Мириам Ваттенберг

Выжившая. Жизнь и смерть в Варшавском гетто

Обнесенные стеной еврейские кварталы, созданные нацистами в Польше, предназначались для унижения и пыток еврейского народа. Сегодня эти гетто превращены в руины после того, как евреи превратили их в цитадели сопротивления. В Варшаве, Белостоке, Бендзине и Ченстохове евреи, мужчины, женщины и дети, имея лишь допотопное оружие, восстали против нацистских батальонов, вооруженных до зубов. Эти бойцы не получали боеприпасов даже во время битвы за Варшавское гетто, которая длилась сорок два дня. Героическая борьба и страдания евреев в польских гетто составляют одну из самых трагических и малоизвестных страниц войны…

Из предисловия к первому изданию дневника Мириам Ваттенберг (Мэри Берг),

Нью-Йорк, 1945 год

Перевод И. Н. Мизининой

© Мизинина И.Н., пер. с англ., 2024

© ООО Яуза-пресс, 2024

Предисловие

19 апреля 1944 года Мириам Ваттенберг (Мэри Берг) начала свою борьбу за то, чтобы открыть миру глаза на Холокост. В тот день многотысячная толпа собралась у Варшавской синагоги в Нью-Йорке и прошла маршем к мэрии в ознаменование первой годовщины восстания в Варшавском гетто. Во главе марша стояла семья Ваттенберг, Шайя и Лена, а также их дочери Мэри (Мириам) и Анна, которые избежали ужасной участи столь многих европейских евреев и добрались до Соединенных Штатов всего за четыре недели до этого события. Демонстранты несли плакаты с надписями: «Мы взываем к совести Америки, чтобы помочь спасти тех евреев в Польше, которых еще можно спасти», «Отомстите за кровь польского гетто» и «Три миллиона польских евреев были убиты нацистами! Помогите нам спасти выживших».

Ваттенберги прибыли в Соединенные Штаты в марте 1944 года в качестве репатриантов на судне «Грипсхольд», так называемом обменном пароходе, арендованном Государственным департаментом США у шведско-американской компании. С. Л. Шнейдерман, еврейский журналист, тоже бежал из нацистской Европы и встретил Мириам Ваттенберг, которой тогда было девятнадцать лет, на пристани после прибытия корабля. Он узнал, что она привезла с собой дневник о себе и своей семье в Варшавском гетто, написанный на польском языке в двенадцати маленьких блокнотах на спирали.

В предисловии к польскому изданию дневника в 1983 году Шнейдерман вспоминает: «В состоянии благоговения я читал крошечные буквы на плотно исписанных страницах ее блокнотов. Опасаясь, что книги могут когда-нибудь попасть в руки нацистов, Мэри писала свои заметки в придуманной ею самой стенографии, используя только инициалы людей, имена которых она упоминала. Она никогда не использовала слово «нацист». Вместо этого она писала «они».

Нэнси Крейг во время радиопередачи на станции WJZ (коммерческая радиостанция в Балтиморе. – Прим. переводчика) в Нью-Йорке спросила Мэри, как ей удалось привезти свой дневник в Штаты. Она ответила: «Я разработала собственный код и записала самые важные факты. И я просто положила его в свой чемодан. Также я запомнила все важные даты и имена». Вскоре после приезда Мэри начала переписывать свои записи на польском языке.

Шнейдерман тесно сотрудничал с Мэри в течение следующих нескольких месяцев, расшифровывая записные книжки и обращаясь к ней с просьбой «объяснить определенные факты и ситуации, которые в противном случае вызвали бы недоумение не только у американцев, но и у читателей по всему миру», а возможно, добавить некоторые материалы, связанные с транскрипцией и другой дополнительной информацией. Узнав, что упомянутые лица погибли, они со Шнейдерманом изменили инициалы на полные имена. По той же причине фамилия автора была сокращена до «Берг», чтобы защитить семью и друзей, которые во время войны оставались в Польше и могли быть живы. В Павяке Мэри также начала переписывать части своего дневника. По этим причинам, пожалуй, правильнее всего будет назвать опубликованную ею работу «дневниковыми мемуарами».

Сделав перевод польской рукописи на идиш, Шнейдерман опубликовал ее в виде серии в журнале «Дер Морген» (Der Morgen zshurnal). Затем он пригласил Норберта Гутермана, родившегося в Польше, и Сильвию Гласс, выпускницу колледжа Уэлсли, для перевода польской версии на английский язык. По-видимому, именно эта версия появилась в газете «Премьер-министр» (P.M.) в Нью-Йорке в форме серии и в сокращенной форме в «Джуиш Контемпорари Рекорд» (Jewish Contemporary Record) осенью 1944 года. Примерно в то же время дневник в переводе Мэри Граф публиковался в нью-йоркской газете в изгнании Aufbau с 22 сентября 1944 по 19 января 1945 года.

В феврале 1945 года Шнейдерман вместе с Л. Б. Фишером опубликовал в Нью-Йорке полную работу Мэри Берг «Варшавское гетто: дневник». Мэри разработала оригинальную суперобложку с изображением кирпичной стены, обозначающей границу Варшавского гетто. В предисловии к специальному выпуску дневника, спонсируемому Национальной организацией польских евреев, президент Йозеф Тон изложил цель публикации дневника Берг и Шнейдерманом. Он объяснил: «Руководители Объединенных Наций заявили, что прибегнут к отравляющим газам и бактериологической войне только в том случае, если немцы первыми применят эти бесчеловечные методы. Этими методами немцы уничтожили миллионы евреев в Треблинке, Майданеке, Освенциме и других лагерях. Но и сегодня цивилизованный мир не осознает этого в полной мере. Поэтому наш долг – сообщить страшную правду, предать гласности документы и свидетельства очевидцев, раскрывающие ее вне всякого сомнения».

Дневник Мэри Берг был опубликован еще до окончания войны, до того, как люди в Соединенных Штатах и за рубежом и даже сама автор дневника узнали о чудовищности немецких преступлений и подробностях так называемого «Окончательного решения». Более того, мы должны помнить, что, являясь свидетельницей этих преступлений против человечности, Мэри прибыла в Нью-Йорк до лета 1944 года, когда венгерских евреев, последние европейские общины, истребили в Освенциме с помощью газа, и в тот период еще оставалась надежда, что внимание мира к их бедственному положению может привести к спасению.

Мэри Берг была не единственным свидетелем этих событий, давшим показания на английском языке до окончания войны. В период с 1942 по 1943 год было опубликовано несколько статей и брошюр с рассказами очевидцев, а свидетельства из первых рук также были включены в книгу о польских евреях в 1943 году.

Тем не менее дневник Мэри Берг стал первым отчетом, описывающим события от создания гетто до первых депортаций, имевших место в период с июля по сентябрь 1942 года, который появился на английском языке в качестве свидетельских показаний. Он также был одним из первых личных рассказов, в котором описывалось использование газа для уничтожения еврейского населения в Треблинке. В предисловии к дневнику Шнейдерман отметил: «Мы надеемся, что когда-нибудь в будущем будут обнаружены хроники, спрятанные авторами в развалинах Варшавского гетто. Могут быть найдены другие выжившие, которые дадут дополнительные показания об этом героическом эпизоде войны… а пока что дневник Берг является единственным существующим свидетельством очевидца».

Уникальный вклад Мэри Берг отмечался в рецензиях зимой 1945 года. «Нью Йоркер» писал: «Это мрачная книга, полная тьмы и ужаса, и, поскольку она дает представление о мужестве и человечности людей Варшавское гетто, это также смелое и вдохновляющее произведение». В «Керкус Ревью» (Kirkus Review) ее назвали «трогательным отчетом о терроризме», а в обзоре «Нью-Йорк таймс» (New York Times) ее рекомендовали к прочтению всем «без оговорок». В «Сатурдей Ревью» (Saturday Review) пришли к выводу, что дневниковые записи Берг «несут на себе отпечаток искренности и достоверности, и они, по-видимому, не «приукрашены» редакторской обработкой».

Мириам Ваттенберг (Мэри Берг)

Вскоре после публикации в феврале 1945 года дневник был переведен на несколько иностранных языков. Совсем недавно по нему была поставлена пьеса – спектакль для уличного театра, а в 1991 году дневник показали в документальном фильме «День в Варшавском гетто, поездка в ад на день рождения» (A Day in the Warsaw Ghetto, A Birthday Trip to Hell). Он также фигурирует в качестве источника в библиографии многих важных работ о Холокосте, доступных для студентов и ученых.

Дневник Мэри Берг уникален своей достоверностью, подробностями и остротой, а также тем, что был опубликован так рано. Элис Экхардт, известный христианский теолог, писала в 1995 году: «Теперь, когда окончательная судьба гетто известна всем, подробности жизни общины, которая продолжала жить и даже временами расцветала, несмотря на ужасные условия, в которых она существовала, становятся для нас еще более важными. Уникальные обстоятельства, позволившие этой молодой женщине покинуть гетто незадолго до его уничтожения, придают книге живость и в то же время неподражаемую остроту».

Когда немцы напали на Польшу, Мэри Берг было пятнадцать лет, и ее записи – это дневник молодой девушки. Как и многие дети, ведущие дневники, она искала смысл той жестокости, с которой столкнулась. Подобно Анне Франк и другим, она начала вести дневник, чтобы как-то утешиться и занять себя. Позже это стало отдушиной для нее и ее друзей. Элвин Розенфельд в своей работе «Умереть дважды» (A Double Dying) заключает, что дневники Холокоста, написанные детьми или подростками, «похоже, составляют особый поджанр литературы о пребывании в заключении».

Вместе со своей семьей она находилась в Варшавском гетто с момента его основания в ноябре 1940 года и вплоть до нескольких дней до начала Великой депортации 22 июля 1942 года. Семнадцатого июля 1942 года их интернировали как американских граждан в тюрьму Павяк, которая находилась внутри гетто. Наблюдая из окон тюрьмы, они стали свидетелями депортации более 300 000 жителей гетто. Несколько лет спустя Мэри вспоминала, что видела многих своих друзей среди «пожилых мужчин с седыми бородами, цветущих молодых девушек и гордых юношей, которых гнали, как скот, на смерть к Умшлагплац по улице Ставки».

Вскоре после полуночи 18 января 1943 года, в день, когда в гетто началась вторая акция, которая должна была привести к первому вооруженному сопротивлению на следующий день, Мэри, ее родителей и сестру Энн вместе с другими иностранными интернированными отправили в лагерь для перемещенных лиц Виттель, Франция. Спустя год они оказались отобранными для обмена на немецких военнопленных в США. Шестнадцатого марта 1944 года они прибыли в Соединенные Штаты на борту парохода «Грипсхольм».

В начале оккупации Мэри стало известно, что немцы установили цену на жизнь и что те, у кого было богатство и привилегии до оккупации, будут иметь больше шансов на выживание. Когда в Лодзи было создано гетто, одноклассница Мэри приехала в Варшаву, по словам Мэри, с «леденящими кровь историями». Ее семье удалось бежать, как она сказала своей подруге, «подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах». Конечно, Мэри знала, что только «зажиточные евреи» могут иметь свободный доступ к иностранной валюте.

Она поняла, что находится в числе привилегированных. В своем дневнике она объяснила, что те, у кого нет привилегий, «имеют не более 10 % шансов [выжить]». Позже она с такой же откровенностью признавалась, что «только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни». Мэри выросла в зажиточной семье в Лодзи. Ее отец владел художественной галереей и ездил за границу, где покупал работы европейских мастеров, таких как Пуссен и Делакруа. Она училась в школе в Лодзи, и летом 1939 года ее семья могла позволить себе провести шесть недель на курорте, а родственники жили в Соединенных Штатах.

У нее также было понимание того, что иностранные граждане имеют гораздо больше шансов на выживание. Евреи с паспортами нейтральных стран освобождались от ношения еврейской звезды и от принудительных работ. Когда два друга получили документы граждан одной южноамериканской страны, она прокомментировала это так: «Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы; но не у всех есть средства, чтобы купить их, или смелость, чтобы использовать их».

Мать Мэри, Лена, родилась в Нью-Йорке 1 мая 1902 года и была гражданкой США. Когда Лене не исполнилось еще и двенадцати лет, она переехала в Польшу со своими родителями-поляками, а также старшими братом и сестрой, которые также родились в Штатах. Ее младшие братья Аби и Перси родились уже после того, как семья вернулась в Польшу в 1914 году. Когда ее родители, старшие братья и сестры вернулись в Штаты в 1920-х годах, Лена, модельер, осталась в Лодзи со своими младшими братьями. Она вышла замуж за Шию Ваттенберга, гражданина Польши, художника и торговца антиквариатом. У них родилось двое детей, Мэри и младшая дочь по имени Анна.

При немцах статус ее матери как американской гражданки давал всей семье защиту и привилегии, хотя Мэри и ее сестра родились в Польше. Когда в декабре 1939 года почтальон принес ее матери письмо из американского консульства, Мэри вспоминала, что он «не мог удержаться от зависти по поводу того», что у них «есть связи с американцами». 5 апреля 1940 года она, будучи реалистом, заметила, что «польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих». Позже она объяснила, что визитная карточка ее матери на двери в Варшаве, указывающая, что она американка, была «прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры». Он оказался настолько сильным, что соседи приходили к ним в квартиру, как только в поле зрения появлялся человек в немецкой форме.

Хотя Ваттенберги являлись беженцами, им удалось сохранить немного денег и ценностей. Они также получали почту и посылки от родственников в Штатах, и миссис Ваттенберг как американской гражданке поначалу разрешалось покидать гетто. Когда в ноябре 1940 года немцы официально закрыли еврейский квартал в Варшаве, объявив его гетто, Ваттенбергам посчастливилось остаться в своей квартире по адресу ул. Сенная, 41, что на углу улицы Сосновая в гетто. Дом входил в зону, именуемую «Маленьким гетто», на южной границе гетто. Их окна во двор выходили на «арийскую» сторону гетто, где еще можно было видеть свободно гуляющих людей.

Маленькое гетто стало привилегированным кварталом. Гутман отмечает: «Несмотря на то что гетто приняло лозунг «все равны», некоторые люди были «более равными», чем другие, и этот дисбаланс ощущался и на улицах. Некоторые улицы, такие как Сенная и Хлодная, считались зажиточными секторами. Квартиры там были больше, движения меньше, и, главное, люди относительно сыты. На улицах жили ассимилированные евреи… и богатые евреи, которым удалось сохранить часть своего богатства».

Мэри знала об этом неравенстве и о том значении, которое богатство играло в жизни гетто.

Ее осведомленность о коррумпированности юденрата также очевидна из более поздней записи, после того как она и ее семья переехали в квартиру на Хлодную, 10, расположенную прямо у западных ворот гетто, у пешеходного моста через улицу Хлодная. Она писала: «Состоятельные люди, которые могли позволить себе подкупить чиновников из жилищного хозяйства, получали лучшие квартиры на этой улице с многочисленными большими современными домами. Улицу Хлодная обычно считают «аристократической» улицей гетто, как и улицу Сенную в начале».

Хотя Мэри часто испытывала неловкость из-за привилегий и защиты, предоставляемых ее семье, ей также хотелось забыть об окружающем ее ужасе, и со свойственной юности стойкостью она адаптировалась к жизни во время оккупации. Несколько лет назад Вишневич взял интервью у человека, выжившего в гетто и сейчас пребывающего в Соединенных Штатах: «Люди думают, что гетто было как в кино: постоянный, беспощадный террор. Но это было совсем не так. Нас всегда окружал террор, но мы вели нормальную жизнь рядом с ним. В гетто случались флирт, романы, концерты, театральные представления. Люди ходили в ресторан, в то время как за рестораном кто-то умирал. Нормальное и ненормальное постоянно переплетались».

Именно такая жизнь описана на страницах дневника Мэри.

Многие из ее молодых друзей из Лодзи также бежали в Варшаву. Летом 1940 года директор ее лодзинской гимназии, доктор Михаэль Брандштеттер, вместе с несколькими преподавателями возобновил в Варшаве нелегальные занятия. Чтобы окончить учебу, студенты тайно встречались два раза в неделю в безопасном доме Ваттенбергов. Школа была доступна только для привилегированных, потому что обучающиеся в учебных группах обычно должны были платить учителям от тридцати до сорока злотых в месяц.

По мере того как число беженцев увеличивалось, а условия становились все более и более тяжелыми, евреи в Варшаве приступили к созданию сети организаций помощи и самопомощи в еврейском квартале. Стремясь внести свой вклад, Мэри и ее одиннадцать друзей из Лодзи основали клуб для сбора средств на помощь. Вскоре по просьбе представителя Объединенного распределительного комитета они решили устроить музыкальное шоу. Они называли себя «Лодзинской художественной группой» (Lodzki Zespol Artystyczny), или, по-польски, LZA, чьи буквы, по ее мнению, соответственно образовывали слово «слеза».

В одном документе, извлеченном из архива «Онег Шаббат» (Oneg Shabbat), говорится о «привилегированной» молодежи гетто, в основном о беженцах из Лодзи и соседних городов, которых в нем пренебрежительно называют «золотой молодежью». В своем дневнике Мэри описывает походы в кафе на улице Сенная, где они пели, и на представления в театре «Фемина» с Ромеком, прогулки, которые резко контрастируют с положением голодающей молодежи и детей в гетто. Даже клуб LZA, который был создан для сбора средств для бедных, явно приносил молодежи, руководившей им, долгожданное облегчение от ужасов, которые они видели вокруг себя, поскольку Мэри писала, что они «весело проводили время», ставя свою пьесу, которая имела большой успех. Однако она оставалась чувствительной к этому неравенству и к растущему отчаянию в гетто. Всего несколькими неделями ранее она отмечала, что посетила дом для беженцев, где увидела полуголых, немытых детей, апатично лежащих повсюду. Одна девочка посмотрела на нее и сказала, что хочет есть. С присущей ей откровенностью она призналась в своем дневнике: «Меня одолевает чувство крайнего стыда. В тот день я поела, но у меня не было куска хлеба, чтобы дать этому ребенку. Я не смела смотреть ей в глаза».

В другом трогательном отрывке она написала о «мечтающих о хлебе» на улицах, чьи «глаза затянуты туманом, принадлежащим другому миру». Она пояснила, что «обычно они сидят напротив витрин продовольственных магазинов, но их глаза уже не видят хлеба, который лежит за стеклом, будто в каком-то далеком недосягаемом раю». В той же записи она также выразила вину за свои привилегии, заключив: «Я стала очень эгоистичной. Пока я еще в тепле и сыта, но кругом столько нищеты и голода, что я начинаю ощущать себя несчастной».

Авраам Левин, погибший автор дневников из гетто, описал огромные контрасты между более обеспеченными обитателями гетто и многими тысячами людей, страдающих от бедности, болезней и голода: «Страшнее всего смотреть на гетто с его толпами изможденных лиц, на которых высохли все краски. Некоторые из них имеют вид трупов, которые находились в земле несколько недель. Они настолько ужасны, что заставляют нас инстинктивно содрогаться. На фоне этих буквально скелетоподобных фигур и в атмосфере всепоглощающего уныния и отчаяния, глядевшего из каждой пары глаз, определенного типа девушки или молодые женщины в толпе прохожих, надо сказать, немногочисленные, потрясают своим сверхизящным одеянием… Гуляя по улицам, я наблюдаю это болезненное изящество, и мне стыдно даже перед самим собой».

Как напомнил будущим историкам другой публицист из «Онег Шаббат», хотя эта привилегированная молодежь жила сравнительно благополучно, «тем не менее и на них повлияли условия военного времени, которые отрицательно изменили их жизнь».

Богатство и привилегии в гетто влияли не только на жилье и образование. Мэри обнаружила, что они играли свою роль в защите жителей от трудового лагеря и помогали получить самые желанные рабочие места. Она сама явно столкнулась с внутренней моральной дилеммой, когда осенью 1941 года узнала, что юденрат предлагает практические курсы по таким предметам, как металлургия и прикладная графика, недалеко от ее дома на улице Сенная. Курс должен был длиться шесть месяцев, а обучение стоило двадцать пять злотых. Когда она пошла записываться туда, то среди почти шестисот претендентов она увидела много друзей, стремящихся избежать трудового лагеря. Неудивительно, что вакансий было всего несколько десятков.

Она признавалась самой себе в дневнике, что «рука» играла большую роль в отборе студентов. Сначала она «бунтовала» против этого, но когда поняла, что шансов на поступление у нее мало, «решила прибегнуть к тем же средствам». В этом решении ощущался даже еще больший эгоизм, потому что она также призналась, что знала: в то время девочкам, в отличие от мальчиков, не угрожали трудовые лагеря.

Несколькими месяцами ранее она уже начала принимать необходимость взяток и махинаций. Она писала, что когда юденрат учредил еврейскую полицию, «выдвинулось больше кандидатов, чем требовалось». Затем она добавила: «Их выбирал специальный комитет, и «рука» сыграла важную роль в их выборе. В самом конце, когда осталось всего несколько должностей, помогли и деньги… Даже на Небесах не все святые». Поскольку дядя Мэри, Аби, служил в полиции, она, вероятно, знала об этом из первых рук.

Благодаря своему довоенному социальному положению, образованию и богатству многие из родственников и друзей Мэри смогли получить «привилегированное положение», что позволило им жить намного лучше, чем средний житель гетто, и продержаться хотя бы на некоторое время дольше. Большинство получили свои должности через юденрат. Хотя общественное мнение по поводу честности юденрата различалось, Рингельблюм в своих заметках «Онег Шаббат» охарактеризовал этот совет как «враждебный народу». Другие, однако, вступили в еврейскую полицию, и Рингельблюм и часть мемуаристов прямо осудили их, заявив, что они «отличались страшной испорченностью и безнравственностью».

Позже Мэри объяснила, что ее дядя Перси получил работу в юденрате и собирал кирпичи в разрушенных зданиях, но ему не хватило «протекции», чтобы получить более высокооплачиваемую должность надзирателя. С другой стороны, она знала, что ее «бойфренд» в гетто, Ромек Ковальский, еще один «золотой юноша» из Лодзи, получил место надзирателя за строительством стены гетто, потому что у него была «рука». Ковальский приходился родственником инженеру Мечславу Лихтенбауму, главе комиссии по строительству стены, сформированной юденратом, и Мареку Лихтенбауму, который стал главой юденрата после Великой депортации.

После того что она описывает как «борьбу», которая, вероятно, означает, что требовалось дать взятку, ее отец получил желанную должность дворника в их многоквартирном доме. Дворников назначал юденрат. Они получали жалованье, бесплатное жилье, освобождение от общинных налогов и дополнительные пайки, а также пропуск от юденрата, освобождающий их от принудительных работ. По словам Мэри, «неудивительно, что эту работу трудно получить». Кроме того, сестра Мэри, Энн, посещала занятия по пошиву детской одежды, которые вел Институт юденрата по профессиональной ориентации и обучению, известный как ORT.

Мириам Ваттенберг (Мэри Берг).

Вторая половина 1940-х годов

Другой знакомый Мэри, Генек Гринберг, чья двоюродная сестра Рутка являлась лучшей подругой Энн, был контрабандистом в гетто. Очевидно, он был связан с преступным миром гетто, так как часто посещал кафе «Хиршфельд» (Hirschfeld) с агентами гестапо. Мэри отмечает: «Он один из самых успешных людей в этом новом бизнесе. Это видно по его благополучному виду и элегантным платьям, которые носят его жена и дочь». Его основным занятием была контрабанда противотифозной сыворотки, которая, конечно, по мере того как тиф охватывал гетто, доставалась тем, кто мог платить большие суммы.

Специальная служба скорой помощи подверглась особенно резкой критике со стороны Рингельблюма, который считал ее прикрытием для продажи карт и кепок, которые давали владельцам ценные преимущества, такие как освобождение от принудительных работ. Им управлял печально известный мафиозный преступный мир в гетто, известный как «Тринадцать», которого многие опасались как орудия гестапо. Один из друзей Мэри и соратник по LZA, Тадек Зайер, был сыном члена «Тринадцати», а сам служил в Службе скорой помощи. Он преследовал ее с юношеским рвением, но она отвергла его ухаживания, отметив, что в то время как другим, таким как Ромек Ковальский, приходилось очень много работать, чтобы обеспечить свои семьи, Тадек всегда был сыт и элегантно одет и повсюду путешествовал на рикше. Она подозревала его отца в том, что он ведет дела с нацистами, и ее решение больше с ним не видеться предполагало, что она понимает, что происходит, и хочет следовать своей моральной позиции.

В начале 1942 года Мэри узнала, что гражданам США разрешили покинуть гетто, а отец одного знакомого был интернирован в Германию. В гетто ходили слухи об обмене пленными. Спустя несколько недель она отметила, что здесь также могли пригодиться «руки» и взятки. В своем дневнике она записала: «Конечно, надо иметь какую-то бумажку о том, что хотя бы один член семьи является иностранным гражданином. Моей маме в этом отношении повезло, ведь она полноправная гражданка Америки».

Позже мать Мэри связалась с агентом гестапо по имени «З», который пообещал ей помощь. Мэри наивно призналась, что, «кажется, несмотря на свое положение, он остался порядочным человеком». Скорее всего, деньги перешли в его руки до того, как он зарегистрировал госпожу Ваттенберг в гестапо. Месяц спустя Мэри Берг и ее семья прошли через гетто вместе с примерно семью сотнями граждан нейтральных, европейских и американских, стран, двадцать один из которых был американцем, в тюрьму Павяк, куда их интернировали.

Когда Ваттенберги переехали в тюрьму Павяк, Мэри рассталась не только с Ковальским и многочисленными подругами, но и с двумя младшими братьями своей матери, поляками по происхождению. Ее дядя Аби проводил их до тюремных ворот. На прощание он спросил у матери: «Как ты можешь оставить меня?» Позже, в относительной безопасности лагеря для интернированных в Виттеле, Мэри записала в своем дневнике: «Нам, спасенным из гетто, стыдно смотреть друг на друга. Имели ли мы право спастись?.. Вот я, дышу свежим воздухом, а там мой народ задыхается в газе и гибнет в огне, сгорает заживо. Почему?»

По прибытии в лагерь Виттель для интернированных в начале 1943 года Ваттенберги и другие интернированные из Павяка сначала не могли поверить, что относительно нормальный мир больше не существует. Гутта Айзенцвейг, которая делила камеру с Мэри в Павяке, пишет в недавних мемуарах о своей первоначальной реакции: «Я стояла в шоке, потому что мы внезапно пересекли разделительную черту из ада в рай… Мы оказались в безмятежной атмосфере роскоши Старого Света. Контраст был ошеломляющим». Виттель был одним из самых приличных мест среди немецких лагерей для интернированных в Европе, предназначенным для того, чтобы заверить Международный Красный Крест в том, что с интернированными хорошо обращаются, и этим помочь обеспечить безопасность немцев, находящихся за границей.

Лагерь Виттель располагался на территории оздоровительного курорта в горах Вогезы во Франции. У интернированных были комнаты в отелях, и некоторые из роскошных курортов все еще работали. Там была больница с добрыми врачами-заключенными, такими как доктор Джин Леви, кино и развлечения, несколько магазинов и красивый парк, по которому они могли прогуливаться в течение дня. Благодаря посылкам Красного Креста, которые они получали, никто не оставался голодным. У американских и британских интернированных в Виттеле было достаточно времени, чтобы наладить общественную жизнь. Здесь работали языковые и другие курсы, были концерты и развлечения. Здесь были также возможны контакты с Французским Сопротивлением, несколькими сотнями монахинь и интернированными, такими как Софка Скипвит, которые протянули руку помощи вновь прибывшим из Варшавы.

Мадлен Стейнберг, британская интернированная, написала мемуары о лагере Виттель. Она рассказывает, что Мэри сразу вызвалась помогать детям на уроках рисования и во время игры. Она также вспоминает, что Мэри первой рассказала другим интернированным о жизни в Варшавском гетто и объяснила, почему дети из Польши убежали и спрятались в подвале, когда увидели в Виттеле немца. У интернированных снова появилась надежда. Однако через несколько недель после отъезда Ваттенбергов по обмену на пароходе «Грипсхольм» большинство польских интернированных, которые были переведены в отель «Бо Сите» за колючей проволокой, окружающей парк, депортировали на двух эшелонах в Дранси и через короткий промежуток времени оттуда в Освенцим, где по прибытии они попали в газовые камеры.

В Варшавском гетто после депортаций в конце лета 1942 года члены Еврейской боевой организации (Jewish Fighting Organization) и другая политизированная молодежь начали убивать коллаборационистов гетто, в том числе евреев, которые работали на гестапо и нажили огромные состояния на деловых сделках с немцами, а также известных осведомителей гестапо. Послевоенная реакция, особенно среди выживших перемещенных лиц в Европе, на нацистских преступников, включая коллаборационистов, членов советов гетто, полицейских гетто или капо в лагерях, поначалу была решительной. Некоторых судили в оккупированной Германии и объявили ответственными за их действия.

Позже в израильских и немецких судах рассматривалось несколько получивших широкую огласку дел против еврейских коллаборационистов. Однако в юридическом смысле «вину» часто было трудно доказать. Поскольку конечной целью немцев было уничтожение еврейского населения, эти коллаборационисты подчинялись воле немцев, поэтому границы между сотрудничеством и коллаборационизмом часто были нечеткими. Суды общественной морали также склонны судить этих подсудимых снисходительно, поскольку люди задаются вопросом, что они могли бы сделать, чтобы спасти себя или членов семьи в подобных обстоятельствах, если бы им пришлось все это пережить. Мои студенты, читая «Дневник Мэри Берг», спрашивали о том, откуда она, находясь в Павяке, знала, что происходит в гетто, и почему она написала, что жертвы в Треблинке были убиты паром. Хотя во время акции 1942 года Мэри находилась в Павяке, стены Павяка были проницаемыми. Она говорит о слухах, доходивших до них через тюремных надзирателей и польскую полицию. Она и другие интернированные в Павяк также получали письма от друзей и семьи. Гутта Айзенцвейг получала подробную информацию от представителя сообщества Гиллеля Зайдмана. Через окна в Павяке они общались с новыми интернированными и обитателями гетто. В записках Мэри также отражено то, что люди знали тогда. Некоторые из первых сообщений указывали, что для убийства людей в Треблинке применялся пар. Через некоторое время после того, как заключенные впервые бежали из Треблинки, в Варшаве стало совершенно ясно, что немцы использовали угарный газ.

Картины страданий, которые мы видим сегодня в заголовках и на телеэкранах, делают наш мир, по сути, слишком похожим на мир юности Мэри. Сегодня молодые люди в попытках остановить убийства часто критикуют наш мир. Исследователи Холокоста пытаются сделать то же самое. Они надеются, что информирование будущих поколений о прошлом даст им возможность построить новый мир без ненависти. Дневник Мэри дает читателям понимание Холокоста с глубокой личной точки зрения и позволяет читателям надеяться на лучшее будущее для человечества.

Марсель Райх-Раникиль объясняет в своих мемуарах, говоря о своей жене, сбежавшей с Умшлагплац: «Тот, кто был приговорен к смертной казни, с близкого расстояния наблюдал за поездом, отправляющимся в газовые камеры, остается отмеченным на всю оставшуюся жизнь». Хотя Мэри никогда не проходила через Умшлагплац, она видела, как более 300 000 евреев прошли маршем мимо тюрьмы Павяк в Варшаве на пути к своей смерти в Треблинке. Вернувшись в США, она узнала, что большинство ее друзей и родственников в Европе погибли во время Холокоста, в том числе 200 польских евреев в Виттеле, ее сосед по комнате Росл Вайнгорт, Адам Вентланд и его сестры и многие другие из тех, кого она знала. Они были на пороге свободы, но мир отвернулся от них, и их депортировали обратно в Польшу, где они умерли в газовых камерах Освенцима.

Хотя читатели могут заключить, что Мэри «повезло» выжить, и предположить, что, оказавшись в Соединенных Штатах, она вернулась к счастью своих ранних подростковых лет, большинство также понимают, что жизнь людей, переживших травму, возможно, в первую очередь детей, навсегда изменена преследованием, их будущее отравлено ужасом, потерями и выбором, который им когда-то пришлось сделать.

Сьюзан Пентлин, почетный профессор

университета Центрального Миссури (США)

Глава I

Варшава в осаде

10 октября, 1939

Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет[1]. Я чувствую себя очень старой и одинокой, хотя моя семья сделала все возможное, чтобы этот день стал настоящим днем рождения. В мою честь даже испекли миндальный торт, что в наши дни большая роскошь. Отец вышел на улицу и вернулся с букетом альпийских фиалок. Увидев это, я не могла не расплакаться.

Я так давно не делала записей в дневнике, что не знаю, смогу ли я когда-нибудь описать все, что произошло. Самое время возобновить. Большую часть времени я провожу дома. Все боятся выходить. Здесь немцы.

Мне с трудом верится, что всего шесть недель назад мы с семьей ездили на прекрасный курорт Цехоцинек, наслаждаясь беззаботным отдыхом с тысячами других посетителей. Тогда я еще не знала, что нас ждет. Первое представление о нашей дальнейшей судьбе я получила в ночь на 29 августа, когда хриплый рев гигантского громкоговорителя, возвещающего последние новости, заставил толпы прогуливающихся по улицам людей остановиться. Слово «война» повторялось в каждой фразе. Тем не менее большинство людей отказывались верить в реальность опасности, и выражение тревоги на их лицах исчезло, как только стих громкоговоритель.

Мой отец считал иначе. Он решил, что нам следует вернуться в наш дом в Лодзи. И через мгновение наши чемоданы уже стояли наготове посреди комнаты. Мы и не подозревали, что это было только начало нескольких недель постоянных переездов из одного места в другое.

Мы сели на последний поезд, который вез гражданских пассажиров в Лодзь. Прибыв, мы обнаружили, что город находится в состоянии беспорядка. Через несколько дней он стал целью жестоких немецких бомбардировок. Постоянно звонил телефон. Отец метался из одного мобилизационного пункта в другой, получая в каждом разноцветные бумажки. Однажды дядя Аби, младший брат моей матери, неожиданно вбежал в наш дом, чтобы попрощаться перед отъездом на фронт. Он был оборван, грязен и небрит. Формы на нем не было; только военная фуражка и ранец на плечах выдавали в нем солдата. В поисках своего полка он мотался из одного города в другой.

Большую часть времени мы проводили в подвале нашего дома. Когда пришло известие, что немцы прорвали линию фронта поляков и приближаются к Лодзи, все население охватила паника. В одиннадцать часов ночи толпы людей стали расходиться из города в разные стороны. Менее чем через неделю после нашего прибытия из Цехоцинека мы собрали все необходимое и снова отправились в путь.

До самых ворот города мы не знали, в каком направлении нам нужно двигаться – в сторону Варшавы или Бжезини? Наконец вместе с большинством других евреев Лодзи мы отправились в Варшаву. Позже мы узнали, что беженцы, следовавшие за польскими войсками, отступавшими в направлении Бжезини, были почти поголовно перебиты немецкими самолетами.

На нас четверых – мать, отца, сестру и меня – у нас было три велосипеда, которые являлись нашим самым ценным имуществом. Другим беженцам, которые пытались взять с собой вещи, ценные в оставленной ими жизни, пришлось отказаться от них. По мере нашего продвижения мы видели, что шоссе завалено всевозможными предметами от шуб до машин, брошенных из-за отсутствия бензина. Нам посчастливилось приобрести у проходившего мимо крестьянина еще один велосипед за фантастическую сумму в двести злотых[2], и мы надеялись, что это позволит нам двигаться вместе с большей скоростью. Но дороги были забиты, и постепенно нас полностью поглотил медленный, но неуклонный поток людей, идущих к столице.

Миля за милей ничего не менялось. Поля засохли от страшной жары. Гигантское облако пыли, поднятое авангардом беженцев, проносилось над нами, застилая горизонт и покрывая наши лица и одежду слоями пыли. Снова и снова мы бросались в канавы на обочине дороги, уткнувшись лицом в землю, в то время как самолеты ревели в наших ушах. Ночью на черном куполе неба вспыхивали огромные красные пятна. Вокруг нас вздымались огни горящих городов и деревень.

Когда мы прибыли в Лович, город представлял собой один огромный пожар. Горящие куски дерева падали на головы беженцев, когда они пробирались по улицам. Упавшие телефонные столбы преградили нам путь. Тротуары были загромождены мебелью. Многие люди сгорели в страшном пламени. Запах паленого человеческого мяса преследовал нас еще долго после того, как мы покинули город.

К 9 сентября запас еды, которую мы взяли из дома, закончился. В пути достать что-то не представлялось возможным. Ослабев от голода, моя мать потеряла сознание и упала на дорогу. Я упала рядом с ней и дико рыдала, но она не подавала признаков жизни. Потрясенный отец побежал вперед, чтобы найти немного воды, в то время как моя младшая сестра стояла неподвижно, будто парализованная. Но это был лишь преходящий приступ слабости.

В Сохачеве нам удалось достать несколько кислых соленых огурцов и немного шоколадного печенья, похожего на мыло. И это все следовало растянуть на весь день. Найти питьевую воду было почти так же сложно, как добыть еду. Все колодцы на пути пересохли. Однажды мы нашли колодец с мутной водой, но жители деревни предупредили нас, чтобы мы не пили из него, так как они были уверены, что он отравлен немецкими агентами. Мы торопились, несмотря на пересохшие губы и боль в горле.

Внезапно мы увидели, как из трубы дома на обочине дороги поднимается голубая струйка дыма. Все остальные дома вдоль дороги были заброшенными, но здесь ощущался признак жизни. Отец побежал туда и вернулся с огромным чайником, но на лице его было странное выражение. Дрожащим голосом он рассказал нам, что увидел там, и какое-то время мы не могли заставить себя прикоснуться к этой драгоценной воде… Он нашел чайник на печи, в которой горел огонь. Рядом, на кровати, лицом к стене лежал мужчина. Казалось, он мирно спит, поэтому мой отец несколько раз позвал его. Но ответа не было. Потом он подошел к спящему мужчине и увидел, что тот мертв. Кровать была вся в крови. Оконные стекла зияли множеством пулевых отверстий.

Чайник, доставшийся нам «в наследство» от этого убитого крестьянина, стал нашим верным спутником в долгой дороге в Варшаву. Приближаясь к столице, мы встретили первых немецких военнопленных, шедших по шоссе во главе с польскими солдатами. Это зрелище нас воодушевило, но немцы не выглядели подавленными своим положением. Одетые в элегантные мундиры, они нагло улыбались. Они знали, что недолго им быть заключенными.

В Окечи, пригороде Варшавы, мы впервые поели приготовленную еду. Несколько солдат в заброшенном здании поделились с нами картофельным супом. После четырех дней и ночей, казалось бы, бесконечных путешествий мы впервые осознали, насколько мы устали. Но нам нужно было идти. Нельзя было терять ни минуты, потому что, покидая Окечи, мы видели мужчин и женщин, строящих баррикады из пустых трамваев и сорванной с улиц брусчатки: они готовились к осаде столицы.

В Варшаве мы увидели женщин, стоящих у дверей домов и раздающих чай и хлеб беженцам, которые бесконечными колоннами устремились в столицу. И в то время как десятки тысяч провинциалов входили в Варшаву в надежде найти там пристанище, тысячи старожилов столицы бежали в деревню.

Родственники, живущие в самом центре еврейского квартала Варшавы, оказали нам теплый и радушный прием, но постоянные воздушные атаки держали нас в подвале на протяжении большей части нашего пребывания у них. К 12 сентября немцы начали разрушать центр города. Нам снова пришлось двигаться, на этот раз в поисках лучшей защиты от бомб.

Мальчик на развалинах дома в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Последующие дни принесли нашему народу голод, смерть и панику. Мы не могли ни есть, ни спать. Сначала в новом доме на улице Зеленая нам довелось ощутить настоящий комфорт. Хозяева сбежали из города, оставив нам чистую квартиру. Здесь даже была служанка, которая напоила нас горячим чаем, и впервые после нашего бегства из Лодзи мы ели настоящую еду, подаваемую на стол, покрытый белой скатертью. Еда состояла из селедки, помидор, масла и белого хлеба. Чтобы получить этот хлеб, моему отцу пришлось несколько часов стоять в длинной очереди у пекарни. Пока он ждал там, несколько немецких самолетов внезапно спикировали и обстреляли людей из пулеметов. Мгновенно очередь перед пекарней рассеялась, и остался только один человек. Не обращая внимания на стрельбу, мой отец занял место позади него. Спустя мгновение пуля попала мужчине в голову. Вход в булочную теперь был свободен, и отец сделал покупку.

После этого ужина мы слушали передачу, в которой американский репортер рассказывал американским слушателям о нацистских методах ведения войны: «Я стоял в поле и видел вдалеке женщину, копающую картошку. Рядом с ней был маленький ребенок. Внезапно вниз спикировал немецкий самолет, стреляя в безоружную женщину, которая тут же упала. Ребенок не пострадал. Он склонился над упавшей матерью и горько заплакал. Таким образом, ко многим сиротам войны в Польше прибавился еще один сирота. Президент Рузвельт! – воскликнул он низким голосом. – Умоляю вас, помогите этим матерям, которые копают картошку для своих детей; помогите этим детям, матери которых падают на мирных полях; помогите Польше в час испытаний!» Но помощь не пришла…

Наш дом на улице Зеленая, 31, находился рядом с телефонной станцией, которая во время осады являлась мишенью для немецких орудий. Несмотря на многочисленные обстрелы, высокое и прочное сооружение имело лишь незначительные повреждения, а телефонистки остались на своих постах. Многие соседние дома были разрушены, и нам снова пришлось ночевать в подвале. Потом одна из бомб взорвалась в передней комнате нашей квартиры, и мы были вынуждены вернуться в переполненный дом наших родственников.

Постепенно продовольственная база города истощалась. Время от времени, в зависимости от того, какой именно консервный завод пострадал от немецких бомб, на рынок выбрасывали различные виды консервов. Иногда в магазинах можно было купить только сардины или соленья.

Наш голод по новостям был так же велик, как и по еде. Единственной пока еще печатавшейся газетой был «Рабочий», орган Польской социалистической партии, выходивший специальными выпусками. Мы восхищались героизмом редакторов и работников типографии, которые в тяжелейших условиях следили за тем, чтобы население получало информацию о событиях. Нам рассказали, например, что британский флот бросил якорь в Гдыне. Очень часто новости, напечатанные в «Рабочем», воодушевляли нас, но преждевременные или ложно-оптимистичные сообщения только усугубляли наше последующее разочарование.

К 20 сентября радио замолчало, а система водоснабжения перестала функционировать. Нам начало казаться, будто мы на необитаемом острове. Я никогда не забуду 23 сентября, дату Дня Искупления[3] в 1939 году. Немцы сознательно выбрали этот священный еврейский праздник для интенсивного обстрела еврейского района. В разгар бомбардировки произошло странное метеорологическое явление: посреди яркого солнечного дня начал падать сильный снегопад с примесью града. На какое-то время бомбежка прекратилась, и евреи истолковали снег как особый акт небесного вмешательства: даже самые старые из них не могли припомнить подобного случая. Но позже в тот же день противник с новой яростью наверстывал упущенное.

Несмотря на опасность, мой отец и еще несколько мужчин, живших в нашем доме, пошли в соседнюю синагогу. Через несколько минут один из них прибежал обратно с талитом (молитвенным покрывалом) на голове, с молитвенником в руке, и был так потрясен, что некоторое время не мог говорить. На синагогу упала бомба, и многие прихожане погибли. Затем, к нашей великой радости, мой отец вернулся целым и невредимым. Белый как мел, со смятым талитом под мышкой, он рассказал нам, что многие из тех, кто всего мгновение назад молился рядом с ним, погибли во время службы.

В ту ночь по всему городу полыхали сотни зданий. Тысячи людей были заживо погребены под руинами. Но ужасный десятичасовой артиллерийский обстрел не смог сломить сопротивления Варшавы. Наши люди сражались с повышенным упорством; даже после того, как правительство бежало и маршал Рыдз-Смиглы[4] бросил свои войска, мужчины и женщины, молодые и старые, помогали оборонять столицу. Те, кто не имел оружия, рыли окопы; молодые девушки организовали в подъездах домов бригады скорой помощи; евреи и христиане стояли плечом к плечу и сражались за родную землю.

В последнюю ночь осады мы, съежившись, сидели в углу ресторана внизу нашего дома. Несколько пожилых евреев распевали псалмы со слезами на глазах. Мама завернула нас всех в толстые одеяла, чтобы защитить от крошечных осколков, наполнявших воздух. Когда она сама на мгновение высунула голову, осколок попал ей в лоб. Лицо ее покрылось кровью, но рана оказалась лишь небольшой царапиной. Мы поняли, что наше убежище – это ловушка, поэтому отправились на улицу Козла, чтобы найти более безопасное жилье у наших родственников; мы повсюду натыкались на изувеченные тела солдат и мирных жителей. Мы увидели только остов дома, возвышающийся над огромным подвалом, битком набитым людьми, лежащими на бетонном полу. Как бы то ни было, они освободили место и для нас. Рядом со мной лежал маленький мальчик, бьющийся в конвульсиях из-за раны. Когда мать перевязывала его, было видно, что в его теле торчит осколок снаряда и что уже началась гангрена. Чуть дальше лежала женщина, которой бомбой оторвало ногу. Медицинская помощь этим людям не оказывалась. Стояла невыносимая вонь. Углы были заполнены жалобно плачущими детьми. Взрослые с каменными лицами и пустыми глазами просто сидели или лежали неподвижно. Так шел час за часом. Когда рассвело, меня поразила внезапная тишина. От нее загудели уши, привыкшие к грохоту непрекращающихся взрывов. Это была ужасающая тишина, которая предшествует великому бедствию, но я не могла представить себе ничего хуже того, через что мы уже прошли. Внезапно кто-то ворвался в подвал с известием о капитуляции Варшавы. Никто не шевельнулся, но я заметила слезы в глазах взрослых. Я тоже чувствовала, как они застревают у меня в горле, хотя глаза оставались сухими. Получается, все наши жертвы были напрасны. Через двадцать семь дней после начала войны Варшава, продержавшаяся дольше любого другого города Польши, была вынуждена сдаться.

Выйдя из подвала, мы увидели наш разрушенный город под ясным сентябрьским солнцем. Спасательные бригады приступили к извлечению пострадавших из-под обломков. Тех, кто еще подавал признаки жизни, уложили на носилки и доставили в ближайшие медпункты. Мертвых сваливали на телеги и хоронили на ближайшем пустыре – во дворе разрушенного дома или на прилегающей площади. Солдат хоронили в общественных парках, а над их могилами ставили небольшие деревянные кресты.

Мы вернулись на свою улицу. На мостовой валялись трупы павших лошадей, из которых вырезали куски мяса. Некоторые лошади еще дергались, но голодные негодяи этого не замечали – они резали животных заживо. Мы обнаружили, что последнее место, где мы останавливались, квартира на Налевках, не тронута, если не считать разбитых оконных стекол. А вот есть было нечего. Дворник позвал нас поужинать вместе с ним уткой и рисом. Позже я узнала, что эта «уточка», которую поймал наш дворник, была последним лебедем в пруду Красинского парка. Несмотря на то что вода там была загрязнена гниющими человеческими телами, мы не испытали никаких побочных эффектов от этой странной еды.

Некоторые польские солдаты спешно переоделись в штатское. Ходили слухи, что другие бежали через границу в Румынию и Венгрию. Мы знали, что один из братьев моей матери служит в 56-м полку, который был полностью уничтожен; о другом брате мы вообще не имели никаких известий.

В тот день кузина, жившая на улице Сенная, пригласила нас пожить в ее просторной квартире, в которой она хранила большой запас еды. Итак, мы снова переехали. Это было кошмарное путешествие. На всех площадях копали братские могилы. Варшава походила на огромное кладбище.

Лодзь, 15 октября, 1939

Мы снова в Лодзи. Мы обнаружили, что наш магазин и квартира полностью разграблены; воры вырезали большие картины из рам. Отец горюет из-за потери Пуссена и Делакруа[5], которые он купил в Париже за значительную сумму всего за несколько недель до начала войны. Мы пробыли в Лодзи только два дня, но теперь понимаем, что возвращаться сюда было ошибкой. Нацисты начинают усиливать террористические акты против коренного населения, особенно против евреев. На прошлой неделе они подожгли большую синагогу, гордость лодзинской общины. Они запретили евреям забирать священные книги, и «шеймс», или бидл, пытавшийся спасти святые мощи, был заперт внутри храма и погиб в огне. Моя мать не может простить себя за то, что уговорила отца вернуться сюда.

Лодзь, 1 ноября, 1939

Мы планируем снова уехать в Варшаву. Отец уже отправился туда. Ему пришлось бежать, потому что один из наших соседей-немцев[6] сообщил гестапо, что он спрятал патриотические картины великого польского художника Матейко[7]. В прошлом этот человек часто заходил к нам и не раз занимал деньги у отца. Когда гестапо пришло искать картины, с ними был и подлый доносчик. К счастью, отцу удалось нанять частную машину у арийца, чтобы проехать пятьдесят миль до Варшавы. Эта короткая поездка стоила ему целое состояние.

Почти каждый день нашу квартиру посещают немецкие солдаты, которые под разными предлогами отнимают у нас имущество. Я чувствую себя так, будто нахожусь в тюрьме. И, даже глядя в окно, я не могу утешиться, потому что, выглядывая из-за занавески, я становлюсь свидетелем отвратительных происшествий, подобных тому, что я видела вчера.

Человек с ярко выраженными семитскими чертами лица спокойно стоял на тротуаре у обочины. К нему подошел немец в форме и, по-видимому, отдал ему какой-то неразумный приказ, поскольку я видела, как бедняга смущенно пытался что-то объяснить. Затем к месту происшествия подошли еще несколько немцев в форме и начали избивать свою жертву резиновыми дубинками. Они вызвали машину и попытались втолкнуть его туда, но он яростно сопротивлялся. Тогда немцы связали ему ноги веревкой, конец веревки прикрепили сзади к машине и приказали водителю тронуться. Несчастный ударился лицом об острые камни тротуара, окрашивая их кровью в красный цвет. Потом машина исчезла вдалеке.

Горящий Королевский дворец в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Перси, младший брат матери, вернулся из нацистского плена. Только чудо спасло его от смерти. На поле боя, увидев приближающихся гитлеровцев и поняв, что его часть сдалась, он решил покончить жизнь самоубийством. Так как он находился в медсанчасти, то имел доступ ко всевозможным лекарствам; он проглотил тридцать таблеток веронала и уснул. Так он лежал в открытом поле, когда полил проливной дождь. Он проснулся. «Не знаю, как это случилось, – рассказывал он нам, – но меня вдруг начало тошнить, и я почти совершенно избавился от яда». Он был слишком слаб, чтобы двигаться, и вскоре немцы подобрали его и поместили в лагерь для военнопленных. На следующий день ему с товарищем удалось перелезть через забор из колючей проволоки, и, побродив неделю по так называемой Кампиновской пуще, он добрался до Лодзи.

Лодзь, 23 ноября, 1939

Сегодня дядя Перси тайно отпраздновал свою свадьбу. Гестапо официально запретило евреям вступать в брак, но вопреки их приказу число еврейских браков увеличивается. Само собой разумеется, что все бланки свидетельств о браке просрочены. Из-за опасностей, которые нас окружают, все помолвленные пары хотят быть вместе. Более того, каждый задается вопросом, позволят ли нацисты ему вообще жить.

Чтобы присутствовать на этой свадьбе, мы как тени крались один за другим через несколько кварталов, отделявших нас от места церемонии. У дверей стоял караул на случай появления гитлеровцев, чтобы мы могли, если будет необходимо, сбежать через другой выход. Произнося благословение, раввин дрожал. Малейший шорох на лестнице заставлял нас всех бросаться к двери. Общее настроение характеризовалось ужасом и страхом. Мы все плакали, а после церемонии ушли тайком, опять по одному.

Распространяется все больше слухов о том, что Лодзь присоединят к Германии, а еврейское население отправят в гетто[8]. Евреев массово похищают и отправляют в различные трудовые лагеря. Родителей молодой жены моего дяди отправили куда-то в район Люблина. Однажды утром, когда они шли на работу, их схватили нацистские солдаты, бросили в грузовик и отвезли на вокзал. Позже мы узнали от кого-то, кто сбежал из их отряда, что они несколько дней ехали в пломбированных вагонах и им не давали еды. Измученных и голодных, их выгрузили в чистом поле и повели в городок Закликув, где они присоединились к нескольким тысячам других евреев, привезенных туда из других польских городов. Поляков тоже вывозили из Лодзи, главным образом интеллигенцию, но не в таких ужасных условиях, как евреев.

Лодзь, 1 декабря, 1939

Отец в Белостоке, в оккупированной Россией части Польши. Узнав об этом, мы вздохнули с облегчением. По крайней мере, к евреям относятся там как ко всем другим, и у них есть шанс выжить.

К нам до сих пор постоянно приходят наши немецкие «соседи», железнодорожники, живущие рядом. Каждый раз, когда они появляются, они о чем-то просят, но их просьбы на самом деле являются приказами. На прошлой неделе, например, они просили подушки, делая вид, будто им не на чем спать. Несколько дней назад нас посетили высокопоставленные немецкие офицеры, приехавшие купить картины. Мать сказала им, что нас ограбили и продавать нечего. Они не успокоились и начали рыться по всей квартире. Они нашли маленький рисунок и предложили нам за него смехотворно маленькую цену. Нам пришлось принять деньги, чтобы избавиться от них.

Еще более неприятным был визит двух пьяных гестаповцев. Они требовали то, чего мы не имели. Наши объяснения их не удовлетворили. Наконец мать предъявила документы, подтверждающие ее американское гражданство. Тогда один из пьяных военных выхватил револьвер и закричал: «Поклянись здоровьем Гитлера, что ты гражданка Америки, или я тебя пристрелю на месте!» Но евреям запрещено произносить священное имя фюрера. Мать спросила, будет ли сделано исключение в этом случае. Нацист улыбнулся и убрал револьвер обратно в кобуру. После безуспешных поисков вещей, которые он и его друг хотели заполучить, они ушли, щелкнув каблуками и отсалютовав американскому флагу, висевшему в коридоре.

Лодзь, 15 декабря, 1939

Нацисты изгнали евреев с улицы Петрковская, которая когда-то была главной артерией Лодзи, прорезавшей весь город и разделявшей его на две равные части. Ни одному еврею не разрешается жить на этой улице или даже ходить по ней. Таким образом, новый немецкий указ создал большие трудности для многих евреев. Но немцы наживаются на этом; они выдают евреям специальные разрешения на прогулку по улице Петрковская по пять злотых за пропуск.

Лодзь, 18 декабря, 1939

Немцы реквизировали наш магазин и квартиру. Сейчас мы живем у родственников на улице Нарутовича, недалеко от гимназии, в которой я учусь. Школа работает до сих пор, хотя очень мало учеников посещают занятия, потому что боятся выходить из дома. Жестокость немцев возрастает день ото дня, и они начинают похищать юношей и девушек для своих кошмарных «развлечений». Они собирают от пяти до десяти пар вместе в комнате, приказывают им раздеться и заставляют танцевать под аккомпанемент граммофонной пластинки. Двум моим одноклассницам довелось пережить это у себя дома. Несколько нацистов вошли в их квартиру и после тщательного обыска всех комнат загнали двух девушек в гостиную, где стояло пианино. Когда туда попытались зайти родители, нацисты ударили их дубинками по голове. Затем нацисты заперли дверь гостиной и приказали девушкам раздеться. Старшей велели играть венский вальс, а младшей – танцевать. Звуки рояля сливались с криками родителей в соседней комнате. Когда младшая девочка, танцуя, потеряла сознание, ее сестра из окна стала звать на помощь. Это оказалось слишком даже для нацистов, и они ушли. Одноклассницы показывали мне черно-синие следы, оставшиеся на их телах из-за сопротивления мучителям.

Варшава, 27 декабря, 1939

На прошлой неделе мы получили письмо из американского консульства с вызовом моей матери в Варшаву. Почтальон, принесший нам это письмо, не мог удержаться от зависти по поводу того, что у нас есть связи в Америке. Я уехала в Варшаву раньше матери благодаря одному нееврейскому другу, мужу подруги моей матери, который взял меня с собой и, рискуя жизнью, выдал за свою дочь. Я живу у него; на Рождество он также привез из Лодзи мою сестру. Мы проводим большую часть времени дома, выходя на улицу только с наступлением темноты, чтобы совершить короткую прогулку перед американским посольством. Почему-то в его тени мы чувствуем себя в большей безопасности[9].

Варшава, 5 января, 1940

Мама приехала к нам только после Нового года. Она сказала нам, что есть новости от отца: он очень хорошо живет в России и работает смотрителем музея на Украине. Он хочет, чтобы мы немедленно приехали к нему, но об этом не может быть и речи[10]. Сейчас мы живем в двух маленьких комнатах на улице Сенная, 41[11], где также живет наш двоюродный брат. Поскольку этот многоквартирный дом принадлежит некоторым польским банковским чиновникам, немцы выделяют достаточное количество топлива для его обслуживания. Поэтому мы защищены от страшного холода.

10 января, 1940

Польская пресса, контролируемая нацистами, опубликовала неофициальные сообщения о планах создания гетто для варшавских евреев. Это известие вызвало большое ожесточение у всех наших людей, которым уже приказали носить белые нарукавные повязки со звездой Давида. В настоящее время эти нарукавные повязки не носят лишь те, чья семитская внешность не бросается в глаза; но вообще все евреи избегают показываться на улицах из-за частых нападений польских хулиганов, которые избивают и грабят любого еврейского прохожего. Эти хулиганы также пристают и к некоторым полякам, не наделенным нордическими чертами. Уже много дней полька средних лет, закутанная в длинную черную шаль и держащая в руке палку, является ужасом улицы Маршалковская. Она не позволяет ни одному еврею пройти мимо неизбитым, и она специализируется в нападении на женщин и детей. Немцы смотрят и смеются. Пока ни один поляк не протестовал против этого. Наоборот, когда еврею случается проходить через нееврейскую окрестность, жители указывают на него немцам со словами: «О, жид!»

Те же польские хулиганы водят гитлеровцев по квартирам зажиточных евреев и среди бела дня участвуют в мародерстве. Протесты ни к чему не приводят: закон не защищает евреев.

2 марта, 1940

Кажется, в Лодзи ситуация еще хуже, чем здесь. Моя одноклассница Эдзя Пясковская, дочь известного лодзинского фабриканта, приехавшая вчера в Варшаву, рассказала нам леденящие кровь истории о тамошних условиях. Там официально создано гетто, но ее семье удалось выбраться в последний момент, подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах. Переселение лодзинских евреев в гетто обернулось резней. Немцы приказали им собраться в назначенный час, взяв с собой не более пятидесяти фунтов багажа. В то же время гитлеровцы устраивали массовые обыски в домах, вытаскивая больных с постелей и здоровых из укрытий, избивая, грабя и убивая их. Квартал Лодзи, превращенный в гетто, является одним из самых бедных и старых районов города[12]; он состоит в основном из небольших деревянных домов без электричества и водопровода, в которых раньше жили бедные ткачи. В нем есть место всего для нескольких десятков тысяч человек – немцы втиснули в него триста тысяч евреев.

Главная улица Варшавы – Краковское предместье после немецких бомбардировок. Сентябрь 1939 года

Состоятельным евреям удалось разными способами бежать из Лодзинского гетто. Некоторые подкупили гестапо, как семья моего друга; другие тайно выехали в гробах. Еврейское кладбище находится за пределами гетто, и туда можно выносить мертвых. Некоторых людей закрыли в гробах, которые унесли с обычными похоронными церемониями. Не дойдя до кладбища, они выбрались из гробов и бежали в Варшаву. Был случай, что человек, запертый в гробу, встать уже не смог: во время этого короткого и страшного путешествия у него отказало сердце.

10 марта, 1940

Сегодня я стала свидетелем нападения польских хулиганов на пожилую еврейку: ее изрубили ножами. Такие случаи множатся, и со всех сторон раздаются крики беспомощных евреев. Немыслимо, чтобы поляки, забыв о собственных несчастьях, преследовали людей еще более слабых, чем они сами.

5 апреля, 1940

Весна прекрасна, но мы не смеем выйти на улицу. Повсюду немцы хватают и гонят на каторгу разных людей, в том числе женщин и детей. Но нас пугает не столько труд, сколько пытки, которым подвергаются жертвы. Хорошо одетых еврейских женщин заставляли драить штаб-квартиру нацистов. Им приказывают снять нижнее белье и использовать его в качестве тряпок для мытья полов и окон. Само собой разумеется, что часто мучители используют эти возможности, чтобы повеселиться.

Интересный случай произошел с еврейкой, которая является гражданкой США. Как правило, нацисты стараются щадить иностранцев, особенно американцев, но на этот раз они проигнорировали протесты женщины и заставили ее мыть полы дорогой шубой. После такого испытания женщина пожаловалась американскому консулу, который потребовал возмещения убытков от немецкого губернатора Франка. И тут же эта еврейка, которой посчастливилось быть американской гражданкой, получила 3000 марок[13]. Но польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих. В тот момент, когда немцы начинают облаву, прохожие-евреи сигнализируют друг другу, и через несколько мгновений улицы пустеют.

17 апреля, 1940

Вчера отец вернулся из России. Мы с трудом узнали его. Он был небрит, одет в крестьянскую одежду и походил на цыгана, только что вышедшего из какого-то дикого логова. Он тайно переправился через так называемую «зеленую границу» и был единственным из тридцати человек, которым удалось пройти; остальных арестовали, и их судьба неизвестна. Он прибыл в Варшаву пешком: шел ночью, а днем скрывался в лесу.

Сначала мы не могли понять, почему он вернулся в немецкий ад в то время, когда столько людей отдали бы все, что у них было, чтобы перейти на советскую сторону. В Галиции[14] знакомые сказали отцу, что его семья уехала в Америку, но, когда он телеграфировал нашим родственникам в Америку, они опровергли это сообщение и дали ему наш варшавский адрес. Он не мог вывезти нас и потому решил вернуться и разделить нашу горькую участь.

Он рассказал нам интересные подробности о так называемой «русской стороне». Русские относятся к гражданскому населению намного лучше, чем немцы; по крайней мере, нет религиозной дискриминации. Многие евреи бежали с оккупированной немцами территории и попали в Россию. Большой процент из них сразу же вступил в ряды Красной армии, а другие пошли работать на военные заводы. Большая часть из них приняла российское гражданство. Тех, кто отказывался от этого, будь то евреи или нет, депортировали в Сибирь[15]. Положение с продовольствием там плохое, потому что казенных пайков не хватает, а черного рынка нет.

Про русскую армию ходят анекдоты. У русских танков, говорят, экипажи по сто человек, то есть один солдат внутри, а остальные девяносто девять толкают машину. Русские солдаты добродушны, хотя они могут быть жестокими из патриотических соображений. Многие женщины находятся на действительной службе, особенно в военно-воздушных силах. Они носят ту же форму, что и мужчины, и имеют те же привилегии. Многие офицеры привозят с собой жен. Никто и не догадается, что широкие крестьянские юбки и косынки скрывают весьма интеллигентных особ, в большинстве своем выпускниц университетов, занимающих высокие посты.

Курьезный случай произошел во львовском театре. Жена российского офицера пришла на вечернее представление в ночной рубашке. Эта русская женщина, как и все ее сестры, понятия не имела о европейском стиле одежды. Даже скромные платья кажутся им роскошными. О нарядных шелковых комбинациях в России не знают. Именно эта женщина приняла длинную розовую ночную рубашку за вечернее платье и очень обиделась, когда ее появление встретили взрывом смеха.

Возможно, наши шутки о русских – бессознательное выражение нашего разочарования тем, что Россия не воюет с Гитлером. Большинство жителей Варшавы уверены, сами не зная почему, что война между Гитлером и Россией рано или поздно разразится. Эта мысль помогает нам переносить испытания.

28 апреля, 1940

Нам удалось получить отдельную квартиру в том же доме, где мы жили в одной комнате. Мама приколола к двери свою визитную карточку с надписью: «Американский гражданин». Эта надпись стала прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры. Как только перед входной дверью нашего дома появляются немецкие мундиры, наши соседи умоляют нас впустить их, чтобы они тоже могли воспользоваться нашим чудесным талисманом. Две наши комнатки набиты до отказа, потому что как же мы можем отказать кому-нибудь? Все соседи дрожат от страха и с молчаливой молитвой на устах смотрят на два американских флажка на стене.

Евреев, имеющих паспорта нейтральных стран, не заставляют носить нарукавные повязки или выполнять рабские работы. Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы, но не у всех есть средства на их покупку или смелость их использовать. Двое моих друзей получили документы, подтверждающие, что они являются гражданами южноамериканской республики[16]. Благодаря им они могут свободно передвигаться по городу. Они смело отправились в штаб-квартиру гестапо во дворце Брюля, чтобы заверить эти бумаги свастикой, и немецкие эксперты не поняли, что они были поддельными. Они могут даже поехать в деревню, чтобы купить еды. С такими документами у них есть по меньшей мере девяносто процентов шансов на выживание, в то время как у остальных евреев – самое большее десять процентов.

20 мая, 1940

Мы с отчаянием следим за нацистским вторжением во Францию. Две недели назад американское консульство в Берлине сообщило моей матери, что ее паспорт будет готов к определенному сроку. Все иностранные консульства в Варшаве закрыты, и мама уже несколько недель мечется по разным чиновникам, пытаясь добиться разрешения посетить столицу Третьего рейха[17].

16 июня, 1940

Мама вернулась. Ее поездка оказалась безрезультатной. Из-за вступления Италии в войну итальянские порты были закрыты, а кроме того, новым указом запрещалось покидать генерал-губернаторство (так немцы называют административную область Польши, в которой расположена Варшава). Мать уехала из Берлина 14 июня, в день падения Парижа. Нацистская столица ликовала, утопая в море свастик.

24 июня, 1940

Здесь сейчас находится младший брат моей матери, Аби, сбежавший из венгерского лагеря для интернированных польских офицеров. Одной из причин, толкнувшей его на риск и опасный побег, был его страх, что его как еврея переведут в концлагерь. Он не похож на еврея: высокий, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый – настоящий нордический тип. Благодаря внешности ему не составило труда добраться из Венгрии в Варшаву. В начале пребывания в лагере его польские соратники не знали о его еврейском происхождении. Узнав об этом, они стали его преследовать и угрожать и в конце концов донесли на него венгерским властям. Так выражается солидарность польских офицеров с теми, кто разделял их борьбу против общего врага.

12 июля, 1940

Здесь, в Варшаве, нет гетто, как в Лодзи, но существуют неофициальные границы, которые евреи добровольно не переходят, чтобы избежать преследования со стороны немцев или нападения польских хулиганов. В пределах этих неофициальных границ они чувствуют себя в большей безопасности. Из маленьких городков продолжают прибывать новые партии еврейских беженцев: все они думают, что в столице им будет безопаснее и у них будет больше шансов заработать на жизнь здесь, чем в родных городах. Есть и психологическая причина этого движения: все евреи хотят быть вместе. В результате наплыва не хватает жилых помещений. Тем более что различные социальные учреждения реквизировали все большие квартиры для собственных нужд. Наконец, официальные правила предписывают, что в каждой комнате должны находиться не менее четырех человек. Мы сдали одну из наших комнат семье Р. из Лодзи. Мистер Р. был одним из четырех или пяти еврейских специалистов по производству тканей – ведущей промышленности Лодзи, – которых немцы нанимали за зарплату в 6000 злотых в месяц. Ему приходилось жить на фабрике за пределами гетто, и он мог навещать семью только раз в неделю. Как и другие немногие привилегированные евреи, он отдавал большую часть своего заработка комитету по оказанию помощи в еврейском квартале. От Р. мы узнавали некоторые подробности о жизни Лодзинского гетто. Рацион включал три унции хлеба в день, и все жители были обязаны работать в военных мастерских, изготовляя одеяла и обувь на деревянной подошве. Религиозные службы и браки запрещены. Из-за скученности и антисанитарных условий узкие улочки квартала Балуты являются местом многих эпидемий. Только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни.

Немецкие полицейские остригают бороды евреям в Варшаве. Октябрь 1939 года

На прошлой неделе в Варшаве начали функционировать хозрасчетные народные кухни. Одна из них находится недалеко от нас, на улице Сенная, 16[18]. Еда на такой кухне состоит из картошки или щей и крошечной порции овощей. Дважды в неделю человек получает крошечный кусок мяса, который стоит один злотый двадцать грошей.

Сейчас здесь огромное множество нелегальных школ, и их количество увеличивается с каждым днем. Люди учатся на чердаках и в подвалах, и в учебную программу включены все предметы, даже латынь и греческий. Примерно в июне немцы обнаружили две такие школы. Позже мы узнали, что учителей расстреляли на месте, а учеников отправили в концентрационный лагерь под Люблином[19].

Наша лодзинская школа тоже начала свои занятия. Большинство учителей находятся в Варшаве, и занятия проводятся два раза в неделю у нас в доме, который является относительно безопасным местом из-за американского гражданства моей матери. Мы изучаем все обычные предметы и даже организовали химико-физическую лабораторию, используя стаканы и кастрюли с нашей кухни вместо пробирок и реторт. Особое внимание уделяется изучению иностранных языков, главным образом английского и иврита. Особенно страстный характер носят наши дискуссии о польской литературе. Учителя стараются показать, что великие польские поэты Мицкевич, Словацкий и Выспянский[20] предсказывали нынешнюю катастрофу. Все повторяют знаменитую цитату из «Свадьбы» Выспянского:

Неотесанная деревенщина, ты имел золотой рог.

А теперь у тебя осталась только веревка.

Учителя душу вкладывают в обучение, и все ученики учатся с образцовым прилежанием. Плохих учеников нет. Незаконный характер учебы и опасность, грозящая нам ежеминутно, наполняет всех нас какой-то странной серьезностью. Старая дистанция между учителями и учениками исчезла, и мы чувствуем себя товарищами по оружию, ответственными друг перед другом.

Трудно доставать учебники, так как их продажа официально запрещена. Мы записываем лекции наших профессоров и запоминаем их. Несмотря на эти чрезвычайные трудности, наше учебное заведение выдало настоящие дипломы бакалавров. Экзамены и выпускные церемонии проходили в квартире нашего директора, доктора Михаэля Брандштеттера. В полдень задернули все шторы, а перед домом выставили охрану из студентов. Учителя, сидящие за столом, покрытым зеленой скатертью, опрашивали выпускников каждого по отдельности. Все без исключения успешно сдали экзамен. Дипломы выдавало не министерство просвещения, как в старые времена, а правление нелегальной школы; они были напечатаны на обычных листах бумаги и имели подписи всех учителей. Со слезами на глазах директор произносил обычную речь перед новыми бакалаврами, которые, как и вся молодежь Польши, особенно еврейская молодежь, покидали школу без каких-либо перспектив на будущее, кроме как стать рабами в нацистском трудовом лагере.

24 июня, 1940

Население еврейского квартала приступило к организации своей общественной жизни. Условия ужасны, и приходится изобретать всевозможные хитроумные способы, чтобы собрать деньги и организовать помощь. Сформированы домовые комитеты, которые каждую ночь собираются в разных квартирах для обсуждения насущных проблем и установления размера взноса каждого дома в центральный орган помощи еврейской общине. Домовые комитеты также ведут воспитательную работу, подчеркивая важность мер против эпидемий. Молодые люди собираются вместе раз в неделю. Первая часть собрания посвящена обсуждению научных или литературных вопросов, а вторая – развлечению, танцам под пластинки. Доходы от этих дел передаются организациям по оказанию помощи.

Молодые евреи Лодзи основали клуб с целью сбора средств на помощь. Президентом избрали Гарри Карчмара, а членами правления стали Болек Гликсберг, Ромек Ковальский, Эдек Волкович, Тадек Зайер, Ольга Шмушкевич, Эдзя Пясковска, Стефан Мандельторт, Миша Бакшт, Долек Амстердам, Митек Фейн и я.

Как только мы создали организацию, представитель Объединенного распределительного комитета[21] обратился к нам с просьбой устроить шоу по сбору средств для беженцев из Лодзи. Мы с энтузиазмом приступили к составлению программы, и каждый пытался открыть в себе какой-то талант. У нашего президента Гарри Карчмара прекрасный голос, и его попросили спеть сольный номер. Он самый взрослый из нас, среднего роста, с каштановыми волосами, и он выглядит намного старше своих двадцати трех лет. Он много страдал в жизни. Он сломал ногу в автокатастрофе и немного хромает, а недавно врачи обнаружили у него симптомы туберкулеза. Хотя он знает, что сейчас его не вылечить, он всегда весел и энергичен. Он много занимается и поэтому забывает о своих страданиях.

Его аккомпаниатор – Ромек Ковальский, смуглый девятнадцатилетний юноша аристократической внешности. Его нежное лицо с глубокими темными глазами, классическим носом и красными губами имеет какое-то детское выражение. А сам он несет на себе отпечаток той скороспелой военной зрелости, которая характерна для многих из нас. На самом деле это психологическая, а не биологическая зрелость. Ромек – добродушный парень, всегда готовый помочь другим и удивительно одаренный, – начал учиться игре на фортепиано всего за несколько месяцев до войны и теперь играет почти как виртуоз. Он имеет пристрастие к легкой музыке и обожает джаз.

Стефан Мандельторт, самый младший из наших парней (ему всего семнадцать лет), маленький и проворный, он выглядит типичным мальчишкой варшавских рабочих предместий. Он очаровательно читает и обещал сделать несколько пародий.

Митек Фейн – прирожденный чечеточник, высокий, стройный, светловолосый, с бледным узким лицом, очень похожим на лицо Фреда Астера, но более красивым. Ему двадцать лет, он сирота, у него не осталось в живых даже дальних родственников. Но он очень мало думает о своем несчастном положении: его ум занят танцами.

Долек Амстердам, высокий парень с каштановыми волосами и квадратным, довольно заурядным лицом; по натуре он флегматичен. Он говорит лишь изредка, да и то соглашается с остальными. Он очень легко поддается влиянию, особенно Гарри Карчмару. У него хорошо поставленный голос. Еще двое наших певцов – Эдек Волкович и Болек Гликсберг. Миша Бакст очень хороший церемониймейстер. Ему даже не нужно готовить свои речи, поскольку он умеет импровизировать под влиянием момента. В возрасте девятнадцати лет он уже зарекомендовал себя как прирожденный критик, он быстр на реплики и пользуется большим успехом у всех девушек. Ольга Шмушкевич, отец которой живет в Палестине, с детства училась игре на фортепиано. Она до сих пор берет уроки у известного учителя-пианиста, хотя ее материальное положение крайне тяжелое.

К моему большому удивлению, мои товарищи обнаружили, что у меня есть голос. Меня как «американку» – так меня везде называют – попросили спеть несколько легких американских песенок. Публично использовать французский или английский языки запрещено, но мы игнорируем эти запреты.

Эдзя Пясковска и Тадеуш Зайер – единственные члены нашей группы, не имеющие таланта исполнителя, поэтому они взяли на себя задачу поиска места для выступления.

Наша маленькая группа весело проводит время и находит увлекательной подготовку к шоу, но одного взгляда за окно достаточно, чтобы вернуться к реальности. В любой момент можно увидеть осязаемые свидетельства террора, царящего в городе. Охота на людей идет без перерыва. Нам всегда приходится уходить с собраний поодиночке. Девушки выходят первыми и следят, чтобы вокруг не было нацистов. Если все тихо, то они дают сигнал ребятам.

11 сентября, 1940

Наше первое выступление состоялось в начале этого месяца на Пшеязде, 5, в офисе Объединенного распределительного комитета. Наш успех превзошел все ожидания, а поступления были значительными. Нас тут же попросили дать другие спектакли, и все они тоже были очень успешными. Наша группа из Лодзи гордится таким успехом в Варшаве. Некоторые из нас теперь довольно известны среди еврейского населения. Голос Гарри завораживает всех девушек, остроумные выступления Стефана вызывают бурные аплодисменты, а Ольгу хвалят за ее игру. Что до меня, то обо мне ходят самые фантастические слухи – это работа Гарри. Люди задаются вопросом, правда ли, что я очень плохо знаю польский и что я выступала в Америке. На каждом концерте мне приходится несколько раз повторять свою первую песню «Лунный свет и тень». Другие участники нашей группы также очень популярны. Мы называем себя «Лодзинская художественная группа», или, как это сокращают по-польски, LZA. Любопытно, что это оказалось символичным: слово «лза» (Lza) по-польски означает «слеза».

Примерно в то же время, когда мы организовали нашу группу, на арийской стороне открылось несколько кафе, где известные польские артисты, отказавшиеся выступать в подконтрольных нацистам театрах, служат одновременно художниками и официантами.

2 ноября, 1940

Ходят упорные слухи, что еврейский квартал скоро закроют. Некоторые говорят, что так будет лучше для нас, потому что тогда немцы не посмеют так открыто совершать свои преступления и потому что мы будем защищены от нападений польских хулиганов. Но другие, особенно те из нас, кто бежал из Лодзинского гетто, в ужасе: они уже вкусили жизнь в изолированном еврейском квартале под немецким господством.

Глава II

Начало гетто

15 ноября, 1940

Сегодня официально создано еврейское гетто. Евреям запрещается выезжать за границы, образованные определенными улицами. Началось значительное волнение. Наши люди нервно снуют по улицам, шепча разные слухи, один фантастичнее другого.

Работы по возведению стен высотой три метра уже начались. Еврейские каменщики под присмотром нацистских солдат кладут кирпич на кирпич. Надсмотрщики бьют тех, кто работает недостаточно быстро. Это заставляет меня вспомнить библейское описание нашего египетского рабства. Но где тот Моисей, который освободит нас от наших новых оков?

В конце тех улиц, где движение остановлено не полностью, стоят немецкие часовые. Немцам и полякам разрешен вход в изолированный квартал, но они не имеют права вносить сюда какие-либо посылки. Перед всеми нами маячит призрак голодной смерти.

20 ноября, 1940

Улицы пусты. В каждом доме проходят внеочередные собрания. Напряжение потрясающее. Некоторые люди требуют организовать акцию протеста. Это голос молодежи; старшие же считают это опасной идеей. Мы отрезаны от мира. Нет ни радио, ни телефонов, ни газет. Только в больницах и польских полицейских участках, расположенных внутри гетто, разрешено иметь телефоны.

Евреям, которые жили на арийской стороне города, было приказано выселиться до 12 ноября. Многие ждали до последнего момента, надеясь, что немцев с помощью протестов или взяток можно будет склонить к отмене приказа о создании гетто. Но так как этого не произошло, то многие наши люди были вынуждены немедленно покинуть свои прекрасно обставленные квартиры и прибыть в гетто лишь с несколькими узлами в руках.

Христианским фирмам в пределах изолированного еврейского квартала разрешили временно остаться, если они находятся здесь в течение не менее двадцати пяти лет. Многие польские и немецкие фабрики расположены в пределах гетто, и поскольку там работают наши же люди, у нас мало контактов с внешним миром.

22 ноября, 1940

Гетто находится в изоляции уже целую неделю. Стены из красного кирпича в конце улиц гетто стали значительно выше. Наш убогий поселок гудит как улей. В домах и во дворах, где нет ушей гестапо, люди нервно обсуждают истинные цели нацистов, которые они преследуют, создавая изоляцию еврейского квартала. Как мы будем получать провизию? Кто будет поддерживать порядок? А может быть, так действительно будет лучше и, может быть, нас оставят в покое?

Сегодня днем все члены нашей группы LZA собрались у меня дома. Сидя в ступоре, мы не знали, что предпринять. Теперь все наши усилия бесполезны. Кому сейчас интересен театр? Все думают об одном и только об одном – о гетто.

15 декабря, 1940

Жизнь продолжается. Моей маме как американке до сих пор разрешено выходить за ворота гетто. Уходя, она показывает свой паспорт, и нацистский охранник, возвращая американский документ, с большим уважением отдает ей честь.

В последнее время мама уже совершила несколько таких выходов, выполняя всевозможные поручения для своих друзей. Они особенно благодарны, когда ей удается отправить их письма за границу, потому что почтовые отделения в гетто такие письма не принимают. Будучи гражданкой США, она может без особого труда отправлять письма с немецкой почты. В окошке проверяют ее паспорт – имя отправителя письма должно быть таким же, как в паспорте. Могу себе представить удивление людей за границей, когда они видят, что в письмах от их ближайших родственников в качестве отправителя указано незнакомое имя.

Территория Варшавского гетто в 1940 году

Служба помощи американской колонии в Варшаве находится на улице Мокотовская, 14. Раз в месяц все американские граждане получают большой пакет продуктов на сумму одиннадцать злотых, но его реальная стоимость составляет триста, и он часто содержит предметы, которые нельзя достать нигде ни за какие деньги.

Вопрос о добыче продуктов становится все более актуальным. По официальным продовольственным карточкам дают от одного до четверти фунта хлеба в день, одно яйцо в месяц и два фунта овощного джема (подслащенного сахарином) в месяц. Фунт картофеля стоит один злотый. Мы забыли даже вкус свежих фруктов. Ничего нельзя ввозить из арийских районов, хотя там всего в избытке. Но голод и жажда наживы сильнее всех наказаний, грозящих контрабандистам, и контрабанда теперь постепенно становится важной отраслью экономики.

Сенная, образующая одну из границ гетто, отделена стенами только от пересекающих ее улиц; дома, дворы которых выходят на улицу Злотая (Злотая параллельна Сенной), на так называемую «другую сторону», временно отделены от внешнего мира колючей проволокой. Через эти места и идет большая часть контрабанды. Наши окна выходят на такой двор. Всю ночь там суматоха, а к утру на улицах появляются тележки с овощами и в магазинах продают хлеб. Есть даже сахар, масло, сыр – разумеется, по высоким ценам, потому что люди рисковали жизнью, чтобы получить все это. Иногда подкупают часового-немца, и через ворота проезжает целый фургон, набитый всевозможным товаром.

Немцы потребовали от администрации еврейской общины принять меры по пресечению контрабанды. Они также приказали сформировать еврейскую милицию для помощи польской полиции в поддержании порядка в гетто. Община пытается набрать две тысячи трудоспособных мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет. Предпочтение отдается ветеранам войны. Также необходим высокий образовательный стандарт – как минимум школьный аттестат.

22 декабря, 1940

Еврейская полиция – свершившийся факт. Кандидатов оказалось больше, чем требовалось. Их выбирал специальный комитет, и «рука» сыграла важную роль в их выборе. В самом конце, когда оставалось всего несколько должностей, помогли и деньги… Даже на Небесах не все святые[22].

Главным комиссаром полиции гетто является полковник Шеринский, новообращенный еврей, который до войны служил начальником полиции Люблина. Ему подчиняются три помощника комиссара: Гендель, Лейкин и Фирстенберг, которые вместе образуют высший полицейский совет. Затем идут районные коменданты, районные начальники (области делятся на районы) и, наконец, рядовые полицаи, выполняющие рутинные обязанности.

Их униформа состоит из темно-синей полицейской фуражки и военного ремня, к которому прикреплена резиновая дубинка. Над козырьком фуражки металлический значок со звездой Давида и надписью Jüdischer Ordnungsdienst (Служба еврейского ордена). На синей ленте вокруг фуражки специальными знаками указан полицейский чин: один круглый жестяной диск размером с ноготь большого пальца – полицейский, два – старший полицейский, три – начальника участка; одна звезда – региональный комендант, две звезды – для трех помощников комиссара и четыре для самого комиссара.

Как и все остальные евреи, еврейские полицейские должны носить белую повязку с синей звездой Давида, но, кроме того, они носят желтую повязку с надписью Jüdischer Ordnungsdienst (еврейская полиция (нем.). —Прим. переводчика). Они также носят металлические значки со своими номерами на груди.

В обязанности этих новых еврейских полицейских входит охрана ворот гетто вместе с немецкими жандармами и польскими полицейскими, регулирование движения на улицах гетто, охрана почтовых отделений, кухонь и общинной администрации, а также выявление и пресечение контрабандистов. Самая трудная задача еврейской полиции – обуздание нищих, она фактически состоит в том, чтобы перегонять их с одной улицы на другую, потому что больше с ними ничего не сделать, тем более что их число растет с каждым часом.

Главное управление полиции, так называемое KSP[23], находится на улице Огродовая, 15; пять региональных отделений расположены на улицах Тварда, Огродовая, Лешно, а также на улице Геся возле Налевки и рядом с еврейским кладбищем.

Я испытываю странное и совершенно нелогичное чувство удовлетворения, когда вижу на перекрестке полицейского-еврея – таких полицейских в довоенной Польше не знали. Они с гордостью управляют движением, которое вряд ли нуждается в управлении, поскольку оно состоит только из редких повозок, запряженных лошадьми, нескольких извозчиков и катафалков – последние являются наиболее частыми транспортными средствами. Время от времени, совершенно не обращая внимания на указания полицейских-евреев, проносятся машины гестаповцев, и им все равно, если они сбивают людей.

24 декабря, 1940

Наше второе военное Рождество. Из моего окна, которое выходит на арийскую сторону, я вижу зажженные рождественские елки. Но даже маленькие сосенки продавались в гетто сегодня утром втридорога. Их привезли контрабандой вчера. Я видела дрожащих людей, спешащих домой с прижатыми к груди деревцами. Это были новообращенные или христиане в первом поколении, которых нацисты считают евреями и которых они заключили в гетто.

25 декабря, 1940

Сегодня в гетто появилась новая группа еврейских чиновников в форме. Они входят в состав специальной Комиссии по борьбе со спекулянтами, задачей которой является регулирование цен на различные товары. Некоторое время эта организация функционировала тайно, но теперь ее узаконили. Эти чиновники носят такие же фуражки, как и полицейские-евреи, но с зеленым околышем, а вместо желтых повязок полицейских они носят бледно-лиловые с надписью «Борьба со спекулянтами».

Если отношение еврейского населения к еврейским полицейским является сердечным, то к этим новым чиновникам относятся с заметной настороженностью, поскольку их подозревают в том, что они являются пособниками гестапо. Их организация получила прозвище «Тринадцать», потому что ее офис находится на улице Лешно, дом 13. Ее начальником является комиссар Штернфельд, а основными сотрудниками – Ганцвайх, Роланд Шпунт и адвокат Зайер из Лодзи.

В гетто есть еще одна группа еврейских чиновников в форме – работники скорой помощи, у которых синие околыши на фуражках и синие нарукавные повязки. Еще один отряд – гробовщики в черном; таких нанимают частные компании, среди которых наиболее популярна «Пинкерт», находящаяся рядом с домом общины на Гжибовской, и фирма Виттенберга, расположенная прямо через дорогу. В наши дни не так-то просто даже перейти в иной мир. Похороны ужасно дорогие, а участок на переполненном еврейском кладбище стоит дороже золота.

Тем временем жизнь в гетто налаживается. Работа помогает забыть обо всем, а работу здесь найти несложно. Открылось множество мастерских и фабрик, производящих всевозможные изделия, которые никогда раньше в Варшаве не делали.

Еврейские мужчины, арестованные немецкой полицией для принудительного труда, сопровождаются по улице Краковского предместья на рабочее место.

Варшава, март 1940

Наша театральная группа получила несколько приглашений на выступления в кафе. У нас также есть собственный зал, и мы намерены давать регулярные представления два или три раза в неделю во второй половине дня. Мы арендовали танцевальную школу Вейсмана на улице Панская, хотя до войны она имела сомнительную репутацию, потому что там собирался варшавский преступный мир. Жители квартала когда-то называли этот зал «старым заведением». Но теперь у нас есть своя публика, которая не станет обращать внимания на дурную славу зала и будет ходить на наши шоу, где бы их ни давали. Более того, во всем так называемом Маленьком гетто, что между улицами Сенная и Лешно, лучшего зала просто нет.

Путь из Малого гетто в Большое гетто начинается на углу улиц Хлодная и Желязная. Только проезжая часть, отделенная от остальной улицы Хлодная стенами с каждой стороны, считается частью гетто. Посередине улицы есть выход на улицу Желязная. Этот выход особенно хорошо охраняется нацистским жандармом, вооруженным автоматом, и двумя полицейскими – евреем и поляком.

2 января, 1941 года

Наши новогодние шоу неожиданно собрали огромную аудиторию. Зал был набит до отказа. Поскольку 31 декабря совпало с последним днем Хануки, мы импровизировали сцену, изображающую героическую битву Маккавеев, в которой содержалось много намеков на современность. Мы зажгли на сцене восемь свечей. Публика восторженно аплодировала, и в зале почти не было сухих глаз.

Все наши утренники проходят с большим успехом. Половина выручки идет в комитет по делам беженцев, потому что поток бездомных беженцев по-прежнему огромен.

4 января, 1941

Гетто покрылось глубоким снегом. Холод ужасный, и ни одна из квартир не отапливается. Куда бы я ни отправилась, я везде вижу людей, закутанных в одеяла или ютящихся под перинами, конечно, если немцы еще не забрали все эти теплые вещи для своих солдат. Лютый холод делает нацистских зверей, охраняющих входы в гетто, еще более свирепыми, чем обычно. Чтобы согреться, они шатаются взад-вперед по глубокому снегу, время от времени открывают огонь, и среди прохожих много жертв. Другие охранники, которым наскучило дежурство у ворот, устраивают себе развлечения. Например, выбирают жертву из числа случайных прохожих, приказывают человеку броситься в снег лицом вниз, а если он еврей с бородой, то сдирают ее вместе с кожей, пока снег не становится красным от крови. Когда такой нацист в плохом настроении, его жертвой может стать и полицейский-еврей, который стоит с ним на страже.

Я сама видела вчера, как нацистский жандарм «упражнял» полицейского-еврея возле перехода из Малого в Большое гетто на улице Хлодная. В конечном итоге у молодого человека перехватило дыхание, но нацисты все равно заставляли его падать и подниматься, пока он не рухнул в лужу крови. Потом кто-то вызвал «Скорую помощь», и полицейского-еврея положили на носилки и увезли на ручной тележке. На все гетто всего три машины «Скорой помощи», поэтому в основном используются ручные тележки. Мы называем их рикшами[24].

Прошлой ночью мы пережили несколько часов смертельного ужаса. Около 23:00 группа нацистских жандармов ворвалась в комнату, где проходило заседание нашего домового комитета. Нацисты обыскали мужчин, забрали все найденные деньги, а затем приказали женщинам раздеться, надеясь найти спрятанные бриллианты. Наш субарендатор, миссис Р., оказавшаяся там, мужественно запротестовала, заявив, что не будет раздеваться в присутствии мужчин. За это она получила звонкую пощечину и подверглась еще более жесткому обыску, чем другие женщины. Женщин продержали обнаженными более двух часов, в то время как нацисты приставляли револьверы к их груди и половым органам и угрожали всех их расстрелять, если они не достанут откуда-то доллары или бриллианты. Звери не уходили до 2 часов ночи, получив скудную добычу в виде нескольких часов, каких-то ничтожных колец и небольшой суммы в польских злотых. Они не нашли ни бриллиантов, ни долларов. Жители гетто каждую ночь ожидают таких нападений, но это не прекращает заседаний домовых комитетов.

30 января, 1941

Сегодня мы провели первое собрание Молодежного клуба нашего квартала на улице Сенная. Подобные клубы образовались на всех улицах гетто[25]. Мы избрали президентом Манфреда Рубина, интеллигентного молодого еврейского беженца из Германии, который приехал в Польшу незадолго до войны.

Инженер Стикгольд приветствовал нас от имени домовых комитетов улицы Сенная. Он призывал нас как можно больше учиться и делиться друг с другом не только хлебом, но и знаниями. Каждый член нашей группы сразу начал готовить тему для разговора.

5 февраля, 1941

Среди жителей улицы Сенная началась паника, так как распространился слух о том, что улицу отрежут от гетто якобы из-за развернувшейся здесь широкой контрабанды. Но это, конечно, не настоящая причина, потому что то же самое происходит и на всех пограничных улицах, и если одну улицу перекрыть, то контрабанда просто переберется на следующую. Сами немцы распространяют слухи, что улицу Сенная оставят еврейским жителям, если те заплатят взнос. Наверняка это и есть реальная причина угрозы: немцы хотят получить крупную сумму денег от жителей гетто.

А тем временем медленно падает снег, и мороз рисует на оконных стеклах дивные цветочные узоры. Я мечтаю о санях, скользящих по льду, о свободе. Буду ли я когда-нибудь снова свободна? Я стала очень эгоистичной. Пока что я еще согрета и ем, но кругом столько нищеты и голода, что я начинаю чувствовать себя очень несчастной.

Иногда я быстро хватаю пальто и выхожу на улицу. Я смотрю на синие от холода лица прохожих. Я стараюсь сохранить в памяти вид бездомных женщин, закутанных в лохмотья, и детей с обветренными и замерзшими щеками. Они прижимаются друг к другу, надеясь хоть так согреться. В подворотнях стоят уличные торговцы, предлагая на продажу конфеты и табак. У них за плечами небольшие коробки. Эти коробки вмещают несколько пачек сигарет и горсть леденцов, приготовленных без грамма сахара и подслащенных сахарином.

Трамвайный вагон с табличкой «Только для евреев».

Варшава, октябрь 1940 года

Через витрину в магазине я вижу отражения разных людей. А вот знакомая теперь мне картина: бедняк входит, чтобы купить четверть фунта хлеба, и выходит. На улице он нетерпеливо вырывает кусок из клейкой массы и кладет в рот. Выражение довольства растекается по всему его лицу, и через мгновение весь кусок хлеба исчезает. Теперь его лицо выражает разочарование. Он роется в кармане и достает последние медные монеты… на покупку не хватит. Все, что он может сделать сейчас, это лечь на снег и ждать смерти. Может быть, он пойдет в администрацию сообщества? Бесполезно. Таких, как он, уже сотни. Женщина за столом, которая принимает их и слушает их историю, выражает сочувствие. Она вежливо улыбается и просит их вернуться через неделю. Каждый должен дождаться своей очереди, но немногие из них проживут неделю. Голод погубит их, и каждое утро на снегу будет лежать очередное тело старика с синим лицом и сжатыми кулаками.

Какие последние мысли у таких людей и что заставляет их так туго сжимать кулаки? Наверняка они бросают последний взгляд на витрину магазина через дорогу от того места, где они легли умирать. В этой витрине они видят белый хлеб, сыр и даже пирожные и погружаются в последний сон, мечтая откусить от буханки хлеба.

С каждым днем таких «мечтающих о хлебе» на улицах гетто становится все больше. Их глаза затянуты туманом, принадлежащим другому миру… обычно они сидят напротив витрин продовольственных магазинов, но их глаза уже не видят хлеба, который лежит за стеклом, будто в каком-то далеком, недосягаемом раю.

Когда я смотрю на все это, мое сердце переполняется горем, но затем я возвращаюсь в теплую комнату, где ощущаю аппетитные запахи готовящейся хорошей еды. Мои мечты о свободе исчезают. Я хочу есть. Теперь мое единственное желание – наполнить желудок.

15 февраля, 1941

Улицы гетто перекрывают одну за другой. Теперь для этой работы используются только поляки. Нацисты больше не доверяют еврейским каменщикам, которые умышленно кладут во многих местах битые кирпичи, чтобы провезти контрабандой еду или сбежать на другую сторону через дыры.

Теперь стены становятся все выше и выше, и шатающихся кирпичей нет. Сверху они покрыты толстым слоем глины, усыпанной осколками стекла, чтобы люди, пытающиеся убежать, изрезали руки.

Но евреи все же находят способы. Канализационные трубы не перекрыты, и через отверстия в них попадают мешочки с мукой, сахаром, крупой и другими предметами. Темными ночами люди, желая доставить продукты, также пользуются дырами в воротах. Достаточно удалить один кирпич. Для таких отверстий готовят специальные пакеты.

Есть и другие способы. Многие разбомбленные дома расположены на границе между гетто и другой стороной. Подвалы этих домов часто образуют длинные туннели, простирающиеся на три, четыре или пять строений. Через эти туннели осуществляется большая часть контрабанды. Немцы знают об этом, но они не в состоянии контролировать такое движение.

Тем временем нацисты «вырезают» из гетто более крупные и современные жилые дома. Ряд улиц разделен надвое: одна сторона принадлежит гетто, другая – арийской части. Посреди улицы тянется колючая проволока или стоит стена. Мы волнуемся, как бы то же самое не случилось с улицей Сенная, где мы живем, потому что на этой улице самые красивые дома во всем квартале.

17 февраля, 1941

Администрация еврейской общины завершает подготовку к курсу машинного рисунка, архитектуры и графики. Я записалась на него. Я получила напечатанный на машинке проспект, в котором поясняется, что курс открывается по специальному разрешению германских властей и входит в общую программу подготовки слесарей, электротехников и других ремесленников из числа не имеющих специальности молодых евреев. Мы все понимаем, что истинное намерение немцев состоит в том, чтобы подготовить рабочих для своей военной промышленности – рабочих, которые будут трудиться без заработной платы.

Занятия по металлургии и смежным предметам будут проводиться в здании общины на улице Гжибовская, 26, а курсы промышленного черчения будут проходить на улице Сенная, 16, недалеко от моего дома. Мне не придется подвергаться опасности из-за ходьбы по многим улицам, чтобы добраться до школы. Курс продлится шесть месяцев, а плата за обучение составляет двадцать пять злотых в месяц. Существует также ряд стипендий для бедных, но одаренных учеников.

Когда я пошла регистрироваться, то увидела много знакомых лиц, среди них Марк Унгер, мой концертмейстер, и Манфред Рубин, председатель Молодежного комитета нашего блока. Кандидатов почти шестьсот, а вакансий всего несколько десятков. К сожалению, большую роль в отборе студентов играет «рука». Сначала я возражала против нее, но когда поняла, что мои шансы на поступление невелики, то в конце концов решила прибегнуть к тому же средству[26].

20 февраля, 1941

Сегодня я была у одноклассницы из Лодзи, Лолы Рубин. Я восхищаюсь ее мужеством. Эта семнадцатилетняя девушка содержит себя и своего десятилетнего брата. Их родители остались в Лодзинском гетто. Лоле Рубин удалось где-то раздобыть поддельное свидетельство о рождении на христианское имя, и с помощью этой волшебной бумажки она зарабатывает на жизнь. Она часто переходит на арийскую сторону, покупает разные мелочи, которых сейчас в гетто не достать, и перепродает их своим знакомым с хорошей выгодой. Обычно она пересекает демаркационную линию через здание суда на улице Лешно, где судят и евреев, и неевреев. Одна сторона этого здания выходит на улицы Огродовая и Бялая, которые находятся рядом с арийской стороной. Там она смешивается с поляками, подходящими к зданию суда.

Варшавские евреи строят стену, ограждающую гетто.

Ноябрь 1940 года

У Лолы маленькая комната, но она принимает много посетителей. Сегодня я встретила там интересное существо, карлика Микки Мундстака. Ему двадцать четыре года, он из Лейпцига, говорит по-немецки и по-английски. Он рассказал нам удивительную историю своей жизни. В возрасте восьми лет отец взял его в Голливуд. Он был вундеркиндом и появлялся в различных кинофильмах. Чтобы продолжить карьеру, Микки нужно было оставаться ребенком, но поскольку он рос, отец решил сделать ему операцию, чтобы остановить рост. Но это оказалось бесполезным. Появились другие талантливые дети, и кинокарьера Микки подошла к концу. Он покинул Голливуд и вернулся в Германию в 1933 году. Нацисты только что захватили там власть и отправили его отца в концентрационный лагерь в Дахау, где тот и умер. Микки остался один, и несколько месяцев назад его депортировали в Варшаву. Сейчас он живет за счет уроков английского языка.

25 февраля, 1941

Вот уже три дня я хожу на курсы по графическому искусству. Атмосфера приятная. Мне кажется, что каждый день я на несколько часов будто перемещаюсь в другой мир, далекий от страшной жизни гетто. Занятия длятся с девяти утра до половины второго дня и включают в себя как теоретические предметы, так и практические занятия. Теоретические предметы – это история искусства, история архитектуры, история дизайна костюма и различные направления рисования, начиная с геометрических фигур и кончая чертежами, орнаментом и буквами.

Профессорами рисования являются Гильф, венский художник, и Грайфенберг, известный варшавский дизайнер. Геометрию и историю архитектуры преподает инженер Гольдберг, построивший самые современные правительственные здания в Варшаве. Он особенно популярен среди студентов.

На курсах учатся молодые люди разного возраста: младшему – пятнадцать, самому старшему – тридцать. Некоторые из них до войны работали дизайнерами, а некоторые даже были известны как художники. Есть также несколько дипломированных инженеров. Большинство из них мужчины, и на это есть веские причины. В последнее время мужчин-евреев массово сгоняют и отправляют в трудовые лагеря, из которых никто не возвращается. Немцы теперь в основном посылают людей в район реки Буг, где их используют для строительства укреплений у советской границы.

Импровизированный рынок на улице Варшавского гетто.

Можно увидеть плакаты с предупреждением на немецком и польском языках: «Зона, зараженная тифом. Разрешен только проезд». Осень 1940 года

Студентов общественных курсов в трудовые лагеря не отправляют, однако по окончании обучения они обязаны сразу же «добровольно» явиться на немецкую биржу труда. Но кого волнует, что будет через восемь месяцев? К тому времени, может, и война закончится. Неудивительно, что большинство наших студентов – мужчины. Община также это поддерживает, потому что девочкам трудовые лагеря пока что не грозят.

Глава III

Жизнь продолжается

28 февраля, 1941

Нехватка хлеба становится все острее. По официальным продовольственным карточкам получают очень мало, а на черном рынке фунт хлеба теперь стоит десять злотых. Весь хлеб черный и на вкус как опилки. Белый хлеб стоит от пятнадцати до семнадцати злотых. На арийской стороне цены значительно ниже. Многие наши ученики приходят на занятия совершенно голодными, и каждый день мы организуем для них сбор хлеба[27]. Участь наших реальных моделей еще более трагична. В последнее время мы рисуем много портретов, и наша любимая тема – «страдание». Моделей для этого не хватает. Они стоят в очереди, чтобы позировать нам и заработать этим несколько мелких монет. Часто они засыпают прямо на подиуме и тогда, с закрытыми глазами, выглядят как трупы.

Руководители нашего курса платят два злотых за два часа позирования, а мы собираем по несколько кусочков хлеба для каждой модели. Вчера такой моделью была одиннадцатилетняя девочка с красивыми черными глазами. Все время, пока мы работали, ребенка трясло, и нам было трудно ее рисовать. Кто-то предложил дать ей что-нибудь поесть. Маленькая девочка с трепетом проглотила только часть хлеба, который мы собрали для нее, а остальное аккуратно завернула в газету. «Это для моего младшего брата, – сказала она. – Он ждет дома, когда я ему что-нибудь принесу».

После этого она спокойно просидела весь сеанс рисования. Однажды нам пришлось выносить из класса старика: он потерял сознание от голода и не мог даже доесть хлеб, который мы ему дали.

4 апреля, 1941

Число профессиональных школ и курсов в гетто увеличивается. Организация ORT[28] открыла специальные курсы для девочек под руководством Ромы Брандес, жены адвоката и лидера еврейских социалистов, бежавшего за границу. Эти курсы охватывают следующие специальности: пошив женской одежды, детская одежда, перчаточное дело, шляпное дело, женские сумки и искусственные цветы. ORT выделил два зала на улице Лешно, 13, и улице Налевки, 13, для этих курсов. Моя сестра Анна[29] записалась на курс детской одежды. В расписании два занятия – одно утром и еще одно после обеда, и их посещает большое количество девочек. Они делают обувь для детских домов, где почти все дети ходят босиком. Поскольку кожи не найти, в гетто собирают старые фетровые шляпы, затем их приносят в школу, где их чистят и превращают в обувь разного вида. Для подошв студенты используют два-три слоя войлока или кожу от старых ботинок, подаренных для этой цели зажиточными обитателями гетто. Девочки работают охотно, потому что знают, сколько замерзающих ножек ждут плодов их труда, и никто не хочет получать за эту работу деньги.

Жители Варшавского гетто на улице за ограждением из колючей проволоки. 1941 год

В целом детям уделяется много внимания. Во многих домах есть специальные комитеты, помогающие обеспечивать бедных сирот. В нашем собственном доме каждую пятницу варят специальный котелок супа для детской больницы Маттиаса Берсона[30] на улице Сенная. Существуют различные другие организации для детей. Особой популярностью пользуется так называемый Ложечный комитет, собирающий два раза в неделю по ложке сахара или по две ложки муки и каши с каждого жильца в данном доме. Также собирают картофель, морковь, свеклу, капусту и другие продукты питания.

Молодежный кружок нашего дома на улице Сенная, 41, помогает детскому дому доктора Януша Корчака. Каждый день мы назначаем для сбора пожертвований двух наших членов, и все, даже те, кто сам нуждается в помощи, охотно жертвуют на подопечных доктора Корчака. Имена участников и их вклады включаются в список, который вывешивается на дверях.

Детские дома теперь живут почти исключительно на такие сборы, потому что различным общественным организациям приходится заниматься тысячами бездомных беженцев, ежедневно прибывающих в гетто.

9 апреля, 1941

Наша театральная группа продолжает свои выступления. Сейчас все знают, что молодежь Маленького гетто собирается каждый понедельник, чтобы посмотреть шоу LZA. Теперь мы старая опытная компания. Вначале таких групп было много, но большинство из них просуществовало недолго.

На улице Сенная, 16, в доме, где проходят наши уроки графики, открылось новое кафе под руководством Татьяны Эпштейн. Официантками работают дамы из высшего общества. Здесь выступают известные артисты, в том числе виртуоз Владислав Шпильман. Через несколько дней в этом кафе пройдет конкурс молодых талантов. Призом станем недельный контракт артиста в кафе с хорошей зарплатой. Я тоже записала свое имя среди конкурентов.

14 апреля, 1941

Наше сегодняшнее выступление стало для меня большим опытом. Я предложила выбрать для пасхальной даты что-нибудь из Агады[31], и, поскольку я лучшая ученица по ивриту в нашей группе, мне была оказана честь произнести проклятия. Следуя аккомпанементу фортепиано с четко выраженным ритмом, я громким голосом назвала десять казней, которые каждый еврей в гетто желает нацистам. Вся аудитория повторила слова за мной, и мы вместе молча пожелали, чтобы они поразили новых египтян как можно скорее… хотя пока гнев Божий тяготит Его собственный избранный народ.

20 апреля, 1941

Конкурс в кафе имел колоссальный успех, и в течение трех дней помещение было забито под завязку. Вручали призы за пение, танцы, декламацию и исполнение на инструментах.

Станислава Рапель, ученица Янины Прушицкой, получила первую премию за танцы. Шестилетний мальчик, ученик Владислава Шпильмана, взял первую премию по классу фортепиано. Этот маленький мальчик – настоящий гений и опытный виртуоз. Я получила первый приз за исполнение легких джазовых песен на английском языке, и, как обычно, мне аккомпанировал Ромек Ковальский.

Вручение призов проходило в атмосфере огромного азарта и энтузиазма. В состав жюри, вручавшего награды, вошли Владислав Шпильман, известная певица Елена Островская, редактор Штефан Помпер, жена архитектора Белы Гельбарда, известного как щедрый меценат, и Татьяна Эпштейн, владелица кафе.

В гетто кипит культурная жизнь. На улице Новолипье под руководством актрисы Дианы Блюменфельд, жены Йонаса Туркова, работает крошечный еврейский художественный театр под названием «Азазель». На улице Новолипки, которая проходит параллельно Новолипью, Камерный театр дает представления на польском языке. Последние четыре недели они ставят популярную комедию «Прием доктора Бергхофа с двух до четырех» чешского драматурга Полачека[32]. Главные актеры этого театра Михал Знич, Александр Борович и Владислав Гличинский.

Большим успехом пользуется театр «Фемина» на улице Лешно. Там можно увидеть Александра Миновича, Хелену Островскую, Францишку Мэн (занявшую первое место на международном танцевальном конкурсе), Кинельского, Прушицу и ее балет, Ноэми Вентланд и многих других знаменитостей, о еврейской национальности которых до войны никто и не знал. У «Фемины» смешанный репертуар ревю и оперетты. Недавно они поставили «Барона Киммеля»[33] и ревю, в котором почетное место отводилось пародиям и песням о юденрате. Слышались там и резкие сатирические замечания, направленные против «правительства» гетто и его «министров». В них было много метких отсылок к некоторым господам бюрократам из общинной администрации, но в целом мне казалось, что позиция этой группы преувеличена и, может быть, даже несправедлива, особенно по отношению к председателю общины инженеру Чернякову, положение которого далеко не завидное.

Кирпичная стена Варшавского гетто, разделяющая площадь Железных ворот, с видом на разбомбленный Любомирский дворец (слева) на «арийской» стороне города.

Май 1941 года

Да, Черняков часто ездит на машине на встречу с губернатором Франком[34], но каждый раз он возвращается из этих поездок совершенно разбитым. На нем лежит тяжелое бремя ответственности за все, что происходит в гетто. Например, если немцы обнаруживают, что кто-то распространяет нелегальные газеты, они сразу же берут заложников из числа членов администрации общины, которую они намеренно расширили и в которую теперь входят наиболее видные личности. Эти люди проявляют необыкновенную гордость и мужество и часто расплачиваются за это жизнью. Все это, конечно, не подходящая тема для сатиры.

Президент Черняков проживает на улице Электоральная, 26. Я часто бываю в этом доме, потому что там живет мой друг, но я никогда не встречалась с президентом ни на лестнице, ни на улице. Он редко выходит из дома, так как полностью поглощен своими тяжелыми делами. Посетить его нелегко: нужно преодолеть несколько секретарей и секретарш у зарешеченных окон и пройти через различные кабинеты. Чтобы попасть к президенту, частному гражданину часто приходится ждать три недели. Со временем желанная беседа теряет смысл, и горе-проситель отказывается от своей очереди.

Мне представилась возможность видеть президента Чернякова во время его визитов в нашу школу. Это высокий, коренастый мужчина с широким решительным лицом. Он всегда одет в черное и носит очки. У него острый, но мягкий взгляд. Я никогда не видела, чтобы он улыбался, но это вполне естественно, учитывая его тяжелые обязанности. Ежедневно иметь дело с немцами и в то же время терпеть жалобы и упреки голодающего, озлобленного и недоверчивого населения – конечно, незавидная задача. Меня не удивляет, что он всегда такой мрачный.

Всякий раз, когда Черняков посещает нашу школу, его сопровождает инженер Яшунский, директор общинной сети школ. Яшунский почти такой же высокий, как Черняков, у него бородка и густые брови, из-за которых его мягкое лицо кажется еще более мягким. Он человек широких знаний и проявляет большой интерес к нашей работе.

Когда они приходят, то осматривают портреты, рисунки, современные шрифты, чертежи зданий и технические эскизы. Едва ли мы сами осознаем, какого большого прогресса достигли мы за короткое время. Лично я при поступлении в школу не умела держать карандаш, но за эти два месяца я многому научилась.

27 апреля, 1941

Сегодня нашу школу в очередной раз посетили немцы. В последнее время они приезжают все чаще и чаще. Как только их серая машина выезжает на нашу улицу и мы видим в окно, как из нее выходит группа офицеров в желтой форме СА (то есть штурмовые отряды. – Прим. переводчика) с красными повязками и свастикой, в нашем классе начинается большая суматоха. Учителя выбирают лучшие работы учеников из папок. Мы спешно надеваем повязки, которые нужно носить даже поверх платьев и свитеров. Все быстро приводится в порядок. Не дай бог немцам найти хоть клочок бумаги на полу.

Они входят нагло, твердой поступью. В комнате царит гробовая тишина. Гостей встречает инженер Гольдберг, наш преподаватель, отлично знающий немецкий язык. Он отвечает на все их вопросы и показывает им лучшие рисунки. Немцев не интересуют ни иллюстрации, ни архитектурные чертежи – больше всего внимания они уделяют техническим чертежам, которые долго рассматривают и которые тщательно анализируют. Перед уходом они осматривают наши нарукавные повязки и, если находят хоть немного помятую, ругаются и угрожают закрыть школу. Как только серая машина уезжает, мы вздыхаем с облегчением и продолжаем работу.

20 мая, 1941

По ту сторону колючей проволоки весна берет верх. Из своего окна я вижу молодых девушек с букетами сирени, идущих по арийской части улицы. Я даже чувствую нежный аромат распустившихся бутонов. Но в гетто нет признаков весны. Здесь солнечные лучи поглощает тяжелая серая мостовая. На нескольких подоконниках прорастают длинные тощие стебли лука, скорее желтые, чем зеленые. Где мои прекрасные весенние дни прежних лет, веселые прогулки в парке, нарциссы, сирень и магнолии, заполнявшие мою комнату? Сегодня у нас нет ни цветов, ни зелени.

Ребенок лежит на тротуаре в Варшавском гетто.

Май 1941 года

Это моя вторая весна в гетто. В овощных фургонах на улицах виднеются только грязная репа да прошлогодняя морковка. Рядом с ними фургоны, полные вонючки – крошечных рыбешек в состоянии разложения. Фунт их стоит один злотый. Эта рыба теперь составляет самый важный продукт питания в гетто. Единственный продукт, который немцы разрешают свободно продавать. Конечно, на Шаббат должны быть мясо, курица и даже настоящий карп. На базаре на улице Лешно есть все, что душе угодно, но курица стоит двадцать злотых за фунт. Кошерное мясо и рыба еще дороже – позволить себе такую роскошь могут только те, у кого есть большой запас наличности, а таких в гетто остается очень мало.

Общественные кухни пока еще открыты, и там можно за тридцать грошей получить тарелку супа, состоящего из горячей воды с плавающей в ней картошкой. У общинной администрации также есть кухня для своих сотрудников, где подают суп с кашей, но это стоит один злотый.

Продовольственный отдел администрации общины возглавляет Авраам Гепнер. Он контролирует различные фабрики, которые недавно открылись в гетто для производства продуктов питания, в том числе «меда» и мармелада. Этот мармелад производят из моркови и свеклы, подслащенных сахарином. «Мед» делается из желто-коричневой патоки. Единственным достоинством этого продукта является его естественная сладость. Но кусок хлеба с таким медом большинству людей совсем не по карману.

А еще в гетто есть вот что – появились новые кафе и дорогие гастрономы, где можно купить все. На улицах Сенная и Лешно можно увидеть женщин в элегантных пальто и платьях, сшитых лучшими портнихами. В гетто даже есть свои модные стили. Большинство женщин носят длинные жакеты без воротников и лацканов, так называемые «французские блейзеры», и пышные юбки. Шляпы в основном маленькие, круглые и очень высокие. Высокие пробковые каблуки тоже очень модны. Самые стильные цвета – серый и темно-красный. В хорошую погоду можно заметить платья из французского шелка с большими цветами.

Модная толпа собирается в кафе «Штука» («Арт», или «Искусство») на улице Лешно, это самое популярное заведение в гетто. За элегантно накрытыми столами под звуки блестящего оркестра развлекается высший свет гетто. Как и до войны, они сплетничают и обсуждают последнюю моду. Здесь можно услышать певицу Веру Гран, пользующуюся огромным успехом. На Лешно есть много других кафе. Владислав Шпильман играет в кафе «Под Фонтанна» («Под фонтаном»).

В Маленьком гетто на улице Огродовая открылось садовое кафе «Байка» («Сказка»). Столы снаружи, немного травы и два дерева. Это кафе расположено на месте полностью разбомбленного дома. В стороне стоит стена с прожженными оконными проемами. Отличный фон. Рядом находится «пляж» – участок земли, на котором расставлено несколько шезлонгов. За два злотых здесь можно целый день греться на солнышке. Купальники обязательны, видимо, для того, чтобы создать атмосферу настоящего пляжа.

Места, ранее занятые разбомбленными домами, используются в различных целях для расширения жилого пространства гетто. В этом отношении очень энергично работает недавно созданное общество «Топороль»[35]. Целью этого общества является популяризация садоводства среди населения. Община реквизировала все свободные земельные участки и передала их «Топороль». Сотни юношей и девушек обрабатывают землю, на которой стояли разбомбленные дома, – как во дворах, так и на улицах.

Кроме того, немецкие власти разрешают ежедневно покидать гетто большой группе добровольных сельскохозяйственных рабочих для обработки полей за городом. Работа дает возможность молодежи гетто подышать свежим воздухом. Большинство членов этих групп – молодые сионисты, которые верят, что каким-то чудом им удастся попасть в Палестину. Поэтому они рады набраться сельскохозяйственного опыта[36].

Я с чувством гордости смотрю на ряды мальчишек и девчонок, которые маршируют по улицам гетто, возвращаясь с работы на улицу. Все они загорели на солнце и выглядят посвежевшими благодаря воздуху свободы, которым они дышали в полях за городом. Из их рюкзаков торчат красные редиски и золотистые молодые морковки. Каждый несет по буханке свежего хлеба, полученного от крестьян. Официально хлеб извне ввозить запрещено, но в данном случае немцы смотрят на это сквозь пальцы, потому что им нужна рабочая сила этих молодых людей.

«Топороль» старается посадить в гетто как можно больше овощей. На рынке появился первый редис, выращенный на земле гетто. Эти местные овощи облегчают продажу ввозимой контрабандой зелени. Кое-где на телегах можно увидеть небольшое количество шпината, а в некоторых витринах появилась даже барская спаржа по восемь злотых за фунт. И много молодого лука по двадцать грошей за пучок. Его высаживают в горшках и ящиках, на крышах и подоконниках, во всевозможных уголках.

5 июня, 1941

В гетто появилось новое средство передвижения. Этим утром из окон нашей школы на Сенной я видела, как проехал первый троллейбус, запряженный лошадьми. Один из наших старших учителей шутливо заметил, что он, должно быть, молодеет: вдруг возвращаются дни его детства, когда в Варшаве были только конные троллейбусы. Я в то время еще не родилась, и единственное, о чем я думаю, когда вижу такой транспорт, что сейчас времена Наполеона.

Эти омнибусы 1941 года называются «Кон-Геллерс», по именам двух партнеров, Кона и Геллера, которые основали омнибусную корпорацию. Они представляют собой деревянные вагоны с окнами и похожи на обычные троллейбусы, но верхняя часть у них окрашена в желтый цвет, нижняя – в синий, а посередине белая звезда Давида с надписью TKO (польское сокращение от «Компания омнибусных перевозок» (Company of Omnibus Transportation)). Это транспортное средство движется на высоких колесах и производит впечатление гигантской желто-синей повязки. Водитель и кондуктор носят специальную темную форму. Цена билета двадцать грошей. Часто водитель останавливает омнибус посреди пути, чтобы «дозаправиться», то есть напоить двух изможденных потных кобыл, которые едва успевают тащить переполненную машину.

Житель Варшавского гетто с маленькой дочерью.

Май 1941 года

Омнибусы являются частным предприятием, и помимо Кона и Геллера есть ряд более мелких акционеров, но говорят, что главными партнерами являются господа из гестапо, давшие разрешение на этот бизнес.

Тем временем стены гетто растут все выше и выше. Заборы из колючей проволоки постепенно сменяются стенами из красного кирпича[37]. В тех местах, где еврейский квартал отделяется от арийской стороны только колючей проволокой, висят таблички с надписью: «Seuchensperrgebiet – Nur Durchfahr Gestattet»[38]. Это предупреждение для немецких солдат, чтобы они не входили в запретную зону, которая якобы является очагом инфекционных заболеваний.

Еврейской общине самой приходится поставлять строительные материалы для стен гетто.

С этой целью совет общины сформировал специальный комитет, которому было присвоено название Instandhaltung der Seuchensperrmauern («Содержание стены против эпидемий»). Возглавляет этот комитет инженер Мечислав Лихтенбаум. Сейчас набирают рабочих для доставки кирпича к местам достройки стен. Комитет берет кирпичи из полностью разбомбленных домов, и выбор у него большой. Мой молодой дядя, двадцатишестилетний Перси, собирает эти кирпичи на разрушенных зданиях. Работа опасная, а заработок всего десять злотых в день, чего едва хватает на два фунта черного хлеба. Надсмотрщикам за сносом платят гораздо больше, но, чтобы стать надсмотрщиком, надо иметь «руку».

Моему другу Ромеку Ковальскому удалось получить такую работу. Ему пришлось бросить курсы рисования и искать работу из-за тяжелого материального положения. Его отец погиб во время осады Варшавы, и теперь он должен содержать мать и младшую сестру. Пока у них было что продавать, они как-то обходились, но теперь драгоценностей и мехов нет, и Ромеку приходится работать. К счастью, инженер Лихтенбаум – его родственник, поэтому Ромек без труда устроился на работу надсмотрщиком.

Его задача – следить за тем, чтобы другие быстро работали. Очень часто кирпичи берут из зданий на арийской стороне. Тогда Ромек ведет свою группу рабочих мимо немецкого сторожевого поста у стены гетто и сообщает о количестве рабочих нацистской охране. Он отвечает за них, и при возвращении должен присутствовать полный состав. Он также должен следить за тем, чтобы никто ничего не проносил в гетто контрабандой. Если у его рабочих найдут что-либо, он, как и сам контрабандист, подлежит смертной казни. Он работает по двенадцать часов в сутки, с семи утра до семи вечера. Когда он возвращается домой, он едва передвигает ноги.

Ромек огорчен этой ситуацией. Он хочет чему-то научиться, делать что-то стоящее в своей жизни. Он мечтает быть архитектором, строить дома, а не сносить их, как ему приходится это делать сейчас. Именно он должен добывать материал, которым можно замуровать своих братьев и себя в живой могиле.

Если Ромек не слишком устал, то мы вечером выходим на прогулку. Теперь комендантский час начинается в девять, а не в восемь, как раньше. Мы идем по тающему асфальту раскаленных улиц, настроение у нас плохое, унылое. На что нам надеяться? Если война продлится еще год, у нас просто кончатся силы. Те, у кого еще остается запас денег, не будут иметь их через год. Кто-то уйдет раньше, кто-то позже: в стенах гетто ни для кого нет надежды.

Я пытаюсь подавить эти мысли, но Ромек снова и снова повторяет: «Я чувствую, что не доживу до конца войны». Напрасно я пытаюсь его утешить. Он горько улыбается в ответ на мои ободряющие слова, указывает на полумертвых бездомных на улицах и говорит: «Через несколько недель ты увидишь среди них и меня». Я пытаюсь отвлечь его от таких черных мыслей, но в глубине души знаю, что он прав.

Время от времени мы ходим в театр. В прошлое воскресенье мы посетили утренний концерт Марии Айзенштадт в «Фемине». Ей девятнадцать лет, она шатенка, среднего роста и не особенно хорошенькая, но у нее необыкновенный голос, и ее называют «соловьем гетто». Она дочь бывшего хормейстера синагоги на улице Тломацкого, который теперь руководит симфоническим оркестром гетто. Хотя она начала появляться на публике всего несколько недель назад, она добилась огромной популярности. На ее первом концерте, на котором присутствовали и мы с Ромеком, огромный зал «Фемины» был полон. Она спела несколько старинных французских песен Беранже и «Аллилуйя» Моцарта[39]. Было приятно видеть, как она стоит на сцене рядом с отцом, который дирижирует оркестром из двадцати человек. Зал взорвался восторженными аплодисментами, ей пришлось повторить несколько номеров. После концерта ей подарили три или четыре букета великолепных цветов, которые, вероятно, были ввезены контрабандой с арийской стороны, потому что в цветочных магазинах на улице Лешно розы и лилии не купить.

Глава IV

Подполье

10 июня, 1941

Сегодня между страницами «Газета Жидовская» (Gazeta Zydowska, «Еврейский журнал»), официальной газеты гетто, я нашла нелегальную листовку. Подозреваю, что ее вложил туда сам почтальон.

Она напечатана на красивой розовой бумаге для писем и содержит новости, выпущенные Британской радиовещательной корпорацией, а также предостережение против соблазна работать на немцев.

Истощенная женщина на улице Варшавского гетто.

1941 год

Военные новости в этом нелегальном вкладыше сильно отличаются от тех, что публикуются в «Газете Жидовской», которая издается в Кракове с разрешения губернатора Франка! Но читатели официальной газеты так или иначе игнорируют первую страницу. Это издание читают из-за его внутренних страниц, на которых печатаются ценные отчеты из различных сегрегированных еврейских кварталов по всему генерал-губернаторству. Таким образом, «Газета Жидовская» является единственным законным средством связи между различными гетто. Из заметок, рассылаемых еврейскими советами или советами старейшин различных общин, можно почерпнуть много важной информации об условиях жизни, количестве беженцев в различных городах и положении различных организаций по оказанию помощи, больниц и т. д.

Одной из самых популярных рубрик в газете гетто является «Почтовый ящик», где даются ответы на различные вопросы читателей о том, что разрешено, а что запрещено. Обычно отвечают «запрещено», но читатели все равно продолжают задавать вопросы.

Страницы в середине газеты посвящены литературным произведениям писателей на идише, переведенным на польский язык, и оригинальным произведениям молодых писателей, которые, несмотря ни на что, расцветают в узких стенах гетто.

На последней странице даже имеется раздел для рекламы, в основном врачей, фармацевтов и портных из Варшавы и Кракова. На той же странице есть колонка «Пропавшие без вести», где родители спрашивают о своих потерянных детях, а дети – о своих пропавших родителях. Для разделенных семей это возможность найти своих близких.

«Газета Жидовская» также имеет редакцию в Варшаве, на улице Электоральная. Газета выходит большим тиражом, но каждый экземпляр читают сотни человек, потому что немцы разрешают печатать только ограниченное количество экземпляров. Это единственная легальная газета для трех миллионов евреев Польши, и ее охотно передают из рук в руки.

Люди еще более заинтересованы в распространении нелегальной прессы, которая выходит нерегулярно, но является единственным источником достоверной информации о политических событиях и ходе войны. Время от времени отец приносит домой такие листовки. Прежде чем решиться отдать их нам, он запирает двери. В тот же день ему нужно передать газету другому человеку, имя которого он отказывается называть. Так эти листовки перемещаются из дома в дом[40].

Можно предположить, что в гетто ведется больше незаконной деятельности, чем где-либо еще в Польше. Не только еврейские рабочие партии, но и ППС (Польская социалистическая партия) убедились, что здесь легче печатать нелегальные издания, равно как и скрывать приемные и рассылочные наборы. Также говорят, что многие из наиболее активных польских социалистов живут в гетто.

Несколько дней назад прошел обыск на улице Сенной, на углу Сосновой. Нацисты якобы пришли реквизировать мебель у жильца-еврея и при этом обнаружили радиостанцию. Позже жители квартала рассказали нам, что в течение всего предыдущего дня по улице беспрерывно ездила взад-вперед нацистская машина, пока, наконец, не остановилась у углового дома и оттуда не высыпались агенты гестапо, производившие обыск. Судя по всему, эта машина принадлежала радиоотделу гестапо и была снабжена специальным детектором для обнаружения секретных радиостанций.

Всех мужчин, обитавших в доме, где нашли радиоприемник, посадили в тюрьму, а большинство из них расстреляли на месте. И все равно продолжают существовать секретные радиостанции, продолжают издаваться подпольные бюллетени, а нацистские угрозы и пытки никого не пугают. Более того, подпольное движение платит фашистским и польским предателям тем же, насколько это возможно. Патриоты недавно казнили знаменитого поляка, кинозвезду по имени Иго Сым, который сотрудничал с нацистами. Нацисты расклеили по всему городу красные плакаты, обещая награду в десять тысяч злотых за сведения о «предателях». Тем временем они взяли в заложники несколько сотен видных поляков, а некоторых из них расстреляли.

12 июня, 1941

Гетто становится все более и более перенаселенным из-за постоянного потока новых беженцев. Это евреи из провинции, у которых отобрали все имущество. По прибытии сцена всегда одна и та же: охранник у ворот проверяет личность беженца, а узнав, что он еврей, толкает его прикладом винтовки в знак того, что он может войти в наш рай.

Эти люди оборванные и босые, с несчастными голодными глазами. Большинство из них женщины и дети. Они становятся подопечными общества, которое поселяет их в так называемых домах. Там они рано или поздно умирают.

Я посетила такой дом для беженцев. Это заброшенное здание. Бывшие стены отдельных комнат снесены, от чего образовались большие залы, удобств нет, сантехника уничтожена. У стен стоят койки, сделанные из досок и покрытые тряпьем. Тут и там валяются грязные красные матрасы. На полу я увидела равнодушно лежащих полуголых, немытых детей. В углу сидела и плакала прелестная девочка лет четырех-пяти. Я не могла удержаться от того, чтобы погладить ее растрепанные светлые волосы. Девочка посмотрела на меня своими большими голубыми глазами и сказала: «Я есть хочу».

Меня охватило чувство крайнего стыда. В тот день я ела, но у меня не было куска хлеба, чтобы дать этому ребенку. Я не смела взглянуть ей в глаза и ушла.

Дети на улице Варшавского гетто. 1941 год

Днем взрослые отправляются искать работу. Дети, больные и старики остаются лежать на кроватях. Здесь находятся люди из Люблина, Радома, Лодзи, Петркува – со всех провинций. Все они рассказывают страшные истории об изнасилованиях и массовых казнях. Невозможно понять, почему немцы позволяют всем этим людям селиться в Варшавском гетто, в котором уже проживают четыреста тысяч евреев.

Растет смертность. Один только голод убивает от сорока до пятидесяти человек в день, но их место всегда занимают сотни новых беженцев. Сообщество беспомощно. Все гостиницы переполнены, санитарно-гигиенические условия ужасающие. Мыло невозможно достать, а то, что выдается в виде мыла по нашим продуктовым карточкам, представляет собой липкую массу, которая рассыпается на куски, как только входит в контакт с водой. Оно не моет человека, а делает его еще грязнее.

Одной из бед гетто являются нищие, число которых продолжает увеличиваться. Это беженцы, у которых нет здесь ни друзей, ни родственников и для которых не находится места даже в ужасных общежитиях, созданных общиной. В первые дни после приезда они ищут работу. Ночью спят в дверях, то есть на улице. Когда они устают и их опухшие ноги отказываются нести их дальше, они садятся на край тротуара или опираются на стену. Они закрывают глаза и впервые робко с мольбой протягивают руку. Через несколько дней они просят милостыню с открытыми глазами. Когда голод мучает их еще сильнее, они начинают плакать и таким образом превращаются в так называемого «бешеного попрошайку». Кто-то бросает ему двадцать грошей или даже ползлотого, но на такую мелкую сумму несчастный ничего не может купить.

Тогда эти новоявленные нищие начинают ходить от двери к двери, спрашивая, нет ли в доме остатков супа или нескольких ломтиков черствого хлеба. Нетерпеливый хозяин объясняет, что у него ничего нет, что он должен кормить своих беженцев – сестру с тремя детьми из провинции и старую мать жены. В его доме все верх дном, ему пришлось поселить трех субквартирантов с их семьями, и, с тревогой думая о себе, вдобавок ко всему он должен постоянно открывать дверь. Какими наглыми стали нищие! А нищие ходят от двери к двери, умоляя: «Может быть, у вас что-то осталось от обеда? Несколько ломтиков черствого хлеба? Или, может быть, вам нужен кто-то, кто вынес бы мусор?»

У моей мамы есть два постоянных беженца – соотечественники из Лодзи, которые каждый день появляются здесь ради своего основного приема пищи. Один приходит в полдень, другой ночью. Я не захожу на кухню, когда они едят, чтобы не обидеть их. Но я каждый день вижу таких же респектабельных нищих с осунувшимися лицами и пустыми глазами, сидящих на лестнице нашего дома и поедающих объедки, данные им богоугодными и состоятельными хозяйками. Очень часто после такой чудесной трапезы из каши, свеклы, борща и прочего хлама они засыпают и увлекаются сладкими мечтами о полных тарелках еды и мягких постелях. Сегодня, когда я вышла во двор, то увидела высокого, видимо, хорошо одетого молодого человека, стоящего возле мусорного бака. Он был одним из тех, кто до войны в Польше изучал гуманитарные науки, не заботясь о хлебе насущном. Вдруг, как будто поняв, что за ним следят, он обернулся, и я увидел тогда, что его пальто спереди совершенно разорвано, а сквозь расстегнутую рубашку видна голая грудь. Он наклонился, чтобы поднять бумажный пакет, лежавший рядом с ним, и быстро убежал. Этот молодой человек рылся в мусоре в поисках еды. Я смутила его, и он, пристыженный, убежал.

Некоторое время назад на пороге нашего дома упал в обморок мальчик лет тринадцати. Один из жильцов привел его в чувство и накормил: мальчик упал с голоду. С тех пор маленький Шимек стал частым гостем в доме своих благодетелей. Он помогает им убирать в доме, а взамен получает тарелку супа и несколько злотых в неделю. Он очень следит за своим внешним видом. Кто-то подарил ему старый костюм, который висит на нем, как мешок, но он гордится тем, что у него полный комплект одежды, потому что до того, как он пришел в наш дом, он был одет в рваные лохмотья. Он быстро стал любимцем всех жильцов. Он выносит весь мусор и зарабатывает то тут, то там по несколько злотых. Оказывается, он намного старше, чем я думала сначала. Он просто не выглядит на свои восемнадцать лет, такой он маленький и худенький. Он полный сирота и бездомный. Разговаривая с ним, я была удивлена его умом и непоколебимой верой в будущее.

В течение дня в нашем дворе на Сенной, 41, происходит множество событий, может быть, потому что здесь живет больше состоятельных людей, чем где бы то ни было. По утрам сюда часто приходит профессор Лейпцигской консерватории Келлерман, чтобы поиграть на скрипке. Это маленький седой старик с очаровательными длинными пальцами. Когда он начинает играть, на всех этажах распахиваются окна. Я часто закрываю глаза и представляю, что нахожусь на концерте какого-нибудь великого виртуоза, который играет в великолепном сопровождении отдаленного оркестра. Но его игра часто прерывается шумом брошенных ему кусков черствого хлеба и монет.

Мы пригласили этого профессора выпить с нами чашку чая. Он подошел, поставил свою скрипку в угол и рассказал свою историю: его привезли в гетто в январе этого года, десять дней они вместе с женой ехали в опечатанной машине. Несколько человек из их группы умерли в пути, а живые путешествовали вместе с трупами. Перед войной ему удалось отправить двух своих сыновей в Англию. «Я не жалуюсь, – сказал он. – Я зарабатываю на жизнь для себя и своей жены. Днем я даже даю несколько уроков, за которые мне хорошо платят, и в целом люди очень сочувствуют мне. И, откровенно говоря, – добавил он с раскаянием в голосе, – мы, немецкие евреи, не заслуживаем такой доброты. Мы очень сильно согрешили перед восточными евреями…»

Одна из улиц Варшавского гетто. Лето 1941 года

Мама попросила его давать уроки моей младшей сестре, которая до войны училась игре на скрипке. Он согласился и теперь приходит два раза в неделю. Он получает пять злотых в час.

На улицу возле нашего подъезда часто приходит петь молодая женщина. Она сумасшедшая. Ранним утром до меня доносятся слова ее жалобной песни: «Гудок паровоза, прощай, любимый, будь счастлив…» Песня заканчивается тем, что поезд уходит, а девушка ждет своего возлюбленного.

Эта женщина – дочь богатого и известного варшавского торговца. Во время обстрела ее дом сгорел, в огне погиб ее единственный брат. Сама она прыгнула в сетку с третьего этажа, в результате чего у нее случился нервный шок. Ее мать чудом спасли. Теперь эта девушка поет на Сенной. Все жители улицы знают странные слова ее песенки об уходящем поезде и возвращении возлюбленного.

Сегодня для жителей Варшавского гетто уже нет возврата и нет поездов, а есть только раскаленная мостовая и полчища детей, которые путаются в ногах и выпрашивают корку хлеба.

Правда, не все дети попрошайничают. Многие из них зарабатывают себе на жизнь, причем часто гораздо легче, чем взрослые. Организуются целые банды маленьких детей, состоящие из мальчиков и девочек от пяти до десяти лет. Самые маленькие и худые из них оборачивают свои костлявые тельца холщовыми мешками. Затем они перебираются на арийскую сторону по улицам, отгороженным только колючей проволокой. Старшие дети распутывают проволоку и проталкивают младших. Остальные следят, нет ли где немецких охранников или польских полицейских.

Через несколько часов они возвращаются с картошкой и мукой. Обычно они ездят в пригороды, где еда дешевле, чем в центре города. Часто крестьяне дают им картошку даром. Их ужасный вид вызывает жалость. Кроме мешков с картошкой они порой привозят буханки черного деревенского хлеба. Со счастливой улыбкой на маленьких лицах зеленоватого цвета они крадутся обратно в гетто. По эту сторону колючей проволоки их ждут старшие партнеры. Очень часто они находятся там по несколько часов, ожидая, пока нацистская охрана займется проверкой паспорта какого-нибудь иностранного гражданина или поляка нееврейского происхождения, посещающего гетто. Так они используют любую возможность для контрабанды продуктов питания. Иногда немецкий часовой не замечает их, а иной раз замечает, но делает вид, что не замечает.

Истощенный ребенок на тротуаре в Варшавском гетто.

Лето 1941 года

Последнее случается реже, но есть такие немцы, особенно среди тех, кто постарше, у которых наверняка дома есть свои маленькие дети, и оттого они имеют хотя бы искру жалости к этим еврейским крохам, похожим на ходячие скелеты, покрытые бархатисто-желтой кожей. Но большинство немецких охранников хладнокровно стреляют в бегущих детей, а полицейские-евреи должны затем подбирать истекающих кровью жертв, павших, как раненые птицы, и бросать их на проезжающие рикши. И все же, когда дети возвращаются целыми и невредимыми со своими трофеями к голодающим родителям, в доме царит безграничная радость. Крахмалистый картофель и черный хлеб кажутся очень вкусными. На следующее утро маленькие добытчики еще раз пытаются перейти границу гетто на углу улиц Сенная и Желязная. Возможно, там будет тот же добрый охранник, который когда-то пропустил их.

17 июня, 1941

Сегодня я была на встрече бывших жителей Бельска, на которую меня пригласила Вера Нейман. Мы знакомы недолго, но мы большие друзья. Она высокая блондинка, настоящий немецкий тип и живое опровержение нацистской расовой теории. Вера здесь совсем одна. Ее мать умерла несколько лет назад, а отец, миллионер, владелец нескольких мельниц, сейчас во Львове, который находится под советской оккупацией. Изредка Вера получает от него письма через хорошо оплачиваемого контрабандиста, так как официальной связи между генерал-губернаторством и оккупированной Советским Союзом областью нет. В таких случаях девушка без ума от радости. Она приходит ко мне и смеется и плачет. Она очень страдает от своего одиночества и по этой причине посещает собрания бельских беженцев, где встречается с друзьями из своего старого дома и вспоминает беззаботную и роскошную жизнь, которую она когда-то вела.

У нас существует несколько таких групп из разных польских городов, среди них также из Лодзи и Люблина, которые весьма активны. У более крупных групп есть собственные штаб-квартиры, которые открыты весь день, а у некоторых даже имеются собственные кухни, где подают еду бездомным. Там встречаются беженцы из одного города и организуют помощь вновь прибывшим. Время от времени они устраивают концерты; все деньги, которые они собирают, идут нуждающимся. Община часто обращается к этим группам с просьбой позаботиться о своих соотечественниках, которых расселили в домах прибывших ранее беженцев. Все квартиры гетто переполнены, и в среднем в одной комнате проживают от шести до десяти человек. В результате возникает серьезная опасность эпидемий, особенно сыпного тифа. Главный переносчик этой страшной болезни – платяная вошь, и избежать встречи с этим отвратительным насекомым трудно. Чтобы заразиться, достаточно пройтись по улице и прикоснуться к кому-нибудь в толпе. Отовсюду приходят тревожные вести о жертвах сыпного тифа.

Глава V

Русские бомбы

26 июня, 1941

Я пишу это в бомбоубежище нашего дома. Несу ночное дежурство в составе местной противовоздушной обороны. Русские бомбят все чаще и чаще[41]. Мы находимся в опасном месте, недалеко от главного железнодорожного вокзала. Сейчас одиннадцать часов. Я сижу возле маленькой карбидной лампы. Впервые с момента начала военных действий между Россией и Германией мне удалось что-то написать. Шок был колоссальным. Война между Германией и Россией! Кто бы мог подумать, что это произойдет так скоро!

В исторический день 22 июня в четыре часа дня наша театральная труппа давала свой традиционный воскресный спектакль в зале Вейсмана. Миша продекламировал стихи, а потом к публике вышла я и, не знаю почему, впервые ощутила страх перед сценой. Ромек, сидевший за роялем, заметил мое смущение и со свойственной ему добротой прошептал: «Не бойся, только помни тональность!» Его взгляд воодушевил меня, и после первых тактов страх перед сценой исчез.

Я спела первую песню и начала вторую, как вдруг раздался страшный взрыв, и вся сцена затряслась. Я не поняла, что происходит. В окно я видела, как разрушенное здание напротив (обрушенное во время осады Варшавы) разлетелось на куски. Что это может быть? Я тут же сообразила. Нас опять бомбят? Кто?

Зрители забеспокоились, но Ромек не прерывал игры и шептал мне: «Продолжай петь, ничего страшного». Мои ноги дрожали, в голове крутились всякие мысли, но я продолжала петь. Взрывы продолжались, но, казалось, немного отдалились. Когда я закончила свой номер, в зале началась паника и зрители бросились к выходу. Гарри пытался остановить их, но тщетно. Через несколько мгновений зал опустел. Кто-то принес известие, что русские разбомбили станцию и что многие дома на правой стороне улицы Сенная, где мы жили, пострадали. Я бросилась к выходу, но Ромек остановил меня. Только после того, как прекратились взрывы, мы ушли вместе с ним. Дойдя до угла улиц Сенная и Сосновая, я увидела, что наш дом не пострадал, и с облегчением вздохнула. Люди на улицах вырывали друг у друга из рук номера «Нови Курьер Варшавский»[42] с огромными цветными заголовками: «Война с красной чумой» и «Немцы защищают мир от большевистского потопа». Эти заголовки вызвали у всех улыбки.

В Варшаве немедленно объявили осадное положение. Комендантский час в гетто теперь начинался в семь часов вместо девяти, а за нарушение затемнения грозила смертная казнь. Но все это не ново. Сирены теперь воют довольно часто. Ослепительно яркие сигнальные ракеты, которые сбрасывают на Варшаву советские летчики, производят огромное впечатление. Они помогают красным военно-воздушным силам точно бомбить военные склады и аэродромы вокруг Варшавы.

В сегодняшнем официальном немецком коммюнике в «Нови Курьер Варшавский» говорится, что «советские бомбардировки Варшавы минувшей ночью не нанесли военного ущерба, но от них пострадало мирное население. Большевистские летчики били по жилой части города, а также разбомбили госпиталь». Редакция газеты обратилась к польскому населению с призывом «принять активное участие в священной войне против красных варваров» и предложила создать специальный польский легион для борьбы с большевиками.

Днем я получила нелегальный бюллетень, в котором сообщалось прямо противоположное. Русские бомбардировщики нанесли большой ущерб главному железнодорожному вокзалу и разрушили длинный участок пути. Был разбомблен и аэродром Океце, а на нескольких военных заводах погибло большое количество польских рабочих.

Подпольная пресса теперь появляется чаще и выполняет важную функцию. Маленькие листовочки приносят нам глоток надежды и укрепляют наш боевой дух.

Кажется, это тревога – да так и есть: долгий звук сирены. Мне нужно бежать, чтобы разбудить коменданта.

1 июля, 1941

Дворникам нееврейского происхождения, все еще остававшимся в гетто, было приказано немедленно покинуть гетто, и многие евреи очень хотят получить эту работу. Отец пытался устроиться дворником[43] в наш дом ради дяди Перси, которому не на что жить, кроме того, что мы ему даем. Но наших запасов хватит ненадолго, если мы продолжим поддерживать такое количество родственников. Получить эту работу непросто. Необходимо согласие всех жильцов, и даже после того, как заявитель получил его, его назначение должна одобрить администрация общины.

Шансы дяди Перси получить эту работу невелики, поскольку он не живет в нашем доме. По этой причине мой отец в конце концов решил выдвинуть свою кандидатуру и взять Перси своим помощником. Этот план может сработать. В нашем доме четыреста жильцов, и дворник способен неплохо зарабатывать.

1 июля, 1941

В школе изобразительного искусства скоро экзамены. Учебный год длился всего семь месяцев; немцы отказались его продлевать. Профессора довольны успехами большинства студентов. Однако существует большая нехватка припасов: только два магазина в гетто все еще продают кое-какую бумагу и краски по фантастическим ценам. Лист бумаги, стоивший до войны двадцать грошей, теперь стоит четыре злотых. Тушь, кисти и перья отсутствуют. Тем не менее нам как-то удается продолжать учебу. Некоторым студентам пришлось бросить уроки: чтобы выжить, им нужно было устроиться на работу.

Дети на улице Варшавского гетто. Лето 1941 года

Самый популярный студент – двадцатитрехлетний Здзлау Шенберг, худощавый молодой человек в армейских ботинках и элегантно сшитом пальто. У него худое лицо и большие пылкие черные глаза со странно длинными ресницами, довольно необычными для мужчины. Его руки наделены чудесным даром рисования и живописи. Он имеет пристрастие к дизайну и высмеивает художников, которые, по его словам, тратят время и материалы на бесполезные вещи. Но у него это только поза. Он тоже пишет «убогие» фигуры гетто и пейзажи, состоящие из покосившегося каштана на фоне разбомбленных домов.

Йозиек Фогельнест и Казик Кестенберг тоже интересные типы. Они идеально подходят друг другу и всегда сидят вместе за одним столом. Они отчаяние учителей, и каждый раз, когда один из них произносит слово, весь класс оглашается смехом. У Казика комичное вытянутое лицо, напоминающее пони, а Йозик – прекрасно сложенный парень с невинными детскими глазами. Его очки имеют свойство сползать к кончику носа. Оба ровесники – им по девятнадцать – и ходят на курсы только для того, чтобы не выполнять подневольные работы на немцев. Они не имеют ни малейшего представления о дизайне и сдали вступительные экзамены только «по блату». Но им удается справляться с заданиями, которые дают нам учителя: они притворяются неоимпрессионистами и рисуют сложные, непонятные, а часто и совершенно абсурдные композиции. Когда педагоги указывают, что их работа не решает поставленной задачи, они обвиняют педагогов в консерватизме и приверженности устаревшим идеям и начинают объяснять глубокую символику собственных композиций. Остальные студенты в классе чуть не лопаются от смеха, а учителя сдаются и часто присоединяются к веселью.

Болек Шпильберг – еще одна любопытная личность. Каждый день он приходит в школу в новом костюме. Он сын богатых родителей и довольно талантлив. Он кажется старше своих восемнадцати лет, у него средний рост и очень представительная внешность. Болек родился в Палестине, хотя на самом деле он британский подданный и поэтому был вынужден периодически отмечаться в гестапо. Но за солидную сумму он раздобыл итальянское свидетельство о рождении, зарегистрировался в гестапо под своим именем, но как гражданин Италии, и теперь расхаживает по школе без повязки[44]. Однако однажды, когда в школу вошли для проверки немцы, он быстро надел нарукавную повязку. Его лицо сделалось красным, и он весь дрожал. Тогда я поняла, какой он трус.

Среди наших студентов есть и два немецких беженца, братья Либерман. Младшему из них шестнадцать лет, он очень маленького роста и непривлекательный, но при этом искусный рисовальщик. Старший брат, которому двадцать три года, проявляет особый талант в области декоративно-прикладного искусства и дизайна плакатов. Они племянники известного немецко-еврейского художника профессора Макса Либермана.

Среди девочек выделяется Инка Гарфинкель: она замечательно талантлива в оформлении интерьеров и дизайне одежды. У нее оригинальные идеи, и вся ее личность самобытна. Высокая, стройная, с каштановыми волосами, черными глазами и бледным лицом, она часто выглядит как модель из модного журнала. Недавно я написала пастелью ее портрет, который очень понравился нашему учителю. Инка очень решительна в своих идеях. Скоро она выйдет замуж за студента Юзефа Свеца, сотрудника полиции гетто. Ребята знакомы уже год и настолько влюблены, что совершенно не замечают окружающий мир. До сих пор их планам препятствовало экономическое положение, но теперь Инка немного зарабатывает сама, а ее жених получает хорошую зарплату, поэтому они готовятся к свадьбе.

Нина Выгодская и Джанетт Натансон – неразлучная пара; они красивы и умны на вид, но ужасно жеманны. Они имеют большой успех у мальчиков. Например, следуя принятым у них манерам, они всегда говорят по-французски. Я всегда отвечаю им по-английски. Внешне они не похожи на евреек, и поэтому им часто удается перейти на другую сторону, где они выполняют важные поручения, которые хорошо вознаграждаются. Несмотря на то что они очень молоды, у них уже имеется большой опыт. Обе единственные дочери и живут с матерями. Их отцы умерли несколько лет назад. Нине девятнадцать, она среднего роста, довольно полная, волосы заплетены в косы вокруг головы. Джанетт тоже среднего роста, с длинными кудрями и бледным лицом, усыпанным мелкими веснушками. Ее кошачьи зеленые глаза сверкают огнем. Эти двое вскружили голову всем мальчикам в школе и считаются опасными «вампирами».

В целом студенты хорошо ладят друг с другом и всячески помогают друг другу.

10 июля, 1941

Русские летчики часто наносят визиты в окрестности Варшавы, и звук бомб заставляет сотрясаться воздух. Я часто слышу гул русских самолетов, которые щадят гетто. По этой причине мы больше не идем в подвал так часто, когда слышим тревогу. Жара сейчас ужасная, и я часто сижу на балконе нашей квартиры на втором этаже. В оконных ящиках растут помидоры, горох, морковь и редис. Солнечно-голубое небо над головой – единственное напоминание о свободе. Я очень часто бываю здесь со своей подругой Луткой Ледер, которая живет на шестом этаже, и мы обсуждаем планы на будущее. Лутка здесь с мачехой и младшей сестрой. Ее отец находится в оккупированной русскими Польше, и после немецкого вторжения в Россию она ничего о нем не слышала. Лутка – пухлая брюнетка среднего роста, ей восемнадцать лет. А еще сюда часто приходят Вера Нойман и Микки Рубин.

Торговцы обувью в Варшавском гетто. Лето 1941 года

Мы дышим свежим воздухом и на время забываем об унылом мире вокруг нас. Но одного взгляда на двор, разделенный стеной, достаточно, чтобы рассеять наши сладкие мечты. Наш балкон выходит на арийскую сторону улицы Злотая. Из окна на пятом этаже доносятся звуки игры на фортепиано, обычно одна и та же мелодия, «Грезы» Шумана[45]. Мне часто кажется, что это какая-то благородная христианская душа пытается с помощью этой нежной мелодии утешить несчастных обитателей гетто, запертых за воротами, и что, может быть, она даже выражает некоторое сожаление по поводу того, что с арийской стороны в гетто часто бросают камни. Эта мелодия Шумана переносит каждого из нас в другой мир.

Лутке снится любимый Казик Бриллиант, который живет всего в одном доме от нее. Она никогда не перестает думать или говорить о нем, но, к сожалению, он к ней совершенно равнодушен. Мысли Мики Рубин всегда о родном Лейпциге, где она провела лучшие годы своей юности. Она очень сентиментальна и помнит самые незначительные детали жизни в немецком городе, из которого ее депортировали в гетто. Несмотря на жестокую несправедливость, которую она пережила там, и раны, нанесенные ей немцами, она не может забыть место, где родилась она и ее родители.

Я полна ужасных предчувствий. Последние несколько ночей мне снятся страшные кошмары. Я видела, как Варшава тонула в крови; вместе с сестрами и родителями я ходила по распростертым трупам. Я хотела бежать, но не могла и просыпалась в холодном поту, испуганная и измученная. Золотое солнце и голубое небо только раздражают мои расшатанные нервы.

27 июля, 1941

После долгой борьбы отец наконец получил место дворника со всеми привилегиями, которые влечет за собой эта должность. Он находится «в должности» уже две недели и помимо обычной еврейской повязки теперь носит желтую повязку с надписью «Хозяин дома». Он также получил от общины паспорт, в котором указано, что он освобожден от обязательных трудовых повинностей. Таким образом, он может свободно передвигаться по улицам, не опасаясь преследования. Дворники освобождены от различных коммунальных налогов, получают дополнительный продовольственный паек, двести злотых в месяц в качестве жалованья и бесплатное жилье. Но основной доход они имеют от того, что открывают дверь ночью. В соответствии с правилами комендантского часа дверь закрывается в ранний час, а за то, чтобы ее открыли, жильцы платят двадцать грошей и больше. В некоторые ночи эти сборы достигают двадцати злотых. Короче говоря, доход дворника в нынешних условиях необычайно хорош, так что неудивительно, что эту работу трудно получить.

Поскольку мой отец недостаточно силен, чтобы выполнять тяжелые обязанности дворника, а именно содержать здание в чистоте, мыть лестницы и вывозить мусор, он последовал своему первоначальному плану и взял дядю Перси в помощники. Ему он отдает и все свои прямые денежные поступления.

Сначала наши соседи с недоверием относились к новому дворнику, который еще вчера был арендатором, как и они сами. Они и представить себе не могли, что продавец произведений искусства и знаток классической живописи способен выполнять обязанности обычного дворника. Но вскоре они свыклись с мыслью, что даже добропорядочный гражданин может стать дворником и при этом остаться добропорядочным гражданином. Теперь они проявляют величайшее уважение и к моему отцу, и к дяде. Впрочем, они не единственные в гетто, кто опустился так низко по социальной лестнице. Дворником в соседнем здании является инженер Плонскиер, близкий друг нашей семьи, даже многие юристы теперь рады работать дворниками.

Глава VI

Тиф

29 июля, 1941

Бушует эпидемия сыпного тифа. Вчера число умерших от этого заболевания перевалило за двести. Врачи просто разводят руками в отчаянии. Нет лекарств, и все больницы переполнены. В палатах и коридорах постоянно добавляют новые койки, но это не решает проблему, и количество пострадавших ежедневно растет.

Больница на углу улиц Лешно и Рымарская вывесила в окне табличку «Мест нет». Детская больница Берсона на Сенной битком набита детьми разного возраста, все они больны тифом. Больница на углу улиц Лешно и Желязная закрыла свои двери: нет места даже для еще одного пациента.

Несколько дней назад я увидела на улице Лешно отца, несущего на руках довольно большого мальчика. И отец, и сын были одеты в лохмотья. Лицо молодого пациента горело огнем, и он бредил. Подойдя к углу улиц Лешно и Желязная, мужчина нерешительно остановился перед больничными воротами. Некоторое время он стоял там, видимо, соображая, что делать. Наконец несчастный положил больного сына на ступеньки, ведущие в больницу и отошел на несколько шагов. Измученный мальчик метался в конвульсиях и тяжело стонал. Вдруг вышла медсестра в белом фартуке и стала ругать убитого горем отца, который стоял, опустив голову, и горько плакал. Через некоторое время я заметил, что больной мальчик перестал ворочаться и как будто заснул. Глаза его закрылись, а на лице отражалось безмятежное удовлетворение.

Через несколько мгновений плачущий отец бросил взгляд на сына. Он склонился над своим ребенком и, сокрушенно всхлипывая, долго смотрел на его лицо, как бы пытаясь отыскать в нем след жизни. Но все было кончено. Вскоре появилась маленькая черная тележка, бесплатная услуга обществу, и еще теплое тело мальчика положили к нескольким другим, подобранным на соседних улицах. Некоторое время отец смотрел на удалявшуюся телегу. Затем он исчез.

Люди стали постоянно приносить больных людей к больницам. Матери, не выдерживающие вида своих детей, страдающих без медицинской помощи, надеются, что этим методом им удастся доставить больного в госпиталь. Эпидемия приняла особенно острую форму в районах улиц Геся, Налевки, Новолипки и Новолипье. В Маленьком гетто ситуация несколько лучше, потому что его населяют относительно обеспеченные люди, которые могут себе позволить частную медицинскую помощь.

Недавно из Львова, который месяц назад перешел к немцам, привезли противотифозную сыворотку. Советы, эвакуируя Львов, оставили большой запас противотифозной сыворотки в ампулах. Сейчас это драгоценное лекарство контрабандой провозят в Варшаву. Но купить его могут позволить себе только состоятельные люди: цена достигает нескольких тысяч злотых за ампулу.

Некоторые обитатели гетто получают по почте из Швейцарии посылки с различными лекарствами, особенно с противотифозной сывороткой. Швейцарская сыворотка превосходит российскую. В гетто ведется оживленная торговля лекарствами. Генек Гринберг, один из моих знакомых, занимающийся этим бизнесом, рассказал мне некоторые подробности о нем. Генек – высокий блондин настоящего нордического типа, в котором нет ни одной еврейской черты. По подземному каналу он часто переходит на другую сторону, где легко сходит за поляка с помощью поддельного удостоверения личности. Каким-то образом ему удается получать разрешение на поездку во Львов, где он покупает определенное количество ампул противотифозной сыворотки, на которые он получил заранее оплаченные заказы от зажиточных евреев в гетто. Эти поездки, несмотря на арийскую внешность Генека и поддельные документы, даются ему непросто. В поездах постоянно проводятся обыски, и немцы не только конфискуют контрабандные товары, но и налагают серьезные наказания, которые будут особенно суровыми, если обнаружится еврейское происхождение Генека. Но Генек является опытным контрабандистом. За три года войны он пересек несколько границ, занимался разными промыслами, скрывался от полиции разных стран и сумел избежать всевозможных опасностей. Он один из самых успешных людей в этом новом бизнесе. Это видно по его благополучному виду и элегантным платьям, которые носят его жена и дочь. Его сестра Ева Гринберг – член нашего домкома, а его двоюродная сестра Рутка – подруга моей младшей сестры Анны. Рутка целыми днями проводит в нашей квартире, и мои родители относятся к ней чуть ли не как к третьей дочери.

31 июля, 1941

Вчера состоялись наши последние экзамены. Я все сдала и сразу же записалась на так называемый продвинутый курс, который продлится еще семь месяцев.

Сейчас я сижу у окна новой квартиры, которую нам дали как семье дворника, и смотрю на улицу. Окно выходит на часть улицы Сенная, которая находится недалеко от Сосновой и где всегда царит большое оживление. На углу улицы есть газетный киоск. Само собой разумеется, что продающиеся там газеты – контрабанда, потому что официально в гетто можно продавать только «Газету Жидовскую». Но здесь можно купить «Нови Курьер Варшавский», «Дас Рейх» (Das Reich), «Кракавер Цайтунг» (Krakawer Zeitung) и даже «Фелькише беобахтер» (умлаут, как ниже Voelkische Beobachter)[46]. Иногда в официальных нацистских газетах появляются интересные статьи о различных гетто в Польше.

Рядом с газетным киоском находится продавец конфет и сигарет. Это пожилой мужчина с внешностью интеллигента. Он стоит, прислонившись к стене, и почти дремлет. Конфеты, которые он продает, сделаны из патоки и сахарина на крошечных фабриках в гетто. Сахар сейчас стоит тридцать злотых за фунт. Некоторые конфеты завернуты в бумагу со звездой Давида и надписью «Еврейский квартал». Они стоят от двадцати до тридцати грошей за штуку. Есть также конфеты, которые продаются по одному злотому за штуку.

Рядом пожилая женщина за столиком продает нарукавные повязки разного качества – от пятидесяти грошей до двух злотых каждая. Самые дешевые – из бумаги с напечатанной звездой Давида; самые дорогие – из льна с вышитой вручную звездой Давида и резинками. Эти нарукавные повязки очень востребованы в гетто, потому что немцы весьма щепетильны на этот счет и, заметив еврея с мятой или грязной повязкой, тут же избивают его.

Улица Сенная славится несколькими популярными личностями. Одна из фавориток здесь – миссис Бела Гельбарт, высокая, полная, симпатичная женщина с гладкими черными волосами с легкой проседью. Она идет медленно, пытаясь приспособиться к крошечным шагам своей черной собаки. Каждый день в одно и то же время она выгуливает это животное, иногда в окружении учеников нашей школы, которыми она особенно интересуется, поскольку является покровительницей искусств. Она ведет с ними оживленные беседы и среди молодежи чувствует себя молодой, хотя ей почти пятьдесят.

Дом напротив нашего, номер 42, сгорел во время осады. Этим утром перед руинами села женщина средних лет. Ее босые ноги, которые она вытянула перед собой, были покрыты гноящимися ранами, лицо распухло от цинги, а ноздри неестественно расширялись, как будто она задыхалась. Она попыталась поднять свое тяжелое тело, но не смогла. Люди проходили мимо нее в спешке, даже не оглядываясь. В любом случае они не могли ей помочь. Из свертка, лежащего рядом с ней, она вытащила кусок хлеба и попыталась его откусить, но зубы застряли в нем, а голова тяжело опустилась на мостовую. Чуть позже она приподнялась, все же откусила кусок хлеба и стала его жевать. Но желудок отказывался его переваривать, и она выплюнула хлеб.

Затем она снова попыталась встать с помощью своей палки, и наконец ей это удалось. Она сделала несколько шагов, зашаталась, упрямо оперлась на палку и вдруг стала биться головой о стену, крича: «Люди, помилуйте меня, убейте меня!»

Потом она резко упала, раскинув руки, и я на мгновение подумала, что ее страданиям пришел конец. Но через минуту она зашевелилась и хриплым голосом выкрикнула непонятные слова. Я побежала на станцию скорой помощи и подняла такую шумиху, что в конце концов они послали кого-то забрать бедняжку.

На улице Сенная такие сцены случаются относительно редко, но в районе улицы Гжибовская полно голодающих людей, которые приходят в общину за помощью. Здесь огромное количество почти голых детей, у которых умерли родители и которые сидят в лохмотьях на улицах. Их тела ужасно истощены, и сквозь желтую пергаментную кожу видны кости. Это первая стадия цинги; в последней стадии этой страшной болезни их тельца вздуты и покрыты гноящимися ранами. Некоторые из этих детей ворочаются и стонут, так как потеряли пальцы на ногах. Они уже не имеют человеческого облика и больше похожи на обезьян, чем на детей. Они просят даже не хлеба, а смерти.

Жители Варшавского гетто. Лето 1941 года

Где вы, иностранные корреспонденты? Почему бы вам не прийти сюда и не описать сенсационные сцены в гетто? Конечно, вы не хотите портить себе аппетит. Или вас устраивает то, что вам говорят нацисты, что они заперли евреев в гетто, чтобы защитить арийское население от эпидемий и грязи?

Некоторое время назад я читала в подконтрольной нацистам «Нови Курьер Варшавский» как раз такие репортажи о гетто от испанских и румынских корреспондентов. И каково же было мое удивление, когда я увидела, что и американский корреспондент, представлявший крупный журнал, дал себя обмануть нацистской пропаганде о гигиенической необходимости гетто в Варшаве! Весь мир отравлен?[47] Неужели нигде нет справедливости? Неужели никто не услышит наши крики отчаяния?

Улица Комитетовая, недалеко от Гжибовской, представляет собой живое кладбище детей, пожираемых цингой. Жители этой улицы живут в длинных подвалах-пещерах, куда никогда не проникает ни один луч солнца. Сквозь маленькие грязные оконные стекла видны изможденные лица и растрепанные головы. Это пожилые люди, у которых нет сил даже подняться с койки. Умирающими глазами они смотрят на тысячи туфель, проходящих мимо по улице. Иногда из одного из этих окошек протягивается костлявая рука, выпрашивающая кусок хлеба.

Сцены гетто на Гжибовской не менее печальны. Через каждые несколько шагов расставлены горячие железные или кирпичные печи. На них кипят большие кастрюли с водой. Рядом, на столиках или скамьях, лежат тонкие ломтики хлеба. Здесь за сорок грошей можно получить стакан горячей воды с сахарином и кусок хлеба. Огромная толпа людей слоняется среди невероятной суеты. Вот женщина, торгующая киселем из конских костей, десять грошей за порцию, затем торговка конфетами, а чуть дальше женщина, торгующая рыбными котлетами из мелких рыбок, которых в гетто называют «вонючками». Такие рыбные котлеты стоят тридцать грошей, а с куском хлеба – пятьдесят грошей. На них тоже много покупателей.

Гжибовская всегда заполнена полчищами нищих, так как здесь находится самая большая общественная кухня, поддерживаемая общиной. Эта улица также является ужасным рассадником сыпного тифа. В каждом доме по несколько больных сыпным тифом. Но те, кто еще может ходить, надеются, что им удастся пережить весь этот ужас. Все стараются забыть о смерти и разрухе, которые царят повсюду. Любимое место для развлечения в самом сердце гетто – кафе «Хиршфельд» (Hirschfeld).

Это заведение находится на углу улиц Сенная и Сосновая. Там есть все, что душа пожелает: самые дорогие наливки, коньяк, маринованная рыба, консервы, утка, курица, гусь. Цена ужина с напитками здесь от ста до двухсот злотых. Это кафе – место встречи самых важных контрабандистов и их любовниц; здесь женщины продают себя за хорошую еду. Сюда приходят шестнадцатилетние девушки со своими любовниками, немногими негодяями, работающими на гестапо. Девушки не думают о том, что с ними будет потом: они слишком молоды для этого. Они приходят сюда, чтобы хорошо поесть. На следующий день этих девушек иногда находят расстрелянными вместе с их любовниками. Организованная молодежь гетто беспощадно расправляется с предателями.

Частый завсегдатай этого кафе – агент гестапо по имени Милек, его настоящего имени никто не знает. Это высокий упитанный блондин, одетый в офицерские бриджи и длинный спортивный сюртук. Он отъявленный донжуан, и когда он замечает какую-то девушку, ей не убежать от него, потому что, если она будет сопротивляться, ей грозит гестапо, что обычно означает смерть. Милек всегда носит с собой пистолет и хвастается, что убил нескольких подпольщиков, пытавшихся с ним расправиться.

Генек Гринберг также является частым гостем в кафе «Хиршфельд», которое является хорошим местом для деловых сделок, например для продажи или покупки десятикаратного бриллианта, большого количества золота, грамма платины или даже поддельных документов, удостоверяющих личность. Генек рассказал мне о трагедиях, которые иногда случаются в этом кафе. Немцы часто его обыскивают. Они окружают заведение, обшаривают карманы всех гостей и уносят солидную добычу. Тем не менее «Хиршфельд» всегда забито под завязку. Среди завсегдатаев здесь числится и Пола Фукс, или, как ее прозвали, Полча Мопс. Ей восемнадцать лет, она высокая блондинка с великолепными ногами[48]. В нее влюбился молодой фольксдойче (этнический германец, который жил в диаспоре за пределами Германии. – Прим. переводчика) из Силезии Альфонс П. Пола максимально использует этот роман, и, возможно, он ей даже нравится. П. – красивый светловолосый юноша среднего роста, родители которого немцы по происхождению, но он считает себя поляком. Он друг Генека Гринберга и однажды даже помог ему выйти из сложной ситуации.

Всякий раз, когда Альфонс П. посещает гетто, он остается со своей любовницей у Гринберга. Пола всегда элегантно одета и носит самые дорогие французские шелка, которые получает в подарок от возлюбленного. Я часто вижу, как она идет по улице Сенная, и все жители квартала ее хорошо знают.

В последнее время полякам стало труднее посещать гетто, но, хотя П. и не признает своего немецкого происхождения, у него имеются отличные связи в гестапо. Однако кто знает всю правду? Возможно, он агент гестапо.

Лидеры подполья также встречаются в «Хиршфельде»: тот факт, что заведение известно как место сбора развратных элементов гетто, делает его отличным убежищем для нелегалов.

Несмотря на различные запреты, в гетто многое делается так же, как на арийской стороне, что запрещено под страхом смертной казни. На самом деле все запрещено. Запрещено печатать неподцензурные нацистам газеты, петь национальные песни, посещать религиозные службы или школы, входить в общественные парки, ездить в поездах, иметь радиоприемники, грампластинки, телефоны – словом, жить запрещено! Но мы живем вопреки нацистам и надеемся как-то пережить этот режим рабства.

10 сентября, 1941

Наш театральный коллектив LZA часто собирается у нас дома. Мне кажется, что скоро наше существование как группы прекратится. Повсюду господствует настроение жуткой депрессии. Мать Эдзи Пясковской больна сыпным тифом. Они живут на улице Кармелицкая, где эпидемия бушует особенно свирепо. Эдзя была вынуждена покинуть свой дом, и теперь она живет с нами. Отец Миши тоже очень болен. Митек Фейн уехал куда-то в провинцию, и мы ничего о нем не знаем. Отец Стефана Мандельторта умер от тифа, а сейчас болен Эдек Волкович.

Гарри очень подавлен. Недавно врачи обнаружили, что его туберкулез прогрессирует. Болек Гликсберг готовится бежать из гетто. Долек Амстердам носит траурную повязку по отцу. Оля очень подавлена; ее материальное положение значительно ухудшилось. Как только она вошла к нам, она попросила у меня немного хлеба, сказав, что забыла поесть перед уходом из дома. Само собой разумеется, что я тотчас же предложила ей поужинать.

В отличие от большинства из нас, Тадек пребывает в приподнятом настроении, и это неудивительно. Его отец, известный лодзинский юрист, является помощником коменданта так называемых «Тринадцати», которые борются со спекуляцией в гетто. Он хорошо зарабатывает, и я подозреваю, что втихаря он ведет дела с нацистами. Тадек всегда сыт, нарядно одет и очень хорошо выглядит. Он влюблен в меня; он сказал мне это на днях совершенно открыто. Он часто навещает меня, но у него сразу же вытягивается лицо, если он застает меня в компании Ромека, которого справедливо считает опасным соперником. Тадек и Ромек – хорошие друзья и обычно прекрасно ладят друг с другом, но в тот момент, когда они находятся рядом со мной, гармония отношений нарушается, и они начинают ссориться.

Ромек озлоблен, потому что ему приходится много работать, чтобы прокормить семью, и каждый день он приходит домой измученным. Тем не менее он приходит ко мне почти каждый вечер. У Тадека нет никаких забот, он только учится, а в свободное время утомляет меня своими признаниями в любви. Он меня не интересует, наоборот! Он раздражает меня своей опрятной внешностью, элегантной одеждой и тем, что никогда не ходит пешком, а разъезжает на рикше. Видит бог, я ему не завидую, но мне грустно думать, что Ромек должен так усердно работать. Но он не жалуется на судьбу. Когда он приходит ко мне, то садится в глубокое кресло и долго молчит, закрыв глаза, как будто спит. Он всегда в депрессии. Уходя, он целует меня и пытается произнести какие-нибудь обнадеживающие слова о будущем. Но несколько дней назад он обнял меня и сказал так, будто он, взрослый, обращается к ребенку: «Малышка, хорошо, что ты не слишком много понимаешь. Я счастлив, что ты не страдаешь так, как я».

Слезы душили меня, потому что я все знаю и понимаю, но я бессильна и не могу никому помочь.

Иногда наша группа собирается у Ромека, хотя путь от моего дома к нему опасен. Немецкие охранники стреляют по прохожим без причины и без предупреждения. Поэтому Гарри и Болек, которые живут недалеко от нас, пришли за мной вчера, и мы вместе пошли к Ромеку.

День был жаркий. Мы вышли около четырех часов дня. Люди на улицах спешили куда-то, и на их лицах блуждал страх. Напряжение чувствовалось на каждом шагу. Дойдя до перехода на углу улиц Лешно и Желязная, мы увидели, что квартал совершенно пуст. Я попросила Гарри проводить меня домой, но было уже поздно, потому что в этот самый момент мы заметили в переулке немецкого охранника, который целился в нас из винтовки. Во мне все умерло, и я поняла, что настал мой последний миг. У меня начали подкашиваться ноги. Мальчишки схватили меня под руки и стали смело переходить улицу. Я почувствовала жжение в плечах, как будто в меня попала пуля. На жаркой улице стояла мертвая тишина. Вдруг раздался сухой треск, и пуля просвистела посреди улицы; к счастью, мы уже прошли самый опасный участок. Гарри и Болек были смертельно бледны. Я сама была зеленая, когда вошла в дом Ромека. Я пребывала в состоянии глубокого потрясения и не могла успокоиться.

Через несколько минут в комнату ворвалась сестра Ромека Марыся и, тяжело дыша, стала рассказывать нам о стрельбе на улицах. Ромек молчал, и в его глазах читалось глубокое смирение. Позже он отвел меня домой. Когда мы подошли к проходу на углу Лешно и Желязная, то увидели эсэсовца, вооруженного палкой, который бил каждого прохожего по голове. Всем пешеходам приходилось проходить через это испытание, потому что другого способа попасть в Маленькое гетто с улицы Лешно нет.

Нам как-то удалось спрятаться среди толпы, проталкивающейся через проход, и, к счастью, избежать ударов. Все мужчины должны были снимать шапки при прохождении ворот, чтобы отдать честь немцам. И когда они это делали, эсэсовец бил их по непокрытым головам, и по лицам многих людей, перешедших на другую сторону, текла кровь.

Когда же закончится этот ад?

20 сентября, 1941

Нацисты побеждают. Киев пал. Скоро Гиммлер будет в Москве. Лондон подвергается сильным бомбардировкам. Выиграют ли немцы эту войну? Нет, тысячу раз нет! Почему союзники не бомбят немецкие города? Почему Берлин до сих пор цел? Германия должна быть стерта с лица земли. Такому народу нельзя позволить существовать. Преступниками являются не только форменные нацисты, но и все немцы, все гражданское население, пользующееся плодами грабежей и убийств, совершенных их мужьями и отцами.

Если бы только у нас было оружие, если бы мы могли защитить себя, отомстить! Но мы беспомощны; мы можем только склонить головы и молиться Богу.

Завтра вечером Рош Ха-Шана, еврейский Новый год. Мы боимся, что нацисты готовят к этому священному дню что-то ужасное, так как на каждый еврейский праздник они совершают что-то особенно дикое. Они специально предупредили общину, что евреям запрещено собираться вместе для молитвы, иначе их расстреляют. Между тем не прекращаются разговоры о плане отделения улицы Сенная от гетто. Немцы требуют семь фунтов золота в качестве выкупа за эту улицу. Жители Сенной собирают ценные вещи. Каждый отдал последнее кольцо или серьгу, чтобы предотвратить такое бедствие.

Глава VII

«Насилие над братом твоим»

23 сентября, 1941

Увы, наши опасения перед праздниками оправдались. Только вчера, накануне Рош Ха-Шана, немцы вызвали представителей общины во главе с инженером Черняковым и потребовали немедленно доставить в трудовые лагеря пять тысяч человек. Община отказалась подчиниться этому приказу. Тогда немцы ворвались в гетто и устроили настоящий погром. Охота продолжалась весь вчерашний день и сегодня утром, и стрельба была слышна со всех сторон.

Когда началась охота, я была на улице. Мне удалось броситься в дверной проем, забитый людьми, и я прождала там два часа. В четверть девятого, учитывая, что от улицы Лешно до Сенной идти полчаса, я решила пойти домой, чтобы прибыть до девяти, до комендантского часа, после которого запрещается находиться на улицах.

На углу улиц Лешно и Желязная, перед бюро по трудоустройству, стояла огромная масса людей, которые выстроились в шеренги. Большинство из них были молодыми людьми от восемнадцати до двадцати пяти лет. Еврейской полиции приказали следить за тем, чтобы никто не сбежал. Юноши стояли с опущенными головами, как будто их сейчас убьют. И на самом деле перспективы у них не намного лучше смерти. Тысячи мужчин, которых до этого отправляли в трудовые лагеря, бесследно исчезли.

Среди этих несчастных я увидела много знакомых лиц и порадовалась, что в этот вечер Ромек не провожал меня домой. Внезапно дверь канцелярского магазина, возле которого я стояла, словно окаменев, глядя на группу осужденных, открылась, и я почувствовала чью-то руку на своем плече. Это был полицейский-еврей, который быстро затащил меня внутрь.

Через мгновение на том самом месте, где я стояла, упал человек, сраженный пулей. Крики пронеслись по толпе, как электрический ток, и донеслись до закрытой двери канцелярского магазина. Упавший некоторое время стонал, но вскоре его увезли на ручной тележке. Дворник тут же принялся оттирать с тротуара еще теплую кровь.

Не переставая дрожать, я взглянула на часы. Приближался комендантский час – час верной смерти на улицах гетто. Инстинктивно я рванулась к выходу. Но полицейский меня не отпускал. Когда я сказала ему, что я живу далеко и что мне все равно, расстреляют меня сейчас или потом, он пообещал проводить меня домой.

Я вышла из магазина с несколькими другими людьми, которые хотели вернуться домой. Было пять минут девятого. Полицейский подвел меня к нашему подъезду, и, когда я вошла в квартиру, уже тридцать минут как шел комендантский час. Родители чуть не сочли меня мертвой и засыпали меня градом вопросов. Но я была не в состоянии отвечать на них и тотчас же упала на свою кровать. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я все еще нахожусь в состоянии потрясения от пережитого и вижу перед собой тысячи молодых евреев, стоящих, как овцы перед бойней. Сколько сыновей, братьев и мужей оторваны от своих любимых, которых они могут никогда больше не увидеть, с которыми им даже не дадут проститься.

Через несколько месяцев матери, жены и сестры этих мужчин получат официальные открытки, сообщающие им, что такой-то номер умер. Удивительно, что у нас есть силы пережить это. Немцы удивляются, что евреи в гетто не совершают массовых самоубийств, как это было в Австрии после аншлюса. Мы тоже удивляемся, что можем выносить все эти муки. Это чудо гетто.

25 сентября, 1941

У Ромека легкая форма сыпного тифа. Пятна у него бледные, температура не очень высокая. Состояние Рутки намного опаснее: она болеет в самой тяжелой форме. Несколько дней назад у нее началось осложнение на мозг. Она совершенно сошла с ума и отказывается подпускать к себе врачей; в любом случае у нее мало надежды на выздоровление. Моя сестра Анна в отчаянии: она плачет день и ночь и постоянно молится о несчастной Рутке, своей самой близкой подруге.

Мать Эдзи Пясковской чувствует себя намного лучше. Несколько дней назад из Львова приехали ее сестра и шурин, Роман Кантор, известный фехтовальщик. Во время российской оккупации он был инструктором по фехтованию в этом городе и добился больших успехов. Когда немцы вошли во Львов, ему пришлось бежать.

Сейчас прибывает много беженцев из районов, ранее оккупированных Советским Союзом. Везде, куда пришли немцы, они массово вырезали еврейское население. В Белостоке они согнали более тысячи евреев в большую синагогу, а затем подожгли ее со всех сторон[49]. Во многих небольших городах раввинов и руководителей общин вывезли на кладбище и расстреляли.

Эти беженцы рассказали нам одну очень любопытную историю. Незадолго до вторжения нацистов в Россию внезапно поползли слухи о том, что евреи в Варшавском гетто живут как в настоящем раю. Кто распространял эти слухи, неизвестно. Во всяком случае, в результате этого многие евреи не бежали вместе с советскими войсками, а отправились в Варшаву. Теперь они понимают, что слухи были делом рук нацистских агентов, которые таким образом заманили их в смертельную ловушку.

Охота на людей все еще продолжается. Часто слышны выстрелы, и опасно выходить на улицу. Единственный из моих знакомых, кто до сих пор навещает меня, несмотря на весь этот ужас, это Тадек Зайер. Я подозреваю, что его отец раздобыл для него какой-то документ, освобождающий его от отправки в трудовой лагерь.

Сегодня Тадек появился у нас, сияя от радости: у него появилась новая сестричка. Он пришел ко мне прямо из больницы, где видел новорожденного ребенка второй жены своего отца. Она не обращается с Тадеком как с пасынком, наоборот, они очень любят друг друга. Она ненамного старше его: ему только что исполнилось двадцать лет, а ей меньше тридцати.

Он с энтузиазмом говорил мне, какая красивая его новая сестра. Отец решил назвать ее Иланой. Тадек также рассказал мне о том, что матери принесли в больницу огромное количество цветов, и о том, что после ее возвращения домой они планируют провести тщательно подготовленный прием.

Он все говорил и говорил о заботе, которой окружена молодая мать в великолепной частной больнице, о двух медсестрах, ухаживающих за ней, и т. д., и т. п. А у меня перед глазами появились бездомные голые голодные дети, лежащие на пыльных улицах, дети со вздутыми животами и искривленными костлявыми ножками, и вдруг, точно очнувшись от дурного сна, я закричала: «Хватит! Замолчи!» Но я почти сразу же поняла: Тадек не виноват, что его отец разбогател на сомнительных сделках. Я пыталась побороть свое отвращение к молодому человеку, но не смогла и попросила его оставить меня под тем предлогом, что у меня болит голова. Он ушел очень грустный, с опущенной головой.

На данный момент наши театральные коллективы приостановили выступления. Наиболее активные члены групп больны или куда-то исчезли. Гарри прикован к своей кровати; его состояние становится все хуже и хуже. Болек перешел на арийскую сторону, и мы пока не знаем, что происходит с ним и с Митеком Фейном. Стефан работает в недавно открывшемся отделении еврейской почты.

Эдек Волкович выздоровел и снова служит в полиции. Он ни на минуту не снимает фуражку – и не из гордости, а из-за своей лысой, исхудавшей головы. Все, кто выздоравливает от сыпного тифа, бреют голову, чтобы не выпадали волосы. На улицах гетто можно увидеть множество женщин с бритыми головами, закутанными в платки в виде тюрбанов. Те, кто может себе это позволить, пользуются париками, но они дорогие и их трудно достать.

Эпидемия наносит ужасный урон. В последнее время смертность достигла 500 человек в день. Жилище каждого заболевшего сыпным тифом дезинфицируют. Квартиры или комнаты тех, кто от него умирает, практически залиты дезинфицирующими средствами. Отдел здравоохранения общины делает все возможное для борьбы с эпидемией, но нехватка лекарств и больничных мест остается главной причиной огромной смертности, а нацисты все больше затрудняют организацию медицинской помощи. Многие считают, что нацисты преднамеренно заразили гетто бациллами сыпного тифа, чтобы отработать методы бактериологической войны, которые они намерены применить против Англии и России. Говорят, что у сообщества есть неопровержимые доказательства этой теории от всемирно известных бактериологов, еврейских профессоров из Франции, Бельгии и Голландии, депортированных сюда нацистами. Таким образом, речь уже не идет о неадекватных санитарных мерах или переполненности гетто. Завтра нацисты могут распространить бациллы в чистейшей части гетто, где существуют образцовые санитарные условия[50].

Однако бациллы не признают ни расовых законов, ни границ гетто. Зафиксировано несколько смертельных случаев сыпного тифа на арийской стороне, заразились также и некоторые нацистские охранники. Но даже этот факт используется нацистами для антиеврейской пропаганды: теперь говорят, что евреи распространяют заразные болезни.

28 сентября, 1941

Сегодня я дежурила на выставке работ нашей школы. Самыми популярными являются натюрморты. Зрители любуются реалистично нарисованными яблоками, морковью и другими продуктами. Наши рисунки нищих менее удачны. Они ни для кого не являются открытием. Выставка пользуется огромной популярностью: ее посетили многие сотни людей.

В первом и втором залах выставлены графические проекты. Сначала идут композиции на разные темы, вырезанные из черной бумаги на белом фоне или в двух и более цветах. Представлены дизайны для пудрениц, обложек книг, газетных иллюстраций, фирменных бланков и товарных знаков. Затем идет отдел букв. Различные алфавиты показаны стилизованными буквами всех периодов – и так до современных печатных букв. Особенно великолепны готические и еврейские буквы. Они выполнены черной тушью на пергаменте с иллюминированными инициалами.

За выставкой букв и шрифтов следуют плакаты для коммерческих предприятий с индустриальной и фольклорной тематикой для театров, фабрик, кафе и магазинов. Все они выполнены с большой точностью, но при этом полны жизни, а расположение цветов отличается художественностью. Глядя на эти проекты, мне часто трудно поверить, что они дело наших рук в этих ужасных условиях.

Затем идет раздел пейзажей и портретов. Все обращают внимание на картины Здислава Шенберга, отличающиеся оригинальной композицией и блестящей перспективой. Не менее удачны и портреты. Мне сделали комплимент за портрет Инки Гарфинкель.

Многие хвалят графику одаренного молодого художника Манфреда Рубина. Педагоги пророчат ему большое будущее. У него много идей, и он особенно талантлив в иллюстрации. Он получил несколько крупных заказов от различных фирм гетто.

Отдельный уголок отведен текстильным рисункам. Благодаря тщательному исполнению и натуральности цвета эти проекты выглядят как настоящие образцы материалов. На фоне этих образцов представлены модные рисунки. Эффект весьма интересен. В этом разделе выделяются работы Инки Гарфинкель. Она смело и легко нарисовала великолепные модели платьев, а также интересные аксессуары. Я уверена, что если она переживет войну, то станет одним из лучших модельеров в мире.

Много посетителей и в зале, посвященном экспонатам архитектурных проектов. Эти проекты несколько сложны для обычного зрителя. Здесь есть планы современных жилых кварталов и чертежи послевоенных односемейных домов, окруженных садами, и в этих домах много окон. Они выглядят почти как те стеклянные дома, о которых мечтал великий польский писатель Стефан Жеромский[51]. Посетители выставки с гордостью смотрят на эти жилищные проекты для еврейского населения свободной Польши будущего, когда упразднят скученность домов на улицах Крохмальна и Смоча, где расположены самые темные подвалы гетто. Но когда это произойдет и кто из нас доживет до этого?

В разделе конструирования машин представлены таблицы с чертежами различных механизмов, но разобраться в них могут только специалисты.

Похоже, что люди уходят с выставки полные впечатлений и даже на улице продолжают еще долго обсуждать различные картины и проекты. Все просто отказываются верить, что подобные произведения могли быть созданы в стенах гетто, тем более в нынешних условиях постоянной охоты на людей, голода, эпидемии и террора. И тем не менее это факт! Наша молодежь предъявила ощутимые доказательства своей духовной силы, силы сопротивления, мужества и веры в новый, более справедливый мир.

Многие посетители уходили с сияющими от гордости лицами. Другие выглядели серьезными и сосредоточенными. Я также видела несколько человек со слезами на глазах, одним из которых был седовласый профессор Майер Балабан. Он казался глубоко взволнованным, стоя перед оригинальным стилизованным еврейским плакатом и читая про себя вполголоса прекрасный текст Авдия[52]. У меня сложилось впечатление, что он читал этот текст снова и снова, как будто пытаясь запомнить своевременные слова пророка:

За насилие над братом твоим Иаковом покроет тебя стыд,

И ты будешь истреблен навеки.

В тот день, когда ты стоял в стороне,

В тот день, когда чужеземцы уводили его людей.

И вошли чужеземцы в ворота его

И Иерусалим по жребию делили,

Ты был с ними заодно…

И как ты мог стоять на перекрестке,

Истребляя тех, кто спасся;

И как ты мог выдавать своих,

Чудом спасшихся в день бедствия.

Сегодня во время дежурства я заметила, что несколько десятков человек останавливались, чтобы посмотреть на один и тот же плакат. Еврейская буква, выделенная в цитируемом тексте, нарисована таким образом, что напоминает руки, протянутые в молитве. Посетители, должно быть, знали иврит, и я видела на их лицах чувство удовлетворения, смешанное со страхом перед дерзостью молодого художника[53].

1 октября, 1941

Нацисты строго следуют еврейскому календарю. Вчера перед заходом солнца, во время молитвы Кол Нидре, открывающей службу Дня Искупления, вывесили большие белые плакаты с печальным объявлением о том, что до 5 октября жители правой стороны Сенной, участков улиц Геся и Мурановская и ряда домов у границ гетто должны покинуть свои квартиры.

Таким образом, выкуп, который заплатили жители этих улиц, оказался напрасным: то, чего все боялись, действительно случилось. Сначала началась паника, но, как только наступила ночь, подвал нашего дома наполнился молящимися и послышались звуки сдерживаемых причитаний. Поглощенные молитвами, они на время забыли, что их окружало. Снаружи перед дверью выставили охрану, чтобы предупредить их, если на улице появится какая-нибудь немецкая тварь.

Как бы для того, чтобы подчеркнуть грустное настроение нашего народа, весь день без перерыва лил дождь. Отец весь день просидел в подвале и молился Богу, а мама искала новую квартиру. Она пока ничего не нашла, но принесла домой новую печальную весть. Похоже, нацисты собираются ликвидировать так называемое Маленькое гетто и добавить к Большому гетто только улицу Хлодная и дальний конец Желязной.

Стена Варшавского гетто

Этот слух подтверждается тем, что христианские жильцы этих двух улиц получили приказ о выселении до 15 октября. Жителям улицы Сенной должны быть предоставлены квартиры на Хлодной. Но это будет позже, а пока надо найти крышу над головой. Завтра утром мы все, и я в том числе, отправимся искать квартиру.

3 октября, 1941

Из нашего дома выехало большое количество жильцов, но мы до сих пор не можем найти квартиру. Сегодня вместе с моей тетей Люсией я весь день ездила на рикше, но ничего не нашла. Полученные мною адреса, как оказалось, находятся в самых отдаленных уголках гетто. Сначала мы «заехали» на улицу Ставки[54], где нам сказали, что свободны три комнаты, но это были три грязные дыры в стене, а на кухне не имелось водопровода. Местность вокруг совершенно безлюдна, кругом руины и груды пепла. Ближайшие средства связи, то есть ближайший «Кон-Геллерс», находятся в нескольких кварталах отсюда. И за эту квартиру просят двести злотых в месяц. Потом мы вышли на улицу Налевки и увидели комнату с кухней на пятом этаже, тоже полуразрушенную. На улице Смоча нам показали комнату, где еще лежало тело человека, умершего накануне вечером от тифа. Хозяйка сказала нам, что комната освободится, как только уберут труп.

Мы быстро убежали оттуда и прекратили дальнейшие поиски. В данный момент, когда я пишу эти строки, родители ищут жилье. Я попросила всех своих друзей, парней и девушек, помочь нам. Хорошо, что им хотя бы не приходится искать квартиры.

6 октября, 1941

Вчера мы пребывали в состоянии полного отчаяния. Телега с нашей мебелью была готова, и мы планировали временно поселиться в комнате моей одноклассницы Зоси Захейм на улице Панской, 24. Внезапно прибежала моя подруга Оля Шмушкевич и сообщила, что нашла для нас две комнаты в большой уютной квартире на улице Лешно, где есть даже пианино.

Изможденная лошадь с тяжело нагруженной телегой свернула на улицу Хлодная. Нам всем пришлось подталкивать ее. Мы видели еще несколько групп людей, помогавших полуживым кобылам.

Отец пока остается на Сенной, так как немцы приказали всем дворникам-евреям не покидать свои посты, пока их не заменят дворниками-неевреями. Таким образом, отец сейчас живет один в пустом доме. Сегодня я принесла ему немного еды и побыла с ним некоторое время. Улица Сенная имеет пугающий вид. Весь район, в котором всего несколько дней назад кипела жизнь, теперь опустел. Посередине улицы установлен забор из колючей проволоки. Время от времени появляется вооруженный нацистский охранник, польский или еврейский полицейский. Окна везде закрыты, а проемы заклеены бумагой. Еврейские санитарные отряды полностью продезинфицировали все дома перед передачей их в пользование арийскому польскому населению.

На некоторых балконах до сих пор стоят ящики с полуувядшими растениями. На балконе Лутки Ледер осталось несколько помидоров. Маленькие красные шарики качаются на ветру. Видимо, перед отъездом Лутка забыла сорвать драгоценные плоды, за которыми ухаживала все лето. Она была очень огорчена вынужденным отъездом, потому что ей пришлось разлучиться со своим соседом Казиком Брилиантом, который теперь переехал в квартал, расположенный очень далеко от ее дома, и, таким образом, все надежды, которые она строила в отношении него, рухнули.

Я долго бродила по лестнице нашего дома, а в ушах моих все еще звучали разговоры и смех, которые мне слышались из отворенных дверей, и звуки роялей и граммофонов. С домом на Сенной связано столько приятных воспоминаний. Наш комитет по делам молодежи отлично поработал там, и наш домовой комитет тоже был образцом для всех других домовых комитетов. Жильцы хорошо ладили. Оттуда мы также видели другую сторону, и таким образом у нас сохранялась иллюзия, будто мы находимся у самых ворот свободы.

10 октября, 1941

Сегодня выпал первый снег. Как ни странно, каждый год с начала войны первый снег выпадает в день моего рождения. Из соседней комнаты доносится запах свежеиспеченного печенья. Мисс Сала суетится на кухне: она готовит еду для гостей, которых я пригласила. Ее маленькие руки двигаются быстро. Я вижу, как она аккуратно кладет крошечные кусочки теста на сковороду. Боже мой, какая она худая! Она сильно похудела с тех пор, как я видела ее в последний раз.

Мисс Сала была моей гувернанткой в течение нескольких лет. Ее привели ко мне, когда мне было девять лет, после того как несколько нянь уволились с этой должности, потому что не могли выносить моих капризов. Мама часто говорит мне, что я была невыносимым ребенком. Я не позволяла никому приближаться ко мне, и я был дикой, неукротимой, неуправляемой. Однако крошечная мисс Сала снискала расположение в моих глазах не потому, что я уважала ее, а потому, что мне было ее жалко. Первые несколько дней я заставляла ее страдать, но потом вдруг все изменилось. Мисс Сала была счастлива с нами и полюбила нас с сестрой, как своих собственных детей. Она жила с нами до начала войны и стала мне почти второй мамой. Когда мы бежали из Лодзи, моя мать оставила ей много ценных вещей, чтобы можно было продать их и жить на эти деньги. Через некоторое время она тоже сбежала в Варшаву вместе с семьей и нашла нас здесь. Ее отец и брат – скрипачи. Раньше они выступали в одном хорошем кафе-оркестре; теперь они играют на улицах и дают уроки музыки. Одна из ее четырех сестер работает учителем математики в нелегальной частной школе. Ее младшая сестра умерла от тифа два месяца назад, а ее мать сейчас лежит в постели. Мисс Сала выживает из последних сил. Она часто навещает нас, старается быть нам полезной и, уходя, берет с собой еду.

Я часто вижу, как она съедает несколько тарелок супа и так жадно доедает наши остатки, как будто весь голод гетто сосредоточен в ней. Я не могу понять, куда девается вся эта еда в ее крошечном худеньком теле. Поев, она робко отрезает несколько ломтиков хлеба и заворачивает их в бумажку, говоря, что съела достаточно и доест свой хлеб позже. Но я знаю, что она берет его для больной голодающей матери.

Сейчас она на кухне, где готовит печенье для моих сытых друзей, в то время как ее семья терпит ужасные страдания от голода.

Действительно, легкомысленно праздновать дни рождения, когда вокруг нас столько несчастий и страданий. Дядя Перси тяжело болен тифом. Его состояние почти безнадежно, и мама проводит с ним целые дни. Несколько бывших жителей улицы Сенная, переехав в новое жилье, умерли от тифа; только в нашем доме умерло шесть человек, в том числе инженер Сапочинский и жена адвоката Зальшупина. Тиф распространяется с пугающей скоростью. Вчера обнаружила у себя вошь. Если она зараженная, то первые симптомы болезни появятся у меня через две недели.

Именно при таких обстоятельствах я жду друзей, которых пригласила на свой день рождения, о котором они напоминали мне последние несколько недель, так что у меня не хватило смелости отказать им в этом удовольствии.

Мои друзья только что ушли. Мы провели вместе несколько приятных часов, будто оказавшись в совершенно другом мире. Моими гостями были Бронка Кляйнер, Ирка Белокорская, Оля Шмушкевич, Эдзя, Вера Нойман, Лутка Ледер, Ромек, Тадек, Долек, Эдек, и даже Гарри встал с постели, чтобы быть на вечеринке. Мы много говорили и обсуждали наши планы на послевоенное время. Мне пришлось прочитать кое-какие отрывки из моего дневника, которые все хвалили, а несколько моих друзей принесли мне красиво переплетенные блокноты, чтобы я могла и дальше вести дневник.

Мы пили вишневую наливку, которую мама приготовила в первый год войны. Мы произнесли несколько тостов и даже спели традиционную песню ко дню рождения «Сто лет»[55]. В конце Ромек играл на пианино, а мы танцевали. За несколько минут до девяти все гости разошлись по домам.

Тадек и Ромек, живущие неподалеку, ушли последними. Я немного проводила их. Когда мы вышли из теплой комнаты в метель, ледяной ветер резал нам лица, и холод пробирал до мозга костей, хотя на мне была шуба. Свет исходил лишь от снега да от ночных вывесок магазинов. Вместо прежних неоновых огней витрины теперь снабжены черными бумажными шторами, не пропускающие ни малейшего лучика. Но, несмотря на темноту, можно прочитать надписи, наклеенные белыми бумажными полосками на черные плафоны, и они помогают нам отличить продовольственные магазины от канцелярских.

Вдоль стен сидели, сгорбившись, какие-то человеческие фигуры, похожие на выброшенные тюки тряпья. В один момент я споткнулась о человеческое тело; в темноте я не заметила, что наступила на труп. Это был полуобнаженный труп, покрытый лишь несколькими развевающимися газетами, которые ветер тщетно пытался вырвать из-под камней, положенных на них, чтобы прижать бумажные листы. Длинные молочно-белые ноги были твердыми и прямыми.

Вернувшись из этого ужасного путешествия, я обнаружила, что моя мать уже пришла от дяди Перси. Сегодня доктор сделал ему последние решающие инъекции: если они не помогут, то с ним все кончено. Рутка чувствует себя намного лучше, но по-прежнему никого к себе не подпускает, кроме моей сестры Анны, которая ни на минуту не отходит от ее постели.

29 октября, 1941

Сегодня мы с Ромеком пошли на премьеру спектакля в театре «Фемина». Это была музыкальная комедия о современной жизни в гетто под названием «Любовь ищет квартиру». История о молодой паре, которая ищет место для жизни. После долгих поисков и долгих странствий на «Кон-Геллерсе» им удается найти крошечную комнату в доме хитрой хозяйки, которая разделила большую комнату на две части, чтобы иметь возможность сдавать ее двум парам. Женщине удается найти вторую пару для другой половины комнаты, и тут начинается самое интересное. Случается так, что ни одна из двух пар не подходит друг к другу; в результате развиваются две незаконные любовные связи, сначала тайно, но из-за тесноты условий жизни вовлеченных в это людей вскоре все становится известно. Мужья меняются комнатами, и какое-то время все счастливы, но потом мужья начинают ссориться со своими бывшими женами.

Ночью, когда двое мужчин, измученные поисками работы, приходят домой, они обнаруживают, что их жены флиртуют с председателем домового комитета, а тот поет забавную песенку о различных налогах, которые он должен собирать для общества.

Конец обоих романов печальный: всех четверых молодых людей выселяют из квартиры за неуплату. Спектакль завершается массовой сценой в трамвае, где пассажиры шутливо рассказывают о жизни в гетто, особенно о различных комитетах и комиссиях, число которых постоянно растет.

Публика посмеялась от души, проведя несколько приятных часов в уютном театре и напрочь забыв об опасностях, подстерегающих снаружи. Автор пьесы – Жюрандо[56], а главные роли исполняют Стефания Гроденская, Александр Минович, Ригельски и Ноэми Вентланд. Либерман нарисовал декорации.

В театре я встретила многих знакомых, в том числе Олю Шмушкевич, мою одноклассницу, с которой мы не виделись год. Она пришла с полицейским Максом Бекерманом. Его отец, умерший два месяца назад от тифа, занимал высокий пост в еврейской полиции гетто. Во время Первой мировой войны он был одним из основателей Польского легиона и близким другом маршала Юзефа Пилсудского[57]. Похороны полицмейстера Бекермана прошли с большой торжественностью. Все официальные лица общины, вся еврейская полиция и тысячи гражданских лиц сопровождали его к месту последнего упокоения.

Я также встретила Эдзю с ее другом Зелигом Зильберманом, который являлся одним из самых успешных контрабандистов улицы Сенная до того, как ее отделили от гетто. Он разбогател на этом бизнесе и теперь хочет жениться на Эдзе, но ее родители против брака, потому что она намного моложе его. Эдзе всего семнадцать, а Зелигу уже тридцать лет. Однако эта разница в возрасте не мешает им любить друг друга.

Таких пар в гетто много – совсем молодые девушки и мужчины постарше. Редко встретишь женщину или мужчину в одиночестве. Мужчины и женщины тянутся друг к другу еще сильнее, чем в обычное время, будто жаждут защиты и нежности. Наличие близкого друга помогает преодолеть уныние. Никому не хочется быть одному. Но нравственность в гетто так же сильна, как и в довоенные времена.

Количество браков в последнее время уменьшилось по сравнению с первыми месяцами войны. Главной причиной этого является нехватка квартир – серьезная проблема в гетто. Для решения этой ситуации создано специальное подразделение общины, но оно почти ничего не может сделать. Его задача – находить подходящих субарендаторов для владельцев свободных комнат и следить за тем, чтобы молодые пары имели хоть какое-то уединение. Но сегодня нервы у всех на пределе, и субарендаторы совершенно не ладят со своими арендодателями. Очень часто они не в состоянии платить за квартиру, и владельцам не на что жить. Кроме того, община собирает различные налоги. Мало кто сегодня зарабатывает себе на жизнь, выполняя обычную работу. Настоящие деньги можно заработать только на нечестных сделках, но в них участвуют немногие: большинство евреев предпочитают голодать, но не становиться орудием в руках нацистов.

Однако иногда люди вынуждены идти на это. Если человека ловят на незначительном нарушении закона, например на ношении нарукавной повязки способом, немного отличающимся от предписанного, его арестовывают и пытают. Такой человек часто стремится покончить жизнь самоубийством, но у него нет простого способа сделать это. Среди этих замученных людей, сломленных духом и телом, немцы находят своих жертв и ставят их перед выбором: жизнь или смерть. Такие люди теряют всякую силу сопротивления, они соглашаются на все и, таким образом, автоматически становятся инструментами гестапо. Их основная функция – информирование. Нацисты хотят знать, у кого есть драгоценности или иностранная валюта. Информатору никогда не выскользнуть из лап нацистов; он должен что-то «совершить», чтобы заплатить за благосклонное разрешение жить и получать пищу. А нацисты угрожают ему возобновлением пыток.

В гетто живут несколько таких агентов гестапо, но они не очень опасны, потому что они более или менее известны, и, когда могут, даже предостерегают предполагаемых жертв гестапо от планируемых обысков. Однако есть несколько персонажей преступного мира, которые действительно опасны, потому что они так же серьезно относятся к своей работе на гестапо, как раньше относились к совершению преступлений[58].

Даже эти печальные условия вызывают у нас различные сплетни и шутки и служат материалом для песен и сценок, которые поют и разыгрывают в кафе и театрах. Каждый день в «Арт-кафе» на улице Лешно можно услышать песни и сатиры о полиции, скорой помощи, рикшах и даже о гестапо, но в завуалированной форме. Даже сама эпидемия сыпного тифа является предметом шуток. Пусть это смех сквозь слезы, но это смех. Это наше единственное оружие в гетто: наши люди смеются над смертью и над нацистскими указами. Юмор – единственное, чего не могут понять нацисты.

Такие программы имеют огромный успех. Раньше меня возмущали шутки, предметом которых были самые трагические события жизни гетто, но постепенно я поняла, что другого лекарства от наших бед нет. Марионетки представляли наших общественных деятелей и президентов различных социальных учреждений. Один из самых обильных источников нового юмора – это разговоры, услышанные в троллейбусах «Кон-Геллер».

Что же касается владельцев этих троллейбусов, то сейчас все говорят о ребенке, которого мадам Кон родила неделю назад. Мистер Кон информировал население об этом событии с помощью гигантских плакатов, которые вывесили не только в троллейбусах, но и на стенах главных улиц. Плакаты возвещали, что обряд обрезания пройдет в большом зале, что будет дан торжественный прием и обед для важных гостей и что этот случай будет использован для сбора денег на помощь.

Я с отвращением ознакомилась с афишей и видела, как многие люди плевались, дочитывая это бестактное заявление о якобы благотворительной цели щедрой вечеринки, организованной в тот момент, когда люди умирали от голода.

О роскошной жизни господ Кона и Геллера ходят фантастические истории. Каждый день они дают приемы, в то время как перед их дверью люди умирают от голода. У этих двух джентльменов помимо троллейбусов есть и другие источники дохода. Они играют важную роль в так называемой «Трансферштелле» (Transferstelle)[59]. Это поддерживаемое немцами учреждение занимается обменом различного рода товарами между гетто и арийской частью Варшавы. Все, что попадает в гетто на законных основаниях, контролируется этой конторой, которая берет солидные комиссионные с каждой сделки. Кон и Геллер имеют большое влияние в «Трансферштелле», и их часто подкупают бизнесмены по обе стороны стены. Таким образом, они действуют как посредники между немцами и владельцами различных грузов продовольственных и промышленных товаров, которые переправляются из гетто в арийскую часть Варшавы и наоборот. Всем голодающим в гетто приходится платить более высокую цену за хлеб и картофель, чтобы наполнить карманы мистера Кона и мистера Геллера.

15 ноября, 1941

В нашей школе открылись два новых класса для младших школьников. Нынешнее помещение намного меньше нашего старого на улице Сенная. Мы порой не слышим учителей из-за шума в соседних комнатах, отделенных от нашей тончайшей перегородкой. Из прежних ста учеников в нашем класса осталось всего около двадцати пяти. Многие не в состоянии платить за обучение, большое количество умерло от тифа.

Здесь у нас нет центрального отопления, как это было на Сенной. У нас мерзнут руки, и невозможно держать карандаш. Мы сидим в пальто и шерстяных перчатках. Маленькой железной печки посреди класса недостаточно для обогрева. Огромные венецианские окна с обеих сторон покрыты льдом. Печь топится дровами скамеек, стоявших когда-то в коридорах.

В последнее время в различных школах образовалось множество «учебных кружков» для изучения официально запрещенных предметов. Эти кружки образовались спонтанно по причине нашей глубокой в них потребности.

На собраниях таких кружков в основном говорят по-польски, но во многих случаях принципиально используют идиш или иврит. Интерес к ивриту чрезвычайно возрос, потому что молодежь возлагает большие надежды на Палестину. В некоторых кругах используется английский или французский язык, чаще первый. Многие мои друзья посещают специальные курсы английского языка. Английскую литературу читают повсюду.

Конспиративный характер кружков сближает их с подпольным политическим движением. Часто наши собрания проходят в тех же помещениях и подвалах, где собираются ячейки политических партий.

Количество подпольных листовок растет с каждым днем. Никто конкретно их не распространяет: они просто переходят из рук в руки, а кто получил их первым, остается загадкой.

Глава VIII

Ужас бродит по улицам

22 ноября, 1941

Сегодня начался ежегодный сбор зимней помощи. Председатель общины инженер Черняков и все члены совета стояли на улице с ящиками для пожертвований и втыкали бумажные цветы в лацканы дарителей.

Община объявила конкурс на плакат в связи с этой кампанией помощи. Доктор Познанский, директор общины по образованию, пришел к нам в класс, чтобы объяснить условия конкурса. Последний день подачи эскизов – 24 декабря.

Сегодня, возвращаясь из школы домой, я заглянула к Рутке, которая теперь наконец вне опасности. Она лежала на походной раскладушке. Она была похожа на ребенка с бледным лицом, коротко подстриженными серебристыми светлыми волосами и тусклыми глазами. Когда она увидела меня, ее белые губы улыбнулись и она попыталась поднять голову. Затем она начала что-то шептать. Когда она попыталась заговорить, ее слабое тело задрожало, а голова начала нервно трястись.

Сначала мне показалось, что она сошла с ума. Она говорила короткими бессвязными фразами. Но, преодолев первоначальное затруднение, она заговорила более разумно: «Сейчас я снова здорова; наконец-то я выздоровела. Почему ты так смотришь на меня? Я так сильно изменилась? Скажи мне правду!»

Мои глаза наполнились слезами, и я не могла произнести ни слова. Рутка внешне напоминала труп. Вот что делает с вами тиф. Я пыталась убедить ее, что она хорошо выглядит и что через несколько дней от ее болезни не останется и следа. Однако я говорила неубедительно и все больше и больше смущалась, но тут вдруг раздался звонок в дверь и вошел Ромек. Тема нашего разговора сразу изменилась. Ромек практически не пострадал от приступа сыпного тифа, который он перенес в исключительно легкой форме. Сейчас он прекрасно выглядит.

Мне кажется, что Рутка никогда полностью не поправится. Сможет ли она когда-нибудь ходить? Пока она не может даже сидеть.

Дядя Перси тоже выздоровел. Его спасли сильные уколы, которые ему делал наш энергичный врач. Сегодня он впервые после болезни пришел к нам со своей женой Люсией. Он почти не двигался и все время опирался на Люсю. Он напоминает развалины прежнего себя. Ему не больше двадцати семи лет, он был крепок и красив, а теперь сгорбился и весь кожа да кости. На каждом шагу в гетто встречаются такие человеческие развалины, и это счастливчики, которым удалось спастись от Ангела Смерти.

На улице бушует метель, и мороз рисует узоры на оконных стеклах. В эти ужасно холодные дни у всех на устах одно имя – Крамштык, человек, который руководит распределением топлива. Увы, количество угля и дров, выделенных немцами для гетто, так мало, что его едва хватает на отопление служебных зданий, таких как общинная администрация, почта, больницы и школы, поэтому для самого населения почти ничего не остается. На черном рынке уголь продается по фантастическим ценам, и часто его вообще невозможно достать.

На улицах все чаще встречаются замерзшие человеческие трупы. На улице Лешно перед зданием суда часто сидит множество матерей с детьми, закутанными в лохмотья, из которых торчат красные обмороженные ножки. Иногда мать прижимает к себе замерзшего насмерть ребенка и пытается согреть бездыханное тельце. Иной раз ребенок прижимается к матери, думая, что она спит, и пытается ее разбудить, а на самом деле она мертва. Число таких бездомных матерей и детей растет день ото дня. Испустив последний вздох, они часто остаются лежать на улице в течение долгих часов, потому что никому нет до них дела.

Маленькие повозки похоронного бюро «Пинкерта» постоянно заняты. Когда нищий видит на мертвом теле пригодный к употреблению предмет одежды, он снимает его, накрывает обнаженный труп старой газетой и кладет на бумагу пару кирпичей или камней, чтобы ее не унесло ветром. На улицах Комитетовая и Гжибовская в этом году нищих меньше, чем в прошлом: они просто вымерли.

Голод принимает все более ужасные формы. Цены на продукты питания растут. Фунт черного хлеба теперь стоит четыре злотых, белого хлеба – шесть злотых. Масло – сорок злотых за фунт, сахар – от семи до восьми злотых за фунт.

Пройти по улице с пакетом в руке не так уж и легко. Когда голодный человек видит у кого-то сверток, похожий на еду, он следует за ним и в подходящий момент выхватывает его, быстро открывает и приступает к утолению голода. Если в пакете нет еды, он его выбрасывает. Нет, это не воры – это просто обезумевшие от голода люди.

Еврейская полиция не может с ними справиться. И в самом деле, у кого хватило бы духу преследовать этих несчастных?

1 декабря, 1941

Немцы прислали в гетто большой груз картошки. Поначалу люди удивлялись такой внезапной щедрости. Но удивление длилось недолго. Выяснилось, что этот груз изначально предназначался для фашистских солдат на русском фронте, но замерз в пути. Тогда немцы распахнули свои нацистские сердца и отправили перемороженную картошку евреям в гетто.

Теперь перед различными продовольственными магазинами выстраиваются длинные очереди. Люди стараются достать немного этой перемороженной картошки, потому что, хотя ее нельзя приготовить как таковую, из нее получаются отличные блины. Куда бы вы ни пошли, в нос вам ударяет запах жареных картофельных лепешек. Вместо жира мы используем масло черной конопли – самое дешевое из всего, что есть. Но и оно стоит восемь злотых за фунт.

Мисс Сала просияла от радости, когда мама дала ей немного этой картошки. Нагруженная несколькими пакетами сырых гниющих овощей, она побежала домой к семье, чтобы накормить своих. Ее мать умерла несколько недель назад, а отец лежит в постели с сыпным тифом.

Эпидемия по-прежнему не утихает. В одной могиле хоронят по несколько человек. Из-за нехватки медицинского персонала на улице Лешно, 3, открыли медицинские курсы для обучения большого числа медсестер и пополнения знаний бывших студентов-медиков.

Гигиенические условия постоянно ухудшаются. Большинство канализационных труб замерзло, и во многих домах нельзя пользоваться туалетами. Человеческие экскременты часто выбрасывают на улицу вместе с мусором. Телеги, которые раньше регулярно вывозили мусор со дворов, теперь приезжают редко или вообще не приезжают. Пока все эти нечистоты дезинфицируются холодом. Но что будет, когда подует первый весенний ветерок? Есть серьезные опасения, что разразится эпидемия холеры, которая наполнит чашу наших несчастий до краев.

9 декабря, 1941

Вступление Америки в войну вдохнуло новую надежду в сотни тысяч удрученных евреев в гетто. У нацистских охранников у ворот вытянутые лица. Некоторые из них значительно менее наглые, но на других ситуация произвела прямо противоположный эффект, и они стали еще более невыносимыми, чем раньше. Большинство людей считают, что война теперь продлится недолго и что победа союзников неизбежна.

До нас дошли сообщения из Лодзинского гетто, что немцы там конфисковали все меха, теплое белье и шерстяную одежду, даже талиты. Ожидается, что скоро придет черед Варшавского гетто.

11 декабря, 1941

Сегодня я узнала много интересных подробностей о совершенно отдельном мирке в гетто. Речь идет о новообращенных, которые, возможно, являются самыми трагическими фигурами среди нас. Я видела их несколько раз, но до сих пор не контактировала с ними близко. Недавно я познакомилась с ними через Юлию Тарновскую, ученицу одного из младших классов нашей школы.

Юлия – дочь писательницы Марсели Тарновской. Она эксцентрична и любит привлекать к себе внимание. В первый же день, когда она пришла в школу, у нас с ней возник конфликт по поводу ее еврейского происхождения.

Юлия, как и ее родители, новообращенная. Она узнала о своем еврейском происхождении только тогда, когда ее семья получила приказ переехать из квартиры на арийской стороне и поселиться в гетто. Это происшествие глубоко потрясло ее, и она до сих пор не смирилась со своей судьбой. Она постоянно возмущается и злится, и у меня такое ощущение, что она больше обижена на евреев, чем на нацистов. Свою судьбу она считает результатом роковой ошибки, за которую отвечаю я и мне подобные.

На шее она носит большой серебряный крест, и она старается убедить всех, что является верной христианкой, не имеющей ничего общего с иудаизмом. Однажды, слушая ее речь, я, с горячностью заметив, что Христос тоже был евреем, но никогда не стыдился своего происхождения, вернулась к своему столу. Весь класс молчал, и Юлия не решалась мне ответить. Видимо, она чувствовала, что я права и что все остальные ученики согласны со мной.

На следующий день она подошла ко мне как ни в чем не бывало, и с тех пор говорит совсем другим тоном. Эти вопросы она больше не обсуждает, а крестик с ее шеи исчез. Возможно, теперь она носит его пониже, а может, вообще сняла.

Солдаты инженерного подразделения люфтваффе вывозят молодых евреев на принудительные работы.

Варшавское гетто, 1941 год

Из-за случая с Юлией Тарновской я заинтересовалась еврейскими христианами гетто. Их число теперь достигло нескольких тысяч, и нацисты собрали их из нескольких стран. Большинство – это новообращенные гитлеровского периода, то есть те, кто в самые последние годы перешел в христианство, надеясь избежать участи преследуемых евреев. Но есть и новообращенные, которые оставили иудейскую веру десятилетия назад и чьи дети воспитываются благочестивыми христианами. Эти дети привыкли каждое воскресенье ходить в церковь, и их души были даже отравлены антисемитизмом, который им привили собственные родители, пытавшиеся таким образом искоренить все следы своего еврейского происхождения.

Родившиеся в христианстве дети еврейских родителей сейчас переживают двойную трагедию по сравнению с еврейскими детьми. Они чувствуют себя совершенно потерянными, и среди них были даже случаи самоубийства, тогда как среди еврейской молодежи таких случаев не было.

Однако здесь есть и христиане далекого еврейского происхождения, которые вернулись к иудаизму из-за свирепых преследований евреев нацистами. Ряд христиан третьего поколения, которым не требовалось идти в гетто, сами явились в гестапо и потребовали, чтобы их отправили туда. Эти вернувшиеся в веру христиане с гордостью носят нарукавную повязку, как своего рода новый терновый венец и символ мученичества.

В нынешнем гетто находятся три церкви: одна на площади перед Железными воротами, частично разрушенная бомбежками, другая – на улице Лешно, возле Кармелицкой, и третья – на улице Желязной. Открыта только церковь на улице Лешно, и в ней проходят регулярные службы, а священники там тоже еврейского происхождения.

У новообращенных есть свои кухни, главная из которых находится возле полуразрушенной церкви у Железных ворот. Создается впечатление, что нацисты благосклонно относятся к новообращенным, потому что еда там намного лучше и дешевле, чем в других кухнях гетто. Предполагается, что это служит приманкой для миссионерской работы новообращенных.

Однажды Юлия пригласила меня к себе домой, где я познакомилась с ее отцом, худощавым мужчиной средних лет, среднего роста. Он несколько сутулится, и его лоб покрыт глубокими морщинами. Она призналась мне, что он день и ночь работает над книгой о гетто.

14 декабря, 1941

Сегодня я была на концерте Веры Гран. Она чрезвычайно успешна. Она поет классические песни и современные песни молодого композитора Кубы Кона, выходца из гетто. Его музыка выражает всю грусть и сопротивление гетто. В ней слышится новая и оригинальная нота, которая могла родиться только в этой атмосфере страданий, пыток и упорного терпения.

17 декабря, 1941

Сегодня мы получили сообщение из жилищного управления о том, что отец назначен дворником на улице Хлодная, 10. Он должен немедленно отправиться туда, а нам разрешат въехать только после того, как улицу заблокируют.

Такие же приказы разослали всем дворникам-евреям, приписанным к домам на улице Хлодная, присоединенной ныне к гетто. Они должны очистить и привести в порядок дома, оставленные нееврейскими арендаторами, и подготовить их для будущих еврейских жителей.

Ромек, выполняющий обязанности надсмотрщика на строительстве стен гетто, сейчас работает на улице Хлодная и часто берет еду для моего отца. Ромек много работает. У него темно-коричневое, будто загоревшее лицо, но я знаю, что оно потемнело от морозного ветра. Сейчас он находится на морозе по двенадцать часов в сутки, и у него обморожены пальцы. Вчера он пришел ко мне и, как обычно, сел за рояль. Он положил свои длинные узкие руки на клавиши, но его пальцы, которые когда-то могли вызывать чудесные звуки, теперь лежали неподвижно и безмолвно. Я видела, что он пытается что-то сделать: лицо его исказила болезненная гримаса, но опухшие одеревеневшие руки не слушались его. Он, не говоря ни слова, посидел так некоторое время, потом оторвал пальцы от клавиатуры, повернулся ко мне и спросил сдавленным от слез голосом: «Как ты думаешь, я когда-нибудь снова смогу играть?»

Я молчала. Я смотрела на его руки и не могла поверить, что это те самые руки, которые не так давно ловко порхали над роялем. Ромек выглядел ужасно подавленным, и я чувствовала, что он старается держать себя в руках, чтобы не разразиться горьким плачем. Все его надежды рухнули, потому что вместо игры на рояле ему приходится беспрестанно ходить взад и вперед по окраине гетто и следить за тем, чтобы стены были прочными, чтобы не оставалось расшатанных кирпичей, через которые можно было бы тайком пронести еду ночью.

Одновременно с возведением стены на улице Хлодной строится мост, соединяющий тротуары, так как сама улица предполагалась использоваться как транспортный коридор для арийской части города. Все строительные материалы для этого должна предоставить еврейская община.

24 декабря, 1941

Сегодня все на арийской стороне оделись в лучшие воскресные наряды. Мне даже кажется, что я чувствую запах хорошей еды. Сочельник. Всего полгода назад ходили слухи, что к Рождеству война закончится и что 11 ноября – в День перемирия – союзные войска войдут в Варшаву. Правда, в Варшаве есть иностранные войска – целые батальоны маршируют по улицам в зеленых мундирах, но это вражеские войска, терроризирующие население.

Нацисты только что приказали, чтобы до 1 января 1942 года – какой новогодний подарок! – жители гетто сдали все свои меха, шубы, воротники, муфты и даже просто куски меха. С этой целью община организовала несколько центров сбора. Приказ был подписан комиссаром Ауэрсвальдом.

Еврейская женщина с детьми у кирпичной стены в Варшавском гетто. Фотография сделана в 1941–1942 годах

Пока никто не спешит его выполнять. Повсюду слышится таинственный шепот. Люди обсуждают, что лучше: продать свои меха или спрятать их. Многие поляки используют эту возможность, чтобы проникнуть в гетто и скупить дорогой каракуль, лису-чернобурку и норку по смехотворно низким ценам. Люди предпочитают продать свои меха за бесценок, чем отдать немцам. Но некоторые решили их спрятать и пытаются найти различные тайники. Наказание за сокрытие малейшего кусочка меха – смерть. Но смертная казнь угрожает нам по стольким пунктам, что этот новый просто вызывает у нас улыбку[60].

Сегодня последний день сдачи эскизов зимних плакатов в нашей школе. В состав жюри войдут наши педагоги и директора Познанский и Яшунский, председателем будет инженер Черняков. Результаты объявят в начале января.

26 декабря, 1941

Мы получили разрешение переехать на улицу Хлодная, и сегодня я отправилась к нашему новому дому. Это старое двухэтажное здание, которое когда-то было домом польского магната XVII века. Извилистая узкая лестница, готические башенки и барельефы на фасаде напоминают средневековый замок. Выглядит очень романтично. Во дворе есть здание поменьше, которое было пристроено позже, и в нем находится пекарня «Варшавянка», в которой сейчас обосновались еврейские пекари. Стену построили как раз на углу этого дома. Таким образом, мы будем жить на самой границе гетто. Красные кирпичи растут все выше и выше, как и мост на углу улиц Хлодная и Желязная[61]. Везде мы замурованы, заперты.

28 декабря, 1941

Сегодня у нас прошла вечеринка, организованная для молодых дизайнеров. Студенты пышно украсили зал, было весело. Артисты выходили на небольшую сцену, пристроенную с одного конца. Я приняла участие в программе и исполнила несколько песен на английском языке. Мы танцевали под мелодии в исполнении оркестра. Было тепло, потому что в железной печке потрескивали дрова из школьных скамеек. Устроили даже шведский стол, где подавали печенье и напитки. Но цена печенья составляла три злотых, а рюмочка ликера – пять злотых.

Учителя танцевали с учениками, и общее настроение было веселым, но я не могла перестать думать о Ромеке, стоящем снаружи на морозе и наблюдающем за возведением стен гетто.

Около восьми я пошла домой. Резкий ветер пронизывал меня до костей. Я пишу эти слова при свете карбидной лампы. Ее голубоватое пламя не мерцает: оно словно окаменело.

Вернувшись домой, я обнаружила запечатанный конверт, который оставил для меня Тадек Зайер. Там находилась его фотография в форме санитара. Теперь он работает волонтером в службе скорой помощи[62], чтобы успокоить чувство вины, поскольку он чувствует себя частично ответственным за сомнительные сделки своего отца.

На обороте фотографии есть надпись, показывающая, как мучает его совесть: «Когда-нибудь, через годы, когда я буду от тебя далеко, ты, может быть, вспомнишь скорую помощь на улице Лешно – 13… и Тадека, который тебя очень-очень любит». Рядом с надписью расположен красный торговый логотип компании «Фото-Баум-Форберт» (Photo-Baum-Forbert), которая всегда была одной из крупнейших фотостудий в Варшаве, а сейчас является лучшей в гетто. Мистер Баум, хорошо известный своими фильмами «Польский лес» (Polish Woods) и «Ламед вау» (Lamed Vuv), находится где-то в Советской России, и бизнесом сейчас руководят два брата Форберт.

В гетто работают еще несколько фотостудий, например «Фото-Дорис» (Photo-Doris), но весь художественный мир снимается у «Баум-Форберт». Среди их клиентов есть даже высокопоставленные нацистские офицеры и чиновники.

Глава IX

Еще один год

31 декабря, 1941

Последний день старого года… Пусть дни бегут как можно быстрее; может быть, мы переживем войну, несмотря ни на что, и вырвемся живыми из стен гетто. Стратеги в кафе говорят, что наступление союзников начнется весной 1942 года. Тем временем русские бегут и сдают город за городом. Единственные хорошие новости приходят из Африки, но она так далеко.

Сегодня наша театральная группа дает представление в зале Вейсмана. Билеты распроданы два дня назад. Все поступления пойдут в детский дом Корчака.

1 января, 1942

Я чувствую себя совершенно опустошенной, будто меня подвесили над пропастью. Прошлая ночь стала смесью развлечений и кошмара. После спектакля мои друзья из LZA предложили отпраздновать новогоднюю ночь у меня дома. Родители ушли ночевать в новую квартиру на улице Хлодная, так что мы могли спокойно провести ночь здесь. Моими гостями были Гарри со своей любимой Анкой Ласковской, Долек со Стефой Мускат, Бронек, Ромек и еще несколько парочек. Вместо шампанского мы пили лимонад, а вместо торта ели бутерброды с маринованными рыбками, так называемыми «вонючками». На моем столе горела карбидная лампа. Гудение ее пламени тонуло в разговоре, но источаемый ею газ в душном воздухе комнаты ощущался все сильнее.

Время летело быстро, но около полуночи я заметила, что огонек лампы стал угрожающе тускнеть, а я забыла купить еще карбида на эту новогоднюю ночь. Гарри утешил меня, сказав, что можно встретить Новый год в темноте.

В тот же момент Долек посмотрел на часы и воскликнул: «Приближается полночь». На какое-то время воцарилась полная тишина. Ромек подошел к фортепиано, когда с близлежащей церковной башни донесся медленный звон часов, пробивших двенадцать.

Еще не перестали бить часы (которым мы аккомпанировали хором), как узкое пламя лампы начало удлиняться и сужаться, а затем с треском погасло. В этот момент часы пробили двенадцатый раз. В комнате стало темно. Я подняла штору из черной бумаги, и немного света проникло внутрь. Снаружи падал легкий снег, и луна медленно плыла по облачному небу.

В полумраке я увидела, как Ромек положил пальцы на клавиатуру. С большим усилием он начал играть «Похоронный марш» Шопена. Никто не сказал ни слова. Анка прижалась к Гарри, Долек к Стефе, Тадек к Бронеку – все они были рядом, только я одна. Грустные мысли мелькали в моей голове. Разве все это не символично? Не ожидало ли меня что-то ужасное, что-то, что разлучит меня с моими друзьями?

Внезапно кто-то закричал: «Ромек, как насчет другого номера? Ему никогда не удавалось сыграть «Похоронный марш», а теперь ему помогает Муза».

Ромек не ответил. Он попробовал взять еще несколько нот, но ничего не вышло. Наконец он встал из-за рояля и сел рядом со мной. «Знаешь, – прошептал он, – у меня странное предчувствие в этот Новый год, попомни мои слова».

Не знаю, что он имел в виду, но даже в полумраке я читала в его глазах полнейшее отчаяние.

Чуть позже все начали говорить. Гарри сказал, что наша театральная труппа потеряла смысл существования, потому что большинство наших участников ушли и что нам надо искать новых людей, что непросто. Ему никто не возразил. По-видимому, мы все чувствовали то же самое. Всех нас охватила одна и та же апатия, ощущение, что это конец.

В шесть утра мои гости стали расходиться. Ромек ушел последним. В семь часов он должен был быть у своей стены гетто.

16 января, 1942

Сегодня последний день сдачи мехов. Нацисты два раза продляли сроки, потому что понимали, что никто не спешит с ними расставаться. После второго продления начались обыски, сопровождавшиеся терроризмом.

Три дня перед общинными сборными пунктами стояли длинные очереди: население наконец начало выполнять приказ нацистов. Но фашистам от наших мехов много тепла не будет. Все, что нельзя было спрятать или продать, было изрезано и испорчено. Меха дырявые, а каракулевые или лисьи воротники подстрижены или побриты. В обмен на меха владельцы получают желтую квитанцию, за которую они должны заплатить специальный налог в размере двух злотых.

Говорят, что нацисты намерены использовать меха для подбивки сапог своих солдат, замерзающих на русском фронте. Но вывезти большую часть награбленного из Варшавы им не удалось, так как агенты подполья подожгли самые крупные склады, находившиеся за пределами гетто.

В продажу уже поступили различные заменители меха, чтобы восполнить отрезанные воротники и подкладки.

Сейчас мы живем на улице Хлодная. Как семья дворника мы занимаем две темные комнатки. Туалета нет. Мы готовим на маленькой железной плите. Стены покрыты льдом, и, когда печь прогревается, лед начинает таять. Улица Хлодная с ее сложной географией представляет собой своеобразное зрелище. Человеческий трафик здесь тоже необычен. Из-за угла улицы Желязная видна масса людей. Они идут к деревянному двухэтажному мосту, соединяющему тротуары по обеим сторонам улицы. Они заполняют весь мост, с которого видно улицу во всю ее длину. Вдоль обоих тротуаров проходят стены, а между двумя стенами, как бы по коридору, движется арийское население и троллейбусы. Посреди улицы между двумя стенами стоит церковь Св. Боромео, окруженная вековыми раскидистыми липами.

Рядом с нами находится «Капитолий» гетто. На улице Хлодная, 20, расположены резиденции президента Чернякова, полковника Шеринского, начальника еврейской полиции и высших должностных лиц различных еврейских учреждений. Фотостудия «Баум-Форберт» находится по тому же адресу, а перед домом уже несколько дней висит большой портрет Чернякова.

На улице Хлодная также живут председатель продовольственной конторы Гепнер и полицейские комиссары Лейкин и Червинский. Комиссар Лейкин занимает квартиру в нашем доме. На улицу Хлодная также переехали Марыся Айзенштадт, «соловей гетто», и Хиршфильд, владелец самого популярного еврейского кафе.

Состоятельные люди, которые могли себе позволить подкупить чиновников жилищного управления, получали лучшие квартиры на этой улице с ее многочисленными большими современными домами. Улица Хлодная обычно считается аристократической улицей гетто, как и улица Сенная вначале.

Дворник на улице Хлодная, 8, – инженер Плонскиер, бывший наш сосед по улице Сенная. На нашей улице живет много врачей: почти на каждой двери есть вывеска доктора или дантиста.

В шесть утра дворники должны убрать снег с тротуара, и комиссар Лейкин обучает бывших юристов и профессоров их новому ремеслу. Часто он берет в руки лопату или метлу и дает урок беспомощным интеллигентам, чьи пальцы не привыкли к новым для них орудиям труда.

Пешеходный мост через улицу Хлодная в Варшавском гетто. Семья Ваттенберг жила в одном из многоквартирных домов возле моста, прежде чем их отправили в тюрьму Павяк.

Фотография 1942 года

Отец много работает, и мы ему помогаем – моем лестницу и подметаем двор. В нашем доме очень мало жильцов, и доход за открытие двери после комендантского часа составляет не более нескольких злотых за ночь – лишь малая толика того, что мы получали на улице Сенная. Но у него есть еще один источник дохода. В нашем внутреннем дворе расположена пекарня «Варшавянка». Каждую ночь телега привозит туда десяток мешков контрабандной муки, и всякий раз, когда отец открывает ворота для такого транспорта, он получает определенную сумму денег, а утром – два небольших свежих батона в качестве дополнительного вознаграждения. Так принято во всех дворах, где расположены пекарни, и многие дворники даже получают фиксированный процент в зависимости от количества пронесенных ими мешков. Однако отец еще не продвинулся так далеко в своей новой профессии.

5 февраля, 1942

Сегодня состоялось торжественное вручение призов участникам конкурса зимнего рельефного плаката. Я выиграла первый приз – двести злотых. Президент Черняков и инженер Яшунский, директор по вопросам образования общинных школ, лично вручили конверты с деньгами победителям и произнесли перед каждым вручением короткие речи.

Плакаты, выигравшие призы, выполнены в нескольких цветах, и их печать в наши дни обошлась бы очень дорого. В настоящее время их вывесят в зале собраний общины, а плакаты меньшего размера, воспроизведенные в двух цветах, используют, чтобы скрасить зиму.

20 февраля, 1942

Похолодания становятся все более серьезными. На улицах все больше и больше замерзших тел. Согнув колени, они, окаменевшие в разгар борьбы со смертью, лежат возле дверных проемов. Зрелище страшное, но прохожие к нему привыкли.

Фунт картофеля теперь стоит два злотых. Лишь несколько человек в гетто продолжают нормально питаться: заведующие общественными кухнями, очень богатые люди и контрабандисты еды.

Тысячи рабочих гетто зависят от контрабандистов, и их положение меняется буквально изо дня в день. Если за предшествующую ночь в гетто успели добраться несколько крупных транспортов с продовольствием и сырьем, то у подпольных работников есть работа, но если произошла так называемая «бойня», т. е. если гестапо перехватило несколько партий зерна, кожи или других материалов, мастерские пусты, а рабочие голодают.

Здесь сотни тайных ручных мельниц, на которых перемалывают контрабандное зерно. Солому тоже продают как особый вид муки, из которой делают черные лепешки. Они на вкус как сено.

Тайные ручные мельницы прячут в подвалах, на чердаках и в специально построенных подземных погребах. Они работают двадцать четыре часа в сутки, но строго соблюдается восьмичасовой рабочий день. За этим следит подпольный профсоюз, и потому работают три регулярные смены. Работа, состоящая в постоянном вращении ручки мельницы вручную, является тяжелой, но хорошо оплачивается. Рабочий средней квалификации зарабатывает от двадцати до тридцати злотых в день, а ночная смена получает надбавку в размере пятидесяти процентов.

На таких ручных мельницах также производятся различные виды хлопьев. Недавно Тадек Зайер без ведома отца устроился на работу на такую крупяную фабрику. Совесть гонит его на разные полезные работы, потому что, как он мне сказал, он не хочет жить за счет сомнительного бизнеса отца. Сегодня он пришел ко мне прямо с работы и показал мне свои пальцы, покрытые мозолями от постоянного вращения ручки ручной мельницы.

У меня такое ощущение, что он делает это только для того, чтобы произвести на меня впечатление, потому что он пока не отказался от уютной квартиры отца и обильного обеда[63].

В гетто есть также небольшие фабрики по консервированию рыбы, там используют так называемую рыбу-«вонючку». Недавно контрабандистам удалось ввезти огромный груз сушеной камбалы. В перемолотом виде эта камбала имеет вкус хорошей селедки, которую в настоящее время в Польше невозможно достать. Из этой рыбы делают различные спреды, которые намазывают на хлеб вместо жира и масла.

В некоторых цехах производят конскую колбасу – настоящую жирную салями. Но это дорогой продукт, который могут позволить себе немногие.

Многочисленные фабрички делают различные виды конфет. Еврейские химики в гетто изобрели новые заменители сахара и искусственные сиропы, придающие этим сладостям странный вкус. Откуда химики берут эти вещества? Иногда я думаю, что они, должно быть, знают секрет манны. Возможно, и в древние времена еврейские химики изобретали различные сиропы и специи для приправы к траве, которой евреи питались в пустыне. В гетто нет настоящих лабораторий, и все эти чудеса химики творят в норах и темных подвалах.

Существуют и тайные кожевенные заводы, так как производство кожи строго контролируется нацистами. На кожу распространяется квота, а количество необработанных шкур, переданных в гетто, настолько мало, что его недостаточно для удовлетворения даже части наших потребностей. Кожаная обувь жутко дорогая, но тем не менее в гетто существует обувная мода, и те, кто может себе это позволить, носят офицерские сапоги. Эта мода распространяется как на мужчин, так и на женщин. Цена такой пары обуви около полутора тысяч злотых.

Здесь много новых красильных цехов. Из-за нехватки сырья старую одежду чистят и красят. И в этом отношении наши химики творят чудеса. Утверждают, что красители делают из кирпичей стен гетто. Мудрецы говорят, что постепенно химики разберут все стены. Портные очень заняты переделкой окрашенных материалов. Врачи и аптеки делают большой бизнес в гетто. Врачи работают в больницах, а также имеют большую частную практику. Но они беспомощны, когда дело доходит до выписки рецептов. Они знают, что самые необходимые лекарства нельзя найти в аптеках гетто, потому что нацисты пропускают в гетто смехотворно малое количество лекарств. Аптеки контролируются общиной, а фармацевты являются нанятыми ею чиновниками[64]. Этот контроль необходим, потому что очень часто бедняки не могут платить за рецепты. И в этой сфере наши химики опять творят чудеса.

Таким образом, мы, так сказать, независимы от внешнего мира. Мы не только перестали получать извне ряд продуктов, которые никогда раньше не производились в гетто, но мы даже экспортируем некоторые из них, такие как сигареты, сахарин, вино и спиртные напитки, обувь, часы и даже ювелирные изделия. Все эти товары должны проходить через «Трансферштелле», а высокие таможенные пошлины присваивают чиновники гестапо. Официально еврейские рабочие производят продукцию для немецкой администрации, которая снабжает их сырьем, но фактически немецкие чиновники играют роль хорошо оплачиваемых посредников между гетто и торговцами на арийской стороне.

22 февраля, 1942

Сегодня у нас в школе шли жаркие дебаты о поэзии. Во время антракта Рейчел Перельман, одна из студенток, вытащила из кармана экземпляр подпольной газеты. Газета перепечатала отрывок из стихотворения Юлиана Тувима «Цветы Польши», написанного великим польским поэтом где-то в изгнании.

– Где сейчас Тувим? – спросил кто-то.

– В Англии или Америке, – ответила Рейчел.

Мы все столпились вокруг маленькой газетной страницы и читали строки поэта, которого мы всегда боготворили. Тот факт, что стихотворение прибыло из свободного мира, усилил наше волнение, и мы надеялись, что еврейский поэт отправит нам слова утешения.

Нас ожидало разочарование. Стихотворение было полно любви к Польше, талантливые стихи содержали глубокие символы, но в них не было ни слова ободрения, которого мы все жаждали. Обсуждение стихотворения было весьма бурным. Некоторые критиковали великого поэта за то, что он не с нами; другие говорили, что ему повезло: он бежал и, находясь за границей, он может привлечь внимание мира к нашей горькой судьбе.

– Но знает ли он сам обо всем, что происходит в гетто? – спросил один ученик.

Я пыталась защищать Тувима, который был родом из того же города, что и я. Я вспомнила, как он приходил в магазин моего отца купить картины.

– Может быть, он и страдает в изгнании, может быть, его сердце полно тоски по родине, – сказала я.

Но мои доводы не возымели особого действия. Юные поклонники Юлиана Тувима ожидали от любимого поэта более энергичной поэзии в эти бурные времена. Тем не менее все относились к листочку бумаги как к священной реликвии, а некоторые даже переписывали стихи. Я тоже их переписала:

Как пахли вы, варшавские сирени,

Когда, развалин блеском одевая тени,

Нашего рабства первая весна

Пришла, смущенья и волненья лишена?[65]

24 февраля, 1942

Вчера ко мне пришла Ева Пикман со своей подругой Болой Рапопорт. Они попросили меня дать им слова нескольких английских песен, которые я пела на сцене. Бола хочет стать певицей в кафе, и ей нужно создать репертуар. Я обещала составить для нее программу. Она очаровательная девушка девятнадцати лет, типичная южная красавица. Когда мы немного поговорили, я узнала, что ее отец – американский гражданин и что в настоящее время он интернирован в лагерь «Лауфен» в Германии. Она сказала, что скоро начнут интернировать и женщин. Мне нужно уговорить маму снова доложить в гестапо, что она вражеская иностранка. Возможно, тогда нас интернируют вместе с ней как ее семью. Ходят слухи, что вскоре будут производить обмен пленных – гражданских и военных.

Пешеходный мост, соединявший две части Варшавского гетто. 1942 год

Недавно гетто потрясло сенсационное сообщение. На арийской стороне при попытке контрабанды мехов на продажу был арестован полковник Шеринский. Сейчас он в тюрьме, и никто не знает, что с ним будет дальше.

27 февраля, 1942

Ромек сейчас работает на стройке новой тюрьмы на улице Геся: еврейский квартал обзаводится еще одним общественным зданием. Интересно, для каких преступников она предназначена. Для нищих, которые выхватывают свертки на улицах, чтобы утолить голод, или для несчастных голодных, которые стонут, лежа у стен, или, может быть, для тех, кто пересекает границу гетто в поисках работы? Немцы приговаривают к смертной казни тех, кто выходит из гетто, и недавно за это преступление было расстреляно несколько человек. Но всем наплевать: лучше умереть от пули, чем от голода.

Повсюду в провинции, даже в деревнях, создаются закрытые помещения для евреев. Тем не менее многие евреи покидают Варшаву и переезжают в небольшие города, особенно вокруг Люблина, где самая дешевая еда. В то же время в Польшу привозят большие эшелоны евреев из Германии, Австрии и Чехословакии. Их селят в такие гетто, где они наверняка умрут от голода и холода. Недавно в Лодзь привезли большое количество иностранных евреев. Председатель Лодзинского совета старейшин, восьмидесятилетний Румковский, в отличие от нашего несгибаемого президента Черняковского, легко поддается нацистам и относится к обитателям гетто как к своим подданным.

Румковский недавно был в Варшаве. Я видела его на улице Лешно: он шел с каким-то высокопоставленным общественным деятелем. Он седой, но хорошо сохранился, и у него пружинистая походка. На рукаве у него была надета желтая повязка с надписью на немецком языке: «Президент еврейской общины Лодзи». Все известия, которые мы получаем из моего родного города, приходят в виде почтовых открыток и начинаются со слов: «Президент Румковский сообщает вам, что такая-то семья жива и здорова». Любая другая переписка запрещена.

Теперь на выходе из гетто очень участилась стрельба. Обычно стреляет какой-нибудь охранник, желающий развлечься. Каждый день – и утром, и позже, когда я иду в школу, – я не уверена, что вернусь живой. Мне нужно пройти мимо двух самых опасных немецких сторожевых постов: на углу улиц Желязная и Хлодная у моста и на углу улиц Крохмальная и Гжибовская. Во втором месте обычно стоит охранник, получивший прозвище «Франкенштейн» из-за своей печально известной жестокости. Очевидно, этот солдат не может заснуть, если на его счету не будет нескольких жертв; он настоящий садист. Увидев его издалека, я вздрагиваю. Он похож на обезьяну: маленький и коренастый, со смуглым лицом, искаженным гримасами. Сегодня утром, по дороге в школу, подходя к углу улиц Крохмальная и Гжибовская[66], я увидела его знакомую фигуру: он издевался над каким-то водителем рикши, который проехал на дюйм ближе к выходу, чем позволяли правила. Несчастный лежал на обочине в луже крови. Желтоватая жидкость капала изо рта на тротуар. Вскоре я поняла, что он мертв – очередная жертва немецкого садиста. Кровь так ужасно алела, что я содрогнулась от ее вида.

Глава X

Весна жестока

30 марта, 1942

С каждым днем все теплее и теплее. Вчера, после долгих месяцев жутких холодов, наконец пришла весна. Поскольку наш двор не заасфальтирован, мои родители перекопали его для огорода. Семена, которые мы купили в «Топороле», уже посажены. Первыми на черной земле появились маленькие зеленые листочки редьки. Мы также посадили лук, морковь, репу и многое другое. У нас даже есть цветы. А в начале апреля будем сажать помидоры и подсолнухи.

Несколько дней назад в Варшаву прибыл транспорт с евреями из Данцига. Я видела, как их вели в гетто. Среди них были только женщины и дети. Депортированные несли элегантный багаж и были одеты гораздо лучше, чем жители нашего гетто. Всех мужчин из этой партии отправили в исправительно-трудовой лагерь в Треблинке, худший на территории генерал-губернаторства. Немецкие власти пообещали женам и матерям, что их мужчины вернутся после нескольких месяцев труда в лагере. О Треблинке ходят разные непроверенные слухи. Говорят, что рабочие живут в бараках, окруженных четырьмя ограждениями из колючей проволоки и проводом под напряжением. Доктору Меховскому, брату подруги моей матери, предложили должность главного врача в Треблинке, и он согласился из-за своего отчаянного финансового положения. Община сразу выплатила его семье сумму в 5000 злотых. Должно быть, это очень тяжелая работа, если за нее платят столько денег[67].

Рутка теперь довольно часто навещает нас. Она выглядит намного лучше, и ее состояние улучшается с каждым днем. Но ее красивые серебристо-светлые волосы сбриты. Она носит парик, сплетенный из собственных косичек, превосходно имитирующий ее естественную прическу. Рутка всегда весела. Ее глаза сияют энтузиазмом, когда она рассказывает об учебе, которую возобновила после продолжительной болезни. Она посещает тайную частную школу, главным учителем и организатором которой является профессор Таубеншлак. Рутка очень одаренная, и ей нравится учиться. Она неразлучная подруга моей сестры Энн, и они вместе берут уроки английского языка.

Через Рутку я каждый день получаю письма от Тадека Зайера. Сейчас он очень много работает. Я сказала ему, что не желаю больше его видеть, так как его разговоры меня нервируют. Он попросил разрешения хотя бы переписываться со мной. Так как он живет рядом с Руткой, он отдает свои письма ей. Они написаны на серой канцелярской бумаге, и каждое слово навевает серую грусть. Он пишет, что тоскует по мне и думает обо мне целыми днями, что он много работает и что его пустые вечера так безнадежны… что он одинок и ждет только того момента, когда снова увидит меня. Он описывает все свои заботы и беды – вся его жизнь на этих серых листах бумаги.

Ромек, как обычно, работает. Он теперь гораздо лучше выглядит и стал более уверенным в себе, может быть, потому, что ему повысили заработную плату: сейчас он зарабатывает до тридцати злотых в день, иногда больше, и два батона хлеба вдобавок. Теперь у него работа лучше, но и опаснее. Он руководит большой группой рабочих и несет гораздо большую, чем раньше, ответственность за выполнение отдельных заданий. Он говорит мне, что нацистские охранники постоянно и ни с того ни с сего угрожают расстрелять его. Недавно охранник застрелил рабочего у него на глазах за то, что в его кармане нашли несколько унций масла. У Ромека железные нервы. Работать в таких условиях ужасно, ему постоянно грозит смерть, а выглядит он гораздо лучше. Может быть, это потому, что погода вдруг стала такой теплой, как будто сейчас не март, а май. А на его опухавших зимой руках сейчас видны лишь несколько шрамов от обморожения.

Недавно ко мне приходили Гарри и Анка. Как обычно, они, полные любви, прижимаются друг к другу. Я заметила, что они носят кольца на пальцах.

– Значит, вы поженились, не сказав мне? – спросила я.

– Нет, это всего лишь обручальные кольца, – ответил Гарри с сияющим лицом. – Раввин отказывается женить нас, потому что Анка еще не достигла совершеннолетия и нам нужно получить разрешение от ее родителей… но ее родители против, – заключил он с ноткой разочарования в голосе.

– Но это не имеет значения, – смеясь, сказала Анка. – Мы все равно женаты. Нам не нужны свидетели. Ни один раввин никогда не сможет дать документ о таком крепком союзе, как тот, который объединяет нас сейчас и навсегда.

Я им завидую. Возможно, так лучше. Они не особенно думают об общей ситуации в гетто. Они не так расстраиваются, как все мы, и уделяют больше внимания своей личной жизни. Наверное, так и должно быть?

Политические новости улучшаются. После поражения под Ленинградом немцы, похоже, стали гораздо больше сосредоточены на обороне, чем раньше. Но конца еще не видно, и путь к победе нелегок.

14 апреля, 1942

Сегодня утром в шесть часов Болу Рапопорт вместе с матерью и двумя сестрами интернировали в тюрьму Павяк. Немецкая машина ездила по адресам американских граждан, еще остававшихся в гетто, и собрала всех женщин. Только мистера Ракоу, американского гражданина, оставили дома вместе с женой и двумя детьми, так как он тяжело болен. Я думала, что маму тоже могут вот-вот забрать, но за ней пока никто не пришел. И это вполне понятно: как ее можно теперь найти, если она, переехав с улицы Сенная, не сообщила свой новый адрес? Она должна пойти в гестапо: это может спасти всех нас, или, возможно, нас интернируют всех вместе.

15 апреля, 1942

Сегодня мы получили тайное письмо от дяди Перси, который неделю назад уехал в Закликов-Любельский. Он говорит, что прибыл на место, но путешествие оказалось долгим и опасным, и что он уехал из Люблина как раз вовремя. То, что он имеет в виду, возможно, объясняется новостями, которые миссис Минк, живущая в нашем доме, сообщила нам сегодня вечером после ужина. Недавно в гетто прибыла ее близкая родственница и рассказала ей подробности страшной бойни в Люблине[68], во время которой он потерял жену и двоих детей. Вот его рассказ: «Немцы приказали всем евреям покинуть свои дома и собраться на площади. Большинство не подчинились этому приказу и стали прятаться в подвалах и на чердаках. Некоторые забаррикадировали свои квартиры. Тогда хорошо вооруженные отряды элитной гвардии начали стрелять по окнам, а всех, кто выходил из дома, расстреливали на месте. Маленьких детей добивали револьверами; некоторых пытали до потери сознания. Около половины населения гетто было убито, а значительную часть депортировали в неизвестном направлении. Из первоначальных 40 000 осталось около 2000 евреев. Эти 2000 были доставлены в лагерь Майданек под Люблином. Даже сегодня улицы Люблинского гетто залиты кровью, а жертвы до сих пор валяются на улицах. И дома полны трупов».

Ее родственнику, очевидцу этой бойни, удалось бежать, потому что он спрятался в доме, на который нацисты не обратили внимания. Всю ночь он пробирался через заграждения из колючей проволоки и, по счастливой случайности, сумел выбраться.

Все это звучит ужасно, и я просто не могу в это поверить. Убить столько людей таким жестоким способом. Возможно, именно поэтому Перси пришлось прервать свое путешествие. Как, должно быть, он страдал, видя эту трагедию! Каким чудом он спасся?

В последнее время в гетто стали ходить дикие слухи. Говорят, будто всех евреев расселят в Аравии или где-то поблизости. Интересно, что все это значит? Губернатор Франк в последнее время проявляет относительную мягкость в своих указах. Комендантский час наступает позже, и немцы, похоже, планируют создать в Варшаве постоянные мастерские, которые обеспечили бы евреям постоянную работу. Однако это, кажется, противоречит разговорам о массовой депортации.

«Варшавер Цайтунг» (Warschauer Zeitung), официальная немецкоязычная газета в Варшаве, пишет, что евреи наконец стали полезным элементом, а производство в гетто выгодно немецкой армии. Мы уже давно не слышали лозунгов типа «Евреи должны исчезнуть из Европы», о которых в прошлом году кричала вся немецкая пресса. Сейчас все тихо. Это затишье перед бурей? И в чем смысл погрома в Люблине?

17 апреля, 1942

Я почти в истерике. Сегодня около шести часов к нам в квартиру вбежал взволнованный капитан полиции Герц и сказал: «Пожалуйста, будьте готовы ко всему; в восемь часов будет погром». И выскочил без дальнейших объяснений. Все гетто охватила паника. Люди поспешно закрыли свои магазины. Ходят слухи, что в Варшаву прибыла особая Vernichtungskommando (истребительная команда) – та самая, что учинила Люблинский погром, и ее цель – устроить здесь бойню. Также было сказано, что украинцы и литовцы теперь возьмут на себя охрану гетто, потому что немцам приходится уходить на русский фронт.

В продовольственной конторе всех служащих отпустили в шесть и велели идти по домам как можно быстрее. Мама торопливо сложила в корзину продукты, и они с отцом пошли искать надежное убежище в подвале. Меня охватил ужас, и я не могла унять дрожь. Каждая минута казалась столетием. Часы шли – семь, восемь, девять… Сейчас одиннадцать, и в городе царит мертвая тишина.

Несколько минут назад кто-то постучал в дверь дома. Мы были уверены, что это немцы. Отец открыл дверь: это был посыльный из штаба еврейской полиции, пришедший просить капитана полиции Герца немедленно явиться на улицу Огродовая. Должно быть, случилось что-то действительно серьезное, если его вызвали так поздно ночью. Время тянется медленно. С улицы не доносится ни звука. Мы все одеты и готовы в любой момент броситься в наше убежище. Страшно жить в этом постоянном напряжении.

28 апреля, 1942

Похоже, число семь оказывает таинственное влияние на мою жизнь. Что-то внезапное, неожиданное всегда происходит в даты, содержащие это число, особенно когда сама я забываю, что в дате есть семерка. С семнадцатого числа этого месяца гетто живет в постоянном страхе. В ночь с семнадцатого на восемнадцатое убили пятьдесят два человека, в основном пекарей и контрабандистов. Все пекари в ужасе. Эпштейн и Вагнер, владеющие пекарней в нашем доме, больше не ночуют дома. Немцы приходят в разные дома с заранее подготовленным списком имен и адресов. Если они не находят людей, которых ищут, то они берут вместо них другого члена той же семьи. Они отводят его на несколько шагов от дома, вежливо пропускают впереди себя, а затем стреляют ему в спину. На следующее утро этих людей находят мертвыми на улице. Если дворник не открывает немцам дверь так быстро, как они хотят, его расстреливают на месте. Если дверь открывает член семьи дворника, его постигает та же участь, а позже и дворника убивают.

Вчера я ходила к Еве Пикман. Бронка, Ирка и Рена сидели с угрюмыми лицами. Зыко Розенштайн, сын домовладельца Евы, тоже был там. Зыко – полицейский. Он рассказывал нам жуткие истории: несколько ночей подряд его заставляли присутствовать на казнях, потому что немцы требуют, чтобы полицейские-евреи помогали им совершать преступления. Обычно патруль из двух-трех немецких офицеров приходит в штаб-квартиру еврейской полиции со списком имен и требует добавить в их ряды одного высокопоставленного и одного рядового еврейского полицейского. Затем они приказывают полицейским-евреям вести их по указанным адресам.

Зыко устроился в кресле; остальные сели на раскладушку. Он был бледен и потрясен: несколько бессонных ночей не прошли для него бесследно. «Если снова придет моя очередь присутствовать на таких казнях, – сказал он, – я не пойду, даже если меня за это убьют. Прошлой ночью после часа, прикончив всех своих жертв, они приказали мне идти впереди них. Я удивился, что они не оставили меня, и подумал, что настал мой последний час. Я начал уходить. Я чувствовал, как у меня ноги подгибаются. «Почему не стреляют?» – думал я. Внезапно я услышал, как они громко смеются. Их голоса зловеще звучали в темной пустой улице. Когда я оказался вне пределов досягаемости выстрела, я побежал… побежал со скоростью ветра, будто они гнались за мной. Я вернулся домой почти без сознания. Мать спросила, что случилось, но у меня не хватило духу сказать ей, с какой целью я вышел в патруль ночью, между десятью и двумя часами».

У Евы стояли в глазах слезы. Ирка все повторяла: «Нет, это невозможно, невозможно». Рена некоторое время сидела молча, а потом прошептала: «Я так хочу жить». Ева сказала: «Вот увидишь, Мэри, тебя интернируют, как Болу, и ты выживешь, но все остальные из нас обречены». И правда, многим из нас Бола Рапопорт прислала письма. Ее интернировали в Либенау на Боденском озере, и она находится в добром здравии. Мы рады, что хотя бы один из нас спасен. Как я ей завидую! Как я хочу выбраться из этого ада… У меня уже не осталось сил.

Кажется, немцев можно подкупить, чтобы они интернировали семью. Естественно, при себе должен быть какой-то клочок бумаги о том, что хотя бы один член семьи является иностранным гражданином. Маме в этом плане повезло, она полноправная гражданка США, но статус у отца, у сестры и у меня сомнительный. Моя мать навела справки в разных кругах. Оказывается, этим занимается некий Эрлих, гестаповец. Нам придется пойти к нему. Может быть, и нас интернируют. Похоже, что после первых интернирований в гетто остались всего несколько американских граждан, вероятно, только те, кто скрывается, как моя мать[69].

Прошлой ночью казнили еще шестьдесят человек. Они являлась членами подполья, большинство из них были состоятельными людьми, которые финансировали нелегальную прессу. Также убиты многие печатники, подозреваемые в содействии изданию подпольных газет. Снова утром на улицах лежали трупы. Одной из жертв стал богатый пекарь Блайман, главный покровитель подпольной газеты. Его братьев тоже приговорили к смертной казни, но им удалось бежать, и теперь они скрываются.

В нашем саду все зелено. Всходит молодой лук. Мы съели первую редиску. Помидоры гордо раскинулись на солнце. Погода великолепная. Зелень и солнце напоминают о красоте природы, которой нам запрещено наслаждаться. Поэтому такой маленький садик, как наш, нам очень дорог. Весна в этом году необыкновенная. Под нашим окном пышно цветет кустик сирени.

4 мая, 1942

Население на арийской стороне отметило 1 и 3 мая полным бойкотом нацистов. В эти даты люди старались не ездить на троллейбусах и не покупать газеты, потому что деньги от этого идут прямо к немцам. Кто-то возложил венок к могиле Неизвестного солдата. Люди намеренно остались дома, чтобы в городе воцарилась мертвая тишина. В гетто тоже настроение было каким-то другим. Хотя многие поляки, отравленные антисемитизмом, отрицают, что их братья, но с иудейской верой, являются их согражданами, евреи, несмотря на бесчеловечное обращение, которому они подвергаются, всячески проявляют свой патриотизм. В последнее время много говорят о партизанских отрядах, сражающихся в лесах Люблинского района. Там много евреев, которые, как и все, борются за общую победу. А ведь польские антисемиты говорят: «Хорошо, пусть евреи сидят за своими стенами. Наконец-то Польша освободится от евреев».

Одним из наших частых посетителей является мистер Пшигода, помощник администратора Гаскельберга. «Как только что-то начнет шевелиться, – всегда говорит он, – я перепрыгну через стену. И во мне уже такая ярость накопилась, что скоро я начну убивать немцев дюжинами». Я знаю, что он состоит в одной из подпольных партий. Юрек Ледер, мой хороший друг, который сейчас работает в еврейской полиции, – тоже ярый польский патриот. «Если бы я только мог выбраться отсюда и присоединиться к партизанам! – говорит он. – Тогда бы я наконец смог сражаться за Польшу. Я люблю свою родину, и даже если бы сто антисемитов попытались убедить меня, что я не поляк, я бы взял над ними верх – если не словом, то кулаком». Отец Ледера – капитан польской армии, сейчас интернирован в Россию.

Таких евреев, которые с радостью пожертвовали бы своей жизнью за Польшу и которые в настоящее время работают в подполье, много. И немало евреев, которые, стиснув зубы, молчат и краснеют от стыда и унижения, когда, как это иной раз бывает, поляк с другой стороны стены бросает камень в гетто. Недавно поляки, проезжавшие по улице Хлодная на грузовиках, забрасывали камнями витрины и окна частных квартир и издавали при этом дикие торжествующие крики.

Некоторые евреи стыдятся признать, что Польша – их родина, хотя они и любят ее: они помнят, как часто их польские сограждане говорили им: «Возвращайся в Палестину, еврей», – или как еврейских студентов в университете заставляли садиться на «скамейки гетто», и они часто подвергались нападениям со стороны студентов-неевреев лишь за то, что их еврейскую веру считали преступлением. Многие неевреи в Варшаве заражены гитлеровской пропагандой, и это факт. Конечно, есть люди, которые видят ошибочность такого отношения, но они боятся что-либо сказать, потому что их тут же обвинят в том, что у них имеются еврейские дедушка или бабушка, или даже в том, что евреи их подкупили. Лишь немногие (это члены рабочих партий) выступают открыто, и по большей части именно они воюют в партизанских отрядах. Если бы все поляки-арийцы собрались вместе и попытались помочь евреям в гетто, они могли бы сделать для нас очень многое. Например, они могли бы достать арийские сертификаты для многих евреев, дать им убежище в своих домах, облегчить их побег через стены и так далее, и тому подобное. Но, конечно, проще закидывать гетто камнями.

6 мая, 1942

Несмотря на разгул терроризма, община открыла ряд начальных государственных школ для детей семи лет. Преподавание проводится на идиш[70]. Община также предоставляет учебники, которые сейчас очень трудно достать. Эта программа включает в себя игры под присмотром после занятий. Приятно видеть группу детей, держащихся за руки и гордо прогуливающихся со своим учителем.

Вчера профессор Грейфенберг повел всех учеников своего класса нашей школы в небольшой парк напротив здания общины. Парк находится на месте разбомбленного дома, где топорольские садовники посадили траву и цветы. Сейчас там зелено. Еврейские рабочие соорудили качели, скамейки и т. д. Ученики нашей школы отправились рисовать фреску с изображениями животных на одной из стен разрушенного дома. Все это делается для того, чтобы дать детям гетто ощущение свободы. Сегодня состоялось открытие парка, и на церемонии присутствовал президент Черняков и другие высокопоставленные общественные деятели. На траву поставили длинные столы, а на них лежали мешочки с леденцами из патоки, изготовленные в гетто. Каждому ребенку вручили небольшой подарок и пакетик конфет. В воздухе разносились их радостные крики и веселые песни хора. Улыбающиеся румяные лица детей были, пожалуй, лучшей наградой тем, кто создал этот приют свободы для маленьких узников гетто.

6 мая, 1942

Аби, брат моей матери, который работает в полиции, недавно пережил приключение, едва не стоившее ему жизни. Несколько дней назад его направили в ночной патруль на улице Крохмальная, через которую сейчас идет большая часть контрабанды. Его задачей было смотреть за участком улицы и следить, чтобы там не проходили контрабандисты. Но что он мог сделать, когда увидел нескольких еврейских контрабандистов, пытающихся перебросить через стену какие-то мешки с мукой или другими продуктами? Эти несколько мешков означали, что в гетто будет больше еды, а цены на хлеб снизятся; сам Аби небогат, и ему бы очень пригодилась буханка хлеба или фунт муки. Контрабандисты охотно платят полицейским-евреям несколько злотых или дают им продукты, если те «закрывают глаза» или предупреждают о приближении нацистской охраны. Аби как раз думал о том, что он будет есть на следующий день, когда один из контрабандистов предложил ему немного денег. Все бы прошло гладко, если бы вдруг не появился патруль из двух немецких охранников. В темноте они не видели, что именно происходит, но, должно быть, почувствовали, что там действуют контрабандисты, и открыли огонь. Контрабандистов убили, а Аби спасся бегством. Немцы заметили, что на нем полицейская фуражка и повязка, и бросились за ним. Ему удалось попасть в переулок, который вел к нечетной стороне улицы Хлодная, где в доме номер 17 находится еврейский полицейский участок. Он едва успел предупредить ночную смену, что если придут немцы, то надо сказать им, что в эту ночь на его участок улицы Крохмальная патруль не посылали. Тайну Аби никто не выдал, и немцы ушли, так ничего и не узнав. Аби еще не оправился после шока от пережитого.

Кажется, наконец-то звенит похоронный колокол по еврейским предателям в гетто. Минувшей ночью подпольщики расстреляли пресловутого Милека и его компаньона Андерса – одного у себя дома, другого на улице. Юрек Явербаум, близкий друг Милека, находится в заключении в Павяке.

Становится жарко, и часто вместо того, чтобы идти в школу, я беру одеяло и подушку и отправляюсь к нам на крышу загорать. Эта практика широко распространена в гетто, и дома с плоскими крышами превратились в городские пляжи. На улице Хлодная, 20, вход на крышу-террасу стоит один злотый пятьдесят грошей. Здесь есть складные стулья, прохладительные напитки и вид на Варшаву с высоты птичьего полета. На нашей собственной крыше я всегда одна. Приятно лежать там на солнышке и смотреть на городской квартал за стеной. Совсем рядом со мной белые шпили церкви. Они окружены липовыми ветвями, и аромат прекрасных деревьев доходит до моей крыши. Дальше – частные дома, которые сейчас используются как немецкие казармы. Воздух здесь чист, и я думаю о большом мире, о далеких краях, о свободе.

Глава XI

Немцы ведут съемку фильма

8 мая, 1942

Немцы решили снять фильм о жизни в гетто. Сегодня рано утром они установили мощную камеру перед домом 20 на улице Хлодная и вели съемку. Позже они вошли в одну из самых элегантных комнат и приказали накрыть стол в гостиной. Из соседнего ресторана конфисковали самые изысканные тарелки с мясными блюдами, пирожными и фруктами – вероятно, единственными фруктами, доступными в гетто. Они хватали самых нарядных прохожих, мужчин и женщин, и приказывали им сесть за стол, есть, пить и разговаривать, а сами вели свою невероятную съемку. Покажут ли кадры в Берлине, чтобы доказать, что у населения гетто всего в избытке и что там даже есть продукты, которых не достать в Германии?

Придя в школу, я увидела, что все учителя и ученики стоят у окон. В общественном здании через дорогу случился настоящий переполох. Здесь тоже вели съемку. В разных частях здания были установлены мощные прожекторы, а рядом с ними проложили длинные провода и электрические кабели. Камеры с операторами разъезжали по рельсам во все стороны, их окружала толпа из общественных деятелей и случайно оказавшихся в здании посетителей. Я видела, как какой-то немец организовал группу из нескольких человек с президентом Черняковым и высшими общественными деятелями в центре. Позже всех зачем-то согнали в зал и приказали встать на колени. Конечно, трупы на улицах фотографировать не будут, как и маленьких детей, бьющихся в агонии голода.

Немцы, несомненно, готовят какую-то необычную пропагандистскую кампанию[71]. В последнее время тон их военных коммюнике, похоже, изменился: говорят о «временных изъятиях» нескольких русских местностей. Те, кто умеет читать выпуски новостей между строк, в восторге.

Ночи в гетто стоят жаркие и влажные. В нашем саду пахнет сиренью, а после захода солнца все жильцы сидят во дворе. Каждый приносит свой стул, но я больше всего люблю присесть на деревянную раму, используемую для выбивания ковриков. Иногда я пою по ночам, и, как ни странно, никто из жильцов не возражает, видимо, потому, что им хочется забыть о своих заботах.

Капитан Герц, который часто сидит с нами во дворе, настроен очень пессимистично и, кроме того, всегда рассказывает какие-то жуткие байки. Например, сегодня он рассказал нам о полицейском, которого застрелили из-за клубники. Полицейский сидел на телеге с сеном, которая въезжала в гетто. Немецкий охранник спросил полицейского, есть ли в телеге что-нибудь еще. Полицейский сделал вид, что не понял. Охранник приказал остановиться и поднял сено. Он нашел спрятанную под ним клубнику. Извозчика и полицейского расстреляли на месте.

Герц говорит, что «скоро все закончится и всех нас убьют». Но большинство людей думают, что погрома, подобного люблинскому, в Варшаве не будет, потому что здесь слишком много людей. По официальным данным, в гетто проживают 450 000 жителей, но на самом деле их много больше, потому что в это число не входят незарегистрированные беглецы из провинциальных городов и множество евреев из Германии, Чехословакии и Австрии. Подсчитано, что общее количество на самом деле превышает 500 000 человек. Истребление такого количества людей кажется невозможным, немыслимым. Тем не менее, если нынешние ночные убийства будут продолжаться, вполне возможно, что половина населения гетто до окончания войны будет мертва.

В последнее время я вижусь с друзьями не так часто, как раньше, если не считать Евы Пикман, которая живет за углом. Далекие прогулки по гетто сейчас очень опасны. Однако жизнь идет своим чередом. Магазины открыты, хотя продуктов очень мало. Театры тоже работают, как обычно, и там идет несколько хороших спектаклей. Сообщество каждый день вводит новые налоги и пошлины.

17 мая, 1942

Несколько дней назад горстке людей из Лодзинского гетто удалось добраться до Варшавы при посредничестве «Кон-Геллерса». Им пришлось заплатить по 20 000 злотых с человека. Вчера, около четырех часов дня, я стояла одна в темной кухне нашей квартиры и мыла посуду. Вдруг кто-то просунул голову в окно и спросил, это домик дворника или нет. Затем он закричал изменившимся голосом: «Мэри!» Я открыла дверь таинственному посетителю, им оказался Генек Зильбер. Его было почти невозможно узнать. Зеленовато-бледное лицо свидетельствовало о том, что он много месяцев страдал от голода. Он больше походил на скелет, чем на человека, и его элегантный костюм казался на нем неуместным. Я удивилась, что ему удалось выбраться из Лодзи. С самого начала войны я почему-то всегда встречалась с Генеком при каких-то необычных обстоятельствах. Вот что он рассказал о трагической судьбе моего родного города.

Лодзь выкошена туберкулезом, и из-за полного отсутствия лекарств очень мало кому удается выжить. Еды нет, а фунт картофельных очисток стоит восемь марок. Хлебный паек составляет всего около трех унций в день на человека – как раз достаточно для того, чтобы возбудить аппетит. Здесь нет черного рынка, и пищу частным образом не готовят. В каждом блоке один раз в день готовится общий котел с супом, и этот суп – не более чем просто вода. Некоторые семьи имеют небольшие огороды во дворе, но урожайность практически нулевая, потому что ни у кого нет сил их возделывать. Люди на улицах кажутся тенями. Введена всеобщая трудовая повинность. В созданных немцами мастерских заняты 150 000 человек, которые недоедают и работают в невообразимо плохих условиях. Немцы требуют выпуска определенного количества продукции к установленному сроку, иначе налагаются суровые наказания. Люди часто умирают от полного истощения. Трупы из частных домов вывозить некому. Недавно за какой-то мелкий проступок Генеку вместе с другим товарищем приказали вынести труп из квартиры. Тело было в состоянии разложения. «Не знаю, где мы нашли в себе силы его вынести и положить в телегу, – сказал он мне. – Я помню, что мы несколько часов тащили телегу, прежде чем достигли места назначения. После этой экспедиции мне пришлось неделю лежать в постели».

«Все твои одноклассники, – сказал он в заключение, – много работают. В начале 1940 года гимназия еще функционировала, но сейчас она закрыта по распоряжению немецких властей, которые сделали вид, что там разразилась эпидемия».

Румковский, председатель Лодзинской общины, ведет себя как диктатор. Говорят, что он сумасшедший. Этот старик недавно женился на своей восемнадцатилетней секретарше. Он ходит по городу с хлыстом и, обращаясь к людям, разговаривает так же, как это делают нацисты. Иногда он даже бьет их. Чахотка косит людей, и в гетто нет незараженного человека. А немцы постоянно привозят новые эшелоны евреев из Германии.

Генек сказал, что, когда он на грузовике выехал из гетто в арийский квартал и увидел улицы, полные обычно идущих людей и открытые магазины, ему показалось, будто он очутился в раю. Он заметил корзину с редисом перед прилавком. Он попросил шофера остановиться, и вместе со своими спутниками он буквально набросился на продавца, и они скупили всю редиску.

С момента прибытия сюда он до сегодняшнего дня не мог собраться с силами, чтобы выйти наружу. «Я учусь ходить, как маленький ребенок, – сказал он. – Более того, я сижу на диете, потому что мой желудок не привык к нормальной пище. Я полтора года не прикасался к мясу и не помню, какое оно на вкус. Мне до сих пор все кажется нереальным. Некоторые друзья в Лодзи просили меня навестить их родственников, которые живут на улице Хлодная, 10, и я искал дворника, когда увидел тебя».

Я долго раздумывала, сидит ли передо мной настоящий Генек или это только его призрак. Я давно забыла о нем и, когда перестала получать от него письма, решила, что он умер. Каждый раз во время этой войны, когда я встречала Генека, это происходило перед какой-то большой переменой в моей жизни или важным отъездом. Может быть, я вот-вот выйду отсюда? Но это абсурд: никто не может покинуть гетто.

27 мая, 1942

Май в этом году выдался необычайно жаркий. Я продолжаю принимать солнечные ванны на крыше и уже совсем загорела. Глядя в зеркало, я пытаюсь убедить себя, что только что вернулась с моря.

В нашем саду появились маленькие зеленые помидоры.

Они быстро созреют на жарком солнце. Мы уже сняли три урожая редиски. Пожалуй, молодой лук вкуснее всего. А как пьяняще пахнут наши цветы, и их цветовая гамма очаровательна. Шимек больше не приходит делать свою работу… он больше никогда не придет. Несколько дней назад, закончив работать здесь, он упал на улице от слабости. Аби нашел его лежащим на тротуаре где-то возле улицы Новолипье. У парня была высокая температура. Выяснилось, что он болел два дня, но ничего не сказал, потому что боялся потерять работу. Моя мама, однако, заметила, что у него красное лицо и что он двигается с трудом, поэтому она отправила его домой раньше, чем обычно. Аби отвез его на рикше в дом беженцев, в котором он жил. Там он и умер через несколько часов. Причиной его смерти стала скарлатина. А Шимек так хотел жить.

3 июня, 1942

Только что в тюрьме на улице Геся расстреляли 110 человек, в том числе 10 полицейских. Немцы сделали это, чтобы запугать контрабандистов. Но лишь немногие из казненных были контрабандистами. Остальных арестовали за переход на арийскую сторону, или за неуплату налогов, или за попрошайничество на улице. Все попытки спасти их или добиться помилования оказались тщетными. Нацисты вывесили огромные красные плакаты с именами своих последних жертв.

Казнь состоялась в шесть утра во дворе тюрьмы. Польской полиции приказали стрелять, но полицейские отказалась. Однако их заставили присутствовать на казни, свидетелями которой также были Шеринский, начальник еврейской полиции, несколько капитанов еврейской полиции и высшие общественные деятели во главе с президентом Черняковым. Один из очевидцев рассказал мне, что кто-то из польских полицейских плакал и что некоторые отводили глаза во время казни. Один из общественных деятелей потерял сознание. Еврейские полицейские были совершенно раздавлены.

Жертвы шли на смерть в полном спокойствии. Некоторые даже отказывались завязывать глаза. Среди несчастных оказалось несколько женщин, две из них были беременны. После того как при свидетелях совершилось это преступление, похоронные телеги Пинкерта вывезли тела на еврейское кладбище. В гетто всеобщий траур[72].

9 июня, 1942

Сегодня мы узнали, что швейцарская комиссия, которая занимается американскими гражданами в странах, оккупированных Германией, разрешила американке забрать своего ребенка и мужа в лагерь для интернированных. Недавно она в сопровождении немцев уехала из гетто в Берлин. Моя мать в отчаянии, потому что она не зарегистрировалась в апреле, когда начали интернировать женщин[73]. Некоторое время назад она написала в Комиссию, но мы пока еще ждем их ответа. Мама также написала представителю американской колонии на арийской стороне миссис Лоуренс, обращаясь к ней с просьбой о получении информации по обмену пленными. Миссис Лоуренс ответила, что список заключенных, подлежащих обмену, закрыт, но посоветовала матери как можно скорее связаться с Николаусом, комиссаром по иностранным делам в генерал-губернаторстве. Однако попасть к этому высокопоставленному лицу непросто.

15 июня, 1942

После многих попыток маме совершенно случайно удалось найти путь в кабинет Николауса. Несколько дней назад она встретила друга, который сказал ей, что знает еврея, работающего под началом Орфа, заместителя Николауса. Зовут его З., и, оказывается, мы знали его в Лодзи. Мать встретилась с З., и тот обещал ей помочь. Он рассказал маме, как попал в лапы гестапо. Его арестовали при попытке пересечь немецкую границу по поддельному паспорту, и после долгих и изощренных пыток он был вынужден работать на гестапо. Сейчас он служит польско-немецким переводчиком в штаб-квартире гестапо на аллее Шуха. Он происходит из известного лодзинского рода и, похоже, несмотря на занимаемую им должность, остался порядочным человеком. Он делает для нас все, что может. Он зарегистрировал мою мать в гестапо и обещает держать нас в курсе событий.

В гетто есть еще три семьи, положение которых похоже на наше: женщины – американки, а их мужья и дети родились в Польше. Моя мать сообщила этим женщинам о предстоящем обмене и отправила их к З. Их тоже зарегистрировали.

30 июня, 1942

К нам в дом теперь началось настоящее паломничество: бесконечная череда людей идет к моей матери с адресами своих родственников и друзей в Америке, чтобы она могла попросить их о помощи. Обмен должен состояться 6 июля. Все хотят одного и того же: они должны прислать нам показания под присягой, они должны помочь нам выбраться… и не забудьте рассказать им, через что мы здесь проходим… и пожалуйста, пусть это будет первое, что вы сделаете, когда приедете в Америку, не откладывайте ни на минуту, чтобы мы могли дожить до момента нашего освобождения… Все они изливают свои беды на мою мать: им нечего продавать, им не на что жить, и через несколько месяцев они погибнут.

Ужасно все это слушать, тем более что у нас немало своих проблем. Моя мама ужасно расстроена тем, что Николаус зарегистрировал только ее и мою сестру Энн. Он говорит, что с матерями идут только дети до шестнадцати лет, а Энн пятнадцать. Так что, похоже, нам с отцом придется остаться здесь. Хотя у нас мало надежды, наши друзья говорят, что все уладится и что поедет вся семья. Хотела бы я им верить.

Сегодня, когда я пришла к Еве, мы написали совместное письмо Боле, и в конце я сказала, что надеюсь скоро ее увидеть. Не знаю, почему я так написала, ведь я не верю этому ни в малейшей степени. Ева и Ирка все повторяют, что я скоро уйду от них, и так настаивают на этом, что в конце концов и я в это поверю.

Когда Зыхо Розенштайн вошел в комнату, я сказала ему: «Знаешь, я еду в Америку». – «Действительно? – спросил он с усмешкой. – А я в Африку!» «Еду в Америку» – эти слова звучат как фантастика.

5 июля, 1942

В нашей школе учится все меньше и меньше учеников, потому что они боятся сейчас ходить по улицам. Нацистский охранник Франкенштейн бушует в гетто: в один день он убивает десять человек, в другой – пятерых… Все боятся стать его следующей жертвой. Несколько дней назад я тоже совсем перестала ходить в школу. Жара стоит ужасная. Утром я иду лечить зубы к моей двоюродной сестре, доктору Фелиции Маркусфельд. Ее муж – врач, работающий в больнице на улице Лешно. Они живут на четной стороне улицы Сенная, но теперь к ней есть доступ с улицы Желязная. Дорога от Хлодной до Сенной занимает полчаса быстрой ходьбы. Мне нужно пересечь улицу Желязная возле заграждения с колючей проволокой, где через каждые несколько шагов выставлена охрана. Мне все время кажется, что один из охранников выстрелит в меня, что это будет Франкенштейн. Я стараюсь держаться поближе к дверным проемам, чтобы сразу же влететь внутрь, если начнется стрельба.

Еврейская полиция гетто охраняет ворота Варшавского гетто, июнь 1942 года

Облавы в гетто продолжаются. Также ходят слухи о скорой депортации всего гетто. Я не знаю, откуда взялся чудовищный слух, что варшавским евреям осталось жить всего сорок дней. Но все повторяют его. Несомненно, немцы его сами и распространяют, чтобы создать панику. Многие евреи регистрируются в так называемых «мастерских», которые сейчас находятся в основном на улице Лешно. Такие мастерские в основном производят немецкую военную форму. Говорят, что людей, занятых в этих мастерских, депортировать не будут.

Ходят также слухи о том, что скоро ликвидируют Краковское гетто, хотя официального подтверждения этому пока нет[74]. Личности многих евреев, скрывших свое происхождение и оставшихся на арийской стороне, раскрыли, и людей вывозят в гетто. В них стреляют, как только они выходят из грузовиков, в которых их привозят.

Несмотря на все это, концерты еврейской полиции в «Фемине» продолжаются в обычном режиме. Они чрезвычайно популярны. В состав оркестра входит более десятка лучших музыкантов гетто.

14 июля, 1942

Сегодня я пошла в школу и встретила Болека Шпильберга, которого давно не видела. Он сказал мне, что ему пришлось зарегистрироваться в качестве британского подданного и что теперь он опасается, что его интернируют без родителей.

После школы я отправилась к дантисту. Сидя там в кресле, я услышала воркование голубей. Звук шел с арийской стороны, потому что окна выходят на нечетную сторону улицы Сенная. Моя кузина Фелисия, стоявшая рядом со мной с инструментами, сказала: «Знаешь, Мэри, а я не люблю воркование голубей. Для меня оно всегда является плохим предзнаменованием». Не знаю почему, но и в моих ушах этот звук вызывает что-то неприятное, враждебное.

15 июля, 1942

Сегодня, возвращаясь из школы, я встретила жену дворника из дома 16. Она подбежала ко мне в большом волнении и на одном дыхании сообщила мне, что только что из штаба приехал полицейский и принес приказ из гестапо, что все иностранные граждане должны явиться в тюрьму Павяк рано утром 17 июля. Я бросилась домой, и моя мать, которая как раз обедала, услышав эту новость, выронила ложку; я подумала, что она сейчас упадет в обморок. Но вскоре она встала из-за стола и пошла к З. узнать смысл этого внезапного приказа. Она вернулась, не получив никакой конкретной информации. Кажется, все решится завтра. Позже с той же новостью пришел капитан Герц. «Теперь, – сказал он, – вы увидите, что я был прав. Мы все обречены. Иностранных граждан увозят, потому что немцы не хотят, чтобы они были свидетелями того, что они для нас готовят».

15 июля, 1942

После обеда мама пошла с З. в гестапо, в кабинет Орфа. Он заявил, что моя мать имеет право взять с собой всю свою семью. Я до сих пор не могу поверить в свое счастье. Кажется невероятным, что я действительно покину этот ад. И страшно подумать обо всех моих друзьях и родственниках, которые должны остаться здесь после моего отъезда.

Целый день я покупала разные мелочи, необходимые для нашей поездки. Маме сказали, что мы пробудем в Павяке всего три дня, а потом нас отправят на обмен в Америку. Все мои друзья пришли попрощаться со мной. Все они завидовали мне и были в отчаянии от собственной судьбы. Бронка Кляйнер плакала. Она дала мне свою фотографию и написала на ней: «Не забывай меня на пути в рай». Я отдала ей все свои плакаты, чертежи, инструменты, краски и бумагу.

Днем ко мне зашла Рутка, и мы все поехали в «Форберт», чтобы вместе сфотографироваться на память. Фотограф сделал хороший снимок: Анна, Рутка, Бронка и я. Завтра днем снимок должен быть готов, и его обещали доставить в Павяк. А еще я успела зайти в школу и попросила советника Познанского выдать мне аттестат об окончании третьего курса. Советник не мог этого сделать, потому что нужна подпись президента Чернякова, а он сегодня очень занят. Он пообещал в течение суток прислать мой аттестат прямо в Павяк.

Ромек пришел ко мне в восемь часов (комендантский час начинается в десять). Он отказывался верить, что я собираюсь уехать в Америку. Он странно посмотрел на меня, будто был уверен, что больше никогда меня не увидит. Мы гуляли по Хлодной. Сегодня я осмелилась снять повязку. Ведь официально я теперь гражданка Америки. Ромек сжимал мою руку и продолжал повторять: «Я знаю, что ты не поедешь, это всего лишь шутка, правда? Ты не оставишь меня, ты не пойдешь». Обитатели улицы с любопытством смотрели на меня: «Это девушка, которая едет в Америку». Здесь все друг друга знают. Каждые несколько минут ко мне подходили люди и просили записать адреса их американских родственников и попросить их сделать все возможное для них.

Сейчас почти полночь. Мама собирает вещи. В нашей квартире ужасный беспорядок. До десяти часов здесь было людно, и все приходили сюда с одной целью – дать нам адреса американских родственников и попросить о помощи. Здесь было много женщин с детьми, чьи мужья и отцы уехали на Всемирную выставку в 1939 году и остались в Соединенных Штатах. Нам принесли десятки фотографий. Прощание было ужасным. По всему дому рыдали люди, а искренним пожеланиям и слезным объятиям не было конца.

Я прощаюсь с гетто. Везде темно и тихо, но мне кажется, что откуда-то издалека доносятся всхлипывания. Я вижу перед собой лицо Ромека таким, каким оно было, когда он прощался со мной. Я велела ему идти, полагая, что так будет лучше для нас обоих… но он отказался, и, когда наконец его вынудил уйти поздний час, он не пожал мне руку. «Я знаю, – сказал он, – что если я пожму тебе руку, то этим я скажу: «До встречи», – а я не хочу этого говорить, потому что знаю: мы больше никогда не увидимся». Я удивилась. «Значит, ты не хочешь попрощаться со мной, Ромек, – упрекнула я его. – После двух лет дружбы ты отпустишь меня, не попрощавшись?»

Сгущались сумерки. Небо все еще краснело заходящим солнцем. Мы стояли у стены, возможно, в последний раз вместе. Я увидела, как его глаза вдруг засияли, как будто в них зажглась лампа. Он вроде бы наклонился, чтобы поцеловать меня, но в последний момент выпрямился. «Нет, – сказал он, – мы не расстанемся. Я хочу тебя видеть, я хочу, чтобы ты была здесь со мной, ты должна быть здесь. Ты останешься. Никто не отнимет тебя у меня». Я взяла его за руку. «Что за ерунду ты несешь? – сказала я. – Разве ты не рад тому, что я могу уехать? Разве ты не понимаешь, что я могу спасти и других, может быть, и тебя самого?»

Я чувствовала, что если я задержусь еще на минуту, то расплачусь. Я отвернулась и протянула руку. Она осталась висеть в воздухе. Ромек тоже отвернулся и сказал смиренным тоном: «До свидания». Я осталась стоять на том же месте, не в силах пошевелиться. Я надеялась, что он оглянется, но он погрузился в сумерки и исчез.

Глава XII

Привилегированные отправляются в тюрьму

10 октября, 1942

Идет только третий день нашего пребывания в тюрьме Павяк, но я с трудом могу поверить, что мы не находимся здесь гораздо дольше, ведь за это короткое время так много всего произошло. Теперь мы приспособились к новым условиям и чувствуем себя так, как будто мы принадлежим к одной семье с людьми, живущими в этой комнате.

Последняя ночь на улице Хлодная до сих пор жива в моей памяти. Занимаясь последними приготовлениями, мы были буквально на взводе. Я пребывала в состоянии полного замешательства, и мне пришлось несколько раз перепаковывать чемодан. Снова и снова я задавала себе один и тот же вопрос: «Имею ли я право спастись, когда моим самым близким друзьям уготована горькая участь?» Каждому из нас разрешалось взять только один чемодан, и мне приходилось тщательно выбирать вещи. Тем не менее я взяла свои блокноты, фотографии, рисунки и нарукавную повязку.

Дядя Аби остался у нас на ночь. Он хочет забрать нашу мебель и другие оставленные нами вещи. Мой отец взял свой талит и филактерии, а также томик псалмов, с которыми он не расставался в скитаниях в течение всей войны. Мы легли спать в два часа ночи, но не успела я заснуть, как меня разбудил грохот частых выстрелов, сопровождаемый раздававшимися поблизости свистками полицейских. Я подбежала к окну. Родители оказались там раньше меня. Ничего необычного на нашей улице мы не увидели, однако стрельба продолжалась. Небо было красным, и на мгновение мне показалось, что горит здание, но это был восход солнца – красный, как кровь, пролитая на улицах Варшавы за последние три года.

В семь утра пришли двое полицейских-евреев, чтобы проводить нас к «Павиаку». Нам рассказали, что причиной стрельбы стало нападение вооруженной группы лиц, принадлежащих к подпольному движению, на цех по изготовлению обмундирования для немецкой армии. Я задала себе вопрос, принимал ли Ромек участие в этом нападении, поскольку я знала, что в последнее время он очень активно участвовал в подпольном движении, хотя он никогда не рассказывал мне никаких подробностей об этом.

Мы покинули дом со слезами на глазах. Первыми шли родители, а рядом с ними двое полицейских и дядя Аби. Мы с сестрой Энн следовали за ними. Нас сопровождали мисс Сала, Бронка, Рутка и Вера, пришедшие на рассвете, чтобы провести с нами последние часы. Из всех окрестных домов на улице Хлодная выходили группы людей, которые провожали шествие печальным взглядом.

Пятница 17 июля 1942 года была солнечной. Небо окрасилось в чистый голубой цвет, совершенно очистившись от утренней красноты так же, как с мостовой гетто смыли кровь, пролитую за ночь. Мне казалось, что в гетто никогда еще не было такого ясного прекрасного дня. Нас привели во двор полицейского участка на улице Огродовая, где мы увидели около семисот граждан различных нейтральных европейских и американских стран. Комиссар полиции быстро проверил наши документы. Затем группа полицейских выстроилась в две шеренги и образовала вокруг нас замкнутый круг; нам приказали идти.

Я узнала одного из полицейских – это был Юзеф Свеца, жених моей подруги Инки. Он подошел ко мне, чтобы пожелать мне приятного пути. «Инка жалела, что не может прийти, – сказал он, – и просила передать тебе привет. Надеюсь, мы еще увидимся», – машинально добавил он, будто веря своим словам.

Когда мы вышли на улицу, по обеим сторонам тротуара стояли в ожидании сотни людей. Внезапно я услышала несколько голосов, сливающихся в один крик: «Мэри! Мэри!» Я увидела Еву, Рену, Бронку и Веру Нейман, которые пытались пробраться ко мне сквозь толпу. Вере и Рене удалось это сделать, и Рена вручила мне кулек конфет и письмо. «Не забывай нас!» – крикнула она мне. Ева, Рена и Бронка одной рукой махали мне, а другой вытирали глаза. Мисс Сала шла за нами, опустив голову и громко всхлипывая.

Толпа на тротуарах все росла. Всем хотелось взглянуть на семьсот счастливых иностранных граждан. На углу улиц Желязная и Лешно полиции пришлось разгонять людей, перегородивших проход, палками. Со всех сторон посыпались замечания. «Плохой знак, что их уводят», – сказал один. «Правда, нельзя ожидать, что из этого выйдет что-то хорошее для нас», – произнес другой, а третий добавил: «Теперь нас прикончат».

В то утро на улицы высыпали буквально все трудоспособные жители гетто. Начиная с угла улицы Смоча, то есть в самой многолюдной части гетто, доступ был полностью закрыт. Наконец наша процессия дошла до улицы Дзельная и остановилась перед воротами Павяка напротив церкви. Ожидавшие нас там немецкие офицеры приказали полицейским-евреям уйти. Дядя Аби, который помогал нести наш багаж, быстро отдал нам вещи и пробормотал моей матери: «Как ты можешь бросать меня?»

Я расплакалась. Слова дяди Аби были сказаны таким тоном, который совершенно меня потряс. Но мы ничего не могли сделать. Мама обняла его в последний раз, и я тоже крепко обняла его.

Немцы перечислили имена в алфавитном порядке и приказали каждому интернированному взять свой чемодан. Мы все попрощались с нашими друзьями среди полицейских-евреев и с близкими родственниками – только им разрешили проводить нас до Павяка. Наконец ворота тюрьмы открылись, и мы оказались за решеткой. Немцы продолжали пересчитывать нас. Не знаю, то ли они делали это из страха, что кто-то пропал, то ли боялись, чтобы кто-то посторонний не пробрался в этот рай за железной решеткой. Нас вели по разным извилистым коридорам, пока мы не достигли большого тюремного двора. В углу я заметила заключенных за работой.

Во дворе поставили стол и стулья, немецкие офицеры сели и разложили свои списки. Затем помощник комиссара Орф приказал американским и британским гражданам встать в одну группу, а нейтральным – в другую. Теперь началась настоящая регистрация. Каждое имя читали несколько раз, и названный человек должен был подойти к столу и ответить на вопросы. Когда подошла моя очередь, меня охватил страх, что нас с отцом не признают имеющими право на обмен. Я приблизилась к столу с трясущимися коленями. Немцы спросили нас, почему им сообщили только имена матери и сестры. Мать объяснила, что сначала комиссар Николаус отказывался регистрировать нас с отцом, но потом порядок изменился. Не говоря ни слова, немецкий офицер записал наши имена в папки.

После регистрации к немцам подошла женщина и спросила, что ей делать с больным ребенком, находящимся в больнице гетто. «Мой маленький мальчик опасно болен, у него высокая температура», – объяснила она. Немецкие офицеры ответили: «Его нужно немедленно привести сюда!» Ответ привел нас в изумление. Кто-то высказал мнение, что определенные решительные действия против обитателей гетто неизбежны[75].

Нас снова повели по запутанным коридорам. Наконец группа американцев и британцев оказалась в одноэтажном здании, где раньше жили тюремные служащие. Нас разместили в нескольких комнатах, по десять человек в каждой, женщин и мужчин отдельно. Остальных иностранных граждан нейтральных, оккупированных и южноамериканских стран заперли в тюремных камерах: мужчин – в центральном корпусе, а женщин – в специальном женском крыле, в так называемой «Сербии». Ходят слухи, будто этих иностранных граждан перевезут на арийскую сторону и отпустят. Им не разрешалось брать багаж.

Комната, в которой я сейчас живу, находится на втором этаже. Ее площадь составляет четыре-пять квадратных метров. На полу вдоль двух стен соломенные матрацы – по шесть с каждой стороны. Другой мебели нет. Мы должны остаться здесь всего на несколько дней. По крайней мере, так нам говорили, но никто этому не верит. Я знаю, что моя подруга Бола провела в Павяке целых две недели, прежде чем ее отправили в лагерь Либенау.

В нашей комнате живут тринадцать женщин и одна восьмилетняя девочка. Моя мать, сестра и я занимаем два матраса, сдвинутых вместе в одну большую кровать. Две женщины британки, остальные американки. Все помещение состоит из четырех комнат, кухни и ванной комнаты. Две из комнат заняты мужчинами. У надзирательницы, которая охраняет нас, есть своя маленькая комната. Мы заключенные, но имеем право свободно перемещаться из одной комнаты в другую.

В первую ночь нашего заточения мы вспомнили историю этой тюрьмы и героический подвиг Юзефа Пилсудского, спасшего десять узников, приговоренных здесь к смерти царскими судьями. Случай послужил сюжетом для одного из лучших польских кинофильмов «Десять узников Павяка» (The Ten Prosoners of the Pawiak)[76].

20 июля, 1942

Сегодня нас вызвали на новую регистрацию, которая проходила в маленьком тюремном дворике. Оказывается, большинство из нас – граждане различных южноамериканских республик, а собственно граждан США всего двадцать один человек. Остальные, в порядке значимости, являются гражданами Парагвая, Коста-Рики, Никарагуа, Эквадора, Гаити, Боливии и Мексики[77].

Таким образом, становится ясно, что многих евреев можно было спасти из гетто с помощью американских паспортов. Немцы признают такие паспорта действительными, хотя их обладатели не говорят ни по-испански, ни по-португальски. Похоже, немцам нужен человеческий материал для обмена на немцев, интернированных на американские территории. Как же сообщить миру, что с помощью маленьких клочков бумаги можно спасти человеческие жизни?

Ближе к вечеру среди интернированных воцарилось ужасное волнение. Извне приходили письма с пугающими новостями. Гетто в панике. Население ожидает массовой депортации трехсот тысяч человек. Президент Черняков и все лидеры общины попытались успокоить людей, заявив, что немцы официально опровергли эти слухи. Но паника усилилась, когда стало известно, что «Трансферштелле» получила несколько товарных вагонов для перевозки животных – вагонов, которые некоторое время назад были переполнены евреями, вывозимыми из гетто в различные трудовые лагеря.

В глазах обитателей гетто депортация хуже смерти, потому что она тоже смерть, но после самых ужасных пыток и унижений, смерть без погребения. Тысячи евреев, отправленных первыми эшелонами, бесследно исчезли.

В нашей комнате весть о скорой депортации особенно потрясла молодую женщину, оставившую в гетто своих родителей и трех младших сестер. Она лежит на своем матрасе и что-то неразборчиво бормочет.

«Информационная служба» Павяка работает замечательно: охранники легко берут взятки, выносят и приносят письма, а также снабжают нас подробной информацией о том, что происходит в гетто.

Напротив нашего здания находится тюремная прачечная, где работает много женщин-заключенных. Рядом кухня, в которой чистят картошку, моют свеклу, репу и морковь. Все это я вижу из наших окон, часть из которых выходят во двор тюрьмы. Женщины-заключенные сидят на маленьких табуретках и работают без энтузиазма. Здесь женщины разного возраста и внешности. У некоторых из них умные лица, но они выглядят удрученными, а на губах нет и тени улыбки. Иногда кто-нибудь из заключенных быстро откусывает кусочек морковки и с испуганным выражением лица оглядывается, не заметил ли ее охранник. Я также наблюдаю за заключенными, когда они совершают обычную прогулку во дворе, заложив руки за спину.

Из другого окна, выходящего на улицу Дзельная, я вижу, как туда-сюда ходит дежурный полицейский. Прохожих нет, потому что улицы Павя и Дзельная, идущие параллельно по обеим сторонам тюремных зданий, закрыты для движения транспорта.

Неподалеку от нашего окна мы иногда видим еврейского полицейского, выходящего из помещения под номерами 27–31 по улице Дзельная, где находится детский дом доктора Януша Корчака[78]. В окнах этого дома я замечаю много маленьких кроватей. В моменты тишины я слышу сладкие голоса детей, которые живут там, совершенно не подозревая о том, что происходит вокруг них.

Час назад охранник приказал всем британцам выйти во двор с багажом. Мы не знаем, действительно ли они собираются выслать. Между тем наша комната немного освободилась. С одной стороны матрасы заняты семьей В.: мать, дочь Роза и невестка Эстер. Два противоположных угла занимают миссис Х., миссис Р. и мы. На остальных матрасах располагаются миссис Г., ее маленькая дочь Алуся и молодая девушка Гута Е. Каждый из нас занят чем-то своим, но все мы постоянно думаем о наших родных и близких в гетто, которых мы не можем спасти от нависшей над ними смертельной опасности, которая витает всего в нескольких шагах от нашей тюрьмы.

21 июля, 1942

Сегодня в тюрьму доставили шестьдесят заложников, среди которых известные члены Совета старейшин, известные врачи и инженеры. Наиболее видными из этих заложников являются инженер Яшунский, директор по вопросам образования общины Авраам Гепнер, председатель продовольственного отдела С. Винтер и доктор Кон.

В гетто продолжает царить паника. Здесь в любой момент ожидают великую катастрофу. Нацистские охранники бегают по улицам, стреляя в людей без всякой причины. Голод становится все более и более ужасным: еда просто исчезла. Фунт хлеба теперь стоит двенадцать злотых. Все мы в Павяке живем в одинаковом состоянии паники, и мы тоже голодаем в буквальном смысле слова. Наши резервы исчерпаны. Пища, которую мы здесь получаем, состоит из небольшого количества кипяченой воды с кусочком картофеля или свеклы. Такие супы выдают два раза в день – на обед и ужин. Утром мы получаем ломоть черного хлеба и воду, которая называется «кофе». Но это ничто по сравнению с адом за воротами Павяка.

22 июля, 1942

Сегодня в гетто пришла кровавая среда. Случилось несчастье, которого все ждали. Начались депортации и уличные погромы. На рассвете гетто окружили патрули литовцев и украинцев во главе с элитной гвардией; через каждые десять ярдов стояли вооруженные охранники. Любого, кто подходил к воротам или показывался в окне, расстреливали на месте. Литовцы и украинцы проявили большое рвение в деле убийства. Высокие молодые звери лет семнадцати-двадцати специально обучены для такой работы немецкими инструкторами.

В гетто давно говорят о предстоящей замене немецкой охраны, в основном старых солдат, молодыми украинцами и литовцами. Теперь эти слухи, которым обычно не верили, подтвердились.

Вчера вечером немецкие власти сообщили еврейской общине, что все жители гетто будут отправлены на восток. Одному человеку разрешили провозить только сорок фунтов багажа; все оставшееся имущество будет конфисковано. Каждый обязан принести с собой провизию на три дня. Депортация должна была начаться сегодня утром в одиннадцать часов. Приказ освобождает только тех евреев, которые работают на немецких фабриках и мастерских в гетто, а также должностных лиц различных учреждений гетто. Сюда входят еврейская полиция, представители общины, сотрудники Службы скорой помощи, больничный персонал, гробовщики и все владельцы регистрационных карточек, выданных Бюро по трудоустройству, которые еще не были назначены на работу. Семьи этих избранных также освобождаются от депортации.

На еврейскую полицию возложена печальная задача по поддержанию порядка во время депортации и применению силы против тех, кто отказывается подчиняться.

Центр концентрации массовой миграции находится на площади Умшлагплац на улице Ставки. Немцы требуют депортировать по 3000 человек в день. Паника в гетто неописуемая. Люди с узлами в руках бегают с одной улицы на другую и не знают, что делать. Многие пытаются в последний момент устроиться на немецкие фабрики Тебенса и Шульца, находящиеся в гетто. Мне сказали, что за такую работу некоторые люди берут взятки до тысячи злотых. Сами евреи стараются организовать большие мастерские по изготовлению товаров для немцев, чтобы дать работу людям, которым грозит депортация.

Сегодня еврейская полиция собрала всех нищих с улиц и опустошила лагеря беженцев. Этих несчастных заперли в товарных вагонах без еды и воды. Транспорт отправляют в сторону Бжеска, но доедет ли он туда? Сомнительно, что все эти голодающие доберутся до места назначения живыми: они погибнут в запечатанных вагонах. В каждый набили по сто человек. У польского тюремного надзирателя, который шепотом сообщал нам эти подробности, в глазах стояли слезы. Он живет рядом с улицей Ставки и был свидетелем ужасных сцен, когда людей кнутами загоняли в машины, как скот.

Сегодня мы получили посылку с едой от дяди Аби, и он вложил в пакет записку. К счастью для нас, он состоит в полиции, иначе его бы не пустили на улицу Дзельная. Короткая записка наполнена отчаянием. Он не может смириться с мыслью, что, будучи полицейским, он обязан помогать с депортацией, и он думает об уходе с работы. Но, с другой стороны, именно эта работа защищает его от депортации. Он хочет знать, что мы думаем об этом.

Из нашего окна я вижу, что в детском доме Корчака происходит что-то необычное. Время от времени кто-нибудь входит и через несколько минут выходит с ребенком. Это, должно быть, родители или семьи детей, которые в этот трагический момент хотят быть со своими близкими. Дети выглядят чистыми, они одеты опрятно, хотя и бедно. Когда я высовываюсь из окна, я вижу угол улицы Смоча. Там ужасная суета: люди бегают туда-сюда как одержимые. Одни носят узлы, другие заламывают руки.

Улицу Дзельная, видимо, открыли для движения, потому что на ней вдруг появилось много прохожих, а до сих пор она была пуста. Часто я вижу целые семьи, родителей с детьми, матерей с младенцами на руках и детей постарше, следующих за ними. Должно быть, сейчас много евреев, которые добровольно заявляют о депортации, потому что у них нет другого выхода, нет возможности спрятаться. Немцы дают им по килограмму хлеба на человека и обещают лучшие условия труда. Но эти добровольцы от отчаяния все равно не позволяют выполнить квоту в 3000 человек в день. Остальных полицейские должны доставить силой. Они вытаскивают своих жертв из домов или хватают их на улицах.

Глава XIII

Дети идут на прогулку

24 июля, 1942

Президент Адам Черняков покончил жизнь самоубийством. Он сделал это прошлой ночью, 23 июля. Он не мог и дальше нести свою страшную ношу. По дошедшим до нас здесь слухам, он сделал этот трагический шаг, когда немцы потребовали увеличить контингент депортированных. Он не видел другого выхода, кроме как покинуть этот ужасный мир. Его ближайшие сотрудники, видевшие его незадолго до смерти, говорят, что он до последнего момента проявлял большое мужество и был энергичен.

Община избрала нового президента вместо Чернякова. Им стал старый Лихтенбаум, чей сын, инженер Лихтенбаум, является директором Строительного управления общины.

Сегодня в Павяк доставили новую группу заложников из числа членов Совета старейшин.

Шеринский снова возглавляет полицию гетто, хотя в феврале прошлого года немцы арестовали его.

Немалому числу евреев удалось перейти на арийскую сторону, несмотря на усиленную охрану. Рассказывают, что вооруженный отряд еврейского подполья ликвидировал немецкий сторожевой пост у каких-то ворот, что позволило бежать большой группе евреев.

Август, 1942

Находясь за воротами Павяка, мы переживаем весь ужас, который творится в границах гетто. Последние несколько ночей мы не могли уснуть. Шум стрельбы и крики отчаяния сводят нас с ума. Мне пришлось собрать все свои силы, чтобы написать эти заметки. Я потеряла счет дням и не знаю, какая сегодня дата. Но какое это имеет значение? Мы здесь как на маленьком острове среди океана крови. Все гетто тонет в крови. Мы буквально видим свежую человеческую кровь, чувствуем ее запах. Знает ли что-нибудь об этом внешний мир? Почему никто не приходит к нам на помощь? Я не могу больше жить; мои силы исчерпаны. Сколько еще мы будем оставаться здесь и видеть все это?

Несколько дней назад из Павяка вывели группу нейтралов. По-видимому, немцам не удалось использовать их для обмена. Из своего окна я видела несколько грузовиков, заполненных людьми, и пыталась различить среди них знакомые лица. Некоторое время спустя к нам, запыхавшись, подошел тюремный охранник и сообщил, что еврейских граждан нейтральных европейских стран только что доставили на Умшлагплац для депортации. Так что скоро может прийти и наша очередь. Я надеюсь, что это будет очень скоро. Ожидание хуже смерти.

Немцы блокировали целые улицы в гетто. Поскольку 10 000 человек в день, которые им требуются, не явились, нацисты применяют силу. Каждый день они блокируют очередную улицу, перекрывая все выходы. Они заходят в квартиры и проверяют трудовые карточки. Тех, у кого нет необходимых документов, или тех, кто, по оценке немцев, не подходит для работы, сразу увозят. А если кто-то пытается сопротивляться, его расстреливают на месте.

Прямо сейчас, пока я пишу эти строки, блокируют улицу Новолипье, всего в двух кварталах от нашей тюрьмы. Это продолжается уже два дня. Улица полностью закрыта; только еврейские полицейские могут ходить по ней.

Жены и дети мужчин, занятых на немецких фабриках в гетто, официально освобождаются от депортации, но это освобождение действует только на бумаге. На самом деле муж, возвращаясь домой с работы, часто обнаруживает, что у него увезли всю семью. Он в отчаянии бежит на улицу Ставки, чтобы найти своих родственников, но, вместо того чтобы спасти их, он часто сам оказывается в одном из вагонов для перевозки скота.

Немецкие фабрики в гетто теперь работают по двенадцать часов в день с одним часом отдыха. Рабочие получают в день кварту водянистой похлебки и четверть фунта хлеба. Но, несмотря на голод и рабство, этим рабочим в гетто повезло больше всего, поскольку работа защищает их от депортации.

Детский дом доктора Януша Корчака сейчас пустует. Несколько дней назад мы все стояли у окна и смотрели, как немцы окружают здания. Ряды детей, держа друг друга за ручонки, стали выходить из дверного проема. Среди них были крошечные малыши двух-трех лет, а самым старшим было лет тринадцать. Каждый ребенок нес в руке небольшой сверток. Все они были в белых фартуках. Они шли шеренгой по двое, спокойные и даже улыбающиеся. Они не имели ни малейшего понятия о своей судьбе. В конце процессии шел доктор Корчак, следивший за тем, чтобы дети не ходили по тротуару. Время от времени он с отеческой заботливостью гладил ребенка по голове или по руке и выравнивал ряды. На нем были высокие сапоги с застрявшими в них брюками, пальто из альпаки и темно-синяя кепка, так называемая мацеевка. Он шел твердым шагом, и его сопровождал один из врачей детского дома в белом халате. Печальная процессия исчезла на углу улиц Дзельная и Смоча[79]. Они направились в сторону улицы Геся, к кладбищу. На кладбище всех детей расстреляли.

Наши информаторы также сообщили нам, что доктору Корчаку пришлось присутствовать при казнях, а самого его впоследствии расстреляли.

Так умер один из самых чистых и благородных людей из когда-либо живших на свете. Он был гордостью гетто. Его детский дом вселял в нас мужество, и все мы с радостью отдали часть своих скудных средств на содержание образцового дома, организованного великим идеалистом. Всю свою жизнь, все свое творчество педагога и писателя он посвятил бедным варшавским детям. Даже в последний момент он отказался расстаться с ними.

Сейчас дом пуст, если не считать охранников, которые все еще убирают комнаты убитых детей.

Вчера я видела, как отряд украинцев и «шауловцев» (литовцев) в полном вооружении, с касками на головах, бежал по улице Дзельная. Стояла тишина, когда я вдруг услышала стук ботинок. Мужчины бежали со штыками наперевес, как будто шли в атаку на фронте. Замыкающие отряд держали в руках небольшие топорики, какими выламывают двери забаррикадированных квартир. Эти звери часто используют топорики и против людей. Литовцы хуже всех остальных.

За последние две недели из гетто было депортировано более 100 000 человек. Число убитых также очень велико. Все, кто может, стараются устроиться на немецкие заводы Тебенса, Шульца и Галльмана. За трудовую карту платят фантастические суммы.

Наша семья интернированных в Павяк сейчас насчитывает 64 человека. Объединенные общей неизвестной судьбой, мы пытаемся устроить свою серую, несчастливую жизнь, как можем. Мы выбрали представителя, мистера С., который время от времени обсуждает наши дела с комиссаром Николаусом. Этот джентльмен – гражданин Коста-Рики. Он отлично говорит по-немецки и знает, как обращаться с комиссаром. Дважды в неделю нам разрешается пользоваться тюремным телефоном для связи со штаб-квартирой гестапо на аллее Шухе.

Нас часто навешает один Немец – заместитель Николауса, офицер элитной гвардии. Увидев в окно, что он прибыл, мы обычно торопливо приводим свои вещи в порядок. Мистер С. быстро записывает наши просьбы, и когда приходит Немец, у него уже есть список.

Немец пытается играть роль джентльмена, как и все другие немецкие чиновники, которые имеют с нами дело. Он всегда обещает удовлетворить наши просьбы, обычно очень скромные, например мы просим поменять солому в матрасах, или продезинфицировать комнаты, или дать нам мыло или лучшую еду. Но Немец никогда не сдерживает своих обещаний. Он вежлив: видимо, сверху дан приказ вести себя вежливо с американскими гражданами. Уходя, он пожимает руку мистеру С., всем улыбается и обещает снова навестить нас через несколько дней.

Так проходят недели. Нам разрешается выходить во двор тюрьмы только один раз в день. В течение часа мы гуляем между прачечной и нашим зданием, и в это время нас охраняют два украинца. Один стоит возле ворот, отделяющих наш корпус от «Сербии», или женской тюрьмы; другой обычно сопровождает нас и слушает наши разговоры.

Украинская охрана часто сменяется. Им тоже, должно быть, приказали быть с нами вежливыми. Существует заметная разница в их поведении по отношению к нам и к другим заключенным, которых они часто оскорбляют самыми грубыми словами и избивают до крови. Эти звери и правда улыбаются нам.

Ежедневная прогулка начинается в пять часов дня. В шесть один из украинцев объявляет на своем комичном немецко-украинском жаргоне: Spazier skinchini! (Прогулка окончена.) И мы возвращаемся на наши матрасы.

Прошлая ночь стала ужасной. Стояла невероятная духота. Мы, раздевшись, лежали на соломенных тюфяках. Атмосфера казалась настолько густой, что ее можно было резать ножом. В окно виднелся клочок голубого неба и несколько звезд. С улицы не доносилось ни малейшего шума. Никто из нас не мог заснуть.

Около одиннадцати часов мы вдруг услышали тяжелый скрежет открывающегося замка, и два человека вышли из тюремных ворот. Тяжелые шаги солдатских сапог явно отличались от легких шагов женщины. Шаги постепенно приближались к нашим окнам. Потом мы услышали слезливый женский голос и несколько слов, произнесенных с немецко-идишским акцентом: «Lieber Herr… Lieber Herr…» (дорогой господин (нем.). – Прим. переводчика). Но эти слова вдруг заглушил звук револьверных выстрелов. Первый выстрел прозвучал высоко в воздухе возле нашего окна, второй ниже, а третий вровень с мостовой, как будто солдат стрелял в упавшую на земле несчастную женщину. Затем мы услышали приглушенные звуки, возможно, удары ногами, и наконец наступила тишина.

Эстер В., лежавшая у окна, осторожно выглянула на улицу. Жертва распростерлась на тротуаре. Немецкий солдат быстро подошел к полицейскому-поляку, дежурившему у ворот, поговорил с ним и ушел. Польский полицейский начал размеренными шагами ходить взад и вперед под нашим окном. Видимо, чтобы придать себе смелости, он стал насвистывать одну и ту же мелодию. На пустой улице она звучала странно и грустно.

Примерно через четверть часа приехала телега из похоронного бюро «Пинкерт». Мы услышали глухой звук, издаваемый телом, брошенным в ящик. Потом колеса телеги покатились по каменистой мостовой. Польский полицейский еще долго насвистывал одну и ту же грустную мелодию. Это был единственный звук в темной августовской ночи. Никто в нашей комнате не произнес ни слова.

Стрельба и крики, доносящиеся с улиц, медленно сводят нас с ума. Ночи ужасны. Прошлой ночью под нашими окнами расстреляли около сорока человек. Все они были мужчинами. Бойня длилась часа два и более. Убийцы добивали своих жертв пинками и ударами прикладов автоматов. Телега «Пинкерта» приезжала несколько раз. Утром мы видели, как дворник из дома напротив тюрьмы моет тротуар, поливая его водой из резинового шланга. Пятна крови оказались стойкими, и, несмотря на долгую чистку, тротуар пока имеет желтоватый цвет.

Погромы продолжаются, улицы все еще перекрыты. Нацистские садисты еще не насытились.

Продолжается и бойня во дворе Павяка. Как только наступает ночь, начинаются казни. Бывший комендант тюрьмы находится в отпуске, а его заместитель Бюркель – один из злейших нацистских зверей. Все заключенные хорошо знают этого садиста. Он иногда навещает и нас: ходит медленными шагами из комнаты в комнату и все время улыбается. Он мало говорит, но пронзает каждого своим взглядом.

Однажды он пришел к нам в комнату, когда миссис В. лежала без сознания из-за нервного срыва. Он начал говорить с ней, но она молчала, и тогда он начал кричать. Женщина по-прежнему не отвечала. Потом он успокоился и, повернувшись к нам, стал произносить философские речи о еврейском вопросе и политической ситуации. «Германия так мала, – сказал он, рисуя пальцем на стене очертания своей страны, – а Америка так велика! – На этот раз его палец сделал в воздухе широкий круг. – Но немцы захватят и Америку, мы будем там раньше вас, до того, как вас обменяют».

Никто из нас не ответил ему. Каждое слово он сопровождал ударом хлыста по своим высоким блестящим сапогам. Время от времени он хлестал хлыстом воздух, и мне казалось, что ему хочется кого-нибудь ударить. Но он контролировал себя и просто продолжал рубить воздух, без сомнения, для того, чтобы мы почувствовали его силу.

Сегодня утром перед его приходом мы видели через окно, как он гоняется за кошкой в саду бывшего детского дома. Он как сумасшедший носился по кустам в поисках кошечки, которая вдруг исчезла. Он вытащил револьвер и начал яростно стрелять.

Улица Дзельная больше не пустует. По ней постоянно маршируют большие группы рабочих, которых охранники ведут в различные трудовые лагеря. Детский дом Корчака превратился в склад различных товаров и мебели. Сюда же везут обувь и одежду – по-видимому, вещи убитых.

Немцы планомерно опустошают квартиры, из которых они ранее вытащили евреев. На сортировке добычи занято большое количество людей. Вчера мы видели, как несколько десятков женщин мыли комнаты детского дома. На третьем этаже, в одной из средних комнат, устроили кабинет для немца, наблюдающего за сортировкой. Я видела, как там расставляли мебель, на стол поставили вазу с цветами.

У меня чуть не случилась истерика, когда среди женщин, мывших полы и окна, я вдруг узнала Эдзю, а через некоторое время увидела, как с ней разговаривает Зелиг Зильберберг. Они тоже заметили меня, и как только их немецкий надзиратель вышел из комнаты, они начали говорить со мной: рассказали мне, что они женаты уже две недели и что на свадьбе присутствовало много их друзей. Она происходила как раз в то время, когда фашисты перекрыли их улицу Низка. «Нам было трудно найти раввина», – прокричала мне Эдзя. Зелиг работает надзирателем, и это защищает их обоих от депортации.

Мне удалось разговаривать с ней через окно в течение нескольких часов с перерывами. Она рассказала мне, что в первый же день депортации Эдека Волковича застрелили на Умшлагплац за то, что он отказался сесть в вагон для перевозки скота. Олю Шмушкевич депортировали вместе с матерью. Немцы отделили трудоспособных мужчин и женщин от стариков и детей, которых отправили в пломбированных вагонах в неизвестном направлении. Оля оказалась трудоспособной, но она отказалась расставаться с матерью и побежала к опечатанной машине, чтобы быть с ней. Марысю Айзенштадт застрелили, когда она пыталась забраться в вагон для перевозки скота к своим родителям. «Соловей гетто» теперь умолк навсегда.

Ромек жив и здоров. Он до сих пор работает надсмотрщиком на строительстве стен гетто. Он сосед Зелига и Эдзи по улице Низкая. Зелиг обещал, что скоро принесет мне письмо от него. Это нелегко, потому что никому не позволено свободно передвигаться по улицам, а рабочие, занятые в данном квартале, должны жить в том же квартале. В 7:30 все члены группы вместе выходят из сборного пункта, а в 19:00 они возвращаются на то же место. Очень сложно встретить человека, который живет в другом квартале. Но у Зелига больше свободы, потому что он надзиратель. Однако из-за постоянных перестрелок он старается выходить на улицу как можно реже.

Я вижу и других знакомых среди тех, кто работает напротив. Брат Эдзи Пясковской руководит большой группой работников в детском доме. Зелиг работает надсмотрщиком в соседнем с нашим доме на улице Дзельная, 24. На первом этаже домов 27–31 по улице Дзельная сейчас идет сортировка аптечных товаров. Мы видим, как работники расставляют бутылки, банки, коробки и различные стеклянные вазы – все это из разграбленных аптек гетто. В одном из окон первого этажа я заметила одного из моих бывших преподавателей в школе графического дизайна. Он часто смотрит на меня и горько улыбается. Что он думает? Его воспитанница находится за решеткой, а сам он работает под фашистской плетью.

Некоторые из наших интернированных получают посылки из гетто, которые их родственники или друзья приносят к тюремным воротам. Самое большое количество посылок приходит Гуте Э. Мать отправляет их ей через знакомого полицейского. В каждой посылке длинное письмо от ее близкого друга, некоего мистера З., который является общественным деятелем. Он сообщает нам обо всех событиях в гетто. Таким образом, через него и других мы получаем довольно подробную информацию. Не проходит и дня, чтобы в нашу группу не пришло несколько писем.

19 сентября, 1942

Мама целыми днями лежит на матрасе: она такая голодная, что не может двигаться. Энн похожа на тень, а отец ужасно худой – только кожа да кости. Кажется, я переношу голод лучше, чем другие. Почувствовав грызение в животе, я просто стискиваю зубы. Ночью я начинаю ждать следующего утра, когда нам дадут наши четыре унции хлеба и горькую воду, которая называется кофе. Затем я жду обеда в полдень, когда нам приносят наш первый суп – тарелку горячей воды с несколькими крупинками каши. Потом снова с нетерпением жду вечера, когда мы получим вторую тарелку горячей воды с картошкой или свеклой. Дни кажутся бесконечными, а ночи – тем более, и они полны кошмаров. Расстрелы продолжаются, ежедневно гибнут сотни людей. Гетто залито кровью. Люди постоянно маршируют по улице Дзельная в сторону Умшлагплац на улице Ставки. Никакая работа или занятие больше не дают полной защиты. Недавно депортировали даже семьи работающих, в основном женщин и детей.

Несколько недель назад нацисты начали облавы на жен и детей мужчин, работающих в «Тебенс и Шульц» (Toebens and Schultz). Безжалостно утаскивают всех, кто не работает. Теперь родители берут детей с собой на работу или прячут в какую-нибудь дыру.

Еда в гетто сейчас дешевле. Недавно фунт хлеба стоил сорок злотых, а теперь только двадцать злотых. Меньше ртов нужно кормить.

20 сентября, 1942

Сегодня стрельбы стало меньше. Сопротивление ослабевает. Голодные, измученные люди все еще стекаются на Умшлагплац.

Сегодня инженер Лихтенбаум и его друг Ферст – высокопоставленный общественный деятель – приехали на машине, чтобы навестить своих интернированных друзей в Павяке. Они получили специальное разрешение посетить нас, и от них мы узнали ряд подробностей о кампании истребления.

Как только массовые погромы в Варшаве стали стихать, немцы начали резню в маленьких городках вокруг столицы. Вчера они завершили свою «кампанию» в Отвоцке, откуда даже никого не депортировали. Некоторые евреи сбежали в окрестные леса, где и прячутся до сих пор. Ночью они приходят в близлежащие деревни за едой.

Инженер Лихтенбаум спросил миссис В., сообщал ли ей кто-нибудь из тюремных служащих, что нацисты планировали делать в Варшавском гетто. Какой абсурд с его стороны, высокого общественного деятеля, спрашивать нас, что будет с оставшимися в живых в гетто! Есть ли еще какие-то сомнения после того, что произошло на наших глазах? Но все спрашивают друг друга, надеясь услышать обнадеживающее слово.

По данным Лихтенбаума и Ферста, более 200 000 евреев были депортированы и более 10 000 убиты. Таким образом, осталось почти 200 000 человек.

Подпольное движение стало более активным, чем когда-либо. Смертные приговоры приводились не только в отношении нацистов, украинцев и литовцев, убивавших население в кровавые дни, но и в отношении тех немногих евреев, которые позволили использовать себя в качестве нацистских орудий во время резни. Полковник Шерински и несколько общественных деятелей теперь находятся в черном списке. Они это знают и не смеют появляться на улицах без вооруженной охраны.

Немцы, со своей стороны, ликвидируют всех коллаборационистов, которых они больше не могут использовать. Их расстреливают без церемоний, а их тела часто находят на улицах. Недавно так завершили свою фантастическую карьеру агенты гестапо Эрлих и Маркович, а также основатели троллейбусной компании в гетто Кон и Геллер.

Расправы вызвали еще большее сопротивление лидеров подполья. Нелегальные газеты множатся, и некоторые из них доходят до нас даже сюда, в Павяк. Они полны хороших репортажей с фронтов. Союзники побеждают в Египте, а русские теснят врага у Москвы. Листовки объясняют смысл депортаций и рассказывают о судьбе депортированных евреев. Население призывают к сопротивлению с оружием в руках, предостерегают от пораженческих настроений, от мысли, что мы совершенно беспомощны перед нацистами. «Давайте умрем как люди, а не как овцы», – заканчивается одно из воззваний в газете под названием «К оружию!».

Ситуация несколько улучшилась в последние дни августа, и некоторые люди стали с оптимизмом смотреть в будущее. Но это было лишь затишье перед бурей. 3 и 4 сентября немцы начали блокировать организованные общиной мастерские. Элитная гвардия в сопровождении литовцев и украинцев зашла в цеха и забрала из каждого по несколько десятков человек, утверждая, что им нужны квалифицированные рабочие. Этих рабочих, насчитывавших более тысячи человек, вывели на улицу Ставки и депортировали в лагерь в Треблинке.

Сейчас всем известно, что большинство депортированных отправляют в Треблинку, где их убивают с помощью машин, которые немцы тестируют в военных целях. Но подробностей никто не знает.

5 сентября были блокированы немецкие заводы Тебенса и Галльмана, выслали значительное число ра-бочих.

В воскресенье, 6 сентября, еврейская полиция получила приказ готовиться к новой кампании. Это последовало за объявлением, опубликованным общиной от имени Комиссии по переселению, согласно которому все оставшиеся жители Большого гетто (в пределах улиц Смоча, Геся, Заменгоф, Щесливая и Парижской площади) должны были явиться 5 сентября для регистрации. Текст, напечатанный на немецком и польском языках, содержал предупреждение о том, что каждый должен принести еду на два дня и что квартиры нельзя оставлять запертыми. «Не явившиеся вовремя будут расстреляны» – так заканчивался приказ.

Территория, определенная в приказе, была обнесена колючей проволокой и толстой веревкой. На самом деле она стала расширенной Умшлагплац. Регистрация началась в одиннадцать утра и продолжалась целую неделю, до субботы 12 сентября.

Целью этой регистрации было выследить тех, кто скрывался, а также жен, детей и родителей евреев, все еще работающих на фабриках гетто. Большое количество людей забаррикадировались в своих квартирах, предпочтя умереть дома, а не в лагерях.

Целые подразделения элитной гвардии и литовцев входили в квартиры в районе, подлежащем регистрации, и расстреливали всех, кого встречали там. Несколько евреев замуровались в подвалах, предварительно спрятав там продукты и воду. Под улицами гетто проложены длинные туннели. Там сейчас настоящее подземное гетто. Многие прятались в разбомбленных домах, надеясь, что немцам не придет в голову обыскивать развалины. Стрельба продолжалась целую неделю. За это время в Треблинку было доставлено более 50 000 мужчин, женщин и детей.

Еврейская полиция теперь занимает целый квартал на улицах Островская и Волынская. Всем полицейским-евреям и их семьям было приказано покинуть прежние квартиры в разных кварталах гетто и занять опустевшие и разграбленные квартиры депортированных. Очевидно, немцы хотят, чтобы еврейская полиция была сосредоточена в одном месте. Ходят слухи, что численность еврейской полиции вскоре будет сильно сокращена.

Уже несколько дней мы не получаем никаких известий от дяди Аби, хотя он теперь живет совсем недалеко от нас: от Павяка до улицы Волынская всего несколько шагов; Эдзя больше не работает в бывшем детском доме. Интересно, что с ними случилось?

Глава XIV

Конец еврейской полиции

22 сентября, 1942

Вчера был День Искупления, и в этот священный день нацисты по своему обыкновению решили блокировать улицы Островская и Волынская. Из 2500 полицейских для продолжения службы выделили 380, а еще более 2000 были депортированы вместе с семьями.

Нам показалось знаменательным, что в этот день Варшаву бомбила советская авиация, причем с большей силой, чем когда-либо прежде.

В помещении, занимаемом мужчинами, организовали временную синагогу. Мы поставили своих часовых, которые сменялись каждые четверть часа и должны были предупредить нас, если нагрянут нацисты. Но никто не пришел. Женщины молились вместе с мужчинами. Мадам Ш., жена великого раввина Варшавы, стояла возле импровизированного алтаря и проникновенно молилась. Время от времени она заламывала руки, и я видела, как ее глаза наполнялись слезами. Потом вдруг она начала громко рыдать, и все присутствующие заплакали вместе с ней.

На столике, покрытом белой скатертью, на оловянном блюдечке, перевернутом вверх дном, стояли две свечи. Лишь немногие из мужчин носили талиты, но и остальные молились от всего сердца. Сначала мы слышали слова, произносимые кантором, но вскоре все потонуло в причитаниях и рыданиях. Мы разошлись по комнатам в восемь часов, когда пришел охранник, чтобы запереть нас на ночь.

Посреди молитв я вдруг услышала шум стрельбы и непрерывные отчаянные крики. Было одиннадцать часов, и фашисты только что начали блокаду квартала, занимаемого полицейскими и их семьями. Я подумал о дяде Аби и его жене. Вдруг кто-то заметил, что из церкви напротив наших окон вырывается пламя. Через некоторое время на место прибыли несколько машин с пожарными, и огонь потушили.

К ночи мы видели пожары в нескольких местах города, а потом вдруг завыли заводские сирены, возвещая о приближающемся воздушном налете. Вскоре донесся шум выстрелов и взрывов бомб. Мы давно не слышали взрывов такой силы. Густую тьму над городом разорвали ракеты. В воздухе взорвались сотни бомб. Мы с мамой и Энн прижались друг к другу и тряслись вместе со всем зданием тюрьмы. Нам казалось, что летчики целятся в тюрьму, и мы отчетливо слышали, как падали бомбы на прилегающих улицах: Новолипье, Новолипки, Налевки, Геся. Одна бомба упала во дворе тюрьмы, совсем недалеко от нашего здания, и ее взрыв так сильно сотряс стены, что на мгновение нам показалось, что они вот-вот рухнут.

Я думала, как ужасно быть убитой здесь бомбой врагов Гитлера, но в то же время я не могла сдержать своего удовлетворения, потому что нацистов бомбили в тот самый день, когда они устроили охоту на евреев.

Бомбардировка продолжалась всю ночь. Постоянно прибывали очередные самолеты с новыми партиями бомб. Отбой прозвучал только в пять утра.

Газета «Нови Курьер Варшавский» напечатала сегодня лишь несколько строк об этом воздушном налете. Эта нацистская газета утверждает, что военные объекты не пострадали. Но мы узнали, что на самом деле многие военные объекты были полностью уничтожены. В гетто были разрушены здание суда на улице Лешно и больница, снесен ряд домов вокруг Павяка, но большая часть бомб упала на аэродромы вокруг Варшавы и на главный железнодорожный вокзал.

29 сентября, 1942

Площадь гетто значительно сократилась. Его граница теперь проходит по улицам Смоча, Геся, Францишкая, Бонифратерская, Мурановская, Покорная, Ставки, Дзика и Щесливая, а также по Парижской площади. Всем общественным учреждениям и оставшимся мастерским было приказано переехать на новую территорию. Этот приказ немецких властей датирован 27 сентября. Стены, окружающие новый квартал, будут иметь высоту девять футов. Еврейская полиция должна поддерживать порядок во время переезда. Фабрики, которые нельзя переместить, окружат специальными стенами, а рабочие должны будут жить в соседних зданиях. Работу будет контролировать служба «Веркшутц» (Werkschutz), состоящая из бывших сотрудников еврейской полиции. Ряд фабрик с рабочими-евреями остался за пределами сокращенного гетто, на улицах Лешно, Кармелицкая, Новолипки, Смоча, Новолипье и Желязная – это фабрики Тебенса, Шульца, Рериха, Гофмана, Шилинга и Голльмана. У Тебенса также остались заводы на улицах Ципла, Твардая, Простая и Сеглана. Некоторые фирмы прибегают к клеймению своих работников печатями, чтобы их было легче узнать во время блокады, тем самым защищая их от депортации. Рабочим «штампуют» различные части тела, чтобы нацистские охотники не ошиблись.

За клеймо рабочие должны платить налог в размере трех злотых в день, который вычитается из их заработной платы. Они также платят два злотых в день за еду, которую они получают на фабриках. Теперь каждый рабочий должен носить номер и значок своего завода. Говорят, что на всех этих фабриках в настоящее время заняты около 30 000 еврейских рабов. В общине работают около 3000 человек.

Каждый день нацисты выдвигают общине новые требования. Они хотят получить всевозможные товары, например кофе, шоколад и другие уже не существующие деликатесы.

1 октября, 1942

Гетто теперь представляет собой не что иное, как огромный трудовой лагерь. Днем улицы почти пусты. Движение заметно только в шесть утра, когда люди идут на работу. Через окна мы видим мужчин и женщин, выходящих из домов и спешащих к различным сборным пунктам, откуда они маршируют воинским строем на фабрики. Их строят в четыре ряда, и они передвигаются в сопровождении членов «Веркшутц» и немецких патрулей. После восьми утра редко можно увидеть мужчину на улицах гетто. С двенадцати до часу перерыв на обед. На заводской двор выносят большой котел, и рабочие выстраиваются в очередь с мисками в руках, чтобы получить свой жидкий суп.

После семи вечера улицы снова заполняются рабочими, спешащими домой в свои квартиры. Позже никто не осмеливается выйти, потому что повсюду таятся немецкие патрули. Такова сейчас жизнь в гетто. Наш народ живет под самой сенью смерти, но каждый думает, что, несмотря ни на что, он сумеет все это вытерпеть и выжить. Без этой надежды, проистекающей из какого-то чудесного источника, еще пока живые евреи в гетто совершили бы массовое самоубийство.

Советские самолеты бомбят каждую ночь. Взрывы сотрясают стены Павяка. Мы теперь так привыкли к этим бомбежкам, что ждем их с нетерпением: они как привет из свободного мира. Самолеты прилетают каждую ночь примерно в одно и то же время, около одиннадцати часов, а сигнал «все чисто» звучит только в два часа ночи.

Но что самое ужасное, так это постоянный свист и стрельба элитной гвардии, длящиеся всю ночь: ведь розыск в гетто продолжается до сих пор.

2 октября, 1942

Сегодня в окно я увидела свою подругу Эдзю. Судя по всему, она снова работает в бывшем детском доме. В обеденный перерыв, когда польский полицейский и немецкая стража, патрулировавшая Павяк, свернули на улицу Везенная, ее муж Зелиг бросил мне письмо от Ромека. Я развернула записку дрожащими руками. Это было первое известие, которое я получила о нем за четыре месяца.

Он написал, что не знал, что я все еще в Варшаве, а думал, что меня давно депортировали. Его мать и сестра живы и работают в одной из мастерских. Он больше не живет со своей семьей, а живет с двоюродным братом и молодой девушкой. Поначалу это меня возмутило, но позже в письме он объяснил причину столь странного партнерства двух молодых людей и девушки. Тысячи в гетто живут так: мужей разлучили с женами и детьми, детей с родителями, и каждый спит там, где может найти место. Люди, которые раньше были совершенно незнакомы друг с другом, теперь живут вместе, как близкие родственники. Мужья, чьи семьи депортировали, пытаются избежать одиночества и просят первую встречную женщину остаться с ними. Женщина несколько облегчает мужчине жизнь, а вдвоем люди чувствуют себя в большей безопасности среди ужаса. Таким образом, люди собираются вместе совершенно случайно и утешают друг друга. Ромек также написал, что по воскресеньям, когда он не работает, он встречается с Тадеком Зайером и другими друзьями. Почти никого из наших общих знакомых в гетто не осталось. Долек Амстердам живет где-то на арийской стороне; он бежал со своим дядей, который был одним из лидеров так называемых «Тринадцати». Рутка жива. «Я постараюсь написать тебе снова, когда это будет возможно, – закончил Ромек письмо. – Ты можешь отвечать по этому же каналу. Всегда твой, Ромек».

4 октября, 1942

Сегодня перед нашими окнами неожиданно появился дядя Аби. Мы ничего не знали о нем после депортации еврейской полиции и думали, что его больше нет в гетто, поэтому, увидев его, мы были вне себя от радости. Он уже не носил полицейскую форму, и выглядел он ужасно. Он рассказал нам, что во время блокады ему удалось сбежать в другую часть гетто вместе со своей женой Люсией. Сейчас он работает на фабрике, которая находится за пределами новых границ. Он закатал рукав и показал нам большую синюю печать на своей худой руке. Таким образом, он стал одним из счастливчиков, штампованных рабов. «Я пытаюсь перевестись на работу в дом напротив тюрьмы, чтобы иметь возможность видеться с вами, – сказал он. – Зелиг помогает мне, и мне сказали, что мой перевод состоится завтра».

5 октября, 1942

Сегодня утром мы встали в семь, смотрели на улицу и были в восторге, когда увидели дядю Аби среди группы людей, пришедших работать в бывший детский дом. Мы видели, как надзиратель пересчитывал рабочих у входа. Зелиг помахал нам рукой и указал на дядю Аби, который, видимо, не осмелился обернуться, чтобы поприветствовать нас. Позже мы видели его через окна дома, и он сиял от счастья, когда смотрел на нас.

Среди рабочих я заметила и бывшего председателя нашего Молодежного клуба на Сенной Манфреда Рубина. Зелиг сделал все возможное, чтобы собрать всех наших выживших друзей в группу, которой он руководит. Когда Манфред Рубин увидел меня за решеткой Павяка, он уставился на меня так, будто не верил своим глазам. Позже он успел сообщить мне, что его родителей и Микки депортировали и что сейчас он один. Эдзя сказала мне сегодня, что Стефу Мушкат тоже депортировали.

Сегодня в Павяк доставили большую группу евреев, пойманных на арийской стороне. Мы видели их, когда нас водили в баню на еженедельную дезинфекцию. В бане нас тоже отделяют от других женщин-заключенных, но при входе и выходе, а также во время одевания мы можем говорить с ними совершенно свободно. Давно подкупленная нами надзирательница делает вид, что ничего не видит.

На выходе из бани мы встретили женщину, миссис П., и ее маленькую дочь, выходивших из специальной дезинфекционной камеры для больных кожными заболеваниями. Маленькая девочка лет пяти беззаботно бегала по тюремному двору и улыбалась, привлекая всеобщее внимание своим хорошеньким личиком, чем-то напоминавшим Ширли Темпл. Многие из нас отметили это сходство. Ее мать оказалась знакомой одной из интернированных женщин, Туси В. Мы узнали, что мать и дочь скрывались на арийской стороне под вымышленными именами, пока на них не донес сосед-поляк. Теперь судьба ее самой и маленькой дочери предрешена. Девчушка запомнила свое новое имя и, когда кто-то называет ее им, сразу откликается.

Мы познакомились также с другой матерью и ребенком, оказавшимися в похожей ситуации. Женщины горько плакали, рассказывая нам свои истории, а дети спокойно играли у их ног.

Варшавские евреи ждут депортации на площадке погрузки (Umschlagplatz). Площадка была оборудована на железнодорожной рампе на улице Ставки и использовалась в 1942–1943 годах, в ходе депортаций в лагерь уничтожения Треблинка

Во дворе, где мы совершаем наши ежедневные прогулки, лежат кучи репы и свеклы, заготовленные на ближайшие месяцы. Наше меню теперь немного отличается: супы готовят из репы. Всякий раз, когда нам кажется, что украинская охрана на секунду утратила бдительность, мы бросаемся к куче овощей и хватаем одну из больших желтых реп. Они приятны на вкус в сыром виде и наполняют желудок на целый день. Часто нам также удается украсть несколько свекл. Если украинец хоть на минуту выходит за ворота, вся группа заключенных устремляется к овощам, как стая голодных волков. Иногда из кастрюли, в которую чистили морковь, выпадает несколько штук. Морковь – это деликатес, только по воскресеньям и другим праздникам мы находим кусочек моркови в супе.

Во время прогулок по садику во дворе тюрьмы мы говорим о нашем неопределенном будущем. Сегодня, когда мы стояли в тени трех больших деревьев Павяка, Фелиция К., дочь жены великого раввина, мадам Ш., сказала нам, что если нас пошлют на Умшлагплац, то лучше принять яд. Она заверила нас, что скоро получит специальные таблетки для этой цели. Услышав эти слова, я вздрогнула, и, как ни странно, в тот момент моя воля к жизни была сильнее, чем когда-либо.

Комиссар, который иногда нас навещает, сегодня сказал, что двадцать третьего числа этого месяца нас отвезут в лагерь для интернированных американцев в Германии. Женщин, по его словам, отправят в Либенау у Боденского озера, а мужчин – в Лауфен. Не знаю, сколько правды в этом утверждении. Когда наш представитель мистер С. спросил комиссара, куда интернировали английских и нейтральных граждан, тот ответил, что они находятся в лагере под Сосновцем. Это ложь, потому что мы знаем, что вокруг Сосновца нет лагерей, и мы также знаем, что этих людей депортировали в лагерь смерти вместе с другими обитателями гетто. Мистер С. задал свой вопрос только для того, чтобы посмотреть, как отреагирует нацист[80].

Ежедневно к складам награбленного еврейского имущества, устроенным в домах на улице Дзельной напротив тюрьмы, подъезжают десятки подвод с мебелью и другими вещами. Некоторые интернированные узнали на этих телегах свою мебель. Ужасно и то, что возницами на этих подводах часто являются близкие знакомые: врач, инженер, бывший богатый купец или адвокат. Нацисты отправляют интеллектуалов на самый тяжелый физический труд.

На одной из таких телег я заметила нашего великого пианиста Владислава Шпильмана. Его вид заставил меня содрогнуться. Он был худым и измученным, костюм болтался на нем, как мешок. На рукавах сплошные заплаты, а воротник порван. На руке у него висела сумка с хлебом. Его глаза были пустыми, и он, казалось, почти не дышал.

Подводы проезжают длинным рядом перед нашими окнами. Двое мужчин сопровождают водителя, чтобы помочь ему разгрузиться. Когда подошла очередь Шпильмана, я видела, как он задыхался каждый раз, когда ему приходилось поднимать тяжелую мебель. Он и двое его помощников долго возились с роялем, который то и дело падал обратно в тележку, звеня струнами. Вдруг из дверного проема выбежал наблюдавший за ним немец и начал его ругать. Шпильман попытался оправдаться и показал на тяжелые ножки рояля, но в ответ получил только пощечину.

В какой-то момент пианист повернулся к нам: видимо, он почувствовал наш взгляд. Он горько улыбнулся и опустил голову. Он узнал своих знакомых, бывших восторженных слушателей на его концертах. Сбитый с толку и пристыженный, он отвернулся и продолжил свою работу. Через полчаса подвода была пуста. Владислав Шпильман забрался обратно на сиденье и вытер рукой пот со лба. Он натянул вожжи, и лошади пошли иноходью.

8 октября, 1942

Через Зелига мы получили письмо от Рутки, в котором она рассказывает, как почти чудом спаслась от депортации. «Мы стояли в длинной очереди, – пишет она, – все рабочие фабрики Ашмана, где мой отец – один из главных надзирателей. Брандт (нацист, руководивший депортациями в Варшаве) стоял рядом и указывал, какие лица направляются в Треблинку. В какой-то момент он указал на мою мать и приказал ей выйти из строя. Я подбежала к ней и сказала, что пойду с ней. Брандт посмотрел на меня и вдруг начал улыбаться. Я думала, что он расстреляет меня на месте, но, к моему удивлению, он приказал нам с мамой вернуться в ряды людей, которым предписано продолжать работать на заводе. Сначала я подумала, что он шутит, но он именно это имел в виду. Меня так потрясла эта ситуация, что я заболела и провела две недели в постели. Я встала несколько дней назад, но до сих пор чувствую боли во всех суставах. Я не вижу никого из наших друзей: большинство из них убиты или депортированы. Мы много работаем весь день; когда мы приходим домой, то спим как убитые и в шесть утра едва можем снова встать. Несколько мужчин попросили меня жить с ними. Не удивляйся: все девушки так делают. Женщин в гетто осталось очень мало, а девушки, особенно молодые, ежедневно получают предложения жить с мужчинами, у которых есть работа и комнаты рядом с фабриками. Но пока я еще могу обеспечивать себя. Через несколько дней я постараюсь пойти с Аби на улицу Дзельную, чтобы повидаться с вами».

10 октября, 1942

Сегодня мой день рождения. Весь день я провела на своем матрасе. Все приходили поздравить меня, но я не отвечала. В ту ночь моей сестре удалось урвать три репы, и мы устроили настоящий праздник, чтобы отпраздновать это событие.

12 октября, 1942

Всех американских женщин с арийской стороны доставили в Павяк. Возможно, это говорит о том, что нас скоро обменяют. Их посадили в «Сербию» вместе с партией американок из Львова. Из-за нехватки места часть из них поместили в тюремную церковь, а нескольких матерей и детей поселили в двух комнатках на первом этаже нашего корпуса.

Мы встретились с ними в бане; церковь недалеко оттуда. Некоторые из этих женщин еврейки, и они рассказали нам, что даже среди интернированных преобладают неприятные антисемитские настроения. Еврейских женщин постоянно заставляют чувствовать, что они чужаки. Только монахини, входящие в эту группу, защищают их и осуждают антисемитские высказывания некоторых женщин. Монахини заботятся о детях, не делая различия между евреями и неевреями. Они проявляют истинную сестринскую любовь и христианское милосердие; все их уважают.

17 октября, 1942

Сегодня мы получили посылку от нашей нееврейской подруги Софии К. Несколько дней назад мама написала ей, попросив еды, и она сразу же ответила. В океане страданий, в котором мы живем, приятно обнаружить человека с добрым сердцем. София К. и ее муж проявили к нам много доброты на протяжении всей войны, и мы многим им обязаны. Мистер К. даже рисковал своей жизнью, чтобы доставить нас из Лодзи в Варшаву. Некоторое время он прятал нас с сестрой в своем доме, подвергая себя, таким образом, величайшей опасности. Миссис К. пишет, что постарается помочь дяде Аби и как можно скорее пришлет нам еще еды.

Советские бомбежки повторяются все чаще и чаще. Ночью невозможно спать из-за взрывов. Кроме того, у нас настоящая чума насекомых. За те месяцы, что мы здесь живем, солома в наших матрасах сначала превратилась в пыль и потом затвердела. Обои на стенах висят лохмотьями, а за ними скрываются целые гнезда клопов. Наши тела покрыты красными пятнами. С блохами дело обстоит еще хуже. Никакие дезинфицирующие средства не помогают.

У нас три новых интернированных: жена американского гражданина Адама Л., который до сих пор находится где-то под Варшавой, и две женщины из гетто – мать Гуты Э. и Лили, жена интернированного Леона М., гражданина Гаити. Они пережили ужас недавних «кампаний», и это оставило неизгладимый след в их душах.

Миссис Лили М. переехала в нашу комнату. Ей двадцать два года. В гетто у нее остались родители и брат. Несколько ночей назад во время особенно интенсивного воздушного налета мы все вскочили с постелей, только Лили осталась лежать на месте. Кто-то попытался заставить ее встать, но она повернулась к стене и сказала: «Мне все равно. Никакой воздушный налет меня не пугает. Я даже надеюсь, что меня убьет одна из этих бомб. В любом случае жизнь для меня ничего не стоит».

Остальные стараются поддерживать боевой дух, и каждый вечер мы собираемся в одной из комнат и обсуждаем разные темы. А еще мы лакомимся ворованной репой, при этом каждый рассказывает о своих переживаниях.

Обычно мы сидим в комнате, которую занимают Гута Э., ее мать, и Марыся Ш., гражданка Боливии. Ее муж сейчас в Боливии. Она любит показывать нам фотографии этой экзотической южноамериканской страны. Марыся – смешная особа, маленькая, пухленькая, белокурая. Она не жалуется на голод, наоборот, она рада, что худеет.

Семья В. – мать и три ее дочери, Ноэми, Туся и Дита (которая здесь с трехлетней дочерью Крысей), – самая веселая здесь. Младшая из них – Ноэми, – красивая нежная блондинка. Она быстро завоевала всеобщую любовь. У ее старшей сестры Туси отличное чувство юмора. В 1940 году Ноэми и Туся провели в Павяке три месяца за то, что не носили нарукавные повязки. Наша тюремная надзирательница хорошо их знает, и они без труда подкупают ее. Надзиратели по-прежнему являются нашим основным средством связи с гетто, а также с арийской стороной. После дежурства они возвращаются домой на арийскую сторону и должны пройти через гетто. Они берут наши письма и приносят нам весточки от друзей и родственников.

Ноэми – прирожденная актриса и очень хорошо читает. Она год училась в драматической школе Зельверовича и сыграла в нескольких спектаклях в театре «Фемина» в гетто. Сегодня она прочла гениальное стихотворение Тувима «Пиф-паф». Когда она закончила, у всех нас были слезы на глазах. Это стихотворение так своевременно, как если бы оно было написано сегодня. Ноэми была настолько измучена своим выступлением, что, закончив его, рухнула на матрас. Марыся подбежала к ней и дала ей кусочек репы.

Среди новых заключенных в Павяке есть некий мистер Д., гражданин Швейцарии, арестованный на арийской стороне. Д. – хороший друг Гуты Э. Он сказал нам, что евреев депортируют по всей Польше и что особенно упорное сопротивление они оказывают в районе Люблина. Они предпочитают лучше умереть на месте, чем быть отправленными в лагеря смерти. Молодые люди убегают в лес и вступают в партизанские отряды.

20 октября, 1942

Агенты подполья убили комиссара еврейской полиции Лейкина и мистера Ферста из строительного отдела общины.

Многих заключенных из Павяка отправляют в лагерь в Освенциме, откуда никто не возвращается. Все теперь знают, что это лагерь смерти, подобный Треблинке, с той лишь разницей, что его жертвами являются в основном поляки[81].

На арийской стороне тоже нарастает напряжение. Тысячи поляков отправляют на рабский труд в Пруссию или Центральную Германию. Трудовая повинность теперь обязательна для всех поляков, введена система трудовых карточек. Массовые аресты происходят под любым предлогом или вообще без всякого предлога. В основном арестовывают представителей интеллигенции. Вчера в тюремной прачечной я видела среди заключенных известного польского драматурга Мину Сверщевскую.

Сегодня к нам приходил комиссар Николаус, который в сотый раз торжественно сообщил нам, что 23 октября, то есть в следующую пятницу, «ровно в десять утра» все американские граждане будут высланы… Хотя мы ему не верим, мы все равно ужасно расстроены. Граждане стран Южной Америки не знают, что и думать; некоторые из них настроены пессимистично и говорят, что их, вероятно, отправят в Треблинку. Я даже не хочу об этом думать. Мы, соединенные общей судьбой, жили рядом с ними столько месяцев, а теперь должны расстаться.

22 октября, 1942

Неужели это правда наша последняя ночь в Павяке? Возможно ли, что завтра мы уедем? До наступления темноты мы устроили прощальный ужин в комнате, где жили интернированные мужчины. Мы ели репу, и наш представитель, мистер С., выступил с речью перед двадцатью одним американским гражданином. На стол мы поставили два маленьких американских флага, которые я хранила в чемодане как реликвию с начала войны. Настроение было приподнятым. На Ноэми В. была надета шелковая накидка, похожая на элегантное вечернее платье. Она читала и пела песни. Я тоже спела несколько английских песен. Надзиратели наблюдали за нами, и у меня сложилось ощущение, что они нам завидуют.

23 октября, 1942

Мы ужасно подавлены и разочарованы. В десять утра все американские граждане, евреи и неевреи, числом около ста пятидесяти человек, вышли во двор тюрьмы, готовые к отъезду. Внезапно появились Бюркель и комендант Павяка и гневными голосами приказали всем интернированным в течение двух минут выстроиться перед воротами. Это вызвало страшную панику, потому что граждане Южной Америки не ожидали, что их тоже вышлют. Они немедленно бросились за своими чемоданами и, даже не закрыв их, летели, кувыркаясь, к воротам, чтобы не опоздать. Чуть позже прибыл комиссар Николаус и сказал, что для женщин в транспорте нет места и что они уезжают завтра. Затем мужчин увезли на грузовиках. Женщины едва успели попрощаться со своими мужьями. Я только успела поцеловать отца, и мы не обменялись ни словом. Мать пребывала в состоянии полного замешательства. Мы вернулись в комнату, и я упала на свой матрас в шляпе и пальто.

Через час вернулись все граждане Южной Америки. Выяснилось, что приказ распространялся только на граждан США. Но Бюркель намеренно все перепутал, чтобы вызвать панику и разочарование.

Мы рады, что отец уехал. У него нет американских документов: на самом деле он польский гражданин, и здесь ему постоянно грозила депортация в Треблинку. В лагере он будет по крайней мере находиться под надзором Швейцарской биржевой комиссии. Мистер Ш. и мистер Г. в таком же положении, что и мой отец: они мужья американок. Отец, должно быть, уже в поезде. Увидим ли мы его когда-нибудь снова?

30 октября, 1942

По приказу комиссара Николауса нас всех осмотрел тюремный врач. Тех, кто болен, приказано освободить и отправить на арийскую сторону. Этот врач – поляк немецкого происхождения и использует немецкие методы. По его мнению, мы все здоровы. Однако он освободил миссис Ш., у которой серьезное заболевание глаз, ее дочь, миссис К., а также трех ее внуков, беременную женщину на седьмом месяце, миссис Диту В., у дочери Крыси которой кожное заболевание, и миссис С., жену нашего представителя, у которой воспаление суставов. Все освобожденные женщины получили разрешение жить на арийской стороне.

Глава XV

И снова кровавые дни

15 ноября, 1942

Гетто снова переживает кровавые дни. С девятого по двенадцатое прошла еще одна облава. На этот раз немцы потребовали большое количество рабочих из портных и сапожных мастерских. Мы надеялись, что нацисты оставят выживших в гетто в покое, поскольку официально их теперь всего 40 000 человек. В первый день новой бойни я увидела в окно несколько пожилых полицейских-евреев, проезжающих мимо на рикшах. Среди них я узнала комиссара Герца. Заметив меня, он сначала слегка улыбнулся, потом отдал честь и поехал дальше, опустив голову.

Руководителями новой депортационной кампании являются Брандт и его помощник Орф, которые ранее руководили регистрацией иностранных граждан в гетто. Некоторое время Орф также был нашим начальником в Павяке. Этот высокий, красивый белокурый мужчина всегда проявлял вежливость, всегда улыбался, и, по общему мнению, он считался исключением среди немцев, так как был не способен причинить вред человеку.

Теперь выясняется, что герр Орф, который сейчас находится в отпуске в Германии, был главным убийцей и что именно на нем лежит ответственность за самые ужасные преступления. Рассказывают, что однажды он, с улыбкой разговаривая с одним евреем, вдруг выхватил револьвер и выстрелил в голову другого еврея, стоявшего поблизости. Затем он повернулся и выстрелил в еврея, с которым так вежливо разговаривал. Однажды мы видели, как, стоя под нашими окнами, он что-то обсуждал с группой женщин в очень рыцарской манере. Это происходило в самый разгар депортационной кампании. Наш надзиратель сообщил нам, что отпуск он получил в награду за большие заслуги во время депортационной кампании и что он собирается провести две недели в Германии, где его жена только что родила ребенка. Получается, этот убийца будет ласкать своего новорожденного младенца окровавленными руками.

Сегодня полицейские-евреи привели в Павяк несколько коров[82]. Судя по всему, их реквизировали с еврейских молочных заводов. Возможно, это последние коровы в гетто. Теперь предводители штурмовиков и нацистские чиновники Павяка будут лучше питаться.

Комиссар Николаус продолжает давать новые обещания по поводу нашего отъезда. Теперь назначенная дата – 16 декабря, но никто не воспринимает его всерьез.

Становится все холоднее и холоднее, дует морозный ветер и идет снег. Тюремная кухня каждый день выдает нам немного угля для нашей печи. Но этого количества хватает только на час-два. Сейчас часто приходят посылки для нейтральных граждан, которых давно выслали. Отправители этих посылок не знают, что люди депортированы и, возможно, их уже нет в живых. Мистеру С. удается завладеть этими пакетами, ибо немецкая деловитость – сильно преувеличенная легенда. Он раздает их содержимое тем, кто в этом больше всего нуждается. Немцы не особо хорошо разбираются в наших именах. Очень часто в этих пакетах находятся картофель, морковь и другие овощи, которые мы можем приготовить у себя на плите.

Наша подруга София К. каждую неделю отправляет нам посылку с хлебом, картошкой и луком. Приходят посылки и для женщин, освобожденных по состоянию здоровья и живущих в настоящее время в отеле на арийской стороне. Они связались со скрывавшимися там евреями, семьи которых интернированы в Павяк. Они спасли миссис П. и ее маленькую дочь. Это сумела сделать Дита В., подкупив некоторых чиновников гестапо значительной суммой денег. Теперь несчастная миссис П. вне опасности.

Недавно она также добилась освобождения своей матери и ее сестер Туси и Ноэми, а также миссис С. с ее шестнадцатилетним сыном Мартином, шестидесятилетней миссис Р. и мистера К., его жены и трехлетнего сына Ричарда.

Парагвайский паспорт прибыл для мистера Д., который в настоящее время находится в нашем доме. Сегодня он рассказал нам жуткие истории о том, что происходит в камерах Павяка.

Казни осуществляет лично Бюркель. Садист получает огромное удовольствие от своей работы. В больших камерах, где заперты более дюжины заключенных, он вешает одного из них на глазах у других, после того как долго пытал его, а затем приказывает одному из сокамерников отнести тело в холодильную комнату Павяка, которая теперь заполнена до отказа. Потом он вешает человека, вынесшего труп, и таким образом опустошает целую камеру, уничтожая одного за другим. Мистер Д. также рассказал нам об ужасной боли, которую он причиняет заключенным. Он применяет фантастические пытки, жжет различные части тел, протыкает их булавками и т. д.

1 декабря, 1942

Сегодня к нашему окну в Павяке пришли Рутка и дядя Аби с женой. Рутка выглядит совсем недурно, и на ее лице, как всегда, цветет улыбка. В обеденный перерыв они вышли из дверей дома напротив тюрьмы, где работают, и попросили у немецкого охранника разрешения поговорить с интернированной семьей. Немец был пожилым человеком. Он удовлетворил их просьбу и даже следил за тем, чтобы предупредить их, если подойдет другой немецкий патруль.

Мы были очень рады видеть их так близко и разговаривать с ними. Рутка сказала нам, что ее отец все еще работал одним из главных надсмотрщиков на фабрике Ашмана. К сожалению, она не могла побыть подольше, так как ей пришлось вернуться к работе, как и дяде Аби с женой. Позже я видела, как они маршировали в строю после работы. Рутка улыбнулась нам и скрылась за углом заснеженной улицы.

Немец, который руководит сортировочной работой в доме напротив тюрьмы, мучает своих рабочих. Иногда я вижу, как он приказывает кому-то выйти из строя и раз двадцать броситься на землю. Пострадавшему приходится падать лицом в снег или в грязь. Желая держать его в состоянии ужаса, немец направляет на него револьвер. Этот нацист держит на холодной улице людей, уставших от работы и спешащих домой: он приказывает им маршировать взад и вперед, то и дело останавливая их, чтобы пересчитать.

Рабочие, занятые в домах напротив и примыкающих к тюрьме, знают всех заключенных. Если их надзиратели куда-то уходят на некоторое время, они перекидываются с нами несколькими словами. Спрашивают нас, когда мы уедем в Америку и расскажем всему миру, что здесь происходит. А мы беспомощно смотрим на них, не в силах ничего для них сделать.

Мистер С., наш представитель, который сейчас живет на арийской стороне, очень активен. Он прилагает всевозможные усилия, чтобы вызволить из гетто хотя бы еще нескольких евреев. Теперь этот находчивый человек пытается женить нескольких интернированных молодых людей на женщинах из гетто, чтобы эти женщин можно было интернировать на основании их брачных свидетельств. Он просил несколько интернированных девушек сделать то же самое, чтобы они могли взять с собой нескольких мужчин.

Дата нашего отъезда назначена по-прежнему на 16 декабря, и я до сих пор не верю в это. В комнатах сейчас очень грустно. Многих наших друзей освободили. Вечерами спокойно, и мы читаем книги. Несколько дней назад из гетто пришла посылка с книгами для интернированных евреев. Их прислал сюда мистер С., один из самых активных лидеров общины.

Мы все бросились к книгам с тем же нетерпением, с каким бросаемся к еде. А как велика была моя радость, когда я обнаружила среди них «Кэтрин, мир в огне!» (Catherine, the World is Aflame!) Эдриенн Томас и второй том «Кэтрин становится солдатом» (Catherine Becomes a Soldier)[83]. Хотя я читала эту книгу несколько раз, я начала перечитывать ее с тем же, что и раньше, интересом. История Кэтрин, моей любимой героини, которая до сих пор остается моим идеалом, многому научила меня.

Книга будто перенесла меня в прошлое. Это было в 1938 году, во время Мюнхенской конференции, когда казалось, что вот-вот разразится война. Улицы моей родной Лодзи пребывали в волнении, прошло несколько демонстраций, и мои родители как-то особенно шептались друг с другом, чтобы я не слышала, о чем они говорят.

В одну из тех осенних ночей, когда небо было затянуто тучами и дождь монотонно барабанил в мое окно, я сидела в своей теплой, ярко освещенной комнате, уютно свернувшись калачиком в кресле, и глотала страницу за страницей этого романа. Так я познакомилась с его героиней Кэтрин. Я забыла о настоящем; я жила с Кэтрин, я любила вместе с ней и видела мир ее глазами. Поздно вечером, перевернув последнюю страницу книги, я подумала, что меня зовут Кэтрин. Позже я много мечтала о том, как будет выглядеть мир, когда я буду в возрасте Кэтрин. Я думала, что, когда начнется война, у меня тоже появится свой Люсьен Квирин, что будут расстрелы, бомбардировки, эпидемии и бесконечные вереницы раненых солдат. Возможно, я тоже окажусь на станции Мец и буду помогать раздавать еду раненым героям. Мой Люсьен тоже упадет, а я за ним. Но нет… Я не хотела умирать. На следующее утро я проснулась в подавленном состоянии. В школе все мои друзья внесли книгу Эдриэнн Томас в списки обязательных к прочтению. У меня же было только одно желание – когда-нибудь написать такой роман самой.

В 1939 году, незадолго до войны, я снова прочитала эту книгу. Когда нас заперли в гетто, я повсюду пыталась найти ее, но не смогла. И сейчас это похоже на чудо: вот она, в Павяке! Как только я получила ее, мой матрас перестал быть грязным, а сама я больше не чувствовала ни блох, ни голода. Я читала о жизни Кэтрин, которая была настоящей героиней и в трудных обстоятельствах вела себя с большим мужеством.

10 декабря, 1942

Мы тратим много времени на изучение языков. Марыся С. и Гута Э. изучают испанский язык. Семья В., Адам, Роуз, Эстер и я изучаем английский язык.

Среди всего этого кошмара у нас есть забава. Тадеуш Р., известный дизайнер, сделал несколько юмористических плакатов, которые висят в комнате заключенных-мужчин. Мы с Адамом В. написали ряд сатирических песен, описывающих разные стороны нашей совместной жизни: о женщинах, ссорящихся на кухне, о наших впечатлениях от воздушных налетов и о нашей патриотической привязанности к различным странам Америки. Сочинен даже гимн в честь нашей «нации интернированных», состоящей из граждан разных далеких стран, которые эти граждане никогда не видели. Гимн, написанный Адамом В., звучит следующим образом:

В Павяке новая нация живет,

Из каждой страны здесь есть народ.

Все обитают вместе в единстве великом,

В сильном холоде и в голоде диком.

Большая часть их из земель родом,

Где живут рядом с Парагвая народом;

Жизнь там гремит радостью и весельем

Для птиц и мух в песчаной постели.

А группа самых из них аристократов

Происходит из Коста-Рики, ребята;

Имеется среди них и чернобородый,

Который нашей труппы как есть воевода.

Есть тут и одна предполагаемая жена,

Якобы гражданина Боливии супруга она.

Ничего не знает она, покидая отчизну,

О своей будущей супружеской жизни.

А наш единственный мексиканец

Имеет предложений много как иностранец.

Девушки сходят с ума и готовы не есть и не пить,

Чтобы такого редкого человека заполучить.

А еще здесь живут две брюнетки из Никарагуа

Обе с рвением борются pro domo sua (за себя (лат.). – Прим. переводчика),

Хоть одна молчит, а другая весьма говорлива,

Хоть одна скромна, а другая горда и самолюбива.

Три Кармен здесь живут и тореадор,

Мечтают отправиться в «родной» Эквадор.

Им вторят пожилая женщина с внучкой,

С тяжелыми узлами и чемоданами с ручкой.

Те же, на чьем флаге звезды и полосы сияют,

Самые гордые из всех и всем заправляют.

Заперты в стенах – это, конечно, беда,

Но все равно они хозяева и господа.

(Во второй строфе автор обращается к гражданам Парагвая, которых здесь большинство. Черная Борода – псевдоним нашего представителя. Четвертая станца относится к Марысе С., которую мы постоянно дразним из-за возможной неверности в отношении ее мужа-боливийца. Граждане Соединенных Штатов считаются «господами и хозяевами», потому что они являются единственными настоящими иностранными гражданами, в отличие от других, чье гражданство или паспорта имеют недавнее происхождение.)

17 декабря, 1942

Наш отъезд снова отложили, на этот раз до следующего года. Наши комнаты ужасно переполнены, потому что все интернированные, освобожденные по состоянию здоровья, вернулись со своими узлами раньше первоначально назначенного срока отъезда. Коменданту тюрьмы пришлось предоставить нам две дополнительные комнаты, так как сюда привезли новых интернированных из провинции, в том числе несколько членов семьи В. и раввина Р. из Пинчова с семьей. Все они имеют южноамериканские паспорта. Этих людей в последний момент сняли с транспорта, идущего в Треблинку. Когда уполномоченный Павяка вел их через двор, они выглядели ужасно: их одежда была драной и грязной, а на лицах лежала тень смерти. Первым шел раввин, за ним его жена, две его незамужние дочери, еще одна дочь с мужем и его сын, жена которого держала на руках их шестимесячного ребенка.

Это была ужасная процессия, и мне казалось, что они идут за гробом. Новоприбывших женщин поселили в нашу комнату. Когда они вошли, я расплакалась и подумала о своих дядях, Перси и Аби. Почему мы не смогли их спасти? Я бросилась на матрас и долго плакала.

Дита В., одна из прибывших вчера, рассказала нам прошлой ночью, что она слышала о лагере в Треблинке. Во время своих частых визитов в штаб-квартиру гестапо на аллее Шуха она познакомилась с немцем, который был чиновником в этом лагере смерти. Он не знал, что она еврейка, и с большим удовлетворением рассказывал ей, как там убивают депортированных евреев, уверяя ее, что немцы окончательно «прикончат» всех евреев.

На Умшлагплац в вагоны для перевозки скота загружают по сто пятьдесят человек в каждый, а перед этим полы там покрывают толстым слоем извести. В вагонах нет окон и других отверстий. Люди лежат друг на друге, не имея достаточного количества воздуха для дыхания, без еды и воды. Вагоны часто оставляют на два-три дня на станции Ставки. Запертым людям приходится справлять естественные функции в закрытых вагонах, в результате чего известь растворяется, наполняя вагоны ядовитыми испарениями. Оставшихся в живых выгружают на станции Треблинка и распределяют по профессиям. Сапожников, портных и т. д. группируют отдельно, чтобы потерпевшие поверили, что их собираются отправить в мастерские. Настоящая цель – заставить их идти на смерть более послушно. Женщины отделены от мужчин.

Сам дом смерти Треблинки находится в густом лесу. Людей подвозят на грузовиках к зданиям, где им приказывают полностью раздеться. Каждому дают кусок мыла и говорят, что нужно вымыться перед отправкой в трудовой лагерь. Голых людей, мужчин, женщин и детей отдельно, заводят в баню со скользким кафельным полом. Они падают, как только входят туда. Каждый маленький отсек настолько заполнен людьми, что им снова приходится лежать друг на друге. После полного заполнения бани через окна впускается сильно концентрированный горячий пар. Через несколько минут люди начинают задыхаться от ужасной боли[84].

Трупы после казни выносят евреи: нацисты специально отбирают для этой цели самых молодых и крепких. Другим евреям приходится разбирать обувь и одежду погибших. После каждой перевозки евреев, нанятых для захоронения мертвых или сортировки их имущества, сменяют другие. Они не в состоянии выдержать эту работу больше недели. Большинство из них теряют рассудок, и их расстреливают. Даже украинский и немецкий персонал часто отпускают, потому что старые немецкие солдаты начинают жаловаться на то, что им приходится это делать. Только главные германские власти остаются прежними.

Бежать из Треблинки невозможно, однако двум молодым евреям удалось совершить невозможное[85]. После долгих скитаний по лесам они прибыли в Варшаву и рассказали другие подробности. По их словам, в некоторых камерах для казней немцы применяют различные газы, а также электричество. Из-за огромного количества убитых немцы построили специальную машину для рытья могил.

Люди, проезжавшие в поездах мимо Треблинки, говорят, что вонь там такая ядовитая, что приходится затыкать нос.

После рассказов Диты никто из нас не мог спать.

Мы также с огорчением слушали рассказы Диты о страданиях евреев, скрывающихся на стороне арийцев. Океан крови, в котором тонет еврейское население Польши, еще не смыл существующую антисемитскую отраву. Некоторые поляки, особенно рабочие и радикальная интеллигенция, часто рискуют жизнью, чтобы спасти своих друзей-евреев, но нередки в Варшаве и случаи постыдного отношения к евреям. Во-первых, как рассказала нам Дита В., многие польские домовладельцы отказывались сдавать ей комнату. Одни поляки вежливо говорили ей, что им запрещено сдавать комнаты евреям, а другие оскорбляли ее и захлопывали дверь у нее перед носом. В конце концов ей удалось найти убежище у друзей-поляков, которых она знала до войны. Она жила у них некоторое время, и они были исключительно любезны, но потом ей пришлось в спешке съехать, потому что другой поляк, их сосед, сообщил в гестапо, что они предоставляют жилье евреям. Дита В., будучи американской гражданкой[86], имела право остаться на арийской стороне, но, чтобы избежать неприятностей для своих друзей, она переехала в отель.

Подобные истории рассказывают и другие интернированные, вернувшиеся после жизни на арийской стороне. Там скрывается некоторое количество евреев, но они живут в постоянном страхе. Многих шантажируют поляки, у которых они остановились. После того как у них кончаются деньги и драгоценности, хозяева сдают их немцам[87]. Все это продолжается, несмотря на то что польское население, как и евреи, жестоко преследуется оккупантами. Огромные эшелоны поляков постоянно отправляются в Восточную Пруссию и Центральную Германию[88]. На арийской стороне люди тоже боятся выходить на улицу из-за ежедневных облав.

Толстый слой снега покрыл тротуары, но я не могу забыть, что под этим чистым белым покрывалом камни обагрены человеческой кровью. День за днем я вижу, как рабочие из домов напротив проходят под моими окнами. Рутка улыбается, а дядя Аби машет нам рукой. Иногда, когда дежурит старый охранник-немец, дядя Аби бросает мне письмо. Вчера он бросил мне кусок веревки, к которой был привязан пакет. В пакете лежали буханка хлеба, банка меда и несколько писем для интернированных. Сегодня дядя Аби повторил вчерашний трюк. Но мне интересно, что случилось с Ромеком: я давно ничего о нем не слышала.

Все нееврейские женщины из числа иностранных подданных переведены из «Сербии» в комнаты в наших корпусах – в те, которые раньше занимали интернированные мужчины. Матерей с детьми отпустили.

У нас новая надзирательница, молодая женщина лет двадцати, утонченная антисемитка. Она открыто дискриминирует интернированных евреев. Когда она ведет нас в баню, то кричит: «Сначала неевреи!» Когда кто-то из нас просит отвести ее в тюремную канцелярию, она всегда отвечает: «Мне некогда, евреи постоянно мне мешают».

Прибыла новая группа американских граждан из Радома. Их поместили в первую комнату нашей квартиры, в ту, что раньше занимала госпожа Ш. и ее дочь с внуками.

26 декабря, 1942

Похоже, наш отъезд действительно неизбежен. Нацисты прилагают большие усилия, чтобы произвести на нас благоприятное впечатление. Накануне Рождества все помещения для интернированных вычистили, даже комнаты, занятые евреями. На Рождество у нас был очень хороший обед, который состоял из густого горохового супа, порции квашеной капусты, картошки и двух фунтов хлеба.

В девять вечера комиссар Николаус в сопровождении своих помощников Йопке и Флека и трех эсэсовцев в форме вошел в нашу комнату, поприветствовал нас и заверил, что мы обязательно уедем в самое ближайшее время.

Сегодня утром нас посетил палач Бюркель. Он был в парадном мундире и, вероятно, по причине праздника не взял с собой хлыст. Он выпил хорошую дозу ликера и пребывал в приподнятом настроении. Он подошел к старому раввину Р., взял его за руку и, трясясь от смеха, пожелал ему счастливого Рождества. «Мы, немцы, тоже можем быть добрыми!» – хихикнул он, выходя из нашей комнаты.

31 декабря, 1942

Сегодня последний день 1942 года. Здесь пусто и грустно. Я читала и перечитывала письмо Ромека, которое мне сегодня передал Зелиг. Год назад мы были вместе. Как и сейчас, на землю опустились темные, пасмурные сумерки и на улице падал снег. Вот что пишет Ромек:

«Ты, конечно, удивлена, что так долго не слышала обо мне, но я находился почти в другом мире. 14 декабря я повел свою группу рабочих на повседневную работу по расчистке развалин домов. В какой-то момент я поднялся на третий этаж дома, чтобы посмотреть, как идут работы. Внезапно я почувствовал, как затряслась стена, и через несколько секунд меня погребло под грудой обломков. Каким-то чудом у меня торчали из них голова и одна рука. Я оставался в полном сознании и позвал на помощь. Мои рабочие бросились ко мне и стали быстро убирать кирпичи и камни, под которыми я лежал. Я был уже почти свободен, когда вдруг рабочие бросились прочь. Я поднял голову и увидел, что над моей головой движется подъемный кран с полным грузом кирпичей и камней. Я подумал, что вот и настал мой последний час. Не знаю, сколько это длилось, потому что я потерял сознание, а когда пришел в себя, то увидел неподвижную машину с подвешенным в воздухе грузом. Затем рабочие вернулись и наконец откопали меня. Я не мог стоять на ногах, но мне пришлось остаться на работе, потому что, если бы немецкая охрана поняла, что я не способен работать, они отправили бы меня в Треблинку ближайшим транспортом. В ту ночь туда отправили двух моих рабочих. Я не мог встать на следующий день. Мать отвела меня к врачу, который обнаружил у меня сильные ушибы по всему телу. Через несколько дней у меня в колене начала образовываться жидкость. В настоящее время я лежу в тайном месте, засунув ноги между досками. Если немцы меня здесь обнаружат, они меня тут же прикончат. Я молю Бога, чтобы он дал возможность вернуться к работе как можно скорее. Я постараюсь написать тебе снова в ближайшее время, если буду жив».

Мы получили два письма от отца одновременно. Он находится в лагере для интернированных американских граждан в Титмонинге, в двенадцати милях от Лауфена, и чувствует себя хорошо. Красный Крест снабжает их едой, и с интернированными обращаются доброжелательно. Они живут в старинном замке, расположенном в живописной сельской местности. Он пишет, что после всего, что он пережил за последние несколько лет, он чувствует себя так, будто попал в рай.

1 января, 1943

Новый год для меня был полон кошмаров. Я засыпала и несколько раз просыпалась, потому что меня мучили кошмары: я заново переживала все сцены, свидетелем которых я была в эти военные годы. Снова и снова перед моими глазами проходили маленькие дети из дома Януша Корчака. Я знала, что они мертвы, и мне было интересно, почему они продолжают все время улыбаться. Каждый раз, когда я засыпала, эти дети появлялись передо мной. Потом меня разбудили крики и смех, доносившиеся со стороны тюремного двора. Нацистские чиновники весело встречали Новый год. Время от времени я слышала выстрелы, потом снова смех и звон разбитого стекла. Затем раздались ревущие пьяные голоса.

Первый день 1943 года оказался пасмурным и снежным. Когда я пишу эти строки, я не могу перестать думать о рассказах Диты В. о Треблинке. Я вижу перед собой выложенные плиткой бани, наполненные обнаженными людьми, задыхающимися в горячем паре. Сколько моих родных и друзей там погибло? Сколько молодых, еще не прожитых жизней? Я проклинаю приход Нового года.

17 января, 1943

Мы собираемся уезжать. Наши чемоданы упакованы. Мы сидим в пальто, ждем.

Рано утром пришел оберштурмфюрер Флек, чтобы сопровождать нас в штаб-квартиру гестапо на аллее Шуха, где мы могли бы попрощаться с нашими друзьями на арийской стороне. Разрешение проститься с нашими друзьями нееврейского происхождения было получено благодаря усилиям нашего представителя мистера С., которому пришлось долго вести переговоры с комиссаром Николаусом, прежде чем тот согласился.

В десять утра мы выехали из Павяка на грузовиках. Улицы гетто были пусты и мертвы. Во многих домах, несмотря на холод, окна были открыты настежь, а шторы развевались на ветру. Внутри виднелась опрокинутая мебель, сломанные дверцы шкафов, одежда и белье валялись на полу. Мародеры и убийцы оставили там свой след.

Двери многих магазинов были приоткрыты, а товары хаотично валялись на прилавках. Некоторые улицы были завалены мебелью и разбитым фарфором. На выходе из гетто на улице Налевки я увидела полицейского-еврея, подбрасывающего уголь в печку. Немецкий охранник грел над ней руки.

На арийской стороне людей было немного. Кое-где по пустынной улице торопился прохожий. Когда такие прохожие видели наш грузовик, набитый людьми под фашистским конвоем, они грустно качали головами. Они наверняка думали, что нас собрали, чтобы отправить в трудовые лагеря в Германию.

На аллее Шуха мы встретились с миссис Софией К., нашей нееврейской подругой, которая так нам помогала. Она принесла нам пакет хлеба, печенье и конфеты и плакала, прощаясь с нами. Фашисты не позволили нам здесь долго оставаться, и через час нас повели обратно в Павяк. Нам велели быть готовыми к отъезду в любой момент. Но ожидание казалось бесконечным. Я проводила время, перечитывая свой дневник и переписывая его части в сокращенной форме. Нельзя ничего упустить. В своем последнем письме Ромек писал: «Помни, в Варшаве осталось еще 40 000 евреев, и они ждут помощи извне. Не забывай о них». Мистер Д., освобожденный из Павяка на несколько дней и явившийся сегодня утром, поведал нам печальные новости о том, что в гетто царит паника, так как, по достоверным сведениям, 18 января немцы должны возобновить депортационную кампанию[89].

Ожидая здесь, мы видим, как из Павяка отправляют транспорты с людьми в лагерь Освенцим. Нацисты и нас собираются отправить туда же?

Глава XVI

Лагерь для интернированных

18 января, 1943

Я очнулась ото сна несколько минут назад. Я не верю своим глазам и до сих пор не знаю, сплю я или бодрствую. Наш поезд движется в направлении Познани, а не Освенцима. Сейчас кажется, будто я еду очень долго. В 2 часа ночи комиссар Николаус и его помощник Флек прибыли в Павяк на элегантном лимузине, за которым следовала дюжина закрытых полицейских машин. Нам приказали выйти во двор, где мы гуляли последние полгода. Толстый слой снега покрывал землю. Стоявший в карауле украинский солдат в длинной шубе с винтовкой на плече сказал нам: «До свидания!» Попрощаться вышли и надзирательницы. По грустному выражению их лиц мы чувствовали, что они думали: нас посылают на смерть. Ни один из них не поверил, что нас действительно отправляют в лагерь для интернированных.

Комиссар Николаус прочитал имена интернированных в алфавитном порядке. Вооруженные солдаты повели названных лиц к полицейским машинам. К трем часам мы миновали ворота Павяка и в последний раз проехали по улицам гетто.

Везде было темно, кроме маленьких огоньков в печах около постов. Меня душили слезы, когда мы ехали по улице Лешно. Сколько здесь пролито еврейской крови. Мы молчали, и наши нееврейские товарищи сочувствовали нам.

Мною владели смешанные чувства. Конечно, радовалась, что спасаюсь из этой долины смерти, но я не могла не упрекнуть себя и не задаться вопросом, действительно ли я имею право вот так бежать, бросив своих друзей и близких на произвол судьбы.

Наш поезд стоял не на станции, а на запасном пути, на некотором удалении от города[90]. Когда мы наконец сели в вагон, начало светать. Мы опустились в изнеможении на жесткие сиденья и сразу заснули.

Сейчас мы приближаемся к Збашину, что на бывшей польско-немецкой границе. Среди моих попутчиков появились новые лица. Мистеру С. в последний момент удалось спасти нескольких евреев. Сам он едет со спасенной им молодой женщиной. Ее зовут Мими К. Мистер Б., гражданин Гаити, спас свою племянницу Досю. Среди новых интернированных, которых я видела в Павяке, есть и новорожденный сын госпожи Л., появившийся на свет на арийской стороне. Ребенок настолько крошечный, что мы опасаемся, что он не переживет поездку. Все женщины помогают ухаживать за ним.

20 января, 1943

Вчера мы целый день ехали по Германии. Мы сделали крюк, чтобы не проезжать через Берлин. Самая красивая часть нашего путешествия проходила вдоль извилистой реки Рейн с ее зелеными холмами и богатыми виноградниками. Во второй половине дня мы достигли Саарбрюккена, где впервые увидели следы разрухи, оставленные, вероятно, бомбами союзников.

В шесть часов мы были в Меце. Немецкий Красный Крест дал нам по тарелке хорошего картофельного супа. Я смотрела на немецких медсестер в серых фартуках с красным крестом, и у меня возникало странное ощущение, что я уже была здесь раньше, что я уже все это видела. Так и есть, потому что я была здесь в воображении с моей любимой героиней в книге Эдриенн Томас; она была здесь в 1914 году. Все выглядело именно так, как описано в книге: большая станция со множеством следов осколков и пуль. Когда поезд отошел от станции, мне показалось, будто я вижу призрак Кэтрин и слышу, как она говорит: «Я напрасно потратила свою жизнь».

Поздно ночью мы прибыли в Нойбург, где нас снова накормили, на этот раз лучше и обильнее, чем в предыдущий раз. На столе лежала белая скатерть, и кроме вкусного бульона нам дали хлеб и колбасу. Видимо, нацисты хотят, чтобы мы, американцы, всем рассказали, что у Германии нет недостатка ни в чем.

Мы только что проехали Нанси. Через двадцать минут мы будем в Виттеле. Ландшафт совершенно новый. Ни следа снега, покрывшего Варшаву. Здесь все солнечно, и в воздухе витает весна.

25 января, 1943

Такое ощущение, что я нахожусь в Виттеле очень давно[91]. Мы отгорожены колючей проволокой, но живем в раю по сравнению с нашими тремя годами в гетто. У нас есть отдельная комната на четвертом этаже элегантного отеля. Здесь чисто, и у каждого имеется своя кровать. Чего еще можно было желать?

Я потихоньку знакомлюсь со своим новым окружением, с людьми и условиями в лагере. Первые три дня я не вставала с постели, не могла нарадоваться, что лежу на чистых простынях. Только вчера я вышла на первую прогулку в парк. Все смотрели на нас с любопытством. Неудивительно, поскольку мы являемся первой партией американцев из-за пределов Франции.

Однажды, заблудившись в парке, я подошла к другой интернированной, проходившей мимо, и по-английски попросила ее показать мне дорогу к отелю «Сентраль». Женщина ответила по-французски, что не понимает по-английски. Оказывается, многие из британских интернированных не понимают своего языка: это люди, родившиеся в Англии, но приехавшие во Францию маленькими детьми.

В этом парке так приятно гулять. На одной из аллей я заметила несколько американских монахинь, красивых молодых девушек. Они очень ласково мне улыбнулись и стали расспрашивать, как мы жили в Польше, были ли мы в лагере и как с нами там обращались, получали ли мы посылки от Красного Креста и правда ли, что немцы совершают зверские преступления против евреев. Когда я сказала им, что шесть месяцев голодала в тюрьме, некоторые из них дали мне плитки шоколада. Затем они попросили меня подождать, пока они сходят в свои комнаты. Вскоре они снова выбежали оттуда, держа в руках множество консервов и сладостей. Я не решалась откусить от плитки шоколада, которую держала в руке. Одна из сестер, увидев мое замешательство, отломила кусок и сунула мне в рот. Это был мой первый шоколад за четыре года.

Дети, которые приехали с нами, практически утопают в сладостях и окружены большим количеством добра. Большинство из них слишком зрелые и умные для своего возраста. Трехлетняя Крыся В. и четырехлетний Стефанек К. гуляют по парку как взрослые и приветствуют всех встречных польским словом czekolada (чеколада), которое достаточно созвучно с «шоколад», чтобы его понял каждый. Они всегда возвращаются с перемазанными шоколадом лицами и руками.

Это большой лагерь. В парке расположены три отеля: «Гранд Отель», «Виттель Палас» и «Церера». В двух последних проживают две тысячи англичан: они были интернированы сразу после капитуляции Франции. Сначала их содержали в военных казармах в Безансоне, а вот уже год они в Виттеле. Эти два отеля очень комфортабельны, а в «Церере» есть прекрасная библиотека с книгами на многих языках. Дворец Виттель превращен в госпиталь, и медицинское обслуживание здесь отличное. Врачи – это французские военнопленные. На первом этаже «Гранд Отеля» много магазинов. В одном из них, «Бон Марше» (Bon Marché) продают деревянные башмаки (по карточкам), иголки, нитки, старомодные платья 1920-х годов, воротнички, искусственные цветы и тому подобные галантерейные товары. В другом магазине можно найти броши, булавки, коробочки с надписями Souvenir de Vittel (сувенир из Виттеля (фр.). – Прим. переводчика) и Nous Reviendrons. Значки с надписью Nous Reviendrons («Мы еще вернемся») стали патриотическим знаком, который теперь носит почти каждый француз[92].

По субботам и воскресеньям показывают кино, в основном старые французские фильмы. В течение недели экран поднимается вверх, и кинотеатр превращается в театр. Здесь ставят отличные пьесы, ревю и концерты.

Три отеля соединены между собой, и все вместе они образуют огромный квартал, расположенный на холме. Из «Гранд Отеля» лестница ведет в парк, в котором находятся источники минеральной воды. Они функционируют и сейчас. Парк окружен тремя заборами из колючей проволоки, а снаружи взад и вперед ходит вооруженная охрана. Посреди парка расположено озерцо с неизбежным лебедем[93]. Есть еще небольшой павильон, в котором работают несколько сапожников. Они тоже интернированные, и каждый из нас имеет право раз в месяц чинить у них обувь. За павильоном находится церковь и великолепная вилла коменданта лагеря. Слева от здания комендатуры есть узкая тропинка, ведущая к «Отель де Сорсе», в котором также живут англичане. За ним расположен отель «Континенталь» для людей старше шестидесяти. Там же живут английские и американские монахини: они заботятся о стариках.

С другой стороны лагеря находится отель «Сентраль», предназначенный для американцев, число которых не очень велико. Они прибыли в Виттель в сентябре 1942 года. Здесь только женщины; их мужья в Компьене.

3 февраля, 1943

Сегодня мы впервые получили посылки от Американского Красного Креста – Серия номер 8. У мамы выступили слезы на глазах, когда она открывала посылку, и все мы восхищались заботой, с которой какие-то неизвестные американские руки все это упаковывали. Каждая мелочь свидетельствовала о человеческой теплоте. Все мы чувствовали, что люди, приславшие нам эти вещи, сочувствуют голодающим в Европе.

Люсия Г., симпатичная семнадцатилетняя блондинка, которая была с нами в Павяке, была на нашем празднике, который мы устроили после вскрытия этих посылок. В каждой мы нашли по банке сгущенки, маргарин, сыр, солонину, сахар, крекеры, шоколад, какао, кофе, сухой апельсиновый сок, чернослив, две пачки сигарет, пачку табака и порошковый суп. Мы расставили все это на столе и затанцевали от радости. Затем мы приготовились к нашему празднику. И мы все время думали, как бы нам отправить некоторые из этих вещей в Варшаву?

24 февраля, 1943

Нет более прекрасного чувства, чем свобода. В Виттеле я впервые за три года вкусила его. И пусть я вижу колючую проволоку и нацистскую охрану в нескольких шагах, я все равно чувствую себя под защитой американского флага. Единственная моя печаль – это мысль о родственниках и друзьях в Варшаве, от которых я до сих пор не получала никаких известий.

Приближается весна. Многие часы я провожу в парке, читаю и мечтаю. Я вдыхаю резкий запах сосен и чувствую себя счастливой, когда нахожусь в одиночестве. Мне хотелось бы всегда быть одной. Я смотрю на прохожих. Некоторые из них носят форму французской армии, которую немцы выдали им вместо пальто.

Дни проходят быстро. Еды, которую нам дают немцы, недостаточно, и без посылок Красного Креста мы бы голодали. Интернированные пытаются скоротать время, организуя всевозможные развлечения, драматические кружки, спортивные секции, учебные группы и т. д. Но мы не участвуем во всех этих играх. Мои мысли постоянно в Варшаве. Что там происходит? Каждый день просматриваю газеты, но ничего не нахожу в них о польской столице.

28 февраля, 1943

В нашем лагере два важных гостя: бывший консул Бразилии в Катовице, Польша, Пауло Х. и его сын Хилмар. Отец и сын встретились в поезде после нескольких месяцев разлуки, в течение которых нацисты переправляли их из одной немецкой тюрьмы в другую. Двадцатидвухлетний Хильмар рассказал мне о том, что он пережил. Нацисты обвинили его во всевозможных преступлениях, о которых он даже не думал, и под предлогом того, будто он вел шпионскую работу на какую-то европейскую страну, посадили его в тюрьму и пытали. У него до сих пор незажившие раны на теле и сломанное ребро, которое плохо срослось. Он похож на скелет. Когда они с отцом еще не получили первые посылки Красного Креста, все остальные интернированные давали им еду. Эти бразильцы очень рады тому, что находятся в лагере. Они думают, что здесь настоящий рай, хотя англичане и американцы не перестают жаловаться на лагерную еду и условия. Нужно пройти через то, через что мы прошли в Польше, чтобы оценить наше нынешнее существование.

Через несколько дней нас должны перевести в недавно открывшийся отель «Нувель», который предназначен для семей. Мужчины, ныне интернированные в Титмонинг, скоро должны переехать сюда, к своим женам и детям.

15 марта, 1943

Мы живем в отеле «Нувель» две недели. Мужчины из Титмонинга и Компьеня еще не прибыли, но приехала группа мужчин из Гляйвица, чтобы воссоединиться со своими семьями после долгой разлуки.

Наши новые номера красивые и чистые. Маме выделили отдельную комнату, в которой она будет жить с отцом, когда он приедет. У нас с сестрой и Розой В. тоже есть отдельная комната. Почти все бывшие интернированные из Павяка размещаются на втором этаже. В нашем отеле также есть американцы и англичане. Отношения между ними не из лучших, поскольку англичане – изрядные снобы. Но это никого особо не волнует, так как у нас имеются другие и гораздо более насущные проблемы.

Чем дольше я нахожусь в Виттеле, тем яснее и четче в моем сознании возникают лица друзей и родственников, с которыми я жила в гетто. Мне часто снятся кошмары.

Вчера мы получили два письма, одно от Ромека и другое от дяди Аби. Ромек написал мне на бланке для интернированных, который я ему отправила. Вот что он говорит: «Каждое твое слово доставляет мне огромную радость. Я счастлив знать, что ты, по крайней мере, в безопасности. Не беспокойся обо мне, оно того не стоит: мы больше никогда не увидимся».

Дядя Аби пишет, что если мы можем что-то для него сделать, то нужно сделать это как можно скорее, потому что он не знает, сможет ли он очень долго проживать по одному и тому же адресу. Мама горько плакала, читая эти зловещие слова. Она стала носиться по лагерю, обращаясь к разным людям, имеющим связи за границей, но не смогла ничего организовать.

29 марта, 1943

Всех американских граждан мужского пола старше шестнадцати лет внезапно отправили отсюда в Компьень. Нацисты выдвинули смешное оправдание, будто в Америке плохо обращаются с немецкими военнопленными. Лагерные власти освободили от этого приказа только мистера Д., недавно прооперированного и до сих пор находящегося в больнице, раввина Р. как священнослужителя, а также консула и его сына. Без мужчин здесь очень одиноко. В те трагические месяцы в Павяке мы все были так близки друг другу, почти как одна семья.

18 апреля, 1943

Сейчас поздняя ночь. Я слышу ровное дыхание Анны и Розы. Они крепко спят, а меня одолевает беспокойство. Снаружи ветер качает деревья. Я чувствую, что где-то происходят ужасные события. Погода стоит странная: небо чистое, звездное, ни облачка, а дует сильный ветер. Я думаю о Ромеке и о печальном письме, которое получила от него вчера. «Я работаю не переставая, – пишет он, – потому что работа заставляет меня забыть все мои беды… Друзей наших становится все меньше и меньше. Нога у меня намного лучше: я больше не хромаю. Из наших старых знакомых я сейчас вижу только Тадека – больше никого не осталось. Долек с Янеком (это значит, что он сбежал на арийскую сторону. – Прим. ред.)[94]. Недавно я встретил Рутку; она стала очень серьезной. Не думай обо мне, моя милая. Я знаю, что мои дни сочтены. Я желаю тебе всего наилучшего. Твой Ромек».

Это письмо написано 21 марта. Ветер снаружи все сильнее и сильнее, а мое беспокойство не утихает. Что-то зловещее витает в воздухе…

25 апреля, 1943

Музыкальная комедия Легара «Страна смеха» (The Land of Laughter), идущая в нашем лагерном театре, имеет огромный успех[95]. Знаменитая английская актриса мисс Л. поставила спектакль, а ИМКА (YMCA – молодежная волонтерская организация. – Прим. переводчика) обеспечила материалами для костюмов, которые шили швеи из интернированных. Английский интернированный Кендалл Т. нарисовал декорации. Мы также дали ревю в постановке Морриса С., молодого английского музыканта, который организовал здесь оркестр. Нюся В. исполнила в этом ревю специальный польский номер, а еще танцевали восемь пар, одетых в красочные региональные польские костюмы. Мы танцевали польские танцы и исполнили много польских песен. Успех этого номера был потрясающим. Американцы и англичане пришли от него в восторг. На следующий день после премьеры по всему лагерю раздавались реплики: «Эти польские девушки были такими колоритными…», «Ces Polonaises sont admirables…» (эти польские песни восхитительны (фр.). – Прим. переводчика).

Когда мы объявили о своем намерении показать польский номер перед представлением, это вызвало большое возмущение у наших интернированных поляков нееврейского происхождения, которые были оскорблены самой идеей о том, что еврейские девушки будут танцевать польские танцы. Впервые услышав об этом, Нюся В. во время одной из репетиций заявила, что ни в коем случае не будет участвовать во всем спектакле. Но разумная полька-нееврейка уговорила ее не становиться орудием фанатиков и продолжать свое дело. В конце концов те самые польки, которые агитировали против нас, пришли на спектакль и аплодировали польскому номеру, ставшему одним из самых удачных во всем ревю. Как грустно думать, что, несмотря на все наши общие страдания, между нами все еще так много расового антагонизма.

Нас очень утешает прекрасное отношение монахинь, проявляющих большую заботу по отношению к еврейским детям. Они организовали школу и дают уроки на польском, английском и французском языках. Им помогают матери детей. Душой этого предприятия является монахиня ордена Les Auxiliatrices (Помощницы), которую все мы называем Матерью Святой Еленой. Это высокая, величественная женщина с великолепной фигурой. При каждом удобном случае она подчеркивает свое сочувствие преследуемым евреям.

Глава XVII

Битва в гетто

15 июня, 1943

Давно я тут ничего не писала. А какой смысл в этих записях, кому интересен мой дневник? Я несколько раз подумывала сжечь его, но какой-то внутренний голос запрещал мне это делать. Тот же внутренний голос теперь побуждает меня записать все те ужасные вещи, о которых я слышу последние несколько дней.

Нам, спасенным из гетто, стыдно смотреть друг на друга. Имели ли мы право спастись? Почему так красиво в этой части мира? Здесь все пахнет солнцем и цветами, а там – только кровь, кровь моего народа. Боже, зачем вся эта жестокость? Мне стыдно. Вот я здесь, дышу свежим воздухом, а там мои люди задыхаются от газа и гибнут в огне, сгорают заживо. Почему?

В конце мая сюда прибыла группа женщин и детей из Либенау. Я чуть не подпрыгнула от радости, когда вдруг столкнулась с Болой. Мы не могли поверить, что мы снова вместе: похоже на сказку, историю из «Арабских ночей». Первые несколько дней мы совершенно не разлучались. Я рассказала ей о наших друзьях в гетто и о событиях, произошедших там после апреля 1942 года, когда ее интернировали, а она, в свою очередь, рассказала мне о своей жизни в Либенау. Бола прибыла к нам в лагерь одновременно с двоюродной сестрой Розы В., Эрной В., еще одной нашей ровесницей. Мы были счастливы как дети и на время совсем забыли об ужасной реальности, окружавшей нас.

Варшавское гетто: евреи проходят по мосту, который соединяет обе части гетто. Февраль 1943 года

Внезапно по лагерю разнеслась весть о том, будто Варшавское гетто сожгли и что заживо сожжены все оставшиеся сорок тысяч евреев. Источником этого сообщения послужило письмо, полученное из Варшавы одной из интернированных американских монахинь. В письме говорилось, что горит улица Налевки, но автор явно имел в виду все гетто.

Сначала среди интернированных евреев началась паника, но потом мы просто начали сильно сомневаться, что эта история была правдой. Затем из Варшавы прибыл новый эшелон интернированных, и они уже сообщили подробности о последних событиях в гетто.

Вновь прибывших помещали в отель «Провиденс», который сразу же отгородили колючей проволокой, чтобы не допустить общения с ними тех, кого интернировали раньше. Но немцы, видимо, не учли того, что окна отеля «Провиденс» выходят на территорию отеля «Нувель». В тот день и еще несколько дней после этого через окна обеих гостиниц велись разговоры, прерываемые плачем. Среди новых интернированных мы увидели много знакомых лиц. Был, например, мистер К., который сидел с нами в Павяке и которого освободили незадолго до нашего отъезда, потому что он был болен. Он рассказал нам большую часть подробностей о трагических последних днях Варшавского гетто.

Мы узнали, что кампания уничтожения возобновилась в тот самый день, когда мы выехали из Павяка в Виттель, то есть 18 января 1943 года. Впрочем, евреи давно ожидали чего-то подобного. Мы покинули Павяк в 2 часа ночи. Через несколько часов в гетто вошли усиленные отряды охранников СС, литовцев, украинцев и особого полка латышей, которые начали погром. Но, к их удивлению, эти звери встретили вооруженное сопротивление. Многие евреи забаррикадировались в своих домах и открыли огонь по охотникам. Выяснилось, что подпольщики в гетто накопили значительные запасы оружия и боеприпасов.

Фашисты и их пособники вышли из гетто. Через пять дней они вернулись с танками и броневиками. Каждый дом, оказавший сопротивление, был подожжен, а людей, пытавшихся выбежать, отбрасывали обратно в огонь, и они умирали. В этой битве погибло около тысячи человек. Затем в течение нескольких дней из гетто в Треблинку отправили огромные транспорты с людьми.

После этого наступила передышка на несколько недель, но на этот раз у выживших в гетто уже не было никаких иллюзий. Они знали, что их судьба предрешена, что нацисты решили полностью истребить еврейское население. Окончательная ликвидация гетто началась в марте. Немецким владельцам мастерских гетто было приказано сообщить своим работникам, что они должны явиться в регистрационный центр для отправки в Травники[96]. Как и в предыдущие разы, работников заверяли, что ничего бояться не нужно, что люди, оставшиеся в гетто, считаются ценным ресурсом, что им дадут работу на хороших условиях, что они будут жить на фабриках и их не разделят с семьями.

Знаменитая фотография «Мальчик из Варшавского гетто». Апрель-май 1943 года. После того как фотография была сделана, всех евреев, изображенных на фото, отправили на Умшлагплац и депортировали в концлагерь

На регистрацию явилась лишь небольшая группа евреев, самых подавленных и смирившихся, голодных, которые не могли больше жить в подземных убежищах. Большинство не верили немецким обещаниям. Все знали, что трудовые лагеря Травники были лишь приманкой, предназначенной для того, чтобы заманить их в Треблинку.

Молодежь и все другие трудоспособные мужчины и женщины присоединились к подпольному движению и на последние средства закупили оружие. Началась лихорадочная подготовка к вооруженному сопротивлению. Маленькие подпольные ячейки теперь сформировали большую, хорошо дисциплинированную организацию. Еврейские группы рабочего класса объединились и с помощью Польской социалистической партии и других левых польских организаций контрабандой ввозили в гетто продовольствие и боеприпасы через туннели, вырытые под стенами. Немцы были хорошо осведомлены об этих приготовлениях, но для начала атаки на гетто им не требовался предлог. Поскольку, согласно данным, в Травники отправилась лишь небольшая группа евреев – всего 200 человек, – нацисты решили вывезти остальных, почти 40 000 евреев, силой.

В ночь с 18 на 19 апреля 1943 года, накануне Песаха, который для евреев является праздником освобождения, бронетанковые части гвардейцев СС, украинцев, латышей и литовцев окружили район Большого гетто, граничащий с Лешно, Новолипье, Бонифратерской и Смочей. К рассвету 19 апреля немецкая охрана на броневиках вошла в гетто через улицу Заменгофа и начала обстреливать дома. Забаррикадировавшиеся евреи ответили ручными гранатами и стрельбой. Через несколько часов гитлеровцы вышли из гетто.

Из каждого окна и с каждой крыши, с каждой разрушенной стены на гитлеровцев сыпался град пуль из автоматов. Сигнал к бою дала группа молодых людей, которые забросали приближавшиеся немецкие танки ручными гранатами. После обеда нацисты вернулись с полевой артиллерией и открыли заградительный огонь по улицам Новолипье, Бонифратерская и Францишка. Затем началось генеральное сражение.

Еврейские женщины принимали активное участие в боях, швыряя тяжелые камни и поливая атакующих немцев кипятком. История не знает такого ожесточенного и неравного боя. В конечном итоге немцы решили использовать тяжелую артиллерию.

Особенно сильная бомбардировка шла ночью 23, 24 и 25 апреля, когда все гетто превратилось в огромный пожар. Горящие дома образовали непроницаемую стену огня, откуда невозможно было спастись, и поэтому героические бойцы были обречены на гибель в огне. Тех, кому чудом удавалось выйти, нацистские охранники расстреливали за стенами гетто. Стрельба также привела ко множеству жертв среди польского населения на арийской стороне, примыкающей к стенам гетто.

Улицы гетто превратились в ад. Осколки разрывались в воздухе, а град пуль был настолько плотным, что попадал в любого, кто высовывал голову из окна. Немцы использовали больше огневой мощи во время битвы за гетто, чем во время осады Варшавы. Были полностью разрушены улицы Налевки, Новолипье, Францишка, Кармелицкая, Смоча, Милая, Низкая, Геся и площадь Мурановского. На этих улицах не осталось ни одного дома. Даже голые стены сгоревших домов позже взорвали динамитом. В течение многих ночей огонь гетто был виден на многие мили вокруг Варшавы. «Когда мы вышли из Павяка, – рассказал нам через окно отеля «Провиденс» один из вновь прибывших интернированных, – мы увидели огромную гору огня, а дома на улице Дзельная сотрясались от взрывов».

Многие евреи, прятавшиеся в специально построенных подвалах, погибли в огне и дыму. Один еврей, которому удалось бежать во время боя, рассказал, что охранники СС вытаскивали женщин и детей (прятавшихся в канализации) за волосы и расстреливали их. Они прочесывали более глубокие канализационные трубы пулеметным огнем и во многих случаях закачивали туда ядовитый газ.

Под гетто находится сеть тайных коридоров и тоннелей. Похоже, немцы знали об этом факте и взорвали все подвалы динамитом. Тысячи людей, мужчин, женщин и детей, юношей и девушек, укрывшихся там, сражались до последнего вздоха.

Даже немцы были поражены героическим сопротивлением защитников гетто. Они не могли понять, откуда эти измученные голодом люди черпали столько мужества и сил в борьбе за последнюю цитадель польского еврейства.

Из бывшего Маленького гетто, где располагались фабрики Тебенса и Шульца, а также несколько более мелких мастерских, последних евреев выселили силой.

Среди вновь прибывших интернированных, находящихся в отеле «Провиденс», есть Эста Х., моя хорошая знакомая из Лодзи. Она рассказала мне из своего окна о трагических ситуациях, которые ей пришлось пережить, прежде чем ее наконец интернировали в Павяк. Она работала у Тебенса и находилась на фабрике, когда немцы начали вывозить рабочих в Травники. В то время уже началась битва за гетто.

«Нас загнали во двор, – рассказывала она. – Я пребывала в состоянии полной паники и думала, что нас немедленно расстреляют. Когда я спустилась вниз, вооруженные немцы окружили большое количество рабочих. Со всех сторон доносились звуки стрельбы и взрывов, тряслись оконные стекла завода. Когда нас всех собрали во дворе, гитлеровцы приказали нам встать к стене и поднять руки. Мужчины, находящиеся среди нас, повторяли молитвы, и я горько сожалела, что не знаю ни одной. Но я своими словами молилась о быстрой смерти.

Евреи, обнаруженные солдатами СС в укрытии во время восстания в Варшавском гетто. Апрель-май 1943 года

Однако судьба пощадила меня. Через некоторое время во двор прибыл высокопоставленный немец и приказал, чтобы нас отправили на Умшлагплац. Я думала, это означает в Треблинку. Я находилась в полном оцепенении и очнулась только в товарном вагоне, где меня сдавила плотная масса людей. Все это время я даже не замечала, что рядом со мной ехал мой муж. Я ужасно хотела пить. На какой-то станции, где поезд надолго остановился, он купил бутылку воды у одного из украинских охранников, которые нас провожали. Он заплатил за нее сто пятьдесят злотых. Эти украинские охранники нажили целое состояние во время той поездки. Они брали шестьсот злотых за маленькую буханку хлеба. Постепенно мы поняли, что поезд движется не в направлении Треблинки; после двенадцатичасового пути мы прибыли в Травники.

Этот лагерь занимает очень маленькую территорию. Нас поселили в старом сарае. Не было ни воды, ни уборных. Только некоторым из нас дали соломенные мешки, остальные лежали на голой земле. На следующий день трое депортированных заболели сыпным тифом, и число больных начало увеличиваться день ото дня. Их не отделяли от остальных. Каждый день в шесть нас будили, чтобы мы шли на работу; в шесть вечера мы, совершенно обессиленные, возвращались в свой сарай. Еды, которую нам давали, было как раз достаточно, чтобы поддерживать в нас жизнь. Ближайшая деревня находилась в нескольких милях, но никто не решался выскользнуть из лагеря за продуктами, потому что вокруг нас ощетинились штыки литовской и латышской стражи.

Но даже в этом лагере были контрабандисты. Каждый день, идя на работу, мы встречали крестьян с фруктами и хлебом, которые пытались продать что-то рабочим. Иногда нам удавалось таким образом добыть продовольствие, но в нескольких случаях украинцы расстреливали и крестьянина, и евреев, пытавшихся купить у него продукты. Однажды нееврей из близлежащей деревни бросил кусок хлеба через колючую проволоку еврейскому мальчику лет двенадцати. С сияющим от радости лицом мальчик взял хлеб и стал его есть. В этот момент к мальчику подбежал украинский охранник с ближайшего поста и одним ударом выбил хлеб из его рук. Затем он начал бить бедного ребенка прикладом ружья. Он продолжал бить его, даже когда тот лежал на земле. Он забил его насмерть.

Я чуть не сошла с ума. Другие люди тоже наблюдали эту сцену в полной беспомощности.

Однако нескольким людям удалось сбежать. Однажды поздно ночью группа партизан напала на наш лагерь, разоружила охрану и освободила несколько десятков интернированных. Некоторые украинские охранники даже присоединились к партизанам и помогали разоружать других охранников. Были также случаи, когда охранники убегали из лагеря, чтобы вступить в подпольные группы.

Возле Травников, в лесу, находится братская могила нескольких тысяч военнопленных. Их ранее интернировали в наш лагерь. Об этой братской могиле знают все крестьяне окрестных деревень, так как они стали свидетелями расстрела немцами русских военнопленных и были вынуждены копать эту огромную могилу.

Не знаю, сколько бы я это выдержала, – заключила Эста, – но, к счастью, через несколько недель мы получили заграничные паспорта, и с этого момента все пошло хорошо. Нас отправили в штаб-квартиру гестапо в Варшаве, затем мы провели три дня в отеле «Рояль» вместе с большой группой интернированных из южноамериканских республик. Наконец нас доставили в Виттель с последней партией интернированных Павяка. Но я не могу радоваться, потому что мои родители все еще находятся в Травниках. В Варшаву недавно прибыло множество документов, подобных нашим. Но большинство людей, которым их отправили, давно умерли, в Треблинке или во время битвы в гетто».

Битва за гетто длилась пять недель. Его изможденные, измученные защитники героически сражались с мощной нацистской военной машиной. Они не носили мундиров, не имели чинов, не получали медалей за свои сверхчеловеческие подвиги. Единственным их отличием была смерть в огне. Все они Неизвестные Солдаты, герои, которым нет равных. Как страшно думать обо всем этом, столько родственников и друзей среди них: дядя Аби, Ромек, Рутка… Последние несколько дней я все время стою у окна и разговариваю с только что прибывшими в отель «Провиденс» интернированными. Я жадно впитываю их слова, и мысли мои переносят меня туда, в горящие дома гетто, где я прожила три года со всеми этими героями. Время от времени мне становится дурно, как будто само мое сердце высохло, и я отхожу от окна и падаю на кровать.

Обои в наших номерах покрыты сложным темно-красным узором. Однажды, посмотрев на стену, я подумала, что красные линии на ней сливаются в длинные красные потоки крови… Так лилась их кровь, поглощаемая пламенем. Наша кровь, наши кости сгорают дотла. Боже, зачем нам выпало все это терпеть? Дядя Аби, Ромек и другие… Может быть, кто-то из них сбежал?

В тот день, когда я разговаривала с Эстой В., я собрала различную еду у интернированных в нашем отеле, и в одиннадцать вечера Гильмар Дж. украдкой пробрался через колючую проволоку в отель «Провиденс». Он раздал еду новым интернированным, получил личные приветы из гетто, а также ряд писем, которые привезли для некоторых людей из нашего отеля.

Мирные жители у стены Варшавского гетто во время подавления восстания. Апрель-май 1943 года

Одно из этих писем было адресовано Фелиции К., оно пришло от ее родственника, который долгое время жил на арийской стороне, так как имел поддельные документы, удостоверяющие личность. Миссис К. получила для него документы из Швейцарии и не могла понять, почему он не приехал в Виттель. Все разъяснилось из письма. «Моя совесть не позволяет мне спастись теперь, – писал он, – когда я видел, как многие из моих близких умерли ужасной смертью. Разве я лучше, чем были они? Мне не хватает смелости покинуть руины. Нет, я не уеду из Варшавы. Это мое место, я должен остаться здесь. Чего стоит моя жизнь по сравнению с этими героями, пролившими свою кровь за наш народ? Когда я пишу тебе это письмо, я все еще слышу взрывы в гетто. Последние подвалы взрывают динамитом. Под развалинами погребены мои и твои братья. Суди сама, могу ли я убежать от них? Прошлой ночью я проходил мимо ворот гетто, и там до сих пор слышна стрельба. Последние евреи все еще сопротивляются. Плакаты на улицах Варшавы сообщают, что «Польша наконец-то избавилась от еврейских коммунистических элементов». После всего, через что я прошел за последние несколько недель, у меня не хватает смелости сделать хоть малейший шаг, чтобы спасти себя. Жизнь потеряла для меня всякую ценность».

Миссис Фелиция К. и другие, читавшие это письмо, горько плакали.

Возмутительны и рассказы об отношении некоторых поляков к еврейской трагедии. Правда, подпольные издания польских рабочих партий обращаются к полякам с призывом помочь и дать убежище евреям, спасающимся из горящего гетто, но число поляков, прислушивающихся к этому призыву, очень мало. Мужественные поляки, которые рискуют своей жизнью, чтобы спрятать беглых евреев в своих домах, часто подвергаются осуждению со стороны антисемитских хулиганов, и, таким образом, другие боятся исполнить человеческий долг перед нашим замученным народом. В этих условиях мало надежды на то, что большому количеству евреев удастся спастись.

15 июля, 1943

Я не знаю, как выразить мою невероятную радость – нет, радость и печаль. Сегодня я получила несколько писем от Рутки. Она жива и здорова. 17 апреля родители вызволили ее из гетто, заплатив значительную сумму денег. Они должны были встретиться с ней на следующий день, но 18 апреля гетто окружили нацистские истребительные отряды, и теперь шестнадцатилетняя Рутка находится одна на арийской стороне.

В ее письме много мрачных намеков, и я удивляюсь, что оно прошло цензуру. Она говорит, что в конце концов ей придется покончить жизнь самоубийством. Она видела Ромека в тот день, когда покинула гетто, и в тот же день она встретила нашу нееврейскую подругу Софию К., которая дала ей мой адрес. Ее четыре письма, пришедшие сегодня, имеют разные даты. Во втором письме есть записка от Долека. Он и его родственники получили заграничные паспорта и были интернированы. В этом письме Рутка пишет: «Дни, которые я провела с Долеком, стали самыми счастливыми в моей жизни. У меня было ощущение, что я нахожусь под чьей-то защитой».

У захваченных в ходе восстания евреев ищут оружие и допрашивают у стены Варшавского гетто, прежде чем отправить на Умшлагплац для депортации в лагерь смерти

Сегодня из Варшавы прибыл некий господин Р. Есть подозрение, что он связан с гестапо. Он приехал совершенно один, без сопровождения полиции. Он говорит, что недавно в лагерь Берген-Бельзен под Ганновером было отправлено около двух тысяч человек, имевших заграничные паспорта. По его словам, там находятся последние интернированные Павяка и отеля «Польский». У нас много тех, кто имеет родственников среди этих интернированных, многие обеспокоены их судьбой. До сих пор все наши запросы об этом лагере швейцарская комиссия оставляла без ответа[97].

18 июля, 1943

В эти звериные времена приятно встретить людей, чьи сердца полны настоящей любви к гонимым и нуждающимся. Вот почему я люблю смотреть на нашу замечательную Мать Святую Елену. Я чувствую себя менее подавленной, когда нахожусь рядом с ней. Я восхищаюсь ее терпением, трудолюбием и любовью к маленьким детям. Никакой труд не является для нее слишком тяжелым. Эта великолепная женщина становится на колени, чтобы мыть полы своими нежными руками. Она вытирает детям носы и слезы. Несмотря на то что она носит длинное черное платье, у нее много практического здравого смысла в разрешении всех мирских конфликтов, возникающих здесь среди людей разных рас и вероисповеданий.

Она руководит школой, и я с большим удовольствием помогаю ей. Я делаю таблички, раскрашиваю игрушки для детей, а также уже проиллюстрировала десять экземпляров единственной детской книги, которую мы смогли достать для всего класса.

6 августа, 1943

Наконец-то вместе с группой людей из Титмонинга прибыл мой отец. Наконец-то мы воссоединились после долгой разлуки. Встречи разных семей были очень трогательными: люди плакали от радости. Но до сих пор здесь много женщин и детей, которые не видели своих мужей и отцов более двух лет.

Транспорты также прибывали из Компьена и из других лагерей Германии, таких как Тост и Кройцберг[98]. Значительная концентрация интернированных из стольких лагерей дает нам надежду на то, что обмен близок.

Я снова получила от Рутки письма с трагическими намеками. В ее последнем письме описывается, как умер Тадек. Я была уверена, что Тадек переживет всех нас, потому что он имел на это лучшие шансы. Но его уже нет в живых. Несчастный мальчик покончил жизнь самоубийством. Из письма Рутки я поняла, что его отца убили подпольщики. Тадек не мог вынести этого позора: он, должно быть, чувствовал, что никогда не сможет стереть пятно со своего имени. Его отец был убит в своем доме 17 апреля, за день до начала восстания. На следующий день Тадек покончил с собой. Бедный мальчик, он так любил меня.

22 августа, 1943

Люди умирают и рождаются в нашем лагере. Недавно мы похоронили двух старых англичан из отеля «Континенталь». На свет появилось три новых малыша. Матери окружены большой заботой и получают специальные посылки через монахинь. Беременные женщины также получают дополнительные пакеты и находятся под наблюдением французских врачей, являющихся военнопленными.

Один из этих врачей, доктор Л., известный хирург. Его положение плачевно. Его жена и ребенок находятся в лагере под Парижем, откуда постоянно отправляются транспорты в Польшу. Он постоянно спрашивает нас, правда ли все, что говорят о Треблинке. Он отказывается верить, что там тысячи людей убивают отравляющими газами и паром.

Наш лагерь – это самостоятельный маленький мир. У нас даже есть ячейки французского подполья. Интернированные знают, что где-то в нашем лагере имеется тайное радио. Каждый день из уст в уста с большой скоростью распространяются последние новости. Кажется, немцы что-то подозревают, поскольку вчера они обыскали отель, но не смогли найти радио. Рассказывают, что, пока немцы вели поиски, кто-то прогуливался по парку с радио в чемодане.

Теперь немцы каждый день проводят обыски в разных отелях, но радио продолжает работать и сообщать нам о происходящих событиях. Новости хорошие. Русские приближаются к польской границе, Германию постоянно бомбят с воздуха, союзники высадились в Италии, а африканская кампания давно завершена.

Из Африки я получила письмо от двоюродного брата Генри У., офицера военно-воздушных сил де Голля. Получать письма сейчас в Европе – это большая привилегия, и я наслаждаюсь ею благодаря американскому флагу. Я постоянно переписываюсь с Руткой, которая живет в Варшаве на арийской стороне. Интернированным разрешается посылать только один почтовый бланк в неделю, но я использую бланки всей семьи, и, кроме того, несколько друзей по лагерю отдают мне свои. У цензоров довольно много работы по чтению моей почты.

Работа в школе доставляет мне огромное удовольствие и дает возможность практиковать английский и французский языки. Сейчас я руковожу художественным оформлением в двух классах. В качестве материала используем картон из пакетов Красного Креста, а вместо клея применяем растворенное сухое молоко. Большинство детей из Польши; многие из них прибыли в двух последних эшелонах, отправленных сюда после ликвидации гетто. Они очень быстро выучили французский и английский языки и очень радуют всех нас.

2 октября, 1943

В течение двух дней Рош Ха-Шана мужчины молились в одной из наших комнат. Мы поставили стол со свечами, как и в Павяке, а мадам Ш., жена великого раввина Варшавы, встала возле алтаря. Преобладало грустное и торжественное настроение.

Евреев ведут на Умшлагплац для депортации в лагерь смерти Треблинка. Апрель-май 1943 года

На второй день Рош Ха-Шана я получила письмо от Рутки, в котором сообщалось, что дядя Аби жив. София К. сказала ей, что он работает в пригороде Праги. Родители считают хорошим предзнаменованием то, что письмо пришло именно на Рош Ха-Шана. Но Рутка до сих пор не ответила на мои вопросы о Ромеке. То, что она пишет о нем, неясно. Я боюсь, что она не хочет говорить мне правду. Должно быть, он погиб вместе с тысячами других героев в гетто.

5 сентября, 1943

Сегодня мы получили письмо от нашего дяди из Тулузы. Он пишет, что ему приходится часто менять адрес и что его дочь, моя двоюродная сестра, была вынуждена отдать своего годовалого ребенка в нееврейскую семью, чтобы скрыть его от нацистов. Положение французских евреев ухудшается день ото дня. Евреев тысячами отправляют из Парижа в лагерь в Дранси, который является лишь этапом на пути к Треблинке.

В других оккупированных нацистами странах евреев также собирают во временных лагерях, называемых Durch-gangslager (транзитные лагеря), а затем отправляют на различные фабрики смерти в Польше. Эти евреи не знают, какая страшная участь их ждет. Они понятия не имеют, что случилось с польскими евреями.

Огромные эшелоны с евреями отправляются сейчас из голландского лагеря Вестерборг[99]. Об этом нам сообщили некоторые британские граждане, приехавшие сюда из Голландии несколько дней тому назад. Американка, недавно прибывшая оттуда, рассказала нам о замечательном отношении голландцев к своим согражданам-евреям. Они не только прячут евреев в своих домах, но уже несколько раз голландские подпольные группы нападали на поезда с депортированными евреями и освобождали их. В некоторых городах голландское население сожгло записи актов гражданского состояния, из-за чего нацистам было трудно выяснить, кто является евреем. В других городах нееврейское население устраивало забастовки протеста против преследований евреев, а в некоторых случаях это вынуждало немцев прекратить депортации.

10 октября, 1943

Вчера был День искупления, а сегодня мой день рождения. Я чувствую себя очень старой, несмотря на то что мне всего девятнадцать. Мама приготовила для меня вечеринку-сюрприз и пригласила всех молодых людей, живущих в лагере. Они пытались создать веселое настроение, но их искусственная веселость меня лишь опечалила.

15 ноября, 1943

Сегодня мы совершили замечательную прогулку за пределы лагеря в ближайшую деревню. Мы получили на это разрешение после долгих и утомительных переговоров. Наша группа состояла из тридцати человек, и сопровождавший нас немец изменил свой суровый тон, как только мы дали ему несколько пачек американских сигарет и другие ценные вещи.

Впервые за одиннадцать месяцев мы покинули территорию, огороженную колючей проволокой. Тропа вела между зелеными холмами Вогезов. В некоторых местах она была настолько узкой, что нам приходилось идти гуськом. Ярко светило солнце, дул легкий прохладный ветерок. На своем пути мы не встретили ни одного живого существа. Потом мы прошли мимо крошечной деревни. Перед избами играли грязные, истощенные дети, а привязанная к забору лошадь монотонно ковыряла траву.

Большая деревня, которая являлась нашей целью, выглядела ненамного лучше. Дома обветшали, люди исхудали, а их лица обветрились. Вскоре нас окружила группа детей, которые умоляли нас: «Avez-vous quelque chose a manger?» (у вас есть что-нибудь поесть? (фр.). – Прим. переводчика). Мы дали им хлеб и шоколад. Они дрожащими ручонками запихивали это в рот.

В центре села располагалась маленькая гостиница. Несколько женщин, сидевших у камина, встали, чтобы обслужить нас. На длинном столе появились бутылки с красным вином и киршем. Немецкий охранник сел выпить и разрешил нам свободно гулять, предупредив, что нам нужно вернуться в указанное время. Вместе с Эрной, Болой, Розой и Гарольдом, молодым англичанином, я отправилась искать муку, которой в лагере нет ни за какие деньги. После долгих поисков мы нашли пекарню, где пекли хлеб по карточкам. Бедный пекарь долго колебался, но, увидев наши банки с консервами, насыпал муки в наши мешки. Мы также купили длинные французские батоны по семь франков за каждый, но это был черный хлеб, совсем не похожий на хороший довоенный французский хлеб. Крестьянка дала нам несколько яиц и все время благодарила нас за пачку мыла и кусок американского сыра, которые мы отдали ей взамен. Куда бы мы ни пошли, нас встречали радостными возгласами «Les Anglais! Les Americains!» (Англичане! Американцы! (фр.). – Прим. переводчика).

По возвращении в деревенскую гостиницу нас ждал большой сюрприз. На столе стоял радиоприемник, который у нас в лагере прятали. Немецкий охранник сильно выпил и спал на скамейке снаружи. Гарольд настроил иностранную станцию, и впервые за четыре года я услышала радиопередачу.

Евреи идут на Умшлагплац для депортации. Оригинальная немецкая подпись: «Марш до железнодорожной станции».

Апрель-май 1943 года

Мы случайно попали на программу, которая транслировалась из Америки в Европу. Трансляция велась на немецком языке с последующим переводом на английский. Мы слушали последние новости. Париж сильно бомбили, как и побережье Нормандии. Русские отбили ряд городов и взяли в плен многие тысячи немцев. Передача завершилась салютом всем угнетенным народам Европы. Мы слушали, затаив дыхание. Внезапно вошел наш немецкий охранник. К счастью, он был слишком пьян, чтобы понять, что происходит. Я быстро повернула ручку, чтобы попасть на парижскую станцию, и мы услышали веселую музыку.

К вечеру мы вернулись домой с трофеями. У каждого из нас имелся маленький мешочек с несколькими фунтами муки. В сумке Эрны была маленькая дырочка, и наш путь оказался отмечен мукой. Одна из англичанок торжествующе заявила, что она добыла самый лучший трофей: у нее в сумке кролик! Все эти сокровища остались незамеченными надзирателем, зарегистрировавшим нас на въезде в лагерь, потому что, когда мы вернулись, было уже темно.

17 ноября, 1943

Десять часов. В моей комнате горит маленькая лампа. Я повесила одеяло на дверь, чтобы свет не проникал сквозь щели. По правилам мы должны выключать свет в десять, но только ночью я могу читать и писать. На окнах специальные черные жалюзи, но я и на них покрывало повесила и сижу в углу у своей лампочки.

Мне нравится слушать гул британских и американских самолетов, которые пролетают здесь каждую ночь в одно и то же время. Я внимаю гулу тяжелых бомбардировщиков так, будто это прекраснейшая музыка. Мелодия пропеллеров – моя лучшая колыбельная, и я засыпаю с растущей надеждой, что в конце концов темные силы нацизма будут повержены. На следующее утро я прочитала немецкие военные бюллетени, в которых сообщалось, что Париж сильно бомбили и что пострадали, конечно, только больницы и детские дома. Возможно, мой двоюродный брат Генри В. находится среди летчиков, которые пролетают над нами ночью. Как бы я хотела, чтобы он бросил мне письмо!

21 ноября, 1943

Состоялся первый обмен пленными между Англией и Германией. Виттель покинуло около ста человек, в основном больные и те, кому за шестьдесят. Прощание было очень трогательным. Мы все им завидовали, а счастливчики улыбались, как будто после долгих мучений увидели райские врата.

Руины Варшавского гетто после подавления восстания.

1943 год

В прошлую субботу мы смотрели в нашем кинотеатре рассказ о путешествии по Нью-Йорку. Сначала из тумана появилась статуя Свободы – гигантская женщина с факелом в руке. Затем показались высокие небоскребы. Я видела улицы Нью-Йорка и спешащих людей. Машины неслись с огромной скоростью. Затем показали Бродвей с его неоновыми огнями. Путешествие закончилось тем, что корабль зашел в порт Нью-Йорка. В этот момент по залу прокатились аплодисменты. Видимо, каждый думал о том моменте, когда он сам прибудет в Нью-Йорк на борту корабля. Моя мать, сидевшая рядом со мной, едва сдерживала себя. «Смотри, – сказала она мне с энтузиазмом, – это «Радио-Сити», а это Пятая авеню, а вот и Бродвей…»

Аплодисменты долго не стихали, а фильм вызвал глубочайшие эмоции у всех, кто знал Нью-Йорк. Я не могу понять, зачем немцы его показали.

8 декабря, 1943

В Виттель прибыл первый транспорт с итальянскими военнопленными. Это итальянцы, перешедшие на сторону союзников после капитуляции Бенито. Их разместили в отеле «Колони» за территорией нашего лагеря.

Неожиданно мы получили письмо от кузена Генри У. Он уже два месяца находится в Лондоне и до сих пор служит под началом де Голля.

18 декабря, 1943

Среди интернированных евреев царит ужасная паника. Немцы внезапно приказали зарегистрироваться американцам и британцам еврейского происхождения. Мы не знаем, что это значит, но ходят разные слухи. Некоторые говорят, что евреев отправят в Палестину в обмен на интернированных туда немцев. Другие утверждают, что нас отвезут в Польшу. Евреи сидят в своих комнатах в отчаянии и не знают, что делать. Похоже, затевается что-то серьезное, так как в лагерь прибыла специальная комиссия в составе высокопоставленных лиц Министерства иностранных дел Германии[100]. Интернированные нееврейского происхождения сочувствуют нам, особенно монахини. Мать Святая Елена заявила, что, если нас отправят обратно в Польшу, она не позволит детям уехать. «Я не отдам им детей, – решительно заявила она. – Я спрячу их в церкви и не позволю никому войти туда».

26 декабря, 1943

На сей раз мы отделались только испугом. Нацистская комиссия исчезла, и весь лагерь – евреи и неевреи – вздохнул с облегчением.

В этом году наш праздник Хануки совпал с Рождеством, и многие евреи и неевреи сочли этот факт символичным. Во многих комнатах, занятых евреями, горят ханукальные свечи, а рождественская елка перед церковью украшена мишурой. Может быть, наши общие страдания и гонения наконец искоренят слепую расовую ненависть?

1 января, 1944

Снова Новый год! Что он нам принесет? Вчера вечером у нас был праздник. На какое-то время я тоже забылась и танцевала. Но вдруг мне почудилось, будто вокруг меня кружатся в танце тени. Потом я ощутила сильный звон в ушах, который вскоре сменился диким смехом. У меня закружилась голова, и я попросила партнера отвести меня домой.

12 января, 1944

В лагере снова нарастает волна беспокойства. Ходят слухи, что и в Виттеле евреев скоро изолируют в своего рода гетто. Многие неевреи негодуют и заявляют, что не допустят этого. Но, как ни странно, и здесь есть арийцы, довольные такой перспективой: они утверждают, что иудеев следует отделить от людей другой веры, как это было в Титмонинге. Не исключено, что за этими слухами стоят те же самые антисемиты.

30 января, 1944

Несколько дней назад администрация лагеря приказала американцам быть готовыми к отбытию в любой момент. Англичане настроены скептически и утверждают, что обмен не состоится еще год, потому что столько времени прошло до отъезда первой партии англичан. Обладатели американских зеленых паспортов, выданных до войны, будут иметь преимущество, по крайней мере, по мнению немцев.

Я жду с нетерпением и последние несколько дней пребываю в таком беспокойстве, что почти все время гуляю в парке.

16 февраля, 1944

Я получила отчаянное письмо от Рутки. Она пишет, что у нее украли документы и деньги. И вот теперь она одна, затерянная в мире ненависти и охоты на людей. «Мысль о тебе – мое единственное утешение. Я живу надеждой, что увижу тебя снова». Бедная Рутка, сколько она пережила и сколько еще впереди!

27 февраля, 1944

Наконец-то назначена дата! Обмен состоится в Лиссабоне 5 марта. Запланирован обмен ранеными американскими солдатами и интернированными гражданскими лицами. Но пока не ясно, каков будет коэффициент обмена – пять немцев на одного американца или, наоборот, пять американцев на одного немца. На эту тему ходят разные слухи. Администрация лагеря каждый час проводит очередную регистрацию; новых людей вносят в списки, старых вычеркивают. Мы все в ужасном напряжении и нервозности. Наша семья была в первых двух списках, а теперь нас из них исключили. Мама мечется из одного кабинета в другой. Всего в первой партии должно быть около тридцати человек, а кандидатов на обмен в Виттеле 150 человек[101]. Все эти перестановки и слухи окончательно расшатали нам нервы.

28 февраля, 1944

Списки закрыты. Мы не собираемся. Моя мать постоянно навещает коменданта, но ей снова и снова говорят, что мы не можем поехать, потому что отец у нас призывного возраста и что разделять семьи против его принципов. Если это правда, то большинство семей не могут ехать, потому что их мужчинам меньше пятидесяти пяти лет. Тем временем все монахини и обладательницы зеленых паспортов получили подтверждение, что они будут в первом наборе. Но комендант говорит, что изменения могут произойти даже в последний момент. Это напоминает мне тактику нацистов в Павяке. Там тоже ежеминутно передумывали, видимо, с единственной целью нас помучить.

29 февраля, 1944

Список американцев, подлежащих обмену, утвержден окончательно. Мы не едем. Счастливчики получили приказ паковать чемоданы. Из окна я вижу, как в их комнатах громоздятся чемоданы. Снаружи идет снег. Иногда мне кажется, что я снова в Павяке.

Глава XVIII

На свободу

1 марта, 1944

Мы в поезде! Мы едем, несмотря ни на что. В течение последних двенадцати часов нам довелось пережить самые душераздирающие волнения. Изменения происходили каждые полчаса. В 18:00 лагерная администрация начала выкрикивать через громкоговоритель имена всех, кто не вошел в список. Для заполнения транспорта не хватало нескольких человек, поэтому мы надеялись, что и нас возьмут. Мать бросилась к коменданту, но скоро вернулась с поникшим лицом: было слишком поздно. Но она не теряла надежды и все молилась, чтобы все разрешилось в последний момент.

Один из сохранившихся в современной столице Польши фрагментов стены Варшавского гетто

Так и произошло. В 22:00 прибыли транспорты из Титмонинга и Либенау, и оказалось, что там найдутся дополнительные места для интернированных. Администрация вызвала коренных американцев, и маму сразу же приняли. Сначала предполагалось, что отец останется в Виттеле, и мама согласилась на это, так как была уверена, что в последний момент произойдет еще одна перемена и что отцу разрешат ехать с нами. Тем временем она упаковала все наши вещи. Так же как и в Варшаве, нас посетили несколько человек, давших нам адреса своих американских родственников. Они помогали нам собраться и суетились вокруг нас. Нюся В. приготовила нам еду в дорогу, а Бола лежала и плакала в своей комнате.

В семь утра мама пошла в администрацию лагеря и через несколько минут прибежала обратно с криком: «Мы все едем!»

Я никогда не забуду тот момент, когда мы простились с людьми, вместе с которыми мы столько страдали, постоянно находясь между жизнью и смертью. Все говорили: «Пожалуйста, не забывайте нас, все наши надежды связаны с вами. Не молчите. Сделайте так, чтобы нас спасли…» Все без исключения, мужчины, женщины и дети, плакали. Сотни рук махали нам из окон за забором из колючей проволоки. Я видела, как вдалеке Эрна вытирает глаза. Рядом с ней стояли Роза, Гарольд и многие другие, друзья и незнакомцы.

Наше купе примыкает к нашим немецким сопровождающим. Они находятся в состоянии крайней нервозности. Я никогда не видела немцев такими расстроенными. Они все время сверяют количество заключенных по списку, который держат в руках.

2 марта, 1944

Мы провели несколько часов в Биаррице. Поезд остановился в двух милях от главного вокзала. Среди пассажиров растет страх. По некоторым слухам, часть интернированных отправят обратно в Виттель, так как нас якобы слишком много для обмена[102].

3 марта, 1944

Несколько минут назад мы обменяли все наши деньги на доллары. Это наконец успокоило нас: теперь мы верим, что сейчас едем в Америку. Всех мужчин заставили подписать клятву, что они не будут воевать против Германии ни в какой армии. Когда они вышли из вагонов, чтобы подписать эту клятву, мы увидели, что поезд с немецкими интернированными прибыл на другой путь. Они приехали из Америки, чтобы их обменяли на нас. Нам всем правда было жаль этих немцев.

4 марта, 1944

Наш поезд сейчас на испанской территории. На станциях нас встречают знаком «V». Нищета Испании сразу бросается в глаза. Оборванные дети протягивают руки, выпрашивая монетку. Много солдат, особенно хорошо одетых офицеров. Гражданское население носит лохмотья, у людей впалые щеки.

Многие немцы, сопровождавшие нас, остались на французской стороне границы, а те, кто едет с нами сейчас, одеты в штатское. Сняв мундиры, они будто избавились от наглости.

5 марта, 1944

Мы только что пересекли португальскую границу. Испанских полицейских в форме сменила португальская тайная полиция. Мы все еще в том же самом поезде. Здесь нас тоже встречают знаками «V».

Наш поезд приближается к Лиссабону. Я вижу паруса разных кораблей. Кто-то в вагоне только что выкрикнул: «Грипсхольм!» Это незнакомое шведское слово означает для нас свободу[103].

Меня разбудил шум двигателя корабля. «Грипсхольм» находился в открытом море. Я вышла на палубу и вглядывалась в бескрайнюю синеву. Залитая кровью земля Европы осталась далеко позади. От ощущения свободы у меня перехватило дыхание.

В последние четыре года мне было неведомо это чувство. Четыре года черной свастики, колючей проволоки, стен гетто, расстрелов и, главное, страха – страха днем и ночью. После четырех лет кошмара мне поначалу было трудно наслаждаться свободой. Мне постоянно представлялось, что это только сон, что я вот-вот проснусь в Павяке и снова увижу пожилых мужчин с седыми бородами, цветущих молодых девушек и гордых юношей, которых гнали, как скот, на смерть к Умшлагплац по улице Ставки.

Мне даже чудилось иногда, что я слышу крики истязаемых, и соленый запах моря вдруг сменяется тошнотворным, сладковатым запахом человеческой крови, который часто затягивало в наши окна в Павяке.

Внизу, в кают-компании, кто-то заиграл на пианино, и это напомнило мне о Ромеке, который исполнял те же мелодии Шуберта. Я увидела перед собой его длинные тонкие пальцы. Я пошла в свою каюту и бросилась на кровать, горько рыдая.

Раньше я думала, что на корабле забуду кошмары гетто. Но, как ни странно, в бесконечности океана я постоянно видела кровавые улицы Варшавы.

На палубе я познакомилась с американскими солдатами и летчиками, сбитыми во время полетов над Германией и обменянными вместе с нами. У некоторых из них висели пустые рукава. Другие ходили на костылях. У двух молодых офицеров были ужасно изуродованные лица, у других лица были обожжены. Один из них потерял обе ноги, но улыбка не сходила с его губ.

Я чувствовала, что эти американцы близки мне, и, когда я рассказала им о том, что творили нацисты в гетто, они меня поняли.

На борту корабля я увидела первый за четыре года американский фильм. Нам показывали «Янки Дудл Денди». Солдаты и офицеры смотрели его со слезами на глазах.

К ночи 14 марта из тумана стали проступать очертания американского побережья. Пассажиры вышли на палубу и встали вдоль перил. Я вспомнила библейскую историю о потопе и о Ноевом ковчеге, когда он наконец достиг суши.

Весь тот день я чувствовала себя совершенно сломленной, как будто мне пришлось нести бремя многих-многих лет. В тот вечер я не участвовала в развлечениях. Я лежала в углу палубы, прислушиваясь к шуму волн, которые становились все более и более бурными.

15 марта наш корабль подошел к Нью-Йорку[104]. Люди, пережившие годы общего несчастья, стали прощаться друг с другом. Среди нас преобладало настроение братской привязанности. На лицах у всех было выражение беспокойного ожидания. Я смотрела на небоскребы Нью-Йорка, но мысли мои были в Варшаве, и я разговаривала с Руткой. На мгновение мне показалось, что я беру ее за руку и тащу на борт корабля.

Дорогая Рутка, я очень скучаю по тебе. Я хотела бы разделить с тобой свою удачу. Как чудесно было бы ступить с тобой на американскую землю. Я хотела бы дать тебе хотя бы маленькую часть свободы и счастья, которые ждут меня. Я сейчас с тобой. Статуя Свободы, эта гордая женщина с факелом в руке, которую я вижу перед собой, смотрит на тебя так же, как и на меня. Она приветствует и тебя – тебя и всех наших друзей, которые еще живы, а также тех, кого мы никогда больше не увидим.

Рутка, смотри вместе со мной, пусть твое сердце бьется с моим. Мы приближаемся к свободе. Каждый из нас найдет здесь хлеб, дом, свободу. Никто и никогда не будет ценить свободу так, как мы, когда-то ее потерявшие.

Моя Рутка, скажи всем тем, кто еще жив, что я их никогда не забуду. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тех, кого еще можно спасти, и отомстить за тех, кто был так горько унижен в свои последние минуты. А тех, кого стерли в пепел, я всегда буду видеть живыми. Я расскажу, я обязательно расскажу все о наших страданиях, о нашей борьбе и об убийстве наших самых близких, и я потребую наказания для немецких убийц и их Гретхен в Берлине, Мюнхене и Нюрнберге, которые наслаждались плодами убийства и до сих пор носят одежду и обувь наших замученных людей. Терпи, Рутка, мужайся, держись. Еще немного, и мы все обретем свободу!

Хронология событий

1933

30 января

Гитлер избран канцлером Германии

20 марта

Открыт концлагерь Дахау

1935

15 сентября

Нюрнбергские законы дают определение «еврея». Немецкие евреи теряют гражданство

1938

28 октября

Из Третьего рейха изгнали 17 000 польских евреев

9 ноября

В Третьем рейхе начался еврейский погром «Хрустальная ночь»

1939

1 сентября

Немецкие войска вторглись в Польшу

23 сентября

В Варшаве создан юденрат (еврейский совет)

Середина октября

Гитлер отдал приказ о начале программы эвтаназии Т-4

28 октября

В Польше создано первое закрытое гетто в Петрокув-Трыбунальском

1940

30 апреля

Закрыто (изолировано) Лодзинское гетто

14 июня

Немецкие войска вошли в Париж

26 ноября

Закрыто (изолировано) Варшавское гетто

1941

22 июня

Германия вторглась в Советский Союз

7 декабря

Начал работать лагерь смерти Хелмно на западе Польши

1942

20 января

Ванзейская конференция в Берлине приняла план «Окончательное решение»

17 июля

Иностранцы в Варшавском гетто интернированы в тюрьму Павяк

22 июля

Началась депортация жителей Варшавского гетто в Треблинку

23 июля

Черняков, глава юденрата в Варшавском гетто, покончил жизнь самоубийством

21 сентября

Массовые депортации из Варшавского гетто в Треблинку закончены

1943

18 января

Варшавские иностранцы отправлены в Виттель. Произошло первое вооруженное сопротивление в Варшавском гетто

19 апреля

Началось восстание в Варшавском гетто.

1944

25 февраля

Возобновлен обмен с помощью судна «Грипсхольм» в Лиссабоне

Апрель-май

300 польских евреев депортированы из Виттеля в Дранси и в Освенцим

1 августа

Началось польское восстание в Варшаве

12 сентября

Освобожден лагерь для интернированных в Виттеле

1945

26 января

Освобожден лагерь смерти Освенцим

19 февраля

Публикация в Америке англоязычного издания дневника Мириам Ваттенберг (Мэри Берг)

30 апреля

Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством в бункере в Берлине

9 мая

Подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии

Примечания

1

Мария Ваттенберг родилась в Лодзи 20 апреля 1924 года. Вполне вероятно, что она изменила дату своего рождения во время немецкой оккупации, потому что у евреев не могло быть дня рождения в тот же день, что и у Адольфа Гитлера. Возможно, она использовала новую дату, 10 октября, в опубликованном дневнике, чтобы защитить членов семьи, которые могли еще оставаться живыми в Польше во время войны; по этой же причине она использовала псевдоним Берг, а не свою фамилию Ваттенберг.

2

Один злотый по обычному (довоенному) обменному курсу стоил около двадцати центов США или пятнадцати пенсов. Один злотый = 100 грошей.

3

Йом Киппур. Во время войны немцы часто выбирали еврейские праздники для таких действий в гетто, как погромы и депортации.

4

Эдуард Рыдз-Смиглы (11 марта 1886 г. – 2 декабря 1941 г.). В ноябре 1939 года Рыдз-Смиглы сменил Юзефа Писудского на посту маршала Польши и главнокомандующего польскими вооруженными силами. Во время осады он бежал с польским правительством в Румынию, где и оставался. Позже он вернулся, чтобы присоединиться к Сопротивлению, но вскоре умер от сердечной недостаточности в Польше.

5

Николя Пуссен (1594–1665) – французский художник, работавший в стиле классицизма в период барокко. Эжен Делакруа (1798–1863) писал картины в стиле французского романтизма.

6

Сосед был фольксдойче (Volksdeutsche), то есть человеком, который жил в довоенной Польше и чья семья, возможно, жила в Польше в течение нескольких поколений. Во время оккупации фольксдойче решили подписать фолькслист (Volksliste), заявив, что они этнические немцы. Этот сосед, скорее всего, получил денежное вознаграждение или другие привилегии за донос на Ваттенбергов.

7

Ян Матейко (1838–1893) – польский художник, родившийся в Кракове; его любили за военные и патриотические портреты, особенно за картины, протестующие против раздела Польши.

8

Официально Лодзь уже стала частью Третьего рейха 9 ноября 1939 года.

9

Американское консульство переехало в здание посольства в Варшаве и оставалось открытым до весны 1940 года. Возможно, одной из причин, по которой Ваттенберги приехали в Варшаву в 1939 году, было то, что они находились рядом с ним.

10

Граница между новым генерал-губернаторством и Советским Союзом была закрыта.

11

Дом номер 41 по улице Сенной до сих пор стоит в Варшаве.

12

Был известен как район Балути.

13

В это время Америка была нейтральной, и Германия не хотела, чтобы она вступала в войну. Поэтому вполне вероятно, что женщине заплатили из дипломатических соображений.

14

Галиция – область на юго-востоке Польши. До 1918 года входила в состав Австро-Венгерской империи. Она находилась в районе, оккупированном Советским Союзом в 1939 году.

15

От 250 000 до 300 000 евреев бежали из Польши в Советский Союз после немецкого вторжения. Считается, что около половины из них пережили войну.

16

Вероятно, эти поддельные документы сделали в Варшаве.

17

Американское посольство в Берлине, расположенное на Парижской площади, было разрушено в 1939 году, и после этого посольство располагалось во временных зданиях возле Тиргартена в Берлине. Рузвельт отозвал американского посла Хью Р. Уилсона в 1938 году. Временный поверенный в делах оставался в Берлине до декабря 1941 года.

18

Улица Сенная была одной из элегантных улиц довоенной Варшавы. Расположенные в Маленьком гетто дома на нечетной стороне улицы примыкали к границе гетто. Здесь располагалась Школа графических искусств Берга, столовая, кафе и приют Корчака.

19

В первые месяцы оккупации возникли тайные школы, которые к лету 1940 года приняли более организованный вид.

20

Имеются в виду Адам Мицкевич (1798–1855), Юлиш Словацкий (1809–1849) и Станислав Выспянский (1869–1907). «Свадьба» (Wesele по-польски) – драма, впервые поставленная в Кракове в 1901 году.

21

Американский объединенный распределительный комитет (The American Joint Distribution Committee), который для краткости часто называли «Объединенный» (Joint), существовал в Варшаве и играл важную роль в обеспечении благосостояния гетто. Он предоставлял финансирование через Комитет еврейской социальной самопомощи (Jewish Social Self-Help Committee).

22

В 1940 году в еврейской полиции насчитывалось около 2000 человек. Многие полицейские были адвокатами или другими специалистами, а большинство руководителей были беженцами из Лодзи. Хотя полицейские не получали жалованья, но имели преимущества в продовольственном пайке и жилье. В последние дни гетто они помогали немцам в «акциях», собирая людей и направляя их на Умшлагплац для депортации в Треблинку.

23

KSP, вероятно, расшифровывается как Komendy Stolecznej Policji (Управление муниципальной полиции).

24

Эти рикши были изобретением гетто. Водитель ехал на велосипеде за прикрепленной тележкой с корзиной для двух пассажиров. Работа была настолько тяжелой для водителей, что они не жили долго.

25

Ночью действовал комендантский час, поэтому жители не могли свободно передвигаться по гетто. Жилищные комитеты организовывали так называемые музыкальные часы и скетчи, общественные кружки, группы чтения и бридж-клубы. В многоквартирных домах также создавались молодежные клубы и кружки.

26

«Рука» означает, что вы знаете нужных людей, но вполне вероятно, что от вас требовалась и взятка, по крайней мере, в некоторых случаях. На сленге гетто «иметь руку» также означало «играть на органе» или «крутить музыкальную шкатулку».

27

К февралю 1941 года голод стал повседневной реальностью. Официальный немецкий рацион, разрешенный для гетто, составлял 184 калории, в то время как для поляков он составлял 699 калорий, а немцы могли получать 2613 калорий в день. Наличие денег для покупки еды на черном рынке было единственным надежным средством спасения от голодной смерти.

28

Согласно официальному сайту ORT (www.ort.org), название ORT образовано от аббревиатуры русских слов «Общество ремесленофо земледельческофо труда» (в английском варианте – через «ф». – Прим. переводчика) (Общество промыслов и сельскохозяйственного труда) в 1880 году. Комитет ORT распределял деньги для еврейских школ в целях нового ремесленного и сельскохозяйственного обучения. Он также давал ссуды ремесленникам и покупал несколько акров сельскохозяйственных угодий для работы семей. Сегодня это некоммерческая организация со штаб-квартирой в Женеве.

29

На протяжении всего дневника Мэри Берг называет свою сестру то Анной, то Энн.

30

Это была детская больница Берсона и Баумана. Доктор Анна Брауде-Геллер являлась главным врачом Варшавского гетто.

31

Агада содержит текст и ритуалы Пасхального Седера.

32

Комедия Юзефа Полачека.

33

Оперетта о бароне фон Киммеле, написанная Вальтером Колло (Элимар Вальтер Коллодзиейский).

34

Адам Черняков владел единственным автомобилем, разрешенным в гетто. За день до начала депортации, 22 июля 1942 года, немцы забрали у него этот автомобиль. Это явно было предзнаменованием начала конца гетто.

35

ToPoRol («Топороль») происходит от польских слов Towarzystwo Popierania Rolnietwa, что означает «Общество поддержки сельского хозяйства». Одна из целей организации заключалась в том, чтобы подбрасывать еду в гетто, но они надеялись не только противостоять голоду, но и вывести людей на улицу и поднять боевой дух.

36

Сионистские молодежные движения в гетто занимались организацией сельскохозяйственных рабочих при содействии «Топороль». В Германию было отправлено так много польских сельскохозяйственных рабочих, что на фермах и в поместьях за пределами Варшавы не хватало сельскохозяйственной рабочей силы. Работа была тяжелой, но рабочие не голодали.

37

В настоящее время в Варшаве в районе улицы Сенная, 55–59, сохранились два небольших участка первоначальной стены.

38

Немецкий перевод звучит так: «Закрытая эпидемическая зона – разрешено только движение транспорта».

39

Пьер-Жан де Беранже (1780–1857). Произведение «Аллилуйя» взято из мотета Моцарта «Возвышайся, ликуй».

40

«Газета Жидовская» издавалась в Кракове с июля 1940 года по лето 1942 года. Доброшицкий рассматривает ее как немецкий «инструмент» для обмана жителей гетто, и многие жители гетто не читали эту газету, поскольку она была официальным немецким изданием. Ее редактировали чиновники юденратов различных гетто в Польше. В Варшавском гетто ходило пятьдесят наименований подпольной прессы, в том числе девятнадцать на польском языке, такие как ассимиляционистская «Загев» (Zagiew), «Эмбер» (Ember), и двадцать восемь на идише, такие как «Бундист Бюлетин» (Bundist Biuletin), сионистская «Дрор» (Dror, ивр. «поколение») и коммунистическая «Моргн Фрайхайт» (Morgan Frayhayt, ид. «завтрашняя свобода»), 1942 год. Издававшаяся в Лодзи в 1941 году на идише «Гето-Цайтунг» (Geto-Tsaytung) была единственной еврейской газетой помимо «Газеты Жидовской», разрешенной немцами в Польше.

41

Уже 23 июня 1941 года бомбардировщики 212-го отдельного дальнебомбардировочного авиаполка нанесли удар по целям в районе Варшавы. В 19 часов 17 минут самолеты ВВС Красной армии с высоты 8000 метров бомбили в окрестностях Варшавы железнодорожный узел Прага, заполненный немецкими воинскими эшелонами, следовавшими на фронт. Затем они нанесли удар по аэродрому Мокотув и патронно-снарядному заводу в Рембертуве.

42

Эта газета была запрещена в Варшавском гетто. Это была официальная немецкая газета, которая разъясняла свою точку зрения.

43

Назначениями занимался юденрат. После того как поляки были вынуждены покинуть еврейский район, евреи упорно боролись за эти желанные должности. Были случаи, когда адвокаты работали сторожами. «Чтобы получить должность, нужно было иметь целую кучу друзей в нужных местах».

44

Итальянское гражданство могло дать ему некоторую защиту в то время. Хотя Италия была союзником Германии, Муссолини не депортировал итальянских евреев. После того как Италия сдалась немцам в 1943 году, итальянские евреи подлежали депортации.

45

«Грезы» (Träumerei) Роберта Шумана, Opus 15, Number 7. Поскольку Шуман был немецким композитором, жителям гетто официально запрещалось исполнять его произведения. 30 апреля 1942 года другой мемуарист отметил, что в течение некоторого времени в гетто не запрещалось использовать какие-либо немецкие литературные произведения, музыку или искусство, но затем немцы начали особо строго требовать соблюдения этого правила.

46

Газета «Дас Рейх» (Das Reich) редактировалась и публиковалась Йозефом Геббельсом, министром пропаганды Германии с 1940 по 1945 год. «Дер Фелькише беобахтер» (Der Völkische Beobachter) была официальной газетой Национал-социалистической партии. Она выходила с 1920 по 1945 год.

47

После 7 декабря 1941 года американским журналистам не разрешили продолжать работу в Варшаве, поэтому непонятно, кого имеет в виду автор. Она могла видеть либо статью англоязычного журналиста, такого как Отто Койшвиц, имевшего американское гражданство, но работавшего в Берлине в Министерстве иностранных дел, либо перепечатку, возможно, вырванную из контекста, американского издания, либо просто нацистскую фальшивку.

48

Полча (Polcia) является эквивалентом имени Паула или Пола на польском языке. Это женское имя, имеющее латинское происхождение, означающее «маленький». Мопс по-польски означает «мопс», так что, возможно, это был мягкий способ посмеяться над ней или ее именем. Fuchs по-немецки – «лиса».

49

Это произошло в Белостоке 28 июня 1941 года. В огне погибло от 1000 до 2000 евреев.

50

Автор права. Вероятно, это был еще один слух среди многих, которые ходили в гетто, подогреваемые атмосферой страха и отчаяния среди жителей гетто, а также их изоляцией от внешних новостей. Возможно, эпидемия была вызвана продовольствием, которое доставлялось в гетто зараженными фургонами, которые также использовались для перевозки человеческих экскрементов.

51

Стефан Жеромский (1864–1926) был одним из выдающихся польских писателей.

52

Это самая короткая глава христианского Ветхого Завета, названная в честь пророка Авдия. Происходит из устной традиции еврейской веры и является частью законов текста Талмуда Мишны.

53

Немецкие приказы запрещали преподавание религии и публичные богослужения в гетто. Кроме того, это еврейская буква, которая представляет знание и обучение.

54

Улица Ставки находилась рядом с железнодорожными путями. Менее чем через год улица Ставки стала входом на Умшлагплац, место депортации в Треблинку, а затем в Майданек.

55

Это песня «Сто лет» (Sto Lat) на польском языке. Слова переводятся так: «Сто лет, сто лет пусть живет для нас. На сто лет, на сто лет, пусть он/она живет для нас. Еще раз, еще раз, пусть он/она живет. Пусть он/она живет».

56

Пьеса написана Ежи Жюрандотом, урожденным Ежи Глейгевичтом в Варшаве, Польша, в 1911 году. Он был художественным и литературным руководителем «Мелоди Плэйс» (Melody Place) в гетто. Он пережил войну и умер в 1979 году.

57

Йозеф Пилсудский являлся основателем Польского легиона в Первую мировую войну и был основной силой в создании независимой Польши после войны. Его оплакивали как национального героя после его смерти в 1935 году.

58

В период с сентября 1942 года по апрель 1943 года подпольными группами в гетто было совершено тринадцать убийств еврейских сотрудников гестапо.

59

Это было единственное место, откуда товары могли попасть в гетто на законных основаниях, т. е. под немецким надзором и с разрешения.

60

Сбор начался в помещениях юденрата 25 декабря в лютый мороз зимы 1942 года; это стало серьезным испытанием для людей. По иронии судьбы, на русский фронт пошло очень мало мехов. В январе 1943 года подпольщики сожгли склады СС на Налевках, 31, где хранилась часть мехов.

61

Высокий пешеходный мост через Маленькое гетто построили только в начале 1942 года. Он располагался на углу улиц Хлодная и Желязная, недалеко от дома Чернякова на Хлодной, 20, и был предназначен для того, чтобы движение с арийской стороны могло проходить по улице ниже. Евреи называли это место «Гибралтаром», потому что немецкие патрули могли там нападать на прохожих.

62

Возможно, Зайер хотел в это верить. Однако многие ученые и мемуаристы называют эту службу фикцией, способом для молодых людей со связями избежать трудовых повинностей. Адрес Лешно, 13, сам по себе указывает на то, что он был связан с «13».

63

Мириам Ваттенберг рассматривает поступок Зайера как что-то хорошее, и, возможно, он тоже так считал, но другие источники указывают на то, что рабочие места пользовались большим спросом, а заводы находились в ведении преступного мира гетто.

64

Доступных лекарств было очень мало, а те лекарства, которые продавались в аптеках юденрата, стоили дорого.

65

Юлиус Тувим (1894–1957) родился в Лодзи в еврейской семье. Он бежал из Польши в 1939 году и приехал в Соединенные Штаты в 1942 году. «Цветы Польши» – это лироэпическая поэма, полная его сострадания к родине и бедности ее народа. В 1946 году вернулся в Польшу.

66

Во многих дневниках и мемуарах Варшавского гетто описывается «Франкенштейн» и его жестокость. 30 мая 1942 года Рингельблюм писал: «Прошлая неделя была кровавой… особенно в районе Малого гетто, где служит полицейский, прозванный Франкенштейном. Ему дали это прозвище, потому что он выглядит и ведет себя как монстр из одноименного фильма». Эдельман описывает его как «…жандарма шутцполиции (Schutzpolizei) по имени Франкенштейн, [на его совести] убийство более 300 человек за один месяц, более половины из которых были детьми».

67

Вероятно, это была уловка, направленная на то, чтобы уменьшить количество медицинского персонала в гетто, и доктора Меховского убили по прибытии, или вскоре после он умер там от работы. В 1941 году в Треблинке был создан исправительно-трудовой лагерь для мужчин-евреев. К 1942 году этот лагерь стал Треблинкой I, а лагерь смерти, начавший действовать в июле 1942 года, стал называться Треблинка II.

68

Закликов был местечком (sheltetl), расположенным в Подкарпатских горах. Еврейскому существованию здесь пришел конец в ноябре 1942 года, когда еврейских жителей депортировали в лагерь смерти Белжец. С марта по август 1942 года более 65 000 евреев были депортированы из Львовского гетто и убиты. Окончательная ликвидация гетто произошла в начале июня 1943 года (Мемориальный музей Холокоста США).

69

Непонятно, почему Мириам Ваттенберг думала, что ее мать «скрывалась», и почему она не зарегистрировалась в апреле. Возможно, она ждала корреспонденции из Швейцарии. Мириам Ваттенберг объяснила в интервью изданию «Женщина завтрашнего дня», что «зная, что ее собираются интернировать, мать написала в швейцарскую миссию в Швейцарии с просьбой дать разрешение взять с собой ее семью, и оно было ей предоставлено».

70

Община получила разрешение на открытие государственных школ осенью 1941 года, а учебный год начался в январе 1942 года с открытия шести школ. К весне того же года было открыто 19 школ с 6700 учениками. Законодательного разрешения на работу средних школ не было. Возможно, Мириам Ваттенберг имеет в виду новые школы с преподаванием на идиш, открытые в мае.

71

Несомненно, немцы преследовали пропагандистские цели при съемке. Документальный фильм «Азия в Центральной Европе» (Asien in Mitteleuropa) был снят Вилли Уистом в период со 2 мая 1942 года по 2 июня 1942 года. Большинство авторов дневников и мемуаристов гетто помнят это событие, и фрагмент оригинального фильма без звука находится в «Бундесархив» (Bundersarchiv) в Кобленце, Германия. Частичный список сцен из фильма см. в Институте Фрица Бауэра (Fritz Bauer Institut) на сайте www.cineholocaust.de.

72

Убийства на улице Геся произошли в середине мая 1942 года. Сто десять узников так называемой Центральной тюрьмы («Гесевки») были казнены за «незаконный» переход на арийскую сторону. В гетто вывесили специальные объявления за подписью Ауэрвальда о «справедливом» наказании этих «преступников».

73

Граждан США и Британского Содружества впервые призвали зарегистрироваться 14 апреля 1942 года. Это было частью плана, изложенного на Ванзейской конференции, по удалению всех неарийцев из Германского рейха.

74

В марте 1943 года рабочих гетто перевели в трудовой лагерь Плашув. 14 марта в гетто убили тех, кто остался и не был работавшим.

75

Следует отметить изменение отношения немцев к лицам с иностранными документами. Ранние показания и исследования предполагали, что немцы заманивали евреев в 1942 году (и позже), чтобы они показали свои документы, в качестве приманки, и все это время планировали убить их. Более поздние ученые, такие как Фридман, утверждают, что немцы делали это в первую очередь в целях обмена как средства возвращения немцев из-за границы в рейх.

76

Польское название фильма – «Десять в Павяке» (Dziesieciu z Pawiaka). Режиссер Рышард Ордынский, премьера состоялась в 1931 году.

77

Мексика объявила войну нацистской Германии 22 мая 1942 года, так что в то время она была союзной страной.

78

Это не тот приют, который был известен как детский дом Корчака, находившийся в Маленьком гетто.

79

Весьма вероятно, что Мириам Ваттенберг ошибается. Улица Дзельная проходила вдоль тюрьмы Павяк, где располагалась «Сербия». В Павяке она, вероятно, слышала, как люди называли здание на Дзельной, 39, «Домом Корчака», и предположила, что приют Корчака переехал сюда с Сенной. Увидев детей, которых немецкие охранники вывели с улицы Дзельной, 39, она предположила, что видит Корчака, который идет вместе с детьми.

80

Исторически сложилось так, что в Польше есть как минимум шесть городов с названием Сосновец, и все они находятся в непосредственной близости от Варшавы. Возможно, это завуалированная ссылка на Сосновец недалеко от Освенцима в провинции Катовице. Если это так, то Мириам Ваттенберг проницательна: она имеет в виду, что англичан и граждан нейтральных стран убили.

81

Освенцим – это польское название города Аушвиц (Auschwitz) и концлагеря, созданного там для поляков в 1940 году. В 1941 году здесь начали убивать газом, а весной 1942 года сюда прибыли первые транспорты с евреями. Людям в гетто были известны методы убийства в Освенциме, а также в Белжеце и Хелмно. В бюллетене «Онег Шаббат» в начале 1942 года сообщалось: очевидцы говорили, что проводникам в поездах, проходящих возле Белжеца, было приказано закрыть окна, чтобы не допустить проникновения в вагоны запахов от происходящих там убийств. К весне 1943 года четыре газовые камеры в Биркенау заработали на полную мощность, но уже осенью 1941 года немцы начали травлю жертв газом в главном лагере Освенцим.

82

Коровы, вероятно, были на секретной молочной ферме в гетто. Возможно, эти коровы давали молоко для младенцев богатых людей, а также его поставляли в рестораны и клубы, работавшие в гетто и обслуживающие преступный мир и тех, у кого богатство имелось еще с довоенных времен.

83

Эдриенн Томас (Берта Эдриенн Штраух) служила с 1914 по 1916 год медсестрой на фронте в Меце во время Первой мировой войны, после чего стала пацифисткой. Ее первая книга «Кэтрин становится солдатом» вышла в свет в 1931 году. Вскоре она была переведена на пятнадцать языков и стала популярной во всем мире. Роман «Кэтрин, мир в огне!» появился в 1938 году. Томас находилась в Вене, когда нацисты аннексировали Австрию. Она происходила из еврейской семьи, поэтому бежала во Францию и в 1940 году приехала в США, где и провела военные годы. Она родилась в Эльзасе в 1897 году и умерла в 1960 году в Вене.

84

Современные описания методов, используемых в нацистских лагерях, различаются, хотя многие сообщают об использовании «пара».

85

К декабрю 1942 года в гетто вернулись несколько свидетелей, лично знавших о Треблинке.

86

Мириам Ваттенберг не делает здесь различия между гражданами США и интернированными, имевшими гражданство или охранные документы из стран Латинской и Центральной Америки.

87

Было подсчитано, что около 28 000 евреев какое-то время скрывались в Варшаве, и из них около 41 % (11 500) выжили и дождались освобождения.

88

Их отправляли в Германию в качестве рабочей силы и сельскохозяйственных рабочих. По одной из оценок, было насильно депортировано около 2 млн польских рабочих, в основном из генерал-губернаторства.

89

Рано утром 18 января 1943 года вооруженные немцы и украинцы вошли в гетто и приказали работникам гетто выйти из своих квартир для отправки на Умшлагплац. К их удивлению, люди ушли в подготовленные ими подвалы, а бойцы подполья встретили немцев вооруженным сопротивлением. За четыре дня боев в гетто убили или депортировали от 4000 до 5000 евреев. Количество немецких потерь неизвестно. Гутман считает, что их было меньше «нескольких десятков».

90

Поезд отправился посреди ночи, причем отправился с запасного пути за пределами города Варшава, чтобы интернированные не увидели, как немцы снова входят в гетто, чтобы депортировать оставшихся там 30 000–40 000 евреев.

91

Виттель – курорт во Франции. Лагерь для интернированных официально назывался «Фронтшталаг 142» (Frontstalag 142). Лагерь состоял из курортных отелей и курортного парка. Хотя вся территория была окружена колючей проволокой, интернированные могли гулять по парку в дневное время.

92

Магазины находились в отдельном здании недалеко от «Гранд Отеля». Во время войны торговая аркада была открыта для арестованных, и поэтому там находилось несколько магазинов и бутиков, где работали горожане. В довоенные годы «Галери де Кюрс» (Galerie des Curs) была открыта и для не проживающих в отеле. Рядом с ней заканчивался доступ к территории, где заключенные могли заниматься спортом; это был также своего рода «переулок влюбленных» для молодых заключенных.

93

Охранники иногда ездили на велосипедах по периметру. Парк площадью 2,5 га и длиной 2500 метров был обнесен колючей проволокой. Он был открыт для интернированных, живущих в отелях, за исключением периода с 8 часов вечера до 7 часов утра.

94

Письма подвергались цензуре, поэтому интернированные часто писали своего рода кодом, используя английские слова, которые имели двойное значение. Корреспонденцию из Польши следовало вести на немецком языке, поэтому люди часто писали на германизированном идише, используя латинские буквы.

95

Оперетта Франца Легара (1870–1948) «Страна улыбок», «Страна смеха» (Das Land des Lächelns). Впервые оперетта была исполнена в Виттеле в ноябре 1942 года на сцене театра в здании казино. У Стеллы Гумучян, которая руководила комитетом по развлечениям и была опытным музыкантом, имелась только одна партитура в постановке Легара, и она была для фортепиано. На ее основе Стелла разработала различные партитуры для других инструментов оркестра.

96

Трудовой лагерь Травники открылся осенью 1941 года. Он также использовался для обучения новобранцев СС из Советского Союза и стран Балтии. С весны 1942 года в Травники депортировали евреев из Западной Европы. В августе 1943 года он стал отделением лагеря Майданек. 3 ноября 1943 года 10 000 евреев из лагеря были казнены и захоронены в близлежащих ямах. Он также служил перевалочным пунктом в лагерь смерти Белжец (Aktion Reinhard, www.deathcamps.org).

97

Из 2500–3000 человек из отеля «Польский», отправленных в Берген-Бельзен, выжили только около 250 человек, имевших документы для Палестины.

98

Это были лагеря для интернированных гражданских лиц. Лагерь Тост Илаг VIII находился в Гляйвице, Польша, с 1941 по 1942 год.

99

Мириам Ваттенберг имеет в виду Вестерборк – пересыльный лагерь за пределами Амстердама, куда была отправлена семья Анны Франк после того, как их обнаружили в секретной пристройке.

100

Их предчувствие подтвердилось в отношении тех польских евреев, которые имели документы из Центральной или Южной Америки. В августе 1943 года Алоис Бруннер в Париже попросил Адольфа Эйхмана в Берлине направить в Виттель комиссию для изучения документов польских евреев в лагере, у которых были документы из Центральной и Южной Америки. Когда 8 сентября прибыла комиссия, это стало зловещим сигналом того, что должно было произойти. 8 сентября 1943 года евреи с американскими документами были вынуждены сдать свои документы.

101

Оценка Берг в 150 человек, которые имели право на обмен, может быть заниженной. Вскоре после ее отъезда польских евреев в Виттеле, имевших документы из Южной и Центральной Америки, депортировали в лагерь Дранси во Франции двумя транспортами, а оттуда – в Освенцим.

102

К счастью, этого не произошло. Поезд задержали в Биаррице, чтобы дождаться, пока около 350 американских гражданских лиц присоединятся к группе из Виттеля и будут обменены с ними.

103

Судно «Грипсхольм» (Gripsholm) было зафрахтовано Государственным департаментом США у шведско-американской компании и использовалось для репатриации американских граждан с Дальнего Востока, Южной Америки, Белфаста и Алжира, а также из Европы и Южной Африки. В период с 1942 по 1946 год оно совершило двенадцать «кругорейсов» милосердия. Окрашенный в сине-желтый цвет шведского флага корабль двигался с включенными огнями, чтобы его можно было идентифицировать как дипломатический корабль.

104

«Грипсхольм» вошел в порт Нью-Йорка с 662 пассажирами.

Content

Мириам Ваттенберг
Выжившая. Жизнь и смерть в Варшавском гетто

Предисловие

Глава I Варшава в осаде

Глава II Начало гетто

Глава III Жизнь продолжается

Глава IV Подполье

Глава V Русские бомбы

Глава VI Тиф

Глава VII «Насилие над братом твоим»

Глава VIII Ужас бродит по улицам

Глава IX Еще один год

Глава X Весна жестока

Глава XI Немцы ведут съемку фильма

Глава XII Привилегированные отправляются в тюрьму

Глава XIII Дети идут на прогулку

Глава XIV Конец еврейской полиции

Глава XV И снова кровавые дни

Глава XVI Лагерь для интернированных

Глава XVII Битва в гетто

Глава XVIII На свободу

Хронология событий

Примечания