Кирилл Еськов

Ничто человеческое

Светлой памяти научной фантастики Славных Шестидесятых и ее классиков.

Что было делать? Начинать эволюцию еще раз, сначала? На это у меня не хватило бы нервов. И я позволил Годлею действовать по своему усмотрению, то есть утвердил обезьяну в качестве полуфабриката, обязав его, однако, облагородить модель; а чтобы он не смог потом отвертеться, послал ему письменные указания, честь по чести, служебным порядком. Не вдаваясь в подробности, я тем не менее подчеркнул, что лысые ягодицы свидетельствуют о дурном вкусе, и отстаивал культурный подход к вопросам пола — что-нибудь вроде цветов, незабудок, бутончиков.

Станислав Лем,

«Звездные дневники Ийона Тихого. Путешествие двадцатое».

…Хорошо «объясняю за науку», на пальцах? Да вот, пришлось выучиться — втолковывая курс биологии для советской средней школы нынешним ЛПРам и международным чиновникам, из этих… набранных по квотам… Ну, раз так — «Слушай сказку, дружок!» А вы там, главное, разливать не зевайте — пока не началось…

В свое время, с не помню уж чьей легкой руки, это дело обозвали «Оппозицией Лема — Ефремова» — были такие писатели-фантасты в середке двадцатого века… «При чем тут наука?» — о-оо!.. Видишь ли, Юра… — да нет, это не к вам, это так… Тогдашняя фантастика, изволите ли видеть, к современной ей науке относилась со всей серьёзностью — памятуя максиму «Чтобы нарушать законы, надо их, для начала, знать»… Как-как? — «Чтобы святотатствовать, надо хотя бы иметь в душе святое, а иначе выйдет никакое не святотатство, а просто хулиганство»?Хорошо сформулировано, плюсану! За это можно и выпить, да.

Короче, Ефремов там стоял за то, что внеземная разумная жизнь скорее всего будет антропоморфной, а Лем — что какой угодно, «ни в сказке сказать, ни пером описать», но непременно другой. И надобно заметить, что годам эдак к семидесятым правота Лема казалась всем настолько очевидной, что все эти пленительные Аэлиты и зловещие доны Рэбы откочевали из фантастики научной в «фантастику социальную» — сиречь в едва прикрытую космическим фиговым листком политическую сатиру. Ну, вроде как писатели эпохи Просвещения отправляли своих героев-резонеров в Персию или Новый Свет — подальше от королевских цензоров.

А вот в нашем, двадцать первом, веке оказалось — внезапно… — что «всё не так уж однозначно». Ибо «Оппозиция Лема — Ефремова» впрямую завязана на так и не решенную пока наукой проблему происхождения жизни… И вот, кстати, контрольный вопрос, джентльмены (пока разливаете по новой): когда, по вашему, НАУКА осознала ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЖИЗНИ именно как ПРОБЛЕМУ? Так… так… Аристотель с прочей античностью… Бэкон со «знанием — силой»… Джордано Бруно! — ну правильно, «хода нет — ходи с бубей»… нет-нет, «правильно» в другом смысле, а так — не угадали.

Итак, джентльмены, правильный ответ: гораздо позже, совсем недавно! Точным счетом — в одна тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Поначалу-то никто не сомневался, что жизнь — самозарождается. Вон, растения постоянно, на наших глазах, преобразуют неживое вещество почвы в вещество собственных тканей — ну и в чем тут принципиальная разница с возникновением из неживого вещества самогО организма? Понятно, что античные Аристотелевы мыши, самозарождающиеся из грязного белья, у науки Нового времени вызывали покровительственную усмешку: «Ну да, ну да — высшие формы жизни так, конечно, не возникают, но уж низшие-то, всяческие микроорганизмы — это вам как здрасьте!»

И тут — Пастер со своим гениальным опытом: всего-то колба с прокипяченным питательным раствором, горлышко которой изогнуто в вертикальное колено… вот примерно так. И что мы видим, товарищи бойцы? «Свежий воздух», который объявляли «необходимым условием самозарождения», в колбу проходит беспрепятственно, а вот содержащаяся в нем пыль со спорами — оседает в колене; ну и стоИт тот питательный раствор чистым-незацветшим сколько угодно. Вот и всё, товарищи бойцы, вопрос закрыт: таки не могут бактерии самопроизвольно зарождаться в питательной среде, в точности как и те мыши — в грязном белье. Пастер лично отчеканил: «Живое — только от живого», и вот лишь тогда — не раньше! — наука озадачилась вопросом: а откуда же взялось на Земле самое первое Живое?

И вопрос тот отравлял потом той науке существование полтора, почитай, века. Дарвин, кстати, от него сразу устранился: «Не-не, мы занимаемся законами развития жизни, когда она уже есть, а что было до того — это не по нашему ведомству!» В точности как в свое время Ньютон: «Наша механика описывает законы движения и взаимодействия небесных тел, а уж откуда та Солнечная система взялась — это вне нашей компетенции». И правильно: с происхождением Солнечной системы разобрались намного позже, в рамках совсем других теорий и дисциплин, а в Ньютоновы времена это была бы пустая трата времени на метафизические витийства.

Но только вот с происхождением жизни орешек оказался покрепче, чем с возникновением Солнечной системы, и ко временам Лема — Ефремова в рядах штурмующих ту твердыню боевой дух упал ниже плинтуса. Симптомчик: уже и научные журналы отказывались принимать статьи по этой тематике — отказывались в принципе, вроде как приснопамятные «прожекты вечного двигателя»: «Не-не, с этим, пожалуйста к философам, к теологам, к фантастам — а науке это не по профилю!»

Смущенное научное сообщество занялось поиском оправданий-отмазок, иногда даже довольно остроумных. Упирали, например, на такую аналогию. Вот средневековые алхимики: решали две главные задачи, обе, по понятным нам причинам, безуспешно. Во-первых — трансмутация, взаимопревращение химических элементов… да-да, свинца в золото в том числе, а во-вторых — создание гомункулуса, «превращение неживого вещества в живое существо». Задача трансмутации наукой в итоге решена, да — но лишь в 20-м веке, причем не химией, а ядерной физикой; гомункулуса же как не было, так и нет. Ну так может мы всё это время ищем прошлогодний снег, и «превратить вещество в существо» химическими методами невозможно в принципе, точно так же, как и свинец в золото?

Или вот взять гипотезу панспермии: «Жизнь на Земле самопроизвольно зародиться не могла по множеству причин (перечисляем их, загибая пальцы — начиная с пресловутой „обезьяны, напечатавшей сонет Шекспира, случайным образом тыкая в клавиши пишущей машинки“) — эрго, она занесена сюда в готовом виде извне, из космоса». Ответ на это совершенно очевиден: «Ладно, пускай к нам сюда жизнь прилетела откуда-то на каком-то метеорите. Но ведь там, откуда тот метеорит родом, жизнь как-то всё же возникла, нес па? Почему там-то не сработали все те, перечисляемые вами, причины невозможности самопроизвольного ее зарождения? Ну а если всё это не обошлось без вмешательства неких Высших Сил — так не всё ли им равно, где нарушать законы природы, там или тут?»

А самое любопытное в истории с панспермией — то, что к этой гнилой отмазке весьма сочувственно отнеслись многие достойные мужи: Кельвин, Аррениус, Вернадский, Крик. И вот именно этот факт яснее прочего показывает — в каком концептуальном тупике оказалась тогда наука, и за какие соломинки она готова была хвататься…

Ну и — отмазка всех отмазок, ультима, так сказать, рацио регум, тот самый довод, что Король-Солнце вычеканивал на пушках: «Три ключевых события в истории нашего мира — образование Вселенной, происхождение жизни и возникновение разума — в принципе не могут быть объяснены „обычными“ законами природы и требуют отдельного объяснения». Слова «Чудо Господне» вслух не произносятся, но «все всё понимают»…

Довод, прямо скажем, предельно неубедительный: как раз по части обеих остальных — кроме происхождения жизни — точек в этой «триангуляции» наука продвинулась весьма далеко. Ну, с возникновением Вселенной в результате Большого взрыва более или менее разобрались еще в первой трети двадцатого века. Сейчас можно спорить — точно ли 14 миллиардов лет назад приключился тот Биг Бенц, но не более того. По части Разума — прорыв произошел в конце шестидесятых: выяснилось, что шимпанзе, будучи обучены азбуке глухонемых, овладевают человеческой речью где-то на уровне 3-4-летнего ребенка. Обезьяны могут шутить, врать и рассказывать связные истории из своего прошлого, а главное — сами обучают детенышей языку ASL уже без участия людей. Между прочим, словарный запас некоторых обезьян переваливает за 700 слов, тогда как авторы одноразового чтива в мягких обложках обходятся тремя сотнями — ну, это такое издательское требование… Короче, Homo sapiens сильно переоценивал свою уникальность по этой части, а проблема оказалась вовсе не в разуме, а лишь в средствах коммуникации.

Но! но… Отмазки-отмазками — но ведь не то, что прорывов, а хотя бы заметных продвижений по части происхождения Жизни так и не было! И предъявить хоть что-то, сопоставимое по убедительности с предсказанным загодя реликтовым излучением от Биг-Бэнга или с обезьянами, самостоятельно овладевшими ASL, наука по-прежнему не могла… Ну ладно, ладно: чтоб совсем уж ничего — это я, конечно, чуток подсгустил краски, каюсь… Были там промежуточные достижения, и довольно важные. Уолтер Гилберт, например, с его «РНК-миром»: оказалось, что поначалу из нуклеиновых кислот можно было обходиться и одними лишь одноцепочными РНК. Это позволило обойти «дилемму курицы и яйца»: «ДНК можно строить только при помощи белковых катализаторов, а белок, в свой черед, нельзя построить без ДНК». Или вот Илья Романович Пригожин, выдающийся бельгийский физхимик, хе-хе: этот додумался, как можно локально объегорить Второе начало термодинамики и Принцип порядка Больцмана, если система открытая и неравновесная. Можно понижать в ней энтропию и повышать упорядоченность, стабилизируя гигантские флуктуации и платя за это безвозвратно диссипируемой энергией… Что, «Сложно всё»? — ну, тогда самое время выпить…

Итак, будем считать необходимым и достаточным «для жизни», на первый случай, получить белок — линейный полимер 20 видов аминокислот, порядок которых в той цепочке записан четырехбуквенным кодом в другой, соседней, цепочке — нуклеиновой кислоте, РНК или ДНК. «Буквы» того кода — нуклеотиды; каждый состоит из трех фрагментов. Вот эта пробка посередке — молекула сахара, рибозы или дезоксирибозы, отсюда РНК или ДНК. По одну сторону от нее у нас будет молекула фосфата: эта двумя своими свободными валентностями — вот, спички — соединяется с двумя фосфатами в двух соседних нуклеотидах: так наращивается цепочка любой длины. А вот этот коробок, по другую сторону — азотистое основание, в нем вся и суть. Четыре вида азотистых оснований — Г, А, У, Ц, не буду забивать вам головы их названиями — это и есть буквы, которыми записана вся наследственная информация. Рисовать надо ль? — ах, «джентльменам верят на слово» …Ну, за язык вас никто не тянул!

Вообще-то, к началу нашего века собирать из неорганики или совсем уж простой органики, что есть даже в протопланетном облаке, умели почти всё, что надо. Всё, кроме — па-па-па-пам! — самого важного: нуклеотидов. Вот не желает молекула рибозы соединяться с молекулой цитидина (который буква Ц в коде) без белковых катализаторов — хоть ты тресни и наизнанку вывернись, подбирая условия. И тут-то, посреди всеобщего уныния, выходит на сцену наш герой — Джон Сазерленд из Кембриджа, тогда еще не «сэр».

Все его предшественники, образно говоря, решали классическую задачку на комбинаторику с волком, козой и капустой: безуспешно пытались соединить молекулу сахара-рибозы с молекулой азотистого основания, бесконечно варьируя условия реакции. Ну и получали на выходе дичайшую смесь из промежуточных паразитных продуктов, радостно слипающихся затем в нерастворимые смолы; привет. Сазерленд же — продолжая аналогию — вместо двухместного челнока из задачи построил плот, на котором и перевез на тот берег разом и волка, и козу, и капусту: «Нет, рибоза и цитидин с прочими основаниями — это слишком уже большие и сложные строительные блоки, а строить надо с нуля, из совсем-совсем простых кирпичиков!»

Итак, берем два простейших азотсодержащих соединения, цианоацетилен и цианамид, и два простейших углевода, гликольальдегид и глицеральдегид, и разбодяживаем их неорганическим фосфатом — а всего этого добра хватало на ранней Земле… слушайте, я студентам всегда говорю: «Да не забивайте вы себе голову названиями „на слух“, потом поглядите в учебнике!» Давайте лучше — про тот замечательный автокаталитический механизм.

Сазерленд сделал всё строго наоборот от того, «как надо». «Вот ведь выдумал — сразу смешать углеводы с азотсодержащими веществами! Дураку ведь ясно, что надо елико возможно раздельно синтезировать из одних сахара, а из других — азотистые основания: там ведь и по отдельности-то комбинаторика промежуточных продуктов зашкаливает, а уж от смеси обоих будет совсем черт-те-что! А фосфат — ну при чем тут фосфат, пока не понадобится сшивать уже готовые нуклеотиды в цепочки?»

Но вот — угадал-таки алхимик Сазерленд с той простенькой квинтэссенцией, с фосфатом! Во-первых, фосфат, как оказалось, поистине чудесным образом катализирует распад тех паразитных промежуточных продуктов, а во-вторых создает буферный раствор, не давая среде закисляться и подавляя гидролиз конечных продуктов — на чем всё и останавливалось у предшественников. Мало того: те промежуточные продукты, что остались, потом включаются в цикл и вторично используются в нем, да не по одному разу… И совершеннейшее уже волшебство приключилось, когда получившуюся на выходе смесь разнообразных нуклеотидов облучили ультрафиолетом. Оказалось, что под тем облучением все «ненужные» нуклеотиды — имя им легион — распадаются, а устойчивы к нему только четыре варианта: наши «буквочки» Г, А, У и Ц. Вот вам и ответ — откуда взялся наш универсальный четырехбуквенный код… Так, кто там сказал: «Тетраграмматон»? — ЗАЧОТ!

В 2009-м вышла эпохальная Сазерлендова статья в натуре, в «Nature» в смысле; тогда так и писали: «Химики преодолели главное препятствие на пути к абиогенному синтезу РНК». Что особо восхитительно, всё это можно было проделать… ну, не в школьном кабинете химии, конечно, но в университетском химпрактикуме — вполне. В общем, запахло теми старыми-добрыми Нобелевками Резерфорд-стайл, суть которые можно было растолковать неленивому старшекласснику… Сазерленду, впрочем, Нобелевку дали намного позже, в тридцать втором, и, как водится, совсем за другое.

Но тогда, после первого фурора, ему сразу стали задавать вопрос с подковыркой: «Это всё конечно очень бла-ародно, но откуда у вас возьмется такой исходный продукт, как гликольальдегид? Органика простенькая, спору нет — но не настолько всё же, чтоб на ранней Земле ее можно было грести лопатой!..» О-кей, ответствовал оппонентам Сазерленд, раз по части остальных ингредиентов из нашей колбы ни у кого вопросов нет, давайте подумаем — как нам слепить гликольальдегид совсем уж «из того, что было»… Ну и, решая эту локальную химическую задачку, он попутно открыл то, что чуть погодя назовут «цианосульфидным протометаболизмом». Опять совершил, как выразились бы алхимики, Великое Делание; и непременно просигнализировали бы о том в Инквизицию: «С нечистым знается!»

Гликольальдегид, вместе с глицеральдегидом, Сазерленд легко и просто сотворил из цианистого водорода и сероводорода в присутствии фосфата и ионов меди. А вот дальше ему хватило любопытства не потерять из виду и побочные продукты этой реакции — и там открылась бездна, звезд полна. Чего там только не нашлось — о чем он и думать не гадал: предшественники почти всех аминокислот и липидов!.. В общем, обнаружилась целая сеть взаимосвязанных автокаталитических реакций, где в конечных продуктах наличествует весь набор необходимых для жизни молекул. И больше нет нужды ломать голову — что именно возникло прежде: если уж этот автокатализ запустился, то на выходе будут сразу и аминокислоты с фосфолипидами, и сахара с нуклеотидами… Во-во, тот советский анекдот: «Что было раньше, курица или яйцо? — раньше и куры были, и яйца». В общем, товарищи бойцы: горячая, закипающая лужа, заполненная синильной кислотой, булькающая сероводородом и просвеченная жестким ультрафиолетом — как вам такая «Колыбель Жизни»?.. Да уж, соглашусь: тут точно следует накатить!

То есть вы поняли, да? Если планета земного типа по своим орбитальным параметрам имеет температуру поверхности между нулем и ста по Цельсию — то есть на ней наличествует вода в жидком состоянии, — там автоматом запускается этот самый цианосульфидный протометаболизм. И он прямиком ведет к «РНК-миру», основанному — внимание! — на универсальном четырехбуквенном коде; ну а дальше уже всё просто — дарвиновская эволюция, со всеми делами. А поскольку законы той эволюции наверняка тоже вполне универсальны, внеземная разумная жизнь окажется антропоморфной с довольно приличной вероятностью: привет товарищу Лему от товарища Ефремова!

Фишка тут в том, что при эволюции всё ходы многократно дублируются параллельными вариантами — что и гарантирует на выходе близкий, плюс-минус, результат в соседних эволюционных ветвях. Эти параллельные пучки эволюционных линий здорово отличаются от бесконечно ветвящихся «генеалогических древес» из учебников двадцатого века. Первым тот механизм расшифровал в 70-е годы советский палеонтолог Леонид Петрович Татаринов; ученик Ефремова, между прочим, в научной его ипостаси — вот бывают же такие совпадения…

Татаринов занимался териодонтами — «переходным звеном» между рептилиями и млекопитающими, маммалиями. Предшественники его, выделив восемь диагностических маммальных признаков (мягкие губы для питания молоком матери, внутреннее ухо из трех, а не двух слуховых косточек, и прочее в этом роде), тщетно искали границу между «последней рептилией» и «первым млекопитающим». Татаринов же показал, что в каждой из шести эволюционных ветвей териодонтов те «маммальные симптомы» возникают параллельно и независимо, причем зачастую в разной очередности, и лишь в одной из линий те «симптомы» складываются в полный «маммальный синдром». Эта ветвь и привела к нам с вами — высшим млекопитающим, а прочие пять так и остались эдакими «недомаммалиями»; четыре из них полностью вымерли в мезозое, а от шестой дожила да наших дней в Австралии парочка реликтов — яйцекладущие утконос с ехидной.

Татаринов назвал это постепенное, шаг по шагу, накопление признаков таксона-потомка в разных подразделениях таксона-предка «параллельной маммализацией териодонтов». По этой его подсказке подобные «-зации» палеонтологи стали диагностировать — ну буквально за какую группу не возьмись! Например, «параллельная агиоспермизация»: появление отдельных признаков цветковых растений, ангиоспермов, в разных таксонах голосеменных.

Вот вам аналогия — как это работает: «правительство» (биосфера) нуждается новом, более эффективном «типе вооружения» (преобразовании экологической ниши). Оно «объявляет тендер», и профильные «корпорации» (таксоны) вступают в конкурентную борьбу за этот «военный заказ». «ТТХ изделия» заданы заказчиком, и конкурирующие «проекты» отсеиваются на разных стадиях развития — НИОКР, стендовые испытания, полевые испытания; до финиша дойдет лишь один, а уж кто именно, «Боинг» или «Локхид», заказчику всё равно, поскольку различаться их «изделия» будут лишь в деталях. Точно так же и биосфере безразлично — кто именно из зверозубых рептилий создаст «настоящее млекопитающее», кто из «проангиоспермов» — представителей саговников, беннетитов или гнетовых — победит в гонке на приз «Настоящее цветковое растение», и почему проект «бабочка» — оптимальный опылитель для тех цветковых — у мекоптероидных насекомых удался, у невроптероидных — в конечном счете нет… Может ли «корпорация» занести «правительству» и распилить откат? Гм… Браво, отличная постановка вопроса! Но, полагаю, всё-таки нет: в составе того «правительства» отсутствуют персонифицированные акторы, уполномоченные произвольно распределять общие ресурсы — так что заносить просто некому.

Так вот, эволюция человека в этом плане ничуть не уникальна, и являет собою цепочку точно таких вот «параллельных — заций» с резервными вариантами. Начинается всё с того, что в Старом и Новом Свете появляются узконосые и широконосые обезьяны, соответственно: их предки-долгопяты разошлись еще в самом начале кайнозоя, и характерные обезьяньи черты они приобретали независимо друг от друга: «параллельная обезьянизация низших приматов».

Дальше, во второй половине кайнозоя, среди узконосых Старого Света стартует собственно Проект «Человек» — «параллельная гоминизация обезьян». Крупные приматы с отдельными человеческими чертами строения появляются и в Евразии, и в Африке, причем в Африке человека разрабатывают на шимпанзиной основе, а в Азии — на орангутаньей. Азиатский филиал Проекта приступил к делу почти на 5 миллионов лет раньше, но успеха так и не добился: то есть дорасти до трехметровых гигантопитеков тамошние сивапитеки сумели, но вот дорасти до изготовления орудий — увы и ах… А вот замешкавшиеся было на старте «африканцы» 7 миллионов лет назад выдали изделие: наших с вами прямых предков, преавстралопитеков.

Любопытно, что даже изготовление каменных орудий гоминиды «открывали» минимум дважды, независимо. До недавнего времени считалось, что первым обработку камня освоил 2,5 миллиона лет назад Хомо хабилис, «человек умелый», с его олдувайской культурой обколотых галек. Вообще-то по облику своему тот был еще австралопитек-австралопитеком, но наличие у него трудовой книжки и рабочего стажа сподвигло антропологов выдать ему вид на жительство в нашем с вами роде, Homo — «в поте лица добывающем хлеб свой». Однако в 2017-м году выяснилось, что какие-то австралопитеки начинали обрабатывать камни почти за миллион лет до хабилисов по отдельной, более примитивной чем даже олдувай, технологии — но что-то у них там с этим делом не заладилось, и развития та попытка не получила.

Ну и последняя по счету, главная для нас «-зация»: «паралельная сапиентизация архантропов», путь к Настоящему человеку. Полмиллиона лет назад поздние архантропы, овладев огнем, переживают «вторую кулинарную революцию» — открытие термообработки пищи, и их облик начинает изменяться сходным образом, но явно независимо, по всей Ойкумене: уменьшение нижней челюсти и объема жевательной мускулатуры, миниатюризация зубов, увеличение мозга с 1200 до 1500 кубиков. В Европе гейдельбергский человек быстро эволюционирует в неандертальца, в Африке родезийский человек — в раннего Гомо сапиенса (еще не подозревавшего тогда, что будет «Звучать гордо»…), а в Восточной Азии поздние синантропы — в денисовского человека. По своим ТТХ все они достаточно сходны, и биосфере, как уже сказано, в общем-то, без разницы — кто из тройки финалистов станет тем победителем, получающим всё. Но то — биосфере, а вот для нас с вами тут — «две большие разницы», как сказали бы в Одессе…

Да ничуть не хуже обстояло у неандертальцев по части мозгов, чем у наших прадедушек-кроманьонцев! И каменная технология ихняя, мустье, нашему ориньяку мало чем уступала, и капища с медвежьими черепами они устраивали весьма затейливые, и покойников своих хоронили со сложными обрядами — значит, и о загробной жизни какие-то свои представления имели…

Есть, правда, одна любопытная деталька: изобразительного искусства у неандертальцев так и не возникло! То есть крашеными перьями и костями с насечками они себя украшали, и даже кое-какие орнаменты рисовали, но вот фигуративного искусства так и не заимели: ни тебе наскальной живописи нормальной, ни вырезанных из кости «палеолитических венер», у коих тема сисек раскрыта. Вот не умели они, похоже, отражать таким способом имеющиеся у них в голове образы реальности!..

То есть понятно, что тотальную войну с нами неандертальцы проиграли не из-за отсутствия у них Альтамирской галереи и Моравской Венеры как таковых — но значит было, было нечто в ихнем мышлении, фундаментально отличавшее их от нас… Ну да, что-нибудь там насчет «правого-левого полушарий», или типа того… Но тем не менее, прошу заметить, неандертальская цивилизация — победи они нас тогда — была бы вполне себе антропоморфной!

И — вишенка на торт. Если бы в Старом Свете ни один человеческий проект так и не взлетел — могли бы, со временем, сыграть в эти игры и широконосые обезьяны Нового Света, «оставленные в заначке». Бразильские капуцины, как выясняется, по интеллекту вполне сравнимы с шимпанзе. А в 2016 году у них открыли изготовление каменных артефактов, причем описаны уже несколько «культур обработки камня», последовательно сменявших друг друга где-то пару раз за тысячу лет. Правда, те артефакты капуцины никогда не используют для работы — только для игры… Да-да, как раз в традициях южноамериканской же республики Анчурия у О. Генри: «Местные жители там слишком умны и ленивы, чтобы работать»!

Гм… Ну, боюсь, что по этой части мне вас утешить нечем. И если вы столь решительно не желаете «происходить от обезьяны», то вам придется подыскать себе другой глобус… Запить такое требуется? — это можно!

Ну, науку-то все эти досужие умствования про «антропоморфную внеземную жизнь» не заинтересовали поначалу нисколько. А вот о чем она не преминула напомнить, так это о том, что общеизвестный успокоительный пассаж: «Вряд ли для внеземных микробов земной организм окажется вкусным, как конфетка» может быть и глубоко ошибочен — именно в силу универсальности кода. Споры венерианских бактерий, могущие, по расчетам Сванте Аррениуса, достичь Земли под действием Лебедевского давления света — это ладно, но ведь может и вирусов ветром надуть… солнечным, им самым!

Страшилка та оказалась весьма плодотворной — для стращающих. Голливуд сразу забабахал кучу блокбастеров, а палеонтологи-катастрофисты принялись спешно подрихтовывать свой любимый Чиксулубский астероид, якобы поубивавший всех динозавров. Всё дело-то там, оказывается, было не в астероидной зиме, им вызванной, а в вирусе, на нем прилетевшем — смертельном для рептилий, но безопасном для млекопитающих… Ой, только не спрашивайте меня, почему от того вируса вымерли динозавры, но не вымерли крокодилы с черепахами — да наверное потому же, почему они не вымерли и от астероидной зимы с катастрофическим вулканизмом…

А вот кто предметно заинтересовался внеземной антропоморфной жизнью — так это, как ни странно, церковники. Папская академия наук в Ватикане — а это весьма серьезная в научном плане контора — рассудила, что доводы в пользу возможного существования антропоморфной («по образу и подобию»…) внеземной жизни достаточно убедительны, а коли так — Церкви следует загодя определиться по вопросу: считать ли те антропоморфные разумные существа Чадами Божьими? Ну, тут же сразу и всякие-прочие подтянулись: исламисты постановили, что «чады» те или «не чады» — Аллах его ведает, но уж джихад-то там вести точно можно; мормоны раскололись на традиционалистов и новую ересь — «Так вот оно где, истинное-то Двенадцатое колено Израилево!»; чем возмутили иудаистов… впрочем, это всё уже так, клоунада.

А Папа между тем отнесся к докладу своей Академии вполне всерьез, и выдал энциклику. Напомнил — иезуит ведь, и сам латинос! — что после открытия Нового Света тамошних аборигенов сперва вообще не считали за людей, наделенных душой — ибо те, к своему несчастью, не были перечислены, латынью по белому, в Священном писании. А у Святого престола тогда только спустя полвека, в 1537-м, дошли руки постановить, что бессмертная душа у индейцев — таки да, наличествует, и, соответственно, обходиться с ними совсем уж как со зверушками негоже… Так вот: «Никогда больше!» И ежели на какой планете земного типа живут существа, в чьем облике просматривается Образ Божий — они тоже Чада Господни, даже если Слово Божье не донеслось пока до их слуха. А пока суть да дело — следует молиться и за спасение ихних душ тоже. Впрочем, «Крестить марсиан, если они того пожелают», папа Франциск выражал готовность еще в 2014 году… Да, и плесните уже сказителю — горло пересохло!

Самое смешное — что энциклику ту обнародовали буквально накануне Вторжения: вот ведь где симпатическая магия! И оказалось, что цивилизация наша чуток поспешила, примеряя на себя конкистадорские латы и миссионерские сутаны. Кто тут у нас аборигены, а кто конкистадоры определилось очень быстро: сразу как выяснилось, что наши термоядерные ракеты для ихних звездолетов это точь-в-точь как индейские стрелы с каменными наконечниками — для панцирей из толедской стали. Ну а дальше, как вы знаете… если знаете, всё оказалось… ну не то, чтоб хуже, но гораздо, гораздо унизительнее для нас. Чертов Папа, со своими чертовыми аналогиями из истории Нового Света!

Ну да, обстоятельства эти всячески старались замести под коврик, хотя бы в пропаганде… В общем, мы по спервоначалу-то изрядно себе польстили, возомнив себя ацтекской цивилизацией перед лицом испанского завоевания. А на самом-то деле ацтеки — это как раз те ребята из звездолетов, вполне себе, кстати, антропоморфненькие, хе-хе; а мы тут с вами — тотонаки, или тлашкальтеки, или тараско, словом, все те народы, из которых ацтекский Анауак слепил свою кровоядную империю.

И вассалы те нужны были ацтекам затем только, чтоб вести с ними шочийаойотль — ритуальные «Цветочные войны», и захватывать в тех войнах пленных (а то иначе — неспортивно!), а пленных тех потом потрошить обсидиановыми ножами на пирамидах-теокалли. Это у них такой дрэвний красывый абычай: человечья кровь и вырванные, пульсирующие еще, сердца потребны в промышленных количествах — кормить Солнце, чтобы оно, вишь, не потухло с голодухи… Да-да, то самое:

…О том, что слитая в миску

Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;

что вечерняя жертва восьми молодых и сильных

обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

А черт их разберет, этих ребят, зачем им нужны жертвоприношения-нештлауалли: чтоб Солнце ихнее не превратилось в сверхновую, или чтоб вся Вселенная обратно в Хокингову сингулярность не схлопнулась — они ж там все астрОномы! Но нам-то тут какая разница…

Ага, имел я счастье присутствовать на том последнем — не крайнем, нет! — заседании Генассамблеи ООН, вместе с другими экспертами. Основной докладчик, белый американец из НАСА, ляпнул по неосторожности что-то насчет «космических ацтеков» — ну и понеслось оно по трубам. Мексика, которая как раз нынче непостоянный член Совета Безопасности, заявила решительный протест — они ж ведь нынче числят себя «наследниками древней-самобытной ацтекской цивилизации, порушенной европейскими колонизаторами»; тут же встала во весь рост и тема «белого супрематизма», ну а дальше срач пошел — что в твоих в соцсетях…

Чем же всё это закончится? Ну, дождемся, надо полагать, появления каких-нибудь космических испанцев, хорошо если хоть антропоморфных; ну а те при нашей, тотонакско-тлашкальтекской, радостной поддержке быстренько сотрут ластиком с карты всю эту грёбанную ацтекскую империю. При тех испанцах нештлауалли конечно запретят, а взамен того начнется рабский труд на серебряных рудниках и гасиендах — да так, что времена нештлауалли станут вспоминать с ностальгией: в конце концов, восемь молодых и сильных — это ведь не так уж и много, нес па?.. Да вы не унывайте — есть ведь шанс дожить до эпохи политкорректности, с «положительной дискриминацией», квотами и компенсациями! Можно даже устроить им всем напоследок маленькую пакость на финальном заседании Генеральной ассамблеи Антропоморфных наций…

Но это — в перспективе исторической, а вот насчет чего поближе… Плещется у нас там еще чего-нибудь на донышке?

И немедленно выпили.

И очень вовремя, ибо миг спустя ожил динамик над дверью камеры:

— Внимание! Третья восьмерка — с вещами на выход! Жалоб на условия содержания — нет?

Хлябишино — Москва,

июль-август 2021

Content

Кирилл Еськов
Ничто человеческое