсетях и к чему? Вечор туристы важно вещали о том, как потусили в Берлине, засветились, оторвались, посетили энный клуб или кабак. А тепереча не разгуляешься. По причине пяти букв. В слове «брань», например. Не пустят. Да и не до веселья как-то. Местным, засевшим в своих домах, впору начать с чего-нибудь совсем житейского. Обнаружить и сообщить, что сосед из квартиры выше этажом ежедневно с пяти часов громко и долго зевает. (Опять цифра пять. И кол за невыполненную домашку, то есть пятерка немецкая.) Припомнить, как когда-то веселый старик в снек-баре поезда Варшава – Прага выпил пять бутылок пива, потом, завидев молодую пассажирку, сидевшую позади, воскликнул «девчатко», jsi moje divadlo, rozwiąż sznurowadła, jesteś moją koronką, преклонил колено, поцеловал ручку. Как там было у Бунина? Дай обувь развязать, дай на колени встать и в гордом торжестве затрепетать. При этом успел в нужный момент спуститься на нужный перрон, сумел не упасть. Насвистывал песенку. Аналогом известного шлягера «На дальней станции сойду». Потом уж ты сама дрожащими руками сорвешь одежды прочь, и я во тьме найду горячие уста горячими устами…[71] Постепенно можно перейти к вещам более драматическим. Всхлипнуть, что мировая биржа реагирует хуже женщины. На любые бифуркации, на повальную хворь или повальную дурь тем более. Боевую. Рать, мать ее. Всю королевскую. Брани достало. Всякой. Запоздало возмутиться, что… раз в году и палка стреляет, и фейсбук полезен.

«Это неправда, что еще недавно в Берлин в основном ломились только компьютерщики. Экспаты. И, дескать, раньше все наши спешили сюда ради собеса, за колбасой, тоже хромая телега. Особо трогательных и впечатлительных из республик рухнувшего великого и могучего в буквальном смысле выпихивали – как колонизаторов. А вы давно здесь?» – спросил я у новой знакомой, которую, что редко бывает, удалось развиртуализировать. Перевести из категории фейсбучных потемкинцев в разряд реальных френдов. Волосы рыжие, конопушки по всему лицу. Однако не Карлсон. Как поманить кота – понятно. Как позвать цыпленка – тоже. Осведомленность по поводу клички четверолапого и зачастую мохнатого друга сильно улучшает ситуацию общения с собакой. Но какой пароль срабатывает у лис? Если ты не Улисс. Предложить кофе to go и раскрутить на рассказ о собственной жизни? С третьего по пятое рандеву она неожиданно выболтала свое прошлое, как напиток из стаканчика, который на весу держишь. Такие монологи, повинуясь журналистской привычке, мне захотелось сохранить в блокноте. Достать тетрадь и нагло стенографировать? Выцыганивать разрешение, зарядить и выгнать по желобу, как костяшки, как шары спортлото, нужные части речи, срочно изобрести дополнительные профпредлоги? К счастью, я вовремя вспоминал про диктофон, припрятанный на дне сумки или остававшийся в кармане блейзера с прошлых репортерских походов.

«Ну что же, Штирлиц, мы с вами лакомимся из одной тары», – тренькало в голове. Эта неточная цитата заставляла включать запись.

АБРИКОСОВЫЙ РАССВЕТ

«Я из маленького городка. Назовем его Бровск. С детства жила среди пилотов, угрюмых нефтяников и разного рода ссыльных. На окраине они стояли. Во поле березы. Реактивные и прочие а-э-ро-планы учебные. Когда заводили моторы, когда прочищали турбины, трясся каждый дом… Замужество я рассматривала как побег. Все девки города мечтали выйти за курсантов летного училища. Потому что эти авиаторы были пусть и небогатыми, но хотя бы приезжими. А еще носили красивую униформу. Мама работала в летном, пыталась меня сосватать. Помогал летний лагерь. Каждый год вместе с воспитанниками мать отбывала туда, брала меня с собой. Приглашала молодых летунов и к нам в дом, чтобы я их танцевать научила. Поскольку танцами занималась. Потом я поступила в педулю. Педучилище. Сейчас это колледж. В народе острили: ума нет – иди в пед, стыда нет – иди в мед, ни тот ни другой – иди в нефтяной. Шутки ослиные, самопальные. Ослоты. Я всегда много читала. Гайдара и его бывшую жену Соломянскую, ШКИД, Гулю Королёву[72], Ивана Ефремова, „Золотую розу“. Паустовского вообще очень полюбила. „Дождливый рассвет“, „Ночь в октябре“, „Вилла Боргезе“. Как раз в педе стала сочинять. Рассказики, интермедии для кавээнщиков, для капустников. Про хутор, на котором никто не жил, про лесной поселок, об эволюции подружек, привыкших прыгать – классики, резиночка. Они потом допрыгались до квалификации международных шамотр, труболеток, разводивших иностранцев на отпуск. Но я стала летать раньше них. На учебных лайнерах по блату путешествовала в другие райцентры. Мне даже позволялось зайти в кабину. Помню, главбух авиабазы отправилась с нами как пассажир. Курсантам – учеба, наземному персоналу – закупки. Попали в зону турбулентности. Бухгалтер рыдала, думала, разобьемся, билась головой о переднее сиденье. Подкачала погода, долго не могли приземлиться. Туман нарушил угол скольжения, позволяющий, как по горке, съехать по воздуху. Инструктор истошно кричал про какую-то точку. Кажется, о спрямлении речь шла.

„Выравнивай самолет, мать твою, выравнивай. Да куда ты пошел! Двадцать градусов, я сказал“. Садились вслепую. Только по приборам. Стажера обязали закрыть все шторки.

В шестнадцать появился у меня молодой человек. Ухаживал за мной трепетно… На мое удивление, чувства в нем тлели долго. Встретились случайно потом. Ты видишь во мне ту девочку, сказала я ему тогда. И повела себя как циник. Глупо, наверное. Обидела парня. Вышла замуж в другом городе, куда попала по распределению. Потом поехала с мужем в третью дыру. Самый-самый занавес перестройки. В магазинах шаром покати. Родители отправляли нам бандеролями – что могли. Вскоре мы вернулись. Решили разводить кроликов. Это свекровь придумала. Держали вислоухих в гараже. Косили для них траву прямо в парке. У меня уже ребенок на руках был. Потом муж гаражи строил. Еще собирали аудиокассеты. А позже – он ведь дантист по профессии – открыл с приятелем свой стоматологический кабинет. Стали протезировать вдвоем. Каждую копейку откладывали. Благодаря этим сбережениям купили первую машину, перепродали. Потом вторую. Рэкетиры тут как тут. Стоило мужу – он этим бондикам каждый месяц отстегивал – задержаться с платежом, как те остановили машину, в которой я ехала. Подсели, приставили ствол к бедру. Тормознулись на каком-то заднем дворе у забора, позвонили мужу. Дескать, хочешь получить жену обратно, приезжай с баблом. Мы лишились тогда всего. Почти всего. Бежали с тремя чемоданами…

Выскочили вначале в Париж. Смогла приобрести наряды почти кутюрьешные, но допотопные. Antiquité per se[73]. Из уважения к мифам города. Прогуливалась с сыном по бульварам, общалась с ним, конечно, по-русски. И в один прекрасный день обратилась ко мне какая-то мадам. Представилась как Беренис Карно, пригласила нас в гости. Пришли. Маленькая квартирка. Нужно было втянуть живот, чтобы протиснуться между мебелью. В квартире жил ее отец, импозантный старик. С речью и манерами, от которых моему мужу плохо становилось. К одухотворенным беседам он был не готов. Старик сидел в кресле, цитировал наизусть русскую классику. „Папа очень скучает, – говорила Беренис. – Привил нам, своим дочерям, любовь к России“.

Фамилия его была Карнаухов. Может быть, родственник белого генерала? После этой встречи Беренис, просившая величать ее Вероникой, звала меня в гости часто. Позже мадам присылала открытки. А некоторое время спустя мы вернулись в Россию и, будучи там, подали заявление на отъезд сюда. Мой отец – этнический немец, проживал в украинском городе. Однако он не смог пройти языковой тест, и его в Германию не пустили. Меня, полукровку, – пожалуйста, а его нет. Тогда я стала судиться. Гелена Ден против Бундесрепублик Дойчланд. Но до разрешения, которое мы в итоге для него получили, отец не дожил.

Много смешного могу рассказать о первых поездках в Берлин. Автобусных. Однажды среди пассажиров оказалась тетка, которая везла рыбу. В дороге рыба протухла. А еще тетенька пила какой-то глинистый раствор, нахваливая и травяным называя. Когда таможенники спросили, что везете, так и сообщила – „травку везу“. Нет чтобы сказать: везу снадобья. Наверное, обалдев от волшебного парфюма, верещагинцы перетряхнули всех».

Гелена, или, как она сама себя называла, Геля, была сравнительно легко одета для температурно невнятного и санитарно опасного марта. Кожаная куртка, светло-коричневая, сиреневого цвета блузка. На плечах – аккуратно, но кокетливо наброшенный синтетический воздух. Почему-то мне все это показалось очень важным, будто я – ганноверский герцог-закройщик в исполнении Броневого, некогда коварного и лысого группенфюрера. Вероятно, рассказ о Париже пробудил во мне дух предков – белошвеек, портняжек и скорняков.

– Думаю, что новое поколение русских пилигримов ищет не выход, а наиболее удачный вход в идеальный город, – сказал я. – Местным проще, они как глубинные гавеляне: где родился, там и сгодился. Выучился, женился, ничего у них не меняется. Живут в континууме, не тужат, все по накатанной. Кстати, вам Берлин нравится?

Это был даже не вопрос, но не требовавшее доказательств, заведомо угадываемое настроение.

Чуть помолчав, уточнив, кто же такие гавеляне, Геля ответила утвердительно. А к ремарке «родился-сгодился» скептически отнеслась. Дескать, дело не в глубинности.

– А сами-то вы что думаете насчет Берлина? – предсказуемо срикошетила собеседница.

– Мартовской порой трудно формулировать путные вещи. Только пустые. И пусть, рискуя обструкцией моего друга Радия, приведу немыслимые примеры, трудно сопоставимые, но… Хотя великий Гленн Миллер родился 1 марта, и женщины, как известно, особенно почитаются в этом сыром месяце. – Я намерен был отшутиться, однако, сдуру упомянув Рябчикова, моментально попал в прокрустово русло. Пришлось и дальше ссылаться на него.

– Закон о чрезвычайных полномочиях тридцать третьего года, о преодолении, понимаете, бедственного положения народа и государства, за который будущий первый президент ФРГ голосовал позорно. Начало драчки за Фолклендские острова. Разгар создания регистра жителей Латвии в девяносто втором, с почти нюрнбергской трехступенчатой системой о принадлежности к государству. Киевско-киммерийско-химерическая бузина, бузой обернувшаяся, обращение другого президента к верхней палате парламента с просьбой разрешить использовать войска на территории страны-соседа. Или мировой заговор для того, чтобы умертвить стариков, а остальных загнать в цифру. Все это я даже не хочу обсуждать. Нынче дело выглядит так, будто хорошо отлаженный, ситуированный социум вновь слишком надолго поверил в свою непотопляемость. Разыгрывается сюжет «Титаник» в глобальном масштабе. – Я стал цитировать Рябого близко к тексту. – Мой друг Радий Васильевич, не знаю, прав ли он, в данном случае употребляет несколько терминов. Понятие номер один: тайт тэн. Не переводится, но связано со взрывчаткой. Номер два: фаза УГэ, в которую мы уже давно погружены. Конечно, если верить экоактивистам. Нумерус три: флуктуация и помрачение. Их стала допускать система. Что-то вроде сбоев. Вести с полей начинают сами вести себя. Причем совершенно непонятным образом. Ответы лучше не искать или брать у братьев Стругацких. Короче говоря, закономерно все. Отсюда кризис. А мы заложники. Хотя, может быть, ждет нас еще впереди катарсис. И даже мои рассуждения потянут за собой эмфазис. Ой, простите, вы про Берлин, а я…

Конечно, жонглировать фактами и терминами в беседе с человеком, которого видишь живьем в третий раз, было несколько рановато. Рябчиковский крен грозил хреновой проповедью или претенциозным, высоколобым трепом. Однако что же сказать? Напрячь лишними фактами? Повторить другие пафосные слова, вкривь и вкось избитые? О том, что планета тормозит под тяжелой некомандорской стопой. Куриные боги не в помощь, их подбирали на диких или модных побережьях беженцы и отпускники. На разные случаи. Аллегория, достойная озарений Хуучина Зальтая, озорного философа. Случайно рванули стоп-кран. Как озабоченные пассажиры на перегоне надземки, электрички берлинской городской, ползущей по эстакаде между Алексом и Восточным. И вот, милостивая публика, неизбежный антракт для ленты погрузочной. Чтобы вся карусель сошла на нет. Рутинные фантики, бесконечный спринт без эспри, беготня, богемные тусовки, карьерный рост, постромки рейтингов. Хитрый самовоспроизводящийся субстрат, контент с распределением ролей, лего-технологиями и мышлением ровно таким же. Комбинат. Здесь даже к писательской среде приклеили ярлык «производства», только литературного. Акцент на существительном, то есть на втором слове. Хотя кто оспорит старую максиму, что прозаик – одинокое существо. Про поэтов и говорить нечего. По определению Уткина (Иосифа, само собой), подлинные из них те, кому ничего не нужно и у которых ничего нельзя отнять.

Почти как Кислицын, весь в своих мыслях, миновал я два перекрестка. Нес в руках крафтовые стаканчики с кофе. Жидкость потихоньку переливалась, не красками, конечно, а через борта, женщина неслышно шла рядом. Определенного, заранее составленного маршрута у меня не было. Встреча, на которую я не рассчитывал, вышибла многое из башки. Трудно сказать, поняла ли моя спутница, что мистер Фикс не составил план. Но ручейки, уже несколько раз струившиеся во время ходьбы по моим запястьям, наверняка разглядеть успела. Предложила приземлиться, завидев первую попавшуюся лавочку. И выдала устный опус, хоть лоб тремя салфетками вытирай. Квинтэссенция примерно следующая.

На территории бывшей одной шестой хватаются за любые культы – от причинных мест до вновь выстроенных причинно-следственных. Ищут, кому бы присягнуть, поклониться, как бы получше альтернативную генеалогию вырастить. Казуистический катехизис. С одной стороны, извечная свобода мышления и языка провоцирует на извивы: наше наречие до сих пор – свобода в кубе. Мало кто задумывается. От язычников идущая и от вольницы. А поиск стержня суть естественная реакция на иной разгул. Ибо насколько была полезна свобода, при которой тарантулы проворные или придворные присвоили себе подавляющую часть всего, что общенародным считалось? К тому же оглоедов слишком долго крышевал безмозглый алкаш. И десакрализации успели подвергнуть все, что могли: и огромный кусок недавней истории, и романтические, бессребренические идеалы, и высокие цели, и лучшие профессии – лекарей, педагогов, сняли любые табу. Презирали тех, кто не сумел изловчиться, эти вдруг оказались последним барахлом. Да, цинизм в любые времена имел место, однако он по крайней мере официально не провозглашался. Ну и возвышенная эпоха социальных бурь – а как еще назвать первую половину прошлого века? – несопоставима с пошлой эркой растаскивания или теперешними временами выморочных идеалов, присвоенных, перезагруженных символов. Ведь давно сброшен марксизм, еще при самих марксистах. А он легитимировал многое – от права на самобытность, особый путь до приятия общаги и пахоты совместной. Экстраполируясь на ex oriente lux. Зато дефицит культурных героев, попытка вообразить себя кем-то сильный зуд вызывают. Вечный зуд вместо вечного зова. И теперь, в пику ностальгическим имитациям или параллельно с ними, с отретушированными фантиками от советских конфет, на руинах низвергнутого, осмеянного пантеона подбирается что-то от противного. Вражеские клубные кители сериала из детства. Ложные, ядовитые меандры, ломаные кресты, черепа… Конечно, не вполне официально, а так, на уровне внутренних, интимных игр. Глядь, и вот уже паны и свои собаки дерутся. Свои ли – еще вопрос, однако за почти одинаковые эмблемы ухватились. А задач много. Quod licet, non licet, вожделенную финикийскую дочь похитить, ревность вызвать у американского Устрашимова. Парией никто себя не считает. На этом фоне под шумок вечно какому-нибудь облому приехать охота. Курьером от той же дочери. Как тут не смутиться, не призадуматься? Разве не достаточный повод перебраться в третьи места, а эти пусть грязнут в своих разборках? Хотя суть, конечно, коренится глубже и выглядит гораздо сложнее, страшнее. Ведь всадники скачут вот уже больше ста лет. Встретились с волками в Мартынову ночь, подписали Компьенское перемирие, и толку. То ли еще будет, когда новый мир забрезжит. Северный король на горизонте. Странно, но факт: Берлин в этом смысле место ни к чему не обязывающее, однако дающее шанс к европейству приобщиться – мнимому, реальному, благородному, добродетельному, чисто внешнему. Или подзаработать. Или дополнительно гламурнуть. Ну и про молодежную неуспокоенность как забудешь, тягу к встряскам. Что до немцев, то даже для устроенных и привилегированных патриотов курфюршества, маркграфства, крайнего Запада бывшей Пруссии – бытовой активизм в принципе характерен: люди часто снимаются с насестов и уезжают туда, где интереснее. В Патагонию, в Северную Канаду. Безусловно, есть и свои приближенные к приближенным. У этих запредельные виллы, птицы во садочках специальные. Иное дело опять-таки молодежь. Юным особям важно, чтобы перспективная учеба и работа с бонусами.

– Да, путешествия немцы любят. – Геля была права, мне хотелось подчеркнуть это. – Как минимум три раза в год умудряются ездить в отпуск. А если вдруг не туризм, но добровольный домашний арест на повестке. Медведь под арестом, как вам? Кстати, что вы думаете о берлинском медведе? Символе города. Кто скрывается под ним? Ведь вариантов миллион. Выбирайте. Он тот, кого обманывает девочка Маша. Нет. Он милый черноморский медвежонок, который только предвзятому глазу может показаться подлым и хитрым, утробно ревущим. Нагло раскачивающимся на пальме и нарочно спящим на цистерне с водой. Или цыганско-балтийский лжечудодейственный, и на его поиски снаряжают зимнюю экспедицию в составе трех лихих пареньков. Чтобы выручили ленивую замерзающую деревню. А может быть, он (и это было бы логично) старинный западноевропейский Бернхард Петц? Зачем далеко ходить. По сути – несчастный, отсылаемый – в очередь с барсуком и котом за Рейнеке, лисом-мерзавцем, дядей барсука. Терпящий и от глупого короля, и от гнусного лиса… А про условное родство с медведем российским не думали? Параллели есть, но их мало. Разве что тотем древних гавелян…

– А мне панда пришла в голову, – неожиданно сказала Геля.

– Пандемическая, – нашелся я. – И то верно! И крутятся все эти мишки, похожие друг на друга, но разные, на хуучин-зальтаевской карусели, такой огромной часовой шестерне. Из календарных окошек выскакивают, как кукушки. Выглядывают, будто на фотках изб заброшенной полярной станции, которые русский немец Дмитрий Кох сделал. Знаете, на Колючине-острове, в Чукотском море. Там когда-то поэт Карл Сельвинский, искавший способ передать интонацию вздоха, покинул пароход «Челюскин». Сброшен не был, сошел сам. Читали Сельвинского? А Парщикова читали? Все меньше медведей в столице. Хотя подождите…

Не дав Геле ни опомниться, ни ответить – эх, только себе во вред вся эта викторина! – я усилил градус. Красноречие, достойное двойного Рябчикова, набирало обороты, мешало затормозить.

– Желаете стихи от Паустовского? – Со стороны мой вопрос мог сойти за насмешку или проверку на вшивость.

– А разве у Паустовского есть стихи?

– Geheimtipp[74]. Streng geheim[75]. Только для вас.

Рассвет абрикосов над водами Сиваша.

Редко снисходят к безвредному, под орехи

Разрисовать. Аристотелева душа

Сущее познает, первой из энтелехий.

Тамбур заплеванный падает под откос,

Что-нибудь наворкует ридовский «Дейли уоркер».

Яти богемствуют. Серенькою тоской

Кажутся стулья, сдувшиеся в каморке.

Если спросят, что видел, ответишь: свет

Моря и воздуха, солнца. И блеск витрин,

Ветреных, как корвет. Радости челове

Чествовать нечего. Только когда внутри.

– Так, минуточку, это еще не все. – Я порылся в смартфоне.

В лесу сырая осень, нюхал пни.

Порочный круг в заботливом году:

Кольцо столиц, крупицы размазни.

Но от Москвы я ничего не жду.

Мороз поет как десять тысяч пил.

Опять манит опасный теплый воздух.

Восходит солнце, старое от воска,

Который я с ланит твоих не пил.

– И вот, кажется, еще две строчки:

Любовь – ты вирус или наркомания?

Но нет любви, лишь легкое внимание.

По обалделому взгляду Гели я понял, что сюрприз удался.

– Знаете, есть у нас тут мастера дописывать неоконченные стихи классиков. А я охотно выдаю свое за чужое. Так когда-то делал Крейслер Фриц, скрипач и композитор. Сочиняю новые тексты к известным песням и протаскиваю их как оригинальные, малоизвестные версии. Не ради смеха или, допустим, розыгрыша. Делаю это, если сочувствую композитору и понимаю, что к музыке просятся другие слова. А подтекстовщик не услышал, иными критериями руководствовался. Такие мезальянсы музыку, конечно, не губят, но компрометируют. Звук должен проистекать из слова, слово – из звука. Знаете, Гелена, я часто думаю, что в начале было не слово, а именно звук. В самом звуке обычно уже заложен месседж. Вот вам пример. Была, скажем, песенка с английским текстом. Without that gal, I can’t be happy. Without that kiss, I just can’t miss feeling blue. Without that gal, I’m nearly crazy, I’m in a fog, in a fog the whole night through![76]Можно легко перевести. В таком ключе, допустим: «Мне без нее не быть счастливым и лишь грустить без огня этих губ. Я без нее на грани срыва, ночь напролет только мгла, мгла вокруг». Рифма «губ – вокруг», конечно, хреновастенькая, приблизительная, а фраза «на грани срыва» пародийной получается. Мотивчик там, кстати, разухабистый, веселый. Для русского шансона подходит. Для джаза. Но у нас заокеанскую песенку не переводили, а пели как романс на абсолютно новый текст. Про злодея, тупо забросавшего девушку письмами, которые она в итоге гордо сожгла. Своей рукой и не в состоянии аффекта. Смешно? Смешно. Еще и Александра Сергеича присобачили вместе с Полтавой. Только вместо «Горит восток зарею новой» появился камин, пылающий вопреки всем правилам противопожарной безопасности. Что до Паустовского, с ним иначе. Я самолично откопал эти строчки доктора Пауста. Они из его дневниковых записей в основном. Находке поразился. Сообразил, что вижу уже почти готовые стихи! Понимаете? Слова нужно было только соединить вместе, рядом поставить. Ну, может быть, чуть-чуть продлить, додумать. Nachempfinden[77], как говорят немцы. Немножко Arbeit am präexistenten Material[78]. Сейчас ведь благодаря новым технологиям даже чей-то портрет, фотография заговорить может. Дигитализация. Отчего бы не проделать то же самое с фразами, брошенными на полях?

Мы стали беседовать о литературе. Теперь слушал я. Ее рассказ вызвал к жизни разные мотивы и образы. Незаметно опять вернулись к теме политики и болячек. Черты лица Гелены Ден, чуть печальные, смутно напоминавшие что-то из давнего прошлого, цепкие зрачки на фоне полупустой улицы, подстегивали мою речистость:

– Что бы ни говорилось о лабораторном происхождении вируса, социальная хвороба куда острее. Без микроскопа видна и точно искусственная. Вообще Берлин похож на тефтелю. А у тефтель сомнительное устройство.

– Это как?

– В них может быть смолот любой исходник. Наши самоуверенные и безбашенные нарциссы, назло властям, зовут народ в гости – если мероприятий нет, вот вам приватные чаепития, конспиративные секретные журки.

– Журки??

– Так в Сербии вечеринки называют, от слова «журфикс». А по-латышски «журка» – крыса. Короче говоря, не отдают себе отчета ни в чем, сознание не подготовлено. Лишь бы покрасоваться, лишь бы веселье. Они еще и герои! Государство, дескать, ограничивает свободы. Может быть. Аплодисменты завхозам диаспоры, завчухам, подарок в студию! Вращайте барабан. И глубоко по барабану, окажутся ли сами носителями, других опасности подвергая, им пофиг, что себя пиарить совсем не время. Кстати, украдено оно у нас или мы его нашли?

– Не знаю, не поняла еще.

– Рассказать про свое ощущение?

– Валяйте. – Геля посмотрела на меня с любопытством.

– Стыдно признаться.

– Ладно, не томите.

– Штука вот в чем. Я радуюсь, что не пропущу прекрасных моментов. Ни один концерт, ни одну пати. Никаких внешних соблазнов, приманок, раздражителей. Ведь как оно происходило обычно, под каким слоганом-девизом-хештегом? Успевай, торопись. Или уйди в отказ, забей на все, типа сойти хочу. А сейчас никто не смеет тебя упрекнуть, что ты где-то не появился, забыл про деда, который лайн. Фантастика! О такой тишине, когда, сидя дома, никуда не опоздаешь и не прошляпишь ничего важного, можно было только мечтать.

Ляпнув о счастливой возможности ничего не пропустить, я поневоле вспомнил давние письма Ребекки, своей, похоже, уже праподруги, и собственные тогдашние объяснения – почему не сумел зайти. Вспомнил, как нервы откликались на любые звуки – соседские, уличные, если обладателю этих нервов случалось в будни остаться дома. Ведь караулящий и беспокойный элемент мирового механизма на запчасти не разобрали: хоть сутками сетуй, кутерьма за порогом не остановится. Максимум, что произойдет, – сам выпадешь из процесса. Меньше всего я думал о новом рогатом вирусе, похожем на мину плавучую. У которого будто странная прическа под лупой – то ли ультракороткие афрокосички, нанодреды дыбом, то ли вообще радары-присоски пришельца или красные бигуди. Эпидемиологи всего мира могли бы тоже поинтересоваться иными вещами, например изучить природу света. В женских глазах. Этот – сильнее неонок, ярче самого широкого отблеска пламени. Прохиндеи, по ошибке или злонамеренно оказавшиеся в числе свидетелей, не страшны ему. Не повлияют они и на календарные изменения. Пусть даже эти деятели – псы, трижды Макнамары Мелроузы – в сговоре с вирусом или с переходящим за флажки государством и, прежде чем делать контрольные замеры луны с балкона, ножи точат, а потом бунюэлевски на лучащиеся зрачки покушаются.

Сделав очередной глоток кофе, собеседница, которая мне начинала нравиться все больше, рассказала самое интересное. В провинциальном российском городке она короткое время подвизалась на радио. Сначала была волонтером, потом взяли в штат. Пока работала – мучилась вопросами философскими и риторическими. О чем можно еще вещать, когда мир предельно насыщен турбоинформацией, летящей на крыльях разных способов? Скоростных, гиперзвуковых, ночных и дневных, круглосуточных – прежде всего путем соцсетей и видеохостинга. Когда все унифицировано – от фастфуда до автобана? Для чего нужна маленькая радиостанция в эпоху блогеров? Да еще и некоммерческая. В мире, в котором интернет оказывается основным средством общения.

– Народ самодостаточен и вполне себе nonchalant, – выдохнула Гелена, – d’une manière générale[79]. Сам вещает. Вдохновляясь перезагрузками и периодическим стиранием коллективной памяти. При этом никто никого всерьез не ищет и ни в ком не нуждается. Вы заметили, что дикторы на государственном радио теперь зачитывают новости особенно тихо, почти шепчут? Работают для себя.

Последнее наблюдение показалось мне чересчур оригинальным. И даже слегка фраппировало. Дикторы наверняка занялись надомничеством, в эфир выходят из платяных шкафов, походную технику поместив в собственные шифоньеры. Deutschlandfunk ввел полуквартирный-полукарантинный режим, объединившись с Radio Kultur. Но и это принесло плоды: бесконечная болтовня у микрофона стала наконец-то перемежаться музыкой.

Тогда я спросил Гелю, знает ли она уже о нашей феноменальной газетенке «Берлинский Китеж». Соврал, что рубрику литературную затеваем, предложив совместно писать роман с продолжением. От имени какого-нибудь Сидорова. Не Пруткова или Сазонова, который почти забыт. Про поиски идеального города, его собирательный образ. Или хотя бы про то, как жилось в Бровске в нулевых. И в девяностых. Или о том, как будет дальше – по новому календарю. После всех противостояний, провокаций, перезагрузок, списков и оперативных вмешательств. Привел пример: в старинном роду Лопухиных была одна художница, которая после революции, бежав в Париж, по памяти сделала зарисовки усадьбы своего мужа, точнее – деверя. А мы все-таки журналисты. И можем не только про родственников. Тем паче что новый календарь явно ускорил процессы превращения вещей и событий в их полную ретроспекцию. Ведь многое сворачивается на глазах. Тают незыблемости международного права, похоже сильно переоцененного. Плешивые – по Борхесу – снова борются за расческу. Чрезвычайные санитарные дни в школах и автоконцернах, в музеях и на парламентских сессиях, закрываются бары, банковские филиалы и госрубежи. По иронии судьбы в Русском доме напоследок давали Булгакова, Немецкий театр откланялся «Декамероном». Не разорится ли от простоя таблоид? Раздолье для затворников и интровертов. Канцлер впервые выступила с посланием к народу за пределами Рождества. Сказала, что ничего подобного со времен Второй мировой не случалось. Что лежит город Берлин меж долин. По драматургу Славкину – между солнечными: поляночкой и серенадой. На опушке гевельской. В часовом поясе Хуучина Зальтая. А бояться надо большой высоты и большой воды. И заняться чем-нибудь неспешным, домашним, по-хорошему осмысленным очень стоит, ибо всегда полезно. И да хранит Господь, как гласит картуш, надпись над парадным входом, цитируя 120-й псалом, 8-й стих, «вхождение и выхождение твое, где бы ни был – в доме или вне дома».

Часть вторая

Пеленг Новодубровска

Ямская гоньба

Даже собственный вокзал был. Правда, от вокзала… до ближайшей железной дороги, почитай, 100 верст.

Андрей Морозов

ВАРАНЫ И РЕСТОРАНЫ

Все наши знакомства случайны. Неужели знакомство по брачному объявлению менее произвольно, чем какая-нибудь встреча на чужой вечеринке? Однажды произошло знакомство варана с Биксиным. Варана нашли в одной из строительных канав города… Не какого-нибудь варана, а африканского. Как он там очутился, никто не знал. За время сидения на дне канавы варан сильно прибавил в весе и – будучи мясоедом – стал представлять серьезную опасность для окружающих. Во избежание недоразумений варана доставили в виварий и заперли в клетку. Здесь его и увидел Биксин, прогуливаясь. Варану было грустно. Его одиночество скрашивали черепахи, возлежавшие в клетке на манер булыжников, и странные пауки. Биксин рассматривал варана сквозь стеклянную стену, а тот, созерцая то ли Биксина вообще, то ли изменение пейзажа, неожиданно… прослезился. (Визави вспомнил о крокодилах, впервые видя слезу животного.) Потом рептилия заползла на панцири невозмутимых черепах, облюбовавших угол клетки, и в таком виде уснула.

А Биксин? По должности – редактор при программном директоре местного радио, он уподобился варану: тоже загрустил, жалея этого карликового ящера, жалея себя и вспоминая какой-то дом, в котором роились чувства и мысли.

Вечерело. Пасмурные и сумеречные улицы вокруг вивария казались совершенно заброшенными, неумолимо пустели, будто горожане потеряли к ним всяческий интерес. Впрочем, с некоторых пор горожане после шести часов вечера переставали интересоваться улицами. На утро Биксин запланировал несколько деловых встреч. Одна из них предполагала общение с управляющим местной пивоварней. Управляющий искал информационных спонсоров и был согласен на ответные услуги – разместить логотип биксинской радиопередачи на своих этикетках. Биксин же отчетливо понимал, что и ему, Биксину, точнее радио, которым он занимался, лишняя реклама не помешает.

Встреча закончилась вничью – каждый, как водится, остался с собственным флагом. Что-то управляющего не устроило, что-то вероломное улавливал он в интонациях собеседника. Биксин же подозревал визави в лукавстве, как если бы тот пытался, что твой алхимик, замутить пиво на воде. В одном оказался прав управляющий. И даже по-своему великодушен. Идите-ка вы в «Бурлеск», сказал он, и это звучало примерно так же, как идите вы на фиг, в баню, к ядреной ядерной бабушке. Ресторан «Бурлеск», располагавший собственным производством, налаживал оптовую торговлю, и пиво от «Бурлеска» вот-вот должно было появиться в продаже. В бутылках! Но, видимо, за тридцать минут беседы Биксин настолько утомил и достал, что управляющий мысленно послал его к лешему. А лешим был конкурент. К тому же почти весь город знал об амбициях ресторана, и поход туда Биксина с кейсом казался делом почти неизбежным.

Нет, на должность рекламного агента Валериан Биксин не тянул. Для этой роли он был слишком резок, угловат, нетерпелив и даже заносчив. Зато с обязанностями звукорежиссера справлялся отменно. Тут он ас, профессор микшера, радиопульта, умеет колдовать над кнопочками и регуляторами как никто, запросто размотает самый длинный и запутанный шнур, а наблюдать за стрелкой, фиксирующей уровень звука, доставляет ему явное удовольствие. Хозяину «Бурлеска» известны способности Валериана. Еще на открытии случилось играть заезжим, притащившим с собой усилители, колонки и прочую аппаратуру – всё, кроме приболевшего оператора. Когда недолгие поиски завершились, Биксин смог продемонстрировать класс. «Искусство должно быть заметным, – рассуждал Валериан, – на привычное не обращают внимания». Поэтому все дальнейшие просьбы, поступавшие из «Бурлеска» (а сводились они к оплачиваемым предложениям микшировать звук), Биксин упрямо отклонял.

Чем примечателен «Бурлеск»? Витриной, сделанной из пуленепробиваемого стекла. В витрине какой-то диковинный сервиз, «мраморно-перламутровый». Говорят, творение мастеров венгерского фарфора «Жолнаи». Но не столько сервизом, сколько самой витриной хозяин гордится особо. Когда Биксин спускается в подвальчик, чтобы воспользоваться служебным входом, хозяин – напористый и рыхлый субъект в бестолковом наряде – обычно встречает его одним и тем же вопросом: «Ну, как спалось?» Биксин медленно и близоруко осматривает атриум, будто первый раз здесь, присаживается к столу.

– Лучше всех, – цедит Валериан осклабясь, не торопясь. – Чего и вам желаю.

Их лепили в одной пекарне – Валериана и шинкаря-корчмаря. В качестве затравки разговора у Биксина всегда наготове свой вопрос: «Слушал последнюю?» Трафаретные повадки собеседников позволяют базару, то бишь дискурсу, развиваться автоматически. А данную беседу в «Бурлеске» восстановить еще проще: Биксин болтовню зачем-то на диктофон записал. Однако тут вопрос возникает уже у меня: для чего Биксин откровенничает с ресторатором? Действительно родство душ? Или все ему семечки? Посидел на лавочке, застал солнышко, пожевал семечки, выплюнул. Хотя что выплевываем? Не семечки – шелуху от семечек, похожую на остриженную траурную кайму ногтей.

– Так как передача? Опять зевоту вызвала? Или полный хаос?

– Це четыре аш десять ноль. – Хозяин, по сути, выпендривается.

– Це цикаво. Дуже сложно. Аж жуть. Не знаю такого эндшпиля. Четыре сбоку?

В тех случаях, когда Валериан имитирует мову, я его подначиваю: «А не Биксинюк ли твоя настоящая фамилия?» Корчмарь этого не делает, он поясняет солидно:

– Эфир. Стандартная формула. Эфир на то и эфир, чтобы усыплять. Хаосом я бы не назвал. Скорее – движение броуново. Тебе налить?

– Налей, – слышен глубокий вздох Биксина, который через пару секунд уже что-то там отхлебывает, приговаривая: «Начальница злится, говорит, бездельники, плачу вам почем зря, штаны и юбки просиживаете, играете на компьютере в игры, музыку сочиняете в рабочее время».

– Ясен пень, ничего не делаете.

– Ясен пан. Холера ясна. Пан Беспальчик. – Биксин настроен на долгий словесный обмен. – Вызывают на ковер для объяснений, при этом любые доводы отметаются сразу гениальной преамбулой: «Вы человек творческий, можете мне рассказать убедительнейшую мутотень. Между тем есть вещи, которые вас явно больше интересуют, чем наша редакция». Вот попробуй расскажи, докажи и вывернись на этом фоне. Да и в чем каяться? Мотаюсь по городу, чтобы заработать на йогурт и кипяток. Если бы мне здесь вдвое больше платили, я бы не рыпался и все свое время, так сказать, посвящал. Не покладая.

– Придраться можно всегда, был бы интерес, – бормочет ресторатор. – Особенно у начальства. Ведь, мальчик, я не Беспальчик, сам давно уже не бармен, знаю, о чем говорю.

– Особенно если чувиха вся соткана из претензий и противоречий. И требования завышенные, и выдержки ноль, и с логикой не в ладах.

– Выдержка только у бухла бывает. А ты будто ей шьешь статью «Профнепригодность». В чем претензии, Биксин?

Могу себе представить зверскую улыбку Валериана, потом задумчивый взгляд и копошение в шевелюре.

– Делаем передачи без руля и ветрил, без сценария, который нужен лишь для того, чтобы его на утверждение представлять. Раньше как-то обходились.

– Без разблюдовок в нашем деле нельзя, – умиляется владелец «Бурлеска».

– Это в вашем деле, гастрономическом. – Голос Биксина звучит нервно, – А у нас свои пасьянсы. Причем сплошная классика: вы прикидываетесь, что припадаете ухом к транзистору, а мы воображаем, что полноценно вещаем.

– Погоди клеветать на себя же.

– Но я не клевещу! Я тоскую. Мы ведь выкладываемся под самый край. И слушателей за полных идиотов не держим. Хотя уверен, ни одна душа не почувствует и не оценит, если что-нибудь изменится. Никто ведь не поймет. Всем все пофиг. Просто шефине охота выспаться на подчиненных.

– Ну, если женщина просит, надо соблюсти. Повторяю, есть такое хорошее слово – разблюдник…

– Блю, блю, i’m in blue, скажи просто «меню». Видимо, я должен его или сочинять сам, или заставить это делать других. Или кричать, как субретка, когда ее выталкивают на сцену: я не накрашенная, у меня нет костюма!

– Табуретка? – походя уточняет ресторатор и шебуршит, если это он шебуршит, а не Биксин. Которому в самый раз Агентство по продаже трепа придумать – вместо радиопомех. Охота со всякими чудаками перетирать инсайдерские подробности. Вот сошелся бы с корчмарем, создали бы зарегистрированное партнерство, они друг другу подходят антропологически.

Через минуту Валериан балаболит дальше:

– У кого разблюдовка, а у нас субретка. Должность такая на театре. Это же я «подай-принеси», а она – несостоявшаяся драматургиня. Хивря. Раньше в театре завхозом работала. Self-made woman. При этом человек со связями. Ноль обаяния, минус культуры. С интеллектом, правда, все окей, что, кстати, поначалу в глаза не бросается. Фемина феноменальная!

– Понятно. Живой эфир начальству надоел. Не допускаешь, что он надоел еще кому-то в городе? Плывете по волнам импровизаций.

Биксин опять молчит, потом торжественно-заторможенно излагает:

– Радиоспектакли зачем-то понадобились, мыльные оперы, потеха всякая занимательная, как бы лирические рубрики типа «Знакомства на тихой волне», при этом лирику не разводить, прозу вместо стихов подавай. Что до наших экспромтов, ты прав, она называет их пустопорожним фуфлом в эфире, которое должны вытеснить новости и фидбэки, желательно с дальних мест. Вот тут как раз и парадокс! Есть у меня одно подозрение. Мадам никак не сообразит, что ей нужно в действительности.

– В таком случае придется прибегнуть к помощи трех богатырей. Из ларца.

– Ну конечно, Сидоров, Шустров и Барсук! – Псевдосерьезная интонация Валериана хорошо передает едкое нутро господина Биксина. Чуть погодя он щелкает языком: «Барсук – тот еще богатырь. Но для него, Шустрова, и красотки Осеневой нашлись задания исполинские».

– Нет, – ойкает шинкарь с легким хохотком и, похоже, хлопает себя по фартуку, – ты серьезно?

– Вполне. А чего это ты так радуешься?

– Я не радуюсь. Наоборот, не вижу ничего удивительного. Но имею в виду совсем другое трио: тройку традиционных вопросов. Первый знако́м и ежу: что делать? Твой ответ?

– Впрячь эдемские кущи и реальную жизнь в одну телегу!

– Правильно ухватил. Кто виноват?

– Шустров, Арсухин и Осенева. – Теперь Биксин позволил себе дешевую усмешечку.

– Возможно. На матрицу ложится. Три вопроса – три стрелочника. Камо грядеши?

– Что? – Биксин замешкался или не расслышал. – Ах да. Незнамо куда, классическое спецзадание.

– Ну, это обычное, начальственное – отправить на полевые работы.

– Все зависит от поля.

– Как ты хитро выражаешься, – провоцирует ресторатор.

Удобнейший момент, чтобы увильнуть, закруглиться, обратить всю беседу в шутку. Любой смог бы, кроме Биксина, его треп движется по непростительной траектории.

– Командировки – вещь естественная, – ворчит он. – Но только когда крокодил ловится. То есть сигнал. А так… Бисер для галочки, то есть для Хиври, и сизифов труд. Искать темы, собирать дорожные впечатления, писать опять же сценарии, налаживать обратную связь – вдруг слушатели что-то подкинут, интерактивно. Пусть, дескать, тоже предлагают сюжеты и инновационные формы эфира. Объявили конкурс. Плюс этот пошлый слух о раскопках: археологи где-то в полусотне километров нашли не то курган, не то городище и теперь пытаются пристегнуть это добро к нашему Бровску. А заодно выдать чуть ли не за колыбель северной цивилизации.

– Смешно, – хмыкает владелец корчмы.

– Мне – нет. По-моему, намек прозрачный. Если что-нибудь приличное или просто подходящее пришлет какой-то голем, мы вас сразу же уволим.

– Думаешь, пришлет?

– Боюсь, что когда есть повод, тогда и голем найдется. Его в конце концов выдумают. Я уже про отдел улиты молчу.

– Чей отдел? – переспрашивает шинкарь.

– Писем. Всегда так обзываю, потому что всегда медлим с ответами. Хотя за письма у нас отвечает, смею заметить, Шустров. Короче, трио запропастилось. Как ветром сдуло. И только я да Сидоров на месте. Я, да ты, да мы с тобой, ядом кажется прибой.

– Ну вы всегда на месте.

– В отличие от твоего кенара, он, кстати, где? – Биксин как будто выруливает на второстепенную тему.

– Сдал в зоопарк.

– А еще живность есть? – Валериан произносит эти слова так, что его можно заподозрить в желании завести домашнего питомца.

– Кто тебя интересует?

– Меня интересует варан.

– Баран?

– Да не баран, а варан, я тут одного нашел в виварии. Не искал, но наткнулся. Замечательная зверушка. Варан-меланхолик, варан, которому некуда ползти, не с кем дружить, разве что с сокамерницами-черепахами, торчащими в той же клетке. Вот о варане и напишу, и передачу сделаю.

Биксин явно осоловел, и его жалобный голос вызывает сочувствие ресторатора.

– Погоди, на хрена попу варан, – комментирует тот, – ты что, «Песков и Дроздов в мире животных»? Делать тебе нечего. Шефиня, начальница. Плюнь и забудь. Все проблемы рано или поздно рассасываются, рассосется и эта.

– Давно ли ты у нас царь Соломон?

– Станешь мудрецом, когда клиент вино заказывает, – комментирует корчмарь.

– То есть? Призываешь всех целиком перейти на пиво?

– Потребитель сначала называет марку вина, потом интересуется, из каких погребов.

– Из подвалов Лубянки. – Биксин икает.

– Ха, ха. – Заскучавший ресторатор склонен вернуть беседу в первоначальное русло. – Ты не договорил про сценарии.

– А что говорить? Шустров прислал какую-то эклогу, сам до сих пор не объявился, Осенева, она же Пруденс, похоже, пустилась на поиски.

– Шустрова ищет?

– Его, родимого. А между прочим, познакомился я с нею здесь, у тебя.

Нет, все-таки Биксин – дурак, зачем он шинкарю, чужому человеку, все это разжевывает, втолковывает? Нашел дружка. Шалманщик, конечно, тоже умелец налить и разговорить, встрять и разнюхать, с невероятной любезностью подсовывает как в менажнице: «Ну и, томишься?»

– Еще бы, – мычит Биксин.

– Настёну, по-моему, все у вас обожают. И ты, и Арсухин, или как вы его там зовете… – Собеседник на зависть хорошо информирован.

– Портрет Настёны повесь на стену. – Биксин уже почти поет. – Зовем Барсуком, Развалиным. Насчет этого товарища не уверен. Мне кажется, что он просто ищет самое редкое в нашем мире явление.

– Какое?

– SFIGU.

Шинкарь молчит, вероятно, только важно поднимает брови. Пауза длится секунд двадцать.

– ?

– …

– Слушай, перестань демонстрировать познания, полиглот. Эклогу, фигу, негу…

– Не фигу, а SFIGU – schoene Frau in gepflegter Umgebung. – Биксин произносит мою любимую немецкую фразу с особенной четкостью. Владелец кабака ухмыляется:

– Я же просил по-русски, плиз.

– Вот и говорю: редкое явление. Прекрасную даму в изысканном интерьере.

– Тебе бы трактаты писать.

– За трактатами к Сидорову. Он не только Барсука оформит и упакует. А у меня другой жанр. Знаешь, что сочиняю? Рекомендации по использованию нового смеха в деле открытия здоровых рюмочных…

Думаю, что здесь потребуется маленькое пояснение: Сидоров – это я. Мои испытанные коллеги Юрий Шустров, Анастасия Осенева (агентурный псевдоним Пруденс) и Бенедикт Арсухин действительно погрязли в командировках. В разъездах фактически костяк редакции. А пока под шумок набирают новеньких. Вот и Биксин пошел прямиком из ресторана на вокзал – справиться насчет билетов: предстояла очередная поездка.

КАРТОННЫЕ ГИЛЬЗЫ НОНИУСА

Что-то в них есть, в этих вокзалах родины, ранним утром, когда по перрону бегает бродячая болонка и одинокая молодая особа с пакетиком в руках спускается к рельсам от построек семидесятых годов, приближается к тебе, вылезшему из тамбура покурить, окликает проводницу с вопросом, нельзя ли ей доехать до Лукояшино, добавив, что сама из транспортной милиции.

Может быть, это она звонила в студию еще вчера.

– Как вас зовут, – смело и весело спрашивает Биксин в эфире, – чем вы занимаетесь-с, – тут Валериан просто заходится в своей деланой радости, – учитесь, работаете?

– Да практически ничем я не занимаюсь, – обламывает красотка Биксина, и ему ничего не остается, как запустить очередную рекламу.

Девушка с пластиковым пакетом была в штатском… Ранним утром на вокзале еще мало униформированных. Вы не замечали, друзья, что исключительной популярностью у большинства мужчин пользуется черный цвет, куртки, штаны и головные уборы одного и того же покроя, будто бы купленные в каком-то единственном в своем роде ларьке, торгующем верхней одеждой? Такая манера одеваться еще больше оттеняет боевую окраску и яркое оперение женщин и делает мужиков неуязвимыми для сыскных органов – людьми без примет, одинаковыми на опознании. И если вас в утренних сумерках на вокзале встречает вор, ваши шансы отличить его от других прохожих, тем паче узнать при новой встрече равны нулю.

Но имеет ли смысл подозревать друг в друге воров? Мы так и не научились понимать родную речь, помогать своим и чужим, отдыхать и работать… Человек, просящий у тебя пару грошей, вызывает страх, и ты что-то растерянно бурчишь, бежишь прочь или шаришь по карманам, если видишь его анфас. И все-таки бежишь, в ужасе позабыв, что портфель при тебе, а в портфеле том кошелек или портмоне, а в портмоне – заветные двадцать копеек. Может быть, ему требовалось позвонить, твоему встречному? А он уже истратил всю мелочь и искал исправную телефонную будку, чтобы сказать кому-то самое главное. И абсолютно неважно, сохранились ли где-нибудь уличные таксофоны.

Для Биксина самое главное – верхние полки. Архивные, вагонные… Валериан даже старые редакционные материалы, которые забыли перевести с бобин в цифру, на верхние полки отправил. Он и с коллегами всегда чуть-чуть на другом этаже, что уж говорить про поезд: путешествующий здесь никому не мешает – не препятствует тому, чтобы гость или вор, случайно заглянувший в ваше купе, смог присесть или свободно вытащить багаж, да и разборки внизу вас не касаются.

Однако Биксин напрасно ходил на вокзал: здание обросло забором, намечался снос. Вот мне проще. Пусть Бикс (который не трубач Бейдербек) пользуется поездами, лично я лифтом. (Из студии – вниз, покурить. И снова в студию.) Реже – трамваями, еще реже – такси. Не в целях экономии, просто с поездами (прибегнем к выражению киногероя) я и так сроднился. И дожидаться не буду, когда начальство вознамерится меня куда-либо отправить, просто сам уйду из этой богадельни. Свет в лифте, кстати, не горит, и сам лифт на нужном этаже больше не останавливается. Зато в редакционные двери то и дело звонят посторонние, спрашиваешь – кто, отвечают – электросеть. А в городской управе судачат о том, не отменить ли, случайно, трамваи, ибо маршрутки резвее и результативнее. Отменяйте, голубчики, велик соблазн. Да и на что мне ваши маршрутки, если меня таксисты уже в лицо узнают. Не потому, что я Чебурашка или работаю на радио. (Сам дорос до бороды, но народу не известен, автор писем, автор песен, разной прочей ерунды – присказка Шустрова в стиле детской считалки.) Фирма новая, частная, всего две машины, и я один из их первых, немногих, но благодарных клиентов. Берут недорого: до лакокрасочного завода – двести три купюры, до хлебозавода – двести четыре. Один из водителей – молчаливый, мрачный, постоянно везет какой-то хлам, радио не включает. В салоне у него всегда кассета звучит, или «Владимирский централ», или «Чистые пруды». Другой – не включает тоже. Балагурит, смеется, дескать, заказывайте почаще, назло соседям, а мы вас со временем будем бесплатно возить. Этот не прочь потрепаться за жизнь, побазарить о том, кто лезет на майдан из канализационного люка, не забашляв за отсидку. Рассказывает про фейки и порожняк – так вызывают такси разные остроумцы. О том, как однажды слегка одетую дамочку пришлось целый день по городу катать – от тошниловки к забегаловке и обратно. На весенних калле оглядывается с укоризной – сплошной спермотоксикоз. И задает риторические вопросы: «Если временами требуется молоко, надо ли покупать корову?»

Ближе к ночи оба таксиста обычно «дежурят» как раз возле нашего радиодома, в котором, кроме редакции, с недавних пор разместилась гостиница. Студийных помещений стало меньше, зато отелю удалось спихнуть-препоручить львиную долю аренды. И не знают шофера-водители – ни тот ни другой, – что около нуля часов по причинам сугубо техническим в эфире возникает пауза – секунд десять, но даже такая пауза кажется неизбывно долгой. Какой-нибудь слушатель, бесконечно одинокий, хроник, страдающий ипохондрией и бессонницей, испуганно думает, что радио – единственный собеседник – покидает его и сам он, вахтенный ли сторож, смотритель острова или теплового узла, домосед в четырех стенах, остается один на один с ночью.

А что особенного? Часы готовы к старту, стрелки демонстрируют туалет. Единственно верным направлением. Или Хеллоуин. У парадного подъезда лежит большая тыква, Шустров ищет Пруденс на черной лестнице. Но находит только каблук. Стоптанный и отвалившийся (прости, Настя). К Биксину в это время не дозвониться. Этот, как всегда, полез в интернет и, пока изображение загрузилось, успел забыть, что ему самому понадобилось в мировой паутине. Эх, Бикс, муха ты, дрозофила. Ты же поисковую машину о чем-то спросить хотел. Или я ошибаюсь? Разузнать о том, сколько раз в сутки нужно выгуливать варана. Пять раз или десять. Главное, что его надо выгуливать. Только ты собрался соснуть, а тебе с вараном на прогулку. К тебе гости, а ты, понимаешь, с вараном на выпасе, под гнилыми ампирными балконами, которые с тридцатых годов никто не ремонтировал, вот-вот обвалятся, в подъезде, где ажурная лестница посередине, а двери по периметру, как в тюрьме. Как там было в старинном фильме? Все ждут одного важного человека, а что делает уважаемый? Кормит уток на озере.

Спустя вечность в приемнике снова слышится голос, раздаются знакомые позывные, и слушатель понимает, что он не брошен на произвол судьбы и ночь, которая ему предстоит, будет светла. Он, ни о чем не ведающий ведомый, рад голосу неведомого ведущего по эфиру, пускай убаюкивает или отвечает на вопросы из писем. И это будет вопрос о колоколе в двести пудов, и чье-то хмельное желание побольше узнать о зимовниках, о строительном лесе, о кирпиче-железняке и досках-шилевках, о картонных гильзах для намотки ниток, о воске и меде в притчах проезжего француза, о корове, вышедшей из Сантьяго-де-Компостела, однако преодолевшей километры пути, миллионы коломенских верст, чтобы добраться до берегов гиперборейских.

Вы в недоумении? Но о чем-то говорить надо. А какие у нас в провинции новости, кроме слухов. Слухи витают вокруг пяти зданий и десяти лет работы одного и того же архитектора. В этом чудном перечне и вокзал, и почтамт, и радиодом (часть из него, как я уже сказал, отдана под отель, поскольку объект вернули бывшим владельцам – наследникам легендарного Егора Бидно), а еще ратуша и театр, построенные в другом стиле. Если им верить (слухам, не зданиям), всю компанию определили на снос. Чем бедолага-архитектор не угодил современности, не знаю. Может быть, своей редкой фамилией? Действительно, что за фамилия такая – Нониус? Согласен, не Гроппиус. Но хорошо, что не вирус. Так или иначе, нашлись инвесторы-подстрекатели. Соискатели. Загадочные победители таинственных тендеров. А также родственники Бидно, с далекоидущими планами. В мэрии внятного ответа не дают, разводят руками, пожимают плечами. Говорят: ни вам, ни нам ничего не грозит, только капитальный ремонт. В конце концов, за вокзал отвечают сами железнодорожники, за почтамт – почтальоны, за театр – актеры. Или те, кто хочет разъезжать, дедовским способом переписываться, тратить деньги и досуг на устаревшие зрелища. Пусть докажут свою востребованность и находчивость.

Иногда мне кажется, что слухи вибрируют и вокруг запропастившихся репортеров нашего радио. Но это скорее плод моего воображения, нежели происходит на самом деле. Румяные завсегдатаи «Бурлеска», охочие до сорокаградусной, смачно пережевывают, суммируя основное: вот-вот отправят на переплавку или просто запрут в парке трамваи – суть в нерентабельности, на свалку или на продажу пойдут маршрутки – из-за износа и усталости материала, поезда будут следовать мимо, не останавливаясь. Кое-какие заводы уже остановились. Возвращаемся в слободские времена. Город переименуют и сделают снова поселком городского типа. В «механизированных» подъездах окончательно застрянет лифт, обычные радиопередачи на УКВ исчезнут, гостиница не нужна – гостей кот наплакал. Кто захочет – тормознется в частном секторе… Нет спроса. Отток населения. Убыточность. Неликвиды. А тем, кто не пользуется новомодными приборами и переговорными устройствами, включая пейджеры, домофоны, селекторную связь и прочие уоки-токи, будут предоставлены услуги элитной конной почты имени того же самого Егора Бидно, местного первопроходца. Впрочем, доступ в соцсети власти города уже ограничили. И правильно – свалкой мусора является почти всякая соцсеть.

Любезный слушатель, обладаешь ли ты счастливым билетом в виде пикейного жилета? Нет? Прекрасно! Тогда есть у меня для тебя один слоган. Do nothing till you hear from me. Ничего не предпринимай, пока не придут известия от меня. Пока не услышишь меня и обо мне. На наших старых ультракоротких. Не сочти за фанаберию и мнящийся нимб, это я так, для верности (во всех смыслах), на случай эфирных пауз, ремонтов, штурмов, штурмовщин и прочих командировок. Цифровой вариант вещания мы не практикуем. DAB. Который не drive. В противном и крайнем (см. план Б), постигай премудрости ямской гоньбы. Дожидайся дыма костров и пения труб. Во вторник вечером сумрачные мужики в зеленых армяках с суконными орлами или в темно-синих бриджах, тулупах с красными лампасами и желтыми пуговицами отправляются в дальний путь. Через бывшие балтийские княжества и прочие тевтонско-орденские места, через придирчивые и придуманные кем-то тридевятые государства. Я уже вижу, как эти мужики садятся в брички, брички идут на обгон – таким образом, чтобы тот, кого обогнали, считал себя съеденным. В придорожных харчевнях и съеденные, и съевшие обсуждают вкус медовухи, потом все продолжается – на скорости минуются дома пчеловодов, стекольщиков и горшечников, мастеров колокольных дел, повозки торговцев пряностями, холстом, золотой краской и синей краской, которая намного дороже. Мимо старых банек и сырых заимок, именуемых здесь хуторами, мимо «Старого мельника» на Варварке и гречневой каши, и стекла зеленого, не бутылочного, но благодаря сочной листве, оберегающей фонарь от мух. Помимо (ты это чувствуешь) превращения паров из жидкостей в твердое тело, однородных неорганических веществ, чьих-то снимков «на фоне собственной фазенды наполеоновских времен», жерухи и прочих съедобных водорослей, существует еще что-то. После вороньей корчмы, после самого модного места на улице миссис Сэвидж и орденоносного цеха по копчению миног и изготовлению дорожных сумок где-то в районе Дарницы или Царникавы… Czarnków… Czarnikau… Быгдощ, Бромберг, настоящая фамилия Тамары Марковны Марковой, эффект «Чародеев»… Здесь все знакомо – высокие деревья, верстовые столбы, миражи ЛЭП, березовая роща и лужайки весенние под ветром почти за городом, садоводство и ТЭЦ, здесь с удивлением вспоминаешь украинский борщ в Карлсхорсте, прежнюю – девяностых годов – жестокую немецкую необходимость затыкать уши, когда при подъезде к станции на скорости тормозили региональные поезда, или сохранившуюся до сих пор – ведь каждые полчаса где-нибудь включаются сирены служебных машин, скрученные – почти по Смирнову-Сокольскому – с тщательных «Аквитаний».

Поднимись на придорожную гору, и ты увидишь их, этих ямщиков, брички, мугурых коней, все они видны на горизонте и достигнут тебя уже в четверг, без дураков, на полном серьезе, вне зависимости от объявленного количества осадков в урочный день. Ведь синоптики врут и опаздывают, а осадки подстроены людьми из прогноза погоды.

Однако ямщики не опоздают, ибо сие омерзительное явление с ними не случается никогда, ни при каких обстоятельствах. Нужно только дождаться их, не потому, что они молоды и имеют селедку или стары и рыбу с озера Баскунчак им есть уже трудно и вредно, но они запрягли лучших коней, брички надраены, оси смазаны лучшим жиром. Или не жиром. Камедью. В случае мора – новость прокричат с той стороны костра, и сменщики перепишут, эстафету подхватят. На худой конец доскачет лошадь.

Да здравствует ямская гоньба! (Лишь бы не гонево.) А вдруг правы дремучие пошехонцы? Ведь все так преходяще: лифт, вокзал, такси. Дипкурьеры, письмоносицы и поезда серии № С-бис – типа стрелы «Красной» или «Голубой» – перестанут уделять должное внимание полустанку. Останутся только кони. Стрелки тоже. Любые. С любым ударением. И стрелочники, как положено. Может быть, уцелеют трамваи зелененькие. Их сохранят в музее для потомства. «Как стрелки по кругу, по кругу, трамваи несутся по рельсам». На тридцать вторую, одну из популярнейших линий местного немайского трамвая (хотя их только три), сгрузили все вагоны старой серии. Они уже лет двадцать как сняты с производства. Серия именуется GTO. Название соответствует немецкому обозначению геопереходной орбиты. Перигей абсолютный. Ближе, ниже некуда. Паче чаяния вспомнишь, что да, нужно быть готовым как минимум к обороне, ныряя в такую змеищу. Тесно в ней, ох тесно, не протиснуться, не разойтись, вагон узкий, не готовальня, пенальная коробка. Печальная. В разгар всяких ОРВИ или скандальных разборок особенно хорошо – друг на друга дышать. Зато темные и томные, заповедные разговоры слышнее, тонкие запахи более различимы. Вагоновожатый на перекрестках иногда проветриться выбегает. Со спецключом. Более модерновые трамваи иссера-бутылочного оттенка быстрее и легче регистрируются, улавливаются светофором – есть исправные дроссель-индуктор, трансформаторные катушки связи, просто кнопка в кокпите, после чего светофор дает добро как таможня. А этот геопереходный то и дело застревает перед каждым столбом, отвечающим за мандат и пропуск. И вот уже водителю лень, он ждет появления столбика в ламповом кружке: значит – вдобавок к цвету трамвая – по-весеннему зазеленело и можно. На конечную наверняка приползет бесконечный хвост опозданий. Однако даже такая гусеница значительна, когда удалось выбраться из бурсы, где тебя закрыли. То ли воспитатели – боги продленки – не заметили желтого света в классе, то ли уборщики обнаглели. И ключа нет – для работы со шлюзом. Вышел после факультатива – проведя кружок юных журналистов – и радуешься. И приветствует тебя не старый трамвай, застрявший на очередном светофоре, но другое зеленое насекомое, маленькое, эфемерное, подлетевшее к самому носу.

Кольцо трамвая, трамвайного провода пока не зацепили за верстовой столб нашей скромной радиовышки: вагончики, славящиеся особенно жесткими сиденьями, вокруг радиодома не танцуют. Нечто подобное Барсук наблюдал однажды в Риге. Правда, дом, вокруг которого совершали они там свои обороты и петли, регулярные полеты, очень недолго оставался радийным. Что я хочу этим сказать? Какой смысл в радиодоме, в его возможном ремонте или даже сносе, если ретранслятора нет, не было и, скорее всего, вообще не будет. Поэтому все эти командировки Пруденс, Шустрова и Барсука – несусветная провинциальная тупость. Или только предлог. Да, мы – районный центр и хлопаем себя по брюху от сознания того, что первые на деревне. Но еще более глубокая провинция нас не слышит. За дальнею околицей. А в чужих краях о нас просто не знают. И знать не хотят. Собственно говоря, зачем? Кто мы такие?

На стене редакционного вестибюля висит растяжка, транспарант, сделанный Пруденс. Надпись гласит: «Коллеги, зададимся вопросом, кто мы?» И в самом деле, кто? Актеры, моралисты или банда фанатиков? Или вполне прилизанные обыватели, не знающие способа подойти к микрофону, солнечную сторону, с которой можно шепнуть в него немыслимые слова, мы не мастера фразировки, как иной засурдиненный трубач, или народный артист Трошин, или старик Бинг, я Бинга Кросби имею в виду. И каковы слова те?

Да, совсем забыл вас предупредить. Периодически меня нужно тормозить, останавливать. А то, слово за слово, я рискую впасть в слишком щедрое и стремное балагурство. Сказывается долгий опыт ведения рубрики «Живая курилка», передач для молодых таксистов (по случаю выяснилось, что они нас не слушают все равно), а также работников городского, железнодорожного и водного (то бишь речного) транспорта.

Короче говоря, любое разглагольствование должно быть оправданно. Даже если микрофон включен. Конечно, у каждого из диджеев – эфирных джедаев – язык без костей. Но лично мне недостает аргументов, объяснений общей пурги, а их почему-то всегда требуют именно у меня. Мотивы и инфоповоды не сразу подворачиваются. Призвали бы хоть раз Шустрова к ответу. Впрочем, он найдет что сказать. Обратится к женской части аудитории, причем в единственном числе. То есть ко всем одновременно: «Это я сказку на ночь рассказываю. Но пусть тебе приснится розовый слоненок, любимая». По шустровской логике все дамы – воплощения единого начала, а значит, разные лики одного существа. Кроме того, по каким-то его подсчетам, замерам диаграммный столбик представительниц прекрасного пола, настраивающих приемники на нашу волну, похож на небоскреб.

Однако давайте лучше работать над радиоспектаклями, над сценариями передач, наконец. Раз уж наши слушатели сами активно включились в этот процесс. Похоже, что мы все оказались подписаны на игровую рассылку. Сценарии и сюжеты поступают регулярно по электронной почте, от нас ждут ярких мнений и действий, тут не обойтись мелкими фразами, «мычательными» сентенциями или наглыми тирадами людей очень пошлых. Недаром говорят: семья, она и на радио семья. Ловлю себя на страшной мысли: мы стали почти одинаково выражаться – и Арсухин, и я, и Шустров, и даже Бикс… И треп у нас идет об одном и том же. Треп как трип. Постоянно употребляем какие-то дежурные словосочетания. Типа «теплый сказочный голос», «ошеломляющая внешность», «модный дизайн», «кот откормленный».

И все же мы охотно и вовремя сообщим вам о частном визите министра Кадогана в город Алсявск, расположенный неподалеку от визельского ручья. Вас же международная жизнь волнует? Разнообразие санкций, поправок, вторжений. Впрочем, не будьте такими беспокойными, излишнее беспокойство – причина всяческой неопрятности, ждите песен. Это плохо, когда песен не ждут, незадачливый пассажир теряется в своих Браззавиле и Акапулько, начинается выпадение иголок у кактусов и разный прочий вирусный бред. А еще плохо, когда железную дорогу прокладывают возле шоссейной или, наоборот, столбовой тракт вдоль чугунки – неинтересно, неоригинально. Каждая дорога должна ткать свой узор. С Запада на Восток и с Востока на Запад, куда плывут облака. На иных каналах решили, что в последнее время Запад окислился, как железные зубы: образовался оксид Оксидента, а может быть, и диоксин, этот токсичный загрязнитель – продукт сжигания мусора, либо уверены, что самовлюбленным жителям Запада Валдай помешал. Другие, изучая карту, утверждают: Днепр вполне мог бы служить продолжением Западной Двины. Тогда некоторые комментаторы поддержали бы топографов, полагающих, что Азия начинается как раз за этим водоразделом.

На перекрестках сидят деловые славистки, анархисты в нарядах, напоминающих дворницкие фартуки, горюют или радуются беженки, суетятся всецело занятые самоидентификацией пенсионеры-затейники, стоят богатыри как вкопанные, попадаются каменные бабы, описанные Полем и Яворницким, или вторая гидра с картины Ли Буля – ноги в высоких сапогах широко расставлены, одинаковые розовые маски прикрывают грудь и причинное место. Спросите у гидры, куда вам поворачивать, какой маршрут выбрали ямщики, за каким бугром они петляют, путают следы, скрылись где. Может статься, что вы получите тысячу разных советов. Вон на одной тропинке угорь нежится изворотливый, на другой – еще кто-нибудь, и если вы изучили, скажем, орла и стервятника на халате ямщика, простите, тулупе, то не следует изнурять себя прочими разновидностями. Третья ведет к выемочному штреку, его разработка снижается, обрываются ягоды, затемняется ближний свет, отцветает огарок, в неотапливаемых номерах заштатной гостиницы принимается холодный душ.

Ямщик прибыл в пять часов пополудни, мерз, хотел принять душ, сугрева ради, вируса во избежание, а душ ледяной. «Выпить надо было, а не в душ лезть», – заключил он и в поисках спиртного поспешил на выход из приютившего гостиницу радиодома. От внезапно нахлынувшего фатализма ямщику почудилось, что по гостиничному коридору ползет варан. «Белок видел черных, крупных, величиной с зайца, енотов, которые ведут раскопки в мусорниках, попадались и лисы, и куницы, и дикие кролики, но варанов в гостиницах не встречал никогда». С этой мыслью постоялец миновал опасное место и побрел на пустую площадь. Он оглянулся. Казалось, никто не ждал приблудного почтальона. Часы на фронтоне здания показывали утро, половину восьмого. «Всего лишь? – возмутился приезжий. – Эх, видно, спешить было ни к чему. К тому же холодно, как в проливе у Беринга. И все либо дрыхнут, или, кроме варанов, здесь никого не осталось».

Старый ямщик не знал, что городская ратуша закрывалась в два часа дня, почтамт – в три, магазины – в четыре. А хронометр на фронтоне, придуманный архитектором в виде верньера, точнее – круглой шкалы настройки лампового приемника, был создан для того, чтобы на него равнялись. И тщетно пытался установить обязательное для всех, единое и неделимое время суток.

«Бурлеск» и минеральная музыка

Мужики уже выпили все доброе пиво, выкурили крепкий табак и просто голову ломали: за что бы взяться?

Андрей Упит

ПОЧТАРИ ФРАЕРНУЛИСЬ

«Наша сверхзадача заключается в постановке чистого звука», – сказал однажды Шустров, открыв двери студии, и, кажется, его тогда (да и позже) никто не понял. Потом он задиристо прочитал собственные стихи:

Метафора соседского кота

любезна пассажирам и проста:

как Фред Астер – буржуям всех мастей,

как Дон Кихот, игравший под копирку

(но без сурдин, косил под дурачка,

забыв про зпт и тчк,

и рыбку, и корыто старика,

слал телеграммы,

встретив бабу Xырку,

полкам Альдонс и стайкам Дульсиней;

их Росинант приветствовал копытом),

отметим небо в гуле лопастей, отметим

невод – ибо нет ценней контекста

синтетических сетей —

синеют нос под стопроцентным спиртом

и борода под пристальным софитом,

и дама шлет шуршание чулка

в письме и даже машет им над пирсом…

Спит Аладдин в сосуде нераспитом

под праздное вращенье ветряка.

– Стихи про Голландию. Или… Испанию. Или Арабский халифат. Или Молдавию. Или… США, – выпалил Барсук, – есть повод тщательно почесать репу.

– Слишком много замечаний. – Шустров решил заострить.

– Не иначе, – поддержала Пруденс, хихикнув.

– И к чему была эта реплика? – Шустров даже не взглянул на Настю. – Вы уже забыли, что я пришел к вам! Вошел в студию. – Юрий развел руками и тут же употребил максимум персидских интонаций (не знаю, как передать этот гипнотический и елейный, ползучий пафос):

– Но! Благоденствуйте, о вы, похитившие мое сердце, да радуется оно, думая о вас, во все времена! Такова философская мысль, приписываемая Ходже Насреддину. Которую ему подарил Хайям. Вместо омаров и мидий.

Затем добавил от себя:

«Пеленг Новодубровска! Пеленг и плен. Моя душа, родная кровь, мне на ночь ты новодубровь, не в глаз, а в бровь! О вы, собиравшие цитаты и морские минералы, бутылки и этикетки от них, и дорожные знаки, ловившие обрывки мелодий на волнах нашего радио, подскажите, что делать. Ништяк. Не нервничать и глотать музыку. Начальная тема знаменитой мелодии на бис из долгой дороги в дюнах Паулса, как вариация лейтмотива соло баритон-саксофона, подслушанного у Эллингтона в его первом духовном концерте, подхваченная романсом Минкова, а позже модной группой, озвучившей стихи одного из куртуазных маньеристов. Мод, под, под… И пусть другие глупо гадают, случаен ли выбор тональности, спекулируют о значении ре-бемоля в ща диезном такте. Какая разница между ре-бемолем и форс-мажором, vis maior? Есть один старинный город, у которого особенные претензии к ноте ре-бемоль. Он так и называется, этот город, – Дессау. Первоначально – Тисовый, славянское поселение. А тисовый значит „ядовитый“. Между прочим, родина Вильгельма Мюллера, соавтора Шуберта по циклу „Зимний путь“, а там сплошной форс-мажор в цикле. Вы, конечно, помните только Мюллера из гестапо? Но это неправильный подход и бутерброд. Вильгельм Мюллер ему даже не родственник. Так вот, славный тисовый город Дессау, название жесточайше легко расшифровывается. Des – это ведь ре бемоль на языке музыкантов, Sau – свинья по-немецки. По законам музыки ре-бемоль и до-диез – практически одно и то же. Ноты разные, звук один. До-диез в переводе – Cis. Синонимом возвышенного термина «Sau» является не менее вдохновенное германское слово «Schwein». Сидоров знает. Так что город можно объяснить как „Cis Schwein“. Или даже парафразировать-переименовать. Перевертыш такой. Энгармонически. Очень актуально. Нам же вот-вот вернут историческое название. Были Новодубровском, станем Маревом. Или Воздушным Бродом. А может, переименуют в Егоробидновск. Избавимся от жуткого прошлого, от наглого засилья одноклеточных. Лично мне – все едино. Но лучше пусть сократят, пущай будет Бровск. Без этого вот странного Новоду. Не будем идти у него на поводу. Однако разница между городами в том, красят ли бордюры (бровки, поребрики) в белый цвет или не красят. А нотные знаки уже давно красным не малюют. Сие делали во времена инквизиции. Кстати, об инквизиции. Вот вы все любите прозаика Котофеева, а поэта Уткина кто-нибудь помнит? Кто-нибудь знает о нем? О том, что он с Мотлом Шейнкманом, известным в качестве Михаила Светлова, голосовал за Троцкого и Зиновьева? Они даже подпольно газету печатали, прямо у Шейнкмана на квартире, и средства собирали для арестованных оппозиционеров. Жена Уткина была падчерицей Раковского, которого репрессируют в конце тридцатых. „И ты почувствуешь к ним зависть, что ты один, живя как мышь, огнем невидимым терзаясь, один страдаешь и горишь“. „Сума, где доверху и сплошь за песни выдается ложь“. „Заяц душу нам грызет“. „Я же песню соловья предпочту всей правде бычьей“. Вот такие стихи, такие дела. Скажете, старье, но светловская Каховка по-прежнему с газетных полос не сходит. Недаром песня».

Зачем я вам пересказываю шустровский монолог? Туманный и слегка театральный. Чтобы вы тоже почувствовали – и способности, и восторженно-необузданный, по сути, характер эрудита Шустрова, дремлющие в нем ресурсы. Понимаю, что детали, о которых сейчас идет речь, могут показаться и нарочито выпяченными, и беспорядочно собранными, и второстепенными. Польстим Шустрову. Будем считать, что все они – музыка, поглощающая и плещущаяся. Впрочем, не расходуйте время напрасно и переместитесь вперед, строчек этак на… Перескочите, не возражаю. Мой рассказ не доклад в ООН, и записная книжка не корова индийская. «Зе ло Тора ми Синай»[80]. Расстроюсь я зело или нет – эка невидаль. Слушатель не знает, как прошел день у ведущего. Ни одной интонацией, ни модуляцией, ни каденцией, никаким отступлением на sixte ajoutee, ступень шестую или вторую пониженную (простите, не разбираюсь), не должен он рассекретить свое реальное настроение. Плевать, какой месяц на дворе – просинец, ступень, сучень, васильев или вышинский, андрей януарьевич.

А настроение может испортиться быстро. Могу поведать несколько грустных историй. Например, такую. Был у Шустрова однажды черный день: то ли не ладилось что-то существенное, сыпались одно за другим упования, то ли какой-то важный эфир уже выдался неудачным. Решил Юрий напиться. Зашел в «Бурлеск», заказал водки. Водка в тот вечер предлагалась только японская – то есть не водка. Согласно прейскуранту – целый графин. Сидит Шустров, весь в предвкушении, ногой покачивает. Следит кельнерша за движениями его ноги. И вот несут Юре что-то в вазочке, в кувшинчике керамическом, а кувшинчик тот меньше самой мелкой мензурки. И рюмка величиной с наперсток – к мензурке в придачу. Но пока Шустров размышлял на тему микроскопической формы сосуда, саке (не сетю!) успела остыть, избавив кельнершу от дальнейшего возмущения клиента.

Вообще Юра отходчив и умеет сдерживаться, хотя обычно шустровский гнев растягивается на многие часы. А у Арсухина нрав мрачный от рождения. Нет, я не зубоскалю. Это болтун Биксин любит обсуждать Барсука, его ворчливость, кверулянтство и неумение работать систематически. Если верить Барсуку, в «Бурлеске» готовят плохо. Винегрет не заправляют маслом, рыбу подают без соуса, харчо у них из банок, пельмени из пакета, березовый сок из зоны отчуждения и сильно разбавлен водой, а десертные вина всякий раз оказываются сухими. И даже хваленое пиво, которое они якобы сами варят и 1) намерены, т. е. 2) собираются, иными словами, 3) вот-вот начнут в розницу продавать, поступает к ним всего лишь по договоренности с Зайгезундским пивзаводом. А цены высокие. Валериан Биксин с Арсухиным не согласен. Согласно его шахматному определению, Барсук не только утрирует, он вообще никого критиковать не вправе. Поскольку сам «по жизни все начинает и… забрасывает». Несмотря на безумное желание быть au currant.

Пруденс – свет в окошке, единственный случай, когда Биксин оказывается минимально болтлив. Говоря о Настёне, он охотно подпевает дворовым песенкам, которые Шустров сочиняет от нечего делать, посвящает Пруденс и, совершенно некстати, порывается исполнять в эфире. Все они так или иначе связаны с холодом. Пару куплетов я успел уже выучить наизусть. Вот послушайте.

Пусть купается город в нарядных огнях,

Мне ничуть не теплее от них.

Только мысль о тебе согревает меня

В эти мрачные ночи и дни.

…………………………………………………………………

Эх, артистка, где же письма, не пойму я,

Неужели ты могла меня предать?

Фраернулись почтари, и я зимую,

Погружаясь в антарктическую даль.

Ни покрышки им, ни дна и ни шалмана,

Не играйте мне рапсодию in blue.

Но поскольку от природы ты жеманна,

Я тебя еще конкретнее люблю.

Звучит по-хмельному, но нейтральнее, чем «вчера зачистили село, селянам очень повезло». Как выразился граф де Монте-Кристо, при определенных раскладах бесцеремонность на службе правды может приобрести самый аристократический, а стало быть, товарный вид. Что в данном случае означает: Пруденс любит русский шансончик. Но нужно уметь улавливать особенности характера этой девушки. Обидчивость – основная ошибка Пруденс-Анастасии и в то же время ее главный аргумент. Каждый, кто Осеневой дорожит, Настю нашу ценит, знает, чем чреваты недоразумения, неточности в словах и поступках, ибо быть неправильно понятым предполагает обиду со всеми вытекающими. Поэтому, общаясь с ней, не вздумайте, например, наивно или чопорно утверждать, что песни улицы вам не нравятся и уж, тем паче, журить Пруденс за то, что она сама их с удовольствием слушает. Результаты подобных действий могут оказаться самыми плачевными. Впрочем, реакция Анастасии предсказуема, и я могу предупредить вас заранее. Что и делаю. Пользуюсь случаем.

Привет, цветок мой нежный!

Как слышите, прием,

На площади манежной

Открылся водоем.

И ты веслом играла,

И грелись паруса

От стильных минералов

И штиля в волосах.

И мыла в волосах…

«Почему мыла? Почему грелись? Цветок мой верный на площади манерной», – думал я, куря в редакционное окно, которое выходит во двор, и неожиданно сообразил, что меня волнует другой вопрос. Почему ЖЭК, жилконтора соседнего дома, который не строил Джек, не позаботится о том, чтобы вовремя вывезли мусор? Его в принципе вообще не вывозят. Не помню, когда вывозили в последний раз. У радиоздания общий двор с соседями. И этот двор по периметру завален всем, что не поместилось в контейнеры. А ведь платим за вывоз. Тоже повод для отвратительного настроения. На помойке толкутся варан, якобы Биксину принадлежащий, а на самом деле сбежавший от кого-то из постояльцев гостиницы или украденный из вивария, да Настин мопс Мередит. А теперь еще забредают нарушители правил пребывания и жительства, контейнеры проверяют на присутствие минералов – морских или горных.

Минералогией хотел заниматься Арсухин, он же Барсук, он же Развалин, он же Мюнх. Разумеется, в детстве. Однажды, вертя в руках милую фотографию, Мюнх обратился к Осеневой:

«Ты заметила, Пруденс, что у тебя звездочка на шляпе? Не веришь? Ты шляпу с полями надела, а тебя сфотографировали. И то ли вспышка сработала замечательно, то ли еще эффект какой получился, но будто сказочный самоцвет или звездочка играет у тебя в прическе. А помнишь розовый сад, и набережную, когда было холодно, и как я вел тебя через чужой город, в котором в первый раз очутился? И заранее знал, куда выведу, а ты чувствовала, что блуждаешь, хотя – не в пример мне – была знакома с ним… не будем забираться в дебри, вдаваться в подробности…»

Такой безобидной сентенции хватило, чтобы настроение Пруденс испортилось.

Реакция оказалась сварливой и ксан-типичной:

«С кем – с ним? Опять эти „помнишь“! Помню, помню, помню я. Жди и помни меня. Помнишь ли ты. Люби меня, как я тебя, и помни обо мне. Ее лица я не запомнил, такое общее лицо. Все наши дежурные беды, помимо разлуки, связаны с провалами в памяти. Помню отданный в прачечную гобелен и детские территории, которые ты пересекал под видом сторожа».

Не рискуя проверять собственные ментальные закрома на прочность, я записал тираду и очень скоро выяснил, что Развалин имеет нечто общее со всеми охранниками Ойкумены. Точнее – хранителями. Более того, Арсухин сам себя сторожем называет, когда его спрашивают о профессии. Это не значит, что он мог бы быть вахтером, консьержем или вохровцем, обслуживать КПП или избушку Бабы-яги. Но однажды мне померещилось, что Мюнх не в отъезде, а устроился в «Бурлеск» метрдотелем. Это превращение более доступно моему сознанию, чем легендарный и широко анонсировавшийся переход генералиссимуса Остапа Берта Мария бен Ибрагим Бендер-бея в управдомы. Под крыльцом ресторана накидана галька, поодаль растут аморели, гинкго, пылится половик в крупную клетку. Развалин идеально вписался бы в этот пейзаж.

Однако почему Пруденс заговорила о детстве? За него мы цепляемся, когда что-то принципиально не клеится, на два не делится, когда нескладуха серьезная. Хотя на помощь может прийти и музыка. Вот Энди Уильямс поет в сложной (пожарно-пронзительной) тесситуре, как кенар хозяина ресторана, поет о любви. Конечно, было бы лучше, если бы о любви пела сама Пруденс – вся редакция только ждет такого момента, дабы выкинуть белый флаг, провозгласив себя совершенно довольной. Но я априорно исхожу из того, что Пруденс по формуле старинных конферансье, в урочный час, в нужный момент всегда окажется не в голосе. Поэтому даешь эмбиентный стиль или биг-бенды. Тут я полностью солидарен с Шустровым. Они подсуетятся и понесутся наперегонки. Как лихие курьеры, как почтовые кучера, наше почтение. Подискутируем о свинговом иконостасе? Этак нетривиально, вдали от канонов. Не сочтите за расизм, друзья мои, но так бывает, что у белого Гудмена Бенни оркестр в самом деле звучит лучше, чем у черного Хендерсона Флетчера. Даже если он исполняет те же самые аранжировки. А у еврея и кларнетиста Арти Шоу sound & groove, пожалуй, еще интереснее и, главное, лиричнее, чем у еврея и кларнетиста Б.Г. (прошу не путать с Б. Гребенщиковым), несмотря на всю забористость гудменовского кларнета. Для многих – божественного.

Если вы меня не поняли, привыкнув к искусственному адреналину, тогда хромайте к другим диджеям. Но лучше, друзья, отдохните. От эгоистических зигзагов докучного бопа и лязгающего бешенства рока только напряг. За окном и так гром и молнии, строгий реал бытийной невыносимости напрягает, зачем дополнительный? От техно – тесно в ушах. Вы заметили, как легко складывается красивая классическая цепочка: кларнеты, кораллы, донна Клара? Даже те из вас, которые ни сном ни духом, тем не менее смутно чувствуют, что с этими предметами во вселенском удачном и не очень удачном прошлом что-то происходило. Нечто очень важное и отчасти продолжающееся по сей день. То, что нас исподволь сопровождает. Ион или озон, которого, конечно, осталось немного, но невидимая кристаллическая решетка в полной сохранности. Драгоценные камни, фианит-цирконий, стразы, магический хрусталь, жемчужная нить, волшебные кристаллы майора Олтона Гленна. Вот, позванивая стекляшками, лисьим шагом вступает оркестр, известный степист сообщает о не менее известной особенности атмосферы, характерной для еще одной страны, в которой учился поэт Ленский. Вот мотив подхватывает его имбирная подруга, королева чечетки. На нее, кстати, старалась походить Осенева. Чечетка, чечетка, любимое занятие нашей маленькой Пруденс, той, которая будет о тебе заботиться, как тебя бишь? Кто ты, счастливый избранник? Какой-нибудь царь (Дарий) или боксер (Дариус Михальчевский), революционер (Тадеуш Внезапный) или богатырь (Самсон), кибернетическое чудо (Тесла Самсунг) или просто влиятельный стилист (Видал Сассун) и его верный слуга (китаец Ваш Эн Го)? Рандеву можно назначить первой ночью полнолуния на фестивале ледяной музыки. Там солируют инструменты, сработанные изо льда. Посреди норвежского маленького городка, который с внешним миром соединяет лишь железная дорога, одна-единственная.

Однако в ситуациях сложных и пронзительных мы забываем про музыку. Мы ее не только не анализируем, но даже не слушаем. Когда отовсюду наступают (и кругом сплошные) MS-DOS и Дос Пассос. Досвидос, подсос. Или вирус какой-нибудь. Несмотря на все маневры и мантры, манки и мансы из серии Gesegnet seid ihr, Wald und Au… geeignet[81]. В сенно-башенных лабиринтах маячат несколько вещей и явлений: ложка хлористого кальция по утрам или рыбьего жира, щенки, неумолимо превращающиеся в собак… Кому военно-полевая игра «Зарница», кому учебный предмет со странным названием ОБЖ. «Основы безопасности жизнедеятельности». Мы мысленно возвращаемся в детский мир.

Опс. Обж, фаберже, пмж, жлп. Пожилая повариха из ресторана «Бурлеск» правил безопасности не соблюдает: возвращается всегда одна – и в то же время – домой. В одно и то же время. В веселом подпитии. Теперь ее дом – гостиница. Не тюрьма – и на том спасибо. Бывает, что сам придумаешь себе тюрьму и сам сидишь в ней. У хозяина «Бурлеска», видимо, бартер с отелем, который держат самозваные потомки Егора Бидно. Вот и поселили повариху бесплатно. За теткой числился коммунальный долг, уже приставали приставы, судебные исполнители. Есть от чего запить и вообще быть не в себе. Но сегодня ночью она выглядела особенно странно, церемонно, изменила прическу и ее когда-то целеустремленный взгляд был почти обращен внутрь. Не хочу аналогий с самим собой, но, по-моему, ей тоже не хватало твоих фантастических глаз, Пруденс…

А я, дежуря, каждый раз прислушиваюсь к стуку каблуков на лестнице: вдруг это ты ВОЗВРАЩАЕШЬСЯ? И, как всегда, не заходишь в лифт. Повариха не носит такие туфли. Наверное, каблуки изобрел тот, кто хотел, чтобы женщину всегда было слышно. А мужчине – больно. Чтобы она ритмом шагов информировала о своем приближении. Даже если эта женщина – небинарная личность. Как ты сможешь заметить, Настасья (конечно, если ты когда-нибудь прочтешь эти строки), о тебе думают все, включая меня.

Короче говоря, повариха Ксенофонтова возвращается в пьяном виде с работы, поднимается по ступеням, держась за стенки, судорожно обхватывает перила, цепляется, хотя ей всего лишь на второй этаж. Ведь только наша радиорубка поверх поварихи. Отдельного камбуза здесь нет. Косясь на круглые лампы лестничной клетки, кухмистерша, наверное, вспоминает вчерашнюю поездку на глиссере. А как еще в район добираться? Поезда до особого распоряжения отменены, вокзал сносят, автобус один раз в сутки курсирует – трасса на ремонте, не всем в радость объезд через лес. Но вчера на реке был шторм, дебаркадер разнесло в щепки. Речной трамвай опоздал. Погрузились. Попутчик робкий, уставился в книгу, глаз не поднимет, читает рассказ или притворяется. Книгу с перепугу вверх тормашками перевернул, ничего не понять. О чем рассказ? Таковы поварихины мысли. А сосед переживает, что лацканы засаленные и обшлага, не брит, забыл побриться, бедняга, эх, не побреешься на неделю вперед. Она тем временем достала блокнот, что-то пишет, ручка из прозрачной зеленой пластмассы, похожая на леденец. Думаю, сочиняла рецепт. Если автор токкат и фуг, центровой композитор, мастерит симфонию «Токарь и центрифуга», сидя за кухонным столом, значит, и повар способен, не выходя на кухню, выдумывать славные кулинарные комбинации. Рецепт прост. Нужно забросить и верньер, и рейсфедер, и рейсмус. Не вычислять, не ловить. Любая партитура – не случай. Так замышляется борщ.

Впрочем, об этом уже что-то толкал Барсук. Я у него подслушал, теперь повторяю. И он, и Шустров учились на музыкантов, нет, вру, Шустров нигде не учился, но профессию лабуха когда-то освоил. В свое время ему не хватило терпения. На большее. Ну не мог он спокойно наблюдать, как посреди плоской заснеженной клавиатуры возвышаются темные узкие бараки других клавиш. Сей прискорбный факт был просто невыносим. Что-то лагерное мерещилось ему в этом сочетании. Вгонявшее в ступор. Да и музыкальная нота, вылетающая из черного деревянного ящика, – вещь эфемерная; вот токарь, склонившийся над станком, вытачивает деталь, тонмейстер, оператор, орудуя кнопочками, умудряется превращать и консервировать звук, а что тачает герр Клавиршпилер? Нарушает тишину? Пытается запечатлеть свой согбенный корпус в пространстве? Вырвать инструменту зубы? Содрать эмаль с мануалов, шлющих привет башням из слоновой кости?

«Все это – грязные мартовские сугробы на обочинах тонких бюджетных струек, примитивных мелодий, повальной дигитализации и электронных примочек», – вердикт Шустрова жесток. Факт перемены вкусов и запросов в окружающем нас пространстве вызвал у него отклик в виде патетического реприманда, зазиранья, энциклики:

«Наше радио не рулит! Струны у рояля заржавели, войлок сгнил или покрылся плесенью, молодежь станцует под музон в исполнении выносного накопителя и съемного устройства – теперь за музыку отвечают исключительно караоки и флешки. Отнюдь не вы, мои дорогие диджеи. Для публики свой монастырь, для вас – свой. Сегодня у каждой гражданки церковь своя. Приход. Им нет дела до нас, но и нам лучше не лезть к ним с собственным уставным каталогом, комментом и контентом. Есть, в конце концов, правила, мы же интеллигентные люди. А мне вообще больше нечего делать. Только пьянствовать в ресторане. Вы видели когда-нибудь настоящего бездельника? – вопрошал Шустров. – Нет? Тогда любуйтесь!» С этой репликой Юрий однажды переступил порог «Бурлеска». Там ему позволили шабашить тапером, что он периодически делал. До поры до времени.

Теперь посещаю «Бурлеск» и я, чаще пью, иногда ем, в воскресенье тащусь на бранч, в понедельник разглядываю вывеску, так как ресторация заперта, во вторник таращусь на сильно умащенных официанток, в среду заказываю рыбу – у них рыбный день. Чтобы не покупать что-то выловленное у берегов Фукусимы. В меню вижу земыгу, якобы веганскую или вновь выведенную. Распечатанный 3D-принтером клон любимого блюда Егора Бидно. Исторически такое угощение готовилось из подводного обитателя, который встречался в нашем районе. Развалин как-то рассказывал, что ворона чувствует железо за двести метров и ни одна птица земыгу не ест. Согласно неписаным словарям и поверьям, земыга – рыба ископаемая, возможно, вообще фиктивная. Гибрид семги и кистеперой латимерии. Ее наличие все еще предполагается в биотопах, закрытых бассейнах, специальных резервуарах. Она поддается дрессуре, воображает из себя то Емелину щуку-повелительницу, то стариковскую золотую рыбку и, если очень постараться, отзывается на агентурную кличку… Впрочем, термин «земыга» допускает более вольное толкование… Шут с ней, с земыгой, не приспособленной к автономности. Могу и съесть, рискнуть, я не птица.

Но помимо бранчливых бранчей бывает дегустация, знатная выпивка, хозяин «Бурлеска» вкупе с незнакомыми сомелье особенно любезен, без задоринки подольет, подмигнет, дескать, урочное 19-е, а 19-го всегда хорошо ловится. На улицах начинает пахнуть шанелью, офтальмологической шрапнелью, карболкой, потом касторкой, тогда я захлопываю окно. Для лысеющего человека – запах невыносимый. В «Бурлеск» тянутся вереницы пыТЛИВЫХ девиц, ПОХОжих одна на другую чувственным поведением губ и ног. На дворе июль, день не лицейский. Обнажив по случаю жары промысловые телеса, герлы сосредоточенно рассматривают свои мобильники, по всему видно, что ждут сообщений с Марса. Как уберечься от них лоботрясу и охламону этакому, вегетирующему мимо, как? Но если звезды молчащие и планеты дышащие запорошены Кармайклом и Григом фиордов, если поют пальцы Сергея Васильевича или Легран, дожди которого ты так любила, Пруденс, дожди, жутко похожие на сенсационное соло скрипки (Сен-Санс: Introduktion und Rondo capriccioso), то нельзя не очнуться. Ведь все это связано с тобой. Даже богоспасаемый «Бурлеск», коктейль из лунного света, речной вокзал и попросту утренний воздух.

Я прошу у тебя прощения. Прости меня за привязанность мою, за боль и глупость, оторопь и смуту душевную, за маячащую в темных глубинах всеядность и рассеянность, расхлябанность и забывчивость. Наверное, в зеркале топорщится постная мимика, я давно уже не заглядывал в зеркало. А не простишь, соберу свои пожитки, пойду туда, куда не просят, где, кажется, никого нет. Но слышен звон среди биопоросят, будто как раз для поварихи Ксенофонтовой, через каждый шаг – гутен таг. И чужой репродуктор голосом ошалевшей земыги или водоплавающей Муму орет: люби меня, ихтиолог. То, что для одних – дежурное увеселение, для других – священнодействие и подарок судьбы. Как говорил косой искатель античного шлема своим кинодружкам – джентльменам-подельникам и подводникам… А что он говорил? Мороз-склероз. Так что же? Ныряй быстро… Нет, он говорил про язык, который выучил и доведет до цугундера, язык доведет, язык я вспомню. Есть шанс добраться-перебраться не в Киев, а в польско-немецкий город, где когда-то бывал. Город, который сторожит границу получше Евросоюза, вируса и Арсухина. Родные края Якоба Бёме. На зависть корчме, прославленной беглыми и пьяными монахами, а после них – Пушкиным и Мусоргским. Ты понимаешь, Пруденс, о чем я? Признайся, тебе же до лампочки, с кем сейчас искренне твой Сидоров, seine ergebene Wenigkeit, с кем, где и зачем.

ГРОМОВЫЙ КОРЕНЬ

Интересно, что хранится в кабацком погребе? Вино? Думаю, что в подвале у них живет мышка-норушка, затеряны старые кашеварные принадлежности, вечные канцелярские ценности и какой-нибудь уникальный утиль, сильное вторсырье. А может быть, настоящий, проверенный временем сторож, старик Ситный, показывает фокусы. Хомяку – разносчику вирусов и микробов. Хотя нет, ведь Ситный вышел на пенсию и сам отправился за границу. Зато мы всегда на посту. Даже в ту пору, когда спят мышки-норушки и мусора (Шустров в юности пытался трудоустроиться в милиции), храпит храбрый и сытый толстый мопс Мередит на мусорной куче (шучу, Пруденс) и отдыхает широкий пояс стран-лимитрофов, когда спят лимитчики и жилые массивы спят, слышатся позитивные позывные нашего радио, передающего призывные песни колобка, и девки вокруг радостны и фривольны так, будто у них никогда не было ни проблем, ни месячных.

Итак, в ресторане бывают рыбные дни, грибные (предлагают капители исполинских грибов), женские (мужикам вход воспрещен), приезжают с лекциями модные мастера самогоноварения, а еще проходят семинары по приготовлению здоровой пищи в домашних условиях. Не обязательно веганской. Тут повариха «Бурлеска» – главный специалист. «Мозги выпотрошите, – звенит она, – печень промойте, почки очистите от побегов, заверните во что-нибудь из микрофазера дикую спаржу Asparagus officinalis, выросшую в темноте континентов, закажите кельнерше южную музыку. Все, абсолютно все эти танцы раньше имели свои названия: кукарача, бегин, мамбо, румба, румба-фокс, самба, босанова, ча-ча-ча, сальса, ламбада, а теперь их не различают и зовут просто латино. Поэтому бачата и кизомба окажутся вашим лучшим выбором». Но Пруденс станцует что-нибудь другое – холодец, холодок, заячий холодок, сорочьи глаза, мухоморник, подсов, чертову бороду, сосенку, журавлиную ягоду, пестик, какушку, громовый корень, перекати-поле, камень, фосфорнокислую известь, зеленоватый апатит, лиану, один стебель ея. Пустится в пляс. И поедет на пляж. На плес.

Посещать лекции – занятие не для всех, затея кажется ремейково-пыльной, суетно-запоздалой. Билет стоит немалых денег и только домохозяйкам магнит. Я и сам не пойму, зачем такое во времена сетевые, когда любых мух в паутине отыщешь. Поэтому «Бурлеск» пару раз уже устраивал бесплатные обеды. В сочельник, на Масленицу, Остару и в канун Иванова дня. Для неимущих. С культурно-развлекательной программой. Чтобы идти в ногу со временем. Пруденс не бывала здесь по таким инфоповодам и не интересовалась ассортиментом, хотя профессия журналистки обязывает. Что подавали? Кухня не французская, не русская или испанская, но походная армейская. Гречка с тушенкой. Без пунша и пудинга, ростбифа и расстегая. Последнее блюдо никогда не ел и не знаю, как это слово произносится – через «о» или «а». Впрочем, от перемены гласного звука в данном случае смысл не изменится: «Олбанское царство» нас стегает и настигает везде. В «Бурлеске» два зала и только один настоящий муз. инструмент, производства Кологривского, Конотопского, а может, Коломенского паровозостроительного завода, который (как там у Вадима Козина?) «закрыт и не звучит». Почему? Все та же дурацкая тенденция: вкусы, запросы… Посетителей мало, компании собираются редко. Корпоративят со своим караоке, иногда – с собственным диджеем, а если закажут музыку, то исключительно попсу или не хотят музыки вовсе. В зал, где раньше промышлял Шустров, почти не заходят: там иногда теперь какая-то прощелыга на гитаре играет, да только дело не в этом. Случайные посетители боятся лишних звуков, подозревая дополнительную плату, а завсегдатаи просто хотят посидеть в тишине. Хозяин водевильно пожимает плечами и хмыкает.

Казалось бы, что может быть лучше работы тапера в ресторане? Солянку съел, пива выпил, стопариком заполировал. Ничье место не занимаешь, все отлично. Девочки на тебя опять же с дальних столиков поглядывают. Ежели без мужиков пришли. Увы, увы. К Шустрову было слишком много претензий. Что поделать, раз у парня есть стиль. Но стиль отпугивает обывателя, предполагая умение слушать и отвлекая от главного: бесперебойной коммуникации и коммутации (есть такое радийное слово). Будь то общение клиентов между собой или приобщение продуктов питания к пищеводу, выражаясь шустровским языком (любит Юра шутовские квазинаучные формулы. Кстати, мы охотно подражаем друг другу в манере речи. Но временами он изъясняется куда более наукообразно, чем я, и гораздо чаще импровизирует. Экспромты повторить трудно, сымитировать – дело совсем дохлое, а вот коронные фразы запомнить недолго. Особенно когда трешься в одном и том же учреждении, вещаешь из одной студии). Наберу-ка я в легкие побольше воздуха и выдам его пассаж:

«Моя игра, – говорит он, – не способствует оптимальной связи процессов, происходящих на кухне ресторана, с теми, что обеспечивают чувство глубокого удовлетворения клиента».

Теперь попытаюсь расшифровать. Когда он играет для фона, медленно и лирично, это кажется депрессивным. Отчаявшись, переходит на быстрый темп. Тогда его манеру находят чересчур жесткой и отрывистой, от которой, дескать, все равно невесело. Общее невежество и дефицит хлопающих ладоней рождают чудовищ: сложилось мнение, что Шустров под видом «эвергринов» или «атмосферного эмбиента» подсовывает (читай: протаскивает) собственные композиции. А они как минимум никого не интересуют, максимум – раздражают. Если случились овации, хозяин «Бурлеска» басит с плотоядной улыбкой: «Пошла песня в народ». У Арсухина на этот счет простой комментарий:

«Вакханальным „Бурлеском“ заправляют невежды, вешатели лапши и клюквы, шарлатаны-халтурщики, рассчитывающие на кризис общепита, сильно проголодавшихся идиотов, тупых понтярщиков-снобов и пару-тройку залетных „зеленых“».

«Кто они, эти незрелые или салатовые? – уточняют у Арсухина. – Баксы заветные али марсиане, спецподразделение в линялом хаки или цветные партийцы?»

«Не угадали, все мимо! – кричит Барскук. – Я про „сельских“ туристов – любителей экзотики и ночлега в хлеву да на конюшне».

В последнее время таких туристов непостижимым образом стало больше: возможные природные реликтовые очаги, региональные вирусы, снос вокзала и приостановка железнодорожного сообщения их, кажется, не скребут. Или, наоборот, на передвижение влияют множащиеся зоны боевых действий. Так или иначе, «Бурлеск» – учреждение по раздуванию щек и пусканию пыли. Эстрадную классику здесь не знают ни хозяева, ни посетители, а Шустров, как выражается Осенева, – настоящий, и такой ресторану не нужен.

Конечно, день на день не приходится. И вечер на вечер. Можно блатную песенку спеть. При хорошем раскладе даже фанатки откуда-то появляются. Да только интерес у них никак не фабульно-фатальный, а факультативный и досужий, интерес к шпильману, этому придаточному и приводному механизму фортепианной клавы. Состоящему – без всяких там нервов, мяса и крови – из черно-белой динамики рыжих струн. Куплетисты легко разбивают женские сердца? Смешно. Сентиментальные сказки позапрошлого века, чушь дешевых фильмов. Нынче легче служить слоном в посудной лавке и не разбить ничего. Вот и Шустров, сердцеед условно-сезонный, подтверждая, как лестно иметь поклонниц, аплодисменты которых раньше или позже растают в воздухе, говорит: «Важно написать мелодию, посвятив ее той, что, кажется, не ждет от визави серенад. Ибо любая уповает внутренне. И музыка не пропадет. Камин может дотла сгореть, даже если сомнительные чемпионы синдицированной локализации на выручку прибегут, однако не сгорят ноты. Поэтому, что бы ни говорили древние мадригалисты – Боккаччо, Петрарка, прав был Давид Раксин, воспевший другую Лауру: сочинить мелодию – лучший способ быть понятым».

Однажды во двор «Бурлеска» привезли киноустановку и стали крутить немой целлулоид. Тут-то публика сама вспомнила о тапере: где иллюстратор, где этот стервец, этот негодяй? Шустров пришелся бы ко двору, да только отсутствует, собирает материал, пишет сценарий.

Воображаю, что этот путешественник пришлет. Что-нибудь о жизни без искушений, без измен самому себе и близким. Вот было бы чудно, если бы обошлось без его любимых тем: диких болот, пустырей, без постоянно порицаемого Новодубровска, а ограничилось солнечной прической, глазами цвета летнего неба в оригинале и «Аквитанией», разводящей пары. Куда, молодой человек, держите путь, в какие края? Расскажите, сделайте милость. Какие дела вас гонят, какие мысли преследуют или враги-варвары, где ваша жена, амиго? Ах, не было жены? Ну это не страшно. Пускай ты не эффектный ублюдок, а пилигрим, не пользующийся успехом, или вышедший из употребления диплодок, улыбайся и ищи мечту свою, все будет супер.

Гитаристке, иногда подрабатывающей в «Бурлеске», тоже пришлось несладко. Какой-то клиент накинулся на нее с вилкой. Пробовали отобрать гитару. Один гражданин в сердцах и погонах угрожал отправить поближе к горячим точкам или вообще хрен знает куда, пока не сыграет его любимую композицию. Иными словами, маячила перспективка попасть к башибузукам и телятам и быть там, тлеть до тех пор, пока… А после наглого исполнения романса о камельке, запустившем программу самоуничтожения, пылающем снизу доверху, цыганского романса, оказавшегося американским фокстротом про отсутствие любимой девушки, какие-то строгие и отчаянные ребята рискнули поджечь пианино. Хотя клавишами гитаристка не пользовалась. То ли старый пиндосский фокстрот опознали, то ли не расслышали интонаций, вполне бандитских. Или, может быть, из-за того, что непонятный деревянный ящик стоит в углу без дела? Но она не покинула Новодубровск, эта исполнительница на гитаре, комузе и лютне. Не то что Шустров, который все еще в командировке и будто не собирается возвращаться. Эх, тапер, лабай без пауз, стаю клавиш не жалей. Ты у нас пока не Паулс, не получишь ста рублей… Ты у нас пока не Паулс и уже не Бармалей… Вновь получишь звездюлей…

Нельзя сказать, что шефиня торопилась вернуть заплутавшего «ямщика» в родную беседку, однако некоторые рычаги опробовала. Стилизовать себя под героиню шлягера «Твои письма / Without That Gal», того самого, трансильванско-заокеанского, начальница не могла. Чувств горячих к ней Шустров не питал и судьбу не испытывал: не хамил, но и в льстивых признаниях не упражнялся. Теперь он игнорировал почту, отосланную мной по требованию руководства. Дозвониться до него невозможно было ни на каких путях. Из соцсетей и мессенджеров он исчез. Нет, я не нервничал. Решил чувак отдохнуть от трудов праведных, от обид разных, ну и ладно. В конце концов, его отправили в Пустошь не только затем, чтобы он там наладил обратную связь, учредил корпункт, фидбэки собрал, довел условия конкурса до желающих, а в творческую командировку. Но между делом я все же заволновался. Особенно тогда, когда письма стали возвращаться назад. К тому же начальство перевело Шустрова в разряд проштрафившихся. И какая цикада ему об этом протелеграфирует?

Первый телеграф был, как известно, оптическим. Древние новостники, презревшие жалкий жребий гонцов и курьеров, высматривали друг друга в подзорные трубы. Занятие особенно пользительное в темень и плохую погоду. Пионеры процесса механически передавали сигналы. По эстафете, с помощью подвесных линеек и балок. Предвосхитив ранний флотский язык: матросы (пока не послали на все три или – того хуже – четыре) и сейчас могут общаться между собой, виртуозно дирижируя маленькими флажками. Недаром телеграфисты тоже устанавливали мачты. Их устройство стали называть семафором, который в совокупности с башней – в ней сидели первопроходцы быстрой наземной коммуникации – походил на ветряк. (Если, конечно, это не был шпиль рижского Домского собора, захваченный в эпоху Наполеона адептами модного новшества.) Наверное, поэтому Дон Кихотов, боровшихся с телеграфными линиями, хватало во все времена. Электричество и азбука Морзе, отдав семафор на откуп железной дороге, породнили телеграф с музыкой. И позволили некоторым умельцам определять смыслы точек и тире на слух. Однако от избранных знаков препинания хронические рационализаторы плавно перешли к дигитальным единицам и нулям, шумящим едва-едва. Зато пивная стойка «Бурлеска» на старый лад передает стук и сигналы, которые можно воспринять в качестве музыки и информации. Азбука, темп, ритм, алгоритм. Последовательность! Первый сигнал начинается звуком «Ш» и уходит в астрал на протяжном «и». Такой эффект достигается пивом, когда оно потекло из крана. За «Ш» следует стартующий на «Д» звон. Это стеклянную кружку смачно опустили на барную стойку или столешницу. Затем та же «Ш» снова приветствует нас. И все же звучит по-другому, поскольку на каменный пол всего лишь шлепнулась пена с кружки. А в довершение цепочку и формулу венчает сигнал № 4 – на «Б», короткий и твердый, опять же трехбуквенный; это значит, что кружка попала на стол к клиенту. Есть, правда, одна тонкость: информация у «Бурлеска» константна, ни тема, ни темп, ни ритм почти не меняются.

Расшифровывать месседж – одно удовольствие. Ши-дзинь-бум. Почти Си Цзиньпин. Наверное, меню без надобности, зачем заглядывать, ведь прейскурант все заново зашифрует. Вот пиво № 2: «Интенсивный запах с цветочно-фруктовым акцентом, отсылающим к дыне и лимону, а также к букету лекарственных трав – от шалфея до ромашки. На первом глотке чувствуется уверенная в себе горечь и травянисто-цветочные ароматы, которые в одно мгновение дополняются терпкими элементами герани и осота. Крепкие частицы солода придают дрожжам зернисто-ореховый оттенок. Послевкусие остается горьким и травянистым». Не хило, скажете вы и будете правы, ведь дегустатор явно перестарался в своем описании. Переходим к пиву № 5: «Деликатный запах тропических фруктов, лимона и лесного меда. Первый глоток наполняет вас мягкой горечью с ароматами грейпфрута. Компактный слой солода принесет с собой намек на что-то из тостера. Язык почувствует сочность, финал окажется ядреным, зернистым, сопровождающимся нюансами трав…» Венец творения – пиво № 14: «Классический пшеничный запах бананов, ванили и грушевого компота с легким дуновением специй. Первый глоток – фруктовый. Гвоздика и мускатный орех вносят напряжение. Текстура сочная, финал ядреный». Думаю, что установить и проследить связь между пшеницей, бананами, грушами и ванилью было бы не под силу даже лысенкам. Особенно радует ядреный финал.

Ну что, Шустров, неужели ты не слышишь запаха, не чуешь, не отзываешься на него? Он стелется аж до Пустоши. Едва ли там пиво лучше, чем здесь.

Согласно тезису западного дискурса, коли в обществе куча проблем, его питомцы полнят ряды алкоголиков. Когда же проблем нет, абсолютно нет… человека из такого социума ничего, кроме развлечений, уже не интересует. А что остается главным развлечением, музыка? Какой наив! По существу, «Бурлеск» до обидного беден. Здесь мог бы быть классный боллрум, танцпол, играть какой-нибудь ансамбль имени Листопрокатного цеха, но ни неоновой рекламы, ни фирменных коктейлей, ни окон до потолка, ни фигур певиц и певцов из папье-маше, ни влюбленных молодых парочек – Маши-Паши, ни даже искрящегося джук-бокса с Мелик-Пашаевым – для любителей неитальянской оперы, или с Олтоном Гленном, прославившим ВВС (забудьте радио Би-би-си и даже завет о примате самолетов, я возвращаюсь к руководителю американского Оркестра Экспедиционных сил союзников, фантастически хорошо исполнявшего for our Russian friends, включая партизан Ковпака, «Полюшко-поле», «Эй, ухнем», «Ой, не хо́ди, Грицю» и Первый концерт Чайковского). С террасы – сколько ни жмурься – не откроется вид на залив или гавань, бесполезное корыто, в котором растворены частицы, описанные однажды на досуге Агриколой. Включая частицу «не». Вода, кстати, лучший ретранслятор. Лучше пива. И черный четырехтрубый монстр с гирляндами не входит в порт, но кемарит на обочине чей-нибудь грузовик, амфибия дальнего плавания-следования, перекур с дремотцой и бензоколонка спит. Поскольку трасса на ремонте. А красивый дебаркадер раздербанило благодаря новым цунами. Однако я думаю, это общемировая тенденция. Веселые блестящие времена пламенеющих «кадиллаков», готовых вот-вот превратиться в межпланетные модули-корабли, растворились в выгоревшей джинсовой пампе какой-нибудь рутинной калифорнии, яркие ревю от техниколора вытеснил серо-синий, кислотный, болотно-утиный изобразительный ряд мистических триллеров.

Всему виной – попытки искать добро от добра. Неуспокоенность, конечно, двигатель, но не всегда он турбина прогресса. Обычно мы меняем обои от скуки, а не потому, что прежние были плохи. Нас не останавливает мысль, что очередная перемена может таить в себе и шаг назад, и ошибку, и просто провал. Где плату за вход взимает какой-нибудь гигант этой самой мысли. «Провалы в памяти» – Настина фраза, настигающая постоянно. Впрочем, две веселые подружки – забывчивость и безалаберность – сопровождают не только отечественную жизнь (по Пруденс и Писареву). Скажете, есть в родной безалаберности шальная и дух захватывающая бездонность? Может быть. Посмотрим, что он нам подкинет, твой, Настёна, Шустров, зря, что ли, его отправили на полевые работы. Он сам вызвался. Какая-то бравада сыграла свою роль. Взыграла гордость. Переиначив знаменитый пассаж знаменитого героя, спросим: вы репортер или банщик? Только ведь и Шустров не Зорин. Хоть Леонид, хоть Валентин. Время покажет, поступил ли он самонадеянно и опрометчиво. Подумаешь, Пустошь, а не Ривьера. Прорвется. Все интересно и оправданно. Каждый водоем рождает свои наскальные знаки: и Карское, и Лигурийское море. И наша Лукояшинка, невеликая речка. Манкируйте метеосводками, мы погоду едва ли объявим. Любая акватория блестит привычными минералами, и шхуны выйдут в стандартный рейс. И не блефуйте, что книгочеи, если читаете только то, что можно бесплатно скачать.

А в тексте возможно все! Кстати, море, друзья мои, найдется повсюду, где есть хотя бы один-единственный слабый намек на него. Давайте пофантазируем. В карьерах (и карьере удачливого коллеги), в озерах и прудах, в ожидании начала отопительного сезона и топях, среди которых теряется Новодубровский тракт. Теряется от периодических, почти баскервильных внезапностей для шоферов (точно подмеченных Пруденс) и не вполне оправданных сизифовых усилий мостников. Топи распахивают свои объятия за первым от города поворотом. (Там, куда отправили Шустрова, болот, возможно, больше, утверждать не берусь.) И вообще, я уже говорил в эфире, что мировой океан когда-то, в доисторические времена, плескался и здесь. Признайтесь, вам же был интересен этот сюжет, вы оставили приемник включенным. Я не понимаю, как наше радио может кого-то не устраивать, казаться скучным. Мы ведь просто создаем фон, обстановку не нагнетаем – уютный голос ведущего, старого приятеля, под приятную музыку, минимум комментариев к новостям, любезные и ни к чему не обязывающие советы для предстоящего уик-энда. Между прочим, это очень сложный вопрос – как и где провести выходные. Он всегда сильно волновал моих домочадцев. Спор разгорался обычно с самого утра в субботу, но чаще всего в воскресенье и, тянувшись до двенадцати часов, результировал в подробный скандал с устойчиво-одинаковым выводом: полдня прошло, уже поздно идти куда-либо.

Ребята, отложите пропагандистские синодики. Давно заляпанные, деформированные. Нрзб. Перейдем к бесфамильному Леопольду и его брату Матроскину, точнее к пеструхе, любимой его корове, она же, странным образом, Мурка и мать Гаврюши. Бросьте хмуриться сурово, видеть всюду тьму, скандалить и нарываться, надрываться и зарываться, грузиться и париться. Не сейте яблоки раздора, не собирайте ветер. Долой вредные пятибуквия – вирусы, войны. Любые. Прилетевшие от любых пафосных циников – будь то меандровые синдикаторы или синдицированные меандриты. С Пятикнижием не путайте. И зазвучат полонезы на лиловой площади имени аятоллы Селяви, и джаз-оркестры. И дивно в Мареве запахнет трава. Какая трава? Ячмень и клевер, конечно.

Шустров и позывные заброшенной станции

I’m gonna sit right down and write myself the letter.

And make believe it came from you.

Joe Young

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ КЛЕЙ

Бурлескный телеграф помог лишь отчасти: Шустров не появился, однако долгожданное и запредельно (выразимся иначе – неприлично) длинное, слегка несуразное письмо от него из Пустоши пришло нарочным. Как ни в чем не бывало он сетовал на дурацкое задание, цитировал полученные по электронке конкурсные работы и предложил свой текст, нечто среднее между журналистским очерком и опусом сугубо литературным:

«Ну что, коллега Сидоров, давно мы с тобой не базарили, не гнали волну, не сердились друг на друга. За окнами какое-то календарное время, зима, что ли? Межсезонье. Перед носом – чей-то сценарий, классическая байда, вроде пьесы, будто учусь на режиссерском. Из меня режиссер? Я филателист, копаюсь в старых марках. А еще стою по уши в дерьме и толщи разноголосого планктона корчат мне рожи. Вот посмотри, неужели в этом что-то можно понять:

ИЗ ПЕРЕДНЕЙ ДОНОСЯТСЯ КРИКИ „А ФРЕКЕН БОК БЫЛА РУССКОЙ!..“ „ДА ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ! КАКУЮ СЛОЖНУЮ ТЕМУ ВЫ ЗАТРОНУЛИ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. КАКАЯ БЕЗДНА ЗНАНИЙ ПРЯЧЕТСЯ В ВАШИХ ГЛАЗАХ“.

Зачем мне сценарий? Я перебираю письма. Как торцы батареек, темечко и дно планеты изменили полярность. Что погода, что дамы… Не судите, да и я не сужу. Я рассуждаю. Гражданки и апатридки, беженки и примкнувшие! В определенном возрасте в вас просыпается потребность в активном времяпровождении. Лучший канал – фэнтези. Читаем дальше:

В ОВРАГЕ ПОД ВЕСЕЛЫМИ ЛУЧАМИ ПРОЖЕКТОРОВ ЛЕЖАЛ ИНДИФФЕРЕНТНЫЙ ЗАЧАТОК. СВЕРТОК НЕЧАЯННЫЙ. КУСТ ПОКАЛЕЧЕННЫЙ. ЗАЩИТНИК КРУШНИ».

При знакомстве с шустровским письмом моя физиономия не раз удлинялась. Я боялся, что произойдет отделение подбородка, растянувшееся по вертикали лицо выронит нижнюю челюсть. Индифферентный зачаток, невероятно! А что такое крушня? Может быть, металл-крушец? Или крушьё? Что-нибудь доживающее свой век в отроческих обломках (обломах – поправил бы меня Арсухин). Догадывался, наверное, Юрий, что за мысли меня посетят при чтении этого фрагмента, и тут же поспешил с разъяснением:

«Гарик Поттер здесь ни при чем. Все дело в почте, в ее причудах и особенностях. Радиатор кипит, ему навстречу моргают сонные жалюзи, боясь расстаться с миром иллюзий, человек выбирает прокрустово ложе чтения, и снова лают птицы, весело щебечут жирафы, торшеры покачиваются, стыдливо обнажая свежую паутину. Поражает почти полное отсутствие в Пустоши снега. И барышень маловато. Я не имею в виду тех, кто ждет газо- или водопроводчика и получил опыт игры в сводных духовых оркестрах, младенцев или постсексуальных студенток со студеным взглядом. Я говорю о свободных, половозрелых особах, не обремененных мужьями и пенсиями.

Вы проявляете осторожность, вы действуете согласно инструкциям. Никакого „белого снега“, просто снег. Снег может быть только белым, белизна – атрибут непременный и потому опускается. Даст Б-г выпадет. Как счастливый случай, а не волосы после вируса. Еще вчера – твое выражение, кстати, Сидоров, – еще вчера бессмертная мерзлота действовала всем на нервы. А теперь нужно с шаманами толковище вести, разбираться, конденсат выколдовывать. Хоть плохонький снег, лишь бы он был. Прилагательные и эпитеты всплывут все равно, будто копальхен, по мере подтаивания, когда преет весна и балаганит оттепель, когда качество снега меняется со всеми вытекающими. Любые, даже высохшие канавы заполняются водой, вода – планктоном, и лишь контрагенты планктона заставляют себя ждать. Почему в округе ни китов, ни жаб? Обыкновенных лягушек, без членского билета в дворянском собрании. Отсутствие барышень могло бы повлечь за собой некоторые природные метаморфозы. Славная пустошь! И самое нежное восприятие отметит, что славная. Она вся состоит из повторений. Может быть, в повторениях и кроется сущность простора?»

Говорить о том, что Пустошь вызывает приступы некоторого депрессняка, довольно банально. Но Шустров отчего-то предпочел именно этот мейнстрим, правильный и чуть пронзительный. Хотя его можно назвать и дигрессией. Она ведь лучше агрессии, правда? Примерно так подумал я и углубился в его письмо, не понимая, к кому он (мысленно) обращается: ко мне, к слушательницам, заваливающим электронный адрес feedback@radio-marevo.net своей дигитальной макулатурой, участницам конкурса или, может быть, к Пруденс? Или это затравка (фрагмент) будущего радиоспектакля?

«Есть желание поговорить со мной? О чем? О детстве, о шепоте ветра и шелесте стеблей, о том, что шкурой владеет шорох, страх, губы, иней, цыпки и гуси, сила шнапса. Полярная ночь – это вам не хухры. Ущербная сателлитка серебрит водосток. И не до тех пор, когда озарится восток, охваченный огнем горящей тундры, а пока она сама не спрячется за горизонт от скуки. Сателлитка набита пеплом, аки туча в прежние времена была туго набита снегом. Делать нечего. Пустошь выпендривается, и мы будем переписываться не чаще, чем она циклично полный вес набирает. Я не куплю вам серебряную ложку или Моцарта из марципана. Марципанами я объелся в детстве и поэтому стараюсь не приближаться к ним, а серебряную ложку унес местный топтыгин, перепутав ее с деревянной.

На чем держится память? Ее стягивают мездровый клей, осадки, камбий, сперма, если хотите. Заборы сносят и возводят. Сможете ли их озвучить? Современный проигрыватель не вытащить на опушку, потому что пень, в отличие от колючей проволоки, все еще не под током. Можно праздновать чистоту. Но дворники нас обошли, обошли стороной. Как сказал то ли поэт Сельвинский, то ли Ласкин-сатирик, главное в охоте на тигра – с ним не встретиться. Что главное в пьесе, которую не видишь и не читаешь? Наверное, диалоги. Набросаем некоторые. Все из реальной жизни.

„Зачем эти цветы? Мы так не договаривались“.

„А разве договариваются о цветах?“

„Зачем эти поцелуи?“

„А если бы я проявил настойчивость?“

„Ее бы это спугнуло еще быстрее“.

„Как странно, что в преддверии дождя ты не берешь с собой зонт, а в снегопад не наденешь кепку“.

Не будем упрекать человека в использовании романтического инвентаря. Подобного от полустаночной стерляди не услышишь. Полустаночной-многостаночной.

Итак, господа, в чем польза пустоши?

Не ты ли, Сидоров, говорил: водосток купается в серебре, Восток – в золоте, Запад – в золе? Ложка, которую не купили, нарушает душевное равновесие продавца и радость хозяина магазина. Манекены невозмутимы, как прежде…

Но это у вас.

Здесь же – пустошь. С оркестром Кэррола Гиббонса выступал в Бердичеве Джим Кассиди, а может быть, Сидоров-Кассир. А-ля́ Лев Кассиль в Швамбрании. Не про нас, да и не наша забота. Гиббоны здесь не водятся. У карьера нет глубины. И мы здесь не чужие. Чужих здесь вообще нет. Здесь нет ведущей культуры.

„А секретаря Л.Д. звали Сермукс?“

„Ну и?..“

„Звучит как аббревиатура“.

Оставим политику.

Щербатая плоскость таит полевые импульсы и знакомства. Думаете, я смеюсь? Это сродни тайне или войне, когда вы переключаетесь с местности на себя, когда внешнее однообразие становится поводом для нервозности и рефлексии, с которой справиться невозможно. Пустошь стреляет в вас вашими же руками. Знакомишься с самим собой.

Я копаюсь в старых марках, конвертах, письмах. Марках, прошедших почтовую обработку, преодолевших спорный маршрут из точки А в точку Б, Г или Ц, нет, из точки G в точку Z, вопреки правилам алфавита, „Камасутры“ и сложностям транслитерации. Из условного „гут“ куда-то к тете Зете, к оружию колющему, если выражаться по-протосинайски и финикийски. Итак, мир как минимум благополучно добрался, переместился из крепости Гутенберг во дворец Цукерберг. С горы на гору, от просто доброго – к слащавому, приторному. К притворству. Верно, Сидоров? Надзорный капитализм. Только я соцсетями пренебрегаю. Как видишь, пляшу от старой редакционной печки, играю в буквы. В соседствует с Б. Лес – с возгласом боли дуремара на идише. Населенный пункт Марево зеркалится выражением Weh-ist-mir [82] . Или это Веймар зарыт в нем, как собака? И мы все, веймараны и вараны, зациклены на классике? И нас одолевает веймарский вирус? Латентный, менее известный, чем марбургский. Симптом и синдром. Все дело в пне. Ведь в Веймаре – Гете в обнимку с Шиллером (G plus S получается GPS), опершись на пень. Не просто пень, а недорезанный пень, лесоповальным языком выражаясь, и этот бывший ствол, чурбачок вызвался быть третьим. Уж не Мефисто ли в роли пня? Недаром Веймар (ты там бывал, верно?) с Бухенвальдом граничит. А наше Марево с болотами. И бывшей зоной. Покосившиеся вышки сохранились местами. Марево боли. Биотоп. В Экзекуцк переименовать надо. Ереванское радио нервно вещает в сторонке. Хотя при чем здесь оно. Хочешь дурацкий пример? От Барсука. Лагерную улицу в латвийской Риге когда-то переименовали в честь поэта-утописта Лайцена, даже не попавшего в лагерь – а сразу под расстрел. Улице вернули прежнее название после крушения лайценовских идеалов. Несмотря на то что утопист никого не убил, вреда не нанес, разве что себе, пострадал от как бы своих же. Пламенных экзекуторов. Которым верил, которые извратили. Но название ух! Улица Лагерная. Я бы оценил, была бы она Лазурной. Как Маргарита Павловна мужа своего бывшего, Хоботова, оценила. Так вот, самое странное, что с тех пор мы постоянно танцуем в театре теней. От одних спешим избавиться или судорожным криком, или… У других совета испрашиваем. Припадаем. Разве что до столоверчения не доходит… Праздник единого народца. Почему французы не отменили ни Марсельезу, ни День взятия Бастилии? Несмотря на Лавуазье. Ночные тени пляшут дико, сожжен в камине имплицит. Буковый вирус, боковой ветер, ну-с, с какого боку опять антигерои манят, пламенные авантюристы? Кто на очереди? И поцелуи их зачем? Ведь ни один не блещет. Ни Бидно, ни иже с ним. Больше блефа, чем блеска, и только редкая вещь золотится, смуглеет, сверкает улыбкой, театральной грацией. Лишь лукавства доверху, с горкой. Плутовства. Авантюра, авантюра, нужно быть скотом для всех. Кто оболган, кто неправедно вознесен. Блеск, блеск, как там наш „Бурлеск“? Биксин, думаю, подтвердит, что от пива тупеют. И неважно, это уличное из канистры или то, что сварено с соблюдением баварско-тюрингского закона о чистоте. Тупеют, даже не делаясь пьяными, и такая химическая реакция навевает грусть. Особенно когда шляешься один по периферии, когда молекулы пейзанского бульона звенят и потрескивают, а морзячка рыбанки, ой, прости, морзянка рыбачки не долетает: то ли благодаря плотности тишины, то ли потому, что плакать бессмысленно.

„Мама, а правда, что в фейсбуковом лесу феи живут с буками?“

(Фейс)Буковый лес тоже граничит с пустошью, пустошью вполне буквальной. Но буквы спасаются бегством».

Такая саднящая лирика и мировая скорбь у Шустрова неожиданно сменились конкретикой, то и дело опять плавно соскальзывая в абстрактную меланхолию, элегичную, нервическую, элементарную:

«По слухам, социальные сети создавались ради любви, чтобы упростить путь от сердца к сердцу. Однако любовь у нас, коллеги, по-прежнему не красной нитью, даже не с красной строки, но пунктиром. Пруденс небось считает, что писем от меня давно не было. Да какие нынче могут быть письма? Теперь каждый сообщает городу-и-миру о том, что он думает и делает в данный момент. И страшно доволен собой – гедонистом или героем. Несмотря на кромешность кризисов, в минимизации которых герой никак не участвует. Собственный фасад для привлечения внимания. Наверное, только наша шефиня, стиснув зубы, молчит. Она уже составила проскрипционные списки? Снежная королева в роли знойной женщины – мечта естествоиспытателя, радость физика. Хорошее название – „Радость физика“. Для чего? Ну, скажем, для китайского супа. Представляешь, что за мысль приходит ей в голову, когда она читает резюме кандидата на мое место. Вакансия небось объявлена? Спрашивает себя мысленно: а вдруг кандидат способен отчаянно рвануть, скажем, из условно среднерусской Калуги до условно латвийской Кулдиги?

………………………………………………………………………………………………………

Эх, пропил я и проел уже все командировочные. Перебиваюсь уроками. Не газ же искать и новый трубопровод строить. Личный, персональный. Одна тут пришла ко мне. Будущая начальница. Объясняю ей, что такое половинные и четвертные, а она глаза трет и последовательно краснеет. „Чего краснеешь?“ – спрашиваю. Малышка в слезы: „Хочу к бабушке“. Ну, думаю, напугал, шесть лет девочке, а ей чужой дядя про какие-то ноты толкует.

Успокойтесь, барышня, это проходит. Вы вполне скоро вырастете, и даже мороз на вас не подействует, на ваши щечки, барышня. Вы не будете плакать, ибо, как поется в одной замечательной песенке, плакать поздно».

Дальше произошло как раз то, чего я больше всего опасался. Шустров усугубил, вскарабкавшись еще выше, хоть и не Биксин, и не Кихот, и не ямщик почтовый, на рослого дежурного мерина, первого подвернувшегося Росинанта:

«В голом поле непросто осуществлять свои намерения. Особенно если у тебя их нет. Можно крикнуть, щелкнуть крышкой компаса или карманных часов, спугнуть ворону. Пустошь – как что-то невыразимо родное – особенно хороша ночью. Ночью она еще круче, кручинистей. Забудем басни про треугольник „Новодубровск – Париж – Рим“. До открытия Рима я считал Париж центром Европы. Пожалуй, целинник не ошибся, ибо на что годится пустошь, пустырь тем паче? Разводить консервные банки, рудеральную флору, аллювий? Заманчива карьера мелиоратора (контрмелиоратора?): рыть траншеи, повсеместно внедрять кукушкин лен на правах кормовой культуры, устроить торжественное заболачивание и вывести новый вид планктона – планктон болотный. Пока сам не превратился в кита, скорее в рептилию. Сегодня плачут плакаты: „Осторожно с огнем! Не поджигайте тундру“. Пепел от горящего ягеля в неизвестно кем назначенный час стелется, как дым из тысяч поломанных каминов. Каждый посланец Новодубровска, хорошо знакомый с топями и дождями, голосовал бы за живые болота на месте таящей, тощей и стонущей мерзлоты. Все ж лучше пожаров и спасателей, типа Бидно. Но ведь торфяники тоже гореть умеют. Эх, ничего-то я не смыслю в гидрологии, в геологии – тем более. Зато знаю, что за океаном без гиканья ушли последние могикане. Лучший триггер, верный транзистор – Триггер Эльперт, контрабасист Гленна… Потом Норман Лейден. Вы вообще следите за событиями? А Арти? Он только слегка зацепился за наш миллениум, как за шлагбаум, застал падающие башни. „Арти, Арти… – имя прячется в бочонке боевого кларнета. – Арти, приятель“! Я ведь всю нашу радийную бригаду подсадил на его саунд. Кроме шефини. И хочется бежать за трамваем, выезжающим на Бродвей. Опомнись, друг, какой Бродвей, какой трамвай. Трамваи есть, но они остались в Новодубровске, и их конечная остановка, если приспичит, не на Бродвее-Tin Pan Alley проездом через Sun Valley, a в силиконовой долине кремнистой. Блестит кремнистый путь. Сквозь туман. Какова его конечная стоимость? Гвоздь программы (новейшей компьютерной) – пустошь, мелькание соринок. Между прочим, в топкой местности должен внедряться экологический тип компьютера, работающего на ягеле, торфе или болотном газе. Или природный метан отвечает за выбросы CO_2? Электронная почта наверняка тоже иначе работать могла бы. Ибо планета давно захлебнулась в сигналах, мечтая о стекловолокне, зашнуровала корсет из медных проводов (помнишь, как мы их натягивали между спичечными коробками?). Стоит только копнуть (кайло уже не потребуется), услышать шелест модема. А если хватит сообразительности (и повезет) – не искать и нащупывать Hot-Spot, Wi-Fi, а самому создать точку доступа.

И кайф весь именно в этом!

Сюда, в Пустошь, конечно, нужно было выбраться, чтобы наконец увидеть собственными глазами происходящее на км 101, понять, что мы далеко не последние и не потеряны во вселенной. Мы – пошлый гламурный райцентр почти в субтропиках! Сложноподчиненное словосочетание, в котором, заметь, все слова: и „центр“, и „рай“, и „по-чти“ (чти почту, и почерк, и по, т. е. ягодицу!), и „субтропики“ (привет тропам, субчикам и супам!) – крайне важны. Мы держим руку на пульсе. А новодубровские пустыри – это ведь часть аппарата категориально-понятийного – когда-то тоже водились в изобилии и скоро снова возникнут, если еще пару-тройку зданий там снесут, а сям разбомбят. Как ты понимаешь, я не конкретно про нас, я про вообще. Классные такие пустырчики, с лужами, с сизым отливом рож, с баснословными сараями, тополями и сточными канавами в качестве оборонительных, крепостных рвов. Знаешь, почему гости Новодубровска появлялись редко? Я, кажется, понял, в чем проблема. Они долго искали дорогу в город, путаясь в путеводителях, этимологии, ономастике, масти атласных карт и прочих прелестях. Ни дать ни взять – Китеж или почище Китежа – Ямбург: вот он на ливонской границе, а там, гляди, уже на Дальнем Севере. Гости ничего не ведали о переименованиях. Как населенный пункт величать в очередной раз – Новодубровск, Марево или Воздушный Брод, поди знай. Создавалось впечатление, что наш маленький парадиз – как раз то самое место, до которого, по словам не Биксина, но Сирина, „в силу особой топографии кошмаров никак нельзя добраться“. Прибавь сюда неслыханно сильное расписание поездов (три раза в сутки – где еще такое бывает!) и фантастическую нумерацию зданий (если уже приехал). Ты заметил, что таблички с номерами домов совершенно не видны? Их либо нет вообще, либо они надежно запрятаны».

А ведь он прав, Шустров, прав. Не знаю, как мне это самому не пришло в голову. Хотя перебарщивает маленько. Зачем гнать на Бровск, когда в гораздо большей дыре находишься? Ты же в отъезде, вот и давай по делу. Или не о чем говорить? А разные таблички… (кстати, любимая тема Арсухина), шут с ними. Но друг Юрий мои мысли услышать не мог, он распространялся дальше.

«Неужели когда-то модемов не было? Электронных навигаторов тоже, всяких там джи-пи-эсов. Синтетических гончих псов. Искали по мху, пням и звездам, не по искусственным сателлитам. Мобильников не было. Моды были. Город Модена был. Кто-то пустил слух, что побратим. Как и норвежский Гейло. И все поверили. Рыбы было в Каме до-фи-га, сколько душе угодно. Но где мы, а где Кама. Постмодернизм начинался. Структурализм, заступивший на пост. Спросишь: при чем здесь они? Новодубровск не Дерпт и наш вокзал не Порт-Дофин. В другой лиге играем. Что положено Юпитеру… Случалась романтика дров, классика штабелей, хорошее полено казалось шедевром. С крыш не падали, а прыгали с зонтиком. Близкие уезжали куда-то, о чем было не принято говорить вслух, по крайней мере со мной.

Питомник вмерз в льдину в каком-нибудь пятьдесят втором и в таком виде додрейфовал до семидесятых. Бывшая немецкая гимназия, далее – восьмилетка, с русским языком обучения.

А еще слонопотамы, зайцы, полная траншея зайцев, живых и невредимых, жирных. Почему-то красных. Новозеландских завозных. Или это победоносные китайские кони? Их реинкарнации. Нет, это зайцы на манер лампионов, буферных фонарей. Сигнальных огней на железной дороге. Удача и луч во тьме. Хвост поезда обозначен, тормозной рукав как язык подвешен.

Вот я тебе это пишу и слышу, как верещит роутер. Он знает про нас больше, чем мы знаем о самих себе.

– Ты мешаешь, – ворчит он в мой адрес.

– Не понял?

– Ты мешаешь все в одну кашу. Слонопотамы – там, зайцы – здесь.

– Ну и что? В Красной книге не найдешь ни тех, ни других.

– Эй, ты! Да, ты! Ты роутер или промоутер? Или, может быть, рунстер? Или вообще вирус? И с каких пор ты как rooster [83] кукарекаешь?

Я неуверенно займу какую-нибудь сентябрьскую точку зрения… Я возьму ее у вас взаймы, это лучше, чем красть, а бабье лето воспето многими. Оно подходит любому острову, городу и деревне. Назовем его межсезоньем. О зиме – молчок. С ней очень долго все было ясно, а теперь предпочтем паузу в характеристиках. Цветень – время нервное, вы едва разбежались с зимой, точнее говоря, отползли, а вас уже дразнят, заставляют куда-то рваться. Недостоверный апрель протаскивают бодряки. Неопрятные добряки. Лето слишком однозначно и всепоглощающе, как удар в глаз или буква „а“. А лето бабье… это всего лишь минорная итало-французская транскрипция „All of Me“ – джазовой песни, которую сделала популярной певица, оплакивавшая своего мужа… I’ll never smile again, i’ll be seeing you…»

Тут я не удержался и мысленно перебил Шустрова: вот, значит, где она, девчонка-осень, вернее Настя Осенева, опять проявилась. Между тем Юрий не собирался тормозить:

«Некоторые из нас забывают наставников, стесняются их, как свидетелей своей наивности, глупости и детских ошибок. Бабье лето, как ни странно, – первый учитель и былое прекраснодушие не выдаст. Сентябрь как предвосхищение опыта. Сентябрь как элемент созерцания и даже релаксации, в контрапункте сырых статей, лишь бы не трескучих категорий. Что-то я раскакался: как, как… Зачем молчите, коллега Сидоров?»

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСУТСТВИЕ

Я бы ответил Шустрову сразу, да нет возможности. Поэтому читаю. Причем очень внимательно. А он привычно въедлив. Вот возьму и, выражаясь словами Пруденс, не за поворот побегу, а на другой бок перевернусь! Так рассуждая, я продолжил ознакомление с чтивом, а Шустров опять будто поймал мою мысленную фреквенцию:

«Поэтому задаю вопрос то ли самому себе, то ли роутеру: что, если она объявится, звякнет, факсанет, пришлет емелю или по аське, что тогда? Простить ее? Наверное, я выскажу ей свое мнение. Но роутер против.

– Ты всерьез полагаешь, что это выход? – дерзит роутер-дезертир (он работает плохо). – Думаешь, ее интересует твое пыльное мнение? Твоя осенняя мнительность и мнимая осень? Твоя ментальность? Спрячь их подальше, а лучше в тряпочку заверни и выбрось.

– Так и сделаю.

– Но она танцевала с тобой…

– Она танцевала со мной? Я же не дом из песни Розенбаума.

– Так и я не про осень.

– Она танцевала в толпе и не выдавила ни звука, ни словом, ни намеком. И вообще это была не она. Эту я первый раз видел. На танцы у меня соображалка поздно включилась.

– Все твоя рафинированность! Помнишь, что она сказала при прощании: мне бы кого-нибудь попроще…

– Прости, прощай, попроще. Прощай всегда, прощай навсегда».

«Это о Пруденс? Не знал столь интимных подробностей», – едва констатировав данный факт, я отметил, что Шустрова понесло в страну-мемуарию. Песню он завел следующую:

«Наша жизнь намаргаринена уже давно. Про какую возгонку речь? Облака толпой плывут на Запад, первые штаны найдены на немецком болоте. Откуда космическая уверенность в тепличном происхождении? Вспомни, Сидоров, что мы с тобой насвистывали в самые розовощекие годы: „Все сутки напролет милиция не пьет“ (на мотив из „Джентльменов удачи“); „дед Кузьмич валялся утром под забором, он избит был зверски дядюшкой Егором“ (фанатиком-синдицистом Егором Бидно, разумеется. Под музыку шлягера „Листья желтые“); „пни засыпаны, деревья околели„– это позже, но ненамного; „как-то в город я подался, ну как в кино, а на мне давно висело дело одно“; „кто в сугробе поселился? Лев – разбойник иль сервал? Мой кулак в сугроб внедрился, зверь куснул меня, взбесился и отчасти убежал“. Мне кажется, такой послужной список потянет на несколько почетных грамот, врученных лично легендами шансона. Я же не Арсухин! Хотя, с другой стороны, Барсук тоже не рос на профессорской грядке, ты знаешь. Два раза забирали в милицию. В том-то и дело, что только два раза. Какую героиню будет распирать гордость за такого избранника? Весь дневник красный, срывал уроки и уличные таблички, по льду в марте и зайцем по поездам, дружки-параноики (не мы ли?) сквозь сугробы скачут, а едва стемнеет – телескоп и на крышу. Эх, хороши были ночевки в теплоузлах, лежишь под манометром и потеешь, а мусор… – это я про пищевые отходы – исключительно из окна или на чердак (зато теперь на загаженный двор жалуемся), поджидали врагов с цепями у парадного подъезда, поджигали вагоны с зерном на соседней сортировочной, товарно-узловой станции (ну это вы врете! Вру, конечно), в четырнадцать делили карту Союза, не подозревая, как оно аукнется в будущем. Панно на парте „Путешествие татей по Военно-Грузинской„, нарисованное то ли на перемене, то ли прямо во время урока, тоже не имело серьезного успеха. И никакого отношения к позднейшему политическому паноптикуму. „Да у вас вся парта разрисована, берите абразивную пасту и смывайте“, – голосила учительница. Драим парту, а в это время в класс стучатся пионеры, зовут в актовый зал на репетицию. Вслед за ними завхоз. „Ну вы сегодня нарасхват“, – разводит руками училка. Смываемся. Панно – нет. Свой жаргон, своя мифология. В пятнадцать – подружка, Фугасная бомба с фабрики им. Комединснаба, „встречай родную“. Фотокарточку у Арс-Мюнха нашего, Барсука, сперла и сама себе подписала такими словами: встречай, мол. Разумеется, ничего не было. Шел ежик, шел. На мой взгляд, Арсухин два важных момента не осознал до конца: необходимость собирать опыт, как грибы, и делать надлежащие выводы, пока поганками не объелся. Даешь опыт любви и работы! Но такой работы, как у меня, у вас не случалось. Я – единственный. Есть что вспомнить. Ангар по дороге к Аляске, подлинное забугорье, каньоны – белки черные (природный оксюморон), вьетнамец лаосцу ногой в рожу, полная харя звездюлей, а негр ему: „Камбоджа ты!“ Фура приезжает, ты встречаешь, тебе „сэр“ говорят, зато по радио там – джаз, как из-под крана, – только успевай подставлять кассеты. Вот Аляска и подкузьмила, вышла боком, раз теперь в этот ягельник отправили. Но тогда в Заполярье белый снег был, а теперь снулая бестолочь. Арсухинская земыга, за ногу ее, градусы по нулям. Наверное, по ту сторону пролива тоже все потекло, открылись карстовые красоты».

В конце этого абзаца красовалось с разводами радужными жирное пятно. Сало, что ли, резал, а потом писал на той же бумаге? Нисколько не устыдившись, Шустров стал обращаться и лично ко мне, и, вероятно, ко всей редакции:

«Нет, у меня не белочка, и в Белгород, куда ссылали немецких студентов-славистов (см. „Ostwind“ К. Мюллер), как ты знаешь, не заносило. Это просто палящая атмосфера юношеских ожиданий сказывается, пропущенные важные делегации или акции, организации или оргии, ренегатство на садово-огородном участке, особо ранний маразьмь в яслях или детском саду.

Что вы ржете, утки-селезни? Что вы ржете, паскуды? Мне грустно с вами. А без вас – тем более. Вы улетите, и останутся одни жабы, которым все еще мерещатся Ивановы стрелы. Но лысая, плешивая плоскость постепенно приучает нас к тому, что даже газон – пережиток, атавизм и роскошь.

Наковыряйте мне весны, заверните, взвесьте, я плевать хотел на пустошь. На плесень. На осень».

Это был намек, за которым последовала поспешная и неловкая откровенность:

«У меня какой-то барсучий синдром. А может быть, соломенный? Ведь мы почти уже сошлись с Настей. Но… Почти не считается. И почтой потчую. Мне кажется, у тебя гораздо больше шансов. Лови момент!»

Ах, Юра, зачем же так прямолинейно? Не скрою, не ожидал, эти детали повергли меня в… Почти слились, почти сошли за… И все-таки упаси меня от вульгарничанья и пошлятины, попробую сохранить деловой настрой. Завидуешь ли ты мне (думая, что Пруденс пока здесь и я ее вовсю обольщаю) или Арсухину (которому для полевых работ досталось не Заполярье, а Модена), но эта гребаная Пустошь, похоже, подвигла тебя на текст! Который, правда, похож на логорею (и вообще, Юра, согласись, ты все-таки не Рокуэлл Кент и нечего у нас перед носом своей Аляской размахивать). Однако извлечь из твоего опуса кое-что можно.

Едва ли Шустров рассчитывал услышать мои комплименты, продолжив в хвост да в гриву склонять Барсука:

«Хотите радиоспектакль? Давайте замаскируемся и, чтобы не спугнуть ни мысль, ни паузу, ни музу, ни медузу, ни барышню какую-нибудь ненароком, придумаем протагониста, этакого кордебалетного удальца. Давайте вообще срисуем его с Арсухина, старинного друга! Итак…

…

„– Холодно у вас тут в переходе, – сказал старый Развалин и улыбнулся. Его коричневое пальто, скроенное из подручного материала, медленно расползалось по швам. Уши оттопырились больше прежнего, в глазах темнела оскомина. Вечер не предвещал ни кораблей, ни кругосветных круизов.

– Переход казенный, – возразили ему, – к тому же сквозняк.

– Я приду в субботу, – булькнуло в телефоне. Она действительно пришла в субботу, погрузилась головой на его колени и полчаса притворялась спящей. Развалин молчал, потом попробовал шевелиться.

– Ну вот, – оскорбилась она и сморщила губы, – стоит только устроиться поудобнее, как все сразу разрушат. Ты отвезешь меня на Выступ?

– Отвезу. А зачем тебе туда на ночь глядя?

– Ты же знаешь, там собираются мои подружки, там же я заночую.

– От научной порнографии к эмпирической профанации спаривания?

– Ты о чем?

Развалин видел ее в последний раз у входа в театр, она обернулась, оглядела его… Без реакции. Была не одна. Он не узнал или сделал вид.

…

Прямое попадание в пустошь распахнуло новую лунную поверхность, в лунках, смазанных овечьим пометом, в заросшей крапивой станции. Он зашел за угол, справил нужду и только тогда заметил, что почва уже давно потрескалась здесь. Уже второй раз туча пыталась сбросить свои белые береты, но местность ежилась и отторгала всякую мысль о снеге. Плывшая по горизонту тяжело беременная котомка долго выбирала маршрут, прицеливалась, пробовала разродиться. Воздух в крапинку. Иногда здесь проходили мотовозы. Кургузая двухэтажная конструкция, развивавшая скорость дрезины, издавала томительный звук, проникая в крапивник. В крапивнике терялись рельсы узкоколейки. Конструкция напоминала ржавую будку, с теплушкой, однако, не имела ничего общего. Заграбастав редких желающих, чудище скрывалось в дальнейших зарослях. Порт назначения – уездный город. На вокзале – киоск.

В киоске – то, что во времена оные звалось бакалеей.

– Вам с фруктовым запахом?

– Нет, мне с запахом табака“».

И зачем, спрашивается, постоянно цеплять несчастного Бенедикта? Тем более что нет в Арсухине ничего такого удалого-кордебалетного. А возле театра у Пруденс была стрелка с Шустровым, после того как путешественник Юра вернулся с Аляски. Плавали, помним. Что за странные выкрутасы? Дальше монолог шел чуть внятнее и веселее. Чуть-чуть.

«Теперь о деле. Нарисуем себе трамвай в Пустоши. Говорят, что в опытных экземплярах он здесь встречался. Но стал напоминать простывший след той чудовищной конструкции из кустарника. Его выкрасили в зеленый цвет, какой-то непроходимой салатовой краской. Сарай на колесах. В такой трамвай страшно войти, тем более сесть. Лучше к столу, прочь от трамвая, к письмам. Бумажные послания перепутались, конверты затерялись, как реальные рельсы, выцвели чернила. Я их до сих пор не читал, но захватил с собой, понимая, что здесь у меня будет больше времени. По почерку не опознать отправителя. Смурь, да и только. Вот всплывают вопросы, просьбы рассказать о странах и весях, о местах примечательных и достойных, о красавицах и красотах, о победных и благостных новостях. Вот обрывки фраз перекликаются с тем, что хранится в памяти. Вот придуманные новости (чем я хуже Релоциуса [84] ?), черновики ответов, дневник, претендующий на роль адвоката и просветителя. Из редакции спрашивают: „Где вы находитесь?“ А где я нахожусь? Я сам не знаю. Я там не был. Я езжу – по садам и огородам, по слободам и посадам, нигде надолго не засиживаясь. Пустошь живет у меня в кармане, конвоируемая то ли криволесьем и ягелем, то ли домишками на сваях. А снятся дубовые деревни и навозный меланж среди стропил. И грохот символического Плесецка. Какая разница? На пропитание хватает. Ем гречку. Знаешь, что такое гречка? Это помесь чукчи с грекой. Извини за хардкор-некор. Ехал чукча до соседей продавать своих медведей. Ехал грека на дрезине за моржами к тете Зине. За дрожжами. Как приехал во слободку, стал бутылками пить водку. Выпив ящик, выпив пять, Гречка начал пить опять. Под забором загорая, он увидел тень сарая. Но когда ты сильно выпил, не понять, где флаг, где вымпел, опуская очи долу, где сарай, а где стодола. У стодолы сторож был (Арсухин, наверное!), в ней держал он трех кобыл. Гречка, этого не зная, подпалил стодолу с краю. Тут все сторож увидал и со страху Гречку сдал: ой, беда, спасите, люди, помогите, что же будет! Как порядка нарушитель Гречка прибыл в вытрезвитель. В вытрезвителе – уют, сапогом по морде бьют. Алкоголики кричат – то убьем, то свят-свят-свят. Гречка тоже не дурак, он швырнул в них свой башмак, то есть старенький сапог. Гречка сделал все, что мог. Пьяницы его избили, в унитазе утопили. Но могучий Гречка наш по трубе уплыл в Сиваш. Там он всплыл и протрезвел. Браконьер в кустах сидел. Из берданки тот пальнул, плывший Гречка утонул. Сообщение в вечерней газете. Ничего ксенофобского и политического. Маршал, космонавт и Керченский мост в виду не имелись. А можно на мотив „Мурки“: ехал на мопеде чибис одноглазый, ехал старый чибис в слободу. На него напали разные заразы, оттого он сам попал в беду. Мурка, чибис, война, вирус – все одно пять букв. Пустошинский народ поговаривает, что бактерия „Синтия“, завезенная на буровые для уничтожения запасов нефти и распространяющаяся с дождями, губит тюленей. Ладно, чушь это все. Слезы везде. Жаль всех – и греков в корсете Евросоюза или под натиском беженцев, и чукчей с моржами и медведями на фоне нового климата, и дядек, и бузину. Только мордобой не принять никак, и ненависть на месте пустом, и меандровых синдицистов, и синдицированных локализаторов. Меня не считают патриотом. А ведь Аляска – тоже Восток, уж куда восточнее. Пора выпить. Самый родной призыв, девиз и пароль. В Новодубровске – Воздушном Броде – хорошая роса на листьях смородины. Сделаем чай из листьев. Цвета ожога, затянувшейся раны. Файф-о-клок. Твоя любимая, Сидоров, „Аквитания“, виртуальная, правда, отходит в 17:00 по Гринвичу. Ко сну. Это я точно выяснил. Куда бежать? Где лучше? В Антарктиде – следы и слезы Шеклтона. А еще есть высокопарная Вена, где-то. Фахверки, парное молоко Альп, редкое ар-деко, хищные птицы, парящие в их ущельях, углубленное парное изучение вальса, случайные политические недоразумения, мудрая палатализация согласных и жуткая редукция гласных, пошлые оперные балёшки в дворцовых палатах. Впрочем, пусть Биксин рассказывает про Вену, а Барсук толкнет про Модену, про Дунтен и Гольдинген. Что такое населенный пункт Дунтен? Не ведаете, никаких предположений? Вымпел не сбрасывали? А страна Фенноскандия? А Биармия, а Югра, а Великая Пермь? То-то. Тогда давайте про Муслюмово и Бродокалмак, речку Течу и Асановские болота. Можно и другие места припомнить: Лукояшино, нижнюю Мокшу, туманную, и Костомукшу, и Кологрив, и Северный Каллот, и Кулебовку, и Белоозеро, и мокрый остров Кольпин в Невской губе, и Чердынь, и Кудымкар, и перевал… Чтобы потом в родное Марево возвернуться.

Короче (не пора ли о главном?): разбирать редакционную почту, сидя здесь, довольно смешно. Конкурс на написание радиопьес отклика у грамотной части населения не находит. Наша замечательная редакционная (реакционная?) бухгалтерия денег мне больше не присылает, вынуждает переходить на подножный корм. Ты уж будь так добр, уточни, что это еще за новости. Думал даже полностью взяться за старое ремесло, но решил, что выездной корпункт наладить важнее. Потом поневоле связался я тут с какими-то местными деятелями, они мне ответили:

„Рассмотрели возможности вашего выступления в среднем зале в тех числах, в которых вы хотели. Наши возможности оплотить такие гонорары нереальны, особенно, если в среднем зале. Если вы хотите все-таки дать концерт, тогда можно попробовать работать на кассу. То есть мы сделаем рекламу – потом по билетам отбиваем растраты на рекламу и остальные деньги делим по-полам“.

Sic! Орфография оригинала соблюдена. Деловой новояз! Растолкуйте. Похоже, что:

а) в своем греческом зале они обладают весьма нереальными возможностями (иллюзионисты небось);

b) плоть и оплата – слова однокоренные, или это новый глагол от слова „оплот“;

c) „касса“ – погоняло хозяина;

d) компостируют билеты, чтобы отбиться от растрат (избавиться?);

e) e-e) eprst) делят выручку согласно гендерным (первичным, вторичным?) признакам и характеру покрытия: женщинам – больше, мужчинам – меньше, паркетно-небинарно-диверсному – ничего. И привет сокамерникам!

Вообще-то нереальных гонораров я не требовал и о каком концерте речь, не пойму. Неужто они в курсе моей первой профессии, а о второй ни фига не ведают? Я только просил оплатить дорогу, предлагая творческую встречу с радиожурналистом. Одним словом, ощущаю себя киномехаником, мистером Фёрстом, впервые приехавшим в деревню, в которой уже открылся видеосалон, а крестьяне вовсю осваивают торрент».

Эти шустровские рассуждения я даже не знаю, как комментировать. Если честно, они меня разозлили. Творческую встречу захотел, ишь ты. Еще один Познер нашелся. Совсем чутье потерял, чувство реальности. Ну поиграл бы для них, развлек, и что? На фига фордыбачиться-кочевряжиться? Журналист для аборигенов – кто-то из ордена бузотеров. Не будут они ему дорогу оплачивать! А хорошей музыки, наверное, и во сне не слыхали. Гнал на Новодубровск, теперь на Пустошь гонит. Никто тебе, Юра, командировку к потомкам Франца Йозефа не выписал бы. Другое дело – острова имени австрийского императора. Но стоило мне поймать себя на желании ответить ему в подобном духе, как следующий пассаж обескураживал очередным лирическим взрывом и виражом. Будто он снова обращался не ко мне, а к адресату неведомому:

«У меня многого нет. У меня нет свободных денег, чтобы пустить их на ветер, у меня нет повышенного внимания к окружающим, чтобы размахивать им, как флагом амикошона, я брезгую победными реляциями, а стало быть, их тоже нет, я еще не нашел себе жену, способную приобщить к прелестям регулярного супружества, наконец, у меня нет походки. К сожалению, я только сейчас это понял. Да, да. Может быть, потому, что в детстве учился ходить дважды… Первый раз – вместе со всеми ровесниками, второй раз – по прихоти водителя грузовика. Я не собираюсь вышибать из вас слезу, скупую или обильную. Просто походка – это основное. Походка – первична, и ее отсутствие не впечатлит никого, несмотря на всю сингулярность такого явления. С каждым шагом, с каждым взлетом ступни моя фигура дает сильный крен на нос, голова – за отсутствием чужой груди – спешит припасть к собственной, руки тянутся к земле, а корпус при этом начинает раскачиваться из стороны в сторону: он настроен на шторм. Ну, как вам зрелище? Такое испытание не перенести даже стойкому, видавшему виды, закаленному до невозмутимости и очень пуганому алконавту. Впитавшему все дубильные вещества».

НА ПОЛЯХ СИНДИЦИРОВАННОЙ ЛОКАЛИЗАЦИИ

Я опять невольно отметил, какие перемены могут происходить в наших синапсах. Ведь Юра никогда не придавал значения ни цыганочке с выходом, ни русской присядке, ни строевой подготовке. Кого он хочет разжалобить? Что за дела? Ау, пора выходить из штопора и ступора, из договора с самим собой по ПРО: прокрастинации и прострации. Шустров, разумеется, о моих тирадах не ведал, он вернулся к местным впечатлениям:

«Но зрителей на проселочной дороге, тянущейся мимо постоялого двора, немного. Летом их было больше. Трактирщица купала малыша. Кот дремал в палисаднике, иногда открывая один глаз и созерцая забор, многоцелевое отхожее место, долго используемое в качестве мусорного контейнера, выгребной ямы первой ступени, до тех пор, пока не наполнится до краев и благополучно закроется на… инвентаризацию. Время пересмотреть взгляды, проанализировать изобретения человечества. Ватерклозет и есть тот объект, от которого не в состоянии отмазаться ни один жилец. Тем более – отказаться. Что говорить о его пользе? Еще Глазков высказался на эту тему. Здесь клозет традиционный, без ватера. Душ открыт круглосуточно, но лишь с получасовым праздником экономного Нептуна: ровно столько времени доступно содержимое трубы с красным вентилем, слишком быстро оно приносится в жертву кафелю и голому телу. За постоялым двором поселок городского типа теряет свои достойные очертания, размываясь в пересеченной местности. Пересеченной полярными псами. Бродячих собак мало. За вычетом одной маленькой, живущей в доме неподалеку. На калитке табличка: „Свободно гуляющий пес“. Хе, хе. Пес, который гуляет сам по себе. Обычно пишут, что собака злая, а здесь предупреждают об отсутствии поводка и ошейника. Сюда бы мопсиху Мередит (Пруденс же хотела кому-то подарить свою собачку?). Она бы картину дополнила. Между тем дети во дворе обсуждают компьютерные проблемы.

– Эй, я знаю, – обрадовался мальчуган лет шести, – нужно только держать собаку под мышкой, и она появится на экране.

– Забавно, – констатировал я, Шустров, проходя мимо, – а ведь это вопрос на засыпку: что должна делать и где пребывать собака во время сканирования, нести на хребте полевку или отдыхать под плечевым сгибом?»

Прочитав это, я захотел взвизгнуть. Ядрить твою! Разумеется, очень важно уделить время рассказу о местном Шарике. Или Полкане. Достойно подробного описания. Однако личная РЛС Шустрова работала синхронно и даже на опережение: отдав дань жанровым сценам с детьми, Юрий Батькович как будто вернулся к существу вопроса. Тем не менее, погружаясь в новый абзац, трудно было взять в толк, что это все значит: прибедняется он или прикидывается, издевается или прикидывает варианты? Я даже стал вносить в его депешу свои редакторские пометки. Шариковой авторучкой с зеленой пастой.

«Пора и мне просканировать Пустошь и вам что-то прислать. Но какие очерки пришлешь из этой провинции?

Доказано (кем доказано, когда доказано? – Сид.), что самые идиотские письма пишутся на постоялых дворах, за исключением тех, что стряпаешь в питейных заведениях… Кажется, добрался до бумаги. Я имею в виду хорошую белую бумагу, а то чаще попадается эрзац со значком „из стопроцентного старья“. Как в Мареве с погодой? У вас, если верить фейсбуку и выразиться словами классика, „нехорошо и мокро“. Так ли в реальности? А там, где нас нет, в Модене например, закончился праздник вагантов, полный город ряженых, пахнет сеном: по слухам и словам фейсбучников, которые небось сами на улицу рожу не кажут – некогда. Барсук уже прислал рапорт или еще сидит пишет? Я тоже, как честный идиот, торчу за письменным столом. Или играю – где придется, на чем придется (значит, все-таки играет! Вместо того чтобы вдумчивый репортажик сварганить. – Сид.). Занятие не менее увлекательное. Вчера опять был в уездном клубе, в красном уголке, проверил инструмент: объект расстроен, но не до-ре-ми самой последней степени, зато сломан пюпитр. Т. е. чинить все равно нужно. Впрочем, это уже проблемы администрации. С уроками пока полная каша (уже и уроки у него появились. – Сид.). Хотя какая-то картина постепенно вырисовывается и, надеюсь, когда-нибудь вырисуется окончательно. Так много хотелось рассказать, а сейчас пишу и думаю, что выболтал весь скудный запас новостей. И нет больше ничего примечательного. Еще недавно казалось, что все интересное происходит – опять же – в фейсбушке. Мы сильно заблуждались на этот счет. Кое-кто, например, ездил из Зайгезунда в Марево и описывает поля соседей. Сплошное приключение! Особенно когда знаешь, что под каждым кустом тебя могут поджидать заполошные и злобные меандровые синдицисты или, наоборот, ответная синдицированная локализация объявлена. Про международных террористов или хотя бы бандитов с пиратами и вспоминать смешно. Из всякого дупла способен выглянуть чей-то пристальный перископ. Как из нового календаря часового мастера Хуучина Зальтая. Поэтому пресловутые поля пересекают засветло. На что уходит часов двенадцать. Если, конечно, дорога не слишком второстепенная, телега не слишком ломкая, ехать не вломно и движение не чересчур „кучное“. По причине техники, беженцев и диких мест. Тут одна надежда – на пароли, мантры и песни. Шел ежик, шел… Снова замерло все до рассвета. Но это еще не повод сказать самому себе словами другого фильма: „ешь, коллега, в городе тихо и спокойно“. Где-то автобус перевернулся, где-нибудь блокпост. А не чек-пойнт „Чарли“ и изба на курьих. Мы-то отмахивались – ну, братва выпендривается, ну, инвесторы шалят и валят или в ступоре от условий – на первоначальные цены клюнули, а мы им по приезде другие. По всей морде. Фигня-война, всегда найдем, где сливки снять или с кого взять пример, Колчак-Деникин, Донцов-Климов, Краснов-Унгерн-Бермонт, Мельник-Ворон на берегу Днепра, иль сердце у него косматое? Жадный до землицы Пахом в гостях у башкир, батька один, батька другой – речовки вместо стихов, вместо Вороных – Мыколы и Марка. Клинтон-Буш, пара громких гнедых, рулетка и ноздревщина там и здесь, граф Кайзерлинг в имении Награнден, а чем мы хуже? Свои скелеты в шкафу есть у всех. В Британской Колумбии, например, дьявольскую пропасть лет процветала пресловутая резидентная школа для полного вхождения юных индейцев в культуру белых. Кампус у озера Камлупс. Но тщательно скрывалась правда об общих могилах на территории. Если полный облом – запремся, Пребиш-Зингер, Джейн Джекобс, подумаешь – по каким-то там слухам – рванула очередная экобомба – рыба мутирует, птицу пучит, у коз – конъюнктивит, мутит маленьких золотых лосей… Кстати, о пище. Что теперь подают в „Бурлеске“? Успели уже на жареные соломинки перейти? Которые для коктейлей? Чрезвычайно модное блюдо. Предложи им. Впрочем, надеюсь, что новая борьба с пластиком отвратит бурлесковцев от этой счастливой мысли».

Ох, Юра, Юра, чудишь, загогулины-то какие, путаные, ерундой страдая, просишь, чтобы я справился насчет денег. А корпункта как не было, так и нет. Он, конечно, на хрен никому не нужен, но что я скажу начальству?

Мимоходом Шустров признался: недавно отправил гигантскую открытку Пруденс, красавице Анастасии. Так сказать, XXL с DHL. Однако сомневается, что Настя получила ее. Коллега, ты опоздал! Осенева уже неделю назад сама отправилась в путь. А Биксин, этот старый перлюстратор, ничтоже сумняшеся вскрыл конверт. Пользуясь тем фактом-предлогом, что у Пруденс днюха и шустровский сюрприз почему-то пришел на адрес редакции. Праздничные открытки частенько расставляются на всеобщее обозрение в предбаннике бюро. Или вывешиваются на доске. Я тоже грешен: поддался на его уговоры, скосил глаза. Поскольку, по словам Биксина, некоторые детали касались меня напрямую. Но я никак не ожидал, что фальшивый (до мозга костей) Бикс, умопомраченный Лера решит еще подложить копию в один из моих блокнотов. Послание начиналось довольно бодро:

«Поздравляю любезного друга! Видишь, применил мужской род, боюсь быть неверно понятым. Кроме того, наверняка мою корреспонденцию читают не только те, кому она предназначена. А посему лучше оказаться во всеоружии. Итак, поздравляю друга, который уже кажется малознакомым, так долго мы не виделись. Пишу тебе невзирая на полученные укусы. Ведь стартовали твои новые 12 месяцев, дюжина веселых братцев! Держи их в узде. Это не три белых коня, из которых не поймешь, кто коренной, кто в пристяжке. Праздничную зимнюю тройку упразднят и объявят вне закона не сегодня завтра, если с климатом так дальше пойдет и мировая напряженность расти будет. Но твоя додэка пусть скачет во весь опор, сама путь прокладывает и бережет замечательную карету, в коей ты путешествуешь. <…> Читая редакционную почту, я постоянно прислушиваюсь к тому, что формулируют другие. Мысли, как правило, старинные и все же ценности не теряющие. Например: чем условия суровее, тем сильнее стремление не спасовать. Самое главное (!) – вдохновение, сила вдохновения. А какое вдохновение без красивых девушек, тем более что ты их чрезвычайный и полномочный представитель. Одна дама-эзотеричка (есть и такие в деревне, где я в данный момент обретаюсь) рекомендует не впадать в жертвенный транс, который якобы накапливается в разных частях тела. И я, чтобы облегчить себе задачу, насвистываю: „Хороша медведей Гамми незаметная краса, так уходят под ногами часовые пояса“. Ах, если бы можно было эти часовые пояса отменить! Наверное, веселились бы мы пуще дикарей с острова Невезения. Настроить всех на одну волну, чтобы все сверяли свои часы с теми, которые висят на радиодоме. Представь: наше радио – как служба точного времени. Точнее – служба точного ощущения времени. Ты ведь в курсе, я отнюдь не сторонник диктата и унификации, но разве это не здорово, если чувство времени у всех совпадает? А счастливые сценарии, думаю, заготовлены для каждого из нас. Загвоздка в том, что мы не умеем их прочитать (расшифровать) и разыграть как по нотам <…>»

МЕЛКИМ ПОЧЕРКОМ

Ну вот, почтеннейшая публика, такая постыдная история, пятьдесят на семьдесят. Постыдная для меня. Скрепя сердце предаю огласке. Содержание уже не секрет. Знают трое – знают все. Иными словами, законы о защите приватности и личных данных соблюдены. «Чужие реплики я чту, как Бендер уголовный кодекс». Цитирую лишь те места, которые не выдают никаких тайн. Прочие опускаю. Каюсь, не красит этот казус ни меня, ни Биксина. Но трудно было поступить иначе, ежели Шустров в очередной раз крадет, использует мои мысли. По крайней мере, так мне кажется. Сколько уже мосье Юрий позаимствовал! И в школе – подражая стилю моих сочинений, и позже, пытаясь совершать поступки, аналогичные моим. Какими бы алогичными они ни казались. И в быту – приобретая похожие вещи. Прибавьте сюда очевидные совпадения, точнее, сходство в ведении рубрик и передач. А вы обратили внимание на все эти приметы и обороты? Одни бесконечные упоминания трамваев и поездов чего стоят! Думаете, это Шустров по дружбе, потрафить-подыграть, чтобы мне пригодилось и читалось с упоением? Не покривлю душой: я тоже у него в свое время подхватил кое-что. Слямзил. Подвергся музыкальной суггестии. Шустров ведь знакомил с джазом всю редакцию… И Пруденс, и Барсука. А открытки он наверняка шлет не одной Насте, но и массе прочих своих конфиденток. Благо никто его в этом вопросе не контролирует. Безусловно, Пустошь влияет. Зря ли Шустров и в адресованной мне депеше оказался удивительно искренним и подробным. А я – та самая неуклюжа, что бежит в непогожий день мимо веселого крокодила. Спешит глазами по строчкам, разучившись отличать правду от вымысла, откровенный доверительный шепот от текста, предназначенного для редакционного пользования. Цветовая агнозия, простите. После каждодневной фейсбучной обнаженки уже не определить, что есть интим-интерн, а что сознательно напоказ. Обезоруживающе трогательным оказалось и следующее признание, обращенное будто ко всем нам:

«Классно было работать в отделе писем. Однако я схитрил, дабы не потерять это маленькое преимущество, и сделал переадресовку. Теперь они по-прежнему приходят мне в копии. Сюда, а не только в редакцию. Вы их все равно не читаете, а я постоянно погружаюсь в интересный коммуникационный обмен. Вот, ниже, чем не кандидат на создание рельефных радиоспектаклей или хотя бы каких-то реприз для нашего кабаретного эфира, дарю копипаст:

„Извините за бесцеремонное и нахальное вторжение. Вы меня не знаете, но меня многие не знают, и, я надеюсь, Вы не будете иронизировать по поводу моего желания прислать письмо именно Вам. Что побудило меня поступить столь неожиданным образом? В моем архиве множество собственных корреспондентов – друзей и знакомых, однокашников и коллег. Я не переписываюсь с самим собой от вялотекущей безысходности. Но так иногда бывает: опаздываешь, все места заняты, лишь в первом ряду местечко есть, пробираешься туда. Там, впрочем, публика всем видом и гримасами демонстрирует свое недовольство твоим поведением или предполагаемым соседством. В жизни всегда есть место для юмора. Не потому, что зал пустеет, т. к. все переходят в какое-нибудь другое место (хотя бы в мыслях). L’univers t’abandonne. Не потому, что жизнь и человек иногда отступают от правил. Быт не лишен маскарада, тем более таких штук, как мимикрия и мифотворчество. Но это не мой быт. Таким бытом стараешься не обрастать. А карнавал хорош. Как попытка мистификации. И все же сейчас я абсолютно пренебрег советом старого Лафонтена жить скрытно, дав себя обнаружить. Извините, что морочу цитатами, кажусь подозрительно тенденциозным и странным до судорог. Я не пытаюсь Вам голову задурить. Все объясняется просто – когда от волнения путаешься в нативной речи, чужая оторопь легко лезет на ум. Она штурмует грецкий орех мозга, и выгнать ее оттуда уже трудно. Наверное, при других обстоятельствах мое послание было бы менее отвлеченным и сумбурным. Не судите строго. Втайне надеюсь, что письмо не напугало и не оставило слишком специфическое впечатление. Будет желание – черкните пару строк, не будет – не обижусь. Конечно, риск – отвечать человеку, которого не знаешь, но я Вас тоже почти не знаю, а вдруг Вы соизволите, хотя бы из любопытства…“»

И чьи это двусмысленные расшаркивания, кому конкретно адресованы, уж не Пруденс ли, любимице эфира? Зачем Шустров вообще хранит такую дешевую лабуду, подумал я. Вспомнив еще одну дворовую песенку из Настиного репертуара:

Ввязаться в бучу смел, а впрочем, так

попал однажды кур во щи.

Пиши мне лучше мелким почерком,

когда напишешь – сообщи.

Кстати, не знаете, как правильно? Во щи или в ощип, мелким или летящим? Раз уж пьянка полным ходом, я тоже могу разворошить и слушательский фидбэк-самотек, и наше общее прошлое. Нахальные шустровские штучки (шуточки) тех самых «розовощеких лет», о которых он мне нынче с тычущей и причмокивающей ностальгией пишет. В частности, его «подсказки» Барсуку на уроке истории (во время контрольной работы). Вопрос: где произошла битва в девятьсот лиловом году? Ответ: под Салехардом. Вопрос: как звали …надцатого Генерального секретаря ООН? Ответ: Мел Ким Поч.

Мелкимпо-Лимпопо. Не упоминал ли Шустров театр теней? Зловещие, неисчезающие тени минувшего, как призраки, встали перед глазами. «Приготовьте мелки, – сказала учительница кн. Х. (Марь Алексеевна), – и мелким почерком, мелким почерком». Кстати, она и сейчас преподает. И водит экскурсии. Только темы другие. «Вот в этом доме выдающийся мыслитель нашего времени Перевалец-Северцов основал первую боевую группу „Гиперборейцы“, – вдохновенно истерит Мария Алексеевна Княгинина-Проттла, историчка по кличке Хмарь Десятка, двигаясь с указкой вокруг узкого и совершенно заурядного здания, похожего на хлев. – Именно здесь были разработаны основные идеи синдицированной локализации, которыми горели сердца Егора Бидно и его ближайших сподвижников – их было четверо: Таблетын Тухай, Телый-Шоциопуй, Порошков-Сечевых и Шухер Коробейник. Здесь был написан трактат „Мелким почерком на Вещем камне“. Славный путь борьбы „Гипеборейцев“ сегодня исследуется транстерриториальной программой разворачивания бинального торможения по плану международного инструктора Европейской консультативной миссии, кандидата экспериментальных наук сэра Трули Йорса».

Видение прервал петух из холо-, нет, из будильника. «Гал унтраах! Туунес хол байх»[85], – прокукарекал он мне по-монгольски. Голосом Хуучина Зальтая. И в самом деле, унтраах.

Я вообразил себе неприкаянные поездки Шустрова по Пустоши, пропустил столь живописную картину, этот душещипательный образ через собственный опыт (тоже ведь в разных переделках бывал, напутешествовался в свое время с тем же Биксиным, правда по Центральной Европе) и в тон коллеге именно с путевых раздумий начал свой ответ ему. Да, мне всегда была близка дорога и важна дорожная тематика, и рубрику такую я вел не случайно. Неспроста «старый мотив железных дорог» уже в мое первое (начальное) повествование о Валериане и варане вплелся. Ответ Шустрову я, впрочем, так и не отправил, поскольку он быстро перерос и формы, и суть ответа. Превратившись в… Не знаю, во что. В вариации на тему. Потом вдобавок я нашел свой очерк конца девяностых, «собственных европейских лет». Нигде не использованный черновик, оказавшийся всему упомянутому очень созвучным. Производное от этих двух экзерсисов я на всякий случай привожу целиком:

«Что такое поезд? Он больше, чем. Поезд становится символом быта. Даже не гремящий ни на стыках, ни подстаканниками, он позволяет ценить элементарные вещи. Трюизмы проникают в тебя как откровения. Ночью локомотивы вкупе с вагонами скапливаются в депо, но их двойники усердно бегут по телевизионным рельсам. Сочетаясь с вдохновенно горящими экранными каминами (вариант снотворного для тех, кому трудно и лень дотянуться до пульта). Камин пылает, передает эстафету, давая возможность загореться Востоку. Поднимаясь в пять утра (уснуть все равно не удается, а спать нет никакого смысла), торопишься пешком к отправлению. И замечаешь, что поезд полон. Сложные впечатления охватывают в таком пути. По вагонам мелькают контролеры (проводники-кондукторы) с вымученными улыбками или без, автономные гуманоиды, модняцкие аборигенки в брюках-матросюках, пиджаках-рваняках, топорщатся молодежные обноски. То и дело выплывет чья-нибудь черепная коробка, похожая на кулак. Но все эти тренды – ерунда, ибо только кипятку суждено сохранить стабильную популярность. Кипяток определяет очень многое в нашей жизни – от кипяченых пеленок до бумажных кип на столе и голых пяток по периметру. Горячее везешь с собой в термосе. Дым-столбом-кипит-дымится-пароход, кипит наш разум возмущенный. Недаром в лихую годину все остановки пути в «кипяток» переименовывались. Это слово было важнее действительного названия мелькнувшей за окном станции. Поскольку разницы уже нет, куда приехал, главное, чтобы вода не сырая.

Кстати, совет лабухам: на столь любимые нами всеми йогурт и кипяток можно заработать, играя в любом кабаке, даже вокзальном, хозяева которого прикидываются бедными альбатросами и просят их понять. Как здорово, когда у города есть вокзал! Вокзал – это форточка, связь с миром, надежда на отъезд. Вспомним о городах, которые лишены вокзала. Вспомним о вокзалах, забывших шум поезда и музыку своих кафе.

У залов ожидания и на площадях перед ними, с расползающимися авто, понимаешь, что от ароматов срамных мест и разных стран не скрыться даже в заповедных уголках. Особенно умиляют заголовки газет в киосках. Из них становится ясно, что выдающий себя за русского бас-профундо Евлампий Сереброфф записывает песни Соловьева-Седого как творения казачьего анонима, в качестве рекламы используется Шагал; на первой полосе неизвестно как проникшего сюда бывшего комсомольского органа ведется разговор о пользе группового секса; в город привозят двух доместицированных Кинг-Конгов, способных на энный процент кинетики.

Наблюдение пористо-дырявое, тривиальное, но на вокзале всегда много прохожих. Пассажиров и пассажирок, транзитников и своих. Однако не экстраполируйте, господа! Все зависит от того, на траверзе какого пути стоит терем сей. Даже если это запасный путь, имеет смысл прояснить ситуацию питейных заведений в заветных чертогах. И вовсе не в поисках тапера или свободных клавиш. Везде есть свои вокзалы-экзоты с замысловатым интерьером и удивительными сюрпризами. Таким сюрпризом могут оказаться разобранные шпалы-рельсы или рустикальный тупик, в виде вкопанного в землю паровоза, VIP-зал, наконец, почтовое отделение, в крайнем случае – интернет-буфет. Справьтесь насчет последнего, ведь VIP-зал пустеет в тот момент, когда его объявляют таковым, на теме почтовых окошек теперь экономят, а паровозами, этими монстрами раннего машиностроения, можно пугать детей. Да и вообще, не стоит отступать от намеченного плана.

Итак, интернет-буфет. Что делают умные люди? Они не шлют открытки на родину, а ищут кандидаток на портале знакомств. Вот, к примеру, Зинулечка, аппетитное такое имя и даже литературное, хочет мужчину, живущего за рубежом. Очень просто. Мужчину без дальних слов и кудрявых условий. Посылаешь барышне сигнал. Дигитально-виртуальный, естественно. Мол, рад и все такое. Барышня расторопна и внимательна, в тот же момент отвечает:

„Приветик!!! Меня на самом деле зовут Уринкой! Если хочешь познакомиться поближе, пиши мне на urinka@urga.net“.

Вы пожимаете плечами и, подогреваясь модными мыслями, точнее – давясь ими и дивясь самому себе, шлете приветы загадочной улан-баторской. На территорию любви. Обычные обильные приветы, всерьез, без намеков и прибамбасов.

Через полминуты приходит ответ. Полный многоточий для свободы в пунктуации. Заикающийся, с паузами, а может, захлебывающийся от бега, бегства, поглощения пищи или донесшийся с дальней вершины:

„Привет, мой неизвестный… Вообще-то… мне больше нравится… когда меня называют Наталья!!!.. А Зинулечка я для очень близких друзей…“

О, майн готт! She’ll Be Coming ’Round the Mountain. А если я и есть твой самый близкий друг, воскликнете вы от неожиданности, или хочу таковым стать? Как непредусмотрительно сообщать всем, что ты Зинулечка, всем без разбора!

„Привет, незнакомка!

Привет, Наталка-Уринка-Зинка. Чулки в резинку.

Как ты здорово все придумала! Зовут меня Авессалом Густавович Спиридонов, в мальчишестве – Сторожидзе. Урожденный Степан Ездижоров. Поскольку имя ужасно длинное, я решил его подсократить и зовусь ныне не АВессалом ГУСТавович, а просто АВГУСТ-с. Тем более что давно в разводе. Вот такие делишки, „цвИИточки-лоскуточки“. Ты там весело живешь, я вижу. Догадываюсь, какая ты стремная, жизнелюбивая, мудрая не по годам, шикарно одетая, влюбленная в танцы и прикиды“.

Что делать дальше? Пишите Наталке. Неужели нечего? Все равно за окном разбирают рельсы. Но не грузите девушку этими швейлерами, спорными новостями и сложной историей. Она не разбирается в ней. Не нужно про мандаладу непокорных ненцев, северную интифаду, не надо муссировать эмансипацию манси. К северу от зырян и вогулов. Про мандалу смысла нет. Уж лучше про мандолину, гитару и бас. Про мангу. Или манду – остров в Кении, язык из дравидийской семьи. А вы о чем подумали? Попробуйте на дравидийском. Впрочем, не рискуйте, еще надорветесь. Расскажите, что вы из Усинска. В нем фонтан – главная достопримечательность. И болот много, и бездорожье, и Крайний Север за углом. Хотя не уверен. Усинск слишком молод. Железка там пока фунциклирует, и аэропорт есть… Скребите темечко! Напугайте, пусть не рассчитывает, губу не раскатывает. Вспомните мотовозы близ Мурманска, фортеции Пустозерска, Зашиверск, Мангазею… Гайно-Кайскую железную дорогу… Или старинный почтовый тракт к чалдонам. Нет, обо всем об этом не надо. То, что с определенным человеком происходит в Новодубровске, произойдет с ним и в Нью-Йорке. Повторится. О, сколько нам открытий чудных…

Пишите о погоде, о том, что весна в самом разгаре. Зачем? А из принципа. Пишите о детстве. О том, как вы провели июнь до сентябрьской станции… Проводили. Как с матриц августовских дней сходит осень, сверкая свежей сентябрьской краской. Хотя у сентября не бывает „своего“ цвета. Но он кажется более серым, что облегчает необходимость вползти в мутные мелочи. Уже лето было дождливым. Словно боясь куда-то опоздать, дождь торопливо лился в кроны деревьев, делая зелень листвы еще сочнее, и, не проваливаясь сквозь нее полностью, казалось, придумывал уловки, дабы охота за городской пылью выглядела талантливой и упорной. От тропического ливня в северном городе масса впечатлений, но и они смазываются, если ты торчишь на вокзале, выведенном из эксплуатации, незнакомом. И идти тебе классически некуда. Впрочем, в кармане был один адресок. Бумажка с загадочным: Rudeņu iela. От Барсука я узнал, что это по-латышски. В переводе – Осенняя улица. Rudens – осень. (Так и Настя под раздачу попала. Барсук однажды перекрестил ее в Руденс, перечислив варианты осени на разных наречиях. Латышская версия больше всего понравилась. А буква „П“, спасибо английскому пруду в парке, приклеилась позже.) Ну что же, ваш адрес – осень, молодой человек. В конце концов, не туда ли движемся все мы? Недаром так быстро отцвело, отшумело лето, отлепетал сентябрь, встретивший не на шутку серьезными холодами, отскучали первые октябрьские дни, заявившие о себе робким еще листопадом, и уже начинаешь думать о том, как выбежишь в даль, прихваченную легким морозцем, и слетишь в долгие и тоскливые недели какого-то противного состояния, толкуемого как ОРВИ, ОРЗ. Лишь бы не таинственный вирус, с которым нет сил бороться. Но пока волнуется, шелестя и осыпаясь, роща, поблескивающая желтизной, местами пунцом, местами последней зеленью. И все больше в ней меланжевой „продриси“ – ветки штрихуют небосвод, забитый дюралем, что мимо летит. В ожидании попутного ветра солируют желтые листья. А тот быстро очутился над пустынной набережной. Злясь и неистовствуя, стал теребить одиноких прохожих, упорно старался пролезть во все щели, дыры, неплотно закрытые двери и окна, а в трубах печных не дымивших и вовсе вился волчком. Казалось, что город просквозило. Под таким напором гнулись и грустно облетали деревья в парке и странно гудели афишные тумбы. Ноябрь был простужен и дик. Ветер, как отчужденный, метался по всем улицам и переулкам, бранясь вдогонку редким маршрутным автобусам. Какая-то глупая сырость чередовалась с морозом. Асфальт серел под сороками, чей треск соперничал с хохотом кукабары, приковылявшей из игры „Линидж“. На вечерней автобусной остановке возле заброшенного вокзала было темнее обычного. Фонарь долго мерцал, пока не погас совсем. Я поднял воротник и заметил силуэт девушки.

До растяжения глазных мышц я всматривался во мглу, пытаясь распознать лицо. Может быть, это были вы?»

Пруденс и Воздушный Брод, он же Марево. Или просто п(р)оиски Бровска

Я не романист, а вдруг?

Анатолий Яковлев

БЕЗ ПУТЕВОГО ЛИСТА

Шустров жалуется на Бровск. А зря. Видимо, настала пора подробнее рассказать о нашем маленьком городе и окрестностях. Или напомнить, что они собой представляют.

В некоторых источниках это место называлось озером, в других случаях – окном. В переводе с бьярмского, угорского, самоедского или какого-то иного наречия местных малых народов, доисторических эндемиков-индигенов-аборигенов. Однажды за окном на берегу появился город. Каким он был тогда, когда в нем пытался провозгласить собственную республику и религию лидер Воздушнобродской инициативы радикальной уездной свободы (сокр. ВИРУС) и первый синдицированный локализатор Егор Бидно, ни у кого в памяти не запечатлелось. Артефактов кот наплакал. Никто, кажется, не помнит и Бровск нашего детства. Конечно, можно расспросить стариков, но их охватил тот самый склероз. Теперь город – внешне – во власти новых подростков, как пруд в туманах, взрывах пузырей и камышовой засаде. Наверное, ойкумене в нынешние времена особенно важно, чтобы подростки резвились, радовались, найдя друг друга, и эту подробность выпячивали с той особенной гордостью, когда находка выставляется напоказ: прилюдно обнимались и тискались, топали, взявшись за руки или пытаясь запустить ладонь в заветный карман партера. (Да, да, именно партера, я не пропустил в этом слове ни одной буквы.) Главное приобретение – близость, она – подтекст и подлинный смысл, в ярких фантазмах городских гуляний, в спектральном колдовстве радуг в четверг и шепоте, от которого одуванчики теряют свои львиные зубы, а вместе с ними и голову. Город не бросается ни в глаза, ни на выручку. Такое открытие сделал я. Впрочем, каждый делает свои открытия, кого они интересуют? Откройте для себя вашего соседа, откройте для него дверь в вашу тайну. Каждый объект может стать тайной, а стало быть – предметом более или менее внезапного и яростного изучения, откройте в себе Шлимана, Шатобриана и Америго Веспуччи. Откройте в себе Эдисона.

Время проносится с диким топотом. Мы приветствуем этот факт полным трепетом. (А некоторые из нас – топором и холодным по́том.) В час, когда у младенцев начинает пробиваться родная речь нежного цвета и любое слово, сказанное тобой еще вчера (а тем более сегодня), кажется безнадежно-допотопным старьем, сверстницы незаметно теряют статус пешеходов, формируя касту активных и моторизованных участниц уличного движения. Они линяют (замуж, за рубеж, хотя бы в Модену), завоевывают призы (в Голливуде), лают басом (на мужей или подопечных), почти как друзья наши меньшие у поэта М.В. Короче говоря, меняют масть, статус, фамилии и – раз от раза – местонахождение. Путают следы. Допускаю, что искать их в Пустоши – дело бесполезное. Но где-нибудь они уже служат на всех участках, обеспечивают бесперебойное функционирование кассового механизма. В то время как Барсук, к примеру, все еще пытается уяснить для себя значение своих скромных детских открытий, проанализировать и переварить младенческий опыт.

Наверное, наш город тем и интересен, что жители среднего возраста в нем как будто напрочь отсутствуют. Этот саркастический вывод сделал не я, а Арсухин, человек, которому уже в десятом классе накидывали не один десяток лет. Человек размеренный и соответствующий утонченным канонам – в любой компании, в любой толпе одинокий.

Конечно, шутки в сторону и вилы в бок доморощенному остряку. Но отток населения налицо. Еще досаднее и вообще драматично, когда в разъездах друзья и назад не торопятся. Куда же все подевались? Тайком подались на заработки? Шефиня, безусловно, дама неприятная во всех отношениях. Проще говоря – охреневшая. Неужели нет денег? Но на ремонт в студии бюджеты есть. Или долгое отсутствие коллег вызывает судороги? Или все так и задумывалось? Едем мы, друзья, в дальние края. Пруденс, Барсук, Шустров… Когда и, главное, как вы вернетесь? Вокзал сносят. Построят ли новый? А если международная напряженность, климатический срыв, кибератаки, неблагоприятная эпидемиологическая обстановка? Шустрову и Мюнху было предписано передвигаться по железной дороге, есть такая журналистская традиция. Тем более что поезд дарит безграничные возможности наблюдений и впечатлений. Но Бровск есть Бровск, сегодня рушат вокзал, а завтра до железки-чугунки доберутся. Уже в открытую говорят, что она себя экономически не оправдывает и построена в общественно порицаемые, презренные времена. Дорогая Пруденс, у тебя одной в «путевом листе» фигурировал только наш регион, и ты воспользовалась автобусом. Представляю себе, как появишься в помещении перестроенном и свежевыкрашенном, слежу за листвой, движущейся в окне в силу новой погоды, и думаю об окончательности апатии. Надо выйти на улицу – там так хорошо! Там горбунки элитной почты имени Егора Бидно ждут и ржут, обыватель все еще жрет гамбургер, расцветает сирень и вся в сирени цветет остановка автобуса, который увез ее, увез твою золотую сказку, оставив чужие ноги, ногти, огни и снег, снег, снег. Нет, снег был раньше, с ним теперь даже в Пустоши труба полная. Раньше снег, а теперь сирень морочит голову пострадавшим.

Летящий почерк, легкий нажим. Это уже я мысленно пишу Пруденс письмо, очень занудное, кажется. Как живется ей? Как она там, как дела? О ней думает не только г-н Шустров. Наш замечательный город замечателен во всех смыслах, и в странных непогодных условиях ему есть что предложить тертому ипохондрику. Привет тебе, мой маленький собеседник. Теперь я персонаж и экспонат, я за него, я отвечаю за всех, я – Чебурашка (самоидентифицировавшийся), и Умка (тот, который медведь белый), и Леопольд Матроскин (кошачья помесь), и бегущая Неуклюжа, и Печкин, и постаревшие письмоносицы топчут грешную землю. В силу входит новое поколение, которое плевать хотело на опоздавших.

Но зачем писать письмо Пруденс, если я не знаю, куда его отправлять? Ситуация такая же, как недавно была с Шустровым. Ни Настин электронный адрес, ни ее сотовый телефон не подают никаких признаков того, что ими кто-то пользуется. В соцсетях – тишина. Шифруется девушка, что ли? Печально все это. А самое печальное, когда мы что-то делаем, будучи абсолютно убеждены в правильности начатого, но все идет совсем не так, как мы задумали. И даже из рук валится, к чему бы? С утра по-армейски с левой или вечером лишнего выпил, или мыслями ненужными с кем-то поделился, или ими же голову собственную засорял, а может, какая-нибудь Баба-яга нагло колдует в тиши своего КПП, то бишь куриного кабинета… И вот залихватская уверенность постепенно сходит на нет, а вместе с ней и настрой на то, что все образуется, и случайности едва различимы в закономерностях сущего. Тогда многое способно повлиять на распорядок дня, причем самым решающим образом: беспечность, и непредусмотрительность, и подозрительность, и созерцательность. Я уже не говорю про материалы технического контроля и ваши письма, которые вы отнесли на почту, а их отправили в мусорную корзину. А как насчет экстренной синдицированной локализации для тех, кто не сумел или не успел приспособиться? Мы боимся повторения ошибок, не любим твердить зады, суть снова ковырять пройденное. А что, если прав Шустров и в повторениях кроется сущность простора?

Похоже, я скатился на очень длинные фразы. Я дублирую и Шустрова, и собственных слушателей. Он уже одного респондента цитировал, однако я ведь тоже знаю, что за письма приходят на радио. Сам заведовал когда-то эпистолярным отделом. Очень часто нам пишут такое:

«Заранее прошу простить мне мой стиль и сразу же оговорюсь, что не являюсь… Надеюсь, что вы будете снисходительны к недостаткам моего письма, в котором обнаружится много крамольного, что хоть и явилось плодом и отражением долгих раздумий, приведших к выводам не совсем обычным при взглядах умеренных, но наверняка способно послужить пищей для усмешек, как это часто бывает, ведь в наше время так легко объявить человека… Я вполне представляю себе, насколько уязвимы в известном смысле мои суждения, впрочем, меня в наименьшей степени интересует это обстоятельство…»

Умеренные усмешки уязвимы. Уф, ужас. Обиняки, экивоки. Попробуем без них. Хотя подмывало меня написать Пруденс что-нибудь именно в этом духе.

Пожалуй, Шустров оказался для меня Бабой-ягой. Ведь он сам нашелся наконец-то. Откликнулся. Барсук в своей Модене ворочается неслышно, в далеком городке итальянском, куда нехитрыми макарами свалило так много наших. В основном девушек. Кто поработать, кто под венец. Спасибо ловкому вербовочному бюро. Однако – что мне те барышни да бабенки и даже сам Барсук? На фоне депеши Шустрова я еще более остро ощутил отсутствие Осеневой. Пока молчали все трое, было как-то легче. А теперь гадай на кофейной, голое поле интерпретаций. Почему от Насти никаких аюшек, что случилось? Хоть кричи, хоть на стенку лезь. Был у меня когда-то способ не думать о Пруденс, чувствовать себя оскорбленным. Благодаря ее беседе с Барсуком, свидетелем которой я стал однажды. Случайно подслушал.

«Различай меня среди других людей, их так много вокруг тебя…» – бормотал Арсухин. И тут же звучал странный ответ: «Да что ты, Мюнх, вокруг меня одни зомби».

Пруденс, мы, наверное, хуже Бена, но тоже люди, Развалин в точку попал. А ты всегда спорила с нами, считая, что и я, и Биксин приняли на себя казенную роль, то ли комфортно-конформистскую, то ли торжественно-жертвенную. Начальству якобы ни в чем не перечим. Но ведь в итоге на суше остался я, упертый! Человек, который пользуется только лифтами. А вы куда-то отчалили. Подчиняться злонамеренным приказам, считая их стихийными катаклизмами или законами бутерброда, не это ли сервильность? Биксин не в счет, про него говорить не хочу. Он в итоге тоже никуда не уедет. Но по другим причинам.

Я, возможно, прижимист и даже скуп. Причем скуп на все – на эмоции, на (лишние) телодвижения. Берегу деньги на берегу (в море они не понадобятся), храню их на крыше у Астрид Линдгрен или в дупле той самой совы, что сидит на шухере без всякой пользы для человечества. Полагайся на мою интуицию, наперсница, моя опосредованная интуиция полностью в твоем распоряжении. Почему опосредованная? Потому что, прислушиваясь к ней, я пропускаю сигналы и импульсы через свои опилки куриные, а стало быть, ты получаешь интуицию в виде микста.

Время проносится с диким топотом. Мы почему-то приветствуем этот прискорбный факт с дивным восторгом. С компанейским шампуньским. Шутками. Выстрелами шутих и пробок. Каждый триста шестьдесят пятый или шестой день. По сути – пробочная тупость и ужас! Шустров тут из Сирина цитировал. А ведь в том же набоковском романе что-то было и на данную тему. Если не ошибаюсь, образ дуры-ночи, ее черной туши, затаившей дыхание в ожидании боя часов. Чтобы в сакраментальный срок треснуть по швам, разбиться вдребезги. Под бессмысленно радостные визги пьянствующего народа. Туши свет. Свет туши как свет берез. Комета Галлея уже в третий раз прилетала и улетала, а Сэмюэль не вернулся. Что должен был сделать Мюнх? Я, кстати, до сих пор до конца не понимаю, зачем ты Арсухина так прозвала? Мало у него кличек? Он и Барсук, и Развалин, и просто Бен. Вдобавок еще и Мюнхгаузен. Конечно, налицо мнимый аристократизм и склонность к завиральным историям. Но что реально, а что завирально? Вот текст вправе дурачить, в тексте возможно все. Бери выше. В этом мире (мир – тоже текст) почти все возможно, в нем каждую секунду что-нибудь происходит. Контрабасист спускается вниз по полутонам. Рвутся струны и приводные ремни. Кто-то покупает радиатор, кто-то мастерит пропеллер в связи с предстоящей жарой или очень надеясь убраться отсюда. Чтобы ворваться на новую бензоколонку и опрокинуть банки с вареньем (читай: подобием этого вещества). Или, может быть, опустошить банки? Культура, потерявшая сознание, потерпевшая поражение, общественную неудачу в куриной слепоте своей. Нет, нет, главное – другое. Что? А то, что барышня была красива. Была?

ШОРОХИ КРЕПДЕШИНА

Как говорили бабушка с дедушкой, привет, байстрюк, да будут голова твоя здоровой, а сердце умным. Отвечают ли мои голова и сердце этим требованиям?

«Ты мои конфеты уносишь другим людям. Я покупаю или мне дарят, коробки лежат в редакции, а он уносит. А если я твои ем, тогда ты в претензии». Это слова Пруденс. Она мечтала… Но о ком она мечтала? Об Арсухине или Шустрове? Арсухина регулярно подначивала, с Шустровым была мила. Ко мне равнодушна. Оба торчат неизвестно где и на чем (по официальной версии – за планшетами, за письменными столами, считайте, на удаленке), и я, с успехом замещающий Умку и Чебурашку, не могу их заменить. И с какой стати ляпнул Шустров, что у меня больше шансов?

Удаленка, места лучше нет!

Удаленка, мы не знаем бед!

Удаленка, кто здесь прожил час,

Удаленка, не покинет нас.

Удаленка как удача,

Здесь всегда получишь сдачу,

Гости съедутся на дачу

Дигитально.

Удаленка – это пленка

Марки «Свема» и зеленка.

Накрывается клеенка

Моментально

Медным тазом. Песенка звучит

Бормашиной в борной кислоте.

Крепдешина шорохи в ночи.

Эй, мужчины, вы уже не те.

Кто безумно и беспечно

Хохотать способен вечно,

Хохотать способен вечно…

Не хочу быть навязчивым. Вот вернутся – приглашу всю компанию не в «Бурлеск», позову на прогулку. Возьмем гитару, сядем в парке под фонарями. Поговорим по душам, споем, все обсудим, сфоткаемся там, на фоне листьев, где кора жилистая, красивые могучие кроны, птицы щебечут в них, совсем неприметные с виду, но у них приятные голоса, у этих птиц. Хотя, впрочем… В парк не пойдем, на центральной аллее постоянно топчутся какие-то потаскушки.

«Ты почти дотягиваешь до ловеласа, – сказала мне как-то Пруденс, – но слишком ленив и коряв, чтобы стать им. Ты боишься самого себя».

Кстати, о лени. Расклейщик афиш лениво месит свое желе. На афише крупно: «Магия цифр». Магия цифры два. Из окна второго этажа высунулись две скучные физиономии. Молодая парочка, даже странно. Улицу созерцают, лень спускаться, фасад балконами не оброс, а второму этажу они вообще не положены. В витрине магазина мод две девочки делают флегматичную пантомиму, как при замедленной съемке, играют пьесу. Вот кому можно позавидовать! Честолюбивым актеркам, живущим всякий раз новой жизнью, ведь им одним разрешается безответственно входить в образ, примерять на себя иные одежды, облачаться в характеры. А еще как не испытывать ревность к пилотам, воплотившим латентную мечту всех куриц, павлинов и страусов. Под небом летел зонт, аэрозонд, самолет имени Туполева, небо обнимало пчелу, покрываясь в ночные тона.

«Лень человечеству ходить ножками, летать хотца», – говорит шефиня. Вдвоем лететь интереснее. Come fly with me? Было бы куда. Россия пытается чем-нибудь прирастать, главным виновником объявляется гнилой угол, а город пристрастными слухами полнится. Когда Пруденс еще только собиралась в дорогу, выбирая маршрут, до нее дошли с разговорами то ли дошлые люди, то ли слухи смутные, что Арсухин всех разыгрывает, а сам где-то рядом – в командировку не уехал, задание имел глубоко в виду, сменил идентичность и сторожит ресторан. Калымит там ночным сторожем. Вместо старика Ситного, который раздобыл справку о своем французском происхождении и отбыл то ли на берега Сены, то ли вообще на станцию Зайгезунд. В тамошний санаторий. Осеневой показалось, что в это поверил и я. Она поспешила в «Бурлеск» – разузнать. Отправилась, разумеется, днем. Еще не успев открыть дверь, Анастасия произнесла резкую фразу, в силу чего хозяин кабака, сидевший внутри, слов не понял и почти испугался.

Запал у Насти, конечно, был. В ушах Валериана, к примеру, до сих пор звенит ее нежная брань:

– Я носилась по городу, пока Биксин перебирал бумажки, устроившись, нет, развалившись в удобном кресле.

Почему это прозвучало? Поскольку слишком объемистое и бессмысленное репортерское задание ей поручили под тем соусом, что все остальные коллеги на выезде.

Вот еще одна реплика:

– Ты башковитый мужик, Биксин, однако ты, мужик, никак не сообразишь, что главные вещи – достоинство и доверие. Две ноты до.

Однажды для пущей вящести Пруденс попрекнула меня и Леру укорененностью в культуре пространства:

– Вы живете привычками! И считаете, что ваш вздор должен быть занесен в Красную книгу, ибо новая динамика ему якобы угрожает.

Настя никогда не сомневалась в собственной правоте, при этом зачастую не была убеждена в справедливости эмоциональных утверждений. О Биксе, которого она порой называла птица-секретарь, сказала как-то: «Из него получился бы неплохой муж, будь он старше лет на десять».

В чем прелесть золота, в молчании? А молчания? В возможности хлебать борщ серебряной ложкой – когда я ем, я глух.

– А почему старика так прозвали, Ситный? – когда-то очень давно спрашивала Пруденс Бена. – Знаток хлеба большой?

– Да просто присказка у него такая: друг ситный.

Старик Ситный не только приходится Барсуку двоюродным дедом по материнской линии, но и оказался, как позже выяснилось, очень дальним родственником отчима Осеневой. Сложно, да? Так это еще не все. Своими особо ценными (голоценными, сказал бы Арсухин) повадками пионеров нашей цивилизации – кроманьонцев он слегка напоминает мне своего бывшего босса – хозяина ресторана. Оба отмечены налетом варварства. Как в песне пелось: «Идет старик с молотком».

Наверное, из-за моей чересчур сильной тревоги по поводу Насти Пруденс уже приснилась мне в компании Ситного и Шустрова. Это был двухсерийный сон. В первой серии старик, которого я всегда считал полоумным, а близкие – знахарем, сидя за столиком в «Бурлеске», что-то плел Анастасии, пересыпая речь ненужными словами:

«Я тебе поведаю одну историю, сказку не сказку, быль не быль, только ты могла бы как раз из нее пьесу сделать или что-нибудь в этом роде».

«Но…» – пыталась возражать Пруденс.

«Никаких „но“».

После этого дед вел собеседницу в separee[86] и усаживал на диван.

– Слушай. Я не знаю, где сейчас Арсухин, но думаю, что с ним все хорошо. Благополучно, понимаешь?

– Вы на что намекаете, Савелий Прохорович? Что ему там хорошо, где нас нет?

Затем редакция. Серия вторая. Почему-то раннее утро. Обычно так рано в студию никто не приходит, кроме уборщиц и представителей вспомогательных служб. Шустров стучится к Пруденс.

«Ты знаешь, шел по улице, на душе ненастье, и осенило меня купить Насте Осеневой цветы». – С порога протягивается букет.

Пруденс, по обыкновению, кинематографически лаконична:

«Тебя осенило, я оценила».

Шустров за словом в карман не лезет, но кокетничает:

«Я не Лев Евгеньевич, ты не Маргарита Павловна, однако да, теряюсь в формулировках. Помню, раньше, годочков восемь назад обладал я ярким даром красноречия, способностью рвать подметки в беседах с лицами прекрасного пола. А сейчас растерял, остался вообще без подошв и в разговорах становлюсь все более косноязычным. Например, побеседовав с тобой по телефону, испытываю такое чувство, будто могу проглотить целый пароход».

И слышит в ответ:

«Преувеличиваешь, Юра, преувеличиваешь! Впрочем, вполне здоровое желание. Но не торопись. Ты сначала позвони, а уж потом, после разговора со мной, я разрешаю тебе употреблять в пищу все, что тебе заблагорассудится: и крейсер, и линкор, и яхты, и ледоколы атомные».

С вопросом, что означает подобный сон, следовало бы, наверное, отсылать к Ситному. Он бы растолковал, высказал соображения.

Чем дальше, тем больше я думаю, что Пруденс отправилась в командировку в… собственное детство. В летних частях этого детства Настю часто можно было видеть на одной из самых странных улиц, полупесчаных, полугрунтовых, где покрытие исчерпывалось пятнами битума, а тротуар заменяла фанера. Там она танцевала чечетку. Зимой ее легкая фигурка виднелась на заводском катке.

Мы жили недалеко друг от друга. Траверз странной улицы убегал перпендикулярно родительскому дому, огибая чужой двор, мимо парка, считавшегося когда-то рощей, спеша к бывшему Новодубровскому тракту – дороге большой и выцветшей. Бензином и нитроэмалью тянуло не то с метизного, не то с лакокрасочного завода. Ароматизация едва ли смущала старожилов. К тому же, направившись на юго-восток, можно было очень скоро очутиться у входа в оранжерею. Здесь подошвы нащупывали сохранившийся с царских времен булыжник, виднелись дощатые ограды домов, окрашенных в отчаянно карминный цвет, с времянками соседствовали отдельные особняки. Прохожему предлагалась тропа вдоль мшистых валунов, дворов и огороженных высоченным забором неведомых мастерских, если не ошибаюсь, слесарных.

Уже тогда некоторым из нас казалось, что Бровск – стартовая площадка. Удержаться на одном месте, не путешествовать, хотя бы мысленно, юго-западнее одному только тебе известной демаркационной линии практически невозможно. Ухабистая полоса асфальта, отливая синевой, тянется, как принято говорить, до самого горизонта. Дальше не видно ничего. Без очков, а лучше подзорной трубы. Но Пруденс знала, что там, вдалеке на какое-то время опять настанет очередь битума и щебенки. Наконец дорога вырвется в поле, а перед этим кордоном деревья особенно рослые. Вопреки законам перспективы.

Другая улица, совсем забытая, забитая брусчаткой по самый бордюр-поребрик, когда-то вела к малоизученным сооружениям, в которых настойчивым краеведам мерещились мифологические фортеции. Навязчивые гипотезы, фата-моргана местных энтузиастов. Возможно – разрушенный Малепартус синдикатора Бидно. Почти на всем протяжении этой улицы преобладали ветхие маленькие домишки.

НА ФАСАДЕ ВОКЗАЛА

Сам город образовался когда-то путем слияния двух поселков – слободы Марево и посада Воздушный Брод. Поэтому те, кто отвечал за топонимику никак не могли ни определиться, ни смириться, ни справиться с названием города. Оно всякий раз менялось – чего бы ни стоила такая метаморфоза. Стоило очередным государственным мужам прийти к власти и какому-либо подобию единого мнения, первым делом решался вопрос вывески стойла, надписи на фасаде вокзала. Влияла, конечно, и международная обстановка, помноженная на погоду. Самым нейтральным и политкорректным казалось переименование в «Кипяток» – именно это слово чаще всего встречалось под разными слоями штукатурки, но на такой шаг никто не решился. Впрочем, по-моему, я уже коснулся этого вопроса в переписке с Шустровым. И вообще, как сказал поэт Парщиков, время от времени мир вокруг нас напрашивается на переименование. Кстати, о материале. Каменные дома строились только в центре, и окраине выпали отличные шансы время от времени проверять качество помп, шлангов и поливальных машин. Однако в целом народ жил тихо. За вычетом покушений со стороны того же самого Егора Бидно, бывшего ямщика, тамбурмажора и конокрада, геростратствовавшего в презренные времена. И хотя кое-кто из специалистов утверждал, что в амбарные книги вкралась ошибка, дескать, на самом деле Бидно был не коно-, а казнокрадом, долгие годы неусыпного бдения подпольных историков и одержимых землекопов-автодидактов превратили его могучую фигуру в автономного пожарного. На которого, как на катушку, навертелось много темных легенд и леденящих душу недоразумений.

Бухта с кабелем подземных коммуникаций, стоявшая во дворе дома, в котором жила Пруденс, была не менее увесистой, чем означенная катушка. А дубовая пивная бочка, до краев наполненная сточной водой, уживалась с цветами в огороде, распускавшимися тогда, когда им приспичит цвести. Пылился белый баркас, покрытый брезентом и увешанный замками, но к водоплаванию непригодный. На лестничной площадке зачастую сидел котенок. Разглядеть в темном углу прижавшийся к стене махонький комочек получалось не сразу. Пруденс замечала его, отрезала ломтик колбасы и выносила на лестницу. Потом звала котенка с собой, но на руки не брала. Котенок брезговал по-своему – он не притрагивался к ливерной, радости, как известно, собачьей.

– Дело хозяйское, – вздыхала Пруденс, – тебе виднее. Нагуляешь аппетит под дождем, сам прибежишь.

Погода в Новодубровске заслуживает зоркости и пронзительного рассказа. Тем не менее попробую объяснить. Климат континентальный, однако с заскоками, для нашего пояса неожиданными. Две главные составляющие города своими реликтовыми природными очагами вечно бодались между собой и создавали удивительные качели. Если в экс-слободе, которую все величали ПГТ Марево, влажность повышалась, становясь на пятнадцать процентов выше средней, можно было не сомневаться, что во вчерашнем посаде, а ныне микрорайоне Воздушный Брод температура упала градусов до двенадцати. Обычно такой фокус происходил в канун Иванова дня. Городской термометр, подаренный какой-то случайной иностранной делегацией и установленный рядом с центральным фонтаном, гордо демонстрировал целых три ртутных столба: по Цельсию, Реомюру и Фаренгейту. Показатель по Реомюру всегда барахлил, у Цельсия все цифры во время магнитных бурь сдвинулись, а нули вообще повалились набок. Фаренгейт, как и Уотергейт, оставался решительно непонятен.

Новодубровское лето – вещь совсем поразительная. Оно и раньше, до глобальных климатических инициатив и воплей скандинавских экологов-самородков, поддержанных частью родных подростков, казалось искусственным и было дождливым до жути. Никто из нас, знатоков, не удивляется теперь, если за окном муторно льет. Причем круглосуточно. А в ту школьную пору с утра накрапывали всего лишь обычные «мороситы» – Пруденс по-детски делала существительное из глагола. Зато днем мог начаться великий потоп. Нудная морось, как морок, почему-то навевала Ситному мысли о необходимости купить удочку и гитару, новую гитару и новую удочку. Зачем, – не знаю. От ливней старый Новодубровский тракт тонул. Лукояшинка выходила из берегов. Топи нервничали, спешили завершить смычку города и деревни. В воде, группировавшейся на асфальте, рыба не заводилась. Даже земыга. Оставалось ждать, когда листва, которая не волновала вчера, окажется бурой, начнет опадать и дно парковой аллеи покроется спокойным шуршанием, слоистым и разноцветным. Почему? Любые дожди приятнее при таком контакте и в таком контексте. Кто-нибудь непременно затягивал пояс плаща помоднее, кто-то – французскую песню «Осенние (опавшие) листья», а она, как подметил Ситный, очень напоминает конармейский шлягер двадцатых годов «Так пусть же Красная». То ли Самуил Покрасс, автор советского марша, уехал в свое время в Париж, где познакомился с Жозефом Косма, то ли багряная листва и грядущий холод действовали Жаку Преверу на нервы. Он предпочитал с ними бороться и свою балладу рассматривал как манифест. В Бровске холодов постоянно ждали, к ним готовились. Жильцы дровами запасались с лета, во двор завозили бревна, огромные, как липы с аллеи. Пруденс то и дело, едва проснувшись, подходила к окну, чтобы поглядеть на деревянный домишко напротив, не бела ли у него жестяная крыша. Убедившись, что крыша чернеет как прежде, Осенева сама напевала французскую песенку. Возможно, что знакомство с настоящим шансоном облегчило ей дальнейший переход на русский романс: городской, жанровый и цыганский. Но именно благодаря тонкому галльскому насту, неизвестно как вселившемуся в Настин двор (Ситный вроде бы ни при чем, хотя кто теперь знает?), подражая наивному франкофильству (с изящной цепочкой хедлайнеров: Пьер Ришар – Мишель Мерсье – Софи Марсо, хорошее напластование-бутерброд), а может быть, и памятуя об исчезнувших бровских дворянах, Шустров решил изучать французский язык.

ИЗ ВЕЩМЕШКА

Однако оставим детство на съедение детям. Представим себе попытки Пруденс, где бы она сейчас ни была, отвлечься от привкуса бессмысленности командировки. Ведь гарантии в дефиците. А тут еще этот радиоспектакль… Да, хотелось что-нибудь историческое. Но кого сегодня заинтересует история, пусть даже региональная, пусть даже переменчивая, острая и дырявая? С одной стороны, бесконечные бреши. С другой – сколько ни копай и ни бреши, все обглодано. Осенева сама предполагала порыться в дальних архивах, может быть, отыскать живых свидетелей. Быстрее всего на ум приходят рустикальные названия, что-нибудь грубо скроенное на посконный лад: «Комендант Кремля», «Конвоир», «Хутор Беличий», «Школьные доски мелового периода». Еще и плана нет, и мысли нет ни одной, даже самой завалящей, а шапка уже пошита, заглавие сверстано. Найти бы дневники очевидцев. Пруденс вычислила странную закономерность – по ее мнению, дневники чаще всего ведутся с февраля по май или с января по июнь.

А если разобраться? Пиши радиопьесу. С каких перепелов? С каких переполохов? Есть причины, информационный повод? Потребность слушательская? И кто будет играть, исполнять главные и второстепенные роли? Городской театрик закрыли, как предприятие напыщенное, смыслами не насыщенное, старомодное и убыточное. Ну и погорелое, разумеется. Динозавры, дескать, популярнее этих актеров, совершающих с постными лицами оцехопсизу – Особо ЦЕнное ХОждение По Сцене ИЗ Угла в угол. Не игра и даже не правда жизни, а безмозглое дефиле. Режиссеров нет. Денег – тоже. Вам еще дотации? Обойдетесь! Все кончилось скупым и скучным (к ночи – скабрезно-пьяным) бенефисом местной примы, которую, как и Ситного, но более заметно провожали на пенсию.

И вообще, для пьесы нужны ключевые слова, конфликты. Чем заполнить ее? Чем сможет она запомниться? Диплодоками в доках, потерянными документами, вещдоками, лодками, анархией и диахронией, хренью какой-нибудь, дискурсом и дерридой, дзеном и дефлорацией, девальвацией и дефолтом, дефектом фикции, дальниками, бездельниками, несчастными понедельниками, объявлениями в рекламной газете – сниму штаны со всеми удобствами, сдаю квартиру со всеми убийствами, меняю портрет Че Гевары на томик Борхеса или членский билет клуба буена виста, а цитатник Хуа Гофэна на видеофильмы про х-ню, у-ню, z-ню, просто ню, далай-ламу и единоборства восточные.

Вдоволь натерзавшись, Пруденс решила, что для составления плана пьесы, конспекта, синопсиса нужно попросту вспомнить все, о чем рассказывал старик Ситный. На такую мысль Настю натолкнули выдержки из тетради его друга Форбаева-Хюбшева, полкового писаря и канцеляриста. Развалин нашел их на чердаке и манерно презентовал Насте как находку века. Почему-то Пруденс ощутила родство с Тезеем, решив, что убьет сразу трех минотавров. Что это как раз та ниточка, которая позволит докопаться до истины, до подлинной истории Марева и Воздушного Брода. Лишь бы внести смысл в подлую командировку, увидеть и найти некое оправдание, поймать толику пользы от каприолей шефини, логику, а не шизофрению в ее словах. И если повезет, взять интервью у настоящих наследников тех, кто был замешан и причастен, раздобыть какой-нибудь десяток потомков. Или пяток. Вместо томов. Тогда можно и экскурсовода Хмарь Десятку приобщить, и исторические радиоспектакли на поток поставить (безработных актеров собрать, тех, кто еще не уехал, наверняка рады будут), и памятник Егору Степановичу Бидно, первому борцу за политические и информационные технологии, открыть торжественно. Водрузить вместо фонтана с термометром. Процитируем, однако, вышеозначенные тетради. Я сделал с них копии и, как обычно, не отказал себе в удовольствии комментировать. Комментарии в квадратных скобках.

«Небольшую станцию оглушил паровозный гудок. Яркий луч света прорезал ночной лес, будто бы на какой-то сосне установили прожектор. К перрону подкатила черная эмка. Из машины вылез высокого роста человек лет сорока пяти, в плаще и без шляпы, несмотря на холодную осень. [Неразборчиво]… остановился, выпустив солидный шлейф пара».

[Человек, конечно же, должен быть или успешным сыщиком, или верным сатрапом. Пар шел, видимо, от паровоза, а не изо рта.]

«Вооруженные до зубов бандиты, не торопясь, выходили из леса и делали перебежки к различным избам деревни. Неслышно подкатили подводы.

Шумел сильный стук. На дождь в дверь отозвалась женщина лет пятидесяти шести, взгляд ее был усталый и тревожный.

– Дай шороха напиться, хозяюшка, – буркнул Бидно и зашел в избу. Послышалось… Бидно выхватил из кармана револьвер и выстрелил в окно. Это был условный сигнал».

[Стук и дождь надо поменять местами. Напиться шороха – это круто. Но почему зашел, а не вошел? И еще интересно, чем руководствовался автор, столь точно определяя возраст бабули?]

«На закоптелом широком пне отдыхал Егор Бидно. Его вытянутое лицо с побелевшими усами и бородой было мрачным. Бидно всегда говорил мало, сухо, только по делу, был замкнут и недружелюбен».

[Ну что же, отличные данные для того, чтобы тебе поставили памятник!]

«– Коломин, Шкурычев, Шорохов, задание поняли? – весело спросил Ситный.

– Поняли, – протянул Коломин устало.

Остальные молчали. Ситный вскричал:

– Коломин, ёшкин кот, ты старший, ты за всех отвечаешь!

– Вот я и ответил. – Коломин отозвался бодрее.

Коломин – худощавый, среднего роста, Шкурычев помладше, а Шорохов повыше.

– Завтра же перебазируетесь, – закончил Ситный и поправил фуражку.

[Шороха напиться. Шорохов. Как говорил самый известный предводитель уездного дворянства, да уж! Летели три пошлых, сытых, упитанных крокодила, при этом самый голодный и скромненький плавал выше всех.]

Хутор представлял собою пять изб [многовато для ху!], в одной из которых никто не жил, и амбар. Лес врезался в него с двух сторон.

[Врезался, прорезал! Автор либо повар, либо хирург, либо просто любитель холодного оружия.]

– Первым делом надо организовать помещение, – выпалил Шкурычев.

– Правильно, – поддержал было Коломин, – ты сколько классов окончил?

– Четыре…

Шкурычев скор в словах. Он предвкушал возможность рассказать о себе, но, посмотрев на ухмылку Коломина, задохнулся:

– Э-э, так нечестно, я с тобой как с братом, а ты меня за дурачка принимаешь.

– Вот что, сейчас сбегай к Кузьмичу и возьми сена.

– Сена и здесь полно. – Шкурычев приложил пальцы к фуражке.

– На правильное место показываешь. Тем не менее беги. А мы пока перекус организуем. Шорохов, доставай провизию из вещмешка.

– Чего?

– Я говорю, берло из мешка тащи.

[Задохнулся, а разговор продолжил. Организуем помещение, организуем перекус. Потрапезничаем тут без тебя. Берло. Любопытная лексика для сельского милиционера. В самом деле, беги, Шкурычев, хоть ты и не кролик. И не Лола.]

………………………………………………………………………………………………………

– А вообще-то я хотел летчиком быть. Еще тогда, на Жиздре. – Казалось, Шкурычев давно ждал возможности поделиться деталями собственной биографии.

– Ну и?..

– Не взяли. Я все марки самолетов наизусть знаю…

– Перечислять не надо, – чувствуя, что это надолго, прервал его Коломин. – Так вы говорите, никаких происшествий, правильно я вас понял, молодые люди?

– Не-е, вокруг все глухо.

– Ну ладно, а теперь спать. – Коломин стал стягивать сапоги.

– Шкурычев, сено где брал?

– На сеновале.

– А ты уверен?

…

Прошел час.

– Капитан, капитан, – послышался шепот Шкурычева.

– Что случилось, Шкурычев, почему не спите, – глухо произнес Коломин и протер глаза.

– Да забыл вчера рассказать, случилось, случилось одно происшествие, подходит ко мне мужичок, видно, нездешний, и спрашивает, что, мол, да как, ну, в общем, интересуется хутором. А я говорю ему: и чего это вам здесь надо, переезжать вы, что ли, сюда собираетесь? Да не-ет, отвечает, знакомый, мол, живет в окрестностях, выпить любит, да вот, говорит, милиция объявилась. Милиция есть, а тебе-то что за дело? Да так, и много их тут? Много, человек двадцать будет, тут и база их есть авиационная. Это я так, ввернул дополнительно.

– Ну ты балда, ты хоть лицо его запомнил, как он был одет?

– Да все они одинаковые.

– Кто?

– Мужики-то деревенские.

………………………………………………………………………………………………………

Наутро Кузьмич заглянул в избушку:

– Можна? Я вот по какому делу. К вам хочу, у меня вот и ружо есть.

– Зачем мы вам? – Коломин был добродушен. – Живите себе спокойно.

– Хотите, ружо отдам?

– Не надо, дядя Кузьмич. Вот у нас и пулемет есть ручной системы Дегтярева, и магазинная винтовка системы Мосина, – весело добавил Шкурычев.

– А ты бы, Шкурычев, помолчал, – твердо сказал ему Коломин, когда Кузьмич ушел. Шкурычев только растерянно улыбался.

– Болтаешь много.

– Есть такой грех.

– Почем я знаю, грех это или не грех?

– Не „почем знаю“, а „откуда мне знать“. У тебя сел мобильник, он больше не фурычит, он издал звук.

– А у тебя села батарея в мозгу».

Последние фразы были явно дописаны позже чьим-то аккуратным и мелким почерком. Не скрою, моя работа. Расстроившись, что Настя с таким энтузиазмом готова рвануть в район, дабы отгрести или обрести искомое (то есть легендами обрасти – дополнительными и достойными живых свидетелей), я вписал реплики в вышеприведенный фрагмент. Но Пруденс не заметила даже этого. Ах, Настёна, откуда такой нелепый, детский, пионерский порыв! Ты ведь не историк. И не трогала бы ты лучше ни Бидно, этого вирусного изобретателя и застрельщика синдицированной локализации, ни Шорохова и Шкурычева – видимо, дремучих друзей далекой юности старика Ситного, а вспомнила что-нибудь хорошее. Плеснула бы собственного розового. Ведь в нем тоже случались интересные персонажи, с которыми ты водила знакомство. Я думаю, именно их ты и ищешь. То есть нас, но нас прежних. Пусть не меня лично, хотя бы Шустрова. Хочешь, подарю картинку? Лови.

«Настя важно подошла к одиноко стоявшей напротив веранды сосне и, прислонившись к дереву, стала смотреть на Юрку Шустрова слегка исподлобья, хитрыми искрящимися глазами.

– Здравствуй, Насть, – словно бы очнулся Юра.

– Здравствуй, рыбкой угостишь?

– Не угощу, – сердито буркнул Юрка и отвернулся.

– Что ж так слабо, а? – улыбнулась Настя.

– Да ты иди сюда, присаживайся, тогда расскажу, – продолжая супиться и сутулиться, ответил ей Юрка и рукой подозвал на веранду. Настя подошла и села рядом.

– Ну? – спросила она строго.

– Что „ну“? Я не лошадь.

– Ой, ой, ой, какой обидчивый, – фыркнула Настя, сделав ехидное личико, – где ж твоя рыба?

– Знаешь, Насть, какая рыба нынче пошла?

– Какая?

– Хитрая. Клевать отказывается. Представь: колокольчик трень-трень. Только я рванулся тащить, сразу заглох. Она, наверное, меня из-под воды наблюдает.

– Кто?

– Ну рыба, конечно!

– Чудной ты, Юрка, как же она может?

– Если не наблюдает, то слышит точно.

Настя хмыкнула, но ничего не сказала.

– Главное – другое, то, что ночью, – перешел Юрка на шепот, – в палатку ко мне приходил какой-то тип.

– Какой тип?

– Тьфу, страшная рожа! Я даже не знаю, откуда он взялся. Он появился так же, как и исчез. Я ровным счетом ничего не понял. Наверное, прятался где-то там в камышах, потом вылез.

– Ну?

– Что „ну“? Что-то тут нечисто, Настя. Я думаю, его выследить надо. Сегодня вечером я опять на реку пойду, поставлю палатку. Боюсь только, „телескоп“ дед Ситный больше не даст, сидеть будет скучновато.

„Жалко, можно было бы луну и звезды посмотреть, луна на реке хорошая такая…“ – подумала Настя, а вслух сказала:

– Возьми меня с собой, Юрка, а, западло тебе, что ли?»

Конечно, слово «западло» тогдашняя Настя не употребляла. Оно мне подвернулось. В силу нелепости ситуации. Которой я ужаснулся. Одернул себя. Ведь некуда, некуда мне отправить этот дешевый штамп для детей и юношества! Актуальной дислокации Осеневой я не знаю. Писать в Лукояшино до востребования? Или объявить Пруденс в розыск, обратиться к Всеволоду Ставро́, кряжистому подполковнику с просьбой помочь. Кстати, от этого ко́па, стража порядка, много лет подряд и еще больше зим тому назад бегали и прятались последователи Бидно. Если бабки не врут, новодубровские. Думаю, Ставро всего лишь пересекался с кем-то из проходивших по делу. Позже взгляды пересмотрел. Опыт и эстафету он перенимал, разумеется, у Ситного, а уж под эгидой Ставро кто только не стажировался. Даже Шустров. Опыт легких толковищ с «товарищами при исполнении» возник у Юры еще в школьные годы. Несмотря на приводы – Шустров на мелочах попадался – или именно в этой связи, вербовщики могли найти с ним общий язык. Как и склонный к сатире Юрий Батькович, колоритный мент был не чужд вольнодумства, как и Шустров, привлекал внимание своей походкой, ходил слегка враскорячку. После выпускного при выборе профессии у Юры вычертилась опция продолжить знакомство в новом формате. Но поманило великое северное путешествие, собственное – первое по счету. Кстати, тогда Шустров подбивал и меня на авантюрный заокеанский вояж. Я отказался в последний момент, в Европу рванул. Позже услышал от него в лицах картину прощания с ментором, в то время инспектором и майором. Ничего не помню. Попробую восстановить.

«От неожиданно яркого света в помещении небольшом и затемненном Юрий напрягся и поморщился с видом ошпаренного. Рассказывать ни о чем не хотелось. Инспектор достал из кармана папиросу, взял складной стул и, чиркнув спичкой, сделал затяжку. Потом вполне шаблонно выпустил обычную сизую струю табачного дыма.

„Похоже на допрос“, – мелькнуло в голове Юрия, и, словно поймав эти мысли, Ставро улыбнулся, сделал шаг к выключателю и зажег верхний свет.

– Ремонт. Ничего не поделаешь, придется разговаривать с вами, молодой человек, в этом помещении.

Майор расставил стульчик, не спеша сел и легко бросил в пепельницу недокуренную сигарету.

– Ну что ж, дело твое. Слышал я, что вы с другом едете в Новый Свет, – безучастно интонировал он, с интересом рассматривая спичечный коробок. Так внимательно, будто никогда не видал ничего лучшего.

Шустров промолчал.

– Аляска, Аляска – звучит хорошо. Климат здоровый. Не то что у нас. Вышел в Мареве в огород, и даже на самом солнцепеке вы совершенно бесплатно зарабатываете себе радикулит. А почему не Чукотка? А, ну да, – понимающе подмигнул майор, – уважаю одержимых. Музыка угнетенных толстых эскимосов…

– При чем здесь…

– Толстому, ой, прости, Горькому стыдно было признаться, что сам он сочиняет джаз, вот, смотри: жирный пингвин робко прячет. – Ставро отбил синкопы по коробке. – И отчаянно ворвется прямо в снежную зарю. Ты же у нас прожженный стиляга второго призыва. Или третьего…

– Да при чем здесь стиляги?

– Я смотрю, ты сегодня какой-то злой, Юра. Может, стряслось что? – Словно одолеваемый невообразимой скукой, инспектор зевнул, слегка потянулся и откинулся на спинку складного стула.

– Да ничего.

– А ты не злись, а то применим к тебе эту, как ее… – Майор почесал затылок. – …процедуру с пристрастием.

– Чего? – не понял Шустров.

– Не знаешь метода? Ну ладно, не боись. Как говорят там, куда ты едешь: „don’t worry“. Слышал я уже твою новую песенку. Она вроде бы про Бидно? „Пусть мы почти УГРО, но я не угрожаю, и дур не позовем, свою забудем страсть, Ставро, я за бугор с концами уезжаю, не пойманный Егор, как вор, не будет красть“, – весело пропел опер, любовно педалируя букву „о“…»

ЗАСВЕТКА НЕБА

Вздор, вздор, вздор. Зашквар. Оперетта от опера. Нескладный стул достал он из кармана. ОДН, отстрел дурных негодяев, отдел по делам несовершеннолетних, в нем Юрий, правда, аки пес, успел пройти практику, прежде чем на Аляску махнул, а потом к нам устроился. Да только Пруденс в ту пору почти не общалась с ним. Была она тогда воображалой и в дальний путь его не провожала. Осенева о себе красиво думала, любовалась собой, мастерила ожерелья выспренных фраз, взмывающих в небо серебристым гарнитуром, ослепительной рубкой сатиновой… Рубкой. Дурацкое слово. Каюта, порубка, зарубка. Сатин тоже. Напоминает о нижнем белье и пьесе Горького. Но есть фразы другие, способные излучать свет. Как волшебное треугольное сечение синтетических волокон или игра синхронных саксофонов в тесном аккорде. От четырех до пяти дудок. Настя брала уроки актерского мастерства. Что-то звучало внутри. То ли пунктирный ритм, то ли томный нуар, то ли вальса звук прелестный, доносящийся из невероятных и апокрифических дворянских усадеб, то ли захватывающий дух, щемящий сердце и вполне себе гиперболический полет, прорыв в хеппи-энд эпохи победившего будущего. Которое почти началось возле театра, где они друг с другом столкнулись. После его трансконтинентального марш-броска. Зашли в буфет. Мраморный портик, заваленный белым снегом, балюстрада, бижутерия люстр, блеск которых должен был непременно отражаться в ее глазах. Ему показалось, что она стала бедовой, гордой и по-настоящему взрослой. Сам себе он виделся постаревшим, обветрившимся, неспособным на комплименты.

– Ты так изменилась, – говорит он блаженно, восторженно и бестактно.

– А мне кажется, наоборот. – Пруденс не знает, как реагировать. Но Шустров менжуется тоже. И вдруг:

– Что же ты молчишь, не молчи… Жаль, мы ночью уезжаем на две недели. – Конечно, она должна в ту же ночь уехать!

– Гастроли обычные, я ведь сейчас здесь подвизаюсь. – Жест, кивок в сторону здания.

– Послушай. – Неожиданно вытащив откуда-то листок бумаги и ручку, Настасья быстро делает пару штришков. – Вот тебе адреса, ты меня слышишь, напиши мне в Усинск, потом в Сыктывкар, только обязательно напиши, слышишь, я ждать буду.

Слова зависали рефреном в воздухе. На этом свидание обрывалось.

А может быть, все было иначе? Не так сливочно. И Пруденс не прибегала к прозрачным и лапидарным жестам, сокращавшим дистанцию? К порывистым шагам навстречу. Рассчитывала на сообразительность избранника и, разговаривая с Шустровым, пыталась придать чопорность лицу, возвести голос в тон легкой претензии. Впрочем, если бы Юра (как в фильме) «сам пришел», признался, к каким бы мерам барышня прибегла тогда? Пруденс не фифа и не мадемуазель Фи-Фи. Однако несостоявшийся филолог, физик, историк, экономист и много чего еще, памятуя о необычном вопросе попавшегося ей однажды под горячую руку кроссворда (русский глагол первого лица, ед. числа, настоящего времени, экономящий на алфавите, из четырех букв, с двумя повторяющимися согласными и двумя одинаковыми гласными), Осенева сделала свое скромное открытие. Согласными на это СЛОВО должны быть оба, и они же должны реже произносить его вслух. Ведь слова тоже подвержены ветшанию (заметил еще Маяковский!) и инфляции.

Пересказывать столь сентиментальную историю лучше всего на пустынной остановке, случайно и невзначай, в самый неподходящий момент, под порывы снежного ветра, в антураже, достойном сокровищницы Госфильмофонда и старого доброго Голливуда. Добравшись до дома и перемешивая золу в камине, которого у меня сроду не было (вру: сгорел камин, огнем охваченный, но его можно воскресить на дисплее – экране ноутбука), я бы, наверное, думал, что все возвращается на круги своя. И даже ледяной ветер, родившийся где-то в полярных широтах, пытаясь найти пристанище в маленьком городке, может принести с собою не вирус, а кусочек тепла. Того тепла, в котором особенно нуждаются люди…

Ну чем не сюжет для радиопьесы? Не жмурьтесь. Отрешимся от всего личного. Раз они так до́роги друг другу, Юра и Настя, уйду с дороги, как в песне пелось. Люлю, люлю, припев веселых и разгульных песен. Эх, не втерся бы в тот припев, точнее – в тот глагол из кроссворда, по-бандитски еще один консонант – буква «б», может, и было бы все по-другому. Может, от этой буквы «б» как раз все беды? А тепло раньше или позже о себе заявит. Когда талая вода сойдет с асфальта, оставив на прощание безобидное влажное пятно, и последняя льдина, похожая на заржавевший баркас, испарится в старице. Подойду к окну лестничной клетки радиодома, улыбнусь. Мне помашет принарядившийся парк. Здесь бы и проводить Шустрову полевые исследования, да неправильно поймут, мешают стоянки бомжей и продажных девочек, крутые тачки на газоне. Прочие горожане стараются быстро пройти насквозь. А раньше… Ни драндулетов, ни внедорожников, ни озлобленных пешеходов, шепчущих ругательства в спину, жадно спешащих тебя обогнать. Тощие родные березы не напоминали поганки, наверное, потому, что были дороднее. И никаких следов от химических веществ сомнительного свойства и состава. Вечерняя даль распадалась лишь на два элемента, не учтенные Менделеевым: небо, что подсвечено воспаленным закатным золотом, и речку, которую успели нанести лишь на самые секретные штабные карты.

Ну это уже я вру. Опять проецирую на Шустрова нечто собственное. Ведь именно я иногда проводил здесь время, что казалось всем, включая меня самого, явлением странным. Ибо парк поначалу облюбовали для себя парочки, а еще здесь гуляли дети и старики. Наш парк не густ, и любого завсегдатая легко было отыскать в поздние часы, когда река (для кого-то – ручей) ретранслировала всю музыку города.

Разве ключевая вода не является ключом к тайнам мироздания, разве она не звучит? Разве не поют деревья в свете луны? Разве не баюкают они одиноких путников, припадающих к теплым корням?

Арсухин и Passus Duriusculus: сизари и их родственники

Von einem Boden zum nächsten Boden, der doch nur wieder eine Decke wenn auch eine ohne Wärme ist[87].

Beate Zieris

CВОБОДНАЯ ЛИНИЯ ПЛЕЧА

Путники в ночи. Музыка американистого немца. Странники в раю. Музыка всепогодного Бородина. Какую мелодию заказать, сидя в «Бурлеске»? И есть ли песня «Голуби в Модене»? Которым грозит окочуриться, махнуть в голубиный рай. Если их вымершие улицы не прокормят. Когда довлеет вирус, который в ста восьмидесяти километрах взял без боя Бергамо и Кремону, столицу скрипичных мастеров. Где однажды уже бушевала чума. Опасно у итальянцев заказ делать? Так музыку ведь, не птиц. Или музыка вирулентна? Как там нынче с хворями на Апеннинах?

Надлежит отметить, что итальянские голуби более агрессивны, прогрессивны, бесцеремонны, темпераментны и вообще без северных комплексов. Эти птички в тесте (в тесте, не в тексте!) – очень вкусная штука. Именно голуби, не голубцы. Так, во всяком случае, утверждал Бенедикт Арсухин, эксперт по макаронам. Хотя в наше время я бы не расширял перечень съедобных вещей и от экзотически-неортодоксального поедания живности воздержался. Кто может поручиться, что эти креатуры не таят в себе какую-нибудь опасную гнусь?

У Бенедикта, как вы уже знаете, есть целая анфилада кличек. Например, Барон Барсук. Спро́сите, зачем? Бенедикт – слишком длинно и пафосно. Он же не папа римский! Много раз пробовали мы Арсухина сократить, разложить на отдельные триггеры, паттерны, пазлы. Самым удачным вариантом казался Арс. Увы, в качестве Арса уже фигурировал Арсеньев, общий знакомец. Некогда звонкий, а ныне истертый пароль Беня звучал ауканьем сомнительным и чуточку фамильярным. К тому же, согласитесь, есть явное нахальство в том, чтобы после Б. Крика и Б. Гудмена откликаться на аналогичное имя. С трехбуквенными вариантами «Бен» и «Дик» стыда и сарказма не оберешься, напорешься. И к двум бандитам они отсылают – Усаме и жюль-верновскому Айртону, и к дикарям, и к толстякам немецким, и к одному из американских министров обороны. Наконец, к рыбакам и китам из романа Мелвилла. Тем не менее сначала случился анималистический ник, a kick out of school. Сто лет назад на уроке алгебры Арс обозвал тетрадку – ее надлежало срочно сдать – «контрольными работами ученика 7-го класса Новодубровской средней школы № 1 тов. Б. Арсухи». Из-за спешки и лишнего титула пропустил окончание собственной фамилии. Или рядом сидевший Шустров отвлек. Вручая тетради после проверки, Мария Алексеевна, Хмарь, преподававшая не только историю, но и математику, возопила перед всем классом:

«Оказывается, есть в наших рядах тов. Барсуха какой-то. Вручаю ее тебе, Арсухин, надеюсь, по адресу. Но учти, ты мне не товарищ!»

Что тут скажешь? Можно и тамбовского волка вспомнить, и интересное тамбовское слово «бесперечь», в арсухинском лексиконе торчавшее. Некоторых своих учеников Хмарь Десятка недолюбливала с завидным постоянством. Однако понятно, что вместо волка возник Барсук, с фактом рождения которого Арс очень долго был категорически не согласен. На радио мы его пробовали обозвать Бенедиктором – не получилось. И не миновать бы Барсуку монашества, кабы не опыт лихих девяностых. Когда многое разваливалось на глазах, а общественная жизнь и вовсе атомизировалась (привет Япончику!), разные мастаки стали присваивать себе дворянские титулы. Именно присваивать. И претендовать на муниципальную недвижимость: чем репрезентативнее, тем лучше. «Если они графья в хоромах, тогда я буду бароном развалин», – заключил Арсухин. По ассоциации с генералами песчаных карьеров или памятуя о Горьком. Барсук, конечно, не горьковский бомж, но любитель романтики – пожить в сквоте, смастерить скворечник, прихвастнуть и обобщить, а потом горестно повздыхать, оригинал и археолог, почти архитектор, адепт постоянных наблюдений за звездами, пернатыми и растениями, к тому же большой выдумщик и фантазер. Иногда мечтательный, иногда понурый. Этот факт учла принцесса Пруденс, раньше или позже вмешивавшаяся во все процессы, стала его с Карлом Иеронимом сравнивать. Так Бенедикт вдобавок к Барону и Барсуку оказался еще Развалиным и Мюнхом. С момента отбытия на полевые работы, на «лесозаготовки» он периодически выходит на связь через мессенджер или чат, но только со мной. Тема «лесозаготовок», как мы помним, отменная, любой бы духом воспрянул: наши девушки в италийских кущах. Единственная тонкость – суметь показать степень привязанности к Бровску бывших соотечественниц, вывести формулу неудобств или обнажить глубину оплакиваемого отрыва.

В фокусе – Модена, которая, разумеется, хороша, особенно до- и безвирусная, однако натуралист Арсухин, похоже, успел обследовать весь сапожок. Пользуясь невнимательностью редакционного начальства и затянувшимся перерывом между зловещим венецианским сирокко образца первой четверти ХХ века и новомодной дрянью, выведенной то ли в американских, то ли в китайских лабораториях. А может быть, вынырнувшей из летучих мышей. Особенно заинтересовали Бена водоемы, местные северные озера – большие курортные, а также ближайшие заповедные (Riserva Orientata). Да и до Адриатики рукой подать. На всех этих Побережьях полно красоток. Сердце красавицы, похожее на цветок, скалится львиными зубами, с него чувства слетают, как пух с иных цокотух. Который вирусно засоряет газоны, огороды и сады, если верить ботаникам, дразнит аппетит, гонит желчь и заменяет пурген, маленькие белесые звездочки тают на ветру. Магическая цифра три, фраза из трех слов, комбинация из трех пальцев… «Я тебя люблю» как предпоследний штрих. После этого – либо на самом деле, либо в бега. Верить не спеши. Это редкое умение. Обожать – кроме себя – кого-то еще. Когда героиня красится перед зеркалом и ей каждый день отвешивают тонны дифирамбов. Ах, какие словечки понапридумывал, рыцарь, голубь. Черные дыры повсюду. Трактуйте как хотите. Вам чудятся заветные ущелья? Нет, не о них речь, провалах и кратерах с кассой при входе. Арсухин помнит, как плакал его дед после смерти бабушки, плакал дни и ночи напролет. В горле что-то булькало, какая-то гремучая смесь ароматов и песнопений. Нервная система ворочалась и взрывалась жутким пунктиром. Продукты в доме моментально и тщательно плесневели. За ночь плесневел недопитый чай, белый крап охватывал пакетик серого графа, окружал заботой и вниманием, свойственным карантину. Но ведь кто-то уже предложил забыть про плесень.

Впрочем, не будем отвлекаться на шустровскую браваду и Арсухина-ребенка. Оперившийся Барон фон Барсук не умел улыбаться, знакомиться на улицах, редко тусовался, еще реже был приглашаем, считался застегнутым на все пуговицы, чересчур серьезным. Улыбка казалась пробоиной, оголенным участком фронта. Мы ему советовали: «Если боишься улыбаться ртом, улыбайся глазами». – «Что значит улыбаться глазами?» – всерьез уточнял Арс. «Добейся от зрачков формы опрокинутого полумесяца. Или забей!» – вне всякой иронии отвечал ему сэр Бикс. Более известный как Валериан Биксин.

И все же тренировки перед зеркалом не помогали. Напрасно он вырабатывал в себе невозмутимость, солидное и весомое выражение лица человека, довольного жизнью. Глаза его все равно выдавали с потрохами, продавали ежечасно за ломаный грош. Он выглядел угрюмым даже тогда, когда был просто сосредоточен и задумчив, не слишком печален.

Кому спасибо сказать? Той же галактической хандре, которую иногда ловко имитирует нытик Шустров? Отнюдь. Просто дождю. Вероятно, родному – новодубровскому. Ведь все началось с дождя, дождевой нитки, капли. Дождь – замечательная штука, что может быть лучше бесплатного душа? Однако капля залетела в глаз и не смогла испариться. Ей там понравилось, в родственной влажной среде. Кто-то выращивает традесканции и настурции. Кто-нибудь наращивает ресницы и ногти или сорит ими, блюдет традиции, нравственность. Кто-то плюет и блюет, разводит болота. Расшевелить Барсука было непросто. Но девушки быстро раскусили, что с ним можно двусмысленно поболтать и, если очень приспичит, побаловаться без последствий. Поиграть как кошка с мышкой.

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ

Барсук, старый кореш, не любит рассказывать о своем детстве, которое – как ему казалось – прошло у всех на глазах, все его ляпы, тяпы, обиды, срывы и промахи, наивные устремления (так он считает) особенно жадно фиксировались окружающими. Современное обучение предполагает публичность. Однокашники чувствовали иначе. Они говорили о другом, обсуждали другое, витая в тучах хлама, состоявшего из пятнистых кубиков и резинок разного назначения, обращали внимание на любую муть в диапазоне от шмоток до туток. Манера Развалина быть серьезным благословлялась учителями как козырь и образец. Для самого Барсука она служила защитой, танцем от другой плитки, вызовом. Обратная сторона медали – дружба с благороднейшими хулиганами, каковые водились в местах скопления сараев и огородов. С Шустровым, к примеру. Интересно, что хулиганы большей частью (Юру на всякий случай исключим) пребывали в лиге темных, не выявленных виргинов, вирджинствующих громопоклонников – virgo intacta, пока пижоны изучали молнии, на скорую руку обрабатывали замшевые делянки и эстуарии, не всегда понимая, куда попали. Кто прав в итоге? Скажи, выплюнь эту фразу, как лишние зубы, расшатанные кулаком доброхота. Ну, решайся, вымолви. Сам Арсухин почему-то решил, что битва за успешное отрочество была проиграна.

Некоторые отквитались лет через пятнадцать. Именно таким Барсуку показался встреченный им теперь итальянский учитель гимназии, очевидно поклонник классиков. Хотя книжный ли он червь или просто ходячее пособие, судить не берусь… Моденский препод нашел свою конкубину, метрессу, Клару, игравшую на кларнете, а не рояле, наложницу, катал ее на качелях, раскрепощал, снимал родовые пятна и вериги, раскурочивал тормоза и замки. Да и девочке стукнуло… Неважно, сколько ей стукнуло, в гонг, рынду или сковородку ударился день, возвестивший прибытие надежного возраста, преодолевшего слои плотные пубертационные. Через пару лет ее можно будет брать в спецслужбу. Она умело скрывает его от родителей, от подруг и приятелей. Иногда изменяет. И остается верна, ибо он лучше тех сопливых. Она любит его, любит мужика, хахаля, впадает в зависимость, сама не подозревая этого. Большой кавалер, которого нельзя никому показать, а так хочется! Похвастаться, поделиться. В компаниях приходится имитировать дружбу с другими пацанами, прикидываться этакой паинькой, «припевочкой», втирать салагам очки. Но если верить корешу, парнишки пускают слюни, тридесятым чувством улавливая рядом le donne.

Мне невдомек. Как ни крути, кварталы, через которые не протекал детский быт, всегда откроются для взрослых регат и заплывов. Они еще встретятся, глаза с искоркой и загадкой. Ты еще искупаешься в них, искупающих все, тревожась и алкая озорного кокетства. Сияющий (иногда хроматический) мажор блондинок, извилистый гармонический минор брюнеток. Лови легкую экстравагантность, созерцай чей-нибудь затылок, голову, откинутую назад, поворот шеи, ее изыск. В чем проблема?

В итальянском городе – фестиваль, open air (тот, который Шустров заочно принял за праздник вагантов), намечается странный летний холод, слава богу, пока не вирус. Потом сыплет дождь, сквозит, и ты быстро бежишь в ближайший магазин (что еще открыт) за каким-нибудь свитером и зонтом. Она запомнит твой свитер, твою вельветовую рубашку. Все длится и тщательно втирается в память в этот день. Оркестр в Модене играет долго. Утюжит. У них программа на три концерта, они щедры, неуемны, могучи в исполинских усилиях дирижера, в его расторопных объятиях и сочных мирах. Мэтр рисует крупным мазком. Девочка-кларнетистка пришла послушать, сидит в окружении подружек и не уйдет так скоро. Приятель Мюнха, из местных – перкуссионист, тоже дождется. Несмотря на дождь.

Ну что, Барсук, я переврал, додумал? Я уже почти забыл, не взыщи. Отчитывайся сам, и не передо мной. Пиши напрямую начальству. Не один условный сезон прошел, протопал, мудро понурив голову, втянув ее в плечи и сглатывая все провокации. Все размывается. Недаром я сторонюсь историков с их повадками крохобора. Тебе осточертела редакционная пыль, сидение под лампой? Уже прокисла строчка на дремлющем дисплее:

«Куда собираешься сегодня пойти?»

На нее можно ответить только словами джазовой баллады, песни «Blue Champagne»: three a.m., nowhere else to go, it’s 3 a.m. and I miss you so… Остались захлебнувшаяся, взбудораженная шкала цитат и элементов, обрывки чужих биографий, малеровский почтовый рожок, нелепые сравнения, обещания, манера скверно себя вести. И треп в урочную ночь. Quod erat demonstrandum. Ты был пьян и соображал плохо. Ее большой кавалер торчал в туалете. Она зашла пожалеть, пожелать доброго сна или, может быть, другого чего.

– Ты рад?

– Чему?

– Ну и как он тебе? Нравится?

«Я что, на нем жениться должен?» – мелькнуло в голове, но вслух:

– Ты сумасшедшая.

– Мы все сумасшедшие.

Ты выпил тогда вина, всего лишь винца. И захмелел. Классное винище. Вы распили эту бутыль втроем, взамен разбитой, купленной на бензоколонке. Она кокнула зелье в парадном, когда вы вернулись с озера. После твоего взгляда, переплавлявшего воздух.

Это дало повод не скрывать себя. Вспылить, списывать все на свежевымытый подъезд, радующий жильца и гостя редким и дорогим запахом.

– Я не специально, вы оба не злитесь на меня больше? – Очи вчерашней школьницы опускаются долу.

Эту мизансцену Барсук мне нарисовал в чате, где с ним встречаться легче всего. К тому же я знаю Арсухина со школьной скамьи, поэтому быстро проникся его проблемой. Вот и выкладываю все подробности в лицах и красках. Да и случай особенный.

– Слушай, Сидоров, – пишет он, – ты грандиозно коммуникабелен, может быть, у тебя есть какая-нибудь для меня?

– Какая, не понял?

– Да что ты придуриваешься? Девушка ласковая и добрая. Но не той добротой, от которой воротит. Надо клин клином.

ТАРЫ-БАРЫ С БАРСУКОМ

Ах, Арсухин, слышу, изнывает твоя душа, сердце ноет, беспокойное сердце трудящегося человека. Нельзя было тебе такую рубрику поручать. Слишком ты мнителен и склонен к опытам на себе. Вернись-ка, amico mio, лучше в Бровск для начала. Как пелось в частушках Сокольского, все девчонки замуж вышли и осталась одна шваль. А лишнюю шваль за границу выпускать – перебор будет. Привезут с собой вирус Новодубровска, чего доброго. Который страшнее, чем арзамасский ужас.

Мюнх между тем сызнова:

– Хотя, может, она хотела как лучше?

– Да у нее садистские наклонности. Дурить тебе голову, заигрывать, обещать, потом привести с собой чувака в твою постель и спрашивать, рад ли. Девочка – зверь, маркирующий территорию. Мое – мое, и твое – мое. Я бы еще понял, если втроем, менаж. Но песня, по твоим словам, одна и та же! Живет в полупрыжке от тебя. И это единственное, на что она за все время сподобилась?

Воображаю, как Арсухин закрыл дверь от гостиной, врубил телевизор, даже в туалет не вышел. Поднялся около трех. Все тихо вроде бы. Вино к трем часам выветрилось. Лучи от солнечного отражателя, этой подвешенной за невидимый хвост равномерно люминесцирующей Мышильды, дырявят балкон. Пошарить, что ли, в закромах на предмет снотворного? Ни хрена. Одна таблетка осталась. Все остальные уже выковыряны, как очаги жира из колбасного ломтика. Что делать? Поджарить эту последнюю? Швырнул серебряную пластину на журнальный перед диваном и на боковую. С таблеткой вприглядку. Так и уснул.

Утром вопросы:

«Что за таблетки, ой, выпил их все, что, хотел покончить с собой?»

При мытье посуды случайно порезал палец.

– Уловки, – бросила она, – на которые ты пускаешься то и дело.

Наружу вырвался мой вопрос:

– Как тебя угораздило, Барсук? Где ты подцепил такого монстра?

Арсухин не обиделся, но весело поймал ductus:

– В другом месте, центральная пешеходка, когда там толпился народ. Рядом – фонтан, как у нас. Он привычно кувыркался, кудрявился, проводник людских причуд, король брызг, топливо детворы. Все тот же фестиваль, плюс новый проект, разрекламированный в печати, и девушка в толпе. Как замечательно, как здорово. Согласилась выпить. Не из фонтана, разумеется. Смущается и краснеет. Это ж надо, девушка краснеет в наше альтернативное, нейтральное и олимпийское время! Все, собственно, в выпивке и заключалось. Ее главный кавалер занят, к тому же она его скрывает ото всех. С пацанами хромать в кафе неохота, да и ухажеры они аховые, платят только за себя. А тут вариант. Но, Сидоров, погоди, расскажу я тебе лучше про лето в Модене! Ночью в номере дышать нечем. И это при окне, наивно открытом настежь. То есть можно, конечно, дышать этой самой ночью. Однако ночь безвоздушная. Лишь зоологические вопли из коридора, звонки, стук, пререкания. В четыре утра просыпались беспардонные голуби, просыпались и сыпались на балконный козырек. Ни сна, ни отдыха. Эвакуируешься в Милан, потом на Стрезу, бегом вниз к Лаго-Маджоре, оттуда теплоход на Изола Белла. Солнышко, белые павлины, диковинные растения. Какая-то модель раздевается на виду у прохожих. Нет, у нее не день рождения, и на гармошке она играть не умеет. Зато натурщица. Натура, фигура. И фотограф с арбалетом наперевес. Небрежно прислонившись к балюстраде, смотришь вдаль. В Венеции одолел голод. Зашел в какую-то кантину, увидел тазик с салатом. Ну и умял его на фиг. Зато опоздал на последний поезд. Пришлось искать ночлег. А островитяне тем временем хворостиночку к хворостиночке. Вода в реке тихая, цвета асфальта. Птиц не слышно, кто-то их распугал. Только мост коромыслом.

– Только мост, только хвост, только после вас… Ты перескакиваешь с места на место, чувак, что же было на площади?

– На центральной городской площади чествовали Овидия. Проект такой – в рамках гуляний. In nova fert animus mutatas dicere formas[88]… Шумел камыш, точнее – фонтан, фланировали фраера, дефилировали дамы, кто-то уходил в подвал совершать подвиг. А праздновали всеобщее надувательство, ибо сидевший в подвале там вовсе не сидел. Он благополучно сымитировал глубокий нырок, одураченная публика прослезилась при скрипе закрывшейся двери: объявлялось добровольное заточение на пятнадцать дней. Обыватель не прозрел пафос сцены. Овидия давно не читали, читавшие подзабыли да и как следует истолковать не могли. Протяжно зевнув, фабрика слухов отворила ворота.

Увы, едва цепляя городской фестиваль, Барсук опять затягивал свой нудеж. Я теребил:

– Признайся, Арсухин: тебе же скучно рассказывать об этом? Бьюсь об заклад. Я готов стать Бидструпом. Написать на тебя дружеский шарж и, опубликовав его на первой полосе какого-нибудь западного «Крокодила», поставить мир на дыбы. Вместо того чтобы соглашаться с твоей, кажется, неизменной ролью несчастного кавалера, я изображу тебя в образе… туманного туриста. Нет, монаха-террориста. Или упорного ненца-самоеда (ведь ты постоянно себя жрешь), вооруженного до зубов ижорца, древнего ингра, управляющего межпланетным кораблем престарелого камчадала. Даже если это будут натужные усталые зарисовки. Перебор, перебор, еще раз перебор! Гитарный, разумеется. Я понимаю, что тебе тоже трудно говорить о том, как вляпался, влипал, влюблялся. Если свежачок, озон расставания еще не газанул, не скис, не обуглился, покрылся дырками не вполне. Полные штиблеты слез. До сих пор несолоно хлебавши, ты с радостью глотаешь это паскудство… Да что же это такое! Вон Шустров плачется, что в Пустошь его услали. Еще можно понять. Напряженка со снегом. Но у тебя Побережье, и не одно. Можно сказать – ривьерь в свое удовольствие, лигурийствуй не хочу. Сколько километров до Пизы, до Специи? Снег вообще не нужен. Волны качают чаек, чайки кричат что-нибудь замечательное. Как просто! Ни чата как заменителя жизни, ни лишних деепричастий с начальством, ни назойливой тщательности в соблюдении этикета. Тепло. Тебе кто-то встретился? Женщина-вамп? Не вирус же! Героиня Шарлиз Терон тоже была любвеобильна. И Альма Малер-Верфель. Но такая ступа иногда ценнее, чем совсем недоступная молодая особа. К тому же, в отличие от меня и Шустрова, ты, похоже, вообще не тоскуешь по Пруденс. И все равно ты скулишь! Тебе мешают бессердечные ресницы, у которых колючесть повысилась. Как в Простоквашине лохматость. Ресницы слишком длинные, частые, их много, поэтому кажется, что везде идет дождь. Словом, все такое махровое, осеннее и не твое.

Барсук, будто дожидавшийся этого паса, только подхватывал:

– Не мое, вот что досадно! Но зачем усугублять? Я оглядываюсь назад и по сторонам и хочу помочь. Помочь тем, кому еще предстоит набрести на свою историю. Из золотых багетов пялятся финтифлюшки. Так выражалась бабушка. Финтифлюшки – это голубицы такие. Гнезда они не вьют, яиц не откладывают, скорее собирают. Роман с любой из них всегда превратится в ад, мазки неизвестных портретистов – в мазохизм, луч луны – в сигнал гиперболоида. Канатоходство общения будет сопровождаться заведомым и туманным присутствием конкурентов. Которые возникнут с периодичностью, достойной пера, не в пример тунгусским метеоритам, горлицы их не постесняются, как шустровская тундра не стесняется следов заключенных. Птички встретят ваших соперников даже не на вечеринках и раутах, а среди стеллажей универсального магазина. Выйдя на пять минут за прокладками, чулками и тушью. Но раньше ласковые и невесомые красавцы умели держаться на джентльменской дистанции. До поры. Пока мы кончим ужин. Новодубровская летопись и Моденская хроника умалчивают об этом. Анналы повествуют о вещах более релевантных. Не смейся. О том, как Бидно прятался в сарае, как Шустров попытал счастья в Америке, как жители сетовали на неурожай и войны. Однако я могу поделиться опытом и открыть глаза людям, спешащим в загс. Пусть вернут друг другу выданные напрокат портреты.

Не в силах дольше терпеть подобные вопли, я сам предпочел крикнуть:

– Очнись, Барсук! Кочумай. Не устраивай театр. По-моему, в твою задачу входил сбор каких-нибудь внятных историй для любовной рубрики. А не пугать народ личными мизогиническими катастрофами. Шефиня задумала соорудить что-то типа «Давай поженимся». Ты совсем не знал или напрочь забыл об этом? Да, чувствую, со многими особями обоих полов ты пересекся, их опыт гендерного общения перетер, и он плавно перетек на твою матрицу. А если выведал тайны чужих сердечных страданий, то слишком себя загрузил. Ты же должен был про них – объективно, флегматично, беспристрастно. Или с восторгом. Вот чего, мол, добились. Про них, а не про себя. Про наших модных моденских экспаток, успешных соотечественниц! Кстати, если мне память не изменяет, в их числе была какая-то твоя зазноба из Бровска. Почему-то все думали, что некая арсухинская любезница в Модену свалила. С которой у тебя любовь тайная, платоническая. Мы были уверены, что ты рад поездке, хочешь снова свою мечту увидеть. Или это слухи? Тогда спустись на землю и давай хотя бы опять про Овидия, мне сейчас он интересен.

Барсук спохватывался и, как «плывущий» на экзамене ученик, юлил, сбавлял обороты:

– Ах да, Овидий… Жил-был Овидий, жил-поживал… Секундочку. Uno momento. Мы ж люди простые. Senza corona d’alloro. Sine corona laurea. Se ci riesco a ricordare. Ci provo. Ricorderó ora. Lo ricorderó per sempre[89]… Красотки отправляются на юг, Синдбад кочует за семью морями. Фонарь мечтает, этакий упрямец, Когда-нибудь создать свою семью… Кажется, так… Конечно, рефлексия не каприз, Рассеянность – еще не признак лени. Чудак, на парадоксы обопрись, Печаль – первооснова впечатлений. Тоска – одна из дивных, из подруг, Кнутом поскачет, мощным и вощеным. Ответом, отыскавшимся не вдруг И безальтернативно воплощенным… Нет, это, конечно, не Овид… А про любезницу – вообще брехня. Был, кстати, еще и Катулл! Не у меня, конечно, в истории. Сермяжная правда Сирмионе. Прогуливался по острову, на котором не собирали хворост, набредал на камни. Солнышко печет, море, пардон, озеро отливает чем-то абсолютно замечательным, какой-то ультрамариновой краской, кажется, так она когда-то называлась. Сегодня там под ногами букашки ползают, кирпич доисторический загорает, капители валяются, эти, как ты выражаешься, шляпки исполинских грибов, гроты, как прототипы бомбоубежищ, а в голове пасется и поклевывает серое вещество некая особа, о которой, собственно говоря, думать смешно, а трепаться страшно. Однако говоришь, и думаешь, и что-то выспренно лепечешь несуразное. Какие-нибудь проблематичные фразы, собачьи и неухоженные, как твое жилье и ты сам. Без уюта не обойтись. Не обойтись без утюга. И что примечательно. Что история нас всех отутюжит. Мы же читаем Катулла? Вот и русских авторов, и Пушкина когда-нибудь читать будут, как римских классиков. И вообще, самое время восстанавливать воздушнобродский язык, диалект, у Марева был свой, у Воздушного Брода – свое наречие, и Бидно на нем общался.

– Только давай без политики, тебе такую печаль не поручали, – спохватился я.

– Как без политики? Если Мариана Маззучато убеждена: свободная игра рынков, при которой спрос и предложение регулируют цены на товары и услуги, потерпела неудачу. Решения об экономической ценности, когда биржевые маклеры получают больше прибыли одним щелчком мыши, чем биофермеры за всю свою жизнь, завели нас в тупик. В сегодняшней Европе всерьез говорят о необходимости пересмотра ценностей, дабы понять, что действительно важно для общества.

– Это ее так зовут, возлюбленную кларнетистку, Мариана Маззучато?

– Нет, Маззучато – спец в области народного хозяйства. И лженауки под названием экономика, законы которой люди не открыли, а придумали. Не понимая, что в конечном счете для общества важны отношения между мужчиной и женщиной…

В этом месте мне пришлось опять встряхнуть его:

– Все понятно. На йух красотки отправляются. Кнутом поскачет. Она БДСМщица? Ты, друг мой восторженный, в своей Кларе домохозяйку узрел, а конкурента хочешь утюгом укокошить. Приголубить. Камень вообще-то для этой преступной цели тоже подходит. Не стыдно, а? Вот она, эволюция влюбленного: от ожидания – к путешествиям, от города – к огороду, от камней – к утюгу. Древним римлянам сие незнакомо. Уж если драться, то нормальным оружием. Впрочем, они тоже кровожадные были, потомки этрусков. Будь мирным римлянином. Или греком, эллином. Благородным, как Менелай. Завернулся в простыню, и хорошо. Пусть утюги поют! Поющие утюги, простыни на чердаках. Замани учителя на чердак и пугни, как Карлсон. Сквознячок устрой. Пусть простынет. Пукни на него, пёрни. С крыши не сталкивай. Сталкингом тоже не увлекайся. Спроси, нравятся ли ему чердаки. Как Саша Черный спрашивал маленьких зрителей. Пускай дрожь его возьмет. Скажи, что шифер дорожает. Тебе ведь самому мансардные этажи в кайф, да? Объясни, чем чердак хорош: слуховыми окнами, голубицами опять же, мыслями или о Кафке, или о девочке из соседнего подъезда. Которая с крыши прыгала с зонтиком… – Но тут я сам не удержал равновесия: – Именно на чердаке ты, подлец, нашел записки о банде Бидно, которые передал Пруденс! А они толкнули ее на дальнейшие поиски. И Осенева, между прочим, слишком увлеклась предметом. С ее любовью к бандитским песням…

Барсук спокойно парировал:

– Вот ты, Сидоров, все о Насте печешься, хорошо изучил, без ума от нее, а ты знаешь, какие глупости она говорила в детстве? Утверждала, что можно есть облой с оплывших свечей. Нет, такое она, пожалуй, не утверждала, а всего лишь соглашалась с чьими-то утверждениями. Наверное, шустровскими. И я это тоже с его слов. А к нам на всех парусах спешит какой-то приблатненный азиатский вирус. Не знаю, настоящий или фейковый. Похоже, что настоящий. Так сообщает мастер Нууц, хорошо информированный философ. Мировые агентства и новостные ленты к его знаниям апеллируют. Слава богу, Модена не в Азии.

– Дешевая пикировка! – Реакция Барсука возмутила меня до предела. – Арсухин, а, Арсухин, скажи: был ли ты тогда хоть сколько-нибудь умнее Насти? Из слуховых окон твоего несчастного детства вылетали не только серые голуби и серые слова, не задержавшиеся в голове, но и пирамидальные пакеты молока. Ты обожал наблюдать, как они разбиваются об асфальт. А как ты дома объяснял исчезновение очередного пакета из холодильника? Невинной гримасой и грамматически-маразматическим примером из учебника по русскому. «Я выпил молочка!» Уж не лису ли Рейнеке ты внучатым племянником приходишься? Если Новодубровск переименуют в Бидноград, виноват будешь ты! Но хрен с ним, с этим тридевятым названием. Будь счастлив, что вирусы тебя не съели и, думаю, не съедят, пугливый зайчишка ты наш. Больше месяца нет никаких вестей от Осеневой.

Барсук ощетинился.

– Молчишь? Вот и молчи, сторож! – торжествовал я, не подозревая, что словом «сторож» даю ему возможность выпутаться из неудобного положения.

– Я здесь познакомился с одним сторожем. – Арсухин ухватился за опцию. – Прозвал его щебечущим. Поскольку интонации у этого дядьки птичьи, и птицы его окружают, и маленький остров, где он служит, весь в щебне. Есть на острове крохотный стадион. А сторож сам, как выяснилось, бывший тренер и еще тенор несостоявшийся. Рассказал мне о своих проблемках. Все видят его ловеласом каким-то, а если по правде – нет у него никого. Стоит нагрянуть гостям, тотчас, откуда ни попадя, прибегают разные курочки, с которыми или все окончательно не состоялось, или не начиналось вовсе. Подлетают под разными предлогами. Вводя в замешательство и хозяина, и гостей. Кто-то приходит в дом, кто-то окликает на улице, кто-то в общественном помещении норовит лобызаться. Экс-форматор[90] не сразу понял, что девочка одна и та же. Просто наряды себе выбирает бесперечь другие. Ибо, если посмотреть трезво, все черты в одно пятно сливаются. Лучше бы лобзиком работала, чем строить глазки. Для отвода глаз. Эти итальянские глаза, они почище двустволки. Возводила бы школы, мостила дороги. Сторож, тогда он еще был тренером, говорит ей: слышь, маслина, может, тебе кто задание дал окружающих с толку сбивать, заблуждать и морочить? Я ведь свободен, у меня ни в одном глазу, а люди думают: все, дескать, нашел он жар-птицу свою, синюю, в оливковых рощах. Пошла вон, что ты здесь отираешься? Хворостиной бы. Для нее он и впрямь забава да любопытство. На людях пофорсить, раз тренер рядом, его многие уважают тут. А хахаль был уже в закромах. Форматор думал – девка блефует, а она взаправду с мужиком живет. Душа у тренера, по его собственному выражению, забинтованная, не одну из этих профурсеток встретил и проводил. От такой непрухи бедняга повредил ногу и вынужден теперь делать то, что делает.

Выдержав паузу, Барсук с глубокомысленной тяжестью процедил:

– Ну вот, Сидоров, ситуация, похожая на мою. Мода у них, что ли, теперь такая: один кавалер для выхода в свет, другой для постели? Выйдешь, как говорится, на улицу, а девочка тут как тут.

– Это уже интереснее, – решил я поддержать товарища, – обобщения в нашем репортерском деле – штука полезная.

Мюнх встрепенулся. Неожиданно в его голосе зашуршал особенный бархат, который и в эфире встречался только по праздникам:

– Между прочим, Клара, как ты ее называешь, находит очаровательным мой итальянский. И еще говорит, что у меня превосходное латинское произношение. Вот так! А кто, кроме нее, в наши времена купается в неглиже? Так что в Италии я задержусь! Но рубрики не получится. И никакой серии репортажей.

ФИОРИТУРЫ

При-е-ха-ли! Как может быть произношение превосходным, если он не слышал естественных латинян, древних римлян в собственном соку, настоящих латинцев?

«Хочешь изучить девушку поглубже?» – рискнул спросить я. На этот вопрос Барсук не ответил и исчез из чата.

Вот тебе и бабушка-тортилла, и декабрьский Юрьев, и структуралистский Тарту, вот она, песня любви, переложенная для солиста и оркестра. Солист – сторож. Можно воспользоваться компьютерной программой – аранжировщицей. Как говорит Шустров, она тебе все варианты прокрутит – от пожарной капеллы до оркестра русских народных инструментов. Без ущерба для сути. В конечном счете какая разница, кто исполнит. На беструбье и тромбон труба. Сторож здесь ни при чем, партия солиста ему не предназначалась. А лучше бы отдать эту партию настоящему сторожу с берданкой и бородой. Пущай справляется с нотами как хочет, мастерит и кроит из них свои воздушные дворцы и песчаные замки, свои фиоритуры, завитушки табачного дыма, пламенные импровизации, плавленые сырки, платки носовые и прочие. Однако посмотрим на этот эксперимент, на это великодушие из другого угла. Что скажете, господа? Издевательство? Может, и не издевательство, но негуманно как-то, нехорошо. Прихрамывающий грамотный сторож, погруженный в раствор, в растворимый кофе непролазного чувства. Непроходимого детства. Давайте купим сторожу граммофон. Чтобы хоть отвлекся, крутил пластинки своего заокеанского земляка Фрэнка, каковые, если верить New York Times, укрепляют сердечно-сосудистую. Погасил незлым раствором душевные протуберанцы. Хватит слушать воркующих горлиц и музыку озера.

Лично у меня иная закалка. И получил я ее давно. Жили мы тогда на самом лесистом побережье, собирали шишки для самовара, соседи-рыбари удили сырть-вимбу, пока я числился завсегдатаем песочницы и речного пляжика. То есть тоже своего рода сторожем. А песок – вещь экзистенциальная, это вам не щебень. Недаром четырнадцать деревень на Куршской косе песком накрыло, когда прусский король Фридрих прибрежные сосны на постройку кораблей пустил. Но что нам Фридрих. Подружки разделяли мою бесполезную песчаную страсть, хотя практичность, лукавство, ветреность и самоупоение они с блеском могли продемонстрировать уже во времена широкого рубчика. Одна хвасталась, например, что родители разрешают ей трескать шампанское, другая катала меня на велосипеде, третья предпочитала незамысловатый стриптиз или воровство яблок с нашего огорода, но не в целях стриптиза и воровства, а так, дразнилки ради. В продуктовую палатку привозили «Завтрак туриста», который, думаю, в комбинации с вимбой и похлебкой из холодного буряка пользовался у меня, песочного сторожа, большим спросом. А еще были такие модные маленькие леденцы монпансье. Покупая, их набирали целый кулечек. В устах продавщицы болталось другое странное слово – «расфасовка». (О разблюдовке я покамест не слыхал.) В эфире что-то пела Майя Кристалинская. Песок был желтым, но с тех пор стремительно посерел. И дни стали в тон песка. «Mein Tag ist grau, dein Tag ist grau, lass uns zusammen gehen» – слова из хорошей песни. Можете доверять вкусу бывшего сторожа песочницы, песня в самом деле хорошая. К тому же танго, к тому же композитор Фридрих Холлендер, тот самый, что сочинял для Марлен Дитрих и работал на берлинском бродвее. «Мой день сер и печален, твой день печален и сер, давай идти по жизни вместе!» Почувствовав, что день, как Запад, покрылся темной окисью, я однажды неторопливо подошел (об этом молчат осенние пароходы) и оторопело посмотрел в глаза (а может быть, в зубы?) зеркалу: за спиной бешено струился асфальт абсолютистски старого, опрокинутого навзничь почти-проспекта. Новодубровского тракта. Или серый след тротуара.

Но почему этот тракт кажется теперь таким ровным, ведь он ровным никогда не был? И коли я сам недоумеваю, тогда что воображают обо мне другие? Как теперь докажешь, что все складывалось иначе – без масла, красных ковровых, и даже асфальт не повсюду. Ухабы, проселки, аккуратные рифленые люки коллекторов, грабли, незаметно разложенные там и сям. Почти без светофоров и уж точно без богатырей, валунов и табличек, подсказывающих, куда и когда. Да, в Германии побывал, в прекрасном городке жил, у перекрестка под названием «Кофейная воронка». Так не воронья же слободка.

Барсук, само собой, снова возник в чате, но, выслушав мои доводы, сказал, что это не аргументы. Неча, мол, Сидоров, веником прикидываться и ветошью прикрываться, когда у тебя все и всегда складывается хорошо. Холодильник током не бьет. И как бы он, Арсухин, чужими обстоятельствами ни болел (есть, дескать, и экс-тренер, и прочие итальянцы, вызывающие эмпатию), всего важнее его собственная история, актуальная лавстори самого Мюнха, животрепещущая и злободневная, потрясающая до глубины души. Пассия новая. Семнадцатилетняя Маслина, Клара или Якобина из Милана, будущая музыкантша, смазливая, самодовольно и сладко облизывающаяся, сблизившаяся со своим двухметровым атлетом-преподом (возможно, он ее агент-продюсер?) и избравшая в качестве прикрытия наглухо втюрившегося в нее Развалина, полного антипода. Хорош Барсук на коротком поводке.

Откровения Бена были сочными и монументальными – особенно когда он описывал их совместное купание ночью.

Конечно, этот верзила, бесспорный, углекислый, безраздельный, «ко всему и на все готовый», в предварительных кустах бегоний он раздевался с нею, жрущей противозачаточное, оттого нарастившей дамскую чашечку, точнее – пригорок пониже сплетения; озеро тухло, артачась чешуйчатой тушкой на виду у маслянистой медали, перфектной, как совиный глаз, на траверзе сонных яхт, в дневное время покрывающих акваторию в три присеста. У луны-тетехи – саврасая масть.

– Где пирс?

– О чем речь?

– Какой корабль прислать? Или послать далеко и надолго?

Хлюп, буль.

Водоросль внятная, повышение целесообразности изучения звезд с берега, когда эти двое купаются, он кролем наращивает амплитуду, она, пялясь, визжит, потому что на детство накинут кондом, оно задохнулось в кондоме, плывший Гречка утонул, а незабвенные (самозабвенные?) самураи перешли границу в районе амура.

Он, конечно, мрачный тип, но по-своему хорош, косая сажень в плечах, не то что ты, хранитель древностей. Что ты ломишься в закрытый Китай? У нее родной язык не совпадает с твоим, этот «на-все-готовый» будет ее пасти, и она тяготеет к нему, к его па́сти. Он – ее альфа, она – его Альма и амальгама (гляжусь в тебя, как в зеркало, гляжусь в озера синие), его воронка; ни щебень, ни песок не помогут, песок зыбуч, от щебня лишь круги по воде, пепельница в ночном небе собирает пыль и к серенадам глуха. Молчала ночь, но разве ночь всегда молчит? Пускай не Новый год, привычный сиринский, сиренообразный, и все равно здравствуй, жопа, а ночь способна ворочаться, ворчать, ночь буйствовала, лежала, разбросав груди в разные стороны, была сердцевина ночи, среда, средняя часть тридесятого царства.

Нет, я не ерничаю, я понимаю тебя, Арсухин – старый Развалин. Поверь, понимаю. Легко ли быть солистом? При полном отсутствии черт салонного льва. Старый отшельник и заговорщик. В школе твои пароли были: «навык шутки» или «у кита глаза навыкате». И отзыв: «сон у тебя плюшевый…» И комната была мала, мала и тесна – как у контрабасиста, выдуманного Патриком Зюскиндом. Ибо давно пора написать «пьесу для двух человек в большом количестве комнат». Откликнись на этот призыв. Посмотри на себя со стороны. Помнишь, в детском саду нас, пацанов, не желавших спать днем, выгоняли в туалет, там мы устраивали плотный треп, а потом ты воображал из себя сторожа, натягивал поглубже картуз, сутулился и, закинув руки за спину, маятничал вокруг здания? Вот и она, твоя б… прости, это я заикаюсь, твоя барышня и богиня почувствовала, что ты сон потерял, что ты для нее если не сторож, то… Денщик, ямщик, Лепорелло. Вестовой. Хотя. Повторяю, напрасно ты скулишь, Арс. Во-первых, с такими девицами не скучно. А во-вторых, ты в Италии, шутка ли! Лучше почитай синопсисы и телегу Шустрова, я тебе ее переправил.

Развалин отбивался как мог:

«Сидоров, я не говорю, что все – дерьмо, я тут набрасываю кое-какие тексты, ты понял. Но, откровенно тебе признаюсь, я не выношу самого себя. Насчет увлекательной жизни могу с тобой поспорить. У меня – как у Шустрова. В моем частном (отдельно взятом) случае увлекательность достигается диким сочетанием всевозможных занятий, суммой не самых распространенных и ординарных способов зарабатывать на деревенский хлеб, на те самые ситный с молоком, йогурт и кипяток».

Интересно что он под неординарными способами подразумевает? Уж не платит ли ему этот итальянский учитель за эскорт-сервис, точнее – за светский выгул своей подружки? А может, Мюнх делит смены с бывшим тренером-сторожем и худо-бедно охраняет какие-нибудь острова и пруды? Или, как Шустров, взялся за старое, вернулся к музыкальному ремеслу, к репетиторству? Мои не заданные вслух вопросы остались, само собой, без внимания. Бенедиктор разглагольствовал о разном и, размышляя, признавался в письме:

«Между прочим, у меня почти готов сценарий. Для радиоспектакля. Как видишь, есть о чем. Но будни здесь сохраняют некий замедленный колорит. Я сам сонный, и сценарий у меня сонный, в духе некоторых наших рубрик. Перечитывая его, словно гребу по мелководью. Поэтому не присылаю. Будешь критиковать, в пух и прах разнесешь. Впрочем, кому как повезло с сюжетом. Кто-то иллюзорствует, кто-то выбился в жуиры, а дамы, их и здесь не больше, чем в шустровской Пустоши, смею тебя уверить. И потом, они окавалерены все, хотя формально свободны. Плюс почти дотягивают до персонажей романов – пародии, персифляжи, бледные копии роковых и розовых. К преуспевшим не подступись. Не знаю, что о себе возомнили наши бывшие новодубровки. Я до них пока не добрался. Да и мужикам, брошенным в Мареве, они неинтересны будут. А у баб усилится слюноотделение. Или пятна пойдут по телу красные. Аллергия. Лучше рассказать, что в Модене холодно, пинии под окном меняют очертания, а ветер, врезаясь в дома и кусты, кривляется, корчит из себя бурю. С местными девочками, как ты понял, тоже что-то неладное происходит, их прежние хитрые декларации сменяются новым, наверное, прятавшимся доселе настроением. И хотя это новое настроение оказывается более честным по отношению к собеседнику и адекватным характеру молодой особы, старый блеф отбрасывает долгую тень. Цинизм и вероломство все еще способны задеть меня за живое. Тепло рухнуло, разрушилось резко и сразу, раскрошилось в первые дни сентября. Осень я люблю. Наступившая промозглая и, кстати, очень знакомая зыбкая погода, совершенно нехарактерная для Италии, жить не мешает. Но в иные минуты она никак не способствует веселью. Да и вообще людям свойственно сопоставлять то, что происходит с ними, и внешнюю среду. И если во дворе никто не кричит „рыба“, „амба“ и „генацвале“, стало быть, райком закрыт. Закрыт гульфик на переучет».

«Арсухин, я тебя убью! – гаркнул я ему в письменном виде. – Девушки приходят и уходят – песни остаются. Вот что утешает. „А где-то бабы живут на свете…“ Бабы или жабы. То ли ты сам невротик, то ли тянет к невротикам, то ли охота каштаны из огня таскать, не знаю. Клюешь на коварство. Все время кажется тебе, что рядом, стоит только зайти за угол, ждут с канделябром, огреют грезами любви, обоймут маршем Мендельсона. Бежишь из родной деревни в закордонный город. Нет, не бежишь, а едешь по спецзаданию. Город на свой лад переваривает плотские заботы, инженерит, маневрирует и колдует над накипью. Женщины ведь как государства. Одни из них недостаточно автономны, чтобы позволить себя не покорить, другие автономны настолько, что готовы увлечь мужика за собой, – широкие и энергичные натуры. Есть и та степень автономности, при которой чувак чувствует себя лишним. Сейчас и здесь. Звучит замысловато и даже подозрительно, однако речь не о лесбиянках».

После этих моих выкладок Барсук призадумался и решил меня зацепить.

«Знаешь, что я тебе скажу, Сидоров, бросай-ка ты свои координаторско-кондитерско-конторские усилия, коллеги и без них обойдутся, – махнул он рапирой. – Программы сделают, все будет отлично. Шефиня не лопнет. Да, не бежал я, меня направили. Откомандировали как порученца. Ну и что? Давай лучше поможем Пруденс написать пьесу. Хоть она и актриса бывшая. Мне будет особенно легко помогать отсюда. Италия все-таки провоцирует на театральность. К тому же алиби для меня: первоначальное задание не выполнил, однако трудился. Скажешь шефине, что Барсук подготовку рубрики запорол, переключившись на спектакль. Нет, пожалуй, не говори. Пусть это останется нашим секретом и единоличной заслугой Насти. Я выкручусь, за меня не беспокойся. Для пьесы, кстати, архетипы нужны, классические сюжеты. Если не из Овидия, так хотя бы из жизни известного барона. Неизвестного барана. Барина. Распе, Кестнера, Горина, Сефа…

Предлагаю следующий».

СБИВАЯСЬ С КУРСА

«Непроницательный (нет, лучше – непроницаемый) Мюнх Гаузен, мюнхенский гагауз прет с цыганским медведем на поводке вдоль железнодорожной насыпи в пределах видимости населенного пункта Дунтен. Мелкий камешек пылится, в расщелинах бьется жизнь, жучки снуют, муравьи заняты коренным делом поиска, натруженный рельс удирает в нежные касания клевера, солнце светит. Шарф торфяного цвета – помесь тропинки и контрольно-следовой полосы – предваряет вход в обветшалый лес. Немудрено за столько лет обветшать, в наш беспокойный голоцен, за годы, прошедшие со времен превращения варягов в греков, а потом в русских, заморских путешествий и десантов герцога Якоба, шереметевского наступления, коронования Ульрики, ганзейской возни. В рюкзаке лежат плоский пакет со снадобьями против вируса, блокнот с заговорами на все случаи, сухие цветы, приборы непонятные, веревочная лестница, сухой порох – как крайние средства. Войну можно начинать только 32-го. И только по причине несчастной любви. И если талию в низовьях устроить, то сантиметров на десять ниже. Дунтен, не деревня, не город, вылезает из-за леса мощными надбровными дугами, как бы прицениваясь. Новодубровску не снилось. Здесь живет мюнховская невеста, названная в честь герцога Якобиной. Ее анонсируют солнечный день, стрекозы, жареные сверчки, лопающиеся жуки, отсутствие ветра, умиротворенная опушка. Ее требуется потрясти рассказами о сидении в погребе, и Мюнх Гаузен вспоминает, как щелкнул засов, какое любопытство зевак вызвала скорлупа из фольги и арматуры, в которой он сидел – центральный аттракцион подвальной камеры. Степенный удод пробует голос, может быть, не удод, но стенная кукушка, степная зегзица, вылезающий из землянки зверь потрошит валежник.

„А почту я не проверил“, – думает Мюнх о ящике, который не отпер.

„Здесь живет фройляйн Якобина фон Дунтен?“

„Нет, здесь проживает подозреваемая Фрекенбок“.

„Какая жалость!“

Местные жители в карнавальных костюмах снуют по улицам. Среди них – фон Гюнтер-старший, шеф фараонов Курляндии. Мюнх Гаузен раскланивается, снимает шляпу. „Где же ты, моя прелесть?“ – беспокоится он, не замечая, что в Дунтене уже заволновались деревья, пыль заклубилась, в пыли прохожие попрятались. В поисках Якобины, Марты или хотя бы Клары Мюнх стал рыться в ветре, но ни той, ни другой, ни третьей нигде не было.

– Драгоценные, – позвал он жалобно.

Ему ответил только скрип цепей дебаркадера и треск сорочий…

Важно прислушаться. Согласно актуальным слухам. Итак, слухи. Я из пушки в небо уйду. Зачем пушка, если есть путь попроще. Что можно рассказать о встрече Мюнхгаузена с Овидием? Что было тогда в подвале? Добровольное заточение, веские причины, внутренние и внешние, сподвигшие сидельца-волонтера на решение столь ответственное; кокон, точнее – скорлупа, внутри нее горит лампочка, освещающая хмурые лица сограждан, которые наблюдают сцену отказа от мирской суеты. Фрайхерр фон Мюнххаузен, герр Мюнхгаузен, вы не знакомы с Гудини? Я, Барон фон Барсук, был на другие великие дела заточен, но подхватил переходящее знамя.

Нет, ты не видела, не оценила. Под влиянием верзилы „на-все-готового“ в ту пору ты завела себе кларнет, свой первый, помещающийся в маленькой коробке (велюровая эротика!), и, будучи безумно горда этим обстоятельством, думала, что все радуются вместе с тобой. Кларнет для профи, фирма creme de la creme. Что ж, в добрый час! Тренируйся в комнате, завешанной портретами Бенни и Бадди, да, упустил Жору Ф., а об Артуре А. (Абрахаме Исааке) ты узнала от меня. Хотя, если быть точным, обо всех о них я сам узнал от Шустрова. Тебя осторожно приветствуют вермут и вереск, непобежденный вирус и исчезнувший этруск, китайский лимонник, кактусы, арония и жасмин. Какое наслаждение, когда умеешь потупить взор, промолчать, румянясь, походка неторопливая, аккуратная, ласковая, блаженный смех. Издалека. Полдень по местному времени. Коробка укоризненно лоснится под взглядами светского общества и грузом зенитного инфракрасного, как будто спрашивает: неужто не знаете, отчего я лоснюсь? Звонки на сотовый. Здравствуйте! Здрасьте. Добрый день! Отзыв сквозь зубы: добрый. А может, злой? Ты день города уже справила? Я на тупые вопросы не отвечаю! Ну кто ты такой?! Худой и большой! Не будь пошлым, а то пошлю далеко и внятно. Место для отрыва здесь.

Почтовый ящик пуст. Знаешь, Сидоров, может, я и дебил, и лопух, и пентюх. Но зачем ей было якшаться, ёжкаться со мной, если она уже „занята“? Говорят, что та, которую впотьмах ищешь, а мы ищем всегда впотьмах, должна сама излучать свет. Но на бра напялили чересчур темный плафон, скомороший колпак. С макаронной бахромой, рюшами из лапшички, вермишелью. Бра в виде рожка (из симфонии?) или рогов (в коридор). Недаром так хотелось закидать ее пригоршнями лучей, хотя бы из фосфоресцирующей земыги, ее взбалмошный характер, ее непролазный эгоцентризм, ее двусмысленную галантность, ее желание держать кого-нибудь на привязи, сидеть на двух стульях. Сомневаться – вот все, что остается в наше время молодому человеку, не избалованному вниманием и досугом, неспособному отличать вибрато в их голосе, гримасы и ужимки от реальных чувств, забросать инфракрасными пригоршнями, и да схлынут морщины с физиономии наркомпочтеля – слово-то какое французское! – с лица народного комиссара телеграфов и почт».

Хорош текст, можно засчитать. Я на минутку представил себе пустой обветренный Дунтен. Над которым мчалось и выло. Аукалось и хрипело. Оборванные провода. Какое-то невидимое вредное существо (вещество?), злясь и неистовствуя, упорно старалось заглянуть во все щели, дыры, неплотно закрытые двери и окна, настигая печные трубы и шуруя в них пышным хвостом. Такое вот камерное развитие, противоречивое, сухое, прохладное. И неважно, когда состоялся первый контакт, визуальный – под звуки оркестра, при почти пассивном соучастии свитера и дождя. Миновали две лунные фазы. Жители острова заготовили хворост, они всегда готовят хворост к дальнейшим превращениям. После прилетают дикие голуби, клюют щебень. Внесебея, встречает их сторож. Заглянем в календарь. Календарь мастера Нууца или медведя. Когда на острове начнут собирать опавшие ветви, потому что опавших листьев уже не осталось, лягушки-невесты навестят топи, а сторож купит себе новую ушанку с полями, севший добровольно в подвал на пятнадцать суток не станет отшельником-отщепенцем, но посмеется над всеми в третью лунную фазу! Доверь стружку костру, сыпь опилки с подветренной стороны, дебаркадер снимется с якоря и уйдет в ночное – пасти ледокольные пароходы за Полярным кругом. Слегка помедлив, Синатра напялит шляпу с полями и с треском выйдет за дверь, Якобина – замуж, якобинцы – в тираж, трижды опаленная войной Курляндия начнет новую жизнь. Что он тогда заповедал? Живите улыбаясь? Деревья кутаются в лохмотья дырявой листвы, перфорированная листва украшает собой минуту. Кукурузники местных авиалиний сбиваются с курса и с толку. Лишь бы не вирус и не война, когда отшельничество становится неизбежным и уже не ложью, а тактикой во спасение. Возьми мастерок и зашпаклюй прорехи. И гори оно все огнем.

Слушай, Барсук (внутренне крикнул я ему в довершение), вы с Шустровым до боли похожи друг на друга! Впрочем, одинакова с лица вся наша троица – ты, он, я. Вместе целая семья. Первый русский рэп – почти по Рождественскому. Только я придуриваюсь и храбрюсь, а у Юры много феерических поклонниц. Нет, я не о Пруденс. Думаешь, что он так долго делает в Пустоши? Понятно, тундра не Апеннины, а наше радио, согласно устойчивым сплетням, слушает народ пожилой. Хотя последнее еще доказать нужно. Но когда Шустров вспоминает о своем статусе подпольного куплетиста и о том, что на фортепианах лабать умеет, тогда старушки превращаются в фанаток. Пошабашив, он просто вынужден прятаться от них…

А любовь, думаю, нашла себе уютное гнездышко. Более безопасное и надежное место, чем у пустошного камина, более теплое, чем Модена, более удобное, чем Марево и Воздушный Брод. Которые, по всей вероятности, с честью выдержат испытание, проглотят эту измену, как собственную слюну. На самом деле все кричат о ее переезде: паузы в новостях, бывшие светские сплетники, бомжи, спящие на лавочке в парке. Но даже подполковник Ставро не знает, что вписано в загранпаспорте волнующей девушки – где уготовано ПМЖ, куда надумала. Никто не знает, где она сейчас, как пел Карел Готт. Ее ласковая беспечность нимало не пострадает от болтовни, и мы сами обязаны позаботиться о нашем внутреннем положении. На горизонте барахтаются осенние парусники. Барахлящие парусники. И это хорошо, что не крейсеры, не дредноуты, не линкоры. Время раздумий.

«Когда из родной Гранады уплыл я вдаль, лишь ты разогнать сумела мою печаль». Разогнать или разгадать?

Эй, Барсук Арсухин, он же старый барон Развалин, alias Мюнхгаузен! На вас ополчилась родная провинция, а вы на островах фокусничали. Обстоятельств пятибуквенных дождались. Хотели помочь Пруденс? Но она что-то уже откопала в собственном детстве.

Эй, Шустров, вы изучали Пустошь, коротали время на постоялых дворах, в хижинах для бродяг и отправляли открытки с безвестных вокзалов. Мы сдадим их филокартистам.

Эй, моряк!

Вместо скромной оливковой ветви на гашеной марке в клюве белого почтового голубя, вечного парламентера этого безумного мира, тихо серебрился и непоправимо сбивался с курса город Новодубровск.

Биксин и бутылочное стекло богемы

Nous sommes tous otages et complices de l’information[91].

Jean Baudrillard

В ВИДЕ ЛАСКОВЫХ СЛИТКОВ

Биксин, старик, пойдем пить пиво. Уже прозвенел третий звонок, пора расслабиться. Ты, надеюсь, не против? Сядем в каком-нибудь умном маленьком кафе в северном переулке, пока можно. Пусть это будет бистро. К лешему хмель. Закажем горячее, нет, не шницель, у них не готовят, а безалкогольно-ячменное, лучше всего напиток «Квант цикория». Или, если цикорий закончился, так и быть – возьмем бутылочку крепкого № 3, что тоже совсем не худо, и посозерцаем. Не нужно сразу бежать в «Бурлеск» за сочно-текстурным. Я страшно устал, старик, у меня аллергия на синтепон Пустоши – бывший снег, на итальянские сапоги и лигурийские острова, на полное отсутствие любви и снега. Фальшивые оптимисты ушли, их места заняли очень хорошие, добрые люди. Чего еще желать? О чем жалеть? Ты знаешь, старик, я решил выйти на пенсию. Это лучше, чем торчать под дождями. Артисты погорелого кошкина дома разъехались, киоск открыт допоздна. Пошли поболтаем.

Какая перемена произошла в обществе между корейским чихом и Чиком Кория, Островским и Чеховым? Чувства стали тоньше, пальцы виртуознее? Или по-другому запахли акации? Или акции иначе зашелестели? Что-то я в последнее время задаю слишком много вопросов. Надо бы отказаться от них, порочный метод, да и спрашивать тебя о чем-нибудь бесполезно. Спрашивай сам.

Что нового? Вирус? Но про эту гадость все знают. Может быть, снова доберется до Бровска. Он уже был здесь, только не опознали и не заметили. Введут карантин, позакрывают еще не закрытое, не перепрофилированное, не снесенное. «Бурлеск» и киоск. А пока, в сущности, нового ничего. Несмотря на чрезвычайную беду ползучую, травка зеленеет, солнышко блестит, пенится пиво, сверкают пивные крышечки. Все как всегда. Хотя Денис, приятель-официант, уже исчез. Куда он делся? А ведь у него такое лицо классическое, очень подходящее для ресторана, оформленного в стиле тысяча девятьсот невнятных годов. Девятьсот десятых, невинных и декадентских. И начисто позабыто, что «Бурлеск» открыли кавказцы, но подавали в нем исключительно рыбу. Не земыгу пресловутую, аквакультурную, а нечто подлинное, из Лукояшинки и прочих ручьев. Название у харчевни было – духан «Бурка и леска». По аналогии с «Бурей и натиском». Небудничное название, удивительное для провинции. Тем более – для наших меандровых и дворовых. Которым мать родна, крепка броня и ребятушки бравы. Что еще? Синдицированная локализация полным ходом. Говорят, всего лишь новый виток. Пора, дескать, гиперборейцам с атлантами окончательно размежевываться. Ах да, забыл совсем: пьеса пришла или сценарий не в голубом конверте, но на бледно-голубой эмали экрана возник, по e-mail’у, почти по Осипу Эмильевичу. От кого этот текст – не знаю. Может быть, так Шустров шутит. Может, Пруденс премило шустрит. А может, Барсук, засучив рукава, сучит руками. Хотя, скорее всего, это просто послание из плюсквамперфекта, от древних шумеров, ненцев и ингров. Теперь оно здесь, в моем портфеле, пока мы тянем пиво и поглядываем на окружающих. Хочешь, покажу? Конечно, успеется. А впрочем, вот. Ты удивлен? Но если гора не идет. Конкурс объявлен, слушатель не дремлет. Материал собран, что-нибудь из него состряпаешь. Радиопьесу напишешь сам. Любовная история Шустрова и Пруденс, чем плохо?

Теперь спроси́те меня, как реагирует Биксин. Однако я промолчу. Я уже раньше намекнул вам, что говорить о Валериане поспешно и без особой надобности не буду. На то есть свои причины. Да здравствует смешной эгоизм – вот один из самых броских биксинских слоганов! Он их обожает да и спесь свою очень элегантно демонстрирует.

Давайте лучше вернемся к Шустрову. Юрий – тоже эгоист, хочет, чтобы его любили, почти неважно, кто и где. Девушка может быть не здесь и не с ним. Но должна втайне понимать, о нем вздыхать и думать. Не правда ли, есть в этом что-то неумолимо женское? Согласитесь, какое-то странное женское желание. Блажь, прихоть. Может быть, Шустров – женщина? (Опять вопрос. Риторический, разумеется.) Соседи посоветуют Шустрову подругу без прошлого, а родня упрекнет в жадности и неразборчивости при выборе игрушек. Дескать, легкомыслен ты, Юра, легкомыслен.

Еще в паузе между сидением на ночном горшке и возвращением из армии, этой пыточной камеры, Шустров, к вящему ужасу своему, понял, что не все в жизни так просто и радужно, как в книжках-раскрасках, что существуют национальности, религии, моды, деньги, зависть, насилие, предательство, секс… (последовательность выбрана произвольно). Поезда начнут опаздывать, женщины – лгать и изворачиваться, чиновники – хамить, туземцы – бояться колонизаторов, колонизаторы – туземцев, условные русские, допустим, – условных манси или евреев, условные манси или евреи – условных русских. Внезапный попутчик-гастарбайтер расскажет о том, как приехал на заработки, был обманут, заперт в сарае. Сбежал, искал ночлег, попросит оплатить ему проезд и приютить. «Ваша фамилия, случайно, не Бидно?» – «Бидно? А кто это? У меня двое детей, девочке – три, мальчику – пять лет, жена – учительница, квартиру продать придется». Вот и наглядный пример – тяжела семейная жизнь. Зачем жениться, занимайся карьерой. Стекло бьется к счастью, а обожженная глина? Сколь многие лгут. О чем сигналят электрички в ночи, костры на плотах, нло? О любви и дружбе? Об эпидемии? О синдицированной локализации? То бишь СиЛе. О вселенском море, не океане. О повальном позоре. Кому ковер-самобранка, кому скатерть-самолет. На плотах ревет музыка, воют гитары. «После полуночи сердце ворует…» Но что ждет музыку после вируса и СЛ? Дурная музыка тянет за собой облачко ошибок, помарок, мазни. И хотя рот в стоматите от чужих поцелуев и баллончик с пеной для бритья – щекотушитель, – подаренный ею тебе в День отъезда, еще полон (то есть не выбрит тот ресурс, который подразумевался от встречи до встречи), ты уже скучаешь по ней – девчонке, которую считаешь своей единственной. Вода моет скалы, скалы не выдерживают, превращаясь в песок, в песок уходит вода. Значит, песок сильнее.

Песочные часы отсутствия нашей с тобой Насти Осеневой уже насчитали целую Сахару. Шустров, ты же понимаешь, что в Пустошь тебя отправили как человека опытного, самобытного, побывавшего на Аляске. If you can make it there you’ll make it anywhere[92]. Мог и не соглашаться, если подозревал, что уединение и дымная северная долгота Отечества на тебя так подействуют. Вот Арсухин в Модене сам искал возможности стать затворником, спасался на островах, в подвале пытался скрыться. Подсмотрел фестивальный фейк – «Узник погреба» и подумал, что такой цирковой номер не хуже новой аватары Мюнхгаузена в виде цветочника Мюллера. Кстати, ты помнишь, о чем говорил господин Ф.К., пражанин? Он говорил, что иногда бастуют даже иллюзии, что, в сущности, все мы безымянно одиноки, раньше или позже отберут у нас все игры, и мнимо близкие, и реально далекие, штучки-дрючки, ублажающие взгляд, остается лишь понять и принять наше жутко гибридное совместное женско-мужское существование. Иногда веселое и весеннее, чаще вёсельное, местами висельное. Ибо противоречия не так велики, как мы думаем, да и материнского в мужчине много, стоит только присмотреться к себе, избавиться от апатии, от ошибочных ощущений, глупых заблуждений и… Прошу понять меня правильно. Я ведь не работаю в бюро пропаганды идей Дженезиса Пи-Орриджа. Но попробуем выразиться афористически: раздели свое время с женщиной, и ты удвоишь его, раздели с женщиной бремя ее, и ты умножишь свою радость.

Конечно, вместо Пустоши следовало, как старик Ситный, рвануть во Францию (если не в Австрию), пока часовые пояса не наполнились карантинами или санкциями и Орли работал для всех. Какой спелый воздух на тучной еще-невирусной-и-вневоенной-дороге на Реймс, настоящий озон! Представляю, как рассказал бы ты об этом воздухе. И позабыл ту свою давнюю житуху за океаном – короткий визит, эпизод. И нашел бы на кого отвлечься. Нежная финифть. А денег ни гроша, ах, эти «лодочки», гипотетическая подруга, милая-так-и-не-встреченная, проплывут мимо. И ты с ней не заговоришь ни здесь, ни на вокзале и будешь жалеть, что не сделал этого. Ее взгляд, искушенный и добродетельный, в нем искрилось что-то родное и нежное, а ты пошел дальше, и даже не окликнул, и не попытался заговорить. Про трепещущие сны. Не запел что-нибудь. Но почему? Что мешало? Новодубровский микроб? Заразный барсучий синдром, внезапно нахлынувшая целомудренность, односторонняя верность придуманному образу? Боязнь нарушить ход вещей и гармонию мира? Страх обознаться? Глухая ответственность, вина за все ту же синдицированную? Пушек шум, молчанье муз, и в душе рассыпан лук, и сиятельный комуз переделан в легкий плуг. Слабо́ толкнуть какую-нибудь чепуху про тепло твоих очей, очага, утюга? Не рискнул? Кто тебе поверит! Осетрина, знаете ли, очень хороша в ресторане «Бурлеск», которому мешают плохие новости с биржи, зато Воздушный Брод – потрясающе красивый город, потрясный город, особенно вечером, когда липы по-летнему изумрудны и пахнет шашлыком по всей улице. Берега не кисельные, и все же журчат ручейки и на воде чешуйчатые блики, вода – это хорошо, и даже содовая или просто сода. Лучший ретранслятор. Ах, пардон, вы не знаете, что это такое.

На рабочем столе студийного монитора Бровск вечерний, славная фотография, сахарные постройки, окна, горящие, как очаг, оранжево-медовым светом. Но не все из них янтарно лучатся. Хочется нажать на какую-нибудь оконницу, чтобы она так же ласково зазвучала и загорелась. И есть надежда, что после этого в старинном и косящатом покажется ваше лицо. Особенно если курсор переместить влево. Когда слушаешь настоящую, глубинную музыку города, не покидает чувство, что это не звуки, а окна в виде ласковых слитков, маленькие пакетики с сусальным золотом мимо проносятся. Золото как молоко, молоко как вода. Если вы не переносите лактозу, гидроксильную кислоту, тщетно боретесь за освобождение коров, узников погребов, за преодоление пограничных расстройств, за бисексуальный феминизм, не бойтесь! У нас часто грозы, но, даже если выйти в грозу, окажется, что за рулем такси одни женщины. И почему-то немки, которые бранятся на погоду, утверждая, что их тошнит от дождя. Зато слово «церковь» в немецких устах звучит как «вишня»… Цветущую вишню путают с сакурой и в Мареве, и в Воздушном Броде. Песни народов мира называют песнями народов моря. «Не горячись, мой друг, – парировала бы незнакомка на каком-нибудь западном или запасном языке. – Я не была ни в Тынде, ни в тылу врага, ни в Ницце, ни в Виннице, а в Воздушном Броде тем более. И о ресторане „Бурлеск“ слыхом не слыхивала. Да и сам ты никогда не обедал в этом неимоверно дорогом ресторане, не так ли? Тебе это почудилось, ты посещал кондитерскую, читал там газету, но ничего толкового в ней не вычитал. Кроме сообщений про вирус и силу. СЛ. Поэтому бездна знаний не прячется в твоих глазах, как утверждает госпожа жена бывшего финского или шведского консула Фрекенбок».

ПУСТЬ ПЛЫВЕТ БУТЫЛОЧКА

А теперь, Шустров, мой вопрос к тебе, корифей-корефан. Если ты такой умный, ответь мне на него, будь добр. Вопрос на засыпку, ответь навскидку. Что сделает сидящая напротив случайная трамвайная попутчица в короткой юбке, заметив твой беглый взгляд? Не знаешь? Я тебе помогу! Она сразу же скрестит конечности. Глупое рефлекторное (или инстинктивное?) желание скрыть причинное место выставит напоказ ноги – деталь не менее соблазнительную. А может быть, обнаружив глаза, бесстыже изучающие ее грудь, она неожиданно улыбнется и нежно поздоровается с тобой как со старым знакомым? И ты удивишься и вальяжно или недоуменно задашь ей какой-нибудь ни к чему не обязывающий вопрос.

– Так много пассажиров. Все на концерт?

– Нет, их всегда так много. Вам через сколько остановок сходить?

– Через две.

– А мне на следующей, – весело добавит она. – Вы тут неподалеку живете?

– Да.

– Ну, завтра увидимся.

Из вышеприведенной ситуации вытекают еще два вопроса: скромный второй и выпуклый третий. Где ты сможешь с ней завтра увидеться, обозналась девушка. И не проще ли было вовремя сблизиться только с Пруденс, лишь ей петь серенады?

Кстати, Настя, где тебя носит? Прячешься от народа… Ау! Сторож не нужен? Арсухин получил приличную квалификацию. Могу порекомендовать. Принцесса, есть ли в твоей сказке место для сторожа у крыльца? Который любому молодцу загородит дорогу. Сторожа сновидений, сладких ночных кошмаров не желаете? Думаю, Барсук справится. Не уверена? Чего-чего? Мне кажется, ты там, не-знаю-где, отвечаешь. Или у меня галюны? Повтори, не слышу. Говоришь, что даже на положительного Арсухина нельзя положиться?

Ну, раз с гарантиями по-прежнему перебои, остается уповать на не теряющую вкусовых качеств соль, на аргументы, не терпящие возражений, понадеяться на возможное развитие совести. (Она ведь у друга Юрия тоже есть.) На гиперболы, на серьезные, как платаны, эпитеты – ошеломляющий, эксорбитантный. Как передать ощущения некоторых дней, походы к телефонной будке в соседнюю деревню через васильковые поля? По пути попадаются этикетки от вин и пива, как когда-то в детстве дорожные знаки и нашлепки спичечных коробков. Вот ведь именитая и имманентная для ландшафта вещь. Еще с шумерских времен, вплоть до новых шумных, забитых вирусами, войнами и химерами. Знаток-коллекционер понимает этикетки от вин как вечный телеграф, бутылочную почту, как подлинные послания современникам и потомкам. Гроздья винограда, орнамент, узор, эмблемы или герб, чьи-нибудь символы, атрибуты. На одной этикетке – девочка замурзанная, в ушах – золотые сережки, бегает по крышам стодол. А потом в глубине улицы прячется ее силуэт, едва различим. На другой – «Красин» разводит пары во льдах. На третьей – старый двор и весна. Огород у реки, калитка, забор зеленого цвета, знакомый переулок. Но пиво разводят водой, а дураков – на деньги. Наконец, телефонная будка. Нужно только две копейки найти.

У меня больше прав, Настёна, чем ты думаешь! Мое знакомство с тобой длится дольше, нежели у волокиты Шустрова, дамского угодника. Я никогда тебя не игнорировал, это подлая ложь. Я звонил тебе часто. Я звонил, а тебя не звали к телефону, говорили, уехала к бабушке на целую неделю. Я мучился и вертелся. А вдруг ты вовсе никуда не уезжала и я просто обидел тебя? И ты предупредила родных, наказала не звать к телефону, если позвоню? Наказала. В далеком детстве дед (у меня тоже был свой) пугал перспективой кусать локоть. Укусить собственный локоть означало последнюю возможность что-то изменить. Это было пострашнее пряжки ремня. Вот что казалось самым жутким, самым отчаянным наказанием: когда все уже потеряно, у человека возникает желание укусить себя самого. Но локоть не поддается. Так катастрофа становится более очевидной, рельефной. Сустав не проявляет гибкости. Если не стану сволочью, если смогу перед очами твоими…

Кто тебе дороже? Кто из нас шустрее, Ю.Ш. – то есть Шустров – или я? Я ищу былинные валуны с полезными подсказками и приносящими удачу надписями. Я не враг Шустрову, но и себе не враг. Могу посоветовать Юре, заплутавшему в Пустоши, подобрать пристойный клочок парусины, вымазать копалку в смоле или мазуте, накорябать пару слов. Потом протолкнуть парусину поглубже в горлышко, задраить его чем-нибудь (не знаю чем – при отсутствии пробок и сургуча). Короче, плотно закрыть и изобразить на этикетке «любовь», «печаль» или что-нибудь другое – какой-нибудь символ, литеру, семиколон, запятую, тильду или букву «ять». Условленный знак, как у Егора Бидно. Если, конечно, вы с Шустровым о чем-то договорились. Всем известно, что в наших краях водное сообщение хорошее. Пусть плывет бутылочка, как лодочка, когда-нибудь доплывет. То, о чем я рассказываю, не новость. Скорее – хре-новость.

На новость не хватит гроша, вероятно. Саднит неукушенный локоть…

Ох, саднит…

……………………………………………………………………………………………………..

Камерады хорошие, ув. товы, господарыни, я совершенно трезв. Пиво № 3 и присовокупленное к нему пиво № 4 на меня не подействовали. Таблетки водкой не запивал. И вас, надеюсь, не смущает, что всех моих сослуживцев в определенный момент потянуло на философские рассуждения, воспоминания и свидетельства. Воспоминания – это не поза, а необходимость. По закону кочерыжки мы вспоминаем о капустном листе. По закону грабель мы вспоминаем о лобном месте. Радиослушатели-мемуаристы популярны весьма. Вы думаете, только пенсионеры могут что-нибудь классное вспомнить? Ошибаетесь! Вы еще не знаете, какие непотрескавшиеся свидетельства способен вытащить из рукава ваш покорный слуга Сидоров.

Прежде всего должен сказать сакраментальное: верю! Я верю, что у каждого жителя Новодубровска в определенный момент появляется потребность в чувстве локтя, в чувстве долга супружеского или интернационального, а также потребность в лифтах, в частых соприкосновениях с лицами подруг в тех же лифтах, везущих на самый далекий этаж, когда сирень становится, как бандит, махровой, курильщики плюют на поручни и детали, а марши оказываются в пролете этой шкалы. Какой шкалы? Шкалы нашего радио.

Я уже описывал его. Но на правах ветерана, собирающегося сдать дела – пока катаклизмы, угрожающие цивилизации, не накрыли полностью: варвары, варнаки, вояки, вирусы, ауты климатические, ударения-акуты в лишних местах, – не дожидаясь фразы «сделайте милость», устрою вам… Нет, не Юрьев день, а день открытых дверей. Позволю себе дополнительную подводку к интершуму. Это только Пруденс никогда не сочиняла под водку, всегда под ликер.

Шкала – неизбежная вещь. Как шкалик. Как школа. Трехликий градусник у фонтана являет собой собрание шкал. Сквозная, тянущаяся через все этажи гофрированная внутренняя стена парадного и сама лестница радиодома – тоже шкалы своего рода. Определенно полезные. Так, например, скорость желчи можно замерять по темпам движения нашей начальницы по коридору. Между прочим – и я готов повторять это сколько угодно – на шкале достопримечательностей Бровска радиодом занимает третье место (после вокзала и почтамта). Коридоров в нем было изначально больше, чем помещений. Впервые оказавшись внутри, все с удивлением отмечают для себя приметы прихотливого интерьера: лифт в деревянной коробке (корневой ореховой, а может, и ольховой, фиг знает), слегка напоминающей Биг-Бен; лестница обвила его в обрамлении встроенных между балясинами круглых ламп, сильно похожих на корабельные иллюминаторы. Напоминают иллюминатор и часы, смонтированные над дверью лифта. А также их клон, точнее – двойник снаружи, под крышей над парадным входом. Невозможно не задержаться у огромных окон фойе с видом на городской парк. Законный, заоконный. Постепенно все это стало обыденностью – бежишь на работу, смотришь только под ноги.

ЦИРК НИКУДА НЕ УЕДЕТ

Однажды в парке сооружали цирк, шапито. Ставили мачту. Но прежде рабочим пришлось разгрузить грузовик, здоровенную такую фуру, фургон, трак, до отказа забитый всяким барахлом. Казалось, что старую деревянную халупу разобрали на дрова, что чей-нибудь дом пошел на распыл со всей его рухлядью, с полуистлевшим внутренним убранством. Какие-то черенки, черепки, брусочки, кубышки, тряпки, тумбочки, ящички. Мачту-ферму, похожую на антенну, поднимали с помощью специальных тросов-канатов. Одним словом, веревок. Ведь авиаторы говорят, что канат и трос – вещи разные. Потом на нее нацепили клоунскую юбку – двухцветную, красный и синий колер. Брезентовый подол. Если бы не барахло и юбка, я бы продолжал думать, что это новую радиовышку строят, нормальный ретранслятор, ведь мы уже давно вслепую вещали на УКВ. Конечно, не совсем вслепую, но впустую, если говорить о деревне. Об уездных соседях, которых, видимо, и пытался продать глупый Гречка из шустровской считалки. Мы знали скромные технические параметры родного передатчика, знали, что только ретранслятор увеличил бы зону покрытия, улучшив прием на территориях, лежащих за пределами Бровска. На редакционных летучках все громче звучали слова о возможных коренных изменениях. Очень скоро они свелись к намекам на предстоящие командировки, причем изначальными, первичными поводами были пиар и мониторинг, обратная связь. Шефиня, угождать которой – пустое занятие, высказала парадоксальную мысль. Владея информацией лучше других, она тем не менее заявила, что считает необходимым провести опрос в провинции. С одной-единственной целью: выяснить, «сколько народа нас слушает», а попутно узнать, каких окраин «достигает сигнал». Но якобы сделать это можно только опытным путем, эмпирически, «выехав на места». Шефиню горячо поддержал Биксин, приготовивший заранее свою речь.

«Нас не спасут ни флаеры, ни телефонная линия в прямом эфире, ни редакционная почта. – Вращая глазами, Валериан мятежно поглядывал по сторонам. – Для кого мы так тщательно диапазоним? Для тех, кто раньше предпочитал иностранные очень странные голоса? Думаю, что на больные вопросы никто из сотрудников редакции с уверенностью ответить не может. Кроме того, наша задача – не только поддерживать основной гиперборейский нарратив, но и освещать региональную жизнь и создавать контент с учетом запросов целевой группы, максимально приблизив его к темам, темпам и интересам, знакомым и близким слушателю. Нет, мы не должны идти на поводу, скорее наоборот. Вещать по поводу. Но и от обмена опытом с другими регионами и странами не шарахаться, а также ценностей reality show не чураться. Мы смогли бы помочь отцам города в деле ликвидации белых пятен и в щекотливом вопросе примирения языков – у Марева, по вновь открывшимся данным, когда-то свой язык был, с массой диакритических знаков, и теперь эта тема снова остра; таким образом, налицо ясная перспектива заручиться поддержкой муниципальных политиков, а молодежи предложить актуальные развлекательные форматы».

Ох уж эта мне целевая группа. И краснобай Биксин со своей демагогией. Вспомнил бы еще про отрицательное кодирование. Как двоичный триггер дает меандр на выходе. Сигнал, который источает транзистор. С ломаными крестами Егора Бидно путать не след, хотя поневоле вспомнишь, экстраполяция не всегда спекуляция. Спонсоры нам, безусловно, нужны, от лишней популярности кто откажется. Однако это не значит, что пора забить на честность и трезвомыслие. Шнурки (если понимать под шнурками подростков) нас вообще не слушали, они выгуливали своих шнуровок. Расточительные домохозяйки бальзаковские нас слушали редко, ибо в часы эфира они обычно заметали следы, оставшиеся от ненужных покупок и нежных визитов. В основном внимали нам бабули, чьим уделом была и осталась слежка, реже – схватка словесная.

Про иностранные голоса Биксин, разумеется, пошутил. Хотя, может быть, имел в виду недружественные части ближнего зарубежья или пресловутых надменных пиндосов. Вопреки классной панораме Бровска на дисплее, я не убежден, что Петру Великому, Петругану, Педро Романесу удался монтаж окон. Проблема была не в окнах, а в материале – в переходе со слюды на стекло, попутно – в уходе от майолики, развитии ценного промысла. Окна, конечно, образцово горели, и изразцовые камины горели. Огнем охвачены. Богатая во всех смыслах дочь Петра и бедный бергмейстер Виноградов творили чудеса. Но не бифориумы петербургские, ни блюдечки с каемочкой кобальтовой, завозные ли – мейсенские, или родные – кузнецовские, а черные тарелки репродуктора когда-то стали настоящим окном в мир. И диктор смог ощутить особенный статус, сидя в радиоприемнике, в этой шкале транзистора, за которой все наблюдали, подглядывали-подсматривали, интересовались. Несмотря на то что только голос доносился до наблюдавших. Диктор – всего лишь насечка на горлышке мензурки, встроенной в аппарат. На бутылочке для детского молока, из которой кормят младенца, сосуде, в котором хранится и чуть слышно гремит его первая почта.

Увы, нынешний слушатель со своим многоцелевым досугом, современник, купивший билеты в кино, фрик, сам варганящий подкасты, сутками сидящий в теле- и инстаграме, в фейсбуке-вотсапе, во всяких ютубах-видеоблогах, диктором больше не очарован. Он его еле терпит и забывает легко. Публика забывчива по определению. В Лету канули имена любимых некогда музыкантов, что уж говорить о бойцах невидимого «атмосферного» фронта. Так что наше вам с кисточкой. Дикторы хороши, когда карантин, комендантский час, домашний арест. Но это еще полбеды, если из хаты не выйти. Главное, чтобы интернет отключили. И электричество заодно. Тогда весьма к обеду транзистор на батарейках. Примеривший роль чеширско-пушкинского кота, пушистого и сказочно преданного. Войдя однажды в дом и вроде бы исчезнув, он по-прежнему что-то ловит. И все-таки диктор – запасной игрок. Конечно, может оказаться спасителем, не отрицаю. Вагоновожатым заблудившегося транзистора. Между тем диктор и диктатор отнюдь не паронимы. Поэтому дикторов не держим. Пропагандируем неуверенное розово-синее бормотание: так ребенок выдумывает свой язык, язык-гибрид, прижимает к нёбу слова, пробует их на вкус, выплескивает из себя, смотрит на окружающих и уже глубинно догадывается, как много в мире каши и компота.

Наше бормотание, правда, перебивают звуки с улицы. Случаются подобные вещи. Я думал, звукоизоляция, все герметично, ан нет. Несколько дней подряд катался тут за окном какой-то заморыш на роликах. С толстой сумкой на ремне, в обличье посыльного, возницы из элитной курьерской почты. Не просто катался, но выл при этом неаполитанские песни срывающимся баритоном, перевирая текст, раззудив гармошку. И даже какие-то фигуры демонстрировал – тройной аксель или рваный тулуп. Мог бы цирковое шоу возле итальянского кафе, что за углом, устроить (это кафе выходцы из Транснистрии держат, проще говоря – мигранты из Приднестровья). А предпочел почему-то столики «Бурлеска», расположенного по соседству с нами. Заведения, у которого псевдоамериканский флер и какой-то очень путаный эклектичный декорум. Мне показалось, что певец напоминает муху. Такую жирную лохматую муху. Тем не менее здесь на него никто не рыкнул, не прогнал. Хотя посыл конькобежца не ясен. Поначалу я думал: не курьер ли к нам – с письмами от Пруденс, Барсука и Шустрова? Наверное, элитная почта мало платит, решил мимоходом подзаработать. Или рекламирует родное предприятие, флаеры раздает. Покувыркался он маленько, не без того. Грохнулся со своих роликов, получил ушиб руки в районе запястья. Потом ему отвалили бутылку спиртного в качестве гонорара – приз зрительских симпатий или попытка спровадить. Спровадили. Спасибо, что не послали. Теперь он ее вскроет, опорожнит и снабдит письмами.

Но от валяющих дурака певцов, проводящих ребром ладони по солнечным сторонам улиц, вернемся к радио, музыка которого продирается сквозь дребезжащий дорожный шум, шелест газет и конвертов. «Сижу в музее братьев Гримм, снаружи моросит, а ты – под капель мерный ритм – спешишь ловить такси…» – так начинается фокстрот господина Шустрова, висящий на ротации в нашей эфирной сетке. Понятно, что дождь – сигнификатор Бровска, где скоро музей сказочника Бидно откроют. Хотелось бы мне знать, в гостях у какой сказки Юра сейчас штаны просиживает. А то составил бы с цирковым посыльным хороший дуэт.

АРС, ОС И ШУС

Вы, полагаю, уже поняли, что три наших корреспондента попали в историю. История специфическая. Полевые работы не пошли им на пользу. Почти у каждого, кроме общих установок – встретиться с радиослушателями вне стен студии, выехав за пределы райцентра (это было только затравкой), имелось дополнительное задание. Отчасти ребята сами напросились. Первому, можно сказать, неслыханно повезло. Ни много ни мало, ни с того ни с сего командировали его в Модену – обмениваться опытом. Видимо, сплетня о том, что этот город – побратим Марева, оказалась слишком устойчива и ввела в заблуждение даже ответственных лиц. Миссия выглядела не только престижной, но и приятной: под предлогом рассказов о бровских добытчицах, отправившихся за бугор в качестве домработниц, поручили собирать сведения о современных Ромах и Юлях, местных или не очень, их обычаях и образе жизни. Где Модена, там и Верона. Все сгодится. Для серии репортажей и создания новой рубрики. Теперь сотрудник иногда звонит, иногда виден в чате, а голос какой-то дерганый, задрюченный. Второго послали в субполярную Пустошь, раз уж эта диковинная местность граничит с нашей. Сигнал, правда, Пустоши не достигает, но все равно можно делать очерки, общаться с народом и даже (ради форса и понта) организовать корпункт. Ну и готовить материал для передачи литературной (сие – как получится, хотя белое безмолвие, говорят, способствует). Товарищ крепко застрял там. Еще одному спецкору, точнее – спецкорше, надлежало порыскать по ближнему региону, тоже общение с народом предписывалось. В поле зрения была тематика историческая. Недавно обнаруженное городище. Возлагались надежды, просили сочинить радиопьесу, благо личный театральный опыт обязывает (остальным рекомендовали внести свою посильную лепту в гиблое дело). Накануне поездки девушка сама откопала спорные материалы, сочла их бесценными и обрадовалась, как младенец. Конечно, кое-кто подсобил. Или подбил. А можно было не развивать. Банда Егора Бидно – это вам не Робин Гуд, не Дубровский и не Hauptmann von Köpenick[93]. Бузотеры бывают разные. Шакалы, врывающиеся в банк. Или бульдоги с белыми воротниками вместо ошейников, грабящие вас прямо из банка. Или вепри, шмонающие всю вашу квартиру лишь затем, чтобы забрать видик и телевизор. Наконец, мировые ньюсмейкеры – международные террористы, «пропа-гады», занятые глобальным шантажом. Спорить можно о многом. Но только меандровый синдикус батька Бидно и его отряд ВИРУС – лжеанархия, неизбывный миф и модный апокриф – числятся теперь в Бровске в главных героях. Их держат за жертв и достойных борцов. На мой взгляд, поэтизация дебоширов – дело весьма сомнительное. И совсем уж не тема для радиоспектакля.

Итак, Федотов наших, разнополых, с поручениями отослали. Не успели они скрыться за горизонтом, как дежурные по эфиру – Биксин и я – выслушали перечень упреков. Упреки были разными, позволяя нарисовать примерно следующую картину. Оказывается, Арсухин, Осенева и Шустров, приходя на работу, с начальницей не здоровались, нагло орудовали в студии и подсобке, не соблюдая технических правил, по меньшей мере обращались с аппаратурой крайне небрежно, заменяли ценные аккумуляторы на бросовые батарейки, а в паузах подъедали чужие пайки из казенного холодильника. Арс, Ос и Шус – главные злодеи. Ну и мы им потворствовали.

Помилуйте, была бы причина потрафить. Едва ли кто-то невзначай портил компы и манипулировал элементами питания, а лакомиться холодильным добром вообще никому из нас в голову не приходило. И хотя веганство не про нас, из другой оперы, но во имя чего, скажите, вдали от кухонных плит посягать на подсмотренное в Германии пиршество: свежий свиной фарш, залитый солнечным, но оттого не менее сырым содержимым куриной скорлупы? Который мадам пользовала как тартар, в высшей степени ценное блюдо, целебную массу, готовую к употреблению?

Такой вот тартарарам и компромат средней крепости. Однако он тоже требовал неких действий, по причине отсутствия злодействий: что-то предпринять, как-то ответить. Не сговариваясь с Биксиным, мы решили повысить градус. Однако не были услышаны, когда попробовали здороваться с начальницей через закрытую дверь, не были увидены, когда демонстративно бросали монеты в копилку с надписью «деньги на кофе», а если зазор, оставленный во время очередной летучки, позволял подсовывать тему пропавшего трио – дескать, зря вы так! – шефиня возмущалась еще больше. Хамство ее переполняло. Лицо багровело, ресницы дергались нервно, а мимика… о мимике помолчим. «Прекратите ломать комедию, – наяривала она, – оставьте этот театр! Кстати, я же просила вас пригласить актеров. Наймите студентов, в конце концов. Но вместо обещанных постановок вы занимаетесь всякой херью».

Надолго отлучившиеся коллеги однозначного беспокойства у нее не вызывали. Скажу больше. Начальница расправила крылья, себя не казнила и, раз от раза показно возмущаясь затянувшимися поездками, ничего лучшего, чем удерживать выплаты, редуцировать начисления на счета и дебитные карточки отсутствующих сотрудников, не придумала. Командировочные у них давно уже вышли.

Разговора не получалось. Ни принципиального, ни по душам. Очистить палубу? Или продолжать делать вид, что ничего не происходит, лепить бестолковый эфир, никому не интересные передачи? Но о чем передачи, спросите вы? Да о чем угодно. Разные, знаете ли, наблюдения. О том, что фонтан включается в девять и ровно в десять прекращает перегон воды. О том, что в городе имеется ипподром без ставок и скачек. Всеми забытый. О путешествиях по железной дороге. Из окна студии видно, как путеец стоит на откосе. Махнуть ему рукой, что ли? Вагоны как погремушки. Только тронулись и опять встали. Стало быть, семафор упорствует. А вон внизу, где пути сходятся, встретились литерный и курьерский, застыли червяками, маневровый подполз неуверенно, целует в зад: какой-то тепловоз загорелся на подъезде к станции, мелькает фигурка машиниста с огнетушителем. Кондуктор, думаю, предлагает сохранять спокойствие и по прибытии отправиться в сервис-пойнт. Бабы-пассажирки по пояс высовываются наружу, кричат что-то невразумительное, ругаются и будто бы веселятся. В поезде едет новое поколение, которое ремеслам не обучали, ему достались в наследство старые вагоны, ржавевшие постепенно, выходившие из строя, и никто не знал алгоритм ремонта. «Как дальше работать, если вокзал снесут и разберут рельсы? – клокочет Биксин. – Не о чем будет рассказывать!»

Между прочим, в детстве я хотел стать машинистом или хотя бы вагоновожатым, проявляя при этом известную выдумку – брал ручку от мясорубки, клал ее на подоконник, подсаживался на стуле поближе к окну и давай крутить. Ведь Т-образный перекресток шумел прямо под окнами родительского дома. А сейчас водители трамваев – tramdrivers, Strassenbahnfahrer, aja-žu-žu-tramvajnieki[94] – сидят себе преспокойненько в удобных креслицах, в подлокотниках необходимая кнопочка притаилась, что-то вроде джойстика. И делать им более ничего не надо – вовремя на кнопочку да и езжай себе, путешествуй. Однако на вагоновожатых постоянно жалуются пассажиры, отправляя кляузы нам, а не в трамвайное управление. Что не нравится гражданам? Трамваи редки и медленны, тормозят резко, зато опаздывают с завидной регулярностью, маршруты продуманы плохо, двери захлопываются перед носом. Ну что ж, сочувствую и порекомендовать могу только лифт радиодома. Работает иногда вполне исправно и быстро, не в пример некоторым современным заграничным, по две минуты тратящим на пришвартовывание к этажу и распахивающим створки с задумчивостью чрезвычайной. У нашего лифта есть скорость. Знатоки говорят: ресурс не выработан, усталость материала не наблюдается. Когнитивных диссонансов и эстетических разногласий не вызывает почти. Приходите, сфотографируйтесь хотя бы. Как-никак – прототип Биг-Бена. Назван в честь долговязого Бенедикта Арсухина. Можно даже помечтать: когда с радиодома начнут сдирать крышу, лифт вас прямехонько в стратосферу доставит.

И вообще, как история показывает, нужно вовремя запечатлеть себя за столом в позе мыслителя, а не в старой хламиде на фоне чужого забора, за которым лишь посвященные угадают известную халабуду. Например, дачу господина Листа, не далее как вчера вернувшегося из Бреста или Киева. Или из Риги. В Бресте, говорят, воруют саквояжи, а в иных габсбургских городах и фонтаны воруют, так что деятельная регистрация времени начала и момента прекращения брызг, проводимая нашим радио, очень даже уместна.

Иное дело – освещать праздники. Недавно один зарубежный внедрили. Более того – объявили выходным в регионе. Из Америки осенним ветром принесло его, повергшего несведущих в дополнительную растерянность: как отмечать? То ли читать что-нибудь из доктора Лютера, то ли соседских малышей подкармливать в преддверии ДВС – Дня Всех Святых. Сначала внутренностью тыквы, потом просто сладостями. Грешным делом, мы думали, что владельцы итальянского кафе – те самые, беженцы из Транснистрии, – празднуют Хеллоуин. Совпавший с днем рождения Егора Бидно, первого синдикатора. У журналюг не бывает выходных. А мы вроде как журналюги. Вот и отправились к ним, к кондитерам. Но все впустую. Попытка репортажа не удалась: в кафе не было никакой программы. Да и горожане пока не разобрались в ритуалах – никто из ребятни в урочный день по парадным не шастал, в двери не стучался, не гукал и конфет не просил. Я по инерции вернулся в студию, пытался доковырять какую-то не очень выразительную работу, певица одна знакомая прибегала. Так или иначе, в городе было тихо. Накануне фасад радиодома благополучно прикрыли строительными стеллажами – долгожданная реконструкция. Монтажники завесили свои леса зеленоватой сеткой. Знаете, какой эффект это произвело? Удивительным образом показалось, что на дворе январь, – освещение в студии изменилось, окна помутнели и свет, процеженный сквозь строительный тюль, стал необъяснимо зимним.

«Бурлеск» тоже видно из студийных окон. Вот тетка за столиком, жена почетного консула финского, разделывается с пищей, наклонилась над тарелкой и издали похожа на жуткого инсекта: вилка и нож – щупальца. Почему бы не рассказать об этом в эфире? Попутно и невзначай упомянув о том, что престарелый почетный консул (единственный иностранец в Мареве, если не считать приднестровцев) виз не выдает, с женой не трапезничает, гуляет по городу, несмотря на приближающийся вирус и новую фазу синдицированной локализации, вспоминая, вероятно, недавний отпуск, пляж и воду, которая размывает скалы, скалы мельчают, превращаясь в песок. Песок струится сквозь стеклянный сосуд, отсчитывающий часы, воспоминаний становится больше, они приобретают вес и стиль. Рядом с теткой сидит мужик, который прискорбно щурится. Это бывший ювелир, шармёр, несколько лет подряд воображавший себя меценатом, инициатор местных конкурсов красоты. Тетка, наверное, думает: «Куда делось ваше золотое сердце, сосед? А золотистое обаяние? А очки в позолоченной оправе где? А туфелька для кандидаток в Золушки?» (Пытаюсь протянуть линию: золото – Золушка – Хеллоуин.)

Меценат нас не спонсировал, и женскую обувь мы в эфире не разыгрывали. Тем более хрустальные башмачки. Лично я могу предложить только золотой порошок «Птичка Хоттабыча». Эту сухую краску мне повезло однажды обнаружить в пенале с соответствующей этикеткой. И с той поры иначе не называю. «Объект выкрашен птичкой Хоттабыча», – констатирую я, когда наталкиваюсь на знакомый цвет, чем смущаю народ.

Иногда мы в эфире устраиваем викторины и игру в буквы. К примеру, предлагаем слушателям придумать произвольные трансформации – производные от какого-нибудь слова. Допустим, тот же Хоттабыч. Ваши варианты? Хотя бы часть, хотеть бича, хотя бычара, ход в тапочках, hot on the beach. Другая хохма для желающих убить время – это возможные расшифровки слов и общепринятых сокращений: НЗ (неприкосновенный запас) – нездешняя застенчивость, ПК (пожарный кран) – прочие комплексы, ЧИН – читка нот, ПОВОД – полное отсутствие видов на общественную деятельность, СП (Союз писателей – Северный полюс) – странные пристрастия. У ВИРУСа расшифровка уже давно есть, Бидно своей игрой до и без нас занимался. СЛ, СИЛОК – синдицированная локализация, не нами придуманная. Наконец, последний вариант. Наиболее утомительный. Это когда требуется подобрать энное число слов, начинающихся с определенных литер. Но только тех словечек, с которыми у слушателей связана какая-нибудь история или установилась особая эмоциональная связь. Чтобы раскрыть личное отношение, причастность лексем, тар и бар к собственной жизни, дополнительный смысл в контексте частных обстоятельств.

СКАЛЯРНЫЕ ВЕЛИЧИНЫ

Ну что, поиграем? Точнее – поиграю я, поскольку сейчас не в прямом эфире и в студию вы позвонить не можете. Наугад вытащу из рукава вокабулы. Ограничимся начальной буквой «а». Моих первых друзей звали на «а». На «Ан» звали их. Оттолкнемся от «а» и «н». Не бойтесь, никакой закономерности из этого выводить не хочу. На культовом самолете «Ан-2» я никогда не летал, хотя очень любил последний в мире биплан. С автоматически априорным пиететом, гностическим опьянением воспринимал почти все крылатое с надписью «АНТ». В Антарктиду не заносило, куда как больше интересовался Арктикой. В мнимо итальянском кафе, называющемся почему-то «Андалузский пес», не съел ни одного эклера, не выпил ни одного стакана. (Будем считать, что это негласный уговор с «Бурлеском».) Слово «Анды» обычно заменял более размашистым – Кордильеры, Зурабу Анджапаридзе предпочитал Марио дель Монако, ансамблю – оркестр, а песням андаманцев – цыганский романс. В сказках Андерсена выделял скорее деятельную и отважную Герду, чем обаятельную Дюймовочку, плывущую по воле волн. Хотя тип Герды – при всей деловитости современных девчат – в реальной жизни почти не встречается. А жаль. Многих Каев спасли бы. В Андижане когда-то жила бабушка. «Андорра» – пьеса Макса Фриша, тексты которого любил и люблю, особенно роман о мнимом слепце. Андрадит – минерал семейства гранатов. Анилиновыми красками пользуется Аника-воин. Что там в сухом остатке? Печатавшиеся в Анн-Арборе попали… Да, да, в анналы. Ангажементы случаются не всегда и разве что у Шустрова. Анабиоз – по слухам – знакомое состояние. Анастасия неизвестно где. Антракт важен хотя бы для того, чтобы промочить горло. Аномальные явления лучше переносятся в состоянии подшофе. Хорошо жить анахоретом, когда в магазин ходить не нужно, покупать спиртное.

Внешний вид бутылок меняется, модифицируется даже содержание тары, преображаются взгляды девушек и выражение глаз, чудные люди ездят в городском транспорте. Те, что нам письма пишут. В бровских трамваях протестировали неброские мониторы. На экранах – последние новости и броски хедлайнерские. Ромео в ажурном нитяном белье и кедах приветствует народ с подиумов моды Москвы. Джульетта, добро пожаловать в сеть. Пассажиры опять жалуются. Теперь на разврат. С каких, мол, пор такие одежды? И неправильное вечернее приветствие на экранчике: «Мы желаем вам приятного пути домой». Что значит приятного? Не проще ли объявлять «Мы желаем вам доброго пути». И не все же едут к себе. Одинокому – везде дом. А у меня рацпредложение появилось. Если трамваи в самом деле отменят, нужно построить фуникулер. Опасен транспорт общественный во времена ВКЭ – воздушно-капельных эпидемий, да и риск попасть в СИЛОК есть, а вот канатная дорога с маленькой такой самодвижущейся кабиной – ее можно сделать индивидуальной, рассчитанной максимум на двоих – пришлась бы кстати. Или вообще без кабины. Типа подъемника кресельного, который впервые в гленн-миллеровской Солнечной долине появился. Зацепить бы эту дорогу за нашу радиомачту и до Лукояшина протянуть, возвести там ретранслятор. Не мачта была бы, мечта! И отличный шанс с транспортниками объединиться.

– Ребята, – спрашивала когда-то осенняя Анастасия, – а что, если мерить ночь трамвайными остановками?

– Пруденс, не дури, – возражал Шустров. – Я понимаю, что ты без двух минут экономист и физик. И я давно просек, что тебе как почти филологу мерещится в остановках трамвая сентиментальная сущность. Даже сакраментальная глубина. Однако чепуха это все. Но если очень приспичило, тогда давай измерять время музыкой. То есть тактами, длительностями пауз и нот.

Пруденс боится, что трамваи в самом деле отменят, ссылаясь на полученные телеги. Фигуральные или поощряемые. Благодаря жалобщикам, росту цен на электричество и низкопоклонству перед традициями, требованиями вернуться к экологически чистому и народному. Фуникулер ведь тоже опасная вещь. Во времена байрактаров и прочих дронов. К тому же есть улицы, которые будто подразумевают трамвай. Однорогий вагон блестяще вписывается в антураж таких городских просек, в их скалярные величины, он едва ли не заведомо запланирован. Иная улица напрашивается на путеукладчик, на серебристое позванивание и зазубрины остановок. В Бровске трамваи даже ночью курсируют. Хотя в нулевое время редкая птица путешествует в жестяных ящиках, желтых и пустых. Разве что Биксин. Поэтому в студию он приходит лишь к полудню, первым делом на кого-то ворчит, затем принимается доедать свой завтрак, спрятанный на дне портфеля, наконец, ищет, чем бы запить. Крошки сияют на его зубах, когда начальница демонстрирует клыки при появлении Валериана на заповедном фоне офисной кухни, но уступает место в узком закутке, зная, что энная сумма неизбежно окажется в копилке с надписью «Кофе за деньги».

Биксин не жаден, впрочем, имеет привычку не оплачивать счета в «Бурлеске» и даже в других заведениях. Это ему пока удается. В прологе он лихо заказывает жратву и питье, а на официантов, завершающих обход позиций, смотрит, как сонный хомяк из норы, после чего с радостью влезает в долги. Которые обычно не будут отданы в срок, чаще – вообще никогда. Поэтому подумайте хорошо, прежде чем вы решитесь посещать кабаки в обществе Биксина. О трех молодых особах, с коими он водит знакомство, Валериан говорит, что две из них внешне похожи на его бабушек, а третья – на надзирательницу женской тюрьмы из популярного сериала. Любимые телеги нашего Леры неизменно включают в себя слово «сызмальства» и вопрос: «А вы уже отобедали?» Иногда встречается фраза: «Дорогая, спрашиваю с умыслом и двойным дном: где живут турки?» На что следует ответ: «В Турции». – «А вот и неправда, в Турции больше туристов, буква „ц“ в Германию переехала», – поправляет Биксин ничего не понимающую собеседницу. И тихо смеется. Дабы вернуть вылупленные глаза девушки в первоначальное состояние, используется странный довод: якобы в немецком языке звук «ц» слишком широко представлен. В общем, Биксин использует любую возможность покрасоваться мнимыми познаниями в области басурманского наречия. И напрасно. Мы ведь тоже не лыком шиты, не спрашивайте, как умудрились. Шустров, у нас, например, полиглот: в первую очередь – франкофон, неплохо рубит в испанском, английском и немецком, в греческом чуть меньше, владеет языками коренных и малых народов Сибири. Барсук свободно изъясняется на итальянском, на чешском хорошо чешет и даже латышский ему по плечу: изучать доводилось. Настя опять же обожает французский, разбирается в разных редких диалектах и говорах, включая маревский и воздушнобродский, лично знакома с настоящими шот- и ингерманландцами, каталонцами и рутенами. А вот предметы биксинского бахвальства – малость немецкого и щепотка словечек от янычар – все это скорее по моей части.

В неизбежном «Бурлеске» Биксин впервые встретился с Пруденс. У него не хватало мелочи на чаевые, и Настя выручила. А потом порекомендовала Леру на радио, где могучий Валериан быстро вырос до статуса субначальства. Так Осенева дважды ему помогла за короткое время.

«Бурлеск» интересен своей пивоварней, которая, по мнению Барсука, лишь декорация, дабы поразить воображение неискушенных. Хозяин кабака всех карт не раскрывает, но, если учесть, что свояченица шинкаря владеет контрольным пакетом акций бывшего Зайгезундского ликеро-водочного, размещавшегося когда-то в Биробиджане, а теперь по ту сторону Амура – в Китае, прав Барсук, прав. Хмелепровод проложен. Как бы то ни было, чаны, сверкающие надраенной медью почище твоего флюгельгорна или почтового рожка, будоражат глаз любого посетителя. Содержимое чанов разливается в бочки и с некоторых пор в бутылки, а еще течет по специальным трубкам и жилам к бару, прежде чем оказаться в кружках клиентов.

На бутылках – этикетки, а на этикетках… Вы же уже знаете, что у нашего радио теперь договоренность с «Бурлеском» – мы рекламируем их продукцию, они – нашу. Этикетки сообщают любителю пива время вещания, волну и прочие реквизиты.

Биксин на все лады хвалит пиво «Бурлеск», причем не только в компании, но и в каждой программе.

Поводом для взаимной рекламы стала невыпитая бутылка, однажды найденная в студии. Именно она натолкнула бешеную шефиню и слегка сконфуженного Биксина на нужную мысль. Настоящим произведением искусства был этот гроулер, изготовленный знаменитыми стеклодувами. Но лежал прямо на пульте, чем-то сильно выпачканный, Биксин тщетно пытался очистить его от грязи.

– Сколько можно шебуршать? – В дверном проеме возникла задержавшаяся в бюро начальница. – Вы не даете жить обывателю, которому хочется спать, вы понапрасну трещите что-то в эфире, вы скребетесь, наконец! Так трещите то, что положено. И если вы по пути из военкомата заезжали в галантерею, кого подобное происшествие интересует. А? Я вас спрашиваю! Зачем начинать с этого передачу? Наконец, все эти ваши рубрики – это же чудовищно! Одни названия чего стоят… «Поперечное сечение», «Осечка», «Нетопленая планета», «Взлетные полосы на посторонних предметах»… И еще на лексикон ваш внимание обратите. Прошу настоятельно. Нет, требую. – Шефиня дополнительно посуровела, достала какую-то тетрадь, заглянула в нее. – Стрингентность, апория, эякулят, кактусы лысые. Эякулят нектаром называете…

Убедившись, что Биксин в легком ступоре, начальница сделала паузу, огляделась-отдышалась и зазмеилась так ядовито, будто на очереди было убийство факира, поглощение кролика или как минимум рукоприкладство:

– Теперь скажите, что здесь творится? Мы заплатили за оборудование 50 тысяч долларов, а вы грязные бутылки на микшере оставляете! И где все эти ваши репортеры? Скауты несчастные, следопыты. Шустров – тюфяк, тефтеля, в каких дебрях он шастает? Где Барсук фон Алтрапкин или как его величать? Где Настёна, эта шкодливая школьница? Последний раз ее видели у подъезда одного веселого заведения. Вы знаете, какая надпись красуется на фронтоне? «Плоть – дело доверия».

– Бутылка не наша, – устало выдохнул Бикс с неожиданным для самого себя маревским акцентом. – Репортеры ваши, а не мои. Кстати, любимцы публики. А значит, даже не ваши, а общие. Анастасия… Не знаю, по-моему, Настю с кем-то перепутали. Последний раз Осеневу могли видеть только при посадке в междугородний автобус. Вообще про Шустрова, Барсука и Пруденс могу сказать следующее. Письма были по электронной почте, звонки пару раз, мы ждем их уже давно. В нашей избе горит свет, я надеюсь, они найдут обратную или хотя бы правильную дорогу.

– Ах, правильную. В нашей избе, избушке-фейсбушке, – прошипела начальница, куражась и передразнивая. – Вы плохо их знаете.

– Ошибаетесь, Эрна Петровна. Я их как раз знаю отлично! А ведь забор между Маревом и Воздушным Бродом растет. И подаренный японцами термометр измеряет не климатические кульбиты, а рост забора. – Биксин начал терять терпение.

Пару секунд шефиня молчала, потом даже всплакнула и добавила тоном вкрадчиво-язвительным:

– Ох, Валериан, не нагнетайте. Сейчас Эрна Петровна, а за глаза Хиврей меня зовете, знаю. Хотя я ведь все для вас делаю… Должна сказать честно: друзьями вашими слушатели сильно не интересуются. Никто не задает никаких вопросов… А вам самому, кстати, тоже не мешало бы подумать о репортерской поездке, давно уже никуда не выезжали…

Сообразив, что с глаголом «ошибаетесь» он поторопился, Биксин произнес вполне театрально:

– Хиврей Остаповной звали боевую подругу Егора Бидно. Исконное, коренное воздушнобродское имя. И вообще, давайте выпьем, мадам! Эта бутылка до сих пор не откупорена. Пусть данная емкость станет нашей главной оплошностью. Кстати, знаете, я тут нашел одну интересную вещь.

Лера раскрыл блокнот. Биксин часто таскал с собой и перекладывал с места на место настольные ежедневники, рабочие пикетажки. И девственно-чистые, лишь напрасно пылившиеся на моем столе, и те, в которых можно было легко прочитать записи. Канцтоварами пользовался без спроса, сочтя однажды полученное разрешение паушальным. Как видно, пригодились они и в злосчастный вечер, вынесший Биксина то ли на ринг, то ли на адвокатско-дипломатический подиум. Валериан ловко перевоплотился в чтеца:

«Ошибаясь, мы убеждаемся, что у кого-то дела́ тут же начинают идти лучше. Тезки и однофамильцы, неожиданные и преуспевающие, выстраиваются в ряд; рассыпаются в прах легенды; коллеги, не имевшие понятия о корнях и истоках того, что вы считали своей страстью, делают ее собственным ремеслом; к вашим промахам придираются, а удач не замечают, вы бросаете слова в пасть встречному ветру, не зная, нужно ли его пережидать, как поезд». Цитата. Так говорил Хуучин Зальтай, восточный мудрец. Призывавший отказаться от филокартизма, но собирать новогодние календари, сделанные в виде конфетных коробок.

Шефиня смотрела на Биксина притворно-умильно. Тот вздохнул и пошел в атаку уже без шпаргалки. Лера понял, что поймал волну.

– Вот и слушатели не атакуют нас на предмет, куда запропастился популярный ведущий Юрий Шустров – спецкор и музикус. А также диджей Барсук, он же репортер Бен Арсухин. Почему Осенева в ипостаси серьезного комментатора или веселой диджейши, ди-джейн Пруденс, давно не появлялась в эфире. Публика обременена амнезией. Возможно, это подтверждает нашу ненужность. И где-то рядом какие-нибудь Енот да Барс уже обслуживают не страдающую привязчивостью аудиторию. А мы даже представить себе этого не хотим. Кто ищет нас? Ради каких Лю – любви или любопытства? Кто ищет этот напиток или хотя бы сосуд? – Лера повертел бутылку в руке. – Цены на стекло неуклонно снижаются, налог на окна скоро снова войдет в моду. Сидоров грозится пенсионером стать. Не знаю как. До пенсии ему далеко. Просто хочет уйти по собственному. Ребята наши – большие артисты, сами все время в поиске. Снарядите новую экспедицию, авось не пропадет на маршруте.

Биксин смолк, заметив, что увлекся и дает советы начальству. Странная тень мелькнула в глазах шефини. Перформансу требовалось резюме. Валериан опять вообразил котурны или ораторско-каблучную платформу танцора диско:

– Что ж, если сбившихся с дороги никто не ищет, значит, для паники нет оснований.

Балясы. Savoir-vivre

Быть – значит общаться диалогически.

Михаил Бахтин

С КОФЕ ПО ЖИЛАМ

«Прибытие лифта задерживается на пятнадцать минут, – объявил электронный голос. – Говорит Новодубровск, послушайте песню кашевара Егора Бидно».

Лифт и голос прятались в гигантских, упирающихся в потолок напольных часах фойе. Молодая женщина пожала плечами и предпочла лестничный марш. Из-за регистрационной стойки искомого этажа вынырнула рябая девица.

– Вам назначено?

В коридоре тут же нарисовался Биксин, спешивший в другое крыло. В руках – коробки и папки, книги с закладками.

– Не может быть!

– Лифт опаздывает на пятнадцать минут.

– Пруденс! – Коробки полетели на пол. – Наконец-то. Если ты выделишь мне еще одну минуту, я буду в твоем полном распоряжении.

– В таком случае я отлучусь секунд на… Ладно?

– Отлучайтесь! Хотя, девушка, как это? Вы ведь еще мгновение назад отсутствовали. И отсутствовали так долго, что…

– Вы успели меня забыть…

– Нет, похоже, что вы не успели до конца разобраться в океане дел… Ну что ж… идите… Да, кстати, захватишь мою собаку? Она уже какие-то шурупы ест.

– Это, между прочим, моя собака. Я тебе ее только поручила. На передержку. Слава богу, что малютку не проглотил твой варан, который, говорят, ползает по всем этажам и распугивает почтальонов.

Малютка, точнее – мопс Мередит, мирно посапывавший на диване, на Пруденс отреагировать не успела. Мало ли какой еще появится посетитель! Но грохнувшиеся коробки, сегрегаторы, один из них развалился, плюс юный сотрудник с сэндвичем, возникший почти сразу в дверном проеме, вернули псину в привычное состояние. Сэндвич бесконечно крошился, и мопс проявил проворство, не определившись, что его больше интересует – жратва или Пруденс.

– Так вот… тем более. – Биксин стал подбирать бумаги с пола и попутно слова. – Будьте добры… возьмите собаку.

Между тем сквозь стены просачивались обрывки бесед: аппаратная и прочие студийные отсеки доносили фрагменты записей. Фразы переплетались причудливо:

«Это лето прошло мимо калейдоскопом красивых женщин, о которых остается записывать ручкой с надписью „Прививка от остеопороза“. Потребность в них прямо пропорциональна их молодой неприступности», – певуче декламировал некто. «На весь трамвай раздавался крик пьянчужи: я истекаю кровью, я камикадзе, а камикадзе спасают мир», – невпопад провозглашал другой. «Чувствую себя как пациент, беседуя с тещей: она твердит одни и те же слова – надеюсь на твою порядочность, вы должны сесть за стол переговоров», – подытоживал третий. «А ты общагу нашу помнишь? – вторгался кто-то еще. – Общага – это очаг и рассадник. Хороший был небоскребчик. Жаль, что снесли. С верхотуры открывался вид на степь. Девки – косяками к завхозу… Верзила появлялся в коридоре с воплем: „Каюк народникам!“ Это означало, что с народниками – на футбольное поле. А там до первой крови, до лиловых век. И еще бесплатное пиво после матча – народники всегда проигрывали. Верзила был в самом деле крепкий такой, эффектный мужик, при пении закатывал по-конски губу, как будто торопясь ею что-то пощупать, полуулыбка постоянно на фейсе. И что теперь, ты думаешь, народники перевелись? Нет, они повсюду. Количество балалаечников в подземных переходах нашего города превышает границы мыслимые и немыслимые…»

«Наушниками никто не пользуется». – Настя пожала плечами и взяла мопса на поводок.

Пруденс вернулась примерно через четверть часа.

– В моих жилах течет кофе, я не могла отказать себе в чашечке, – сказала она.

– Пренебрегаешь напитком из нашего самовара? – Биксин криво улыбнулся.

– У нас, заметь, я подчеркиваю, у нас, – откинула челку Пруденс, – даже чая нормального не водится. И никогда не водилось.

– Какого?

– Такого, как в моем детстве.

– Все пытаюсь понять, сколько времени ты отсутствовала.

– Чтобы вычесть из зарплаты? Все, что могли, вы уже вычли. А отсутствовала я дней… – Пруденс делано почесала макушку, – дней семь.

– Как семь?

– Так. Перемноженных на… Неважно. Кстати, ты никогда не сравнивал неделю со звукорядом?

– Это зачем еще?

– Семь звуков, семь дней. Для меня – самые счастливые, светлые дни – в четвертой октаве. Скрипки и флейты – рассветно, до холода литавр, Шостакович – бодрой пробежкой, наперегонки с оркестром.

– Что это значит?

– Четвертая октава – детство. К тому же мой рабочий день начинается в четыре утра.

– А мой – в семь. Нет, в восемь. – Биксин запнулся. – Какая разница? Всегда ночь у подъезда: благодаря новому навесу и новому дому напротив. Не заметила?

– Ладно, хватит болтать ни о чем. Вот, принесла текст, – сказала Пруденс, вытащила из баула распечатку и принялась декламировать:

«Кто завидует хипстерам? Кто сделал посыльным безумного альбатроса? Кто боится дедушки Ермолая? Девочка посмотрела на свою грязную обувь и решила, что пятна на поверхности следует увеличить. Тогда она стала тщательно тереть подошвой одного ботиночка поверхность другого, пока пятнышки не превратились в единое большое серое пятно».

– Интересно, – фальшиво ляпнул Биксин, – а можно сразу следующую страницу?

Пруденс покорно кивнула и стала зачитывать скромнее и тише:

«В цирюльню входит новый клиент, и парикмахерша говорит „здравствуйте“ – в ухо тому, кого в данный момент стрижет. Уборщица третий раз трет пол шваброй и жалуется, что американцы разговаривают как лягушки – скрипучим бульканьем. Сантехник абсолютно безучастно идет мимо. Но когда среди фамильярных бродяг, чумазых гопников и омерседесенных жлобов нового времени наступает затишье, он тоже начинает подробно и досконально грызть скальный гранит. Самая фантастическая учеба возможна. Жлобам покровительствовал Меркурий, гопникам – смык, проходимцам – прикуп. Голодранцам – голод. Виллы, как фингалы, расцветали на глазах, вокзал кишел беспризорниками, несмотря на наличие интернет-кафе и полное отсутствие поездов дальнего следования. В эфире пахло пареной репой, запах действовал отрезвляюще.

„Когда мы ночью проезжаем через лихие болота, – врал Гера Баскервилев своему ученому другу сэру Снуппи, эсквайру, – нам слышатся новые напевы красавицы Лореляй“.

„Фигня, – философствовал сэр Снуппи, – раз-два-три по черепу, и считайте, что вы уже звезда светской хроники“».

– А Гера Баскервилев – это кто? Я, что ли?

– Конечно. Как всегда, догадлив. Биксин Валериан Вилевич.

– А болота? Имеешь в виду городские окрестности – так ведь, Осенева? – Биксин пронизывающе посмотрел на Пруденс.

– Угу… Слушай, какая разница, это все случайные совпадения и авторская фантазия, каждый вправе…

– Ну а дедушка Ермолай, наверное, Егор Бидно? Текст, если честно, немного странный. Ты положи его туда и пойдем со мной. – Неожиданно прервав разговор, Валериан показал рукою на незнакомый Насте массивный стол, заваленный макулатурой. Потертое светлое дерево боковых стоек венчала мраморная столешница.

– А вы расширились и новых сотрудников много, – тихо сказала Осенева, озираясь по сторонам и медленно проходя в соседнюю комнату.

ЭФФЕКТ ЗАСАДЫ

В комнате толпился юный народ, все смотрели на экран, на нем горела картинка с проектора: «Некоторые наблюдения и заблуждения по поводу трех букв».

К экрану подошла докладчица. Тоже юная, не старше двадцати.

– Берите пример с А.А., – бодро сказала она, кто такой А.А. не поясняя, – воспринимайте СМИ так, будто вы не одни, будто какая-то приятная подруга согласилась пройти с вами вместе отрезок пути и подруга сия была не что иное, как СМИ. СМИ – это почти ЧНИ. Почему? Потому что и от прежних объятий сохраняется на руках и лице ощущение шелка – и более ничего…

– А падающие в чай капли лимона похожи на слезы. Тихий вечер сегодня, где-то плачет Сеговия, городские угодья посещает печаль, – высказался какой-то парень в берете. – Что такое чип, чипсы, МЧС, НИИ и ЧП, знаю, что такое Чечня и Дик Чейни, помню, даже что такое Вэ Ха О Дэ, ведаю, но что такое ЧНИ?

– Не мешайте докладчице, не перебивайте, – последовал воинственный голос с места.

– Итак, первое, – активно жестикулировала девушка у экрана, – все мы находимся в полях информационных, по сути, не в полях, а в тисках, в объятиях в лучшем случае. Информация не может покинуть нас по собственной прихоти…

– Ой, как сложно, ты это о чем вообще? – Молодой человек в берете продолжал подтрунивать и, довольный собой, крутился на стуле. – Разумеется, до тех пор, пока субъект не скажет песне до свиданья, она с ним не простится.

– Ну это ты зря, мон ами! – вмешался некто в медицинской маске. – Мы отгораживаемся от мира, отсиживаемся здесь в кабинках и кабинетах, нам абсолютно наплевать на тех, кто находится по ту сторону. Но давайте вникнем: как прожить без линков, тегов и мемов? Так же сложно без хедлайнеров и хайпа, без тегименов – то есть покровов и оболочек. Без мешков… Посмотрите на чехол на моем лице, – возбужденно апеллировал он к собравшимся.

– Опять цитируешь своего любимого философа? – Крутившийся на стуле был рад реакции зачехленного.

– Конечно! Ответы на все вопросы можно найти у Хуучина Зальтая. Но суть не в нем. Поэт сказал: мир состоит из наготы и складок. Люди всегда что-нибудь чем-нибудь покрывают. Асфальтом – дорогу, почерком – листы бумаги. Даже дурак-король оказался покрыт, он был покрыт взглядами. Как у одесского барда Кричмара: и матом, и загаром. Или как у его земляка Жванецкого: лучше семь раз по́том, чем один раз – инеем.

Вокруг зашумели, докладчица внимания не обращала, она мягко продолжила:

– Лучше отложить на пото́м. Если исходить из постулата скептиков, в мире ничто не меняется. Человек остается таким же, каким он был во времена молодости черепахи Тортиллы, и повадки у него все те же. А с нами ничего не происходит и вряд ли что-нибудь произойдет, поет специалист по перемещению во времени. Но что подразумевает и означает слово «лучше»? Это прилагательное, наречие или категория состояния в форме сравнительной степени? Пессимисты соревнуются со скептиками, считая, что лучше было раньше. То есть между «раньше» и «лучше» стоит знак равенства. Когда-то миром управляли принцессы, драконы и робингуды, сообщает актриса Лизелот Пульвер. Не знаю, кому от этого было лучше и можно ли считать мадам Пульвер пессимисткой. Принцессы и робингуды благополучно прячутся в гостях у мастеров фэнтези, может быть, у Мела Брукса, у реконструкторов и родноверов, но драконы не в Красной книге, с ними и сегодня полный окей. Значит, кое-что все-таки ретранслируется? Вот мы говорим «массмедиа, массмедиа», а кто из вас знает, что такое медиа по-испански? И не совпадает ли немецкое обозначение писем с английским – совсем другим? А «вести» по латыни? Из сказанного следует…

Осенева молча и удивленно наблюдала за действом, не понимая, что происходит и куда подевалась шефиня. Ведь та встревала в любую полемику. В ушах до сих пор звенят ее эскапады. Дескать, делая новости, повторяем хрень, которую накануне прокудахтали последние куры. Или выдумываем сами. От фонаря. Обозвала фонарщиками. От вас, мол, Настя, вообще никакого проку. Поэтому жду радиоспектакль. Что-нибудь на тему сложной истории края. Шустрова заслала в Пустошь: побывайте, голубчик, на природе, репортажи с зимней дороги нам пришлите, хотя в этом уже поупражнялся господин Шуберт. И хватит отвечать на письма озабоченных радиослушательниц. Барсуку предписывалось готовить аппетитную рубрику о делах сердечных. Пообщаться с продвинутой молодежью Италии, родимых экспаток там найти – поехать вместо косого паломника Лампрехта, сказочного фонарщика, легитимного зайца-эмпата. Дабы проведать лягушек-путешественниц, посмотреть, как живется-можется-любится. Ну и перед командировкой покопаться в архиве, на чердаке – туда в свое время свалили так много добра. Пруденс тоже следовало покопаться… А эти великие наставления: не философствуйте, ищите сюжеты! Узнавайте, что на самом деле происходит вокруг, рассказывайте о жизни без фейков, без дураков. Между прочим, дельная мысль. Болтовня иногда хороша, да только на выходе получается радио, обслуживающее самое себя. Считаете, господа, что упражняетесь в риторике, в остроумии, а тарахтите ни о чем. Кому ваше словоблудие интересно? Теперь еще вирус вломился – венец информационного общества. Коронным номером. Кто дальше вломится? Очередной виток синдицированной локализации? Прав Барсук: какой толк, что нас за медведем-чудодеем отправили, благодетелем – по разряду трех сельских парней из латышской легенды. И, кстати, вовремя. Нет медведя. И ряженых нет. И что с того, что Бровск далеко от другого жилья расположен. Точь-в-точь то балтийское село. Все равно опасность повсюду. Карантины вводят. Вокзалы сносят. Ну перейдет народ в надомники. Интернет не рухнет от перенапряга? Будем, как в старину, через огонь новости передавать? Чтобы не заразить никого. Не поможет. Наша братия и так главная мастерица заразы.

Пока Пруденс думала обо всем этом, слушавшие закашляли.

– Ша! – донесся голос с места. – Тише, коллеги! Кто там кашляет? Больных нет? Итак, ша. Буква «Ш» в азбуке Козьмы Пруткова расшифровывалась как шерстяной чулок. Который, как сказал поэт, не греет и который немцы придумали, чтобы побольше денег брать. Бредовые теории доктора Густава Йегера и иже с ним. Неужели я все правильно понял и вы всерьез считаете оболочки средством передачи информации, а СМИ – разновидностью ЧНИ? Что ж, давайте сопоставим эти две старинные вещи. Рассмотрим на предмет возможного сходства. Конечно, и там, и здесь – сеть, а еще тягучая обволакивающая ткань, она в обоих случаях присутствует.

– Да уж, дихотомией не пахнет, – не унимался парень в берете. – Поэтому я спрашиваю: разве можно так обобщать, пардон, экстраполировать?

– Люди постоянно стремятся к чему-то объединяющему, теплому, легкому и по возможности недорогому. И незаметно попадают в бредень-невод-перемет. – Какой-то длинноволосый молодой человек произнес эти слова с легкой порцией жеманства. – Возникает классический досадный эффект засады, – цицеронствовал он дальше так же манерно. – Вы, кажется, ссылались на викторину немецкого телевидения, да? Предлагавшую на ощупь определить производителей нижнего белья. Отгадать материал. Fil-d’Ecosse et Fin de siecle. Точнее, et Fin de monde. Наша информационная политика тоже вся происходит на ощупь. А я недавно из Берлина вернулся, успел как раз перед погружением, закрытием переборок. И знаете, какие впечатления вынес? Заметил, например, в потсдамском трамвае четверых русских. Молодежь. Причем внешне не опознать – настолько по всем чертам похожи на местных. Такие альтернативные студенты. Характерные рубашки и прически, незатейливые деревянные украшения, ноль косметики или небритость, младенец, которого спеленали, как парашютиста перед прыжком, и подвесили на грудь. Типичная тамошняя походная люлька. В другом трамвае – уже берлинском – бабушка, тоже на вид вполне такая себе немецкая, о чем-то на германском беседует с внучкой. О чем – не слышу. Но из уст девочки все летит вперемежку: апфельшорле, это такая разведенная яблочным соком вода, арбуз с ударением на «а», яблуко. Да, да, именно, через «у»! А еще, когда ехал из Потсдама в Берлин электричкой, угадал многих понимающих по-русски попутчиков. Вначале попались четыре грузинки с непереводимыми бейджиками. Они думали, их никто не сможет вычислить. А меня распирало спросить: «Гамарджоба, генацвале, что за форум?» Но не блеснул. Потом группа молодых ребят, явно с родины. Едва пересел в автобус, как познакомился с иорданцем, учившимся однажды в Москве… А вообще Берлин по-прежнему, как установил великий физик Набостернак, бескачественный и сверхколичественный, с культом конторы…

Длинноволосого Цицерона громко прервали.

– И что вы имеете в виду, коллега? Что даже в туманной Германии более без русского языка не прожить? – Все тот же косивший под художников оппонент ухмылялся, входя в раж и, казалось, упиваясь собственными выкладками. – Между прочим, человек, не умеющий читать и писать, зовется по-немецки анальфабет. А если существует на свете анальфабет, то и оральфабет где-нибудь проживает. На Аральском море, видимо. Верно, уважаемые? – Парень в берете окинул взглядом присутствующих, ища поддержки. – Кстати, слово «альфабет» попахивает арабскими террористами. Слышите дефис между аль и фа? Шутка. Я хотел сказать, что будущее мира в наше ярусное и каучуковое время победивших пластика, синтетики и липового аль, так сказать, труизма – за полиглотами и билингвалами. Простите, билингвами.

– Эх куда завернул, – возразил голос с места. – Какое время, яростное? Оно вроде бы вирусное. Только самые главные вирусы – желание отделиться и припасть к корням. Причем одно другому не противоречит. Тем более если древесному побегу кажется, что он намного древнее, что корень гнилой… при таком раскладе ты ему ничего не докажешь. Побег есть побег. Кто там анализировал слово «лучше»? На Западе – лучше, и данную избитую мысль пока толком никто не опроверг, недаром даже облака толпой, и не только они. Как бы мы ни старались. Так пусть Марево отделится, присоединится к Западу, что такого? Обеднеем? Оскудеет Марево лимитой, не учевшей – так даже не скажешь, то есть не принявшей во внимание тот факт, что у Марева есть свой язык, не учевшей и, разумеется, не учившей. Каталония тоже имеет право. И Шотландия. Проблема в другом. Встречаем по одежке, верно? Считываем все шифры по ней. Одежка универсальна, при известных раскладах подводит всех под один знаменатель. И формирует, и направляет, и превращает. Информация тоже формирует людей, определяет и бытие, и сознание, и несознанку. Деформирует. Да, нас с детства в один язык спеленали. Реже – в два. Но время бежит быстрее, чем петля на чулке. Хотя некоторым кажется, что стрелка на нем проворнее секундной. Да и скорость распространения информации бывает разной. И неизбывной. В примерах резвости…

Говоривший поднялся, и теперь можно было рассмотреть его слегка одутловатое лицо, редкие волосы и кремовую рубашку.

А, если рассуждать о тонкостях словесной игры, – продолжил он, – то я давно задаюсь вопросом, не являются ли информация и инфекция однокоренными словами. Однокорневыми. Кстати, что роднит ЧНИ и СМИ? Никогда не задумывались? Наши новости чересчур эфемерны, они расползаются по всем швам, пускают петли, согревают редко, и тепло это весьма относительное. И мы, в очередной раз убедившись, что тепловой эффект равен нулю, накидываем ЧНИ на заголовки новостей, заставляя пресловутые новости совершать разбойничьи нападения. Хотя, как выразилась тезка одного, мягко говоря, разбойника, язык ЧНИ сложен плохо, он сложнее языка басурманской трапезы.

Длинноволосый в долгу не остался:

– Уважаемый, к чему такой пафос? Новости рвутся? Куда они, простите, рвутся? На волю, в народ? Да, эфемерны, если назавтра устаревают. Впрочем, по швам рвутся не новости, а месседжи и толкования. А вот насчет пресловутых разбойничьих нападений… Послушал я вас, и возникло дежавюшное ощущение, я вспомнил сцены из Кестнера – из его «Фабиана». Небезызвестный роман… Но первым пиарщиком города Бровска был не какой-нибудь вдохновенный краевед-писатель, не ночной клуб типа заведения Роми Хааг в Западном Берлине, где Дэвид Боуи тусовался, и не присутствующая здесь компания, что ребрендинг затеяла. А высокочтимый Егор Степанович Бидно! Благородный разбойник. Выдвинувший, как известно, лозунг «Новодубровск – новодубровцам». Да, да, что вы на меня так смотрите? Его билингвальность состояла в употреблении и внедрении босяцкого языка – наряду с официальным – как языка межклассового дискурса. Поэтому долой СМИ и ЧНИ, да здравствует бесстрашное применение других трехзначных слов!

Выслушать новые аргументы у Пруденс не хватило терпения, она нервно взяла Биксина за локоть и увлекла в коридор:

– Очередной междусобойчик в разнобойчик?

– В разнобойчик, в разнобойчик, только не кипятись. – Биксин выразительно посмотрел на Настю.

– Кажется, Гегель сказал, что рваный чулок можно заштопать, но не рваное сознание. Кто этот тип и все остальные? Практиканты или по обмену? И где вы столько народа набрали? Приезжие? Вирус у ворот, за вирусом наверняка грядет еще какая-нибудь хрень, большими группами лучше не собираться, а тут на полную катушку ерунду обсуждают. Хотя этот мужик в кремовой рубашке, пожалуй, прав.

Биксин комментировал без эмоций:

– Мозговой штурм. Белый шум. Интершум. Понимай как хочешь. Разрабатываем эфирную сетку, состоящую из иммерсивных радиопьес. За ними – будущее. Новостное радио вообще теряет смысл во времена соцсетей. И всякого там твиттера-свитера.

– Слушай, Лера, ты хоть сам веришь в то, что говоришь? Какие пьесы в час ночи? Может, и разрабатываете, только очки не заработаете и никому не вотрете. Тьма на дворе, а когда рассветет, все равно не понадобятся. Премии эти ваши не понадобятся, статуэтки, слоны лучшему журналисту, розыгрыши. Хотя прежде всех остальных большие начальники друг друга заразят. Знаешь чем? Очередной агрессией. Науправлявшись с помощью дистанционок и удаленок. По селектору. Корабли-лазареты уже стоят на траверзе Нью-Йоркского порта, а другие корабли морским дном бредят. Как горло бритвою.

– Не сгущай краски, – щурился Биксин. – Мне по секрету донесли, что история с вирусом сильно раздута. Не история, а истерия. Вот тот чувак, вернувшийся из Германии, проболтался, что, например, немецкие верфи продолжают работу. Разные угловые шептуны пугают, конечно. Чешут языками про планы сильных мира сего по сокращению зоопарка. Но, извини, такую чушь я не могу уложить в своей башке. Мне легче поверить в господа бога, чем в существование мирового правительства. Давай-ка я тебе лучше покажу одну запись.

– Очередной раритет? Ты меня интригуешь. – Пруденс сверкнула глазами.

– Можно и так сказать. Эту запись я однажды сделал сам. Не выключил микрофон…

– Зачем? – Взгляд Пруденс стал жестким. В памяти всплыли старинные разговоры в курилке о телеметрии и далекоидущих планах переоборудования офиса в «умный дом». Биксин усмехнулся.

– Все принимают меры, – сказал он с раздражающим спокойствием. – Некоторые устанавливают камеры в туалете. Но сейчас это менее актуально, поскольку желающих сделать в туалете селфи – вагон и маленькая тележка. Согласись, мои труды – ерунда по сравнению…

– Но как ты мог…

– Пойдем, я тебе прокручу.

– Не хочу я ничего слушать!

– Перестань вредничать. И не смотри на меня так. Меня не в чем упрекнуть. Трек ценнейший. Исторический документ! Там вы все, точнее – мы все записаны. Старуха просила меня периодически делать выборочные проверки.

– Что-что? Не понимаю.

– Хивря Остаповна просила записывать разговоры. Зато теперь это – единственное, что не стерто. Ничего другого не осталось. Ни одной вашей передачи… А здесь мы все – и Юра, и Бен. Послушаешь и заодно сравнишь с теми, кого ты только что назвала проходимцами. Не думаю, что мы сильно отличаемся.

Преодолев три коридора, Биксин и Настя прошли в подсобку, до отказа заставленную аппаратурой. Потолок подпирали стеллажи. Валериану пришлось минут пять повозиться, прежде чем он нашел нужную запись и включил компьютер. Профессионально поставленный голос Шустрова загудел в наушниках.

БЕСЕДЫ В СТУДИИ

«Наш общий друг Биксин не прочь срезать любого. Вот кто силен своими вопросами, сбивающими собеседника со всякого панталыку. Сарказм, легкая мизантропия. Даже на фоне среднестатистического обывательского брюзжания его ирония кажется чрезмерной. Верно, мон шер Валери? Коллега, что вы делали с четвертого по восьмое? Пили, спали, ели? Пели? Сношались? С кем? Сколько раз? Я лично делал клавираусцуг оперы Керубини, а еще на балконе сидел. Свидетели – воробьи. Потом блуждал по микрорайону в поисках радости, хотел зайти с лишними словами к соседке, но передумал: тайные подруги становятся сварливыми, как только переходят на легальное положение. Да и денег у меня нет. Человек, не позволяющий себе купить билеты на самолет, на нормальный рейс, вряд ли живет в достатке. А как без мошны заводить семью? Не так ли, друг мой? А хочется взять под локоток подругу и махнуть с ней куда-нибудь к савоярам – ведь это у них бесконечная музыка – то бал в Савойе, то орфей Савойя, то стомп или блюз все там же. И без пышных названий все ясно. Это вам не какой-нибудь государственный камерный оркестр салонно-танцевальной музыки или большой академический джазовый оркестр. Что за названия такие для джаза – камерный, академический?

– Прости, ты о каких савоярах? О рассыльных или бисквите? Рассыльные бы нам сейчас не помешали. Наше радио не слушает ни одна свинья, – острит Арсухин.

– По-моему, свиней предостаточно. Почитай почту. Что бы ни говорилось о равных шансах, – доносится издали голос Биксина, он что-то жует, – лично я думаю, наибольшему размножению подвержены лишь ублюдки, которые только жрут и срут, бреют волосы на голове, открывают двери пинком ноги и каждые две минуты сплевывают.

Шустров смеется:

– Жрут, как ты сейчас. Благочестивые филистеры не лучше. Ты никогда не заинтересуешь их, нуждаясь в помощи, но им всегда будет дело до тебя в твои иные, самые неподходящие часы и дни.

– Неподходящие для занятий аэробикой? Дорогие друзья, начинаем занятия, выполняем упражнения легко и ритмично, для выполнения следующего упражнения повернитесь на правый бок, – свиристит Пруденс.

– Воспитание – вещь эфемерная и преувеличиваемая в ее конечном значении. – Биксин вычурно спокоен. – Успешно воспитанные филистерами ублюдки когда-нибудь займут благочестивое место своих дорогих воспитателей.

– А что ты делаешь в воскресенье, дорогой? – Пруденс опять пытается круто поменять тему. – Будешь слушать Чарли Барнета?

– Почему бы не слушать? – Шустров кажется уязвленным, хотя и не очень уверен, что вопрос был адресован именно ему. – Кого посоветуешь? Верку Сердючку или папашу Гайдна? Кстати, Пруденс, ты знаешь, что означает ка-у-ка-монархи[95], ударение на последнем слоге?

– Кук-монархи, – выпендривается Биксин. – Имени Джеймса Кука или Роберта Музиля. Страна Какания. Поздно. Упразднена. Кстати, это монархия, в которой процветали кунст унд культур[96]. Язык каканский, разновидность клингонского.

– Только не вздумай сказануть такое в эфире. Давеча коллегам с „Маяка“ взбрело в голову перепутать Гарольда Регистана с Габриэлем Регистаном, тем, который имел приставку Эль к псевдониму.

– А они, часом, не родственники?

– А хер их знает. Но на пару не сочиняли. „Нет, скажешь ты, давно прошла любовь“, вспомни, девочка, такой семисвинг, так вот это Гарольд, а Габриэль, который Эль… – Шустров вновь обращается к Пруденс.

– Свинг на си и ми, на двух нотах? Как я могу такое вспомнить, и вообще это было давно. И если я не бабушка, но девочка…

– Короче, Чайльд и архангел. Шустров, оставь Настю в покое, – цедит Биксин. Он почти готов начать перепалку. Но Юра продолжает фасонить:

– Кое-кто из них соавтор дяди Степы по гимну СССР. Зато на „Маяке“ объединили в одного могучего.

– Объединили? Кого? Регистана и дядю Степу? Мои поздравления. И как это, семисвинг?

Всегда можно позавидовать иронии Биксина. И его нахальному тону. На помощь Юре спешит Арсухин:

– В отечестве нашем тогда еще сильно не свинговали.

– Ну, секса не было, это понятно. И хорошо известно. А Биксину, между прочим, водку прислали… из Германии. – Пруденс обожает смущать извивами мысли. – Так он не угощает. Однако это еще не все. В переводе с немецкого водка называется „Старгородская“!

– У меня, кстати, сегодня такое состояние, будто я вчера пил целый день, – глухо подхватывает Барсук.

– А ты не пил.

– В том-то и дело. Даже обидно.

– Это состояние называется „обознался“, – комментирует Пруденс. – Интереснее другое. В эмигрантской газете, в которую водка была завернута, реклама имеется: „Наше участие сделает незабываемым событием ваш праздник. Выступают Ставрида Помоева и Хек Серебристый“.

– Смеешься?

– Ничуть. Интересно, как выглядела бы рецензия: „Вдумчивая игра шарлатанов в районном гадючнике“? – Пруденс строга к соотечественникам, уже в новые времена покинувшим родину.

– Фармазон. Но лишь бы без жертв, – резонерствует Биксин. – Согласно исторической хартии „Чем бы дитя ни тешилось…“. Ничего, скоро Бен отправится в Модену, проверит, что у них там происходит.

– Я, конечно, не в курсе, но слышала от Сидорова о странной закономерности: как только наши пересекают западную границу, с ними начинают происходить авантюрные вещи под девизом „Приключения послужного списка“. Какие-то мутации на уровне компенсационного блефа. Это ведь классно, тебя никто не знает, можно о себе что угодно воображать, изображать себя кем-то, выдавать за другого. Какой-нибудь счетовод, например, вспоминает о том, как его готовили на космонавта. Пожилой инженер бьет себя в грудь, потом рвет на ней рубаху…

– На ком?

– Поперек собственной мохнатой груди рвет, ссылаясь на гордое и кропотливое литературное прошлое, которое, правда, никто не заметил и не запомнил. Следов не осталось. Ах, не знали такого писателя? А его затирали. Да он вообще прогрессивный диссидент. Но главное – все вдруг начинают танцевать, играть на гуслях и получать кайф от спевок в хорах имени листопрокатного цеха.

– Ох, Настасья, неужто берут аккорд прямо в момент порчи имущества – сорочек, вышиванок и косовороток? – удивляется Биксин.

– Нет, конечно. Чуть позже. Игра и сочинительство являются следствием невозможности устроиться по специальности.

– А также пение. Блистательными внематочными голосами, – добавляет Сидоров, все время молчавший. И секунду спустя медленно поясняет: – Ну да, по Вертинскому. Если уж не бряцать на лире, то можно и на гуслях. Или на веслах. Люблю Пруденс за скепсис, за то, что она вносит в нашу культуру мягкое сомнение, непонятное легкое противодействие.

– А вы знаете, коллеги, что внутри пивных чанов на самом дне имеются огромные лопасти а-ля винт с бдительного ледокола? – Теперь сменить тему пробует Барсук-Развалин.

– Правильно, будем пиво варить, как „Бурлеск“, на фиг радио! – Шустров звучит так, будто решился сказать что-то давно выстраданное. В ответ слышен Сидоров:

– С бдительного дырокола. Раньше надо было менять профиль. Коллеги, момент, из вас никто не задумывался, почему, собственно, „Бурлеск“, а не, скажем, „Сусанин“, ведь это так хорошо, я бы сказал, символично: зашел и не вышел?

– Я, когда начинал учиться, – снова вступает в беседу Бен Барсук-Арсухин, теперь без всякого внимания к теме, – очень боялся, что за время моей учебы, иными словами, пока я вырасту, трава перестанет быть зеленой и сочной. Поэтому вырос и радуюсь, как только обращаю внимание на то, что она такая же, какой была в моем детстве. Что еще человеку нужно? Что еще делать? Да и нужно ли вообще что-то делать? Надо радоваться, имея снова и снова возможность наблюдать свежую зелень под подошвами обуви.

Барсук меланхолически вздыхает.

– Эй, человеки, какого…? – мрачно каркает Биксин. – Какая трава? Что за намеки? При чем тут обувь и гусли? Разве это темы для передач? Арсухин, ты забыл? Государство – наша древняя тема! Государство должно заботиться о слабых и немощных травоядных, а хищники помогут себе сами, если у них есть свобода. Это же твои слова! Вон красавцы из „Бурлеска“ уже закрывались, и снова, несмотря ни на что и времена не лучшие, дела у них идут неплохо. А где они взяли деньги? В центрах научно-технического творчества молодежи или еще раньше, в глубоких ползунках КАТЭКа? Кстати, кто-то еще помнит, что такое КАТЭК?

– Никто не помнит. – Голос Шустрова кажется металлическим. – Тебе-то какой пень? Краситель ты. Аннато ачиоте. Bixa orellana. Занадто! Ну раздобыли и раздобыли. Какая разница, какие тумбочки помогли. Волка ноги кормят. А где сейчас не волки?

– Если ты, друг мой, выбился в золотари… – В манере Биксина угадываются загадочные, сардонически-зловещие нотки. – Раздолбили. Плоды лета ягодного. Фраера́ забили стрелку, а стрелка внизу застряла между сто сороковым и сто шестидесятым делением, вверху между сто седьмым и сто восьмым. Короче, береги свой адреналин.

– О чем ты? – с притворной невозмутимостью реагирует Шустров.

Следующая реплика Биксина кажется странно расхлябанной:

– О шкале старых радиоприемников, сделанной в виде иллюминатора. Все, спорщики. Все, зоилы. Атанда. Западло разъяснять народу особенности собственной конверсации.

– Да ладно, мальчишки, хватит прикалываться. – Пруденс наслаждается ролью арбитра. – Неужели неясно? Стрелка на шкале показывает половину восьмого вечера или два часа дня – единое и неделимое время суток.

Неожиданно резковато и отвлеченно встревает Барсук:

– А ты невероятно догадлива. Кто бы мог подумать! Разве это не наше время эфира, наша волна, не она ли баюкает одиноких путников, припадающих к теплым корням? Может быть, в тихой волне барахтались торопливые птички с почтовой маркой в клюве, на которой серебрился благословенный город Бровск. Новодубровск серебрился, понятное дело, в лунном свете. В чем еще можно серебриться? В каком тузлуке? Как говорят писатели, месяц, похожий обычно на серп или ломтик сыра, иногда напоминает лимонную дольку. Или мармеладку, сделанную в виде лимонной дольки.

Биксин что-то нецензурно рявкает. Его осаживает Шустров:

– Остынь, Валериан. И отстань. Валерианка тебе поможет, как заграница Воробьянинову. – Шустров любит в себе олимпийца. – Я всегда знал, что у тебя аллергия на лимоны. Хождение корреспондентов за три моря только начинается. Между прочим, способность наших вылезать в Европу раньше определялась степенью знания языков. В первой части фильма Штирлиц без устали посещал кафе, кажется, одно и то же кафе, во второй – он ездил не покладая рук. Бесперечь, да, Арс? У выхлопной трубы его «Мерседеса» клубился дымок. Знаешь, такими кокетливыми колечками, как хвост у хорошо знакомого нам пса по кличке Мередит. Однако самое главное, что все мы в одной упряжке. Супонь формидабль[97]. И да здравствует город Новодубровск! Лучше быть дядькой в Киеве, чем бузиной в огороде.

Но Биксин неумолим. Вероятно, за время дискуссии он успел не раз отхлебнуть из любимой фляжки, которую часто в кармане таскал. Речь его на сей раз клокочет колоритом особым:

– Ты закончил? Слезь с трибуны. И вообще, хватит орать. Ты звонишь не по межгороду. Телефонных будок больше нет. Ха! Отменят и нас. Вот-вот, помяните мое слово, отменят. Зато пьяницы припадают даже не к телефонам. И не к березкам! Девочки бывают березовые и ольховые. Не знали? Из настоящего красного дерева. И очень самостоятельные. А мы не припадаем. Ни к традициям, ни к лону березовых девочек, ни к лону ольховых. К автономным недрам. И нечего припадать к приемникам, этим ведрам. Ведрам! – Биксин, похоже, звереет. – Страдающим повышенной автономностью…

На треке слышится грохот предметов. Кажется, что с полок рухнул весь лежавший там инвентарь. Биксин дальше льет яд:

– „Валера, я вас сто лет не видел“, – тошнотворно всплеснув руками, восклицает одна такая березовая девочка при встрече на улице. „А я вообще никогда“, – объявляет дуб, шумящий рядом. Дуб-эскорт. Вот при каких обстоятельствах до меня дошло… Знаете, что дошло? Что делать радио в нашем городе, это… это, простите, круто. То есть это самая неслыханная, самая удачная возможность конкретно замаскироваться. Нас не только не видят, нас еще и не слышат. Вся редакционная почта – сплошная туфта. Может быть, эти письма нам пишет Сидоров. А, Сидоров, признавайся! Это же ты убил кассира? Так что я подвергаю сомнению заведомое знакомство таксистов с нашими голосами. Страдающих повышенной алко, алко… голь на выдумки… Сидр, ты прав. По голосу они узнают только шалав, катающихся в их шаландах, вот вывод, который недавно сде… недавно я сде…

Пруденс не хочет дожидаться финала.

– Я здесь один, ты мне шепни, какие корабли разбиты. Стихи Леонида Губанова, – перебивает она. – Восемь поцелуев мелким почерком и случайный холодок кольчуги, а потом – все волчьи наши почести и легенда, что в углу ночует.

– Это в какой связи?

– Это о нас.

– И что же в нас такого легендарного? – спрашивает Биксин со смешным и почему-то сальным акцентом на слоге „дар“. Его артикуляция становится похожей на речь героев мультфильмов. Кажется, он добреет и, подхватывая отсылку к Губанову, с паузами перечисляет:

– Мы не „Шансон“… и не „Хит FM“… И даже не „Маяк“… Мы не там… и не здесь… Это нам… и почести волков… и миф бродяг… и панцирь черепаший…

– Пресс-папье, пресс-папье, – напевает Шустров на мотив „Домино“, – какие вы все-таки энциклопедисты. Циклопы просто. Непредставимая кладезь! Экспрессионисты, а не пресса. Сионисты по срочному. Прохладный блюз! Проблема многих стилей джаза в том, что они подразумевают очень романтическую и очень одинокую музыку. Почитайте вот эту стенограмму. – Шустров, видимо, поднял с пола одну из тетрадей. – Первая запись: хрип, качка, пестрота. Вторая запись: лишние звуки, хрюканье. Третья: шепот, хрип. Четвертая запись: стук педали, басы гудят, хрип, грязь, нестабильность. Запись пятая: певец дышит, дефект звука, крик. Просто супер! Что это? Анамнез? Медицинский осмотр? Сводка погоды? Это ведь хорошо, что певец дышит. Любой блюз – это… это риск. Раз согласился делать запись у нас, рассчитывай на плоды. Несуразная невыразимость. Фондю! А фондовые нам никогда не удавались».

БЕСЕДЫ ЗА КАДРОМ

Компьютер замолчал. Пруденс вопросительно посмотрела на Биксина.

– Это все?

– Все.

– Подожди, я вижу там у тебя еще какой-то фрагмент. – Осеневой явно не хватало услышанного.

– Да это чепуха, Настя, бракованный кусочек. Требуешь марлезонского продолжения?

– Если можно.

– Ну ладно. Шуршу ради тебя, включаю, внимание…

С короткого и сильно зашумленного трека помчался быстрый шепот (голоса были заметно искажены):

«– Вернется она туда?

– Кто и куда?

– Девчонка с автобусной остановки.

– Не понял.

– Та, которую, встретил вчера.

– Не можешь забыть?

– Лицо особенное. А еще улыбка.

– Старик, ты обалдел? Четверть шанса из ста. Или даже ноль.

– Почему?

– Она, наверное, школьница. Учится в старших классах. Остановка возле библиотеки.

– Ну вот.

– Что „вот“? What it is? Кризис среднего? Рановато.

– Есть надежда, что она снова окажется там в это же время.

– Я встретил вас по дороге из университета в универмаг. Fuck!

– Не прикалывайся.

– Ты совсем спятил.

– Спятил, конечно.

– Представляю себе, как вы сели в автобус. Ты и она. Я прав?

– Допустим.

– И ты вышел через одну, хотя мог обратиться к ней, повод был, слова, наверное, ловкие подворачивались.

– Я идиот, потому что не слежу за знаками.

– Дорожными?

– Да при чем здесь! В последнее время меня будто готовили к этой встрече. Мол, будь начеку.

– Я всегда подозревал в тебе сексота. Сексота от слова „секс“. А как же Пруденс?

– Прекрати. То там, то сям какие-то сигналы, намеки, чей-то взгляд. Долго-долго чужие лица, но росло предчувствие главного, подлинное еще предстояло.

– А ты не Ася Тургенева, часом? В поиске тургеневских девушек.

– Издеваешься? Лучше скажи, почему, почему настоящие знакомства должны происходить в кажущейся простоте, в мельтешне, почему не…

– В специально отведенных для этого местах. Даешь будуаризацию всей страны.

– Да ну тебя!

– А где? Может быть, в красном уголке? В курилках и столовых, в ресторанах, на раутах, квартирниках, презентациях, так, да? В беседках.

– Хотя бы…

– Не рассуждай примитивно. И вообще, ты никогда не задумывался, почему эта тема тебя так волнует?

– Странный вопрос.

– А я тебе на него отвечу. Все дело в трансцендентном спасении.

– В чем, в чем?

– В спасении беспрецедентном, трансцендентном.

– Бы-ла ког-да-то бук-ва ять… страна Бьярма, бла-а-астеры, бэ, бэ, бэ-э… яркий блошиный рынок… Говоришь, дентальное запредельное… То есть спасение связано с зубами, ценами и трансами?.. Или погружением в транс?.. Или автотранс виноват?.. Ах да, речь о трансляции из дворца Цукерберга, во время Хеллоуина и присутствия там набивающей себе цену, но беззубой Золушки. Так?

– Именно так, зубастой Золушки…

– Неправда. Этот дворец вреден для полости рта. От сахара зубы портятся. Так в чем же суть чудесного транснатального спасения?

– В женщине.

– Это что еще за бред. Символисты и Соловьев, кажется, уже безуспешно пытались обосновать…

– Символистов оставь в покое. Вспомни русские сказки: Иван приходит домой, у него домашнее задание, очередной нагоняй на работе, новая зубная боль от начальства, план, который нужно было перевыполнить еще вчера, все срочно. и он не знает как. И никто не знает, ни одна живая душа ему помочь не может. Иван горюет вовсю, хоть в печку лезь. А Марья, жена…

– А Марья на печке.

– Ошибаешься.

– Без Марьи никак не обойтись?

– Да пусть будет она хоть Василисой, хоть Аграфеной, хоть Аглаей, хоть Агафьей Тихоновной, без нее никак. В том-то и дело! В окошко прыгать бессмысленно. Она не просто утешает и помогает не свихнуться, но фактически делает за него ту самую работу, которую ему самому, ему одному не осилить по определению. Поскольку мишн импоссибл. Априори. Вот на эту тему подумай…

– Уже думаю. Чушь собачья. Иван, во-первых, дурак, во-вторых, видимо, пьет ведрами, от этого у несчастной тоже башку сносит. Вот в ней и просыпаются силы незнаемые. Незаемные-неземные. Ей же ничего другого не остается!

– Допустим.

– Фабула классическая: наши мужики – беспомощные лентяи. И слюнтяи.

– Нет, это настоящие женщины – уникальные существа. Обладающие удивительными свойствами. Они способны как орехи колоть неразрешимые вопросы, особенно в связке с нами. Или, выразимся наоборот, мужчинам удается развинчивать сложнейшие узлы при их незаметном и, если хочешь, неземном участии. Просто нужна правильная амальгама. Короче, ищи. Бери пример с барда, ищи ее на радиоволне. Для чего мы умничаем, изобретаем какие-то рубрики, пробуем обратить на себя внимание, почту редакционную перечитываем? Не для этого ли? Возьмем, к примеру Пруденс…

– Что ты заладил: Пруденс, Пруденс. Пруденс – другое. И вообще она влюблена не в меня.

– Тогда вернемся в автобус. Проследи за обстановкой, за пассажирами, раз ты сексот, потом отбрось напускную серьезность, как бравый связист, набери полные фибры глупости и подойди. Все твой эскапизм! Все должны вокруг тебя танцевать. Даже элементарный пикап не хочешь совершить, лишь бы себя не потревожить. Не снизойти из своих эмпиреев до посконной эмпирики!

– Да, не хочу.

– Почему?

– Фридрих дал ответ на этот вопрос…

– Энгельс или король Пруссии, который Великий?

– Нет, Горенштейн, великий писатель. Сказал, что самый бездонный колодец – невыкопанный».

Запись оборвалась. Биксин, прислонившийся к стеллажу, уже вертел в руках какой-то зеленый блокнот.

– Освобождение от хлама и его вывоз входят нынче в перечень самых распространенных в Европе услуг, – официально и слегка загадочно произнес он и пояснил с размашистой ноткой диктора в голосе: – Когда-нибудь в новостях сообщат: в архиве местного радио были найдены записные книжки, дневники, протоколы и стенограммы, путевые очерки и заметки, письма электронные и обычные, а также радиопьесы, сценарии и аудиозаписи, большую часть которых расшифровать не удалось… Ладно, не будем изображать из себя прокурора, сиречь надзирателя. Хотя поди попробуй восстанови редакционный быт по памяти, по записям и запискам. А ведь «производители новостей» сами должны вызывать жгучий интерес хрониста, не только светского хроникера. В какой еще компании постоянно происходит что-нибудь более дерзкое или забавное? Окрошка да солянка. Рассольник. Большой и дико долгий капустник. Особенно в ту пору, когда вы трое собирались вместе и наполняли веселым гомоном стены студии. Одна миметика чего стоит! Телекастинг вы бы провалили с треском. Твой Юра умудрялся поворачиваться вокруг невидимой оси во время ходьбы. А ты, между прочим, прикорнув однажды в бюро, принялась в спящем виде совершать весьма красноречивые поступательные движения бедрами. Что тебе снится, девушка Пруденс, в час, когда…

– Лера, ты лучше бы о нынешнем положении подумал. Внешнеполитическом. И обсуждение это. Бессмысленно-праздное. А гость, который из Берлина вернулся, подозрений не вызывает? Каждый может оказаться носителем какого-нибудь вируса. Как когда-то мысль Шевырева о загнивающем Западе стала очень виральной.

– Гражданка Анастасия Осенева. – Биксин подбоченился. – Нам бояться нечего. Вирусом даже отряд батьки Бидно назывался. Не гностика, но крестознавца. Он в курсе был, на какую росстань негативную энергию сбрасывали. А вот насчет тебя, извини. Однако я сам свидетель, за базар отвечаю… Кстати, Пруденс, не утверждала ли ты, случайно, что по принципу «по-по» у идущей впереди девушки можно определить: улыбается она или нет? Мол, вовсе не нужно догонять молодую особу, достаточно обратить внимание на ее походку и попку.

– Нашел что вспомнить. – Пруденс с презрением посмотрела на Биксина. – Где Шустров и Арсухин?

– Почему ты так спрашиваешь, будто я их уничтожил? Понятия не имею. В Италии – эпидемия. Знаю, что Барсук удостоверение потерял. Оно бы помогло ему выходить из дома, показывать патрулю.

– А Сидоров?

– Уволился.

– Давно?

– Неделю назад. Не кричи. Все. Конец аудиозаписи, пора, как говорили в клубе знаменитых капитанов, субла́тис анко́рис[98], бэ́йгас[99], как любил повторять Мюнх, точнее, его друзья латыши. Да и ты должна знать, как несостоявшаяся латышка. Далее – эн эр зэ бэ, очень и очень неразборчиво, Вавилонская башня. А конто а фондс перду а фотфэ а ля бэс а ля бэс спекулирен а ля хаус а мета виста aa полуторка… Кум ба я – приди ко мне. Впрочем, этот набор слов вас, дорогие наши радиослушатели, вряд ли заинтересует. А напоследок несколько извлечений. Из записной книжки Сидорова.

В эту секунду, хотя ни слушателей, ни свидетелей не было, Пруденс попыталась выхватить блокнот у Биксина. Тот отстранился и стал многозначительно декламировать:

«Мне показалось, что я захлебываюсь собственной слюной. Я подавился ею и от этого ощущения проснулся. А снились мне звуки телефонных кнопок, я уже знаю весь этот набор на слух, ведь каждая цифра звучит по-иному, на другой высоте. Когда часто набираешь один и тот же номер, последовательность звуков можно запомнить. Снились ноздреватый снег, посторонние мысли, лезущие из пор, наши студии и офис в доме с часами, развлечения К с ММ и КК, капустный кочан как новое понятие дзена – кочан…»

– Смотри, как пишет. – Биксин на секунду подразнил Пруденс блокнотом, повертев его перед Настиными глазами.

«Koh Chang», – успела увидеть она. Биксин бесцеремонно рецитировал дальше:

«Продолжение ряда – джаст ми – жасмин… Но больше всего снилась… Пруденс. И мерещились бесконечные поезда, которые отменили, потому что очередной викжель очередными черными руками развел, потому что вокзалы сносят, а станции на маршруте переименовывают, потому что все мы ищем дорогу на Бровск. В бесполезном ожидании поездов я ознакомился с правилами. Правила примечательнейшие. Разработанные еще Бидно Е.С. Yes!! На территории запрещено, то есть запрещено к ввозу, подлежит таможенной декларации и т. д., двоеточие, параграф первый. Сообщение с участием слушателей в обмене мнениями. Параграф второй. Восприятие написанного, с произнесением вслух или про себя. Параграф третий. Воспроизведение голосом музыкальных и носом свистящих звуков. Параграф четвертый. Пушбол и народный мяч. Пятый пункт. Нет, не то, что вы подумали, а газоотделение. Параграф следующий, шестой. Сердитое бормотание. Пункт семь. Захватывание живущих в воде и дышащих жабрами позвоночных животных с конечностями в виде плавников, холодной кровью и чешуйчатой кожей. Пункт восемь. Проведение времени в занятии, служащем перераспределению плотных листков, различающихся по изображенным на них фигурам, цифрам, их цвету и форме. Пункт девятый. Управление двухколесной машиной, приводимой в движение ногами ездока… Кроме того, категорически не рекомендуется наносить острым предметом полоски на какой-либо поверхности, иметь привычку хватать зубами, ломать хозяйственную утварь, предназначенную для еды, питья и хранения припасов, давать обидные названия, использовать в течение многих часов аппарат для связи и разговора по проводам посредством электроэнергии, смотреть программы, передающиеся при помощи электромагнитных волн в виде изображений на расстоянии… Инструкции, инструкции… А теперь? Вокзал в самом деле снесли, пути разобрали. Стрелки, костыли и шпалы растащили по садам и огородам. И не поймешь, что к чему. Остатки платформы, запах креозота. Вроде бы перрон, да рельсы не уложили, ток не подвели. Неужто дела пошли в гору? И как добраться? Кажется, что вместе с вокзалом проморгал важную вещь и пытаешься оправдаться, исправить неприятность словами. Многоточие. Мимо с песней проплыли девушки. Вот именно, что мимо. Кавычки открываются. Герасим, где ты? Я твоя собака, зовут меня Муму. И я съела не только цветы. Где ж вы, очи карие, колонка и рукомойник, неповторимо летние годы, отличавшиеся повышенным солнцем, повышенной активностью солнца, легкие и летные? Где те две стриженые с ребенком, в ночных рабочих сотах спящие? Кто-то стонет на грядке. Многоточие. Исследовательская ценность и романтическая привязанность налицо. На помощь нищему пространству спешит мраморно-перламутровое однородное неорганическое вещество опр. состава и опр. физ. свойств, встречающееся в коре головного мозга практикующих людоведов – припоминаю, что так называлась данная должность в газете литературной на полосе взлета шестнадцатой. В годы оные. А кто спешит на помощь мне? Почему так нехорошо? Зачем весь этот ужас? Вам его не хватает? Зачем эти насмешки, эти свинство, чванство и равнодушие? Сад похож на очертанья строф, слеш, спрятался кустарник за оградой, слеш, десять спелых гроздьев винограда, слеш, посреди вселенских катастроф. Дабл-слеш. Отточие. По данным полиции, для того чтобы демонтировать и поднять фонтан на площади, требуются усилия как минимум десяти сильных мужчин. К тому же для вывоза необходимо задействовать большегрузный фургон. А жильцы близлежащих домов должны спать беспробудно. Давайте произведем впечатление, похитим фонтан, освободим место культурному скульптурному изображению Егора Бидно!»

По мере чтения тон Биксина становился все более назидательным, а лицо приобретало черты человека, обнаружившего важную улику, недостающее звено в цепи.

– А вот в этой папочке, – акцентировал он, отложив блокнот и размахивая над головой Пруденс чем-то бесформенным, – я нашел остатки писем. И разрешаю тебе взглянуть на них. Скажу больше, я тебе их торжественно дарю! Странно, что все от руки. Признаюсь, надеялся увидеть почерк Шустрова, но писал кто-то другой. Увы, я не мастер графологической экспертизы.

Биксин оставил папку и вышел. Пруденс взяла ее и, осторожно раскрыв, начала читать.

«Здравствуйте, Таня!

Ваше письмо в нашу редакцию состояло из одного-единственного предложения: ссылки на некий сайт. Сайт оказался Вашей анкетой в сети. Вы хотите у нас работать или просто заинтересованы в личном знакомстве? По первому пункту могу высказаться сразу и отрицательно: вакансий нет. Что касается второго, Вы, конечно, красивая девушка. Однако со времени размещения Вашей анкеты ее уже посмотрели около трех тысяч человек. Неумолима статистика. И я, право, теряюсь, когда думаю, что из этих трех по меньшей мере тысяча любопытных субчиков, влюбляющихся на ходу, могла забросать Вас своими посланиями. Наверное, хорошо, когда много поклонников. Хотите, я буду одним из этого воинства? Я произнесу Ваше имя шепотом в местном диапазоне, это чуть-чуть восточнее и южнее. Но учтите, дыхание Востока и Юга здесь почти не сказывается, ни красавиц южных, ни восточных, окромя старушек и старичков. Пирамиды египетские».

«Привет, привет! Я не Таня, а Маня».

«Неважно. Привет, Маня! Рад познакомиться».

«Привет и спасибо за письмо.

Можно и познакомиться. Жду тебя на портале А или портале Б. Мои компьютерщики на работе сделали там для меня домашнюю веб-страницу с фотографиями, если я не перепутала чего-нибудь. А Таня и Маня – мои псевдонимы. Точнее – дополнительные идентичности. Зовут меня Лаванда».

«Очаровательная Лаванда!

Я балдею от Вас! Балдею и обалдеваю. Так хотелось услышать „жду тебя на рассвете“, а Вы скупо предлагаете на сайте встретиться. Но если „ждем-с“, то это уже хорошо. Ждем – это ведь почти джем. А джем – это и музыка, и варенье. Впрочем, ждать мы давно разучились. Еще реже дожидаемся чего-то хорошего. Ищем лучший дом, лучшего партнера. Тем временем нас подлавливает гадость какая-нибудь. Из года в год. Камикадзе штурмуют башни. Пожестче, чем корабли когда-то бастионы атаковывали. Или их кто-то направленным. Ценные музеи затапливает, трясет прибрежные АЭС. В цепной реакции банки лопаются – не с джемом, а финансовые институты. За ними арабески в стиле домино, с салафитами-ваххабитами и беглецами – мореходами поневоле, а может, и по заданию. Горит великое пристанище Квазимодо, как будто подражая чокнутому камину (да не покажется такое сопоставление бласфемией). Гибнут центры торгово-развлекательные, карикатуристы, зрители мюзиклов, гибнет Пальмира. Я уже не говорю про народ при исполнении. Вирусы не гибнут, они вовремя узнали свою судьбу в блокбастере „Заражение“, а еще у Дина Кунца и Сильвии Браун и проявляют редкостную радиоактивную хитрость. Не гибнут и новости фейковые. Объявленная синдицированная локализация полным ходом идет. Девушки ночами пишут письма. Мы очень редко письма пишем. Таковы цитаты из поэтов Светлова и Лаубе. Хотя когда-то только с помощью писем распространялись новости. И, может быть, человечество совсем отучилось бы от столь вредной привычки, если бы в последнюю минуту не подоспел интернет. Все замечательно, Лаванда, но там так много швейцарских часов на Вашем сайте, как на витрине, и стоят они на подестах, и стоят столько лавэ, что я Вас среди них не заметил. Хронометров и здесь хватает. Ничем не примечательное здание с часами находится недалеко от бывшего вокзала и объединено с гостиницей. Вы его найдете легко и, проходя мимо, в два счета догадаетесь, зачем здесь этот дом. Первый переулок налево. Второй подъезд от угла. Напротив ресторана „Бурлеск“».

Вместо коды

Пятый календарь Хуучина Зальтая

Но вот что было дальше.

Как-то случайно я выяснил, что лента, которую я смотрел, была просто-напросто бракованной. Это, впрочем, никак не умаляло впечатления, которое она создавала. Сегодня я проглядел свои тезисы к экспериментальному радиотеатру и подумал – ах!

Но слабая надежда что-то поставить… исчезла.

Думаю, учитывая… устремления времени – навсегда.

Андрей Тавров

ГУЛЬДОВ ЗЯБЛИК

Табличка, желтевшая на сизом шесте как в сером небе, заключила в прямоугольник слово «Basdorf». Возьмем на рассмотрение. Дорф сиречь село. Эта деревня была басовой. Или базовой. Базисной. Ведь одну «с» пропустили, точнее – забыли пропустить через железнодорожную стрелку между «а» и «о», дабы «с» озвончалось. Купол над дорогой из тополиных ветвей. Абсолютное поле. А не новозеландский мыс в крупном морском заказнике, похожий на старую отбивную, с высоты полета дрона, конечно. «Святилище Кермадек». Переезд без шлагбаума, предупреждающих фонарей, белолунных. Даже белого треугольника с красным кантом и силуэтом паровоза нет нигде, знака в форме Андреевского креста, будки путевого обходчика, поста с диспетчерской сигнализацией… Единственный замеченный нами направляющий столбик обмотан пряжей и похож на разноцветную гетру – вязаное граффити. Чтобы ощущение акрилика и уюта вместо прежнего креозота и сигнальных полос. И не поезда внезапного, а подозрительно-дежурного вопроса ждем:

– Во коммен зи хер? Откуда вы прибыли?

Классический гостеприимный возглас в адрес усталых путников? Суровый или сердечный? «Фигушки», – как говорила корова в мультфильме. Нет, это предательский акцент, вываливающийся и четверть века спустя, будто ящик из перекошенной тумбы, провоцирует любознательных на вопрос. Хотя вопроса не слышно, один триггер остался. Нынче спрашивают много реже. Уже попривыкли, что народ движется, соревнуясь с литосферными плитами. И принимают деятельно, великодушно – точно Андижан, Кзыл-Орда, Самарканд и Ташкент в дни того нашествия, разбойничьего нападения. Глобалистская тектоника всему причиной. Раньше – в случае чего – хотелось в ответ тоже с глубинным прищуром и посвистом:

– Знаете что, идите на хер. За годы преткновения, томления вокруг языка родного появляется желание послать всех «нах» и совершить райзе нах Айзенах.

Eisenach – Reise nach. Их райзе нах Айзенах. Это у нас просто «нах», а здесь… Впрочем, так не отвечал никогда. Уж лучше отвести глаза, быстро порыться в дырявых мешках аргументов, запасниках личных табличек (всегда думаешь: не понадобятся), как будто чуть-чуть скукожась, оправдываясь, стараясь избежать пущего неудобства. Почему наши папаши плохи – не позаботились об обещанном светлом будущем. Не в пример некоторым плясунам последних тридцати десятков лет, сплавлявшим, точнее – устроившим отпрысков поближе к Пикадилли и Пляс де ля Конкорд. Почему не все, кто торопится выйти за, – шлюхи и шалавы. Прыгающие в чужие постели с криком «да осчастливятся телеса честного немецкого обывателя». Почему не все шлюзы открыты, но шалаши больше не Кермадек, не святы и, видимо, не щедры, ведь от щедрот не едут, но дарят, и отнюдь не себя, драгоценного. А мы, выходит, драпали за лучшим куском? Благодаря тем евреям, которых когда-то под нож, под палаш. Или немцам, коих, наоборот, в свое время в Екатеринштадт боронить позвали. Ах вот оно что! Да, нам иначе бежалось, чем нашим седокам – аборигенам некогда пустынных равнин карты Гийома де Боллана из исторического атласа Гетканта.

«Как пройти в город?» – спросили мы у первого встречного, припарковавшись и обнаружив, что вокзал находится на отшибе, сам городок – CarFree, а мобильник мышей не ловит, нет приема.

«Обратитесь к водителю», – безучастно промолвил встречный. Он сидел на металлической скамье автобусной остановки.

Водитель был суров.

«В центр не еду, но довезу до сберкассы, – буркнул тот как нечто само собой разумеющееся и, уловив наше замешательство, добавил: – Посторонитесь». Мы мешали ему тронуться.

«Надо заглянуть в зал ожидания», – предположил я, там наверняка есть карта, на стенде или на стене, план города.

Привокзальная площадь производила впечатление сложной местности: ее перегородили временными ленточками и препятствиями прочими. Поставили две будки – одну для коронавирусных тестов, другую для продажи мороженого. Поэтому мы прошли на перрон и попытались оттуда проникнуть в здание. Почти барочная дверь с блестящей ручкой, явно новенькая, подобие французского окна с пилястрами, оказалась закрытой, несмотря на людей внутри. Пожилой мужчина махнул нам, сделав круговое движение запястьем.

Мы двинулись в обход. С тыльной стороны (хотя что для вокзала является тылом?) войти удалось. Наши украинские подопечные предпочли задержаться у будки с мороженым. Тот же самый мужчина, только что объяснявший, как составить ему компанию, пререкался через открытое окно с работницей станции.

– Почему эта дверь заперта? – вопрошал он.

– Потому что вокзал больше не принадлежит железной дороге.

– Как не принадлежит?

– Так. Продан.

«Гульдов зяблик!» – ругнулся я и стал оглядываться по сторонам. А может быть, ворона. Или цхогунок. Чистенько, свежий ремонт. Нет даже граффити, не то что надписей из трех букв. Периметр персикового оттенка. «Дорогая, – захотелось мне обратиться к подруге, – очень желаю краткости, тебе сочетание двух литер не попадалось, случайно?» Этот вопрос я задал мысленно, поскольку подруга была рядом, однако искомая вывеска обнаружилась еще быстрее. Столь же мысленно я продолжил, подойдя к укромной кабинке, из которой кто-то очень долго не мог выбраться.

«Успели мы отдохнуть, и на сапожок съездить, и в Галлию цизальпинскую. Невзирая на мировую перезагрузку и дебоши в разных местах. И даже про провинциальный город Бровск написать. Он, конечно, на Глупов едва ли потянет. Делу время, на новый час – новые хлопоты», – подумалось мне.

В уборной не торопились. Я нацепил наушники и, прислонившись к стене в маленьком коридорчике, стал слушать надиктованный коллегой из редакции и присланный по вотсапу набросок. Предназначенный для нового подкаста «Берлинского Китежа».

ЗАПЛЕЧНЫЙ ИЗВОД

«А знаете, где раньше прятались кияне во дни потрясений? Вот доктор Пауст, Константин Георгич Паустовский, знал это. А помните, где соседствуют – наверное, пока имеются – одновременно Казбек и Сайгон, район и место злачное? Ну да, в слободе Цхогунок, что раскинулась вокруг барской усадьбы. О ней Марианна Лопухина, нераспиаренная художница, оставила восемь десятков работ, сделанных сухой акварелью… Зарисовки с чадами и домочадцами, бежавшими после семнадцатого. Разве что опричь байстрюков, вечно оседлых, рождавшихся до того на протяжении полувека у местных девок – стараниями резвого, жовиального и любвеобильного дяди. Жизнелюба Николая Васильича, предводителя уездного дворянства. Если не считать Варвару, Маню и Нину…

Впрочем… Никто из нас не свидетель и не Фадинар, пальцы загибать незачем… Вот только вращаются все персонажи на хулиганском или хули-цзинском, нет, хуучин-зальтаевском поворотном круге, накладном, модульном. Сие и есть магический календарь. Давайте ткнем в него наугад, повернем, назад перелистаем. Пусть работает как Хи Укы Уенук, пардон, переводчик. Согласно тевтонской раскладке клавиатуры. Точнее, сообразно порыву написать слово «Übersetzer» – сиречь толмач – при русской раскладке. Или пущай послужит петлей железнодорожного веерного депо.

Разве ведала, допустим, та же Лопухина в приснопамятную Первую русскую о том, какой выпадет жребий, куда жизнь занесет дюжину лет спустя? Когда вся семья укрывалась на кухне в ожидании вестей как раз о стачке путейцев – той самой, в канун Манифеста. Будто забастовка сулит им бомбы и пули. Но что еще мог предвещать бунт? Только недоброе. В декабре девятьсот пятого царь снарядил армейские подразделения, дабы разблокировать узловую станцию Конотоп. А в затерянной, полузабытой слободе тремястами тридцатью верстами южнее двумя месяцами раньше, чтобы себя как-то занять, отвлечь от дурных мыслей, Таисия сидела над шитьем (или, может быть, гетры вязала), читала письма. Варя, дочь дяди Коли, внебрачная, тоже ловко орудовала ниткой, но уже возясь с закрутками, соленьями-вареньями. Продолжал священнодействовать над блюдами повар Ваня, играл музыкант в польской кавярне, по-прежнему торговали тканями в еврейской лавке. Имением успешно управлял немец Андрей Губер, сын первого переводчика „Фауста“ на русский язык, внук лютеранского пастора, прибывшего когда-то в Екатеринштадт по вызывной грамоте из России. Вызывной-взрывной. Младший сын Губера Борис станет поэтом, напишет книгу „Шарашкина контора“ еще в год смерти Ленина. Название смачное. Будет репрессирован как завсегдатай салона Хаютиной – жены наркома Ежова. А старшего новая власть произведет в академики, сделает историком-востоковедом с мировым именем. Был еще кузен у двух братьев. Тот поможет молодой Ирине Антоновой после войны вывозить в Москву артефакты разбитого рейха.

Что еще? Мелькала в усадьбе графиня Ливен. Могла ли она предположить, что в Берлине 1929 года некий безвестный баритон будет записываться на граммофонные пластинки под ее же фамилией? То ли фон Ливен, то ли, впрочем, Леви. И окажутся те пластинки звездным часом русского танго. Знал ли, наконец, композитор Любовский, Леонид Зиновьевич, родившийся в полверсте от имения за каких-то четыре месяца до ареста Бориса Губера, танго не сочинявший, зато подаривший миру оперу „Незнайка в Солнечном городе“ и Passionsmusik (для трубы, тромбона, органа и ударных инструментов), про новоиспеченный коронавирус и где прятаться от него? Да ладно коронавирус. Нынче летят ракеты над городком, в котором когда-то, по Паустовскому, было „тихо и пусто“. Ведь банду Григорьева изгнал отряд самообороны. В ближайший лес ушел отряд партизанский в сентябре сорок первого. И хотя две осени спустя в бывшем имении действовал „фронтовой командный пост“ вермахта, навстречу наступающему батальону русских немецкие пехотинцы выскакивали из траншеи лишь после того, как старший по званию бешено кричал, забыв дежурный язык приказов. Вопли офицера „вверх, вверх!“ совпадали с запылившимся, прусским вариантом „ура, да здравствует!“. Покидая ров, офицер успел метнуть гранату в ротного Красной армии, гвардии лейтенанта. Восемнадцатилетний рязанский минометчик прикрыл командира… „Из района противник выступил с мощными силами“, – читаем в донесениях немцев… Вот когда ясность была. Кто за правду, а кто…

Ах, Борис Леонидович, жизни ль нам хотелось слаще! Ах, Иосиф Александрович, дело не в том, с кем курицу из борща грызть. Давайте положа руку на сердце. Может быть, острых ощущений алкали-жаждали? Как удобны были недавние ладушки! Одним – купаться в какой-нибудь роскоши и иже с нею. Другим – в бенгальских огнях соцсетей. Третьим – в беспечном праздновании торжества, добытого страшной ценой, так кровушкой пращуров пропитавшегося, что больно глаза поднять. Как нелепо закончилась радостная мишура, обнажив полную бренность. Болезнь есть? Есть. Заговором она порождена или не заговором, суть лихорадки от этого не меняется. Как теперь пройти по главной улице с портретами на девятое? В строю черенков с незабытыми фотографиями вместо полотен на тулейках. Как устроить поварской курс на дому, выкатив в инсте цены, глазные белки и губки накаченые? А ведь сколько наковыривалось изюма! Да что там изюм, сколько открывалось до надрыва чудных мест на огромной карте. Как окошек в календаре. Спуск Васильевский, спуск Андреевский. Зеленый Домик, Покровская экономия. Кукушкина горка, Пулеметная горка. Но даже те, кому дано было забыть… латышский „кукуккалнс“, к примеру (прошу не путать с „ку-клукс-клан“), страстно хотели, чтобы „наш двадцать первый“ оказался… другим. Посердобольнее. Поблагороднее. Поделикатнее. Помудрее.

Однако, ежели тестостерон зашкаливает, вселяется он в запах всходящего дрожжевого. Напоминая о пепле отца Тиля. Хотя Уленшпигель здесь вообще ни при чем. Это дух качалок имени Шварценеггера – Сталлоне – Сигала – Ван Дамма плохо выветривается. Росли как шпана, псы дворовые. Культ сильного. Тут уже не пепел отца, не череп королевского скомороха, не рокот космодрома (тоже мне мечта, подумаешь!) и не сентиментально-посконная трава в том самом дворе. Но Хуучин Нуц чуял, аки ворон, новый кровавый крушец и жаркое крошево, тайный ротор календаря, казалось, давно заржавевший, с зубцами, только ждущими момента, когда бы открыть сезонный буфет: пасленовые из полного бурлеска, прямо с зольника. Послушал бы лучше Куценко. Не актера, гравера, жившего невдалеке от усадьбы. У него правая рука еще с Финской войны не двигалась. И вообще, собственно говоря, почему Клааса недостаточно? Он же как классика отстоялся. А Гумбольдт? А Иоганн Себастьян Бах? Разве может кто-нибудь посягнуть на Баха? Гораздо проблематичнее все, что пришло потом: спорный Винниченко, спорный Раковский, спорный Рыков, спорный Штокхаузен, спорные Хайдеггер, Фейхтвангер, Юнгер, Фуртвенглер, спорный Кейдж».

Я выключил запись, текст мне нисколько не нравился, хотя сочиняли коллективно, на основе моих заметок. Для широкой публики весь этот разбег явно не годился. Да и в политике я ничегошеньки не смыслю. Зато голос у коллеги вполне соответствующий тому, что должно звучать на радиоволнах. Однако как изменить и чего бы добавить? «Чем лучше поэт П.А. других современных русских поэтов?» – спрашивал однажды некий университетский профессор во лесах гевельских времен девяностых, размышляя над тем, приглашать ли П.А. или П.Д. на гастроли, а может быть, вообще привычного Гангнуса, старого, доброго. Дурак он был, профессор. Ведь П.А. писал о фантомной памяти, о руке императора, о сомнамбулизме. Как в воду глядел. Страна развалилась, многое отсекли. Брали все, что плохо лежало. Или пример брали. С сомнамбул. Были готовы, аки твой ледокол «Челюскин», стать под загрузку. Меняли Маркса на маски. На шоу. На маклаков. Манок «без удобств» играет против знатоков. Чего изволите? А теперь на что ставим? Неужто заманчивую альтернативу опять предложить можем возвышенному Абендланду? Базар «со всеми уродствами» сдал смену рынку «с множественными удобствами» и вполне определенной дополнительной шелухой, картофельной кожурой для укрепления посконного духа. Что желаете «в нагрузку»? Мы только с нагрузочными ништяками продаем, олл инклюзив. Или все дело в научно-техническом прогрессе, опять Америка руки греет и мощный Илон шьет планете виртуального двойника? Память которого образуется за счет фантомной боли оригинала. Планета причиняет себе боль, чей объем должен увеличивать энергию цифрового клона. Занятно. Реально ли по фантомной памяти восстановить тело почившего королевства и пересадить его в новые зеркала? Наверное. Ведь однажды это уже случилось, но тогда все держалось на общей утопии, объединительном проекте, и прометеевщина была понятна, и данкизм, и бланкизм, и пафос дидактики, и бой кровавый, святой и правый, а когда светлая идея вышла вся… Когда метафора в начале и время бьет в свои кастрюли, здесь варят кашу для печали, какой не знал последний Рюрик… По ходу гири не влюбись и не проспи приход военных, а час верховнейший на бис есть проявленье гигиены… Но, очертания державы не замечая в перископ, ловите пеленг в струнах ржавых, лелея собственный заскок… Стихи опять же из девяностых.

Вот тут-то и возникает снова глупый профессорский вопрос, однако он теперь не кажется таким позорным и выглядит даже непраздным. Чем очередной заплечный извод истории, торбы неписаной, лучше иных своих современниц? Куда тащим ее? Чем атаман Семенов краше атамана Зеленого? Краще. Уж лучше Филидор Зеленый, дежурный по кораблю. Чего ради строить новый исторический пантеон? Не стоит ли его, кумироискательство, складень, псевдоиконостас этот, как-то иначе формировать, компоновать, купировать, обнулить? Едва ли целесообразно дразнить друг друга, друг другу что-то навязывать. Или провоцировать, хватаясь за пистолет, ратуя за сомнительных, буйных и бэушных идолов. Как их там всех – Бидно, Тухай, Телый-Шоциопуй, Порошков-Сечевых и Коробейник… Желаете ересь № Х? Уверены? Даром, что ли, спрашивал вождь краснокожих: «А зачем она вам? Обманывать народ?» А может, в цивилизацию вступить подсобит? Неужели нельзя по образцу послевоенной Германии, без всяких там кумиров и опьянений… Давайте присягнем Баху. Легкая песня птицелова с Мартой, которой не надо плакать, но можно оказаться женой садовника. Цветовода, а не шефа гестапо со товарищи… Которых фээргэвцы на поверку долго и неохотно вылавливали. Впрочем, оружейник Шмайссер, тот самый, имевший гитлеровский партбилет, после войны в Ижевске служил.

…Ах, кабы не было зимы… так ведь нашим взвешенная мысль – дребедень, подавай взвинченную доблесть. Веревочную лестницу в небо, Карла Иеронима фон вместо Мэрион Диксон, взгляд в никуда – кажется, так однажды резонно заметил кучер Теодора Фонтане своему хозяину во время поисков почвы. Лишь бы поплюсовать, прихвастнуть. И вот тут-то для обиженно-спровоцированных начинается свой грубый путь в гордое одиночество, коль скоро ни любви, ни дружбы не получилось, ни равенства, ни братства, ни твердых и внятных социальных сверхидей по спасению человечества, и мздоимство везде, и очи натуральные, и жизнь по понятиям… Но если выпал жребий быть баобабом, быком, парией, так ли жалок он? Нужно ли подтверждать самые плохие клише или на евреев равняться, быть выше. Выше на три головы, чтобы…

ЦХОГУНОК ТЫ МОЙ

На канитель – чужой голос из наушников и оправку, отправку естественных нужд – ушло энное время. Теперь я и сам не спешил. Вспоминал рассуждения друга-клавишника, Игоря Панталыкина. О том, к кому теперь спешить с присягой: Пушкину или Сковороде, Березовскому или Глинке? Или все-таки Франц Адам Фейхтнер был первым, славный курляндец? Ведь это Фейхтнер написал в Петербурге три квартета еще во времена императора Павла, а его Русскую симфонию издали в Риге при Екатерине Второй. В своей симфонии он, между прочим, русские народные песни переработал. И вообще, русские березки вполне себе замечательно растут среди дубов немецких. «Итак, кто еще не развенчан? – грозно кричит Игорь в таких случаях. – Гагарин, Шкловский? Даже письма с вокзала ZOO приспособлены к развенчанию. Может быть, по Березовским вопросы остались. Их множество. Старинные, современные, будь то композитор Максим или пресловутый математик, доктор тех. наук». Хиукыуенук Хоботов про жребии разъяснил бы. Впрочем, Панталыкин и здесь, и далее весьма туманен, бубнит себе под нос какую-то логорею, дескать, еще недавно немцы готовы были на любое исследование выделить деньги, лишь бы избежать новой кровавой бани, нового поля брани, и видели в таком подходе геройство. Но, втайне ведясь на очередные слухи об экспансии варваров, надеялись на скорейшую синхронизацию Востока дремучего с возвышенным Абендландом. А еще пытается мой друг задаться вопросом риторическим, старинным, который со времен критика Степана Шевырева мучает всех нас: так ли уж Абендланд возвышен? Мол, возомнили себе. Землица вечерняя. Лично мне кажется, что синхронизировать можно все. Не только гаджеты и девайсы…

Подруга уже ждала в коридорчике, однако смотрела куда-то в сторону.

– …Услышь меня, хорошая. И извини. Кратко не получилось.

– Уже? Неужели?

– Уже. Мне прямо неловко.

Пришлось потупиться. Цхогунок ты мой, цхогунок, зяблик гульдов. Впору разве что хохотнуть. Торчать возле общественного туалета, тем более – в нем, куда уж тупее. Тупо расходую драгоценное время. Никому не нужный материал. Слишком много информации, слишком сжата на малом пространстве, слишком запутанные рассуждения, да и сюжет не бог весть, почти отсутствует. Сооружать радиопостановку? Так кому она в помощь? Какому лешему на пользу заметки о былых и полубезвестных реальных персонажах или героях вымышленных, но от этого не менее посторонних, о ничтожных, пустяковых фактах и собирательных образах, вполне чужих? Однако рассуждать и подбирать доводы некогда, ведь красавица включается в разговор:

– Услышала. Забыл, с кем имеешь дело? Зря ли мы немаленький текстик вместе написали. И девушка-телепатка, если что. А ты все свои скоростные цепочки выстраиваешь, плотные, как сэндвичи, быстрые, как ракеты. Даже когда сидишь на горшке. Свалка мыслей. Сноски нужны, указатели. Легенда карты. Чужаку пробиться – шансов нет. Да только зря, потому что есть у меня в запасе – вместо гильзы от снаряда – пара сложных рефлексов. – Спутница согнула пальцы, суставы хрустнули под напористо протянутым словом «есть». – Ты пошел в туалет, и мне захотелось. Параллельно с тобой. А на этом странном вокзале наблюдается только один WC. Почти приготовилась искать кустик, елочку, или как это будет на мове, ялинку-смереку, но, подумав про местных жителей и про тех, кого мы сюда привезли… – Она скосила глаза в сторону привокзальной площади, где наши ведомые, обзаведясь мороженым, беседовали друг с другом. – Тебе смешно, а я чуть не… Это к вопросу о синхронизации.

– Интересный у тебя нарратив, – сказал я ей.

– Почему у меня?

– Так твоя же трактовка? Сядь со мною рядом.

– Некоторые теперь и по нужде сам-друг не сядут. И вообще, все уже загажено. – В словах подруги проскользнула отчаянная, но тихая категоричность. Игривый тембр исчез, темп увеличился. Шепот скороговоркой: – В ту войну немецким крестьянкам «правительство выделяло» угнанных цвангсарбайтеров, шестьдесят лет спустя наши добровольно ломились в Au pair, шеренгами нанимались, теперь вот новая беда. Смотри, что твой приятель на фб пишет: «Конечно, иногда и взрыв – приключение. И повод. Хотелось на Запад, а соседи – следом. Все побежали, и я побежал. Или просто паника. А народ разный. У кого-то телефоны в стразах и даже дружки в трениках. Выясняют, где накладные ногти забацать можно. Маникюрный салон открыть хотят. Еще попался дорогущий лендровер с украинскими номерами. Из него вываливают товарищи восточной наружности. И говорят на непонятном языке. Эти, видимо, под шумок».

– Никак сеть нашлась? – При виде панталыкинского поста – опять он, и опять важно квакает – внутри меня что-то раскалилось, заклокотало.

– Почему же? Интернетом не пахнет. Раньше на глаза попался, сохранила как скриншот.

– Ну, коллеге стопроцентно повезло! – Я развел руками, потом попытался забрать у подруги оставленную под присмотром поклажу. – Давай быстрее, нас люди ждут. Я и сам, видишь, как всегда, долог.

– Быстрее? Повезло? – Кажется, она была удивлена, моя спутница. И не готова. Я не знал, негодовать ли:

– Повезло именно таких отыскать! Точнее – встретить. Посмотри, у меня в полученных месседжах совсем другое: «Мы не можем бросить своих родных, они уже старые, брат после аварии, которая случилась в Польше год назад, автобус перевернулся, 5 человек погибло, во всех новостях показывали. Был в тяжелобольных, инвалид второй группы сейчас. Бабушке – 95. Куда мне ехать?»

Усомнившись, что убедителен, я приблизил экран к ее лицу.

– Это что? – насторожилась подруга.

– Старая знакомая пишет. Оттуда. Из города Цхогунок. Люди не в стразах и трениках, а в ужасе. Представь себе пастернаковский Ирпень под обстрелом. Пастернак там когда-то влюбился в жену Нейгауза. Представь себе Киев Паустовского. Знаю, не можешь. Тогда вообрази четыре пригородных поезда, четыре дизеля, сцепленные в один, окна залеплены пеной. Так до кордона и добирались.

– Кто? – звякнуло напряженное любопытство.

– Как кто? Вот они. – Я кивнул в сторону будки с мороженым. – Люди брали билеты до Берлина, а им выдавали до города на букву «ж». Жепин. Правда, бесплатные. Из силезского Жепина поезд следовал дальше на франкфуртский Одер. Но лишь для тех, у кого заплачено было. Значит, двойные правила и самые продвинутые раскошелились. Зато остальным – пересадка и автобусы в час ночи.

В глазах подруги все еще читался вопрос.

– Ах да, согласно гугл-мопсу (гугл-мопс – это такое животное, оно сейчас спит), Жепин крепится железнодорожным узлом на пересечении линий Бреслау – Штеттин и еще одной, из Познани в Дойчланд, – залихватски добавил я, улыбаясь и чертя линии в воздухе вместо того, чтобы говорить как можно суше, предметнее.

Спутница моя вздохнула.

ЧИСТО МНИМАЯ СТРАЖА

– Тут важно успеть до первой зорьки. Бомбить всегда с утра начинают. Ведь это с ним, с Панталыкиным, ты из Кройцпфуля в поход идти думала. Очень против… – успел сказать я и чихнул: персиковая краска все еще пахла первозданной свежестью.

– Да ты был против.

– Нет, он очень противоречивый чувак. И берет пример с еще одного дружка – Рябчикова. Подражает ему. На самом деле Рябой ночами не спал, прикидывая, когда начнут: 16-го, 23-го… А Игорь до последнего момента не верил, что это произойдет. Теперь пеняет на Хлебникова, председателя земного шара, его «Доски судьбы».

– И на какие вещи конкретно?

– Да что-то там сказано про основной закон времени, о разных повторяющихся штуках, вооруженных народах, особом понимании нравственности…

Не к месту, но ко злобе дня мне хотелось сказать что-то чрезвычайно умное. Цитировать Велимира? Опять поплелся на мысленные склады, нашел карманный оракул.

«У Целана круглосуточно пили черное молоко рассвета, – думал я. – У Паустовского по ночам пили чай, набирая воду в течение часа. Плавящиеся пески, исполински ржавое солнце, дымившее весь день над лесами горелыми, которые автор видел сам и герою лишь поручил. „Горящая мышь перевешивается через собственную тень и летит в абсолютное отсутствие“ – у Парщикова. У прозорливца Твардоха, есть такой поляк, „норы, выцарапанные в твердой, сухой земле и прикрытые одеялами, и ползущие по ним зыбкие белые круги, отбрасываемые прожекторами“, их видел его „лирический герой“[100]. И вот теперь еще модный мем от Проханова – народ-хомяк, народ-бурундук, которому легко будет к корешкам подключиться. Припадая к традициям».

И мой сурок со мною. Цитировать всех не стал. Именно про хомяка и доложил подруге.

– А я смотрю, кто у меня луковицы гладиолусов во дворе выкопал! Аккуратно так. Решила, зверь какой… – Подруга на секунду замолчала и провозгласила: – Но тем не менее – все хорошо.

– Хорошо?!

– Конечно! Беженцев ждут, волонтеры по сорок часов без продыху: встречают, помогают с маршрутом, успокаивают, определяют в то или иное жилье. И ты теперь тоже. – Она по-прежнему говорила чуть слышно, но уже более раздумчиво, подняв глаза на единственный уцелевший стенд.

Вместо карты города в этой витрине красовались афиши. Может быть, потому подруга сказала:

– Берлинским театром имени Алессандро дель Фине, как и прежде, бодро заведует Минерва Мэйфлауэр из «Гудзонского ястреба». По радио, как и встарь, выступают или анонсируются «Свингующие сурки»…

Я снисходительно покачал головой:

– Ты знаешь устройство атома? Помнишь, как это выглядит?

– Ну вроде.

– А устройство галактики? Солнечной системы?

– Конечно.

– Сходства не замечаешь?

– Что за банальная мысль, сходство налицо.

– А ты не допускаешь, что все мы – атомы Бога? И в Берлине всего лишь посягали на право чувствовать хоть какую-то причастность к чину гавелян, восставших из небытия. Наше зыбкое право быть здесь. Будто они нам вручили переходящее. В лесах по-над Шпрее, где вода цвета огуречного рассола.

– Да ладно тебе с былинными гавелянами. Могу опять сослаться на Панталыкина твоего.

– Вы с ним общаетесь, фройляйн?

– Нет, это он сам сутками в соцсетях сидит. Как истукан. Ты не заметил? Пишет, дескать, лучше война, чем очередной виток пандемии, которая… подожди, сейчас покажу… вот: придумывалась затем, чтобы народы продемонстрировали свою лояльность правительствам. Тем паче что войну кому-то давно хотелось развязать. Присматривали только подходящий бикфордов шнур и кандидатов на вылет. А дразнили-то как! Зато теперь, похоже, подписан указ, как он там выразился, о несовместимости государств. Новая фаза независимости. Кое-кто считает, что индульгенцию получил. Паушальную. Лицензию на ненависть. Ну и цены на бензин можно поднять, на еду.

«Волнительная трактовка», – ухмыльнулся я, но виду не подал. Обнажает смыслы всех процессов. Хурма, хурма, где ваша сладость. Диалог превращался в неспелую вяжущую хурму – затягивал, обматывал бесконечной, в меру липкой медленной лентой. На хрена мы все еще здесь, в этом обморочном здании. Выморочном. Шарим глазами по стенам, когда и так уже все понятно. Что делают здесь другие пассажиры? Почему-то вспомнил свою двадцатилетней давности поездку на Азовское море – через Мелитополь и Днепрогэс. Днем – гнусаво-манерный призыв офени – «Мороженое, замороженные соки», то жалобно, то гордо разносившийся по всему пляжу. Сколопендр, спускавшихся по стенам с подшивных конструкций. На сон грядущий. В комнате приходилось с силикатным кирпичом дежурить, чтобы милое насекомое куда-нибудь не заползло. Вспомнил про птичек, живущих в оставленных норах, издающих звук «чик-чэк-чэк». Поселятся ли они сейчас в чужих берлогах брошенных? Смогут ли выглядывать из календарных ячеек-кармашков на манер кукушек? Вместо орудий, их дыма, басового хода, наиболее распространенным вектором которого является нисходящий – элемент хроматических ламентаций по малым секундам. Бах, Месса си минор.

Вот привез доставшихся мне беженцев в Баздорф, где нашлось аж две семьи, готовые их принять, – семьи смешанные, немецко-русские. Вопрос «откулева?» уже почти не задается. И никакие дубовые чиновники Баумгольцы не чинят препятствий. Жилье – пожалуйста, разрешение на работу имеется. Хотя в зале ожидания ни объявлений, ни указателей. В приступе дискуссии и рефлексии мне показалось, что стенд, возле которого мы застряли, особый. Не жуткое окошко плохо откалиброванного календаря, плачущее, что твоя дыба, по ваххабитам, с надписью «Их разыскивает», а всего-навсего скромное, безопасное: «Требуется попутчик». Основные приметы: белое пятно над глазом, рыжеватая грудь. Saxicola, не играющая на саксофоне. Схватить бы эту птицу за лапы и полететь в оливковые эдемы. Спросить бы часового мастера Нууца, чего он хочет. И из какого сора на самом деле ваял-клепал календарь свой. Коробка картонная, плоская, бонбоньерка будто, расположения отверстий намечены контурами. То рядами, то вразброс. Тридцать одно отверстие вырезается при помощи обычных канцелярских ножниц. Окошки – как и ошибки – открываются сами. Но мастер Нууц не ответит, а люди ждут.

– Назови мне уровень, на котором тебе объяснить, – вернулся я к разговору. – На уровне комментария, намека или секрета?

– На каком не обидно. Хотя нет. Нам с тобой совершенно некогда. В другой раз.

– Да, некогда, – спохватился я. Между тем башка подсовывала странный ответ: «Что делают ведущие спортивных репортажей? Кричат. От переизбытка эмоций? Чтобы услышали зрители на трибунах? Вопят ради вящего участия, из поколения в поколение. Из черных репродукторов когда-то и вопили так же истошно. Ничего не изменилось. А ведь это птичкам кричать положено. И их крик и галдеж могли бы воспроизводить радары. Вместо блица, если превышаем скорость. Когда за флажки. Или если нет поста с диспетчерской сигнализацией… Гринин проходит по центру, потом бьет по воротам. Попадает в окошко календаря. В силу вступил пятый месяцеслов Хуучина Зальтая. Механизм стрекочет. Ох, стрекочет вовсю. Некоторым фигурам пересадили фантомную память. Но любил же повторять мастер Нууц, что от болезненного проникновения образуется жемчуг. Да и поэт варил золото аки вулкан. Хватило бы серебряной изнанки, точнее – начинки, перламутра. И вообще будем считать, что на дворе неучтенная, двадцать пятая, чисто мнимая стража шлемоносного филимона, перепелятника и обыкновенного цхогунка».

Примечания

1

Грубое немецкое ругательство.

2

Неремонтопригоден; необратимый, непоправимый ущерб; не восстанавливается в функции.

3

Только не вздумай мешать мне, стать на моем пути! (нем. идиома).

4

Дуб (биологическое наименование).

5

Неологизм. Здесь дословно: перекрестный поцелуй (нем.).

6

Человек, сменивший профессию, не имея образования по новой специальности (нем.).

7

Человек независимых и нестандартных суждений (нем.).

8

Цирк (нем.).

9

Нам еще нужно добраться туда, где мы находимся (нем.).

10

Имеется в виду станция городской железной дороги Kottbusser Tor в берлинском районе Кройцберг.

11

Наилучший момент будет вот-вот упущен (нем.).

12

Цитаты из стихотворений Иосифа Уткина.

13

От: «no-reply@dhl.de» <no-reply@dhl.de> Кому: «-.com» <-> Копия: Отправлено: Вт, 14 марта – г., 7:44 Тема: Ваша жалоба 2–8 для отправки –

Привет, Гавел Дутценд! Большое спасибо за Ваш звонок. Нам очень жаль, что Вы безуспешно пытались забрать посылку в одном из наших филиалов. Мы были рады провести для Вас небольшое исследование, но пока безрезультатно: к сожалению, мы не можем определить текущее местонахождение груза в наших системах. Пожалуйста, свяжитесь с отправителем, чтобы начать расследование через местную почтовую компанию. Приносим извинения за доставленные Вам неудобства. Если у Вас есть дополнительные вопросы, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам. Воспользуйтесь нашей онлайн-формой для связи по адресу: dhl.de/kundenservice. С уважением, Ваша служба поддержки клиентов DHL.

14

Дутценд (dutzend; нем.) – дюжина.

15

Перейти на «ты», называть друг друга на «ты» (нем.).

16

Варвар-эсэсовец был похоронен в ФРГ (нем.).

17

Цитата из стихотворения Иосифа Уткина.

18

Вечная женственность притягивает нас (нем.).

19

Вечная женственность тянет нас вниз (нем.).

20

Экономика общественного благосостояния ориентируется не на прибыль и рост, а на долгосрочную стабильность и солидарность (нем.).

21

Дальше, дальше (нем.).

22

Собака зарыта (нем.).

23

Производное от нем. U-Bahn (подземка), берлинское просторечие русофонной диаспоры.

24

Производное от нем. S-Bahn (городская электричка), аналогичный арготизм, жаргонизм.

25

Завершение чего-либо в широком и переносном смысле, букв.: конец рабочего дня (нем.).

26

Она отказала мне (нем. идиома).

27

Следующим образом (нем.).

28

Цитата из стихотворения Ольги Николаевой-Батуровой.

29

Постой-ка, братец (латышск.).

30

Не воспроизводи звука, которого ты не хочешь в действительности (нем.).

31

Имеется в виду Вилис Самсонс, известный латышский коммунист второй половины XX века, герой войны, в дальнейшем министр просвещения ЛССР.

32

Цитата из стихотворения Я. Райниса «Сломанные сосны», положенного на музыку Э. Дарзинем.

33

Цитируется романс Альфреда Калныня на стихи Андриевса Ниедры «Я дивлюсь».

34

Неточная цитата из романса.

35

Johaidī – латышский ругательный возглас досады, производное от русского мата.

36

Цитата из латышской народной песни.

37

Цитата из другой латышской народной песни, дополненной в советское время.

38

Немецкое общее обозначение азартных игр.

39

Рижского взморья (ныне – Юрмала).

40

От латышск. sveiki – привет.

41

Простым языком (нем.). На главном немецком радио существуют новости для тех, кому требуется легкое объяснение.

42

Возглас из старинных эстрадных фельетонов, жаргонное обращение к киномеханику во время сеансов немого кино, а также название некогда знаменитой постановки московского Театра сатиры образца тридцатых (режиссеры – Типот и Гутман), в которой речь шла об отматывании ленты назад в ретроспективе политических событий.

43

Ельцин.

44

Мурилло и сыновья. Харьков-Берлин-Женева-Барселона-Гамбург. Глобально. С 1916 г.

45

Дословно: допущение. Ограниченное разрешение на пребывание в стране по факту нахождения, без оснований на пребывание.

46

Время то есть, то его нет совсем, или оно движется странно (нем.).

47

Имеется в виду эвергрин и джазовый стандарт Винсента Юманса «Время в моих руках».

48

Цитата из романа К.Г. Паустовского «Блистающие облака».

49

Неточная цитата из песни Милены Макаровой «Танго-миллениум».

50

Герберт Цукурс, Конрад Калейс – нацистские военные преступники латышского происхождения. Фамилии в переводе означают «сахар» и «кузнец». Одна из песен – «Цукурс летит» – написана в тридцатых годах, когда Цукурс еще был летчиком и прославился как пионер воздухоплавания в Латвии. Вторая песня – «Веселый кузнец» – народная.

51

Все «фамилии» говорящие: кустуряка (укр. диалект., арготизм) – большой и несуразный кусок чего-либо, шест, оглобля, граблевище; ван дер вег (переделка с нем.) – с пути; вегвайзер (нем.) – указательный столб.

52

Неудачник (нем.).

53

Свалка (производное от нем. Schrott).

54

Переоцененный (нем.).

55

Государственное радио ФРГ.

56

Какой желтой была сегодня ночь от огромного количества листвы (нем.).

57

«Вереницы теней…» – несколько видоизмененный отрывок из стихотворения Елены Блохиной.

58

Производные от слов на немецком и идише, означающих тех, кто демонстрирует знание истины в последней инстанции и мнимое умение разбираться во всех вопросах.

59

Деятельность ИГИЛ запрещена на территории России.

60

Пока (нем.).

61

Жребий жизни – перемены, и наступит день иной. (Пер. авт.) Цитата из стихотворения Теодора Фонтане «Tröste Dich…».

62

Закрой пасть! (груб., жарг., нем.)

63

Имеются в виду отцы-тираны в романах Эдварда Сент-Обина и Эдны О’Брайен.

64

Название сети торговых центров.

65

Регламентирующий орган. Контрольно-административная служба в Германии, ведающая выдачей разрешений, взиманием штрафов.

66

Цитата из стихотворения Иосифа Уткина.

67

Первое – не навреди, второе – будь осторожен (клятва Гиппократа).

68

Бюргерамт – районный отдел муниципалитета по приему граждан. Аусвайс – удостоверение личности.

69

Цитата из книги Андрея Упита «Пареньки села Замшелого».

70

См. выше.

71

Стихи И. А. Бунина.

72

Имеются в виду известные книги Г. Белых и Л. Пантелеева, а также Е. Ильиной.

73

Античность как таковая.

74

Эксклюзивная инсайдерская рекомендация (нем.).

75

Совершенно секретно (нем.).

76

Без этой девушки я не могу быть счастлив. Я в печали без этого поцелуя, которого мне так не хватает. Без этой девушки я на грани сумасшествия, я в тумане, в тумане всю ночь напролет!

77

Представить, как могло быть (нем.).

78

Работа с уже существовавшим материалом (нем.).

79

Беспечен, вообще говоря.

80

Это не Тора с горы Синай (ивр.) – популярное израильское выражение.

81

Несколько видоизмененная цитата из романса «Благословляю вас, леса» в немецком переводе.

82

Мне больно (нем., идиш).

83

Петух (англ.).

84

Репортер журнала «Шпигель», лауреат многих престижных премий, оказавшийся впоследствии в центре скандала – как автор фейковых материалов.

85

Пожаротушение! Держись подальше.

86

Отдельный кабинет в ресторане и т. п. (фр.)

87

Цитата (нем.) содержит игру слов. От одного дна (пола) к другому, которое опять же покрывалом (потолком) является, хотя и тепла не имеющим.

88

Цитата из «Метаморфоз» Овидия.

89

Не снискавшие лавров. Если я смогу вспомнить. Попробую. Cейчас вспомню. Я всегда буду помнить об этом (итал.).

90

От итал. formatore – преподаватель, тренер.

91

Мы все заложники и сообщники информации (фр.). Это замечание Жана Бодрийяра прозвучало в его лекции в веймарском Баухаузе.

92

Цитата из песни «Нью-Йорк, Нью-Йорк»: Если ты это можешь сделать здесь, то сможешь повсюду (англ.).

93

Так называемый капитан из Кепеника, берлинский сапожник В. Фойгт, еще при жизни ставший культовым персонажем благодаря своей авантюрной судьбе, а также действующим лицом трагикомедии Карла Цукмайера.

94

Обыгрываются названия вагоновожатых на английском, немецком и латышском языках, в последнем случае – с отсылкой к детской песенке.

95

Имеется в виду k.u.k-Monarchie – кайзеровская и королевская: обозначение Австро-Венгерской империи.

96

Искусство и культура (нем.).

97

Грандиозная (фр.).

98

Сняться с якоря (лат.).

99

Конец, финал (латышск.).

100

Szczepan Twardoch Wieczny Grunwald, 2010 год, пер. на русский: Щепан Твардох Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет (перевод С. Морейно).

Content

Дмитрий Драгилёв
Некоронованные. Роман

Вместо вступления Якорные часы Хуучина Зальтая

Часть первая Лесами гавелян

QUERCUS

Убегая от фавна

Ревнители препинаний

Лиса и какаду

Питерс-с, реверс, реадмиссия (Спорный оффтоп)

На дебаркадере

У каждого – свой

Серпантин и междолин

Часть вторая Пеленг Новодубровска

Ямская гоньба

«Бурлеск» и минеральная музыка

Шустров и позывные заброшенной станции

Пруденс и Воздушный Брод, он же Марево. Или просто п(р)оиски Бровска

Арсухин и Passus Duriusculus: сизари и их родственники

Биксин и бутылочное стекло богемы

Балясы. Savoir-vivre

Вместо коды Пятый календарь Хуучина Зальтая

Примечания