Томас Вулф

Письма. Том первый

Введение Джона Скалли Терри из книги «Письма Томаса Вулфа к матери Джулии Элизабет Вулф»

Впервые я увидел Томаса Вулфа и его мать вместе в начале января 1934 года. Том на некоторое время уединился в Бруклине и проводил дни и ночи, сочиняя и переписывая «О времени и о реке». Когда он пригласил меня по телефону, он был очень взволнован и полон энтузиазма. Как всегда, находясь под влиянием своих чувств, он запинался.

Он сказал мне, что приехала его мать, и они хотели, чтобы я пришел на ужин, который она готовила в его квартире. В его голосе звучало большое удовольствие от предстоящего ужина, он был рад приезду матери. На эту ситуацию, как и на все другие, он отреагировал просто и всесторонне, как ребенок.

Добравшись до Монтегю-Террас, 5, я позвонил в дверь Тома, щелкнул дверной замок, и Том крикнул мне, чтобы я не торопясь поднимался по лестнице. Его квартира находилась на четвертом этаже старого кирпичного здания. Именно в ней он жил до тех пор, пока ее адрес не были указаны в интервью, опубликованном в «Геральд Трибюн» [18 февраля 1935 года]; в результате Тому пришлось переехать в отель, чтобы избежать очереди из читателей, которая образовалась у его дверей в день публикации интервью.

Я вошел в большую гостиную, и Том представил меня своей матери. Представление было интересным в том смысле, что в нем рассказывалось о миссис Вулф к тем, с кем она только что встречалась, ибо она разработала свой метод. Она стояла в центре комнаты, спокойно сложив перед собой свои большие руки, и ждала. Том, на южный манер, пожал мне руку, обнял за плечи и подвел к миссис Вулф. Теплота и сердечность по отношению к друзьям были для него так же естественны, как дыхание. Он всегда заботился о комфорте и благополучии тех, кто был рядом с ним, и иногда ставил друзей в неловкое положение своей заботой.

«Джон, – объявил он, – это мама!» И затем: «Мама, это мой старый друг Джон Терри!»

Миссис Вулф взяла мою руку в свои и, улыбаясь медленно и сердечно, поприветствовала меня. С тех пор я заметил, что на всех своих встречах с людьми она говорит медленно и непринужденно, стараясь привлечь внимание нового человека. Даже на многолюдных приемах она всегда находит время, чтобы получше узнать каждого встречного. С таким же успехом можно попытаться ускорить подъем на Гибралтарскую скалу.

Сразу же после приветствия она в истинно южной манере рассказала мне все, что знала о моем родном городе, и о том, что один из ее любимых пансионеров на протяжении многих лет был родом оттуда. Затем она начала знакомить меня со своими знаниями, задавая многочисленные вопросы обо мне и моей семье. С ее стороны последовал краткий поток личных воспоминаний, который Том в конце концов остановил, спросив: «Когда же мы будем есть?»

Главным блюдом, которое Том купил нам на ужин, был восьмифунтовый, очень толстый стейк «портерхаус», одно из любимых блюд Тома. Он любил стейк с прожаркой, острый, сочный и красный – ни один из тонко нарезанных анемичных ломтиков ему бы не подошел! Это великолепное блюдо должно быть съедено сразу после приготовления и никогда не ставиться на огонь, пока не прибудут гости. В результате этого обычая мне посчастливилось услышать короткую дискуссию, в ходе которой был выявлен факт, который я запомнил о матери и сыне, – миссис Вулф привычная экономить до высшей степени, и Том, расточительный во всем.

Миссис Вулф хотела приготовить всего около двух фунтов стейка – по ее словам, этого должно было хватить на неделю.

«Нет, мама, – возразил Том, – давай приготовим стейк целиком и насладимся им прямо сейчас». Потребовалось совсем немного подшучиваний и уговоров, чтобы миссис Вулф, чтобы приготовить целый огромный кусок говядины.

Квартира, в которой все это проходило, состояла из большой гостиной, скудно обставленной, и довольно большой спальни, столь же запущенной. Главным предметом мебели был старый, чуть ли не древний, но все еще крепкий стол, потертый от работы. На нем было множество следов от сигарет, а его поверхность была помята, как щит после тяжелой битвы. Еще там стояли три строгих стула с прямыми спинками; потертый диван, у которого не хватало подлокотника, он напоминал Альпы своими холмами и долинами; одно хорошее кресло и еще одно со сломанным подлокотником. Вдоль стены, к которой обращен взгляд при входе в комнату, по бокам большого камина из черного мрамора стояли шкафы, сколоченные из простых деревянных ящиков, неокрашенных и не очень прочных, они были полны книг. Справа от входа, напротив окон, была ниша с газовой плитой, а в другой электрический холодильник, который шумел и гудел, как тогда гудели все холодильники. Том утверждал, что этот звук стимулировал его своим ритмом. На старом столе и на этом холодильнике он чаще всего писал. Три фасадных окна были большими, но из них не было видно ничего, кроме огромного жилого дома, стоявшего между домом Тома и Нью-Йоркской гаванью. Однако, он похвастался, что у него есть вид на реку Ист-ривер, и в доказательство своих слов продемонстрировал, как, высунувшись, можно увидеть ее, а также кусочки Бруклинского и Манхэттенского моста. В соседней спальне стояла лежанка, старый потертый письменный стол и стул с прямой спинкой. Лежанка выглядела неудобной, но была длинной. За последнее качество Том был благодарен судьбе, поскольку ему было трудно найти спальное место, достаточно длинное, чтобы вместить его огромные шесть футов и семь дюймов.

Повсюду были разбросаны книги, бумаги и прочие предметы, одержимого книголюба. На каминной полке стояли телефон и стопки старых писем. Самой важной вещью в комнате был огромный ящик из-под овощей, стоявший на голом полу. В нем хранились большие пачки рукописей, исписанных карандашом и напечатанные, бухгалтерские книги и другие материалы, накопившиеся за годы работы Тома. Никто, кроме Тома, никогда не прикасался к этим бумагам. Это звучит невероятно, но он мог запустить руки в эту огромную массу и через некоторое время каким-то сверхъестественным образом найти нужный сверток.

Том не был одним из тех беззаботных, утонченных холостяков, которые окружают себя прекрасными произведениями искусства, дорогой посудой, серебром, картинами и гравюрами. На стенах его кабинета не было ничего, кроме календаря банка «Кукурузная биржа». Его кастрюли и сковородки были разнообразны во всех отношениях, но они служили на пользу. На многих из его разнообразных блюд были царапины или трещины. Они также использовались в повседневной жизни.

Единственное, что действительно интересовало Томаса Вулфа в том, что касалось его жилища, – это карандаш и бумага, которые были для него самым необходимым.

Миссис Вулф занялась приготовлением ужина и, наконец, накрыла на стол; затем она попросила Тома раздобыть тарелки, ножи и вилки, но он легкомысленно отмел все подобные предложения.

Еда оказалась восхитительной. Миссис Вулф – искусный повар, она знает, как сделать еду вкусной. Но на то, чтобы просто поесть, не было потрачено времени, хотя и об этом позаботились с удовольствием. Разговор продолжался, и миссис Вулф доказала, что она может говорить более пространно, чем ее сын. Мы все были веселы и проголодались. Мы с удовольствием съели стейк, нарезанные крупными ломтиками красные помидоры, зеленую фасоль, капусту, картофель и горячие бисквиты, а также выпили по чашке дымящегося кофе. Шлюзы миссис Вулфа открылись. Она рассказывала нам историю за историей об Эшвилле и о себе. Я уже знал о многом из того, о чем она рассказывала, поскольку Том использовал это в своих произведениях.

Когда я наблюдал за ними, они так хорошо относились друг к другу, но были в равной степени эгоцентричны и самоуверенны, многие их индивидуальные черты проявились в полной мере.

Например, я заметил, как миссис Вулф спокойно передвигалась по комнате, пока готовила еду, насколько уверенной в себе она была. Она наотрез отказалась от какой-либо помощи; никто не мог по-настоящему помочь женщине, которая так полагалась на свои силы. Ее проницательные соколиные глаза, блестящие и пронзительные за стеклами очков, замечали абсолютно все. Глаза Тома были живыми, темными и пронзительными, но очень большими. В глазах обоих читалось, что они оценивают и взвешивают окружающий мир; они не просто смотрели на вещи, они наблюдали за ними. Миссис Вулф была более объективна в своих взглядах. Глаза Тома выдавали в высшей степени интроспективный ум, чувствительный, поглощающий, вкладывающий все, что он видел, в свое живое сознание. Миссис Вулф часто улыбалась или понимающе поджимала губы; ее рот был маленьким и всегда плотно сжатым, полным силы воли, самообладания, решимости. На самом деле ее губы выдавали больше чувства, чем глаза.

Когда Том говорил, его маленький рот, с полными губами был очень подвижен, иногда верхняя губа исчезала, когда он выпячивал нижнюю губу. Он говорил и ел с поразительным удовольствием. Его смех был сильным и громким, когда он издавал громкие «у-ха-ха», и, наконец, когда он больше не мог выражать таким образом свое безграничное веселье, он округлял губы и издавал громкие и визгливые «ху-ху», заглушая все остальные звуки. Он хлопал себя по ляжкам и буквально выл от смеха. Миссис Вулф была столь же весела; она тоже часто смеялась, но ее смех был тише и состоял в основном из продолжительных «хе-хе-хе». Оба, посмеявшись от души, почти всегда находили нужным вытереть слезы.

Энергия каждого из них была настолько велика, что казалось, взрывная кульминация в любой момент неминуема. Они оба были приземленными, любящими повеселиться людьми, которые ценили себя превыше всего и рассматривали жизнь как нечто такое, чем нужно наслаждаться в полной мере. У них был отличал огромный эгоизм.

Головы матери и сына были мало похожи внешне. У миссис Вулф было изящное лицо и светлая, тонкая кожа, нежная, как слоновая кость. У нее был маленький нос с сильной, но не выступающей переносицей и закругленный на конце. Маленькие скулы лишь подчеркивали плоскостность ее широкого круглого лица. Лицо Тома с оливковой кожей было крупным и необычно бледным; у него был массивный лоб, длинный нос неправильной формы, поскольку переносица у него была меньше, чем можно было ожидать. Его черные волосы всегда были непослушными, а поскольку он редко тратил время на стрижку, его огромная голова часто напоминала своим титаническим благородством и объемом бюст Бетховена работы Бурделя. Его большие карие глаза выделялись над всеми остальными чертами лица, часто в моменты глубокой задумчивости он закрывал их, словно отгораживаясь от внешнего мира и скрывая то, что с ним происходило.

Миссис Вулф рассказала, что для нее время – это смена времен года. Она думала о времени так, как мог бы думать житель первобытной колониальной Америки – с точки зрения птиц и полевых цветов, луны, солнца и звезд.

Том уже знал, что время сыграло с ним злую шутку; у него не было способности ждать, как у его матери, ждать. На самом деле его планы и мечты были как у сверхчеловека. Как он говорил снова и снова, он всегда чувствовал, что время ускользает от него, как огромная река. Для его матери время текло незаметно; она использовала его в своих целях и смирилась с этим. Время принадлежало ей.

За годы общения с Томом я обнаружил, что не было ни минуты, когда бы он не боялся, что время ускользает от него. Он не мог идти в ногу со временем; он опаздывал почти на каждую встречу, деловую или личную. Он работал вопреки времени, но никогда не шел на поводу у времени.

Огромный кофейник, стоявший на его плите в нише, наполнялся и выливался вместе с гущей ночь за ночью, чтобы стимулировать его к еще более грандиозным начинаниям.

Но, с другой стороны, мать и сын были очень похожи. Они оба были готовы немедленно приступить к действию. Они были абсолютно убеждены, что смогут добиться всего, за что бы ни взялись. Миссис Вулф осознавала свое превосходство; в этом просто не было сомнений; никто не имел превосходства над ней или над ее родственниками. Она с таким же удовольствием поболтала бы с королевой Викторией или папой Римским, как с альпинистом. Она часто, сверкая глазами, напоминала Тому, что в феврале родились три великих американца: Авраам Линкольн 12-го, Джулия Элизабет Вулф 16-го и Джордж Вашингтон 22-го. Она с одинаковой убежденностью оценивала и великое, и малое.

Однако у матери и сына были разные взгляды на ценности. Миссис Вулф был глубоко впечатлена богатством и властью в обществе. Том больше ценил людей за присущую им духовную ценность. Он всегда высмеивал богатых людей и магнатов. Миссис Вулф не скрывала своего уважения к власти и деньгам. Она была крайне склонна к авантюрам. Она планировала разбогатеть сама и, безусловно, ни на что не тратилась; она была из тех, кто экономит на деньгах.

Тома совершенно не интересовали деньги. Он тратил их щедро, пока они были в его бумажнике, а потом с недоумением заглядывал в свой пустой кошелек.

Сильная натура этих двоих проявлялась в их руках. Руки миссис Вулф были очень мужественными, как по жесту, так и по размеру; но они были гибкими и податливыми, с сильными мускулами, с заметными сухожилиями и крупными венами. В разговоре она часто делала широкие, размашистые, ораторские жесты; однако ее руки могли быть очень нежными, когда она ухаживала за больными или выполняла другие деликатные женские обязанности.

Руки у сына были огромные, с длинными изящными, заостренными пальцами. Они редко оставались в покое и были такими же выразительными, как и его слова: сильными, артистичными, властными. Чтобы контролировать их, он часто клал их на поясницу, когда стоял, или держал в карманах. Одной из любимых поз для его правой руки была вокруг большой кружки пива.

Многие удивлялись, что хрупкая женщина среднего роста может быть матерью такого гиганта. Он был ростом шесть футов и семь дюймов, но в целом его телосложение было пропорциональным, за исключением того факта, что у него были довольно длинные руки, даже для его роста.

Ни в матери, ни в сыне не было ни капли лени. Миссис Вулф было за восемьдесят лет, а она продолжала руководить пансионатом для туристов (О.К.H. – «Старый дом в Кентукки», который так часто упоминается в письмах Тома к ней). Том, когда был занят учебой или писал, становился настолько активным, что фактически забывал регулярно есть, мыться и спать. Он продолжал работать до тех пор, пока его не останавливало абсолютное физическое истощение.

И мать, и сын упорно трудились, но мать все же работала больше. Она никогда не настаивала на своем, если только это не было неизбежно, но, подобно воде, точащей камень из пословицы, в конце концов, добилась своего. У Тома было что-то от этого качества – настойчивости, но он часто работал нерегулярно и был более требователен к быстрым результатам. У него было мало терпения.

Оба этих человека любили внимание; им нравилось, когда их ценили по тому, чего они сами, по их мнению, стоили того. Миссис Вулф нравилось быть в центре внимания, как и Тому. Только после того, как он вкусил горечь славы и осознал дешевизну и мелочный эгоизм тех, кто преследует знаменитостей, он решил, что слава обманчива и приносит скудное вознаграждение.

Не было никакого сомнения у Тома и миссис Вулф, в предназначении их жизни. Миссис Вулф убеждена, что, преподавая в школе в молодости и подарив миру Тома, она внесла свой вклад в развитие цивилизации. Том также был уверен в своей ценности. Он ругал человечество за то, что оно так мало ценит художника; особенно он ругал Америку за то, что она не ценит свой творческий дух. Его раздражало то, что он считал претензией на современное образование; он испытывал отвращение к ее самодовольным предположениям, к пустой учености, которая, по его словам, выставляла напоказ знания, лишенные мудрости. Преподавание, по его мнению, должно было способствовать развитию оригинальности. Когда он находил в ком-либо, будь то ученик или друг, какие-либо признаки творческого таланта, он любил их и поощрял. Он приветствовал и лелеял любую оригинальность в людях, независимо от того, в какой области, но особенно в искусстве. Он считал, что прогресс человека произошел главным образом благодаря художнику, и был уверен, что самая важная работа человека – это работа художника. Он с гордостью заявлял, что он художник и что когда-нибудь мир узнает об этом.

Духовные убеждения Вулфа и его матери основывались на мистическом чувстве. Миссис Вулф выработала очень личную религию, странную, прекрасную смесь пресвитерианства и спиритуализма, хотя она отказалась бы от обоих названий.

Религия сына также представляла собой в высшей степени индивидуализированную философию, основанную главным образом на сильном желании увидеть человечество лучше, а для художника – величайшую судьбоносную силу.

Все эти фундаментальные характеристики, конечно, не были полностью раскрыты мне в первый вечер нашей совместной беседы. Ибо мы проговорили всю ночь напролет. Когда Том и его мать собрались вместе, они обнаружили, что у них появилось так много тем для беседы, что они не могли остановить поток воспоминаний, пока оба не почувствовали, что им нужно поспать. Однако в тот вечер мне стало очевидно, что Том и его мать во многом похожи, а позже общение открыло мне эту истину еще яснее.

Когда, через несколько дней после нашего ужина, миссис Вулф решил уехать из Нью-Йорка, она предпочла сесть на полуночный автобус, чтобы добраться из Джерси-Сити в Вашингтон. Том никогда не пытался уговорить свою мать изменить свои планы. Он знал, что лучше и не пытаться. В ту ночь, когда миссис Вулф покинула Бруклин, мы втроем прошли пешком от Монтегю-Террас, 5, до автобусной станции, которая в то время находилась на Джоралемон-Стрит. Том решил поспешить вперед, чтобы убедиться, что автобус не уедет без его матери. Его семимильные шаги быстро отдалили его за пределы нашей слышимости, и миссис Вулф призналась мне.

«Я уверена, что сама могла бы стать писательницей, – сказала она, – если бы у меня было немного больше опыта. Том думает, что он много знает о характерах людей. Хам! Его так же легко одурачить, как и любого другого! Но меня им не провести!»

Вскоре мы добрались до автобусной станции. Миссис Вулф, которой тогда было за семьдесят, поцеловала нас на прощание, села в автобус и весело помахала на прощание, когда автобус скрылся в ночи.

Миссис Вулф навестила Тома несколько лет спустя на Первой авеню, 865, в Нью-Йорке, сразу после того, как он выступил с речью перед группой писателей Боулдера в Колорадо. Однажды, незадолго до полудня, миссис Вулф, Том и я были в квартире Тома. Тома пригласила дама с большими средствами, миссис Вулф отнеслась к этому с большим презрением, так как считала ее недостойной приглашать Тома. Там должны были присутствовать еще десять выдающихся гостей – писателей, художников и драматургов. Том должен был быть почетным гостем. В то утро время шло, а Том все повторял, что не знает, что делать. Миссис Вулф посоветовал ему не беспокоиться, а просто послать телеграмму. Том уже отправил телеграмму и получил настойчивый ответ прийти на встречу. Наконец, после того, как миссис Вулф настойчиво уговаривала его пойти и позвонить, и после того, как я отказался давать ему какие-либо советы, он отправился в табачную лавку на углу, чтобы объяснить по телефону, что не сможет прийти. Примерно через полчаса он вернулся раскрасневшийся и смеющийся. Он закричал: «Ну, я разорен, просто разорен, вот и все! Она больше никогда не будет разговаривать со мной!»

«Тебе повезло!» – заметила миссис Вулф с большим удовлетворением.

«Но, – объяснил Том, – независимо от того, заговорит она со мной когда-нибудь снова или нет, в этот раз она определенно наговорила достаточно. Я никак не мог заставить ее замолчать. Я так устал от ее криков, что сказал ей, что ей не нужно отрывать мое проклятое ухо, и повесил трубку!»

Затем Том рассказал нам, как одна дама сказала, что заказала на обед двенадцать цыплят. Затем он бросил на стол большой бумажный пакет, который принес с собой, и громко расхохотался.

«Вот, – сказал он матери, – вот наш обед!»

В пакете был пучок моркови, больше ничего. Но миссис Вулф приготовила эти и другие блюда, которые были у сына в квартире, Том спустился вниз и купил кварту французского вина, и мы весело пообедали.

В тот день после обеда мы отправились на машине в хорошо известный китайский ресторан на Бродвее, чуть выше 125 улицы. Миссис Вулф говорил всю дорогу, обмениваясь замечаниями в основном с Томом. Когда мы выходили из квартиры, Том взял и сунул в карман пальто толстую пачку рукописей, отпечатанных на машинке, это была речь, которую он произнес в Боулдере. Он объяснил, что его агент по ошибке отправил в «Атлантический Ежемесячник» только треть рукописи. Она была немедленно принята по заявленной цене. Затем, когда Том обнаружил ошибку, он написал редактору, что материала было в три раза больше, чем он просмотрел, но журнал мог бы получить рукопись целиком по той же цене, что и за треть, предложенную при первом просмотре. На что редактор ответил, что статья слишком длинная для журнала, и не следует публиковать ее по частям. Затем Том сказал нам, что «Субботнее Литературное Обозрение» купило статью и планирует опубликовать ее в трех номерах.

По его словам, единственный экземпляр, который у него был, лежал у него в кармане. Мы вошли в ресторан, заказали еду и разговорились. Вдруг Том решил показать нам кое-что из рукописи. Он встал и пошел чтобы взять ее из пальто. Но карманы были пусты. Он побежал на Бродвей и через мгновение вернулся, размахивая найденными бумагами. Они были несколько растрепаны, а на многих листах были мокрые грязные разводы после купания в сточной канаве. Но все они были на месте. Позже эта рукопись была опубликована под названием «История одного романа».

Именно во время этой поездки по городу в ресторан я обнаружил то, что я знал о наблюдательности Тома, было верно и для его матери. Она могла рассказывать бесконечный поток воспоминаний. Я думал, она ничего не замечала вокруг. Но я обнаружил, что она запомнила почти все, мимо чего мы проезжали по дороге в центр, и понял, что позже она сможет подробно рассказать о том, что видела во время поездки.

Привычка миссис Вулф и Тома никогда ничего не выбрасывать, будь то воспоминания или что-то из реального имущества, является причиной того, что мы обладаем некоторыми очень ценными сокровищами. Прежде всего, книги Тома – это вымышленные рассказы того, что с ним произошло; все они выросли из его гигантских воспоминаний и были изменены в соответствии с желанием художника. Он был «парнем, который любит делал заметки». Я думаю, что эти письма, которые Том писал своей матери, будут не менее ценны, чем его романы. Ее привычка экономить, а также ее преданность Тому заставили ее тщательно хранить почти каждое письмо, которое Том когда-либо писал ей. Она считает, что были утеряны только те письма, которые она передавала другим членам семьи для прочтения.

Когда, спустя две недели после смерти Тома, я был с миссис Вулф в Нью-Йорке, я предложил ей, что она должна собрать все свои письма к семье, ибо я был уверен, что они должны быть опубликованы. Несколько месяцев спустя она приехала в Нью-Йорк и привезла с собой три больших чемодана, набитых письмами. Одну партию она нашла под задним крыльцом своего пансиона. Многие страницы были выцветшими, некоторые частично сгнили, другие были разорваны. Но большинство из них хорошо сохранились.

Эти письма были написаны на всех мыслимых видах бумаги – на желтых вторых листах, на необычной коллекции листов для письма всех размеров и форм, на бланках для гостиниц, клубов и пароходов. Очевидно, Том брал то, что ему больше всего нравилось, когда начинал писать. У Тома была привычка не нумеровать страницы, и многие письма приходилось терпеливо разбирать заново.

Наблюдение за тем, что эти драгоценные письма, по-видимому, были написаны так небрежно, напоминает о том факте, что однажды, когда Том учился в Чапел-Хилле на уроке композиции у Эдвина Гринлоу, он встал и прочитал превосходную статью, написанную им на туалетной бумаге.

Почти все эти письма, за исключением тех, что были написаны в последние три-четыре года его жизни, были написаны, по-видимому, в большой спешке, многие из них были написаны каракулями, одни карандашом, другие чернилами. Том освоил что-то вроде стенографии; например, окончания слов ing и ed обозначались простым движением пера. Удивительно, что многие из этих явно наспех написанных писем так великолепно читаются в прозе, которая зачастую не уступает лучшим образцам его романов. Единственное сомнение в том, были ли они поспешными или нет, основано на том факте, что в письмах после его смерти я обнаружил буквально десятки писем, которые он написал, но так и не отправил по почте; возможно, он переписал их и хранил для себя. Еще одним признаком тщательности является то, что в некоторых случаях существует два или три варианта незаконченного письма.

Было довольно интересной, но трудной задачей правильно оформить и напечатать эти письма. Они были самым ценным имуществом миссис Вулфа, и ей не хотелось упускать из виду тех, кто их печатал: миссис Джулия Гиллиам Гурганус, мисс Гертруда Брейтбарт и мистер Фрэнк Плазмати. Было так много слов, которые вызывали сомнения у тех кто печтала даже после самой тщательной проверки, что многие из них приходилось долго изучать и взвешивать, прежде чем можно было сделать окончательный выбор значения. Однако я верю, что письма, напечатанные в конце концов, настолько правильны, насколько это вообще возможно. У миссис Вулф было много любимых писем, и она перечитывала их бесчисленное количество раз, с любовью и с объяснениями их адресата. Излишне говорить, что, как только письма были напечатаны, она отвезла письма обратно в Эшвилл, где они надежно хранятся в огромном несгораемом сейфе.

Для того, чтобы получить как можно более полную информацию о том, что миссис Вулф вспомнила о своем знаменитом сыне, мы пользовались диктофоном. Мы с ней так долго и часто общались, что я был знаком с наиболее важными эпизодами, поскольку слышал их десятки раз. Она оказалась превосходным рассказчиком. Она сидела, рядом с микрофоном, и говорила, потирая правой рукой колено. Иногда мне приходилось задавать вопросы, но она так прочно держала в голове большую часть материала, что большая его часть проходила без каких-либо важных пауз. Опыт, когда восьмидесятилетняя мать записывает свои яркие, ясные воспоминания о знаменитом умершем сыне, поистине уникален. Те, кто никогда не слышал миссис Вулф, даже представить себе не может, насколько подробной и ясной является ее память. Она помнит события, произошедшие сорок или даже шестьдесят лет назад, лучше, чем большинство людей могут вспомнить то, что произошло с ними на прошлой неделе.

Ниже приводятся выдержки из этих записей. Читатель поймет, что она хороший рассказчик, о чем Том всегда знал. От нее он почерпнул много материала, который использовал в романе «Взгляни на дом свой, Ангел», а также в своих рассказах и других романах. Очевидно, что он уловил ее стиль и манеры и почти дословно использовал ее рассказ в «Паутина Земли», одном из своих лучших коротких рассказов. Ее сын буквально взял ее саги и сплел их в великие эпопеи. Конечно, большая часть материала, продиктованных миссис Вулф не может быть воспроизведено здесь из-за нехватки места. Большая часть этого появится в биографии Томаса Вулфа, которую я сейчас готовлю и для которой буду рад вашим материал.

Миссис Вулф писала Тому длинные, содержательные письма, в которых тоже проявляла недюжинное красноречие. Том часто показывал мне письма своей матери и спрашивал: «Тебе не кажется, что это говорит о том, что она замечательная женщина?» Открытка, которую она написала своему сыну 30 октября 1932 года, является хорошим примером ее письма. На самом деле, она могла написать на открытке почти столько же, сколько большинство людей пишут в письмах. Это послание также расскажет тем, кто знаком с творчеством Тома, понять, почему октябрь был для него таким особенным и заворожил его.

На открытке написано следующее:

«Дорогой Том…

«Возможно, ты забыл, что я твоя мать, но в этом месяце дни с 3-го по 27-е число напомнили о радостях и печалях последних 47 лет. 18-го числа, 47 лет назад, родилась Лесли 47, (первый ребенок в семье, умер в младенчестве) Гровер и Бен, 40 лет назад, 27-го, и ты 3-го, 32 года назад, а затем смерть Бена, 20-го, 14 лет назад. Да, я прожила этот месяц, все эти годы, все заново. Человеческое сердце, разум и тело – это чудесная конструкция, которая по-прежнему выдерживает все изменения, связанные с болью, радостью и печалью, потому что все они остаются с нами до тех пор, пока не закончится наше пребывание плотской жизни. Мэйбл приехала 22-е октября на 2 дня, а Фред дома – он уволился с работы в одной компании и будет работать в другой. Я надеюсь, что ты закончил работу над книгой, и «Скрибнерс» скоро сдаст ее в печать – тогда ты сможешь отдохнуть. Я все еще припасаю для тебя немного отличного сладкого винограда. Сегодня очень прохладно, надеюсь, так будет до избрания Рузвельта (8 ноября 1932 года). Напиши мне пару слов. С большой любовью».

«Мама»

Миссис Вулф рассказывает о детстве Тома:

«Когда Том был маленьким, он был очень красивым ребенком, у него были такие яркие глаза и высокий лоб. Казалось, что голова у него больше, чем тело – такая прекрасная голова и лицо. Он научился говорить, когда ему было двенадцать месяцев, и, будучи младенцем, я оставила его в младенчестве. Думаю, он сам написал, что спал со мной, пока не стал большим мальчиком. Его не отлучали от груди, пока ему не исполнилось три с половиной года.

Когда один известный доктор – в то время он не был моим врачом, но стал врачом мистера Вулфа (отца семейства Элиза всегда называла мистер) после – и другой доктор спорили о здоровых детях и младенцах. Доктор Гленн сказал другому доктору: «Есть ребенок, которого мать не отлучала от груди до трех с половиной лет». Доктор Гленн сказал: «Вы знаете старый аргумент, что детей нужно отлучать от груди до года?» Доктор Гленн сказал: «Это вредит ребенку и вредит матери». «Вот пример прекрасного ребенка, здорового, и с матерью тоже все в порядке». Он сказал: «И что вы собираетесь с этим делать?

Думаю, мы просто отучили Тома от этого: другие дети смеялись над ним и говорили, что он еще совсем малыш. Он все еще кормился грудью. Но это была просто привычка, и все: ему это было не нужно. О, когда ему было около года, он уже мог едва ходить, подходил и тянулся ко мне, и я думаю, что мистер Вулф сначала сказал ему: «Попроси ее сейчас, очень мило, – пожалуйста, мама», – говорил он, «может быть, она возьмет тебя на руки и покормит».

Том научился говорить «пожалуйста, мам». Он думал, что так называется то, что он хочет, – «пожалуйста, мам». Так что каждый раз, особенно если у меня были гости, он приходил и говорил: «Пожалуйста, мам, пожалуйста, мам». А я отвечала: «Ты ничего не хочешь, ты уже поужинал». Гости говорили: «О да, вы должны взять его на руки. Любой ребенок, который умеет так мило просить, должен быть взят на руки»…

Том объяснил в «Взгляни на дом свой, Ангел»», как он потерял свои кудри. У него были красивые кудри, красивые каштановые волосы и тяжелая голова. Я завивал их каждый день. Они доходили ему до плеч. Он часто говорил, что его называют девочкой, потому что у него кудри, и он хотел, чтобы ему отрезали их. Я говорила ему: «О нет, я хочу, чтобы они оставались длинными». Бен и Фред сохраняли свои длинные волосы до восьми лет, и я хочу, чтобы у тебя были свои». И я все откладывал, пока не пришлось их отрезать. У одного из соседских мальчишек, с которыми он играл, в голове завелись вши, как их называют старомодные люди, и Том их подхватил. Так что ничего не оставалось делать, как подстричь его кудри.

Я просто сказала, что должна отдать своего ребенка. Я поправила ему волосы и попыталась завить их, знаете, пока они были короткими, но он больше не хотел длинных кудрей. Хотя его волосы были красивыми, даже короткие, они как бы закручивались на концах – они все равно были похожи на детские. Он гордился тем, что он мальчик.

Его называли девочкой, потому что у него были длинные кудри, а он думал: «Ну вот, я вырасту и стану мужчиной, и у меня не будет моих кудрей». Но самое печальное для меня было то, что мой ребенок уходил – уходил от меня.

Том любил рассматривать картинки или книжки с картинками у других детей, которые они уже переросли и для которых у них не было другого применения. Но они с удовольствием разбрасывали книги вокруг него, когда он сидел в детской коляске или устраивался на полу, обложившись подушками. Они читали ему маленькие истории, напечатанные под картинками, и до двух лет он мог читать все, что ему читали. Он говорил: «Почитай про эту картинку».

Том научился говорить, когда ему исполнился год, и вся семья, поскольку он был нашим последним ребенком, уделяла ему много внимания. Все они устали от своих старых книг и историй, которые Том хотел им читать, поэтому любую новую книжку с историями, которую они находили на прилавке, они покупали и приносили ему домой. Мистер Вулф делал то же самое. Он с таким удовольствием покупал для Тома новые книги и, взяв его на колени, читал ему новую историю.

«Иногда я смеялся над ним. Он говорил: «Знаешь, старый дурак – самый большой из всех».

«И я был таким же. Но я старался быть более сдержанным и говорил: «Думаю, мы любили других так же сильно».

Когда Тому было пять или почти пять лет, Максу Израэлю, соседскому мальчику, исполнилось шесть, и он был готов идти в школу. Том сказал: «Одень меня. Я пойду с Максом».

Я отпустила его, думая, что учитель поймет, что он слишком мал, но через некоторое время он прибежал, почти запыхавшись, с маленькой бумажкой в руках и сказал: «Дай мне денег, чтобы купить книги».

Я пыталась убедить его и сказать, что он слишком мал, но нет – учитель дал ему бумажку, чтобы он купил книги. Я подумала, что ему скоро надоест учиться, и если ему нужны книги, то его папа купит их. Поэтому я отправила его в контору, и мистер Вулф порадовал его: отправил домой со школьными принадлежностями.

Каждое утро: «Мама, поторопись, я не хочу опоздать». Он слышал, как другие говорят то же самое. Он никогда не опаздывал, считал школу величайшим учебным заведением и сохранил это мнение на все последующие годы. Всегда был учеником с высшими оценками.

До одиннадцати лет он учился в городской школе, а затем четыре года в частной школе для мальчиков. Том обладал замечательной памятью, и ему не приходилось тратить все свое время на подготовку заданных ему уроков. Поэтому вне школы он прочитал «почти все книги в Публичной библиотеке». Мисс Джонс, библиотекарь, сказала мне, что она уверена, что он прочитал больше книг, чем любой мальчик в Северной Каролине, и что он редко читал книги для мальчиков, только продвинутые…

Когда мы были на каникулах в Санкт-Петербурге (город в Америке), я отвела его в школу, и учительница очень хотела, чтобы он поступил, но оказалось, что все его книги разные и стоят дорого. Том спросил меня, и говорит: «Мы не знаем, что может случиться. Мы можем не задержаться здесь надолго, а это лишние расходы – покупать все эти книги, которые мне не пригодятся, когда я вернусь домой, ведь они не такие, как у нас. А у меня с собой книги, – говорит, – давай я буду учиться, а ты будешь моим учителем».

Я спросила его: «Ты сделаешь это?»

Он ответил: «Да».

У нас каждое утро были уроки. Он часто смеялся и говорил: «Мама, разве ты не знаешь, что твои уроки длинные?

А я говорю: «Ну, ты же можешь учить эти уроки, они не слишком длинные».

Он их учил. Для него не было ни одного слишком длинного урока. Он сказал, что они намного длиннее, чем те, которые давал ему учитель в Эшвилле. Мы вернулись домой, и он вернулся в тот же класс. Однажды я заметила: «Том, ты не приносишь домой никаких книг?»

Он ответил: «Не нужно, пройдет месяц, прежде чем они догонят то, что мы изучали, когда были в Петербурге».

Том вырос очень высоким мальчиком. Он просил купить ему длинные брюки, хотел быть взрослым. Но я хотел, чтобы он оставался мальчиком как можно дольше. На Рождество 1914 года я купила ему хороший костюм с длинными брюками. Он собирался поехать к сестре, чтобы встретить Рождество. За день до его отъезда Бен вечером привел его в порядок, чтобы посмотреть, как сидит на нем новый костюм. Конечно, он выглядел в нем прекрасно. Это был хороший костюм, и он сидел на нем идеально. Он был так горд. Он выглядел прекрасно. Я сказала ему, чтобы он надел свои короткие штаны и нарядился в рождественский день в новый костюм, и оставил бы его как нарядным, потому что у него был еще один костюм, практически новый. Он был у него всего месяц. Но мы больше не могли заставить Тома снова надеть короткие штаны. Он носил пальто, и хотел носить длинные брюки. Пришлось пойти и купить ему дополнительные брюки.

Это было за два года до того, как он поступил в Чапел-Хилл в сентябре 1916 года.

Как Том поступил в Университет Северной Каролины и в Гарвард

Мистер Робертс был директором школы на Орандж-стрит [в Эшвилле] и ушел в отставку. Он сказал, что хочет организовать школу для мальчиков, и отобрал мальчиков, которые, по его мнению, могли бы справиться с этой задачей. Том был одним из них, и он хотел, чтобы Том учился в его школе. Том проучился в школе мистера Робертса четыре года. Плата за обучение, по-моему, составляла всего сто долларов в год.

Миссис Робертс преподавала Тому английскую литературу. Похоже, она тоже была очень хороша в этой области. Он закончил школу весной 1915 года.

Летом, после окончания частной школы мистера Робертса, Том захотел поехать в Вирджинию, и поступить в Вирджинский университет. Мистер Вулф сказал: «Нет, ты живешь в Северной Каролине и должен учиться в Чапел-Хилле. И это хорошая школа».

И я сказала: «Том, поезжай в Чапел-Хилл; папа хочет, чтобы ты поехал туда, и он может решить никуда тебя не посылать, если ты не поступишь туда, куда он хочет». Поезжай туда на первый год, и все будет очень просто, если после первого года ты решишь перейти в Вирджинский университет.

Он решил, что поедет, и никогда не говорил о перемене, после того как отучился первый год. Он был так увлечен школой в Северной Каролине, в Чапел-Хилле, что не думал ни о каком другом месте…

Мистер Вулф посоветовал ему поехать в Чапел-Хилл и заплатил за учёбу. Он предоставил деньги на четыре года обучения в Чапел-Хилле».

«Том вернулся из Чапел-Хилла [после четырех лет обучения]. Он окончил школу в июне 1920 года, и тем же летом мистер Вулф хотел, чтобы он занялся юриспруденцией, стал адвокатом и изучал право. Том не был склонен к этому, поэтому он пошел поговорить с одним из наших ведущих юристов, Хейвудом Паркером, который также считался литератором.

Мистер Паркер сказал ему, что на вершине всегда найдется место для лучшего адвоката, и сказал: «Если у тебя есть талант и ты хочешь стать журналистом, я бы посоветовал тебе заняться журналистикой. У нее больше перспектив, чем у юриспруденции. Кажется, все хотят изучать право, а профессия сейчас переполнена».

Том решил, что хочет поступить в Гарвард для продолжения образования, и мистер Вулф сказал: «Нет, я с тобой закончил». Он сказал: «Если ты не хочешь заниматься юриспруденцией, то займись чем-нибудь другим или иди работать. Не так много молодых людей, даже в Эшвилле, закончили Университет Северной Каролины или любой другой университет. С тебя хватит».

Том пришел ко мне и сказал: «Я собираюсь в Гарвард. Если ты не заплатишь за него, мне придется занять денег». Я сказала ему: «Что ж, продолжай, я буду платить по счетам».

В это время полковник Бингем написал в университет – ему нужен был преподаватель английского языка, и они порекомендовали Тома. Полковник послал за Томом. Том пришел и поговорил с ним. Он сказал ему, что хочет поступить в Гарвард, что боится, что если он задержится на год, то никогда не сможет поступить, и еще он знал, что его отец очень болен, и он колебался как раз в это время, поэтому он позвонил нашему врачу и спросил его: «Как вы думаете, папа скончается в этом году? Если да, то я останусь и буду преподавать. Но я хочу поступить в Гарвард; боюсь, если я на год останусь здесь, то не смогу начать учёбу снова». Доктор Гленн сказал: «Ну что ж, мальчик, поезжай в Гарвард, я ничего не могу сказать о том, сколько проживет твой папа, он может пережить тебя или меня. Он так долго болел. Он больной человек».

Миссис Вулф рассказывает о приеме «Взгляни на дом свой, Ангел» в Эшвилле

Том прислал мне экземпляр «Взгляни на дом свой, Ангел» с автографом 15 октября 1929 года. Думаю, книга вышла 18 октября, но когда я получила ее, я села и стала читать, не думаю, что я спала в ту ночь. Наверное, я остановилась, чтобы поужинать, но читала до трех часов утра, и почти дочитал книгу. Я никак не могла понять смысл всего написанного.

Он изобразил несколько мест в Эшвилле, которые я узнала. И, конечно, не было никаких имен. Он строил повествование вокруг некоторых персонажей.

Иногда я смеялась, но иногда и плакала. В каком-то смысле это было смешно, я не воспринимала это как что-то серьезное».

В день, когда я получила книгу, мне позвонила моя дочь Мейбл Вулф Уитон и сказала: «Кто-то сказал, что Том описал семью и людей нашего города, дал им ужасные имена и все такое».

Я рассмеялась и сказала: «Да ничего страшного, даже если он называет меня старой Кэролайн Пивайн. Если он добьется успеха, я буду стоять рядом, и все будет в порядке».

Эта старуха была персонажем прошлых лет, которую все знали на улице, комично выглядевшая старуха.

Она была высокой угловатой женщиной, носила трость, не очень старая, и я думаю, что она была неприличным персонажем, она вроде как просила милостыню…

Она была комично выглядящей старухой; мне бы не хотелось, чтобы кто-то сравнивал меня с ней, но я сказал, что если Том описал меня похожей на эту старуху, то для меня это не имеет ни малейшего значения, лишь бы он добился успеха. Меня это вполне устроит.

Люди в Эшвилле, похоже, считали, что Том описал людей и выбрал своих персонажей из Эшвилла. Хотя никто не говорил со мной об этом – они смотрели на меня, когда я проходил мимо них на улице. Я почти читала мысли, почти могла сказать, о чем они думают. Но они молчали; они либо боялись говорить со мной, либо у них не хватало смелости сказать что-нибудь о книге.

Некоторые из его друзей звонили мне и называли меня Элизой. Я смеялась.

Я отвечала так, словно считала, что они должны быть рады знакомству с Элизой…

«Мне было смешно, знаете ли, я слышал о том, что некоторые из горожан нашли себя в книге, но сама я не узнал их, когда прочитал ее, поэтому я сказал: «Вы читали книгу? Вы должны взять ее и прочитать». И я гордился Томом. «Один из членов моей семьи так расстроился из-за этой книги, когда купил ее и прочитал, что выбросил на ветер 2,50 доллара и сказал, что просто сжег книгу, потому что она ему не понравилась. А сегодня он считает – конечно, его мнение совершенно иное – что Том был великим писателем.

Газеты цитировали меня: «У Цезаря был свой Брут, у Иисуса – свой Иуда, а у нас – Том», но это всё неправда. Эшвиллские газеты во время публикации «Взгляни на дом свой, Ангел» сообщили, что кто-то из членов нашей семьи сделал это замечание, что очень разозлило того, кого обвинили. Горечь продолжалась и была так велика, что Том не знал, стоит ли ему возвращаться домой или нет. Он знал, что у него там много друзей, но он не хотел встречаться с этими людьми, которые сплетничали о нем и испытывали к нему горечь.

Незадолго до его визита домой в 1937 году Мейбл Вулф Уитон, моя дочь, сказала, что она была в гостях у своей тети и говорила о Томе – что он может вернуться снова, и что он теперь знаменит, признан гением повсюду. Тетя говорит: «Ну, одна женщина говорит, что его надо линчевать, когда он вернется».

Мейбл ответила: «Ну, его не будут линчевать, он вернется, и его встретят с оркестром». Это сказала моя дочь Мейбл.

Когда же он вернулся домой, все те люди, которые выражали к нему неприязнь, с радостью протянули ему руку и собрались вокруг него так же, как если бы они были его самыми дорогими друзьями. В течение нескольких месяцев он не мог отвязаться от них. Вокруг него толпились люди, которые ничего для него не значили, только отнимали все силы. Он не высыпался, выматывался, не отдыхал.

Он не хотел возвращаться.

В Эшвилле в то время, я думаю, газеты действительно считали «Взгляни на дом свой, Ангел» своего рода историей города и не рассматривали ее как классическую литературу, но теперь, я думаю, они видят ее в правильном свете.

Миссис Вулф рассказывает о последнем визите Тома в Эшвилл

Последний раз Том приезжал в Эшвилл в 1937 году. Он приехал 6 мая, думаю, на десять или двенадцать дней, и у него был прекрасный визит. Он казался таким счастливым и довольным. Во время своего визита он решил, что хотел бы иметь домик в горах.

Он нашел очень хорошую хижину в лесу примерно в пятидесяти милях от Эшвилла, между рекой и Отинской правительственной больницей, в лесу, очень тихое место. Он мог бы спокойно жить там. Но это было слишком близко к Эшвиллу. Многие узнали, что он живёт там. Он не мог держать это в секрете, и ему не было покоя. Молодые люди, казалось, боготворили Тома. Люди, которых он, конечно, никогда не знал, но они восхищались им и не понимали, что ему нужен отдых, не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Среди тех, кто навещал его, были: Фрэнсис Рейнольдс, Марджори Пирсон, Макс Уитсон, Лилиан Уивер, Тейлор Бледсоу, Роберт Банн, Чарли Уэсталл и его жена Брауни, и другие.

Он арендовал эту хижину на июль и август и жил в нем. Он намеревался сделать довольно много работы, писать и немного отдохнуть. Но он мало что успел сделать и совсем не отдохнул. Том не запирал хижину, у него был холодильник, и в этом холодильнике он хранил запас продуктов и пива. Вечером он приезжал в город, ужинал, возвращался в хижину около часа дня и обнаруживал, что она заполнена молодыми людьми, танцующими под граммофон. Они танцевали под музыку и оставались там всю ночь, выпили все его пиво, и говорили ему: «О, мы останемся и приготовим вам завтрак».

Том снял хижину на июль и август и заплатил за оба месяца, но в последнюю неделю его вообще не было в хижине… Он отправился в отель «Бэттери Парк» и никому не сообщил о своем местонахождении. Он поехал туда, чтобы отдохнуть перед тем, как вернуться первого сентября в Нью-Йорк, и уехал второго сентября.

На обратном пути он проехал через Виргинию, Теннесси и Виргинию. Он привез или отправил, примерно в то время когда приехал в июле, большой деревянный ящик с рукописями, доставленный экспрессом и застрахованный… Стоимость экспресса – я заплатил за него – составила 11,28 доллара, и я подумал, что это его сейф, и спросил его, собирается ли он им пользоваться.

Но он так и не открыл эту коробку, а 19 сентября он отправил телеграмму, позвонил мне и сказал, что отправит эту коробку обратно в Нью-Йорк по своему адресу. Он отказывался от своей квартиры на Первой Авеню, 865. И я отправил ее в тот же день и написал ему открытку.

В своем романе «О Времени и о Реке» Томас Вулф говорил, что пытался изобразить поиск человеком своего духовного отца, приключение молодого человека, ищущего опору для своей веры.

Мать ему искать не пришлось. Она всегда была с ним, он постоянно думал о ней. В письмах он подробно описывал ей свою жизнь, и в ответ ее письма к нему были столь же объемны, как и его к ней.

Миссис Вулф имела большое влияние на Тома. Он хотел, чтобы она верила в него, сочувствовала его амбициям как художника. Она полностью отвечала ему и поддерживала его в самых трудных ситуациях, финансовых и духовных. Она придавала ему силы. Он говорил, что она как сила природы, у неё героический характер.

В этом сравнении он был прав. Миссис Вулф всегда была бесстрашна, она побеждала беды, которые могли бы уничтожить слабых. Пламя ее жизни горело ровно и цельно. Внимательная как к материальной стороне жизни, так и к духовной, она шла вперед, уверенная в своих силах. В возрасте восьмидесяти двух лет она вместе со своей дочерью вложила деньги в большой дом и участок в Вашингтоне, округ Колумбия. В доказательство мудрости своего поступка она процитировала мне отрывок из притч:

«Она присматривается к полю и покупает его;

Плодами своих рук она разводит виноградник…

Она внимательно следит за порядком в своем доме,

И не ест хлеба праздности.

Ее дети восстают и называют ее благословенной…»

Затем она добавила, что уверена в правильности своего вложения. Ее инициатива и смелость сравнялись с инициативой и смелостью пионеров, которые рано приехали в Америку, покорили ее просторы и сделали из нее дом.

Ее сын Том, земной, чувственный, принимающий жизнь на любых условиях, лишь бы насытить свой аппетит красотой, боялся только тех врагов – болезни, безумия, смерти, – которые могли помешать ему достичь своей великой цели.

Когда летом 1938 года болезнь сразила его в Сиэтле, Тому и остальным членам семьи потребовалось объединить усилия, чтобы не позволить семидесятивосьмилетней матери в одиночку отправиться к нему через весь континент. Наконец, получив информацию о том, что Тома отправили в больницу Джона Хопкинса, она не стала больше сидеть сложа руки, а отправилась из Эшвилла в Чикаго и встретила поезд, который доставил Тома, его сестру Мейбл и медсестру на восток. Во время этого последнего путешествия Тома миссис Вулф кормила его фруктами, которые она вырастила в Доме Старого Кентукки в Эшвилле.

В больнице она не теряла надежды и оставалась с Томом все возможные минуты. Когда через несколько дней туберкулез принес смерть ее сыну, она была огорчена тем, что ей не дали подержать его за руку в конце его жизни.

«Медсестра не позвала меня, пока он не скончался, – сказала она. – Я всегда была рядом с другими членами семьи, с детьми, когда они испускали последний вздох; фактически, я держала их за руки до последнего».

Поначалу глубоко удрученная смертью Тома, она нашла старых друзей и вновь стала интересоваться его делами. С тех пор ее жизнь стала богаче и достойнее благодаря постоянно растущему признанию гениальности ее ребенка, Тома, так трагически оборвавшейся на середине пути.

16 февраля 1940 года миссис Вулф вступила в свое царство. Ее восьмидесятый день рождения был с размахом отпразднован друзьями Тома, которые теперь стали ее друзьями. Цветы завалили прекрасную квартиру Сью Фланаган и Джорджии Спрэг в Университетском Клубе, где отмечался день рождения. Писатели, художники, преподаватели отдавали дань уважения ее сыну. Послания приходили от губернаторов, президентов колледжей и других видных граждан. Канцлер Нью-Йоркского университета Гарри В. Чейз рассказал о днях, проведенных Томом в Чапел-Хилл в Университете Северной Каролины; миссис Максвелл Э. Перкинс поведала о счастливом общении Тома с ее мужем, редактором журнала «Скрибнерс», который не смог присутствовать; Эдвард К. Асвелл, редактор журнала «Харперс», рассказал о своей задаче по отбраковке трех книг: «Паутина и Скала», «Домой возврата нет» и «Там, за холмами», из массы рукописей высотой в восемь футов; Юнгхилл Канг, автор книг «Травяная Крыша» и «Восток идет на Запад», рассказал о Томе как о художнике и учителе. В группе были Клейтон Хоугланд, редактор газеты «Нью-Йорк Сан», Констант ван де Валль, художник, написавший портрет миссис Вулф и многие другие, кто хорошо знал Тома. Как председатель, я сплетал различные выступления с анекдотами, поскольку знал Тома на протяжении его карьеры от долговязого юноши из колледжа до всемирно известного писателя.

Последней на вечере выступила миссис Вулф. Она была одета в черное шелковое платье с белым шарфом вокруг плеч. Стоя перед нами, она, как великая певица, сжимала руки под корсажем из орхидей. Четким, хорошо поставленным голосом она говорила о том, что чувствует себя в Нью-Йорке как дома. Этот город, по ее словам, стал для нее домом, потому что здесь Том нашел тех, кто признал его ценность и питал его дух.

Она рассказала о том, как странно ей казалось, что большинство присутствующих либо еще не родились, либо были младенцами, когда ей было сорок, и что ни одного из них не было в живых, когда она выходила замуж. Она проследила десятилетия своей жизни.

Ее осанка была благородной. Когда она стояла, улыбаясь и спокойно принимая этих людей в свое сердце, она рассказала о сне, который приснился ей в детстве. По ее словам, ей приснилось, что сестра, которая недавно умерла, взяла ее с собой на небеса, чтобы повидаться. Когда Джулия попросила показать ей младшего брата, который умер много лет назад, сестра ответила: «О, его здесь нет; он на более высоком и счастливом облаке».

«Разве ты не счастлива?» – воскликнула Джулия.

«О, да, – ответила сестра, – мы счастливы настолько, насколько вообще можем быть счастливыми!»

Чаша миссис Вулф была полна. Она стояла, как королева, которая наконец-то получила полное признание в своем королевстве.

В Эшвилле, штат Северная Каролина, 16 февраля 1943 года более ста человек, преодолев морозную погоду, пришли на прием в «Old Kentucky Home» в честь ее восемьдесят третьего дня рождения. Она написала мне: «Все говорили, что я не выгляжу ни на один день старше шестидесяти. Я была одета в платье принцессы. Девочки сказали, что я превзошла их всех в фигуре… В следующий раз я буду праздновать свой восемьдесят четвертый день рождения в Вашингтоне или Нью-Йорке, и ты сможешь быть там и оказать мне честь!»

Письма

Самые ранние письма Вулфа написаны его старшей сестре Эффи, которая вышла замуж за Фреда В. Гамбрелла и переехала в Андерсон, штат Северная Каролина.

Эффи Вулф Гамбрелл

Эшвилл, Северная Каролина

23 октября 1908 года

Дорогая Эффи:

Мне очень жаль слышать, что ты больна.

Сегодня утром Мейбл [Мейбл Вулф, вторая сестра Вулфа] уехала в Андерсон.

Дождь идет здесь уже два или три дня.

На днях я получил твое письмо. Если тебе не станет лучше, напиши нам, и мы приедем тебя навестить. Каждое утро я вовремя ухожу в школу и никогда не опаздываю.

Я очень хочу тебя увидеть.

Мы привели в порядок дом по адресу 92. [92 Вудфин Стрит, Эшвилл, где родился Вулф. В 1906 году миссис Вулф купила пансион «Старый дом Кентукки» на Спрус-Стрит, 48, в результате чего дети жили то в одном доме, то в другом.]

Но мы не можем уговорить папу переехать. Мама говорит, что как только прекратится дождь, она в любом случае перевезет нас туда.

Мне пора заканчивать письмо.

Пора ложиться спать.

Счастливо.

Твой младший брат,

Передай Фреду [Фред Гамбрелл, муж Эффи], что я напишу ему письмо в следующий раз.

Эффи Вулф Гамбрелл

Старый дом в Кентукки

Владелица и управляющая:

Миссис Джулия Элизабет Вулф

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

16 мая 1909 года

Дорогая Эффи:

Как ты себя чувствуешь?

Я продаю газету [Вулф продавал «Saturday Evening Post» на улицах Эшвилла под руководством своего брата, Фреда Вулфа, который держал местное агентство] и выиграл приз в прошлом месяце, и думаю, что выиграю и в этом. На этой неделе я продал 61 газету.

Фред собирается дать ребятам, которые продадут больше всего газеты на этой неделе, по 50 центов, но я в этом не участвую, если бы участвовал, то победил бы их всех. Так что он не хочет, чтобы я участвовал. Мальчишкам не захочется работать, если я буду их обыгрывать.

В этом году у нас будет неплохой урожай фруктов. Мы закончим школу через две или три недели.

Всего хорошего,

Твой брат

Джулии Элизабет Вулф

Эшвилл, штат Северная Каролина

19 июня 1909 года

Дорогая мама:

Меня перевели в 4-й А класс из 3-го Б класса.

Фреда тоже перевели.

В четверг вечером мы пошли в парк, но пошел дождь, и мы промокли насквозь.

Я так хорошо учился в течение года, что мне пришлось сдавать только один экзамен.

В этом году мы устроили пикник для воскресной школы в парке Оверлук, и я съел так много, что едва смог поужинать.

Весь день шел дождь, и мы не смогли повеселиться. Я бы предпочел, чтобы мы устроили пикник в Сулфур-Спрингс, там гораздо лучше.

Мама, ты уехала из дома [во Флориду] в неподходящее время. Летняя жара уже начала прибывать, и тебе лучше поскорее вернуться домой.

Всего хорошего

Твой сын, Том

Следующее письмо Ральфу Х. Уитону, мужу Мейбл Вулф Уитон, было написано Вулфом незадолго до его поступления в Университет Северной Каролины. В это время Уитон работал продавцом в компании National Cash Register Company с офисом в Роли, штат Северная Каролина. Он предложил отвезти Вулфа в университет в Чапел-Хилл и помочь ему поступить туда.

Ральфу Х. Уитону

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

10 сентября 1916 года

Дорогой Ральф:

Мейбл получила твою телеграмму с сообщением о том, что ты встретишься со мной во вторник. Я понимаю, что это накладно для тебя, но думаю, что ты сможешь лучше меня организовать дела в Чапел-Хилле, то есть, если ты сможешь оставить свою работу. Я принял решение учиться в нашем государственном университете в прошлую среду вечером. Возможно, мне следовало бы сказать «вынужден». Ведь именно так оно и было. Несмотря на все протесты семьи, я упорно выбирал Виргинский университет. Но когда ответа из Виргинского университета не последовало, я согласился поехать в Каролину. Через два дня из Виргинии пришло письмо, в котором меня просили приехать. Однако было уже слишком поздно. Но, тем не менее, Каролина – хорошая школа, и, возможно, все к лучшему. По крайней мере, буду рядом с тобой и Мейбл. Если есть возможность пересесть на поезд на Университетском перекрестке, думаю, это будет лучше всего. Впрочем, поступайте так, как считаете нужным. Я буду искать вас на Университетском перекрестке, который, как я полагаю, находится в нескольких милях от Дарема. Выезжаю отсюда во вторник утром в 8:00. Ожидаю, что прибуду в Дарем около 17:30. Мейбл будет до субботы.

Что касается новостей, то ничего важного нет. Все домашние здоровы. Город быстро опустошается от летних туристов. В понедельник почти все уедут из этого дома. Надеюсь, у вас все хорошо и вы наслаждаетесь хорошим бизнесом.

Фреду Уильяму Вулфу

[Чапел-Хилл, штат Северная Каролина]

[сентябрь, 1916 года]

Дорогой Фред:

Я написал тебе письмо некоторое время назад. Получил и другую твою почту. Я не смог узнать, где ты живешь. [Брат Вулфа Фред в это время работал в Дейтоне, штат Огайо] Я написал домой и только что получил твою почту с пометкой на ней. В своем письме ты упомянул о денежных вопросах. Пожалуйста, не беспокойся об этом и не торопись, у меня их много.

Папа был очень добр во всем. До сих пор я совершил только одну ошибку. Я живу у Эшвиллской женщины. Еда великолепная, и стоит она 15 долларов в месяц. Это достаточно дешево, настолько дешево, насколько это возможно в городе, хотя Свайн-Холл, управляемый Университетом, стоит всего 12,50 долларов в месяц. Я также живу в [–]. Вот тут-то я и «застрял». Моя половина комнаты обходится мне в 7,50 долларов в месяц, что непомерно дорого. Университетское общежитие стоит всего 3 доллара. Папа прислал мне чек вскоре после моего приезда и посоветовал оплатить питание и проживание за два месяца вперед. Если я задержусь здесь до ноября, то буду искать более дешевое жилье. Я познакомился со всеми своими «профессорами», и они прекрасные ребята. Я надеюсь, что буду хорошо учиться, но предполагаю, что мне придется «поднапрячься» с математикой.

Я познакомился и завел много друзей. Неделю назад я записался в братство, в котором состоит 137 человек [Литературное общество «Диалектика», которое на самом деле вовсе не было братством. В книге «Взгляни на дом свой, Ангел» Вулф со смущением описывает этот инцидент: «Он был самым зеленым из всех зеленых первокурсников, прошлых и настоящих: он… был виновен в непростительной ошибке, произнеся речь о своем избрании в литературное общество вместе с пятьюдесятью другими»]. По обычаю старших членов этого общества, первокурсники проходят шуточную инициацию, в ходе которой они пытаются заполучить своих «козлов». У них есть инструменты, чтобы брить нам головы и так далее. После того как бедный новичок до полусмерти напуган, кто-нибудь из старших членов общества обращается к нему с речью. Меня вызвали первым. Зал общества увешан фотографиями выдающихся людей, когда-то принадлежавших к этому обществу. Портрет Зеба Вэнса висит прямо над трибуной. В своей небольшой речи я сказал «им», что счастлив и горд находиться в такой выдающейся компании. В конце я сказал им, что надеюсь, что когда-нибудь им будет приятно увидеть свою фотографию рядом с портретом Зеба Вэнса.

Просто отправляйте письма на почту университета, Чапел-Хилл, и я их получу.

Следующее письмо Джеймсу Холли Хэнфорду, профессору английского языка в Университете Северной Каролины, свидетельствует о том, что желание Вулфа поступить в более крупный и отдаленный колледж, чем Университет Северной Каролины, не покидало его на протяжении всего первого года обучения. В предыдущем письме, ныне утерянном, он, очевидно, просил профессора Хэнфорда рекомендовать его в Принстон, и профессор Хэнфорд согласился это сделать. Однако отец Вулфа не позволил ему перевестись, и он остался в Университете Северной Каролины на полный четырехлетний курс.

Джеймсу Холли Хэнфорду

92 Вудфин-Стрит

Эшвилл, штат Северная Каролина

15 августа 1917 года

Дорогой профессор Хэнфорд:

Я получил ваше письмо вчера и не могу выразить словами, как ценю то, что вы его написали. Но именно этого я от вас и ожидал. Я не «кормил вас ирисками», сэр, но я знал, что вы будете беспристрастно направлять меня как «друг, а не как профессор». Именно поэтому я написал вам, а не кому-то другому.

Я пока не выносил этот вопрос на рассмотрение отца. Я собираю силы, чтобы нанести сокрушительный удар. Моя сестра [Мейбл Вулф Уитон] записалась в мою бригаду, и ее влияние будет иметь значение. У меня есть два письма от регистратора в Принстоне, и когда через несколько дней я получу третье, я предприму атаку. Если меня отбросят, это не будет связано с недостатками генералитета. Но если отец откажется, тем не менее, начало будет положено, и, не сомневаюсь, я смогу закончить два последних года обучения в Принстоне, на что я уже решился.

Я не знаю, правда ли то, что вы сказали в письме о себе. Я надеюсь, что да, и я старался быть мальчиком «чести и идеалов». Во всяком случае, это не так уж сложно, если у тебя есть друзья, которые говорят такие вещи. Я искренне надеюсь, что мальчик однажды станет мужчиной, который будет мужчиной, и тем самым оправдает веру своих друзей.

Я только что вернулся из депо. Сегодня утром сюда приехала толпа молодых офицеров из лагеря в Оглторпе. Это были прекрасные на вид люди. Среди них я увидел «Немо» Коулмана – футбольного менеджера прошлого года, Лестера Чепмена, который, как вы помните, прошлой осенью учился на первом курсе английского языка, и «Сая» Паркера, лидера группы поддержки. [Джеймс М. Коулман и Сэмюэл И. Паркер были членами класса 1917 года в Университете Северной Каролины: Лестер Чепмен был членом класса 1918 года, но покинул университет, чтобы поступить на военную службу в 1917 году] Я думаю, что старый Университет, если бы он был олицетворен, испытывал бы гордость за своих сыновей, которые так хорошо справились со своей работой. Я немного завидую и хотел бы быть старше.

Кстати, мой дядя, мистер Генри А. Уэсталл, [Генри А. Уэсталл был братом миссис Вулф], живет в Бостоне. Его дом находится в одном из пригородов, я думаю. Он окончил Гарвард в 1879 году, но занялся недвижимостью, потому что она лучше оплачивается. Он очень эксцентричен, но интересен. Если у вас есть время или склонность, поищите его.

Я напишу вам в ближайшее время и сообщу, как все сложится. Если я поеду, то, полагаю, бедный старый U.N.C. [Университет Северной Каролины] со временем сумеет поднять свою поникшую голову и смириться с потерей. Если же я не поеду, то вернусь в следующем году и буду работать как бешеный.

Джулии Элизабет Вулф

Уинстон-Салем, штат Северная Каролина

Сентябрь 1917 года

Береги себя и не работай слишком много. Напишу по прибытии в Чапел-Хилл. У нас был приятный визит. С любовью ко всем.

Том

Джулии Элизабет Вулф

31 октября 1917 года

Моя дорогая мама:

Те дела, которые мы хотели бы сделать, часто приходится откладывать до последнего. Этим объясняется мое опоздание с письмом.

Военные учения занимают около 15 часов моего времени каждую неделю. Это не только отвлекает меня от работы, но и утомляет по вечерам.

Сейчас мы копаем полный комплект траншей в пол мили от города. По сравнению с этим выкапывание сорняков в саду – просто рай.

Я знаю, что ты, должно быть, восхитительно провел время в Дейтоне и Чикаго, и хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем на Рождество. Тогда я нанесу тебе визит, и, по правде говоря, даже если бы у меня была такая возможность, я бы не поехала домой до этого времени. Ведь мы будем гораздо больше рады видеть друг друга. День благодарения наступит всего через три недели, а Рождество – через месяц.

Я хочу, чтобы ты написала мне и рассказала о том чудесном сне, в котором я тебе приснился. Ты веришь в сны? Полагаю, я удивляю себя больше, чем кого бы то ни было под солнцем. Я меняюсь так быстро, что становлюсь все более интересным источником. Звучит эгоистично, не так ли? Жизнь в колледже дает человеку больше, чем я мог себе представить.

Твой чек вчера вернули, потому что «Книжки пропусков» не было в банке или что-то в этом роде. Я знал, что это недосмотр с вашей стороны, поэтому написал папе [Уильяму Оливеру Вулфу], чтобы он позаботился об этом.

Расходы гораздо выше. Парню приходится подписываться на многое, и ты морально обязан это получать. Я стараюсь оплачивать каждый чек, который получаю, а потом, естественно, разоряюсь. Иногда мне хочется быть плутократом и бросать деньги на ветер. Есть так много вещей, которые вы хотели бы сделать, но не можете. Однако я максимально экономен. Когда наступит Рождество, я постараюсь занять или украсть счет в банке, чтобы избавить себя от необходимости писать домой. Большинство мальчиков сводят счеты именно таким образом, и в целом это работает лучше всего, потому что мальчик, чувствуя свою ответственность, более осторожно.

Моя работа продвигается очень хорошо. Я также участвую в некоторых внешних мероприятиях, потому что никогда не стоит делать учебник своим богом. В общем, это самый напряженный период для меня.

Я получил письмо от Мейбл и очень скоро отвечу на него. Надеюсь, Ральф [сестра Томаса Вулфа, Мейбл, вышла замуж за Ральфа Х. Уитона, который долгое время был связан с Национальной Компанией Кассовых Аппаратов] наслаждается процветающим бизнесом. Передайте всем мой привет.

Твой родной сын,

Том Вулф

Следующая открытка была написана, когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну. Вулф был слишком молод для призыва в армию и остался учиться в Университете Северной Каролины.

Миссис Маргарет Робертс

Северная государственная школа

Остин Авеню

Эшвилл, штат Северная Каролина.

Почтовый штемпель от 8 ноября 1917 года

Открытка с изображением Южного здания

Университет Северной Каролины

Чапел-Хилл, Северная Каролина

Мои школьные товарищи массово уходят на службу. После Рождества я потеряю обоих соседей по комнате. И снова Каролина откликнулась на призыв. Я постараюсь продержаться до конца года. Мы все очень гордимся и очень грустим.

Желаю вам счастливого Дня благодарения – Том Вулф.

[Написано от руки на лицевой стороне открытки]

Помните, что я говорил о Каролине?

Эта сцена типична.

Брат Вулфа Бен был увековечен в романе «Взгляни на дом свой, Ангел». Следующее письмо к нему было написано вскоре после того, как он отвез отца в больницу Джона Хопкинса для лечения рака, который стал причиной смерти мистера Вулфа в 1922 году.

Бенжамину Харрисону Вулфу

Чапел-Хилл, штат Северная Каролина.

18 февраля 1918 года

Дорогой Бен:

Я давно собирался написать тебе, но экзамены не давали мне покоя до последнего времени, да и сейчас различные дела отнимают у меня время. Надеюсь, тебе понравилось твое пребывание в Балтиморе, и ты оставил папу с хорошим настроем. Это действительно счастье, что его уговорили поехать, и все перспективы теперь гораздо более радостные.

Я счастлив сказать, что мой год до сих пор был самым успешным (в среднем я выполнял работу на 91%), и я с нетерпением жду чрезвычайно насыщенной весны. Завтра я выхожу на соревнования и попытаюсь пробежать четверть мили. У меня только один конкурент, и его преимущество в том, что у него больше опыта. Однако у меня есть преимущество, и если я смогу оторваться от него в самом начале, то не увижу причин, почему бы мне не попасть в команду этой весной. Четверть мили – очень дьявольская гонка. Она достаточно длинная, чтобы быть утомительной, и достаточно короткая, чтобы держать вас в тонусе на протяжении всего пути. Если я не выиграю, другой парень будет знать, что у него не будет вечерних прогулок. Здесь я узнал одну вещь, которая должна стать для меня бесценной, когда я отправлюсь на поиски сияющих шекелей. Ничего нельзя получить на блюдечке с голубой каемочкой. Самый популярный и любимый человек – это тот, кто идет и берет то, что ему нужно, своими силами.

Я получил открытку и письмо от Фреда. Сейчас он кажется немного сырым, но я уверен, что ему очень понравится, когда он привыкнет к обстановке. Думаю, он поступил мудро. В армии у него не было шансов. [Фред Вулф записался во флот]

Они нас просто заваливают военными штучками. Военная инженерия, метание бомб, окопная война, штыковой бой – вот несколько вещей, которыми мы занимаемся. Кстати, мы собираемся устроить большой летний лагерь в Бингеме. Многие уже записались.

Кажется, на Рождество ты упоминал, что у тебя есть старый костюм, который ты не носишь. Конечно, я надеваю форму в дни учений, но во вторник, четверг и субботу днем у нас нет учений. Большинство моих вещей, за исключением нового костюма, поизносились, так что если тебе не нужен именно этот костюм, я буду более чем благодарен получить его. Но, пожалуйста, не посылай его, если он тебе вообще нужен.

Пиши и сообщайте мне, как у вас идут дела, а я буду посылать все новости. Надеюсь, вы в добром здравии и наслаждаетесь хорошими занятиями.

Следующее письмо Вулфа отцу было написано на странице мартовского номера журнала Университета Северной Каролины за 1918 год, в котором были опубликованы стихотворение Вулфа «Вызов» и его рассказ «Калленден из Виржинии». В своей речи, произнесенной в Университете Пердью в мае 1938 года, Вулф говорит, что это были его первые творческие попытки, которые были опубликованы.

Уильяму Оливеру Вулфу

[Чапел-Хилл, штат Северная Каролина]

Среда, 27 марта [1918 года]

14:00

Дорогой отец:

Я только что получил твое письмо и чек на 40 долларов. Прими мою благодарность. В понедельник вечером меня посвятили в братство Пи Каппа Фи, после того как днем я совершил 12-мильный марш-бросок. Это величайший поступок в моей жизни, который будет много значить.

Благодаря моей работе в журнале «Тар Хил» [Студенческая газета Университета Северной Каролины. Вулф стал ее главным редактором на младших курсах (1918-1919) и главным редактором на старших курсах (1919-1920)], я только что получил предложение от Сигма Упсилон, великого национального литературного братства. Обратись к Хидену Рэмси [генеральный директор газеты «Эшвилл Ситизен энд Таймс»], и он расскажет об этом.

Напишу позже.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Атлантик»

Норфолк, Вирджиния

6 июля 1918 года

Дорогая мама:

Пишу тебе несколько строк, чтобы ты знала, чем я занимаюсь и как поживает Фред. Я работал контролером времени в Лэнгли-Филд до четвертого числа. К тому времени меня уже достали комары и клопы, поэтому, по убеждению нескольких моих школьных товарищей, которые работают здесь, я решил найти более прибыльную работу. Прибыв в Норфолк позавчера, я отправился в правительственное агентство по трудоустройству. Работавший там молодой житель Северной Каролины посоветовал мне пойти работать плотником первого разряда и сказал, что если я соглашусь, то он найдет мне работу. Так что в понедельник я приступаю к работе в компании «Портер Бразерс», которая строит здесь большой терминал Квотермейн. Буду зарабатывать около 7 долларов в день, если сумею показать себя с лучшей стороны. Верю, что смогу. Не беспокойся обо мне. Здесь я всегда смогу хорошо заработать. А вот сберегу ли я деньги или нет – это большая проблема, поскольку все здесь, похоже, вступили в сговор, чтобы узнать, сколько они могут получить с тебя, не заставляя тебя визжать. Писать домой после десятичасового рабочего дня довольно трудно, но я постараюсь раз в неделю писать кому-нибудь из семьи. Я обгорел и загорел после пребывания в Лэнгли-Филд. Мое пребывание там было ценным опытом, и у меня появилось много друзей, которые, похоже, искренне сожалели, что я уезжаю. Мой начальник сказал мне, что я могу получить работу в любое время, когда вернусь.

Передай Мейбл, что я пока не счел нужным разыскивать Клару Пол, хотя и заезжал в Портсмут пару раз. Береги себя и не работай слишком много. Я все больше и больше думаю о том, чтобы поступить на флот, но, конечно, я сообщу вам всем, прежде чем делать что-либо в этом роде. Фред в парикмахерской, его бреют. Он здоров, но немного нервничает. Я тоже, хотя моя нервозность более подавлена, и я проявляю ее, работая челюстными мышцами, а не разговаривая. Я обнаружил, что три-четыре часа общения с нервным человеком приводят меня в такое состояние. Мистер Мартин, кажется, здоров и проявляет большой интерес ко мне ради семьи, что я, конечно, ценю. По словам врачей, еще через несколько месяцев он полностью ослепнет. Это очень печально. Иногда он становится очень угрюмым и размышляет со мной о своих проблемах. Все это очень печально. А теперь, пожалуйста, не работай слишком много и передай всем мою любовь с уверением, что я скоро напишу.

С большой любовью

Эта бумага – камуфляж. Я остановился в Y.M.C.A. (Ассоциация Молодых Христиан)

Том

Джулии Элизабет Вулф

Чапел-Хилл, штат Северная Каролина

Понедельник (16 декабря 1919 года)

P.S. С большой любовью ко всем вам и, пожалуйста, не вините меня за то, что я не пишу.

Дорогая мама:

Несколько строк, написанных, так сказать, между вдохами. Никогда еще я не был так ужасно занят. У меня нет ни минуты, которую я мог бы назвать своей. Начались экзамены, и я разрываюсь между подготовкой к ним и выпуском тематического номера «Тар Хил» [Еженедельная газета, издаваемая студентами университета Северной Каролины], главным редактором которого я теперь являюсь – самая высокая честь в колледже, я считаю. Все бегут ко мне то с одним, то с другим, я занят постоянно, а – спать по пять часов необходимо, но больше я не могу. Завтра у меня последний экзамен, но я буду вынужден оставаться здесь, когда все остальные уйдут, и готовить «Тар Хил» для отправки студентам по всему штату… Это трудно, я знаю, но за почести колледжа нужно дорого платить.

Меня много хвалят: преподаватели говорят, что редакционные статьи «Тар Хил», которые я пишу, оказали стабилизирующее влияние на кампус в этот неспокойный год, но устаешь от похвал, когда уже слишком устал думать.

Это буквально моя первая возможность написать кому-то домой. Хочешь ли ты, чтобы я вернулся домой? Если да, то дай мне знать немедленно. Мне понадобятся деньги – значительная сумма. Твой последний чек – 25 долларов – не покрыл моих долгов, поскольку только проживание и питание стоили 30 долларов, а еще у меня были книги, оборудование и так далее. Таким образом, долг составляет примерно 15 долларов за прошлый месяц и 30 долларов за этот. После Рождества я договорился о комнате в кампусе с другим мальчиком – он внес за меня 10 долларов, и я должен заплатить ему. Конечно, это будет засчитано в счет аренды комнаты в следующем семестре. Мне понадобится 70 долларов. Извини, что счет такой большой. Если ты считаешь, что мне лучше остаться здесь, вычти расходы на жилье, а остальное отправь. Прошу прощения за отсутствие энтузиазма, но я весь в делах и должен идти на конференцию по английскому с моим профессором.

Том

Письмо Вулфа от 17 мая 1920 года к Лоре Френч было написано за месяц до окончания им Университета Северной Каролины. Мисс Френч, ныне миссис Кларенс Р. Симмонс, познакомилась с Вулфом, когда провела несколько недель в Эшвилле летом 1919 года, а вскоре после этого переехала в Лос-Анджелес.

Лоре Френч

Чапел-Хилл

Понедельник, 17 мая 1920 года

Моя дорогая Лора:

… Я не играл с тобой в «выжидательную игру», ожидая, когда ты напишешь, но мне хотелось получить какую-то определенную информацию о твоем месте жительства. Впредь я буду обращаться напрямую в Лос-Анджелес. Ты хочешь сказать, что получила только один номер «Tar Heel» и три «Baby»? [«The Tar Baby» – юмористический журнал для студентов Университета Северной Каролины. Вулф был приглашенным редактором номера от 10 апреля 1920 года, в котором высмеивалась газета «Raleigh News and Observer»]. Должно быть, что-то печально не так, и я немедленно отправляюсь на поиски своего управляющего делами. Посылаю тебе копию нашего последнего номера «Tar Baby» – бурлеска на «Raleigh News and Observer», газету Джозефуса Дэниелса. Джо – старик из Каролины, и он принял это с ухмылкой, хотя порой мы обращались с ним грубо. Я редактировал этот выпуск и, по сути, написал большую часть материала. В воскресном выпуске «News and Observer» о нас хорошо написали, и я посылаю его тебе. «Tar Baby, Inc.» хочет, чтобы я вернулся в следующем году и редактировал выпуски. Могу согласиться. Выпускной через месяц.

Ненавижу покидать это место. Это очень тяжело. Это старейший из государственных университетов, и здесь царит атмосфера, которая хороша и приятна. В других университетах больше студентов, здания больше и красивее, но в Спринге таких нет, я знаю, он прекрасен наполовину. На Рождество я видел стариков из Каролины, которые учатся в аспирантуре Йельского, Гарвардского и Колумбийского университетов. Казалось бы, они должны были забыть старые коричневые здания в более великолепном окружении, но ответ был всегда один и тот же: «Ни одно место на земле не может сравниться с Каролиной». Вот почему мне так не хочется покидать это большое и прекрасное место.

Старшеклассники собираются славно провести выпускной вечер. Одной из наших особенностей будет «Танец на ужине». Мы пригласим девушек, и между блюдами они будут исполнять трюки в кабаре между столами. Также будет программа «Плеймейкеры» и трюк для старшекурсников, над которым я сейчас работаю.

Я читал о Лос-анджелесском увлечении движущимися картинками от таких непогрешимых авторитетов, как «Saturday Evening Post» и другие, но это мой первый опыт общения с молодой леди, которая была загипнотизирована или, как бы это сказать, Лос-анджелесизирована? Не подписывай, пожалуйста, контракт меньше чем на тысячу долларов в неделю. Прочитав «Пост», я уверен, что даже купальщицы получают столько.

Приятно знать, что ты скучала по мне. Я тоже скучаю по тебе и знаю, что это лето лишь воспоминания о тех коротких днях, что я провел с тобой в Эшвилле. Я могу только надеяться, что время и пространство (а их, как я полагаю, около трех тысяч миль) будут щедры ко мне и мы скоро встретимся на том прекрасном берегу (Лос-Анджелеса, конечно, если он на берегу; если нет, то мы переплывем океан).

Джулии Элизабет Вулф

[Первая страница этого письма утеряна]

Сентябрь, 1920 года

Теперь, глупый или упрямый, как тебе угодно, я должен сделать или погубить себя с этого момента по собственному желанию. Ты можешь считать меня очень глупым, очень неразумным, если я не приму предложение Бингхэма [Том, незадолго до окончания университета Северной Каролины, был приглашен полковником Робертом Бингхэмом в университет преподавать в Школе Бингема, военной академии в Эшвилле, штат Северная Каролина], и вернусь домой, чтобы преподавать. Но позволь мне нарисовать тебе картину возможного будущего. «Ты можешь писать и преподавать» – скажешь ты. Да, да, как прекрасно, как обнадеживающе все это. Через десять, пятнадцать лет, я буду кислым, диспепсическим педантом из маленького городка, силы моей молодости забыты или регрессировали – горьким, угрюмым, обвиняющим всех, кроме себя, в том, что могло бы быть. Самое ужасное в большинстве людей – это их осторожность: ползучая, жалкая теория «птичка в руке».

Надежность нынешней работы с ее безопасной зарплатой гораздо лучше, чем неопределенное обещание будущей славы! Неважно, убьешь ли ты свою душу, свой огонь, свой талант – ты можешь играть в безопасную игру и при этом жить. Жить! Два или три месяца назад, кажется, я был еще мальчиком. Жизнь приобрела некий золотой оттенок. Она была желанной и славной. В определенном смысле все изменилось. Я расскажу тебе, что произошло, и не для того, чтобы взывать к твоим эмоциям или сочувствию. Это уже в прошлом. В поезде по пути сюда я сильно простудился, и после приезда болезнь усилилась Болезнь проникла в мою грудь, и неделю или две назад я начал кашлять – сначала кашель был сухой, потом дребезжащий, раздирающий кашель, полный мокроты. Я забеспокоился. У меня болело правое легкое. Конечно, мне приходилось бывать на улице в любую погоду, и это не помогало мне вылечиться. Однажды ночью я начал кашлять в своей комнате, и приложил ко рту носовой платок. Когда я посмотрел на его, на нем было маленькое пятнышко крови. Меня передернуло от ужаса, и я постарался не думать об этом. В дальнейшем, когда я кашлял, я держал рот закрытым. По ночам я глотал мазь от пневмонии в огромных шариках и растирал ею грудь. Я пил капли от кашля. Простуда прошла, кашель утих, а сейчас и вовсе исчез, и болезненность в легких прошла. Но не это главное; когда это случилось – что, думаю, мало что значило, – я думал больше всего и видел медленное, но верное продвижение старого скелета с косой, видел верное разрушение – стирание моих снов, моей поэзии и меня самого, – и я не мог с этим смириться. А потом, почти чудесным образом, я успокоился, мой разум прояснился, и прежний страх покинул меня. Я продолжал думать о словах Сократа, сказанных перед тем, как его предали смерти: «Ибо я надеялся, что в час опасности не буду виновен ни в чем обычном или подлом», – эти слова придали мне мужества и надежды. Теперь, я чувствую, что могу идти дальше более твердым шагом и с более решительным сердцем. В моих убеждениях появился новый фатализм, я чувствую себя готовым ко всему, что может произойти, но, тем не менее, что бы это ни было, я хочу выразить себя до последней капли. Я чувствую себя сильным, выгляжу здоровым, у меня хороший аппетит, и с тех пор, как закончилась работа, я долго спал. Вчера я взвесился, и вместе с шинелью мой вес превысил 200 фунтов (90 килограмм). Так что если во мне и есть больное или испорченное место, я чувствую, что остальная часть меня – сильная и здоровая – должна быть в состоянии его унять. И если это верно в отношении моей жизни, то почему бы не сделать это и здесь. Если в моей жизни есть больное или испорченное место, почему бы остальной части меня – той части меня, которая питалась поэзией, вечной трагедией и красотой, – не стереть старые пятна и потрепанные шрамы. Я не буду больше обращаться к тебе за помощью; сомневаюсь, что кто-то, кроме меня самого, может помочь мне сейчас. Будь уверена, что я про всех помню, но я выбрал – или Бог выбрал – одинокую дорогу для моего путешествия – дорогу, по крайней мере, довольно далекую от шоссе, и даже лучшие из людей – те, кто любит меня, а я верю, что таких немного, – могут сочувствовать мне, но мало что понимают. Всё, что ты сделала, я запомню навсегда. Как ты можешь сомневаться, что я когда-либо забывал об этом, но не напоминай мне об этом слишком часто теперь.

Мир тяжело навалился на меня, жизнь поставила меня на дыбы и почти сломила, мне нужны все мои силы, но всё будет хорошо. На этом прощай, и да благословит тебя Бог, и да принесет он тебе удачу и здоровье. Все, что я считал для себя неразличимой частью, становится тусклым и слабым на берегах удаляющегося мира – я один в опасном море – и все же, видит Бог, я не перестаю любить и думать близких людей ни на йоту меньше.

Пока что ты можешь пересылать свою почту по этому адресу, и как только у меня появится другой адрес, я напишу и сообщу. Пожалуйста, береги свое здоровье, держись в тепле и ешь вдоволь. С любовью к Мейбл и Фреду, [сестра и брат Тома, родившиеся 25 сентября 1890 года и 15 июля 1894 года соответственно. Мейбл изображена в образе Хелен Гант в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] передай им, что я напишу как можно скорее.

С верой и правдой, твой сын Том

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка, написанная 29 сентября 1920 года из Кембриджа, штат Массачусетс]

Дорогая мама:

Когда я писал эту открытку, я уже почти потерял всякую связь с миром, о котором знал. Я хорошо устроился у профессора из Северной Каролины, который занимается аспирантурой здесь, на улице Букингем, 48. Я пишу тебе сегодня вечером. Это замечательное место, где много чудаков, много снобов и много хороших парней. Здесь учится более 6 000 человек. Никто меня не знает, и мне все равно.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Букингем Стрит, 48

Кембридж, штат Массачусетс

2 октября 1920 года

Дорогая мама:

Пользуясь случаем, пишу тебе после некоторой задержки. Я хорошо устроился, получил комнату и питание, определился со своим курсом. Дядя Генри и тетя Лора [мистер Генри А. Уэсталл из Бостона – старший брат миссис Вулф] были более чем добры ко мне. В прошлое воскресенье (я приехал сюда в субботу) после двух дней пребывания в Нью-Йорке я отправился к ним в их дом в Медфорде, что в пригороде Бостона. Остался до ужина. Дядя Генри дал мне несколько полезных советов относительно Гарварда, и на следующее утро я отправился в его офис на Шестидесятую Стэйт Стрит и по его совету получил залог в 400 долларов от поручительской компании. Это обошлось мне в 5 долларов, но здесь у каждого есть такой залог, так как это наиболее удобный и деловой вариант. Они не стали брать плату за обучение в размере 200 долларов вперед – только 50 долларов за первый квартал года. Моя поездка, включая проезд на пульмане, который стоил чуть больше 40 долларов, обошлась мне примерно в 65 долларов, теперь у меня осталось около 130 долларов после оплаты обучения, покупки книг, взносов в несколько клубов университетской ассоциации, стирки, белья и так далее. Я купил несколько рубашек и пару галстуков. Оставшиеся деньги я потрачу на оплату комнаты здесь в течение первого полугодия и на питание в Мемориал-Холле, если получится, на пару месяцев. Я живу в комнате на Букингем-стрит, 48, вместе с профессором Н. А. Уокером из Чапел-Хилла, который приехал сюда с женой и детьми на год в аспирантуру. Рядом со мной – Уильям Полк, мой хороший друг из Чапел-Хилла, а в передней комнате – Альберт Котес и Скиннер Митчелл, оба из Чапел-Хилла. Кроме того, здесь работают около дюжины ребят из Каролины, а также полдюжины из Тринити колледжа, и всех их я знаю. Это делает обстановку очень благоприятной. Что касается моего курса, то здешний преподавательский состав великолепно справляется с работой, которую я хочу получить. Мой опыт написания пьес под руководством мистера Коха [Фредерик Х. Кох, основатель и руководитель театра «Каролина Плеймейкерс» при Университете Северной Каролины] в Чапел-Хилле очень помог мне. Джордж Пирс Бейкер – великий драматический педагог в этих местах. Кох – его бывший студент. Когда я попытался записаться на его курс, известный по всей стране как «Мастерская 47», мне сказали, что я ни в коем случае не могу попасть туда, поскольку курс ограничен 12 людьми, а зрелые писатели со всей страны представляют пьесы за год до начала занятий (одно из его требований), чтобы попасть туда. Я увидел мистера Бейкера, который только что вернулся из Англии, куда ездил собирать материал для спектакля, который он пишет к предстоящему Трехсотлетию Пилигримов. Он сразу же оттаял, когда я рассказал ему, что два года работал под началом Коха в Чапел-Хилл, и с энтузиазмом отозвался о работе Коха, сказав, что он один из его «питомцев». Он спросил меня, ставил ли Кох какие-нибудь мои пьесы, и я сказал, что две. Затем он спросил их названия, и хотя он их не читал, ему были знакомы их названия, поскольку он следил за их творчеством. Так что он впустил меня в священный круг «Мастерской 47» и даже предложил поставить пару пьес из Чапел-Хилла, в том числе и мою: «Чтобы показать здешним людям, что вы там делаете».

Почти каждый год Бейкер берет пьесу из своего класса и ставит ее на Бродвее. Некоторые из самых известных успешных пьес последних лет были написаны здесь. «Остановись, вор», «Ниггер» и многие другие. Конечно, я не надеюсь на подобный успех, соревнуясь с опытными и зрелыми писателями, но он сказал мне: «Когда вы приходите на мой курс, то с намерением со временем стать драматургом. Если у вас есть способности, я сделаю из вас драматурга». Для меня это большая перспектива, но я знаю, что должен работать. Кроме того, я прохожу полный курс американской литературы с самого начала, курс Шекспира под руководством мирового авторитета Киттреджа, курс поэтов-романтиков под руководством Лоуза и курс французского языка – все это орудия и средства для писательского ремесла. Величие Гарварда не вызывает сомнений. Его размеры ужасают, но здесь можно получить все, что нужно, под руководством самых больших людей в Америке. Среди студентов встречаются всевозможные чудаки, сотни мальчиков ходят на занятия, одетые в твидовые костюмы и чулки для гольфа, используют широкую букву A и так далее. Это необычное ощущение – видеть, как студент едет на занятия в своем родстере «Пакард» или «Стадз», но это происходит. Хотя вы видите много богатых молодых парней, сыновей великих богатых семей Америки, вы видите и тысячи других, приехавших сюда за тем, что они могут получить, и практикующих строгую экономию. Это разнородная масса человечества, и если где-нибудь в Америке и можно получить национальное мировоззрение, так это здесь. Старая демократическая атмосфера Чапел-Хилла здесь неизвестна, но не потому, что эти люди – снобы, а потому, что здесь каждый сам за себя и каждый «занимается только своими делами». Вы привыкаете к этому и не возражаете, и постепенно у вас появляется знакомство с 50-100 молодыми людьми. Гарвард – не лучшее место для начала обучения в колледже. Маленькое местечко вроде Чапел-Хилла бесконечно лучше. Это место для мужчин, которые начинают «находить себя», которые знают, чего хотят, и приходят сюда, чтобы получить это. Если бы мне пришлось начинать все сначала, я бы выбрал сначала Чапел-Хилл, а потом Гарвард. Я признаю величие Гарварда, но с каждым днем все больше и больше убеждаюсь в величии Чапел-Хилла. Каждый из них вносит в вас то, что не может дать другой. И, конечно, моя любовь и привязанность всегда будут на первом месте с Университетом Чапел-Хилл, с его немощеными улицами, которые во время дождя превращаются в лужи грязи, и коричневыми грязными старыми зданиями. Дух Каролины так же велик, как и дух Гарварда. Я живу в Мемориал-Холле, самом лучшем и дешевом, за 32 доллара в месяц, и питание здесь первоклассное во всех отношениях. Я собираюсь получить меню и отправить вам. Я прекрасно себя чувствую и нахожусь в хорошем расположении духа с решимостью использовать все свои шансы.

Сегодня в воздухе впервые ощущается дуновение осени. До сих пор было очень тепло. Не знаю, дома ли папа и Фред, но сейчас, прежде чем спешить на ужин, пишу папе записку. Прочитай ему это письмо. Скажи Фреду и Мейбл, что я напишу им вечером. С любовью ко всем.

Том

Следующее письмо, рассказывающее о первых впечатлениях Вулфа о Гарварде, было написано профессору Фредерику Х. Коху, основателю и руководителю театра «Каролина Плеймейкерс» при Университете Северной Каролины, под руководством которого Вулф начал свою драматургическую карьеру и по рекомендации которого поступил на курс профессора Джорджа Пирса Бейкера «Английский язык 47» в Гарварде.

Фредерику Х. Коху

[Букингем-роуд, 48]

Кембридж

Пятница, 26 ноября 1920 года

Дорогой профессор:

Интересно, примите ли вы письмо, написанное на листках записной книжки и карандашом, поскольку чернила закончились. Скоро я вернусь и напишу глоссу (а-ля Кольридж) с подходящими примечаниями на полях. Из хаоса интересных вещей, которые так и просятся наружу, чтобы их рассказали, и все они, я знаю, не войдут в одно письмо, я хочу рассказать вам, прежде всего, о той радости, с которой я получил известие о вашем славном успехе в конкурсе Роли. [Драма «Роли, пастырь океана», написанная профессором Кохом к трехсотлетию со дня рождения сэра Уолтера Роли, была поставлена 19, 20 и 21 октября 1920 года в амфитеатре Бейсбольного парка в Роли, штат Северная Каролина, и опубликована в 1920 году Исторической комиссией Северной Каролины]. Мы с Коутсом [Альберт Коутс, выпускник Университета Северной Каролины, учился в Гарвардской школе права и снимал комнату на Букингем-роуд, 48, как и Вулф] сейчас ждем книгу, которая, как и постановка, по словам автора, будет «вещью прекрасной и радостной навсегда». Надеюсь, вы не станете на фут выше и с мягко модулированным акцентом не заявите всему миру, что «я творческий человек» – последнее цитируется некоторыми из моих «аккуратных партикулярных» «задниц» – соратников по английскому курсу «47-ой студии». А теперь расскажу вам об английском 47, профессор, и о мистере Бейкере, который является одним из лучших ваших друзей. Он в восторге от вас и от работы, которую вы делаете (у меня была получасовая конференция с ним сегодня утром), и он предложил поставить некоторые из пьес, которые вы ему прислали. Ему нравится мой «Бак Гэвин», и он говорит, что это более законченное произведение, чем моя «Третья ночь» [Профессор Кох отправил профессору Бейкеру рукописи двух пьес Вулфа, которые были поставлены «Carolina Playmakers»: «Возвращение Бака Гэвина» и «Третья ночь»], которая, по его словам, сначала увлекла его, но с течением времени потеряла интерес.

Я счастлив после утреннего разговора с ним, профессор, потому что не чувствую себя таким уж бесполезным. На днях я написал письмо Горацию [профессор Гораций Уильямс, заведующий кафедрой философии Университета Северной Каролины], когда меня охватило уныние, «глубокое, как яма от полюса до полюса», но с поразительной быстротой мое отношение снова изменилось. И причина тому: Первое задание мистера Бейкера для начинающих Пинерос – дать им возможность поработать над адаптацией актуального короткого рассказа. Моя первая попытка была гнилой, я понял это, когда сдал ее. В ней история развивалась постепенно и закончилась слезами в последней сцене, где отец по счастливой случайности умирает от сердечной недостаточности за сценой. Поначалу я совсем растерялся, профессор; не знал, куда обратиться. Мои коллеги по классу (нас дюжина) были зрелыми мужчинами, на восемь, десять и в одном случае на двадцать лет старше меня. Когда они критиковали, это выглядело следующим образом: «Сэр Артур Пинеро берет эту сцену и обрабатывает ее с непревзойденным искусством» или «Удивительное литературное очарование этой пьесы приводит меня в восхищение». Профессор, да поможет мне Бог, это прямые цитаты. Представьте себе сырого сотрудника Тар-Хилла, который со свойственной ему простотой привык входить в пьесу (в Чапел-Хилл) со словами «это отличная вещь» или «гнилая» – просто и лаконично. Так, один человек на днях высказался о пьесе следующим образом: «Эта ситуация кажется прекрасной иллюстрацией фрейдистского комплекса»; и меня порадовало, когда мистер Бейкер, самый вежливый из мужчин в очень сложных условиях, ответил: «Я не знаю о фрейдистском комплексе; то, что мы сейчас обсуждаем, – это простые человеческие ценности этой пьесы». Во всяком случае, вы понимаете атмосферу, и все они искренне серьезные люди, но с той беспечной утонченностью, которая кажется типичной для Гарварда.

Во всяком случае, профессор, я прошел через часы горечи и самобичевания, в конце концов, замкнувшись в себе и пытаясь забыть других. При пересмотре моей адаптации я оторвался от сюжета и сделал свою собственную пьесу, которая теперь совсем не похожа на новеллу по сюжету. Мистер Бейкер прочитал ее на днях утром, и она ему понравилась. Он говорит, что я затронул ключевую тему, превосходящую ту, о которой думал автор новеллы, и что у меня есть зачатки одной из этих любопытных комических трагедий. А пока, профессор, я работаю над своей оригинальной одноактной пьесой [Горы], и я в восторге – это чистая экзальтация. Это пьеса для Северной Каролины, и, профессор, я считаю, что нарвался на золото, чистое золото. Конечно, по мнению мистера Бейкера, она может оказаться гнилой, но теперь я думаю, что у меня что-то есть. Сегодня утром он спросил меня, какие пьесы я хочу писать, и я сразу же ответил ему, что не хочу писать эти безвкусные великосветские драмы (а-ля Оскар Уайльд), в которых расцветают мудрые эпиграммы о различиях между мужчиной и женщиной и так далее. Я попал в яблочко, потому что он «остерегается каламбуров» и говорит, что у него сейчас слишком много «великосветских» пьес, написанных авторами, которые ничего не знают о высшем обществе. Профессор, я буду играть честно и, думаю, у меня все получится. Эта штука [пьеса] схватила меня смертельной хваткой, у меня мало друзей, чтобы отвлечься, нет больше восхитительных «сеансов с быком», я перешел к работе, и я действительно работаю, профессор. Я прожорливо читаю книги по драматургии, запасаясь материалами так же, как плотник несет полный рот гвоздей: Я изучаю пьесы, прошлые и настоящие, и технику этих пьес, акцент, саспенс, ясность, сюжет, пропорции и все остальное, и я понял, что эта доктрина божественного вдохновения столь же проклята, как и доктрина божественного права королей. Кольридж, безусловно, один из самых вдохновенных поэтов, проделал больше исследовательской работы для «Древнего Маринера», чем средний химик при написании книги. Я уже почти дошел до того, что стал насмехаться над фактами и смеяться над теми, кто добывает их, как маленькие червячки, и, конечно, это верно, если погрузиться в море фактов. Но, перефразируя Киплинга, «Если вы можете копать и не делать факты своим хозяином, вы станете писать гораздо быстрее». Я знаю, что это сгнило, но я не смог удержаться.

Но когда все сказано и сделано, профессор, то, что вы сказали в прошлом году, вполне справедливо: «Гарвард учит вас больше ценить Чапел-Хилл». Это прекрасное место, не отрицаю, но Чапел-Хилл хранит в себе многое, чего нет в Гарварде. И наоборот тоже. Вы можете получить то, что хотите, если вы этого хотите: если вы этого не хотите, никто не беспокоится. В аспирантуре можно встретить настоящих мужчин, достойных быть в одном ряду с нашими «Тар-Хиллами» на холме. Что же касается той разновидности панталон, одетых в гольфы, куртки Норфолка, вислоухих ослов, которых колледж выпускает с машинной регулярностью, той разновидности, за которую «Пларвард» сейчас повсеместно подвергается одиозному осуждению, то я говорю им: «Почему бы вам не получить образование в колледже, вместо того чтобы поступать в Гарвард?»

Профессор, я злобно набросился на это письмо, чтобы разрядить обстановку, и если вы можете его прочесть, значит, оно у вас есть. Я понимаю, что в какой-то степени честное имя «Каролинских Плеймеркеров» в «Справедливом Гарварде» принадлежит мне, и каролинский тип игры – это то, что я продолжаю. Но, профессор, поймите, что мистер Бейкер приветствует это, он хочет, чтобы я это сделал, он искренне восхищается вами и вашей работой, и он говорит, что ваши пьесы замечательны. Этот человек устал, я уверен, судя по тому, что он сказал сегодня утром, от избытка легкой пены, которой так умиляются здешние эмбрионы.

Ради всего святого, для чего мы ходим в театр? Я иду для того, чтобы меня подняли и унесли, и если это ощущение проходит, как только опускается занавес, я не думаю, что пьеса стоит хоть одного проклятия. Я считаю, что театр – это своего рода сказочная страна, и я хочу, чтобы сказочная страна оставалась со мной и после того, как актеры уйдут со сцены. Я не думаю, что мы идем смотреть на жизнь, как она есть, во всех ее мелочах, – к «чёрту» всех «реалистов», как они себя называют (простите за мой французский), – если пьеса не обладает каким-то подъемным качеством, кроме голого, убогого реализма, то она становится не более чем фотографией жизни, а какое место фотография занимает в искусстве? Я не имею в виду, что все должно заканчиваться счастливо, или что вы должны использовать любой дешевый трюк, чтобы порадовать зрителей, но как «Макбет» и «Царь Эдип» становятся чем-то большим, чем люди, они становятся памятниками гигантских идей, так и пьеса должна стать чем-то большим и более тонким, чем скучная, убогая, обыденная, повседневная жизнь. И, несмотря на весь наш жалкий оптимизм, профессор, именно такова повседневная жизнь – унылая, жалкая и обыденная. И я не выдаю себя за того, кто жил и страдал. Во всяком случае, это мой идеал театра – он поднимает вас так же, как поднимает вас великая картина. Один великий пейзажист однажды заметил, глядя на прекрасный закат: «Это была неплохая имитация, но вы должны увидеть одну из моих». Вуаля – вот вы где. Профессор. И я буду иметь это в виду. Пишите и дайте мне знать, что вы об этом думаете.

Это было лихорадочное, дикое письмо, не так ли? Я писал с ужасной скоростью, как вы, к своему несчастью, обнаружили, я полагаю, и для поразительных начал и укрощенных концовок мое послание обладает всеми качествами той удивительной грамматической конструкции: «Человек перебросил лошади через забор немного сена»! Временами я тоскую по Чапел-Хиллу – многократно, – но я знаю, что мой болт там забит. Я сбежал в нужное время. Здесь, как и там, я человек Каролины, с горечью узнавший сегодня, что Валлийцы нас победили. Это самое лучшее место в мире, профессор. Это подводит итог всем моим выводам.

Мистер Бейкер взял меня на свой курс еще до того, как вы прислали пьесы, только потому, что я работал под вашим началом. Я использую слово «работа» с поэтической точностью.

Пожалуйста, простите мою медлительность в написании писем – я действительно много работал – и напишите мне хорошее письмо. Передайте привет классу, скажите, что я стал печальнее и, надеюсь, мудрее и что я больше не влезаю с блестящими глазами и раздувающимися ноздрями в трепещущее детище какого-нибудь подающего надежды автора. Я смягчился и возвысился под воздействием испытаний – прекрасный пример уязвленной гордости. Но скажите им – я даже сейчас вижу, с каким восторгом они смотрят на свои юные лица, когда слышат обо мне, – что мой дух высок, моя голова хоть и «кровава, но непоколебима», и, хотя я головастик среди 6000 других студентов, я не могу удержаться от того, чтобы не «поглазеть». И если они будут мужественно переносить все это, передайте им, мужчинам, мои неизменные поздравления.

Любовь и поцелуи для девушек. (Больше сил для них.)

Твой бездельник.

После получения степени бакалавра в Университете Северной Каролины 16 июня 1920 года Вулф нацелился на учебу в Гарвардском университете. Он был уверен, что его мечта стать драматургом осуществится, когда поступил на знаменитый курс Джорджа Пирса Бейкера по написанию пьес, «Английский 47», известный как «47-ая Студия».

Открытка с изображением Гарвардского колледжа,

Пирс-Холл, Кембридж, штат Массачусетс; Гарвард,

Почтовый штемпель 23 декабря 1920 года

Мои дорогие друзья, я работал почти до изнеможения и рад передышке, которую дают начавшиеся сегодня каникулы. Я пишу вам длинное письмо, чтобы оправдаться: приехать сюда было самым лучшим решением, которое я мог сделать. Я написал одноактную пьесу для великого Бейкера [профессор Джордж Пирс Бейкер (1866-1935)]. Вулф писал своей матери, Джулии Э. Вулф, в 1920 году: «[Бейкер] – величайший авторитет в области драматургии в Америке, и за последние шесть лет он воспитал в этом классе одних из лучших драматургов страны, у нескольких из которых сейчас идут пьесы на Бродвее». В то время я был в глубине отчаяния, но его беседа снова подняла меня на ноги (Вулф, Письма Томаса Вулфа матери, 13). Бейкер был изображен в роли профессора Джеймса Грейвса Хэтчера в романе «О времени и о реке». «Теперь Юджин был участником знаменитого курса профессора Хэтчера для драматических артистов, и хотя он пришел к этой работе случайно и в конце концов обнаружил, что его сердце и интересы не связаны с ней, теперь она стала для него скалой, к которой крепилась его жизнь, рулем его судьбы, единственной и достаточной причиной его пребывания здесь («О времени и о реке», 130)], которая будет поставлена, я думаю. [Одноактная пьеса Вулфа «Горы» прошла пробное представление в репетиционном зале «47-ой Студии» 25 января 1921 года]. В этом одиноком месте я пережил момент молчаливого сомнения в себе, но теперь я знаю себя. Да благословит Вас Бог и да будет счастливым Ваше Рождество.

Мой адрес: Букингем Стрит, 48, Кембридж 48.

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

(1920 или 1921 год)

Дорогая мамочка:

На днях я получил твое письмо и спешу ответить на него. Я выписал два чека по $25.00 каждый на мою последнюю плату за обучение в размере $50.00, а также меньшие чеки на другие расходы. Мне пришлось заплатить 15 долларов за напечатанную на машинке диссертацию объемом 25 000 слов и десять долларов за пару туфель.

Я хотел, чтобы ты увидела образец того, что я делаю, и посылаю тебе дубликат моей пьесы «Горцы», которая была представлена здесь этой осенью. Думаю, она будет включена в обычную программу на следующий год. Для одноактной пьесы она несколько длинновата, ее можно сгустить и отполировать, но она настоящая и посвящена великой трагедии, трагедии прекрасного молодого человека, который возвращается в свои горы с прекрасными мечтами и идеалами служения своему народу. Это не пьеса о вражде, хотя вражда в ней используется. Трагедия пьесы – это трагедия прекрасного юноши, борющегося с условиями, которые одолевают его и, в конце концов, уничтожают. Когда ты прочитаешь эту пьесу, я надеюсь, ты осознаешь эту трагедию и судьбы этих бедных угнетенных горцев, старых и престарелых, измученных своей страшной безнадежной борьбой с горами.

Безнадежность их участи выражена в последней речи женщины гор – Мэй. Уверен, ты тысячу раз видела Мэй – худую, бледную, некрасивую, изможденную трудом, с мертвым, тусклым, угрюмым выражением лица, жующую табак и с волосами, стянутыми в тугой, болезненный узел. Смысл этой пьесы в моем возмущении тем, как большинство людей представляют себе жизнь в горах, в романтических историях о горной жизни таких писателей, как Джон Фокс-младший и другие. Мы знаем, что это неправда. Когда девушка в этой пьесе говорит о «романтике горной жизни», а парень спрашивает ее: «Сколько красивых горных девушек ты видела?», он говорит за меня то, что я хочу сказать, – правду, что эта жизнь – не роман с красивыми золотоволосыми девушками и лихими разбойниками, а ужасная гнусная история. И всегда на заднем плане этой истории – картина этих чудовищных гор, несущихся, как гончие, по горизонту, навечно отгораживая этих людей от мира, загоняя их внутрь, охраняя и, в конце концов, убивая. Я не только верю, что это правда, но и знаю ее, и, клянусь Богом, когда-нибудь я напишу об этом великую пьесу, длинную пьесу, которую люди увидят и будут в восторге от нее, потому что они знают, что это жизнь, это правда! Это лучшая пьеса, написанная здесь за этот год, просто потому, что я сгорал от нетерпения и желания донести правду. Я не смог бы написать ее в Северной Каролине, как бы ни была она местами груба, потому что я ясно смотрю через 1000 миль и чувствую перспективу, которая мне абсолютно необходима.

Я хочу, чтобы ты прочла ее и оценили не потому, что я твой сын, а по собственным достоинствам, и подумала, не стану ли я когда-нибудь драматургом. Я не хвастаюсь, я искренне прошу тебя сделать это для меня. Все критики мира могут сказать, что это хорошая пьеса, но родная мать знает лучше.

Сейчас я пишу длинную пьесу, которая захватила мое сердце и душу. Несколько месяцев я работал над идеей, но она никак не приходила. И вдруг около двух недель назад я проснулся, и как только встал с постели, идея пришла мне в голову. За три часа вся пьеса сложилась сама собой, деталь за деталью, четко и интересно. Я думаю, это отличная идея. Надеюсь, я стану достаточно зрелым, чтобы написать отличную пьесу, ведь материал уже есть. Я расскажу тебе обо всем. Однажды папа рассказывал мне о семье аристократов из Западной Каролины, владевших огромным количеством горных земель. Майор Лав, так, кажется, он сказал, звали этого человека. Они владели 500 000 акров и продавали их по 2 фунта за акр лесорубам просто потому, что обеднели после войны. Они умерли в нужде. Я использую это как основу для своей пьесы. Действие начинается в доме полковника Ташера Уэлдона через 15 месяцев после окончания Гражданской войны. Полковник Уэлдон – типичный южный аристократ. Он храбро сражался за Юг во время войны и теперь удалился в свое поместье, не в силах видеть, что старый порядок ушел, ушел, слава Богу, навсегда. Он живет воспоминаниями о своем былом величии, когда Окмонт был богат и процветал, когда он владел сотней негров. Теперь он обеднел, владея огромным поместьем в 500 000 акров пахотной земли, не имея капитала.

Мы можем выглянуть из окон его большой гостиной и увидеть внизу, у ручья, сотни акров прекрасной земли, замечательной для земледелия, но заросшей сорняками. Вдали, на другом берегу ручья, раскинулся большой лес. У полковника двое сыновей, Ральф и Юджин. Ральф – копия своего отца, настоящий аристократ, красивый, любвеобильный, мечтательный, но расточительный, крепкий выпивоха, не более. Юджин, младший, полон горечи и корчится в сердце оттого, что его отец и брат никак не опомнятся и не поймут, что не предпринимают никаких усилий, чтобы избежать разорения. Он показывает на заросшую сорняками землю и говорит им, что всё заросло сорняками, что они живут прошлым, что Юг истекает кровью от ран, а они, крепкие люди, которые так храбро сражались на войне, не предпринимают никаких усилий, чтобы вести более великую битву за мир, что они позволяют отдать страну ворам, ковровщикам, неграм, пока сами живут в праздности. Вы начинаете понимать, о чем идет речь? Уэлдоны – это не просто одна семья. Они олицетворяют собой всю южную аристократию.

Полковник и Ральф смеются над идеей Юджина, что Уэлдон не слишком хорош, чтобы обрабатывать свою землю. Так продолжается борьба в сердце этого мальчика, могучая эпическая борьба – он, мыслитель, провидец, понимающий, что старый порядок ушел, что высший долг человека – производить, создавать, – они, милые, но никчемные аристократы, ненавидящие эту идею и трагически не понимающие, что наступили новые времена. Ну, а теперь расскажу лишь самые скудные подробности. Вопреки протестам Юджина и его матери о том, что продавать землю почти за бесценок преступно, полковник, испытывающий острую нехватку денег и не желающий работать или заставлять работать своих мальчиков, продает свои 500 000 акров по 25 центов за акр (125 000 долларов) лесозаготовительной фирме из Новой Англии.

Проходит четыре года. Деньги были растрачены на жизнь в том темпе, который они задали. Полковник – старый сломленный человек, впервые осознавший, насколько бесполезной была его жизнь. Ральф, бесшабашный молодой человек, убит в игорном доме в Новом Орлеане. Умирает полковник. Это не трагедия, а просто событие в пьесе. Ведь полковник не боится смерти, он знает, что смерть – это не трагедия, что его трагедия – в неправильно проведенной и растраченной жизни. Мечтатель, идеалист Юджин остается наследником исчезнувшего королевства и ветшающего особняка. Юджин, мальчик, который мог бы совершить великие дела, побежден раком расточительства, разрушившим его семью, и он остается сидеть в своем обветшавшем особняке и смотреть на некогда принадлежавшее ему поместье, из которого уже доносятся звуки падающих деревьев и жужжание пил. В книге есть очень милая история любви, которую я не стал рассматривать.

Кристина Роубли, девушка из соседнего поместья, дочь майора Роубли, – еще одна аристократка, которая никак не может понять, что время славы ее отца прошло. Майор Роубли продал свои земли, когда полковник Уэлдон продал свои, растратил деньги, умер, и теперь Кристина и Юджин оказались в одной лодке. В глубине души Юджин всегда любил эту девушку, но она была такой задорной, дразнящей, а он, задумчивый, потерял всю свою задорность и чувство юмора, поэтому они никогда не ладили. Он думает, что она была влюблена в Ральфа, старшего брата, который был убит. Девушка заходит в дом и видит Юджина, сидящего на развалинах своего поместья. Она тронута сочувствием и спрашивает его, что он собирается делать. С внезапной яростью он говорит ей, что собирается уйти от всего этого, уйти от горького напоминания о страшной трагедии, разрушившей его семью, что он собирается выйти в свет и попытаться хоть раз в жизни сыграть роль мужчины. «Но, дорогой мой, – говорит она, – ты не понимаешь, что говоришь. Ты вне себя от горя. Юджин, неужели ты не понимаешь, что теперь ты хозяин Окмонта?»

Юджин разражается безумным хохотом: «Хозяин Окмонта. Хозяин разрушенного королевства и гниющего особняка – что за фарс! Повелитель Беззакония. Хозяин Окмонта». Дикий от горя, он выбегает из дома, оставляя рыдающую девушку.

Последний акт. Прошло десять лет. Место действия то же – большая гостиная старого дома. Но какие перемены! Дверь висит открытой на одной ржавой петле, перед ней крест-накрест прибиты два куска доски. Комната обветшала и находится на последней стадии разложения. Подумайте об ужасной печали, которая ассоциируется с комнатой, которая когда-то была полна света, жизни и веселья. Издалека доносятся голоса. Входят двое мужчин. Они отбивают доски от двери и входят. Из их разговора мы узнаем, что они мастера плотники, что дом приобрела лесозаготовительная компания и сносит его для своей штаб-квартиры. Понимаете, что означает этот дом? Это символ старого Юга, старой аристократии, которую сносят, чтобы освободить место для нового, производительного порядка. Из разговора мужчин мы узнаем, что последний из Уэлдонов, Юджин, уехал десять лет назад, и о нем никогда не было слышно. В дом входит мужчина. Он плохо одет, а его лицо закрывает густая черная борода. Это Юджин. Жизнь и для него сложилась трагично, он считает себя расточителем, так и не нашедшим горшочек с золотом в конце радуги. Мужчины не узнают его. Он объясняет, что он чужак и что его взяли на работу в лесозаготовительную компанию, а бригадир прислал его сюда, чтобы помочь им. Плотники объясняют, что дом сносят, дают ему молоток и зубило и говорят, чтобы он разобрал камин. Джин, как человек в оцепенении, подчиняется, но когда он упирает зубило в стену и начинает наносить удар, то с криком агонии отступает назад. Он не может этого сделать. Нанести удар по дому, который приютил его, согрел, под которым жили его отец и брат, нанести удар по камину, на котором покоились руки его матери, – все равно что нанести удар по обнаженному сердцу. Мужчины узнают его и почтительно расходятся в другие части дома, чтобы оставить его на некоторое время в покое и поразмышлять о потерянном имении. Входит Кристина. Теперь она школьная учительница в деревне. Печаль и трагедия расточительства коснулись и ее жизни. Теперь она знает, из-за чего злился Юджин.

Она не узнает Юджина под бородой, а он опускает кепку и делает вид, что очень занят работой, надеясь сохранить свою личность в тайне.

Вздохнув, она говорит ему, что пришла в последний раз взглянуть на старый дом: какие прекрасные люди жили здесь когда-то, и как грустно теперь, когда все они ушли. В дом входит Джадсон, старый негр-дворецкий полковника Уэлдона, и начинает полировать мебель. Жалко смотреть на этого старого негра – напоминание о прошлом, который ежедневно, в память о своем умершем хозяине, полирует старую потускневшую утварь. Для этих тусклых старческих глаз дом так же великолепен, как и прежде, и он не знает, что время пролетело мимо него в своем стремительном беге. «Подожди, пока вернется мастер Юджин, – говорит он рабочему, – он положит конец всем этим затеям». При виде старого негра Юджина охватывают такие эмоции, что он не может сказать ему ни слова. Негр мгновенно узнает его и, упав на колени, целует ему руку. Юджин пытается убежать, но Кристина останавливает его. Далее следует сцена, в которой он признается ей в любви и пытается убежать, но она останавливает его и говорит, что ждала именно его. Он не может поверить, что она говорит всерьез, думает, что она дразнится, как раньше, и начинает уходить. Когда они уходят, они уходят вместе, навстречу новой жизни, очищенной и укрепленной той жизнью, которой их учили. На маленьком участке земли, где перед ними всегда будут их потерянные королевства, напоминающие и укрепляющие их в желании производить, эти два человека, славные предтечи Нового Юга, осядут на месте. Рука об руку они выходят за дверь. За дверью раздается звук отдираемой доски, и Юджин со стоном возвращается обратно. «В последний раз окинь взглядом эту комнату, Юджин, – говорит она ему, – и пойми, что все это уже в прошлом, что это была прекрасная, но бесполезная жизнь. Мы живем не в воспоминаниях о былом величии, а сейчас и здесь. Готов ли ты встретить это мир?» И вот они выходят вместе, эти два прекрасных человека, и, пока они идут по тропинке, в других частях дома слышны звуки молотка. Замок срывается с фундамента, особняк прошлого падает перед неумолимым зовом завтрашнего дня. Издалека доносится смертоносный гул Нового мира, и занавес падает!

Что ж, у меня есть материал для прекрасной пьесы. Прости, что я написал такое длинное письмо, но я описал только детали. Надеюсь, ты сможешь его прочесть. Я так увлечен, что тороплюсь и делаю все с огромной скоростью. Если после прочтения ты сможешь передать одноактную пьесу миссис Робертс, [Мистер и миссис Робертс основали Северную государственную школу в Эшвилле, штат Северная Каролина, где Том учился в 1911-1915 годах. Миссис Робертс преподавала Тому английский язык. Она и ее муж признавали его большие таланты, и она, несомненно, оказала большое влияние на его раннее развитие] ты окажешь мне услугу.

Напиши мне поскорее. Береги свое здоровье. С любовью к папе и Мейбл. Напишу скоро.

Люблю,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Кембридж, Массачусетс]

25 января 1921 года

Дорогая мама:

Пишу тебе поздно вечером, вернувшись с пробного представления моей одноактной пьесы, которая была поставлена сегодня вечером в «47-ой Студии» перед частной аудиторией. Мне сказали, что это сильная пьеса. Как я понимаю, она будет поставлена в марте в театре «Агас» в Рэдклиффе, а оттуда ее вместе с двумя-тремя другими одноактными пьесами повезут в Кливленд, Буффало и Нью-Йорк. Не говори ничего об этом, пока я не смогу сообщить тебе больше подробностей. По крайней мере, это обнадеживающее начало для меня в классе старших и более зрелых мужчин, и я надеюсь, что смогу реализовать свои обещания в будущей работе. Экзамены уже позади, и я работаю как бобер. С моей пьесой и другими делами, навалившимися на меня, я редко ложусь спать раньше часа или двух ночи, но я собираюсь отдохнуть после экзаменов, которые начнутся на следующей неделе. Мой счет за семестр должен быть оплачен 10 февраля. Он включает в себя плату за обучение в третьем квартале и питание за три с половиной месяца (во время каникул я питался в новом кафетерии, за питание взималась плата), сумма счета составит примерно 200 долларов, если добавить некоторые пункты. Я получил твое письмо и был рад узнать, что ты так хорошо справилась с лотом; так же рад твоей последней открытке с новостями о банковском счете. Я ценю твою щедрость. Прилагаю записку для папы. Если он плохо себя чувствует, я понимаю, что он не может писать очень хорошо. Все в порядке. Я надеюсь, что его здоровье и дальше будет хорошим, и молюсь, чтобы он перестал беспокоиться. Надеюсь, ты извинишь меня за краткость моего письма. Я так устал, что вряд ли смогу написать больше, но сегодня вечером я должен закончить диссертацию, в которой уже 16 000 слов. После мягкой погоды температура упала ниже нуля.

Жгучий холод.

С любовью

Том

Джулии Элизабет Вулф

Букингем, 48

Кембридж, штат Массачусетс

Понедельник 21 февраля 1921 года

Моя дорогая мама:

Пишу тебе как можно скорее после экзаменов. Я еще не получил оценок, но уверен, что выступил достойно и получу высокие оценки. Один из моих профессоров позвонил мне и высоко оценил написанную мною диссертацию, что, конечно, привело меня в восторг. Я рассказывал тебе о том, что моя пьеса была представлена на закрытом представлении, теперь я уверен в том, что ее поставят здесь и отправят в путешествие, если я дообработаю ее.

Я еще не оплатил счет за семестр и обучение (мое питание 200 долларов) и за комнату на следующий семестр (около 70 долларов), потому что не мог понять из твоего последнего письма, как обстоят дела с моим счетом. Для этого мне нужно около 300 долларов.

Впредь я буду придерживаться строгой экономии. Я не был экстравагантен, но знаю, что потратил деньги впустую, что меня очень беспокоит, я постараюсь извлечь из этого пользу. Остальные члены семьи обижаются на меня, я знаю, что я так много ходил в школу и так много тратил, и в том, что они говорят обо мне, есть доля правды. Но когда я уеду отсюда в этом году, я отправлюсь в свое блудное путешествие по миру, которое все должны пройти, и постараюсь когда-нибудь вернуться домой оправданным в глазах всех. Если все, кого ты знаешь, настроятся против меня, я хочу, чтобы ты верила в меня и надеялась на мой успех. И если раздастся звук удара моего лица о землю, пусть будет известно, что это было падение после неудачного прыжка за звездой.

Фред написал мне из Атланты. Пришли мне его адрес, так как он, кажется, его не прислал.

Я постараюсь найти работу в Бостоне следующим летом, одновременно пройдя нужный мне курс, возможно, в летней школе Гарварда.

Сообщи мне, пожалуйста, сразу же о банковских счетах, так как мой счет должен был быть оплачен в феврале. Я напишу папе отдельно. Посылаю это специальной доставкой.

С любовью, твой сын

Том

Я сразу же отправлю тебе свой отчет, когда придут оценки.

Джулии Элизабет Вулф

Гардвард

19 апреля 1921 года

Дорогая мама:

Сегодня утром я отправил тебе телеграмму в ответ на твою, которую получил вчера поздно вечером, и надеюсь, что она дошла до тебя раньше. Мне жаль, что ты почувствовала тревогу из-за меня, поскольку я никогда серьезно не болел, но несколько дней был нетрудоспособен. Впервые за много лет я был совершенно выбит из колеи, и теперь мне есть о чем рассказать внукам в связи с моей первой простудой в Новой Англии. Было ужасно. В лазарете сначала подумали, что у меня корь из-за высокой температуры, но оказалось, что это лишь последствия простуды, которая разразилась, когда я поступил в лазарет. У меня была одна плохая ночь с высокой температурой, но после этого я быстро поправился. Сейчас я почти здоров, но полностью потерял обоняние и почти не ощущаю вкуса. Все постепенно вернется. Ничто так не обманывает, как «весенняя» погода. Три недели назад наступили теплые чудесные дни, все начало распускаться, а затем погода изменилась быстрее света, упав на 50 градусов по Фаренгейту, (10 градусов по Цельсию) за один день, стало холодно, сыро и влажно. Именно из-за этой перемены погоды я простудился, а в целом зима здесь была одной из самых мягких на памяти местных жителей, и это был настоящий контраст с тем, что я ожидал. Как я понимаю, дома тоже была очень мягкая погода. Весна здесь наступает очень поздно, и погода сейчас сырая и влажная. Сейчас у нас неделя весенних каникул, но я усердно работаю, чтобы не отстать, когда на следующей неделе начнутся заключительные работы. Я давно не видел тетю Лору, дядю Генри и Элейн, но думаю, что навещу их в следующее воскресенье. Хильду я никогда не видел. [Элейн и Хильда были дочерьми мистера и миссис Генри А. Уэсталла из Бостона и первыми кузинами Тома] Письмо папы меня очень развеселило, потому что в нем он выглядел бодрым и счастливым, и я верю, что ему суждено быть с нами еще много лет. Несколько недель назад я получила милое письмо от миссис Робертс, которое меня очень взволновало. У них были трудные времена, и они были вынуждены продать свой последний дом в Чаннс-Коув, к которому они были привязаны. Мистер Робертс был очень болен желудком, ты знаешь, а единственной сильной чертой миссис Робертс с тех пор, как я ее знаю, был ее непобедимый дух, такой же храбрый и верный, как у всех, кого я знаю. Они были для меня двумя дорогими, замечательными друзьями, и, когда я получаю от нее письмо, я умиляюсь ее похвалам, потому что знаю, что я еще недостаточно велик для них. Благодаря ей я впервые почувствовал вкус к хорошей литературе, которая открыла для меня сияющее Эльдорадо. Если ты увидишь ее, передай ей мои самые добрые пожелания. Я получил письмо от Фрэнка [Фрэнк Вулф – старший брат Тома, родился 25 ноября 1888 года, Дитзи – его сын] на днях, и я скоро отвечу ему. По его словам, Дитзи – способный ученик. Мы все в этой семье способные. Если бы Бен [Бен, который занимает столь видное место в «Взгляни на дом свой, Ангел» и чья смерть стала важнейшим и решающим эпизодом книги, был одним из близнецов, Бенджамина Гаррисона и Гровера Кливленда, родившихся 27 октября 1892 года] был жив и мог быть вдохновлен честолюбием, я верю, что он добился бы большого успеха. С каждым днем растет моя уверенность в том, что в течение пяти лет я напишу хорошую пьесу. Мне придется столкнуться с людьми, испытать все на себе, но я сделаю это.

Полагаю, дома растет сад. Как урожай? Я косвенно слышал через Чапел-Хилл, что морозы подпортили перспективы хорошего урожая. Надеюсь, что бизнес с недвижимостью процветает. И, наконец, я надеюсь, что ты поддерживаешь свое здоровье и не подвергаешь себя непогоде, как я. Тебе не стоит ни минуты беспокоиться о моем здоровье, так как мои неприятности уже позади, за исключением нескольких пустяков, которые пройдут через несколько дней.

С большой любовью

Твой любимый сын

Том

Джулии Элизабет Вулф

Среда (16 мая 1921 года)

Дорогая мама:

Я получил твое письмо позавчера. Мне жаль слышать, что у тебя возникли проблемы с моим почерком, но я знаю, что он плохой. Постараюсь писать более разборчиво. Правда, я не прислал тебе список предметов, которые я изучаю в этом семестре, но это не потому, что я думал, что ты не поймешь их сути. Я продолжаю изучать курс драматургии, на который я трачу большую часть своего времени, и курс по елизаветинской драме. Кроме того, я изучаю французский и немецкий языки, чтобы сдать экзамены, и много читаю по драматургии.

Я подал заявление на должность преподавателя с просьбой, что если я не смогу работать здесь, то меня отправят в Нью-Йорк или какой-нибудь крупный город, где я смогу поддерживать связь с театром. Первого июня здесь пройдет конкурс драматургии; профессор Бейкер недавно заключил новый контракт с нью-йоркским продюсером, который согласился каждый год отбирать одну из здешних пьес и пробовать ее в Нью-Йорке. Я пытаюсь подготовить две длинные пьесы для этого конкурса. Победителю, который получит уведомление в июле, выплатят 500 долларов наличными, и он будет доволен тем, что его пьесе дадут шанс. Конкуренция, конечно, высока, и я не возлагаю на этот шанс большие надежды. Я лишь молюсь, чтобы «моя муза» не покинула меня в этот, самый тяжелый для меня час.

Неделю назад профессор Бейкер прочитал классу пролог моей пьесы «Горы» – которую я расширил до длинной пьесы. К моей огромной радости, он назвал ее лучшим прологом из когда-либо написанных пьес здесь. Класс, как обычно суровые критики, единодушно похвалил пьесу Это обстоятельство не только озадачивает, но и радует меня. Я совершенно не умею оценивать свою работу. Порой работа, над которой я трудился больше всего и тщательнее всего, не производит впечатления, в то время как другая работа, написанная быстро, почти без пересмотра, приносит очки. Так было и с моим прологом; вещь предельно простая. Профессор Бейкер хочет, чтобы я закончил другую мою пьесу, первый акт которой он видел в прошлом году, и она ему понравилось. Это пьеса о разложившейся южной аристократии; она так и не получила должного развития. Кажется, я уже как-то рассказывал вам о замысле: действие происходит сразу после Гражданской войны. Сыновья и их отец – «качественные люди» – возвращаются домой после войны. Они обеднели, все, что у них есть, – это большая ферма, особняк и огромное количество лесных угодий, 100 000 акров. Их преступление – равнодушие и леность. Вместо того чтобы предпринять энергичные усилия по спасению своего наследства, они продают огромное поместье за гроши лесозаготовительным компаниям, чтобы удовлетворить потребности «семьи». Эта история – жалкая история упадка и распада семьи, семьи, которая представляет собой прекрасную и красивую жизнь, но которая также представляет непродуктивный строй общества, и поэтому должна уступить место новому индустриализму. На протяжении всего действия пьесы лесозаготовительная компания подкрадывается все ближе, как огромный осьминог, забирая их землю, кусочек за кусочком, пока, наконец, им не остается только дом. В последнем акте дом тоже уходит. Его приобретает лесозаготовительная компания, которая решает снести его и построить на этом месте штаб-квартиру своего офиса. Когда опускается занавес, во всех уголках дома слышны удары молотков: этот дом, символизирующий романтику и рыцарство прошлого, вырывают из фундамента. Таков, вкратце, сюжет, на котором я предлагаю построить свою пьесу. У меня есть также идея еще одной пьесы, но боюсь, что времени не хватит, чтобы закончить ее этой весной.

Зима здесь на исходе; уже было несколько теплых дней. Если не считать простуды, случившейся некоторое время назад, мое здоровье в полном порядке.

Мне не нужна одежда, но скоро придется купить обувь. Я буду вести строгую экономию. Я нахожусь в трудном положении, но буду выходить из него по-своему. Если ты думаешь, что я не обращаю внимания на состояние папы, ты не знаешь, что мысли о нем витают надо мной, как дамоклов меч.

Я хочу, прежде всего, вернуться домой, увидеть его и всех вас. Но если я приеду, то только с визитом. Я не буду оставаться и прозябать. Я взвалил на себя тяжелое бремя – бремя оправдания вашего великодушия. Если я не справлюсь, можете не ждать меня дома. Вы никогда больше не услышите обо мне. Если же я преуспею, а я люблю думать именно об этом, то смогу вернуться и доставить всей семье, я надеюсь, определенное удовлетворение и гордость. А пока, какие бы насмешки ни бросали в мой адрес, будь то эгоизм, гордость, тщеславие, снобизм или что-либо еще, носи прочную шкуру, какую только может призвать в свою защиту чувствительный человек.

Говорю тебе, если успех зависит от отчаянной решимости, я не потерплю поражения. Думаю, если бы ко мне когда-нибудь пришло осознание того, что я обречен на вечный провал, что «мое яркое солнце» всегда будет недосягаемо, я бы покончил с собой. Пусть тебя это не пугает. В эти дни мой ум находится в совершенно нормальном состоянии, но я ужасно серьезен. Повторяю: я нахожусь в деликатном, трудном положении перед тобой и семьей и пытаюсь решить проблему так честно и мужественно, как только могу. В одном я искренне прошу тебя – никогда не сомневаться. Это чувство благодарности и преданности, которое я испытываю к тебе и папе. Сейчас оно во мне сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем в детстве, когда мы жили в одной комнате, сильнее, чем когда ты брала меня с собой в свои поездки во Флориду и другие места. Когда я ложусь спать ночью, и когда просыпаюсь утром, я осознаю всю тяжесть своей благодарности; это тот стимул, который заставляет меня двигаться дальше.

Позволь мне изложить эту болезненную ситуацию так просто, как только могу. Эта тема настолько болезненна для меня, я был берущим, а не дающим, так что я с трудом пишу эти слова. Но давай рассмотрим все возможные варианты. Я приеду домой и останусь на короткое время. Затем, в соответствии со своей твердой целью, я отправлюсь на свою работу, где бы она ни находилась. Пока я буду отсутствовать, папа может умереть. Я предвижу эти последствия. Неужели ты думаешь, что он не запечатлелся в моей душе? Но я отдаю себя на суд. Это ситуация «или-или»; здесь нет оснований для компромисса. Это вопрос Тома присутствующего или Тома отсутствующего. Возможно, присутствующий Том чувствует себя лучше и получает больше душевного спокойствия (хотя я в этом сомневаюсь), но отсутствующий Том, пытающийся оправдать расходы, в которые он втянул вас обоих, – более мужественная фигура.

Я не говорю, что дома нет возможностей для молодых парней или, что в городе нет лучших и более способных молодых людей, чем я. Есть, я знаю. Но мы должны смотреть и решать, каковы наши конкретные способности и каковы конкретные возможности для реализации этих способностей. А для моих способностей (если они у меня есть) Эшвилл не является подходящей почвой.

Я бы хотел, чтобы некое божественное агентство позволило тебе заглянуть в мое сердце или в мою голову, когда я пишу эти строки. Ты бы больше не сомневалась в моей полной искренности, как и в мотивах, которые мною движут. Если ты примешь это письмо как искреннее, до боли искреннее изложение моей точки зрения, думаю, ты поймешь, что речь идет уже не просто о личных эгоистических амбициях. Полагаю, я не очень красивая фигура; я открыт для нападок, но, как старина Мартин Лютер, я не могу поступить иначе. В этом письме я снова и снова повторяюсь, потому что отчаянно хочу, чтобы ты меня поняла.

Я напишу папе отдельно. Кроме того, я откладываю письмо Мейбл, которая, я надеюсь, находится в добром здравии.

Дядя Генри шлет привет.

Твой нежный сын

Том.

В середине года я получил следующие оценки: английский: 14 в списке: A-; сравнительная литература: 7 в списке, B+; английский в «47-ой Студии» не будет сдан до конца года.

Джулии Элизабет Вулф

21 мая 1921 года

Дорогая мама:

Пишу тебе из офиса дяди Генри на Стейт-Стрит. Вчера я сдал экзамен по французскому языку. Он был довольно трудным, но я уверен, что сдал его на достойную оценку. Никогда еще я не чувствовал себя таким разочарованным после экзамена. Целую неделю я постоянно работал и был на взводе, и следующие два дня намерен отсыпаться.

Сегодня, завтра и в четверг в Гарварде состоится торжественное вручение дипломов – яркое и красочное событие. Я собираюсь на это посмотреть. Они украшают кампус или «двор», как они его называют, японскими фонариками, и это очень яркая сцена. У старшеклассников здесь множество странных обычаев. Сегодня проходят классные занятия, а в полночь, после окончания праздника, весь кампус будет свободен от всех, кроме старшеклассников. Они (старшеклассники) проберутся в природном одеянии и искупаются в двух больших бассейнах, которые были недавно возведены.

Омовение в этих бассейнах представляет собой купание в фонтане молодости или фонтане истины – скорее всего, последнее.

Сегодня днем я вынужден съехать со своего жилья, так как новые жильцы разрешили мне остаться на несколько дней, пока не закончится экзамен. Я еще не знаю, куда пойду. В течение нескольких дней я брал в банке следующие суммы:

48,00 долларов – Аренда комнаты (Н. Уокеру)

55,00 долларов были от дядя Генри и израсходованы следующим образом: $21.00 Погашение, $12.00 плата за вчерашний экзамен на французском, квитанцию о которой я прилагаю, $3.50 полусапожки-каблуки-заплатки на туфли, $1.00 две пары носков. Остается 17,50 долларов из вышеупомянутой суммы, которая с двумя-тремя небольшими чеками позволила накормить меня и удовлетворить мои потребности с тех пор, как Мемориал-Холл закрылся 12 дней назад. Я страдаю большим аппетитом, как ты знаешь, и как ни стараюсь, не могу выбиться из средней суммы в 75 центов за еду в кафетерии. Завтрак обходится дешевле, а ужин – дороже. Сейчас я прошу дядю Генри выписать еще один чек на 15 долларов, так как мои деньги закончились, за исключением 1,25 доллара. На эти деньги я сделаю следующее: 5,00 долларов на ремонт моего костюма, который протерся в брюках. Мне пришлось использовать свой жилет, чтобы залатать брюки, но человек согласился дать мне хороший костюм из двух частей, вычищенный и залатанный, что позволит мне сэкономить на покупке нового. Я собираюсь отдохнуть два дня, а потом попытаться найти работу. Этим летом я собираюсь переписать и закончить свою длинную пьесу, которая, как я верю, когда-нибудь увидит свет софитов.

Я получил известие о двух курсах – один из которых – Американская Литература, по которому мне посчастливилось получить оценку – A. По курсу драматургии мистера Бейкера – я получил оценку за весь год B+, что, как сказал мне секретарь выпускного курса, было необыкновенно.

Подводя итоги моей работы за год, я сделал следующие вещи: закончил 3 полных курса, для получения степени магистра искусств необходимо 4 обязательных курса. Сдал, (я надеюсь и уверенно), кроме того, элементарный французский, который является требованием для аспирантов, получающих степень магистра искусств. Сдал курс мистера Бейкера, который является курсом, требующим полного внимания большинства студентов. Те, кто получает степень магистра, должны получить оценку B или выше. Моя оценка за эти три предмета – A, A-, B+, что значительно превышает планку. Как видно, теперь мне не хватает одного курса, чтобы получить степень магистра. Я не могу не испытывать, как мне кажется, оправданной гордости за свою работу. Я чувствую, что за этот год я вырос, развился, возмужал и достиг точки зрения, которая, выигрывая или проигрывая, никогда не принесет мне ничего, кроме пользы.

В последние два месяца я работал в таком темпе, что, думаю, ты можешь простить мне отсутствие писем. Я не верю в политику «ты напишешь мне письмо, а я напишу тебе» – это так по-детски и глупо, но, признаюсь, теперь, когда я остался здесь один, а мои друзья уехали, мне хотелось бы получать письма из дома чаще. Сейчас я совершенно беспомощен, чтобы отплатить тебе за то, что ты для меня сделала, кроме выражения благодарности, но я способен на это в значительной степени. Я знаю, что ты занята, как никогда в это время года, но думаю, что письмо от кого-нибудь из семьи в последнее время значительно подняло бы мне настроение.

Я назвал тебе все свои долги, думаю, за одним исключением – я должен доктору Дейлингу 11 долларов за услуги, которые он оказал мне во время моей болезни в лазарете. В предыдущем письме я говорил тебе о счете за семестр, который должен быть оплачен 20 июля.

Надеюсь, папа получил мое письмо и что он окреп и повеселел. Теперь я буду писать ему чаще. Передай ему привет и скажи, что я хорошо справился с работой. Также передайте мои самые добрые пожелания Фреду, Мейбл и Фрэнку – каждому из них я напишу, как только устроюсь.

С нежностью, твой сын

Том.

Я договорюсь с букингемцами о пересылке моей почты.

P. S. Том предлагает написать эту строчку моим почерком, чтобы напомнить вам, что я не только жив, но и (как мне кажется) очень даже жив.

Поэтому уделите мне больше строк. Г. A. У. [Генри А. Уэсталл, дядя Томаса Вулфа, написал этот постскриптум.]

Первая и последняя части следующего письма были утеряны, но, очевидно, оно было написано Фрэнку Сессилу Вулфу, старшему брату Вулфа, в начале лета 1921 года.

Фрэнку Сессилу Вулфу

[Кембридж, Массачусетс]

[начало лета, 1921]

[…] Лично я всегда готов болеть за зрелищные, бегущие, крутящие, режущие команды, но Гарвард не близок к победе.

Все, что было сказано о некоторых выпускниках Гарварда, правда и даже больше, но я бы хотел, чтобы вы были здесь со мной на церемонии вручения дипломов и видели, как старые выпускники возвращаются на встречи выпускников. Это была самая красивая группа мужчин, которую я когда-либо видел. Настоящие. Должно быть, с ними что-то происходит после того, как они уезжают.

Полагаю, Эшвилл снова переполнен красивыми девушками. Они ничего, если на них можно просто смотреть, не разговаривая с ними, но стоит им открыть рот, и все пропало. Я убежден, что молодая девушка в Эшвилле (в возрасте 20 лет и старше) обладает мозговым потенциалом четырнадцатилетнего ребенка.

Есть одна вещь, которой мы смертельно боимся в Северной Каролине, – это показаться высокоумными. Если в разговоре с девушкой из Эшвилла вы употребите слово, состоящее более чем из одного слога, она закатит глаза, поднимет взгляд к небу и скажет: «Посмотрю это в словаре». Если вы случайно узнали год открытия Америки Колумбом, вы – книжный червь. Это немного преувеличено, но по сути верно.

А суть в том, что чертовски глупые мальчишки потворствуют девчонкам, ведут с ними свой глупый детский разговор и со временем сами становятся пустыми сосудами. Подумайте, какую пустую жизнь ведут молодые люди в Эшвилле. Пять танцев в неделю в течение всего лета по ночам на Паттон-Авеню весь день. Что это за имбецильные помои! Я не хочу делать из всех профессоров, но можно совмещать в жизни определенное количество цели и удовольствия и быть от этого лучше.

Если я приду домой и использую новое слово, а мальчики посмотрят друг на друга, подмигнут и скажут: «Ага, это сделал Гарвард», я скажу им, чтобы они шли к черту. Самое большое преступление, которое может совершить человек, – это поставить крест на собственном развитии из-за какого-то слабого желания казаться таким же тщеславным и поверхностным, как все остальные.

Мы уже достаточно долго кичимся своей южной красотой. Это глупо! Везде есть красивые девушки, тысячи их здесь, которые доказывают, что можно иметь не только красоту, но и мозги. Я говорю не об образовании, а об интеллекте – это совершенно другой вопрос. Здешние девушки из магазинов, как мне кажется, более умны, чем большинство южных девушек. У них есть определенные идеи, и видно, что они сами о чем-то думают. Лично я не считаю, что наличие мозгов у женщины умаляет ее очарование, хотя многие на Юге боятся этого больше, чем двойного подбородка.

У каждого города есть своя индивидуальность. Иногда я задаюсь вопросом, есть ли у маленького городка Эшвилл душа или он, как и его молодежь, поверхностен, тщеславен, не имеет значения. В Эшвилле есть хорошая пьеса – пьеса о городе, который никогда не жил обычной, здоровой, индустриальной жизнью, какой должен быть город, а вместо этого нарядился в прекрасные улицы и нацепил на себя отели, чтобы пить кровь у туристов. Хорошая пьеса о мальчике, который позволяет городу пить кровь у себя, который видит богатых туристов и их образ жизни и думает, что должен жить так же, который без энтузиазма и амбиций устраивается на работу, чтобы платить за проезд по ночам, и в итоге остается скучным, занудным, живущим месяц за месяцем парнем, пока не умрет. Город взял его. Осьминог затянул его в себя. Он высосал его молодость, надежды, идеалы, амбиции и оставил чистую рубашку. Мы с вами видели этого парня десятки раз. Я верю, что там есть пьеса. Во всем, что живет, есть пьеса, если бы только у нас была сила извлечь ее […]

Фреду Уильяму Вулфу

Киркленд-Стрит, 42

Кембридж, штат Массачусетс

[июль, 1921 года]

Дорогой Фред:

[…] Мои планы о трансатлантическом пароходе провалились, главным образом из-за того, что вакансии выдаются в основном в нью-йоркских офисах пароходных линий, работающих отсюда. [Вулф подумывал о том, чтобы попытаться пересечь Атлантику на пароходе во время летних каникул, но вместо этого записался в Летнюю школу]. Жаль, что вы не смогли приехать в Массачусетс на летние курсы [Фред Вулф записался на летние курсы в Технологическую школу Джорджии]. … Во всяком случае, в Атланте окажется не жарче, чем в Бин-Тауне, который, несмотря на северное расположение, летом превращается в ад. Влажность больше, чем жара, которая не позволяет поту испаряться и делает человека липким и вызовет дискомфорт. Вы бы слышали, как наш дядя Генри проклинает погоду янки, честность янки и вообще все янки.

Он и тетя Лора [мистер и миссис Генри А. Уэсталл] – отличная пара; они дают мне материалы для большой пьесы, которую я когда-нибудь напишу. Каждый ждет, пока другой выйдет из комнаты, а потом спрашивает, не заметили ли вы, как он (или она) становится все более детским. Разве это не чистый, стопроцентный срез человеческой натуры? Впрочем, они были очень добры ко мне, хотя тетя Лора большую часть времени тратит на то, чтобы рассказать мне, какая это страшная помеха – родиться Уэсталлом, как я должен следить за собой во всем, чтобы не проявились фамильные черты, и какой мы вообще неуравновешенный, однобокий клан.

Я получил открытку от Фрэнка, когда он был дома. Все, что он рассказал, – это о нервах и гное под зубом. … Я не понимаю, почему природа не снабдит нас прочными чугунными зубами и не покончит со всей этой чертовщиной – кариесом, нервами, болями, ломотой, которые преследуют нас от колыбели до могилы.

Надеюсь, вы не будете ждать ответа на это письмо так же долго, как я ждал ответа на ваше. Передайте мой самый добрый привет всем моим друзьям, которые спрашивают обо мне.

Джулии Элизабет Вулф

Киркленд Стрит, 42

Кембридж, штат Массачусетс

(Дата на конверте 15 июля 1921 года)

Дорогая мама:

Я получил твое письмо и письмо Фреда на прошлой неделе и был очень рад получить от тебя весточку. Конечно же, за день до твоего письма я зарегистрировалась в Летней школе Гарварда и сейчас работаю над летним курсом. Я также работаю над своей длинной пьесой, которую надеюсь закончить к концу сессии. Мои попытки найти работу оказались бесплодными. Одно время мне казалось, что я почти устроился ледорубом в один из кембриджских ледовых концернов. Когда летняя сессия закончится 13 августа, я попробую снова.

Я рад, что тебе понравился мой отчет оценок, но мне неприятно, что они должны были прислать отчет «отсутствовал на экзамене» по одному предмету. На этом курсе я проделал, пожалуй, лучшую работу за год, – моя диссертация была настолько хороша, что профессор сказал мне, что она одна из тысячи и что я не должен терять времени, чтобы завершить свою подготовку к преподаванию. Я не собирался преподавать, но, тем не менее, его похвала меня порадовала. Диссертация – вот и все, экзамен был лишь номинальным. Экзамен был утром. Я думал, что он будет после обеда, и пропустил его. Профессор сразу же отправился в офис колледжа и попытался устроить мне специальный экзамен, но там запретили это делать до положенного времени. Придется ждать пересдачи экзамена, но когда я его сдам, то буду уверен, что получу пятерку по курсу. Это моя оценка за дипломную работу.

Мой взнос за регистрацию в летней школе составил 25 долларов. Сейчас я живу на Киркленд Стрит, 42, у меня хорошая комната с постельным бельем и постельными принадлежностями, которая стоит 4 доллара в неделю. Этим летом я прохожу полный курс английской истории, и если учесть, что у меня есть всего пять недель, чтобы охватить все поле английской истории, то станет ясно, что это держит меня в напряжении. Список для чтения состоит из двадцати четырех книг для пятинедельного курса – по пять книг в неделю.

Кажется, я писал тебе в своем последнем письме, что мой счет за последний семестр должен быть оплачен 20 июля. Счет за этот семестр составляет 191 доллар. Завтра я собираюсь пойти и попытаться получить отсрочку до августа или сентября.

Жара здесь просто потрясающая. Дома нам не с чем её сравнить. Температура сама по себе не так уж высока, не поднимается выше 93°, (33 градуса по Цельсию) но влажность порой на 20-30 процентов выше нормы, что вызывает сильные страдания и прострацию у бедняков в многолюдных районах. Сегодняшний день был одним из самых тяжелых.

Работа, которую я выполняю этим летом, позволяет мне пройти половину курса магистратуры и оставляет возможность безраздельно работать над своей драматургией в следующем году, если я смогу вернуться.

Как ты говоришь, кажется, что я действительно давно не был дома, но могу тебя заверить, что проходящие месяцы не отдаляют меня от дома в моих мыслях, а приближают к нему.

Я обеспокоен твоим рассказом о болезни и надеюсь, что ты уже не болеешь. Даже жара в Бостоне и Кембридже – ничто по сравнению с жарой, которую ты переносишь на своей кухне, но я надеюсь, что этим летом ты не будешь там так часто находиться.

Доктор Гринлоу, [Доктор Эдвин Гринлоу, председатель факультета английского языка в Университете Северной Каролины, когда там учился Том, был назван Томом одним из двух его величайших учителей; вторым был Гораций Уильямс, возглавлявший кафедру философии в университете] один из моих лучших друзей из Чапел-Хилла, преподает здесь этим летом и пригласил меня пообедать с ним. Однако Кембридж в целом сейчас – одинокое и пустынное место.

Я буду с нетерпением ждать от тебя скорейшего письма.

С большой любовью

Твой сын

Том

Уильяму Оливеру Вулфу

[Кембридж, Массачусетс]

[август, 1921 года]

Дорогой отец:

Сегодня утром я получил твое письмо вместе с маминым, и в разгар моего одиночества оно было втройне желанным. Я пять недель усердно занимался в летней школе, которая закрылась 13 августа, и хотя я еще ничего не слышал о своей оценке, я почти уверен, что она будет высокой – во всяком случае, четыре с плюсом.

Не думай, что я не чувствую зова из дома, что у меня нет желания вернуться, чтобы увидеть своих родственников и свой родной город. Этот зов был громким и долгим с самого Рождества, а этим летом, когда мои друзья уехали и я остался один в большом городе – а, как ты знаешь, даже одиночество в пустыне – это общение по сравнению с одиночеством в городе, – в это время я особенно часто думал о вас и хотел всех увидеть. Мои друзья, ты и мама так верили в меня, что вы вряд ли понимаете, насколько сильна во мне воля оправдать вашу веру: настолько сильна, что я верю, что использовал бы последний хриплый вздох…

[На этом месте письмо обрывается]

Джулии Элизабет Вулф

Август, 1921 года

Дорогая мама:

Если ты пытаешься продержаться до того момента, когда я снова напишу тебе, то ты победила, и я желаю тебе счастья от этого! В последнее время я был не в духе: несколько несчастий сговорились напасть на меня одновременно, так что на меня одновременно напали простуда, расстройство желудка, растяжение лодыжки и фурункул на пятке, который делал ходьбу невыносимой; казалось, что все несчастья Иова спустились на меня тучей, и я боюсь, что переносил их с терпением, совсем не похожим на его.

Однако я хотя бы частично оправился от своих недугов. С наступлением сентября я нахожусь в недоумении относительно своего курса. С тех пор как летняя школа закрылась в середине августа, я ничего не делал. Скоро я должен буду покинуть свою нынешнюю квартиру на улице Киркленд, 42, поскольку все эти комнаты арендованы на следующий год.

Мне неприятно сознавать, что я бездействовал с момента закрытия летней школы, но уверяю тебя, что с тех пор я хоть раз в жизни придерживался жесткой экономии. Я буквально не тратил денег, кроме как на еду и комнату, даже не отдавал вещи на стирку, никуда не ходил и никого не видел … [Следующая страница утеряна] моей жизни, чтобы продвинуть меня еще немного к тусклой цели, к которой я стремлюсь.

Если бы мои прекрасные мечты сбылись, я вернулся бы домой как герой, оправдав себя, но если, они не сбудутся, я верю, что ты все равно захочешь… [На этом письмо обрывается]

Следующее письмо было написано в ответ на письмо Маргарет Робертс, которая вместе с мужем, Дж. М. Робертсом, руководила Северной государственной школой в Эшвилле, где Вулф учился в 1912-1916 годах. Миссис Робертс написала Вулфу, чтобы спросить, не порекомендует ли он ее на должность учителя Фрэнку Уэллсу, суперинтенданту школ в Эшвилле. Письмо Вулфа к Уэллсу в основном повторяет то, что он написал миссис Робертс.

Маргарет Робертс

Кембридж, Массачусетс

2 сентября 1921 года

Дорогая миссис Робертс:

Ваше письмо, наконец, пришло день или два назад, и я уже готовлю к отправке в редакцию «сияющего отзыва» о мистере Уэллсе. Я говорю «сияющий», и это мягко сказано: если бы я не сдерживал свое прыгающее перо, это была бы раскаленная патетика. И я считаю, что трудность написания такого письма заключается в том, чтобы сдержать его до такой степени, чтобы человек не подумал, что вы меня наняли. Я знаю, вы пошутили, когда спросили меня, не окажу ли я вам эту услугу, но мне интересно, действительно ли вы представляете, какой радостью, привилегией и честью я это считаю. Я только боюсь, что своим рвением могу навредить вашему делу. При любых условиях я опасаюсь, что письмо будет иметь слишком хвалебный привкус для того, кто не знает ни меня, ни вас. Поэтому я пишу письмо в неофициальной обстановке, поскольку немного знаком с мистером Уэллсом, так мне кажется, я лучше создам впечатление полной искренности, которое мне так хочется создать.

Но я обязательно скажу ему, что за всю мою короткую, но насыщенную событиями жизнь у меня было всего три великих учителя [Двумя другими были Гораций Уильямс, заведующий кафедрой философии, и Эдвин Гринлоу, заведующий кафедрой английского языка в университете Северной Каролины] и что вы – один из них. Гарвард, каким бы прекрасным он ни был, пока не смог представить ни одного кандидата в мой собственный Зал славы, хотя я надеюсь в течение еще одного года выдвинуть и избрать четвертого.

Эта балльная система отбора учителей – пережиток варварства, – когда я сравниваю вас не только по фактической культуре, но и по более важному качеству – стимулировать и вдохновлять любовь к прекрасной литературе в сердце, уме и душе [того] мальчика, которому посчастливилось выбрать вас в качестве учителя (моя фраза становится глухой; мне нужно сделать свежее дыхание), – когда я сравниваю вас в этих отношениях со средним выпускником колледжа, сравнения, как говорит миссис Малапроп, [Миссис Малапроп – персонаж комедии Ричарда Шеридана «Соперники» (1775), отмеченный за неправильное употребление слов. «Упрямство, как аллегория на берегах Нила» – одно из ее грубых злоупотреблений] становятся неприятно пахнущими. Миссис Робертс, невозможно оценить то влияние, которое вы оказали на меня и на весь ход моей жизни; что сделано, то сделано, каждый день заставляет меня все яснее видеть, насколько огромным было это влияние, и я знаю, что в последний день своей жизни я буду еще более категоричен в этом вопросе, чем сейчас.

Ваша дружба и дружба мистера Робертса, ваша вера и надежда на меня, одно из самых дорогих достояний моей жизни, причиняют мне ужасные страдания в те моменты, когда я сомневаюсь в себе и думаю, не обманулись ли вы во мне. Да, я действительно корчился в своих простынях мертвой темной ночью, думая об этом и только об этом. Это было моим ярмом и будет оставаться моим бременем – терпеть побои страстного, порой почти неконтролируемого темперамента, но, так или иначе, этим летом в своем одиночестве и отчаянии я положил руку на горло мистеру Хайду и верю, что с Божьей милостью и помощью теперь буду спокойно плыть по волнам.

Вы постоянно читаете. Что ж, я тоже. Любопытно, что, когда вы написали мне, что читаете эссе Фрэнсиса Томпсона [Фрэнсис Томпсон (1859-1907), английский поэт] о Шелли, я занимался другим, лучшим делом, то есть читал Шелли.

Я перечитал «Аластер» [«Аластер, или Дух одиночества» (1816), поэма Перси Шелли (1792-1822)] и «Адонаис» [«Адонаис» (1821) элегия Шелли. Когда Китс умер в 1821 году, Шелли был вынужден сочинить эту элегию для своего друга. Считается одной из величайших элегий на английском языке] несколько дней назад и был невыразимо взволнован этой могучей поэзией. Я не думаю, что кто-либо когда-либо говорил такие огромные и мощные вещи таким огромным и мощным способом, как Шелли.

Когда я прочитал следующее (из «Адонаиса»), мои чувства находились между диким воплем и рыданиями, настолько глубоко это меня взволновало:

Жить одному, скончаться тьмам несметным.

Свет вечен, смертны полчища теней.

Жизнь – лишь собор, чьим стеклам разноцветным

Дано пятнать во множестве огней

Блеск белизны, которая видней,

Когда раздроблен смертью свод поддельный,

И тот, кто хочет жить, стремится к ней.

(Перевод В. Микушевича)

Простите, что цитирую эти известные строки, но когда человек может так говорить, мир становится буквально его подножием.

Я прихожу в ярость, когда слышу, как ежедневно разглагольствуют о том, что такой человек, как Шелли, оторван от жизни и реальности и назван собирателем облаков, а автор развратных пьес Уайчерли или Конгрив превозносит его за бесконечное знание жизни. Какая гниль! Те, кто проводит свою жизнь, рыская по свинарникам, пользуются благосклонностью бездумных, а те, кто придерживается [ – ?] взгляда на вещи или, как Шелли, отождествляет себя с ветром – «вечным, стремительным и гордым», – подвергаются осмеянию, потому что не хотят остаться, чтобы их обули!

Фрэнсис Томпсон был уникальной фигурой, в нем было много мистицизма Кольриджа. Я читал его «Небесную гончую» и некоторые другие его стихи. Он тоже был наркоманом и уличным бездомным, и люди, которые в конце концов раскопали его и поддержали, нашли его почти босым. Полагаю, он мог бы удовлетворить все желания мирских людей «знанием фиф», если бы захотел продемонстрировать это «знание», но, к счастью, слава и значимость вещей показались ему важнее.

Ну что ж, не буду больше бредить, а то так и проваляюсь всю ночь. Я отчаянно устал и измотал конечности. У нас опять жара – сегодня было почти 100 (37 градусов по Цельсию). Я хочу домой. Я должен куда-то уехать, но боюсь, что они [родители Вулфа, которые согласились, чтобы он поехал в Гарвард «попробовать на годик», но на данный момент не согласились с его требованиями, чтобы ему разрешили повторно поступить на 1921-1922 годы] не захотят, чтобы я вернулся в следующем году, и я должен это сделать. Передайте мои самые добрые пожелания мистеру Робертсу.

Хорасу Уильямсу

[Киркленд-Стрит, 42]

Кембридж, Массачусетс

9 сентября 1921 года

Дорогой мистер Уильямс:

Полагаю, что сейчас, когда я пишу это, вы готовитесь к новому насыщенному и плодотворному году, и, желая пожелать вам того, что принесет наибольшее счастье, я надеюсь, что «Логика» [один из курсов профессора Уильямса в Университете Северной Каролины] будет наполнена самой спорной и вопрошающей командой.

У меня был хороший год в Гарварде, и я собираюсь вернуться на второй год по настоянию моего профессора драматического искусства, мистера Бейкера, который очень поощрял меня и считает, что сейчас самое время для продолжения учёбы. Этим летом я не поехал домой, а остался на летнюю сессию, где прослушал еще один курс для получения степени магистра. С тех пор я только и делаю, что отдыхаю, но очень жалею, что не поехала домой, так как мне кажется, что это позволило бы мне отдохнуть еще больше.

Этим летом я в полной мере вкусил философские сладости одиночества, но не нахожу его безусловным благословением. Думаю, им можно наслаждаться, когда у человека есть друзья, от которых можно убежать; но когда его принуждают к одиночеству, оно теряет большую часть своего очарования. Поэт, кажется, находит единение с природой; я могу представить, как Вордсворт оживленно проводил время в пустыне Сахара, но не в городе, где он никого и никогда не знал! Там можно найти не уединение, а одиночество. Но я вовсе не так меланхоличен, как кажется. Я вполне жизнерадостен, и по мере приближения школьных занятий ничуть не жалею о проведенном лете, поскольку было неизбежно, что такой неугомонный парень, как я, должен был за это время хорошенько подумать, чтобы составить себе компанию. Полагаю, я сделал это с некоторой пользой, и никогда еще я так не нуждался в подобном периоде созерцания, ибо прошлый год, как вы знаете, был для меня великим временем посева, наполненным новыми вопросами, новыми исследованиями, новыми и разнообразными попытками проникнуть в суть и разработаться. Все это оставляло меня в растерянности. Говорят, что человек стремится к порядку прежде, чем к свободе, и действительно, человеческий опыт, похоже, подтверждает это. Возможно, в какой-то степени я достиг порядка: сейчас мы увидим…

Мистер Уильямс, временами мое сердце сжимается от осознания сложности жизни. Я знаю, что еще не просмотрел все до конца; я заблудился в пустыне и едва ли знаю, куда идти. Ваши слова преследуют меня почти даже во сне: «Как может быть единство посреди вечных перемен?» В системе, где все вечно проходит и разрушается, что есть неизменного, настоящего, вечного? Я ищу ответ, но он должен быть мне продемонстрирован. Простого утверждения недостаточно. На днях вечером я читал «Адонаиса» Шелли, по-моему, действительно великого поэта. Красота его строк…

[Остальная часть письма утеряна]

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

19 сентября 1921 года

Дорогая мама:

Я со дня на день ждал ответа на свое письмо, доставленное спецпочтой. Твоему последнему письму уже пять недель. За три с половиной месяца я дважды получал от тебя весточку. В начале лета я неоднократно писал тебе, прежде чем получил ответ. Теперь ты единственная, кто пишет мне из дома, и ты почти покинула меня. Я глубоко осознаю свой долг перед тобой и твою щедрость, но как мне истолковать твой отказ писать мне?

Если бы я сейчас заболел, мне было бы больнее получить от тебя весточку, чем не получить, потому что я не верю в ту привязанность, которая вспоминает о себе только во время болезни или смерти.

Через две недели мне исполнится двадцать один год – по закону, это начало взрослой жизни. Если настало время, когда я должен уйти в самостоятельную жизнь, так тому и быть, но, пожалуйста, постарайся не относиться ко мне с тем безразличием, пока я один и далеко, которое характеризует нашу переписку (или ее отсутствие) в течение последнего года. Ты не могла бы намеренно проявить жестокость по отношению ко мне, но ты это сделала непреднамеренно. Дядя Генри говорит, что это семейная черта – забывать, как только я исчезаю из виду, но как, ради всего святого, я могу поверить, что ты забудешь меня через год.

Ты не хотела видеть меня дома, ты ничего не сказала о моем возвращении, и я позабочусь о том, чтобы твои желания и желания всей семьи были удовлетворены. В своем письме ты говорила, что приедешь сюда в сентябре. С тех пор ты не сочла нужным сообщить мне ни о своем приезде, ни о дате приезда, ни о каких-либо своих планах. В четверг меня выселяют из моей комнаты – она арендована на следующий год. Мне некуда идти. Я ничего не слышал от тебя. Ты – единственная, с кем я могу обсудить свои планы, а ты лишила меня даже этой связи. Я не могу, не буду больше писать. Я слишком глубоко взволнован, слишком огорчен и разочарован, чтобы добавить что-то к тому, что я написал.

Я не золотоискатель, не паразит. У меня было больше, чем у других, но я не лишаю их ни единого пенни. В нашей семье я никогда не занимала чью-либо сторону. Я никогда не принимала участия в этой жалкой фракционности, в разделении на пары… [на этом письмо обрывается]

Одноактная пьеса Вулфа «Горы» была поставлена в театре Агассиса в Рэдклиффе 21 и 22 октября 1921 года и была принята неблагосклонно. Следующие два письма, найденные среди бумаг Вулфа и, возможно, никогда не отправлявшиеся профессору Бейкеру, показывают реакцию Вулфа на критику пьесы, которую, по обычаю «47-ой Мастерской», писали зрители.

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[23 (?) октября 1921 года]

Дорогой профессор Бейкер:

Прочитав многочисленные замечания, называемые критикой, по поводу моей пьесы, и несколько критических замечаний, которые я считаю достойными этого звания, я чувствую себя вынужденным сделать несколько реплик в защиту моей пьесы. Бесполезно, конечно, пытаться приводить доводы в пользу моей пьесы; если она не понравилась публике, я должен сыграть роль человека и проглотить пилюлю, какой бы горькой она ни была.

Многие зрители, похоже, считают, что я сговорился сделать их жизнь как можно более неудобной на протяжении тридцати пяти минут. Одно из крылатых слов, которое постоянно используют эти люди, – «депрессивная» пьеса. Моя пьеса была названа «депрессивной» в критике так много раз, и с таким малым запасом просветляющих доказательств, что я даже сейчас сомневаюсь, что же именно так угнетает эти нежные души.

Моя пьеса многословна, признаю, [но я] понимаю, что они не имели в виду именно это. Их угнетала сама пьеса, ее тема, а не манера и исполнение.

Теперь давайте проанализируем причину этой депрессии. Связана ли она с каким-то чудовищным искажением характера? Думаю, нет. Ричард, каким он является сейчас, может быть, немного придира, но он не заслуживает сочувствия. Доктор Уивер, усталый, измученный, добрый человек, несомненно, заслуживает более теплых чувств. Можем ли мы испытывать только отвращение и неприязнь к такому бедному невежественному дьяволу, как Том Уивер, который питается ненавистью, потому что никогда не знал ничего другого? Разве Лора, Мэг и Робертс вызывают у нас ненависть? Нет, я думаю, что нет. Этих хороших людей шокирует только концовка. Очень жаль, что Ричард должен пройти путь своих отцов. Можно понять его дядю Тома, но у Тома нет того тонкого понимания этих вопросов, которое было бы у человека из Гарварда. Но видеть Ричарда, которого они постоянно называют «идеалистом» (потому что, полагаю, он предпочитал заниматься своей профессией, а не выходить на улицу и стрелять в соседей – вполне нормальное желание), – видеть, как он разбивается после всех своих прекрасных разговоров, – это выше их сил. Боже мой!

Все, что мне нужно сделать, чтобы угодить этим людям, – это немного изменить концовку. Ричард может встречаться с Робертсом, а не с отцом. Том Уивер может ускользнуть с избитым выражением лица, а речь под занавес может быть предоставлена доктору Уиверу, который, подняв голову, скажет: «Слава Богу! Он победил там, где я потерпел неудачу». Таким образом, причина депрессии будет устранена с помощью этих небольших изменений, и занавес опустится, заставив зрителей расходиться по домам в счастливом расположении духа, зная, что добродетель и высшее образование победили, а меня – пойти и прыгнуть в реку Чарльз. Этого не может быть! Моя пьеса закончилось, им не придется страдать снова, но даже сейчас они не могут уговорить меня изменить концовку.

Если зрителей угнетает моя пьеса, то меня угнетает моя публика. Боже правый! Чего они хотят? Что они хотят, чтобы я сделал? Неужели эти люди настолько закутаны в вату, что не желают смириться с неизбежностью поражения в подобной борьбе? Пусть я напишу презрительную эпопею о подлости маленького городка (любимая тема в наши дни), в которой директор терпит поражение от салонной и превратной клеветы девиц, и они будут аплодировать мне под эхо: «Это жизнь! Это реальность! Это игра великих и жизненных сил!» Но пусть человек падет в чудовищной борьбе с такими эпическими вещами, как горы, и это будет просто уныло и гнусно-реалистично. Они не видят в такой борьбе никакой поэзии.

Зачем мне вообще беспокоиться обо всем этом? Я хотел бы быть возвышенным и выше подобной критики, чувствовать себя статуей, на которую напал рой ос, но эти вещи [ – ?] и подталкивают меня. Я потел честной кровью над, как мне казалось, честной пьесой. Если мои мотивы были таковы, то я, по крайней мере, заслужил достойную, честную критику. Я не толстокожий.

В этой пьесе также много говорилось о моей «психологии» и «философии». Если мне приходится иметь дело с этим жаргоном, то позвольте мне сразу же помириться со всеми «тонко чувствующими психологами». Должен ли я быть обвинен в том, что выражаю свою личную философию в каждой пьесе, которую пишу? Должно ли мнение, высказанное одним из моих персонажей, вырываться из его уст и вкладываться в мои, как официальное кредо? Один критик нашел ошибку в высказывании Ричарда о том, что «человек может покинуть море, город или страну, но не часто он покидает горы». Зачем обвинять меня в подобном высказывании? Я его не говорил. Это сказал Ричард. И все же критик будет спорить со мной об истинности мнения, высказанного человеком, испытывающим антипатию к окружающей среде, вызванную тем, что, по его мнению, является самой удерживающей силой этой среды. Ричард сказал, что ненавидит горы. Я никогда не говорил ничего подобного. Уивер не видел там красоты. Я вижу великую красоту. Том Уивер выразил веру в целебное свойство огнестрельного оружия излечивать межсемейные расстройства. Надеюсь, меня не обвинят в подобной «философии», ибо кажется, что каждое случайное наблюдение обязательно будет причислено к философии.

Другие не понимают того, что они называют «психологией» Ричарда. Они не могут понять, как он мог выражать те мнения и убеждения, которые у него были, и в конце концов сдаться. Если уж нам приходится возиться с «психологией», позвольте мне сказать, что сдача Ричарда не имеет отношения к психологии отдельного человека. Это связано с психологией обстоятельств и ситуации. Слушая такую критику, можно подумать, что Ричард волен поступать по своему усмотрению, но вся борьба в пьесе – это борьба между его внутренним убеждением и внешним давлением. И внешнее давление побеждает.

Если они упускают даже это – единственную жизненно важную вещь в пьесе, – значит, я действительно самый жалкий и несчастный из бездельников, пишущих пером, и должен знать достаточно, чтобы уйти сейчас, пока я не дошел до того, что люди скажут: «Лучше бы ты умер, когда был маленьким мальчиком».

Я не знаю, некрасиво ли это и не достойно ли выставлять себя напоказ перед лицом своих критиков, но если они ожидают, что я буду сидеть тихо и жевать как корова перед лицом такой неинтересной критики, то они сильно ошибаются. Венцом всех оскорблений стало то, что мою пьесу поставили в одну категорию с «Время покажет». Я благодарю Бога за то, что далеко идущая мудрость основателей [основатели «47-ой Студии»] сочла нужным убрать имена из критики, ибо если бы я знал, кто это написал, я бы уже не отвечал за свои поступки.

Следующее письмо, вероятно, было написано Глэдис Б. Тейлор, с которой Вулф, очевидно, познакомился в Гарварде. Оно было найдено в черновом варианте в его собственных бумагах и, возможно, было переписано и отправлено ей, а возможно, и нет.

Возможно, Глэдис Б. Тейлор

Крейги Холл, 208

Кембридж, Массачусетс

Воскресное утро, 13 ноября 1921 года

Моя дорогая Глэдис:

Я уже готов был написать тебе и сказать, что если ты ждала, что я напишу тебе дважды, то ты победила, и я желаю тебе радости от этого. Однако прошлой ночью я впервые за шесть недель ночевал в доме 42 по Киркленд-Стрит и обнаружил там долгожданное письмо от тебя, которое добрая хозяйка хранила для меня больше месяца. Поэтому ты сможешь забыть и простить.

Я совсем не заходил домой. Но как только начались занятия в школе, меня вызвали в Балтимор; там были мои отец и мать. Отец болен, вы знаете, и каждый год или около того ездит в больнице Джонса Хопкинса. Я поехал в Балтимор и пробыл там две недели. Мой отец слаб, но, по словам врачей, находится в лучшем состоянии, чем два года назад.

Я остановился в Нью-Йорке на достаточно долго, чтобы посмотреть несколько спектаклей: «Лилиом», «Первый год», «Папа уходит на охоту» и возрождение пьесы «Возвращения Питера Гримма», которое, по мнению кое-кого, должно называться «Папа уходит на охоту». Неплохо. Я посмотрел «Фоллис», когда вернулся в Бостон, Фанни Брайс – артистка.

В Бостоне было несколько хороших спектаклей. Лионель Бэрримор замечательно играет в «Когте» – французской пьесе Бернштейна. Я также видел сестру Этель в «Упадке», искусственной пьесе, но дополненной прекрасной и трогательной игрой с ее стороны. Видел Холбрука Блинна в «Плохом человеке», тонкой и очень смешной сатире, и Маргарет Англин в «Бронзовой женщине», худшей пьесе в мире (включая те, которые я сам пишу или пытаюсь писать). Если вы окажетесь в Нью-Йорке, постарайтесь посмотреть «Билль о разводе» и «Круг». Обе пьесы настоятельно рекомендует не менее авторитетный человек, чем наш профессор Бейкер.

В Бостоне сейчас есть две мощные театральные компании, одна занимается постановкой английских пьес, другая – американских. Мне удается довольно часто посещать их программы, и я успел насладиться «Школой злословия», «Неважной женщиной», прекрасной новой пьесой Голсуорси «Мафия», «Тремя лицами на восток» и «Лекарством от морской болезней».

У нас также есть Экспериментальный театр, который запланировал самую амбициозную программу на этот год (если только они смогут ее осуществить). Вчера вечером я видел, как они представили, вероятно, величайшую из наших отечественных пьес, «За горизонтом» Юджина О’Нила, и редко когда я был так взволнован и тронут. В этой пьесе есть что-то от духа моей собственной одноактной пьесы «Горы», которая, кстати, шла здесь два вечера подряд 21 и 22 октября, всего через день после моего возвращения. Я прочитал кучу критических замечаний, которыми ироничная Судьба осыпала меня, и чувствую себя так, как, должно быть, чувствовал себя портной, когда просил бродягу «пожалуйста, сшейте костюм на этих пуговицах». Однако я считаю, что моя пьеса удалась. Она приобрела либо друзей, либо врагов, что говорит о многом, и я надеюсь, что друзей было больше, чем врагов. Я приступаю к работе, чтобы сделать из нее пьесу в трех действиях…

К. собирается встретиться с девушкой в Бруклине, с которой познакомился в банке прошлым летом, и, похоже, девушка из Огайо его бросила, и это после всех его прекрасных разговоров об истинном наслаждении от супружеских отношений и так далее! Эти молодые парни никогда не учатся. Сам я, как обычно, свободен и, боюсь, буду продолжать жить в том же духе. В Кембридже живут страшные и прекрасные женщины. Они звонят мне по телефону, не раскрывая своей личности, демонстрируют глубочайшую осведомленность обо всех семейных делах, а затем с издевательским смехом бросают трубку.

Я удобно устроился в апартаментах Крейга, номер 208, но готовлюсь к новому переезду. Мои соседи – славные парни, когда они трезвые, а это бывает примерно два раза в неделю. Я не могу заставить свой интеллект нормально функционировать под воздействием паров алкоголя и девичьих криков и смеха, доносящихся до меня из других частей апартаментов. Однако я должен свернуть свою палатку, как араб (я полагаю, что это был араб, который свернул свою палатку).

Надеюсь, ты успешно преподаешь знания своим ученикам, и я верю, что так и будет. Пока я был в Нью-Йорке, я побывал в Колумбийском университете и посетил все твои старые места (если ты, конечно, часто там бывала этим летом).

Я хочу получить от тебя весточку и не хочу ждать столько времени, сколько я заставил тебя ждать – по причинам, которые я удовлетворительно объяснил, я надеюсь.

Можешь писать мне сюда: если меня здесь не будет, почта всё равно дойдет до меня.

В узах вашей дружбы.

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

Декабрь 1921 года

Дорогая мама:

Вот уже десять дней или больше у меня не было ни одной минуты, которую я мог бы назвать своей. Осенью у меня было много работы, и, кроме того, в последнее время я был освобожден от нее, чтобы присутствовать на репетициях пьесы, которую ставит мистер Бейкер и которая закончится сегодня вечером. Рождественские каникулы начнутся в среду днем, и до этого времени я буду работать в полную силу. Я собираюсь стабильно работать все праздники, но надеюсь получить пару выходных, чтобы отдохнуть. Прилагаю пару чеков, возвращенных мне Гарвардским кооперативным обществом, которые банк отклонил, заявив, что счет является сберегательным, а не расчетным. Я заплатил Обществу 15,00 долларов из твоего последнего чека, уже заплатив 50,00 долларов за обучение в университете. Осталось 35 долларов, десять из которых я потратил на напечатывание одноактной пьесы, которую написал для мистера Бейкера и которая является лучшим произведением, которое я когда-либо делал. Он сказал классу, что в одном акте сделано то, что, как он видел, не удается сделать в трехактных пьесах, и сказал мне после этого, что гордится ею. Он – величайший авторитет в области драматургии в Америке, и за последние шесть лет он воспитал в этом классе одних из лучших драматургов страны, у нескольких из которых пьесы сейчас идут на Бродвее. В то время я был в глубоком отчаянии, но его беседа снова подняла меня на ноги. Два дня назад он велел мне переработать пьесу к Рождеству и сказал, что поставит ее на репетиции здесь, весной. Не распространяйся об этой новости, но она меня очень обрадовала. Я верю, что в двадцать пять лет смогу делать настоящие работы, о которых будут говорить. Я много страдал сам по себе из-за своей молодости в классе зрелых мужчин, но мне есть что сказать в своих пьесах. Полагаю, что большинству из них – нет. По крайней мере, один из них сказал мне это, и это заставило меня ходить по воздуху. Я посылаю тебе два чека – не знаю, как обстоят дела с моим счетом… В Центральном банке я снял около 60 долларов, а в «Ваховии», по-моему, только 35 или 40. Я не знаю, вернутся ли остальные или нет. Не могла бы ты выяснить, как обстоят дела. Я боюсь выписывать чеки. Я не видел тетю Лору со Дня Благодарения, но у меня есть приглашение поехать к ним на Рождество. Она была добра ко мне, но читает мне столько заученных лекций о Уэсталлах, особенностях семьи и так далее, что я немного пресытился ее рассказами. В понедельник я собираюсь съездить в Бостон и послать всем вам несколько маленьких безделушек к Рождеству. Так мне будет легче. А теперь, моя дорогая мама, позволь мне пожелать всем вам счастливого и благополучного Рождества, свободного от одолевающих нас забот. Тебе не нужно беспокоиться обо мне, потому что работа – это противоядие от одиночества, как я обнаружил, и я надеюсь, что будущие результаты того, что я делаю, окажутся соизмеримыми с твоей добротой и щедростью ко мне.

Я написал длинное письмо Фреду и готовлю письмо Мейбл. Прилагаю записку для папы.

С любовью, твой сын,

Том Вулф

P.S. Я здоров, хотя в последнее время немного побаливаю. Позволь еще раз попросить тебя не делать из себя ломовую лошадь и беречь свое здоровье.

Том

P.S. На почте я обнаружил, что забыл вложить (или взять с собой) чеки. Отправлю их позже.

Маргарет Робертс [*]

[Хаммонд-стрит, 67]

[Кембридж, штат Массачусетс]

Воскресный вечер [февраль (?), 1922]

Дорогая миссис Робертс:

Я все еще прокладываю адскую дорогу своими благими намерениями. Однако не отвечать своевременно на письма того, кто не перестает вселять в меня надежду и придавать новые силы, – это не просто дурные манеры, это дурной тон. Если пресса работы и недавно закончившихся экзаменов не может прийти мне на помощь в качестве оправдания, то ничто другое не может.

Вчера секретарь аспирантуры прислал мне записку, в которой сообщал, что «рад сообщить» мне, что я получу степень магистра с отличием, если с меня снимут требование по французскому языку. [Вулф поступил в Гарвард, не имея зачетов по французскому языку, и поэтому был обязан сдать экзамен по французскому А или сдать вступительный экзамен по элементарному французскому с оценкой не ниже С, прежде чем получить степень магистра. Он сдал этот экзамен в июне 1921 года, но получил оценку всего 60. Поэтому он снова сдал его в мае 1922 года и прошел его удовлетворительно]. Я уверен, что его счастье не сравнится с моим. Я получил известие только об одном курсе – но это тот самый курс, который мне нужен. По их щедрости я получил оценку «А», хотя вряд ли осмелился бы так хорошо себя оценить. До сих пор я получил только одну четверку, и это была четверка с плюсом в прошлом году на семинаре. Остальные оценки – пятерки. Когда год закончится, я не только пройду четыре курса, необходимые для получения степени, но и получу зачет еще за два». [Остальные курсы, необходимые для получения степени магистра, он прослушал в 1920-21 годах и в Летней школе]. Всего шесть. Это не считая французского. Мой второй год в Мастерской не засчитывался для получения степени, так как в зачет может идти не более одного курса композиции, и, конечно, 47 последних лет пошли в минус.

Я читаю запоем. Попробую дать представление о моих подвигах, я вообще обожаю подсчитывать количество жертв моей библиомании, хотя, судя по всему, мне так никогда и не стать действительно образованным человеком. Сегодня воскресенье. Вчера вечером взялся за «Негасимый огонь» Уэллса [Вулф восхищался модернизированной сагой об Иове Г. Уэллса «Неугасимый огонь» (1919) и взял за основу «Старую школу», одну из своих ранних пьес, написанных в Гарварде. (Рукопись сохранилась лишь в виде фрагментов)] и сегодня закончил. Уэллс из тех немногих сегодняшних писателей, на которых не жалко тратить время, он очень вдохновляет. Может, Уэллс и не глубок, но в нем есть удивительная основательность. Он безусловно, не из тех, кого Эмерсон называл «первооткрывателями», но его творчество – живое свидетельство пользы широкого и глубокого образования в воспитании первоклассного интеллекта. Но продолжим подсчёты. Днём я отправился на прогулку, а потом прочитал половину Свифтовой «Сказки о бочке». Вечером прочитал два эссе Эмерсона, а до отхода ко сну надеюсь закончить превосходную биографию Александра Поупа, написанную Лесли Стивенсом. [Лесли Кларк Стивенс (1832–1904) – английский писатель, автор биографии «Александр Поуп» (1880)] Похоже я совершаю большую ошибку, пытаясь проглотить все сливы сразу. Такое чтение, вместо того чтобы умиротворять, разожгло во мне вулкан средних размеров. Словно призрак, брожу я между полок здешней библиотеки и не могу утихомирится. Я постоянно отвлекаюсь от того, что читаю, задумываясь о мыслях тех, кого я очень хочу прочитать. Рассказываю вам об этом столь подробно, потому что это может дать вам представление о сражении, разгоревшемся во мне, – непонятно только, между какими силами. Из-за этой войны я не могу спокойно писать. Нет, нет – желание писать не отпускает меня по-прежнему, но в меня вселился какой-то бес, который всё время нашептывает: «Погоди, не сейчас, может, через два, три, четыре года… Тогда ты наберешься сил…» Но это же безумие! Если так будет продолжаться дальше, огромный камень моего невежества обрушится и раздавит меня в лепёшку.

Прозрачная мудрость Эмерсона придаёт мне силы. Сегодня ещё раз перечитал его эссе о книгах.

[Часть письма отсутствует]

…со смертью». Понятно, что имеется в виду: драматургия не умеет правильно передавать высшие мгновения нашей жизни. Но так ли это? Лично я не знаю, какой другой вид искусства превосходил бы здесь драму. Самое интересное в «Лилиом» [Пьеса 1909 года, венгерского драматурга Ференца Мольнра (1878–1952) поставленная в Нью-Йорке в 1921 году] состоит в том, что пьеса эта приобретает дополнительное измерение после того, как главный герой совершает самоубийство. Следующая сцена – небольшой суд над самоубийцами (каким он представляется герою). Но больше ничего рассказывать не буду. В сценах, где герой умирает, много юмора, даже фарса, а в эпизоде на небесах вообще многое от балагана, но почему бы и нет?! Если внимательно присмотреться к человеческому существованию, становится очевидно, насколько это сложная штука. Грубые полицейские в «Лилиом» вытаскиваю умирающего героя на площадь и, пока он стенает в агонии, рассуждают о жаре, ругают комаров, низкое жалование и так далее.

Добавлю ещё один мрачный штрих из собственных воспоминаний. Несколько лет назад умер мой брат [Бен] и мы с Фредом пошли в похоронную контору взглянуть на него. Нас встретил хозяин, сладкоречивый, набожный тип, он пригласил нас пройти в заднюю комнату и предложил немножко подождать – так художник просит подождать друзей, пока он готовит правильное освещение для своего холста. Затем нас пригласили в зал, где мы увидели Бена. Мы стояли, смотрели, а владелец похоронной конторы говорил не закрывая рта. Он гордился своей работой. Он считал что это самый настоящий шедевр, что он затмил всех своих коллег. С упоением художника он стал объяснять нам нюансы, якобы свидетельствовавшие о том, что работал истинный мастер своего дела. Это было уж слишком. Меня вдруг охватил приступ неудержимого смеха. Разумеется, это была нервная реакция, но ничего не мог с собой поделать, да и теперь, вспоминая этот эпизод, не могу сдержать улыбки.

Именно поэтому я всегда защищаю от нападок сэра Джеймса Барри. По-моему, на сегодня это наиболее значительный представитель англоязычной драмы, и прежде всего потому, что он продолжает великие традиции классиков. Но здесь это звучит ересью, ибо кое-кто из моих молодых и весьма критически настроенных друзей считает его сентиментальным. Какая ерунда! Не любопытно ли, что академическая критика испуганно отворачивается от произведений, вызывающих непосредственный эмоциональный отклик? Когда бы я ни читал Барри [речь идёт об английском драматурге Джеймсе Барри (1860–1937), автора пьесы «Питер Пен» (1904)], его пьесы всегда рождают у меня «это смешанное чувство». Он не пытается ничего доказать (и слава богу), но, как Шекспир и другие «старики», он интересуется людьми, а не проблемами организации труда. Именно поэтому я не сомневаюсь, что его пьесы переживут творения многих его коллег, во все времена люди умели понимать и ценить переживания других людей. Скептикам я рекомендую перечитать «Троянок» [трагедия Еврипида, 415 год до н.э.]. Вот что такое вечное, общечеловеческое начало в драме. Условия жизни, о которых Голсуорси писал в «Схватке», уже меняются и через двадцать лет у нас будут проблемы в связи с организацией труда, но они станут разительно отличаться от тех, что вызвали к жизни пьесу Голсуорси.

В годы своего наивысшего расцвета Бернард Шоу тратил свой талант сатирика на единственный, на его взгляд, заслуживающий усилий род драмы дидактический. Но затем разразилась война, вызвавшая крушение великих держав и унесшая двадцать миллионов жизней, и как-то трудно становится убедить себя в том, что «Профессия миссис Уоррен» или «Дома вдовца» повествуют о самом важном и значительном в мире. Будь я на месте Шоу, я бы испытывал горькое ощущение, что всю жизнь стрелял из пушки по воробьям.

Полностью согласен с Вами насчет Юджина О’Нила. Это путеводная звезда нашей нынешней драматургии. Он сумел со хранить веру в свои идеалы, и теперь благодаря этому преуспевает, что только справедливо. Скоро в Нью-Йорке ожидаются премьеры двух его новых пьес. «Анна Кристи» пользуется у зрителей большим успехом. Недавно я смотрел «За горизонтом» превосходная пьеса. О’Нил еще молод ему, кажется, лет тридцать пять. Думаю, что его лучшие вещи пока не написаны. Надеюсь, они не за горами. Но кое-что в нем меня настораживает. В анонсе его новой пьесы «Косматая обезьяна» (она скоро будет поставлена) я прочитал, что ее главный герой кочегар на океанском лайнере, который постепенно превращается в первобытного человека. Боюсь, как бы эта тенденция не стала у О’Нила преобладающей. Ведь и в «Императоре Джонсе» он все время «оглядывался», да и в других пьесах подобный подход тоже время от времени дает о себе знать. Но в таком случае трагедия превращается в нечто мрачно-отталкивающее. Неужели таково мироощущение О’Нила? Я убежден, что подлинное трагическое искусство всегда смотрит вперед.

[Часть письма отсутствует]

Дж. Стюарт Милль, [Джон Стюарт Милль (1806-1873), английский философ и экономист; его «Автобиография» была опубликована в 1873 году] автобиографию которого я на днях читал, сказал, что величайший урок, воспринятый им от греков, состоит в том, чтобы расчленять суждение (как это делал Сократ) и находить его уязвимое место. Если когда-либо мы нуждались в этом подходе, то именно сейчас! Вокруг столько трескучей болтовни, столько изящных фраз, за которыми ничего нет, что Мы должны весь наш здравый смысл и проницательность направить на то, чтобы камня на камне не оставить от разглагольствований этих паяцев. Господи, как жаль, что нет Свифта, вот уж кто показал бы этим верлибристам!

Ну, мне действительно пора идти. Надеюсь, мистер Робертс чувствует себя хорошо. Передайте ему мои самые добрые пожелания мистеру Робертсу, когда будете писать ему в Дарем.

С большой любовью

Том

Ваша критика последней сцены в моей пьесе [Горы] была безошибочно точной. Я сократил речь Мэга. Первые два акта пьесы я написал как три акта (также пролог).

Хорасу Уильямсу [*]

Хеммонд-стрит, 67

Кембридж, Массачусетс

Февраль (?) 1922 года

Дорогой мистер Уильямс!

[…] В этом первом семестре я очень много работал и, как мне кажется, кое-чего достиг, хотя достижения эти внутреннего, невидимого со стороны свойства. В связи с этим мне вспоминается случай на аэродроме Ленгли в Виргинии три или четыре года назад. Несколько бригад негров вырубали и расчищали уча сток, чтобы там могли приземляться летательные аппараты. При корчевании пней образовались ямы, а поскольку рядом был водоем, они все время наполнялись водой. В обязанности негров входило засыпать эти ямы землей. Это было унылое занятие. Я сам наблюдал, как целый день бригада забрасывала ямы, а на утро выяснилось, что все труды их пошли насмарку – вода растворяла грунт, словно сахар. Стремление заполнить голову знаниями очень смахивает на работу той бригады и если чем и отличается, то еще большей безнадежностью.

У меня есть одна общая черта с Генри Адамсом. [Автобиографическое сочинение «Воспитание Генри Адамса» (1908) американского историка, прозаика и мемуариста Генри Брукса Адамса (1838–1918) стало для последующих поколений американских писателей образцом автобиографической прозы.] Я не чувствую себя дома в своей тарелке и не могу найти свой дом в другом месте. Quanta patimus pro amore virtutis. [Сколько мы терпим из любви к добродетели.] Я решил посвятить себя драматургии, если, конечно, не окажусь совсем бездарным. Поэтому о возвращении домой сейчас нечего и говорить. Я должен жить там, где можно читать пьесы, смотреть пьесы и изучать пьесы. Без этого мне не обойтись, раз уж я хочу стать художником. В Чапел-Хилле можно стать философом, но драматургом вряд ли! Условности выбранного мною вида искусства диктуют мне образ существования.

Философия по-прежнему волнует мое воображение. На днях Я прочитал о том, как звезды блуждают по вселенной и что луч света от звезды, путешествуя со скоростью 186 тысяч миль в секунду, достигает нашей планеты лишь через 40 тысяч лет. От этого просто голова кругом идет! Философы вознамерились сделать человека центром вселенной и ее главным героем – пожалуй, и в самом деле лучше смотреть на вещи именно так. Другой подход ведет к безумию. И тем не менее кто может сказать, что жизнь проявляется только таким способом? Разве можем мы с уверенностью утверждать, что лишь человек – избранный сосуд этого эксперимента?

Мне бы хотелось, чтобы «негасимый огонь» человеческого прогресса сиял на протяжении всей мировой истории, но у меня на этот счет немало сомнений. Мне как-то не очень верится, что Христианство это продолжение древнегреческой философии и что древнеиудейская идея отмщения получает вторую жизнь в христианской теории милосердия. Находятся ли философия, религия и искусство в состоянии вечного роста или, достигнув определенного момента, они начинают умирать? Почему Греция не стала сильнее и лучше после Перикла, Сократа, Платона? Почему к христианству мы относимся как к далекой истории, к тому, что имело место – и завершилось две тысячи лет назад и с тех пор толкуется вкривь и вкось всеми, кому не лень.

Ну и, конечно же, литература: после ровного, без взлетов периода развития она дает миру Шекспира, но почему те, кто приходят ему на смену, не могут его превзойти? Почему после елизаветинской драмы наступает упадок театр Реставрации? [английский театр 1660–1688 годов] Это что, прогресс? И если да, то почему в нем столько противоречий?

Почти все мы тратим жизнь на ложные цели: сколько поразительной энергии расходуется зря. Порой кажется, что еще немного и человечество достигнет Абсолюта, сумеет разгадать конечную, непостижимую тайну бытия, но потом оно вдруг отступает, обращает свои усилия на что-то другое и опять остается в дураках. Лично я, мистер Уильямс, фанатично верю в то, что если бы лучшие, мудрейшие, достойнейшие из нас смогли бы сосредоточиться на чем-то одном, то, работая сообща, смогли бы отринуть все ложное и пустое и кое-чего добились бы. Может, это мечта безумца, но я был бы только рад забыть о своем «я» и раствориться в таком содружестве. Сначала мы обратились бы к религии, потом взялись бы за искусство, философию, науку. Многоглазые, словно Аргус, [Аргус – в греческой мифологии многоглазый великан; в переносном смысле – бдительный страж] мы загнали бы их в угол, от нашего пристального взора они бы никуда не делись, и если бы и тогда Господь Бог сумел бы избежать встречи с нами, то я крепко уверовал бы в чудеса, больше вопросов не задавал и до конца дней своих только и знал бы, что ел, пил и спал.

Кажется, это Уильям Джеймс сказал, что люди знают о вселенной столько же, сколько кошка или собака, забежавшая в библиотеку, знает о содержании хранящихся в ней книг. И все же никаким логическим доводам не убедить меня, что такое вмешательство неизбежно, что с этим ничего нельзя поделать. Неужели невежество благо? Нас учат, что знание раскрепощает, способствует духовному росту. Неужели ясное понимание высшей цели и смысла нашего существования может нам как-то повредить, неужели попытки понять это заслуживают лишь насмешек, неужели какая-то невидимая рука снова и снова уводит нас от разгадки? По-моему, подобная теория просто пагубна.

Философия, мне кажется, по самой своей природе имеет характер умозрительный, ищущий. Она все время в движении, в поиске. Покажите мне человека, который убежден, что раз и навсегда разрешил загадку своего бытия, создав философскую систему, и я скажу вам, что он оказался ею порабощен. Что толку в доктрине, которая утверждает, что есть вещи, недоступные нашему пониманию, и единственное, что нам остается, – наблюдать факты, не выходя из границ непосредственного опыта, и основываться только на этих фактах. Многие из нас, проплутав всю жизнь по лабиринтам, вдруг восклицают: «Вот оно!», а потом торжественно оповещают белый свет, что выход в том, чтобы читать хорошие книги, культивировать чувство прекрасного и, ловя мгновения, наслаждаться мимолетными годами. Они могли бы не утруждаться: все это мы проходили в школе.

Что меня страшно раздражает в нашем цивилизованном обществе, так это постоянный упор на то, что именуют «культурой», благодаря которой мы якобы имеем возможность погрузиться в то божественное состояние, что вызывает у нас «чувство прекрасного». Но если все, что может дать нам эта «культура», заключается в способности ценить красоту, то я прекрасно без нее обойдусь. Нам надо учиться различать не только прекрасное, но и безобразное, ибо в окружающей жизни, мистер Уильямс, немало безобразного, и мы не должны закрывать на это глаза. Что толку в культуре, которая учит распознавать кисть великого художника, но трусливо бежит грязной, безобразной, потной толпы, зачем нам культура, которая приходит в восторг от стихов Сафо и в ужас от грубого голоса кондуктора подземки, готового облаять и каменщика, и профессора: «А ну-ка пошевеливайтесь, вы что, заснули?»

В этом вся загвоздка. Нетрудно сродниться с миром божественных сущностей, наслаждаясь творениями высокого искусства, но нам постоянно приходится отыскивать красоту в том, что по крайней мере на первый взгляд выглядит безобразным.

Я читаю стихотворение Уолта Уитмена о благородстве и высоком достоинстве физического труда, о всемирном братстве, [мотив всемирного «товарищества» людей труда, людей творчества – лейтмотив «Листьев травы»] и мне хочется вслед за поэтом любовно трепать по плечу ремесленников и называть их «камарадо». Я выхожу на улицу, готовый стиснуть в объятиях все человечество, и вдруг кондуктор или продавец несколькими неуместными замечаниями заставляют забыть меня об этом желании мне хочется уже хорошенько врезать хаму по челюсти. Вот вам и всемирное братство!

Надеюсь, Ваша книга подвигается. Рассчитываю получить от Вас экземпляр. Надеюсь также, что расписание занятий позволяет Вам выкраивать на работу над книгой то драгоценное время, которого всегда так не хватает, и что студенты не осаждают Ваш дом по вечерам. Пожалуйста, напишите, когда выдастся такая возможность.

Эдвину Гринлоу

[67 Хэммонд-стрит]

[Кембридж, Массачусетс]

[март (?), 1922]

Дорогой профессор Гринлоу:

Пишу Вам без дерзости, не ожидая ответа, поскольку знаю, вы всё время заняты. Мне жаль, что вы не приедете сюда в этом весеннем семестре. Кто-то сказал мне, что вы собираетесь в Чикагский университет.

Я получу степень магистра, как только сниму проклятое требование по французскому языку. Я подал заявление на работу преподавателем, но какое-то время не собираюсь возвращаться на юг. Я чувствую необходимость быть там, где я могу смотреть театр, видеть, что происходит, а вы знаете, какие условия у нас дома. Мы должны что-то сделать, чтобы исправить это. Мне все больше и больше кажется, что наши южане гораздо лучше приспособлены к восприятию прекрасного, чем эти застенчивые, неуклюжие янки, но, похоже, это снова случай зайца и черепахи.

Пишутся хорошие пьесы. Я видел «Лилиом» три раза, помня о предписании М. Арнольда «смотреть хорошие вещи два-три раза». Так что я эпикуреец.

Пройдет немного времени, и в Америке появится драма. Если у нас есть три или четыре человека калибра Юджина О’Нила, каждый из которых способен на разные формы, то век нашей драма уже наступил. Я чувствую себя не так, будто иду к солнцу, а так, будто могу почти дотронуться до него. Скоро это обязательно произойдет.

Англичане становятся хрупкими. Их маленькие светские пьесы и комедии нравов жесткие и блестящие. Они оставляют неприятный привкус…

Война, похоже, разрушила основы наших старых убеждений. И нам пока не к чему привязываться. Нам нужно построить что-то новое, что-то, что мы сможем увидеть и почти что выдержать. Если я когда-нибудь стану драматургом, я должен верить в борьбу. Я должен верить в дуализм, в определенный дух зла и в Сатану, который устал от хождения по Земле. Это вещи, которые я могу представить. Когда мы стираем борьбу, наша способность к визуализации, кажется, исчезает. Мне очень трудно вызвать в своем воображении картину профессора Уильямса, поглощающего отрицание. (Конфиденциально)

Вы помните историю или легенду о том, как средневековые монахи с помощью самой интенсивности своих размышлений могли вывести на лбу и руках крестное знамение, раны от гвоздей распятия. Я глубоко чувствую необходимость таких символов, к которым можно привязаться. Это не просто ветреная болтовня со мной. Я начинаю понимать, чем хочу заниматься сейчас. И это требует понимания фактов жизни. Когда я посещал лекции по философии (а я оцениваю эти лекции очень высоко), мне говорили, что в тележке нет реальности, что реальность заключается в концепции или плане этой тележки. Но тележка – это то, что вы показываете на сцене, и я так далек от того, чтобы отрицать реальность этого факта, что должен признать, когда мы пинаем камень, он ушибает нам пальцы ног.

Книга профессора Лоуса о Кольридже [«Дорога в Занаду» Джона Ливингстона Лоуза. Вулф прослушал курс профессора Лоуса «Изучение поэтов романтического периода» в 1920-1921 годах и сдавал экзамен по сравнительной литературе в 1921-1922 годах.] (по-моему, еще не опубликованная), которую он читал классу в прошлом году, оказала на меня большое влияние. В этой книге он убедительно показывает, насколько разум запоминает все, что читает, и как почти в любой момент эта масса материала может сплавиться и воскреснуть в новых, волшебных формах. Это замечательно, я думаю. Так что я читаю, не столько аналитически, сколько с жадностью.

[на этом письмо обрывается].

Следующее письмо профессору Бейкеру, сообщающее о намерении Вулфа отказаться от участия в «47-ой Студии», возможно, никогда не было отправлено, поскольку оно было найдено в бумагах самого Вулфа и не обнаружено в письмах Бейкера. Вулф подал заявление на должность преподавателя в Гарвардское бюро 24 марта 1922 года, но его сердце по-прежнему было настроено писать для театра, и он закончил трехактную версию «Горы» и представил ее Бейкеру в апреле или мае.

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[март (?) 1922 года]

Дорогой профессор Бейкер:

Пишу вам, чтобы уведомить вас о своем уходе с вашего курса. Получив от университета определенную гарантию преподавательской работы где-нибудь в следующем году и заручившись согласием моей семьи продолжить год обучения здесь для получения степени магистра, я доучусь до конца семестра.

У меня появилось убеждение, что я никогда не смогу выразить себя в драматургии. Поэтому я прекращаю мучения кратчайшим путем; я не буду глупым бродягой, обещающим себе великие богатства

Я не могу найти слов, чтобы выразить благодарность, которую я испытываю к вам, не только за вашу доброту и поддержку, но и за ту неоценимую пользу, которую, как я знаю, я получил от вашего курса. Я никогда не забуду и не перестану быть вам благодарным.

Письмо, которое приводится ниже, очевидно, было отправлено профессору Бейкеру вместе с новой трехактной версией «Горы».

Джорджу Пьерсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[апрель или май, 1922]

Профессор Бейкер:

Когда человек пишет пьесу, ему кажется, что существует тысяча способов сказать что-то, и обычно он выбирает худший. Но когда переписываешь пьесу, оказывается, что сформировалась очень определенная форма, которую трудно сломать. Я считаю, что в последнем акте я сломал эту форму – к добру или к худу, я не смею сказать. Ни разу в процессе переписывания я не ссылался на первоначальный одноактный текст.

Внесение элемента романтики, надеюсь, не удешевит вещь. Я сделал это не для того, чтобы популяризировать пьесу, а для того, чтобы сделать более живой фигуру девушки Лоры, которая до этого была несколько деревянной. Мне скажут, что любовная связь с представителем враждебного клана – это несколько условный прием, но все сюжеты несколько условны, и я не вижу причин, почему этот прием не хорош, если я сделал из Уилла Гаджера настоящего и честного любовника и более человечную фигуру девушки Лоры, «разрывающейся между» (как говорится) любовью к своему избитому отцу и грубым молодым яблочником. Таким образом, мне также кажется, что в конце мне удается нанести то, что вы бы назвали «разящим ударом»…

[фрагмент обрывается].

Через Бюро Гарвардского университета Вулфу предложили место преподавателя на кафедре английского языка в Северо-Западном университете, но он с явной неохотой отложил это предложение. Он ждал окончания университета, и должен был получить степень магистра, когда его внезапно вызвали домой к смертному одру отца. Следующую открытку он отправил мисс Маккради, заведующей Офисом Бюро, из Нью-Йорка по пути в Эшвилл.

Луизе Маккради

[Нью-Йорк]

[20 июня 1922 года]

Дорогая мисс Маккради: Телеграмма, извещающая об ожидаемой смерти моего отца, заставила меня вернуться домой. Я уехал за два часа и не смог повидаться с вами. Как только вернусь домой, отправлю свою фотографию. Не могли бы вы послать им записку с объяснением обстоятельств? Я напишу вам письмо как можно скорее.

Луизе Маккради

Спрус-Стрит, 48

Эшвилл, штат Северная Каролина

Суббота, 26 августа 1922 года

Дорогая мисс Маккради:

В письме из вашего офиса мне сообщили, что вы уехали в Европу на лето. Надеюсь, вы проведете очень приятный отпуск. … Я сожалею лишь о том, что задержался с ответом на предложение руководства Северо-Западного университета о преподавании на кафедре английского языка. Однако, когда я объясню обстоятельства, вызвавшие эту задержку, я уверен, что вы поймете и простите меня. После смерти моего отца дела дома были крайне неустроенными, и только недавно я окончательно понял, должен ли я остаться дома с матерью, принять предложение Северо-Западного университета или вернуться в Гарвард еще на один год к профессору Бейкеру. Сейчас мои финансы находятся в таком состоянии, что я могу вернуться в Гарвард еще на год. [Вулф, очевидно, заручился согласием матери на поступление в «47-ю Студию» на третий год. Финансирование его трехлетнего обучения в Гарварде было сложным делом, которое лучше всего объясняется в его письме Фреду Вулфу от 22 января 1938 года. Изначально он убедил мать отпустить его в Гарвард на один год, предложив вычесть расходы из его наследства в 5000 долларов, оставленного ему по завещанию отца. Позже, когда он остался в Гарварде еще на два года, о вычете этих дополнительных расходов из наследства не упоминалось. Однако, когда завещание мистера Вулфа было исполнено, выяснилось, что его имущество уменьшилось настолько, что завещанные каждому из его детей 5000 долларов не могли быть выплачены. В связи с этим Вулф подписал бумагу об отказе от претензий на свои 5000 долларов в обмен на деньги, которые он получал в течение трех лет обучения в Гарварде]. Профессор Бейкер был так неизменно добр ко мне, я верю, что этот дополнительный год, который теперь стал возможен, будет иметь для меня огромное значение.

Единственное, что могло бы нарушить мое счастье от перспективы возвращения, – это мысль о том, что мой запоздалый ответ причинил серьезные неудобства моим друзьям в Гарвардском Бюро и всем с Северо-Западна, кто своей необычайной добротой и сочувствием заставил меня жаждать встречи с ними.

Мне приятно думать, что через некоторое время я возобновлю с вами знакомство.

Маргарет Робертс

[Эшвилл, штат Северная Каролина?]

[Сентябрь, 1922 года?]

[…] приехав домой в последний раз, я собрал достаточно дополнительного материала, чтобы написать новую пьесу [«Ниггертаун», которая в конце концов стала «Добро пожаловать в наш город»] – второй залп битвы. То, что я считал наивным и простым, оказалось старым и злым, как ад; в нас бродит дух мирового зла, со всей изощренностью сатаны. Жадность, жадность, жадность – преднамеренная, хитрая, мотивированная – прикрывается общественными объединениями для улучшения жизни города. Отвратительное зрелище, когда тысячи трудолюбивых и опытных адвокатов, занятых взаимным и систематическим выполнением своей профессии, солят свои редакционные статьи, проповеди и рекламные объявления религиозными и философскими банальностями доктора Фрэнка Крейна, [Доктор Фрэнк Крейн (1861-1920), методистский священник, чьи благочестивые и банальные эссе печатались в газетах в 1920-х годах] Эдгара А. Госта [Эдгар А. Гост (1881-1959), американский писатель сентиментального стиха английского происхождения. Его народные, морализаторские стихотворения широко распространялись и были чрезвычайно популярны в Соединенных Штатах] и «Американского журнала» [Издательство «Экроуэлл», Спрингфилд, Огайо]. Эталонами национального величия являются Генри Форд, который сделал автомобили достаточно дешевыми для всех нас, и деньги, деньги, деньги!!! И Томас А. Эдисон, подаривший нам телесную легкость и комфорт. Процветают плуты, жадины и свинопасы. Есть три способа, и только три, добиться отличия: (1) деньги, (2) больше денег, (3) много денег. И способ их получения не имеет значения.

Среди молодых людей здесь есть один, который две трети своего времени проводит в аптеке, и он смело, как бы хвастаясь, заявляет, что собирается «жениться на деньгах». Отец этого мальчика… честный, трудолюбивый, прямолинейный человек, который каждое утро идет на работу с жестяной тарелкой, покачивающейся в его руке. А мальчик в это время разъезжает по улицам города в погоне за своими амбициями на шикарном спидстере, который он выкупил у этих трудолюбивых людей… Другой парень, из хорошей, но обычной семьи, который несколько месяцев назад с презрением или безразличием отвергал все свои ухаживания, имеет неограниченное количество денег и на часть из них купил дорогой родстер, как глупый парень. Теперь они слетаются к нему, как мухи, и питаются его щедротами.

Это лишь мелкие и ничтожные вещи, которые я мог бы множить до бесконечности. Но что делать с более темными и мерзкими вещами? Как быть со старой похотью и старческим разложением, которые облекают себя в респектабельность и ползут на кошачьих лапах по запятнанным порталам своего собственного греха? Что делать с вещами, которые мы знаем, и которые знают все, и на которые мы подмигиваем, делая мораль, о которой мы твердим, благоразумной? Уверяю вас, я не бесплоден в иллюстрациях такого рода. Эмоции, которые я испытываю, – это отвращение, а не возмущение. Моральная нечистоплотность на физическом уровне не вызывает у меня глубокой обиды – возможно, мне было бы жаль признаться в этом, – но мое отношение к жизни стало, так или иначе, настороженным, поддерживающим и никогда не теряющим интереса, но очень редко шокированным или удивленным тем, что делают люди. Человеческая природа способна на бесконечное разнообразие вещей. Давайте осознаем это как можно раньше и избавим себя от проблем и детского оцепенения в дальнейшем. Я слишком сильно хочу быть художником, чтобы начать «играть в жизнь» сейчас и видеть ее сквозь розовую или винную дымку. В самом деле, я настолько аморален, что меня не очень волнует, как ведет себя животное, пока оно следит за своим поведением в пределах своего луга. Великие люди эпохи Возрождения, как в Италии, так и в Англии, кажутся мне удивительной смесью Бога и зверя. Но «в те дни в мире были гиганты», и время их простит. Какое значение имеют их пороки сейчас? Они оставили нам Мону Лизу. Но что делать с этой тусклой дрянью, которая оставляет нам лишь горечь и посредственность? Пусть свиньи…

[часть письма отсутствует]

Полагаю, алармист имеет в виду, что придет время, когда сила нашей национальной жизни увянет и придет в упадок, подобно тому как все предыдущие национальные жизни отслужили свой срок, увяли, пришли в упадок и ушли в прошлое. Но что в этом может удивить или встревожить нас? Конечно, у нации не больше оснований ожидать нетленности, чем у отдельного человека. И отнюдь не очевидно, что долгая жизнь, будь то человек или нация, является лучшей. [Написано на левом поле рядом с этим рукой миссис Робертс: «Это американская жизнь»] Возможно, наши притязания на славу, когда наша страница будет вписана в мировую историю, будут основываться на каком-то достижении, подобном этому: «Американцы были мощными организаторами и обладали большим талантом к практическим научным достижениям. Они добились огромных успехов в области здравоохранения и увеличили среднюю продолжительность человеческой жизни на двенадцать лет. Их города, хотя и чрезвычайно уродливые, были образцами санитарии; их нация в конце концов была погружена в воду и уничтожена под пагубной и сентиментальной политической теорией человеческого равенства».

Я не говорю, что это совершенно низменное, подлое или никчемное дело. Это будет очень большое достижение, но в нем не осталось места для поэтов. А когда умирают поэты, смерть нации обеспечена.

Что ж, я вернулся ко всему этому в полночь. Огонь в очаге догорел до теплых угольков. Ночью ревет ветер, улицы пусты, и мои «осенние листья» уже падают на крышу сухим, неопределенным дождем. В воздухе витает запах смерти…

[на этом письмо обрывается]

По воспоминаниям Уильяма Э. Харриса, который в это время был членом «Мастерской 47», Вулф представил профессору Бейкеру первые акты шести разных пьес в начале осени 1922 года, прежде чем приступил к работе над «Ниггертауном» (который в итоге стал «Добро пожаловать в наш город»). Пьеса, о которой идет речь в следующем письме, вероятно, одна из этих шести. Фрагменты пьесы, найденные среди бумаг Вулфа, касаются героя по имени Юджин Рамзсей, чья жажда знаний очень похожа на жажду самого Вулфа, и профессора по имени Уилсон или Уэлдон, который несколько напоминает Горация Уильямса.

Джорджу Пирсу Бейкеру [*]

[ Кембридж, Массачусетс]

[Сентябрь или октябрь 1922 года (?)]

Дорогой профессор Бейкер!

Прилагаю к сему первый акт пьесы (всего их три), а два других даю в кратком пересказе. Я настолько потерял в себе уверенность, настолько обуреваем сомнениями и дурными предчувствиями, что сначала хотел бы узнать Ваше мнение и только после этого продолжать.

Это моя первая попытка написать так называемую проблемную пьесу. В ней пойдет речь об общечеловеческих духовных проблемах, а не о вопросах социальных и экономических, которые меня мало интересуют. Я буду говорить о том, что вижу и понимаю, и мне будет очень жаль, если язык пьесы покажется усложненным и непонятным. Но если все вокруг нас подвержено по постоянному изменению, где же отыскать твердый, постоянный, неизменный принцип бытия? Иначе выражаясь, где отыскать Абсолют? Мы построили гигантскую механическую цивилизацию, и ее каждодневные потребности приводят к нарастающему усложнению и прогрессирующей хаотичности нашего существования. В последней главе своей замечательной книги «Воспитание Генри Адамса» Адамс, вернувшись в Нью-Йорк после длительного отсутствия, испытывает именно это ощущение, когда смотрит на причудливо-беспорядочные очертания нью-йоркских небоскребов. Цивилизация взорвана. Где в этом хаосе, торжестве механической силы и беспорядка таится тот самый объединяющий, упорядочивающий принцип, отыскать который вознамерился Адамс, нахождение которого и составляло главную цель воспитания его духовного «я»? Адамс отправляется в Вашингтон и находит там своего друга Джона Хея [Джон Мильтон Хей (1838–1905) – американский политический деятель, писатель], человека блестящих способностей, совершенно обессилевшим, не выдержавшим напряжения существования в этом чудовищном новом мире. Насколько я могу понять, для Адамса Хей воплощал собой то лучшее, что можно было бы противопоставить этой новой цивилизации. Но он уже не борец. Он уже не годится. Надо создать новый тип личности.

Но как это сделать? В первом действии моей пьесы я пытаюсь поставить эту проблему. Когда юный герой Рамсей говорит философу профессору Уилсону, что временами ему кажется он опоздал родиться на семь столетий, он выражает свое искреннее убеждение. Адамс указывал на ту пропасть, что отделяет ХІІІ век, отличавшийся единством, от плюралистического ХХ века. Обратите внимание на фигуру Рамсея. Он тоже в процессе становления, его «воспитание» это попытка уловить и понять современность в ее целостности. Он знает об ограниченности Средних веков, их сравнительном невежестве и суевериях, но он также знает и о том, какие перспективы реализации они открывали перед студентом. Рамсей мог представить себя принимающим приказ и отправляющимся в монастырь в XIII веке. Там он мог бы провести годы в своей келье, изучая драгоценную коллекцию рукописей монастыря – не так уж много, впрочем, для жизни. Он знал бы Платона и Аристотеля почти наизусть, был бы хорошо начитан в схоластической философии и, возможно, сам лично (в безопасности от любопытных глаз толстого аббата) освежался бы в минуты отдыха Гомером и драматическими произведениями.

Вряд ли кого-то так уж заинтересует история мучительных взаимоотношений Рамсея с миром книг. Именно поэтому Я говорю о них лишь мимоходом Думаю, что специфика драматического искусства требует уделить основное внимание его не менее мучительным взаимоотношениям с окружающей действительностью. Но все же, когда Рамсей рассказывает, как бродил между бесконечными, заставленными книгами библиотечными полками, словно некий неприкаянный дух в поисках недостижимого, он говорит о том, что доставляло ему острую боль. Какую бесконечную малость из того, что содержится в этих книгах, может он освоить обуреваемый жаждой знания, он и тут не в состоянии стать хозяином положения. Его приводит в ярость мысль о том, что какая-то праздная женщина, наевшаяся до отвала новейшей беллетристики, может со знанием дела говорить об этой, той или другой книге, до которой он не дошел. Рамсей страстно желает, чтобы вместо того, чтобы было слишком мало науки…

[часть письма отсутствует]

…знает, что если он потеряет это, то потеряет и себя. Затем мы видим, как его подхватывает течение. Сбивающие с толку перекрестные течения этой жизни, к которым он неистово пытается применить свою философию и для которых она оказывается неполной и неадекватной, начинают захлестывать его. Он осознает, что настолько приспособил свою философию к каждому случаю, который ее отрицает, что она потеряла свое первоначальное качество и превратилась в простого агента целесообразности, с помощью которого он пытается найти – но что?

Как я уже давно должен был пояснить, Рамсей намерен постичь жизнь через литературное творчество. Он работает в городской газете (правда, об этом в пьесе лишь упоминается). Снова и снова он пробует писать, но то, что выходит из-под его пера, огорчает его своей неполнотой и он рвет написанное. Его не удовлетворяет единичное, частное, он намерен в каждом из своих героев воплотить всеобщее, через часть изобразить целое. Сначала он внушает себе: «Сейчас я ничего писать не стану. Но через пять лет я накоплю жизненный опыт. Вот тогда-то я и смогу дать панорамное изображение нашей жизни». Но исподволь в нем растет убеждение, что через пять лет ощущение неполноты станет еще острее. Рамсея страшно раздражает точка зрения, согласно которой тому или иному писателю, например Диккенсу, удалось постичь жизнь человеческую в ее полноте. Сам он очень любит Диккенса, но ясно видит, что Диккенс, как и многие другие писатели, не отличался широтой охвата. Диккенс знает лишь одну сторону жизни, хотя, конечно, знает ее превосходно.

Возможно, в интересах самого же Рамсея научиться себя ограничивать. Здравый смысл подсказывает ему, что в данной ситуации лишь умение ограничить себя чем-то одним способно принести хорошие плоды. Но вселившийся в него демон не дает доводам разума взять верх.

Как Вы, наверное, уже догадались, в этот образ я вложил немало личного. Не следует, однако, полностью отождествлять меня с Рамсеем. Я хотел изобразить человека, страдающего не столько от отсутствия сил, сколько от их переизбытка. Такова ирония обстоятельств. Давайте сравним Кольриджа и Вордсворта. Кольридж был наделен более глубоким и многогранным талантом. Но именно в этом-то и заключалась его беда. Блистательное начало «Кристабель» и «Сказание о Старом мореходе» он написал еще юношей затем так и не получило продолжения, его беспокойный гений пробовал себя то в поэзии, то в науке, то в философии. Снова и снова выбирая новое направление, Кольридж всякий раз останавливался на полдороге. Что же касается Вордсворта, то, обладая дарованием хоть и не столь разносторонним, но ровным и целенаправленным, он на всю жизнь сохранил приверженность определенному кругу поэтических тем и делал то, что у него хорошо получалось. И не стану отрицать из них двоих Вордсворт (если судить по написанному) более крупный поэт.

Или возьмите хотя бы Леонардо, который уделял так мало времени живописи, потому что строил каналы, изучал, как летают птицы, и мечтал о полетах человека, был инженером, геологом, астрономом, физиком и так далее.

[на этом письмо обрывается]

Пьеса, о которой идет речь в следующем письме, вероятно, была одной из шести, о написании которых Вулф думал в начале осени 1922 года.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, штат Массачусетс]

[осень, 1922?]

Сэр:

Фигура, вокруг которой вращается эта пьеса, наведет тех, кто знает ее, на мысль о Джонатане Свифте. Но я хочу пояснить, что это не биографическая пьеса. Свифт ответственен за [нее] – это правда, но из его персонажа я сделал свою собственную пьесу. Прочитав недавно «Свифта» Лесли Стивена, я был поражен его огромной человечностью. Перед нами действительно дикий мизантроп. Он относится к людям не с благородным или терпеливым презрением Альцеста, а с ужасной ненавистью: он обрушивает на них испепеляющий огонь непревзойденного сатирического таланта. Но когда я говорю, что он ненавидел людей, я имею в виду ту твердую холодную массу, из которой состоит мир.

Потрясающая антитеза возникает, когда мы рассматриваем удивительную любовь и преданность Свифта к своим друзьям; его крайнюю скупость, которую он практикует, чтобы быть более щедрым к друзьям и иждивенцам. Подумайте о патетическом контрасте этого мрачного, горького старика, который, тем не менее, с почти женским страхом и трепетом держит письмо от больного друга нераспечатанным в течение пяти дней, потому что боится плохих новостей: или о горе, которое он скрывает под суровостью, при смерти друга, когда он говорит нам никогда не выбирать больного или слабого человека в друзья, потому что опасность и беспокойство при их потере так велики.

[на этом письмо обрывается]

Следующий короткий фрагмент, очевидно, является частью письма, которое Вулф представил профессору Бейкеру вместе с пьесой под названием «Люди». Вероятно, это одна из шести пьес, которые он начал писать осенью 1922 года.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, Массачусетс]

[осень, 1922]

Дорогой профессор Бейкер:

В этой пьесе я надеюсь воплотить некоторые идеи, которые роились в моем сознании относительно вечной войны, которая ведется между индивидуумом и обществом. Вымысел, который я придумал для драматизации этих идей, достаточно очевиден, как мне кажется, уже в первой сцене. Остальную часть пьесы я набросаю вкратце так: в сцене II мы видим ярмарку и народ, который является своего рода хором в пьесе. В различных шатрах и киосках, под видом «балаганщиков» и глашатаев, я предлагаю поочередно показать…

[на этом письмо обрывается]

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

Пятница, 1 декабря 1922 года

Дорогая мама:

Я надеялся успеть отправить письмо ко Дню Благодарения, но оно не было закончено вовремя, поэтому я пишу тебе сегодня еще раз. Надеюсь, вы все хорошо провели праздник. Я провел его у профессора Бейкера и очень хорошо наелся индейки, клюквенного соуса и всего остального. День Благодарения – прежде всего праздник Новой Англии, как ты знаешь. Вечером мы отправились в театр. Единственное, что помешало моему полному удовольствию, – сильная простуда, от которой я только что оправился.

Я был очень рад услышать о твоем успехе с лотами Брайан-Кнолл. [лоты Брайна-Кнолл – так миссис Вулф назвала недвижимость, которую она приобрела весной того года у Уильяма Дженнингса Брайана] Возможно, хорошо, что ты не продала их все, поскольку весной рынок может быть лучше. Конечно, жаль, что так получилось с Мюрреем, но ты, похоже, полностью обеспечена. Купили ли евреи участок на Мердок-Авеню?

Я рад слышать о твоей предполагаемой поездке во Флориду, но мне жаль, что она ведет тебя в противоположном направлении. Возможно, ты смогла бы продержаться здесь некоторое время, хотя здешний климат может быть таким же неприятным, как и любой другой, который я знаю.

На днях у нас выпал первый в этом году снег, за которым последовала холодная погода. Результат – эпидемия простуды, как у меня. Я закончил пролог и первый акт своей пьесы, и они очень понравились. Сейчас я работаю над вторым актом и намерен закончить все три к Рождеству.

Надеюсь, у тебя тепло дома, много теплой одежды и достаточно еды. О. К. Х. [Олд Кентукки Хоум – пансион миссис Вулф по адресу Спрус-Стрит, 48, в Эшвилле, штат Северная Каролина] – не самое лучшее место для зимнего отдыха. Думаю, ты правильна делаешь, что держишься за него. Когда-нибудь он будет стоить гораздо больше.

Я искал свои книги и даже объехал все товарные склады здесь и в Бостоне, но они до сих пор не пришли.

Дядя Генри и тетя Лора продолжают ладить друг с другом, как два воркующих голубка. Они передают привет. Я вижу их очень часто. В последний раз, когда я был в гостях, появился Гарольд [Гарольд Уэсталл, двоюродный брат Тома, сын мистера и миссис Х. А. Уэсталл]. Это их огромный толстый сын, неженатый, он работает на почте. Боже, спаси нас! Если все особенности Элмера, [Элмер Капан Уэсталл, брат миссис Вулф, торговец пиломатериалами в Эшвилле, штат Северная Каролина] Бахуса [Бахус Уэсталл, дядя миссис Вулф по отцовской линии] и дяди Генри соединили, они бы не произвели такого эффекта.

Он был гостем на ужине и принес свой хлеб, который купил в булочной. Откуда у них такие странные представления о еде? У дяди Генри они тоже есть. Во всяком случае, они были добры ко мне. Помни об этом.

Не отдавай Эффи Вулф [Эффи Вулф, жена У. О. Вулфа-младшего, сына Уэсли Вулфа, брата отца Тома] книгу «Гарвардская классика». Я не крал его у нее, я украл его у друга, в Чапел-Хилле. Если не ошибаюсь, это томик хроник – Фруассар, Мэлори, Холиншед. Владельцем был Джон Эйкок, [студент университета Северной Каролины] – сын нашего бывшего губернатора. Что я сделал с ней, если она вообще у меня была, а я полагаю, что она у меня была, я не знаю. Передай ей, что я верну книгу, как только она вернет Мопассана, которого получила от Мейбл. Во всяком случае, если это не ее книга, она ей не нужна, если у нее есть полное собрание.

Я рад, что ты покупаешь книжную «Классику». Это прекрасные книги, они хорошо подобраны. Вчера вечером (в День Благодарения) профессор Бейкер сводил меня посмотреть «Оперу нищего» – первую музыкальную комедию, написанную в 1728 году мистером Джоном Геем из Лондона. Мы вернулись после спектакля и познакомились с труппой – розовощекими англичанками, приехавшими из Лондона. Они были очень милы и приятны, а само представление – забавным и мелодичным, намного лучше, чем наши современные музыкальные шоу.

Пожалуйста, напиши и сообщи мне, как обстоят дела и как твое здоровье. С любовью и наилучшими пожеланиями всем.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж

Четверг, 4 января 1923 года

Дорогая мама:

Сегодня утром я получила твое письмо, я очень переживаю из-за твоей простуды. Пожалуйста, избегай повторения таких неприятностей, какие были у тебя несколько недель назад. Держись в тепле и ешь достаточно хорошей пищи. Надеюсь, ты избежишь большей части погоды, которая сейчас стоит у нас. Вчера днем начался снегопад, а сегодня утром выпало уже более фута снега. Я купил пару калош во время праздников (за 95 центов) и ношу их. Я пытаюсь найти большую пару арктических калош, которые я купил в прошлом году, но не могу найти их среди своих вещей. Не могла бы ты посмотреть, не оставил ли я их дома. Это большие тяжелые калоши с железными пряжками, они полностью закрывают обувь. Если найдешь, пришли их мне. Снег сегодня очень красивый, но я знаю, что будет ужасно, когда он растает. Во время праздников у нас выпал еще один фут снега, но этот глубже.

Спасибо за вырезку из газеты. Я виделся с мистером Кохом, когда он был здесь, мы сидели и разговаривали до двух часов ночи.

Я написал Фрэнку и Дитзи, поблагодарив их за носки, и собираюсь написать Эффи [Эффи, сестра Тома, ее муж – Фред Уордлоу Гамбрелл из Андерсона, штат Северная Каролина] прямо сейчас.

Конфеты Мейбл пришли немного помятые, но очень вкусные.

За время каникул я закончил еще одну сцену пьесы, но большую часть времени читал. В этом году я собираюсь закончить по меньшей мере три пьесы и каждый вечер молиться, чтобы хоть одна из них попала в Нью-Йорк. Если бы мне удалось добиться хотя бы небольшого успеха – три или четыре месяца – это сделало бы из меня человека. Это величайшее искусство в мире – выше живописи, скульптуры и написания романов – потому что оно так душераздирающе.

Сегодня утром секретарша профессора Бейкера, мисс Манро, подарила мне пишущую машинку «Корона». Она не согласилась ни сдать ее в аренду, ни продать, а отдала ее мне прямо в руки, и теперь я буду печатать на ней, стараясь экономить на наборе текста. Придется когда-нибудь научиться печатать, и теперь это будет лучшая возможность

В воскресенье вечером я спустился в город и посмотрел, как толпы людей встречают Новый год. Все выглядели счастливыми, было много шума и криков, но, почему-то, приход Нового года всегда навевает на меня грусть: не знаю, почему. Человек – такое смертное, бренное создание, и кажется, что это немного похоже на размахиванием перед его лицом новости о том, что у него есть еще один год до того, как он тоже станет пылью, с корнями деревьев, вплетенными в его кости.

Есть что-то печальное и пугающее в больших семьях – в последнее время я часто думаю о своем детстве: о тех часах в теплой постели зимним утром; о первом звонке колокола на Оранж-Стрит; о большом папином голосе, кричащем с подножия лестницы «вставай, мальчик», а затем о том, как я мчусь вниз по лестнице, как холодный кролик, со всей своей одеждой и бельем в руках. Когда я прохожу через холодную столовую, я слышу веселый гул большого камина, который он всегда разжигал в гостиной. Мы одевались и грелись у этого камина. Потом завтрак – овсянка, сосиски, яйца, горячий кофе, ты укладываешь в бумажный пакет пару толстых бутербродов с мясом. Потом последний рывок в школу с Беном или Фредом и долгая пробежка вверх по холму Центральной Авеню, где один из них тянул или толкал меня за собой.

Очень грустно осознавать, что нельзя вспомнить все это, но что-то осталось в воспоминаниях; даже если бы все были живы, нельзя вернуть ушедшее время.

Иногда Бен и папа кажутся такими далекими, что хочется спросить, не сон ли это. И снова они возвращаются так ярко, как будто я видел их вчера. Каждая интонация их голоса, каждая особенность их выражения выгравированы в моем сознании – все же кажется странным, что все это могло произойти со мной, что я был частью этого. Когда-нибудь я ожидаю, что проснусь и пойму, что вся моя жизнь была сном. Думаю, мы все это чувствуем:

«Мы – такой материал, из которого делают сны, и наша маленькая жизнь окружена сном».

Мы размачиваем наш хлеб в слезах и глотаем его с горечью. Кажется невероятным, что человек, к которому я когда-то прикасался, который держал меня на коленях, который дарил мне подарки и говорил со мной тоном, отличным от всех остальных, теперь неузнаваемо истлел в земле.

Такие вещи могут происходить с другими, и мы им верим; но когда они происходят с нами, мы им не верим – никогда!

И все же каким-то образом, несмотря на все уговоры моего разума, несмотря на неумолимое и неоспоримое зрелище всеобщей смерти, я не убоюсь зла. Почти, как мне хочется сказать, я буду верить в Бога, да, несмотря на церковь и священнослужителей.

Пожалуйста, напиши мне немедленно и всячески заботься о себе. Я здоров и неустанно работаю над своей пьесой.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Кембридж, штат Массачусетс

14 января 1923 года

Дорогая мама:

Я получил твою открытку из Майами и был очень удивлен твоим внезапным отъездом из дома, но я очень рад узнать, что ты поступила очень разумно. По крайней мере, теперь ты можешь не заболеть простудой и быть подальше от сырой погоды; беда сильной простуды, какая была у тебя в начале зимы, в том, что она упорно держится из месяца в месяц, а при переменной температуре в Эшвилле это затрудняет выздоровление.

Это самая суровая зима из всех, что нам доводилось видеть. На днях я прочитал, что в Новой Англии этой зимой было двадцать четыре снегопада. За последнее время у нас было два снегопада, каждый более чем на фут (30 сантиметров). В одно время, когда на земле было восемнадцать дюймов, (45 сантиметров) начался сильный дождь, который продолжался достаточно долго, чтобы превратить этот снег в мокрую кашицу; затем снег замерз и был покрыт еще одним футом снега.

Сегодня прекрасный день, небо голубое, но я очень сомневаюсь, что мы увидим нашу Мать-Землю до весны.

Сегодня утром пришла открытка от Мейбл; она пишет, что вернется в феврале, но я искренне надеюсь, что ты будешь во Флориде до конца зимы, то есть до 15 марта. Польза для твоего здоровья и общего благополучия будет безграничной. Трудность, которую приходится преодолевать людям, много работающим, заключается в том, чтобы научиться отдыхать; невообразимые и безымянные страхи, что все идет не так, как надо, угнетают их; они спешат домой и, конечно же, обнаруживают, что дела обстоят точно так же, как они их оставили. Я уверен, что ты найдешь Эшвилл, участки в Гроув-Парке и О. К. Х. (Олд Кентукки Хоум – пансионат матери Вулфа) на своих же местах, вернешься ли ты сейчас или подождешь до середины марта. Я не думаю, что твое присутствие дома повысит цены на недвижимость в Эшвилле; конечно, приятнее будет подождать и вернуться, чтобы обнаружить, что твоя собственность удвоилась в цене.

Я получил книги; экспресс-доставка стоила 6 долларов и 8 центов, но я знаю, что это был единственный доступный способ их пересылки. Я очень рад, что получил их; я чувствую себя уверенно и комфортно, когда они у меня. Я люблю книги, думаю, даже больше, чем девушек. Ибо я устаю от девушек; я покидаю их одну за другой, чтобы никогда не возвращаться; но я никогда не покидаю свои книги, они – джинны и волшебники, готовые в любой момент исполнить мою просьбу. Кстати, я не встречался ни с одной девушкой с Нового года и за месяц до него.

Я постоянно читаю и пишу: в среду (послезавтра) я прочту классу свою пьесу полностью и тогда сообщу тебе их мнение. Я не пощадил ни себя, ни того, о чем писал: в некотором смысле я чувствую, что драматически выразил современный Юг: каковы будут достоинства пьесы [«Горы»], я не берусь сказать. Пожалуйста, поскорее отправь мне письмо, я надеюсь, что ты не будешь поспешно и необдуманно возвращаться домой.

Я здоров и немного прибавил в весе. Пожалуйста, следи за своим здоровьем и прими все возможные меры, чтобы обеспечить себе комфорт.

С любовью твой сын,

Том

Следующее письмо Вулфа к его кузине Элейн Уэсталл Гулд, дочери Генри А. Уэсталла, очевидно, было вызвано критикой «Добро пожаловать в наш город», которую она сделала по просьбе Вулфа.

Элейн Уэсталл Гоулд

[21 Троубридж Стрит]

[Кембридж, Массачусетс]

[14 января (?) 1923 года]

Моя дорогая Элейн:

Твое письмо было прочитано с большим интересом, и я возвращаю свою благодарность за многие ценные материалы, которые ты сделала. Я не думаю, как ты предполагаешь, что между нами есть какое-то фундаментальное различие в том, что такое пьеса; скорее, я думаю, есть недопонимание того, какую пьесу я написал, и того, о чем эта пьеса в первую очередь. Я не сомневаюсь, что, когда я перейду к критике, я столкнусь с теми же трудностями с другими людьми, и я знаю, что это трудность, с которой нужно считаться, поскольку я не могу надеяться на то, что смогу охватить широкую аудиторию, обладающую достаточным интеллектом.

Прежде всего, я хочу подчеркнуть, что пьеса не посвящена какой-либо проблеме – и уж тем более проблеме негров. Я ничего не пытаюсь решить, ничего не хочу доказать – мне не нужны решения.

Моя пьеса призвана дать представление об определенной части жизни, определенной цивилизации, определенном обществе. Меня не устраивает ничего, кроме целостной картины, меня не волнует ничего другого. Расовый аспект картины поначалу намеренно рассеян среди других элементов, он постепенно выходит на поверхность, пока в конце не заслоняет собой всю картину. Нет нужды уверять вас, жителей Юга, что роль, которую играет этот персонаж, не является непропорциональной. Это не так.

И вот тут, как мне кажется, ты зацепилась, решив, что я написал две пьесы вместо одной. Конечно, людям, воспитанным на театре последних двадцати лет, порой трудно приспособиться к более свободной и экспрессивной структуре такой пьесы, какую написал я. Разум привык к старым формам, к трех-, четырех- и пяти актным формам, и адаптируется с трудом.

[на этом письмо обрывается]

Пьеса «Добро пожаловать в наш город» была выбрана для постановки «47-ой Студии» и действительно была поставлена 11 и 12 мая 1923 года. Вулф, очевидно, написал следующее письмо профессору Бейкеру, когда было объявлено о выборе пьесы.

Джорджу Пирсу Бейкеру

[Кембридж, штат Массачусетс]

Воскресный вечер

[январь или февраль 1923 года]

Прилагаю список людей и декораций, необходимых для моей пьесы. Как я уже сказал, я думаю, что ее можно сделать с двумя дюжинами человек, возможно, с меньшим числом.

Я предоставляю вам пьесу в моих страшных каракулях и без всякой правки. Я чувствую, что многие сцены могут быть усилены введением более сатирического материала, большая часть которого написана мной.

Любой человек, я думаю, с сомнением относится к вопросу о пересмотре пьесы. Зачастую это не что иное, как выкладывание плитки по принципу «попади или не попади». Я знаю только одно правило и думаю, что оно охватывает все дело. Пересматривать с единственной целью – написать лучшую пьесу. Это означает, по возможности, сделать каждую сцену лучше, короче, прямее и экономнее в использовании людей. В том, что я смогу сделать это вовремя, у меня нет ни малейших сомнений: в том, что это удастся сделать за двадцать четыре часа, или два дня, или полнедели, я не так уверен.

Я думаю, что таким образом я излагаю свою позицию с учетом этого возможного дополнения: мне было бы жаль думать, что пристальное внимание к уместности, непосредственной связи каждой сцены и инцидента с главной проблемой – проблемой негров – скроет от вас тот факт, что я знал, что хотел сделать, от начала и до конца. С каким успехом я это сделал, я не могу даже предположить. Но запомните, пожалуйста, следующее: пьеса о негре, пьеса, в которой каждая сцена непосредственно связана с негром, пьеса, в которой негр постоянно находится перед вами, может быть, и была бы лучшей пьесой, но это была бы не та пьеса, которую я начал писать. Я хотел бы, чтобы вы помнили об этом, когда будете читать предложенную сцену (VIII) – кубистическую, постимпрессионистскую сцену политика. Она нуждается в пересмотре, но мне бы не хотелось ее потерять. Это часть картины, часть общего целого.

Я написал эту пьесу с тридцатью с лишним названными персонажами, потому что она того требовала, а не потому, что не знал, как сэкономить краски. Когда-нибудь я напишу пьесу с пятьюдесятью, восьмьюдесятью, сотней людей – целый город, целая раса, целая эпоха – для облегчения и успокоения моей души. Возможно, никто не захочет ее ставить, но это будет интересная пьеса.

А в следующей, которую я напишу, будет восемь, десять, но точно не больше дюжины.

Если вам понадобится расшифровщик для моей рукописи – а я подозреваю, что так и будет, – позвоните мне. Я буду к вашим услугам, когда вы захотите.

Джулии Элизабет Вулф

Троубридж Стрит, 21

[Кембридж, штат Массачусетс]

[31 марта 1923]

Дорогая мама:

Мне очень, очень жаль, что я так долго не отвечал на твое письмо, которое ты отправила мне из Спартанбурга, направляясь в Майами. Я отправляю это письмо в Эшвилл, полагая, что к тому времени, как оно дойдет до дома, ты, вероятно, уже вернешься. Надеюсь, деловые операции с недвижимостью во Флориде оказались выгодными. Я не сомневаюсь в твоих больших финансовых способностях; иногда я удивляюсь, почему ты так этому меня и не научила. Думаю, если бы у меня были собственные деньги, которые я хотел бы вложить, я бы предпочел предоставить их тебе, а не заниматься ими самому. Я дважды начинал писать письмо, но так и не закончил. Моя пьеса пройдет здесь 15 мая, и я ужасно тороплюсь. Это самая амбициозная вещь – во всяком случае, по размеру, – которую «Мастерская» когда-либо пыталась ставить: в ней десять сцен, более тридцати человек и семь смен декораций.

Мама, помолись за меня. Профессор Бейкер приглашает Ричарда Херндона, нью-йоркского продюсера, чтобы тот посмотрел спектакль, когда он будет идти. Конечно, это означает не что иное, как то, что он достаточно заинтересован, чтобы приехать и посмотреть ее с целью постановки в Нью-Йорке.

Как я уже говорил, мистер Херндон – человек, который каждый год вручает приз за лучшую пьесу, написанную в «Мастерской». Приз небольшой, 500 долларов, но с ним связан контракт на нью-йоркскую постановку в течение шести месяцев.

Прошлогодняя пьеса-лауреат, комедия под названием «Ты и я», была поставлена в театре Белмонт шесть недель назад и стала хитом. На прошлой неделе Херндон сказал Бейкеру в Нью-Йорке, что пьеса должна идти до жаркой погоды, то есть до сентября или позже. Для автора Филипа Барри это означает более 30 недель, а его гонорар в настоящее время составляет около 700 долларов в неделю. Согласно контракту, права на экранизацию делятся поровну между продюсером и автором: в среднем они составляют около 15 000 долларов, так что молодой Барри – он на три или четыре года старше меня – может сколотить кругленькое состояние. Конечно, я собираюсь выставить на конкурс свою пьесу, над которой сейчас работаю. Бейкер видел первый акт второй пьесы и говорит, что в ней есть «эпический размах». Две пьесы – это максимум, что можно представить на конкурс. Я стараюсь не возлагать на них слишком больших надежд, но не могу отделаться от ощущения, что у меня более чем хорошие шансы.

Я не буду больше говорить о своей пьесе. Я только знаю, что это лучшее, что я когда-либо делал, и что я как художник [страница оборвана]. В этой стране никто не пишет пьес, которые я хочу написать! Я чувствую, как во мне поднимается поток, я не могу, при всем смирении, не чувствовать, что вещь обязательно придет, и придет стремительно, когда настанет время.

Я раб этой пьесы; мои мысли заняты ею днем и ночью. Я обнаружил, что стал подслушивающим, прислушиваюсь к каждому разговору, запоминаю каждое слово, которое слышу от людей, и то, как они его произносят. Я изучаю каждое движение, каждый жест, каждое выражение лица, пытаясь понять, что это значит с драматической точки зрения. Невозможно быть драматическим актером и джентльменом, я давно отказался от этого. Ну, джентльменов много, а драматургов очень мало.

Мама, во имя Господа, храни папины письма, которые он писал мне, всей своей жизнью. Собери их все вместе и следи за ними, как ястреб. Не знаю, зачем я их сохранил, но сейчас я благодарю свои судьбу за то, что сделал это. Таких людей, как папа, никогда не было. Я хочу сказать, что в целом он самый уникальный человек, которого я когда-либо знал. Я убежден, что сегодня в Америке нет никого, похожего на него. Когда я нахожусь на улицах этого города, среди толпы, я пытаюсь проникнуть во «внутренности» каждого, кого вижу, прислушиваюсь ко всему, что слышу, вникаю в их манеру говорить и смотреть, и, знаешь, удивительное дело, насколько похожи, [страница оборвана] обыденны и не [страница оборвана] большинство людей. Учитывая то, что я знаю о них сейчас, я убежден, что если бы я никогда не знал своего отца и если бы однажды на Вашингтон-Стрит в Бостоне я прошел мимо него, в то время как он, разговаривал с кем-то, жестикулируя своими большими руками, обличая демократическую партию, то и дело смачивая языком большой палец, – я бы сказал, если бы я увидел этого человека, полностью поглощенного своим разговором, не видя никого по обе стороны от него, я бы повернулся [страница оборвана] и попытался узнать [страница оборвана] о нем. Так что, ради [страница оборвана], сохрани эти письма и добавь к ним все свои собственные, которые у тебя есть. Отец направляется прямиком не в одну из моих пьес, а в целую серию [пьес]. Он драматизировал свои эмоции в большей степени, чем кто-либо, кого я когда-либо знал, – вспомни его выражение «милосердный Бог», его привычку разговаривать с самим собой с воображаемым слушателем. Храни эти письма. Они написаны в его точном разговорном тоне: мне не придется создавать язык в своем воображении – я верю, что смогу воссоздать персонаж, который своей реальностью будет поражать сердца людей.

Здесь я должен прерваться. Я только что оправился от сильной простуды – второй за эту проклятую, треклятую зиму. Март пришел, как лев; он уходит, как саблезубый тигр. День или два назад были побиты все прошлые и нынешние рекорды погоды на северо-востоке страны за этот сезон, когда температура опустилась до 2°. В Мэне было до -12° (-24° по Цельсию). Сегодня все еще холодно, но гораздо лучше, дует сильный ветер. Я уже почти не болею, если не считать небольшого кашля.

Здоровья, процветания и успеха всем, помогите мне в ваших мыслях.

Ничего не говори о новой пьесе: будет время поговорить, если что-то получится. До постановки осталось шесть недель; они будут самыми напряженными в моей жизни, и, возможно, этим летом я приеду [домой] ненадолго, но – приятный пожилой джентльмен с длинными бакенбардами – до сих пор был добр ко мне.

Еще раз любви и процветания всем вам.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Кембридж, штат Массачусетс]

Троубридж, 21

31 марта 1923 года, 2 часа дня

P.S. Я занят пересмотром и сокращением моей первой пьесы: той, которая будет поставлена. У сценографов уже есть описания семи декораций. На этой неделе Бейкер объявляет конкурс декораций. Он начнет репетиции 22 апреля, и с тех пор – рабство, рабство, рабство!

Мейбл Вулф Уитон

[Кембридж, Массачусетс]

[апрель или май, 1923?]

Дорогая сестра Мейбл:

Я глубоко сожалею, что так долго не писал тебе, и особенно хочу поблагодарить тебя за прекрасный подарок на Рождество. Я знаю, что сейчас не самое подходящее время для благодарности, но лучше поздно, чем никогда, и я хочу, чтобы ты знала, что я ношу его каждый день и он отлично служит. Я знаю, что ты устала, и понимаю твое положение. Я не думаю, что мы когда-нибудь забудем то, что ты сделала [ее преданность отцу до самой его смерти] – я уверен, что не забуду, и если в этом есть хоть какое-то слабое утешение, возможно, когда-нибудь я напишу пьесу о своей семье [среди бумаг Вулфа есть фрагменты такой пьесы, в ней использованы некоторые материалы, которые в итоге появились в «Взгляни на дом свой, Ангел». В ней мы увидим, что не все мы герои и не все мы злодеи, но что все мы вполне человечные люди, у которых больше достоинств, чем недостатков, и которые способны (ты, в частности) на поступки, заставляющие сердце биться чуть быстрее.

Семья – странная и удивительная вещь, и человек никогда не видит в ней тайну и красоту, пока не побудет в ней. Когда человек присутствует в ней, большие ценности иногда заслоняются мелкими трениями повседневных событий. Например, я иногда задаюсь вопросом, смогут ли два таких разных человека, как мы с Фредом, жить вместе в полной гармонии? Щедрость Фреда и его многочисленные акты доброты по отношению к младшему брату часто вспоминаются с глубоким чувством, но если когда-нибудь мы прожили вместе хотя бы неделю без раздражений, я не могу этого припомнить. Я готов сделать для него все, что в моих силах; он готов сделать для меня то же самое и даже больше, но, по правде говоря, когда мы собираемся вместе, мы склонны раздражать друг друга. Раз или два – помоги нам Бог – мы были на грани ссоры. Это было бы катастрофой…

Мейбл: не думай, что я переоцениваю себя или имею ложное представление о своих способностях. У меня нет никаких иллюзий на этот счет, и ты можешь быть уверена, что если я когда-нибудь сделаю что-нибудь, достойное названия «Гений», я не буду слишком скромным, чтобы признать это. Два или три раза за мою короткую жизнь у меня были вспышки, которые заставляли меня на мгновение думать, что во мне есть искра – очень маленькая – Прометеевского огня, но в настоящее время ты можешь покрыть все это и даже больше, если скажешь: Я верю, что у меня есть талант. Единственная большая надежда, которая у меня сейчас есть, – это то, что профессор Бейкер уверен в моих способностях больше, чем я сам. Это предложение плохо сформулировано. Я имею в виду, что тот факт, что он верит в меня, дает мне надежду. Но если ты когда-нибудь думала, что я склонен к надутому самомнению, прошу тебя пересмотреть это мнение, потому что я знаю, что если бы ты могла быть со мной иногда в этом году, то по доброте душевной не преминула бы сказать мне, что я не так уж плох, как мне кажется.

[на этом письмо обрывается]

Казалось бы, невозможно правильно датировать следующее письмо или предположить, кому оно было адресовано. Однако разложившееся состояние бумаги, на которой оно написано, общий вычурный стиль и обращение «к каждому пьяному второкурснику, к каждому тощему продавцу огурцов» указывают на то, что оно было написано во время учебы Вулфа в Гарварде, вероятно, в 1923 году.

Незнакомой девушке

[Кембридж, Массачусетс?]

[1923?]

Моя дорогая:

Когда я впервые увидел тебя и услышал, как ты говоришь, я полюбил твой голос. Он был низким, хриплым и странно нежным. В нем были маленькие нотки и оттенки. В твоей осанке было что-то непоколебимое и прекрасное; я обратил внимание на твою грудь, когда ты шла, – она была упругой и выдавалась вперед.

Я услышал твою речь во второй раз и попросил другую девушку, Маргарет, позвать тебя для меня. Я подумал о Корделии, дочери короля Лира. Мне кажется, я всегда любил ее. Когда она умерла, старый безумный король [склонился] над ней и сказал: «Ее голос был всегда мягким и низким – превосходная вещь в женщине».

Это, моя дорогая, великая поэзия – простая, чувственная, страстная, пронзительная и прекрасная. И твой голос был таким же, подумал я. Вернее, так думала та причудливая лживая романтическая часть меня – та часть, которая всегда мне лжет. Другая – настоящая, жесткая, практичная часть – говорила: «Сигареты и выпивка».

Но, несмотря ни на что, я встретил тебя. Ты пришла ко мне в комнату и сказала: «Ну, где же спиртное? Ты первый южанин, которого я вижу» – и так далее. Я заболел от ужаса, страха и стыда. Я так часто слышал это раньше и почему-то чувствовал, что потерял тебя. Чтобы завершить это, тебе достаточно было сказать: «Моя компания в обмен на твою выпивку. Договорились?»

Это был удар, оскорбление моего интеллекта, но я не возражал. Я знал, что ты говорила это каждому пьяному второкурснику, каждому тощему продавцу огурцов, которого ты знала, – но я не возражал против классификации. Дело было в том, что я что-то потерял, и я не мог этого вернуть.

Так что я взял выпивку, а ты сидела на кровати со своей жесткой, мудрой, знающей манерой поведения, демонстрируя все позорные и унизительные символы, которыми этот грубый слепой мир пометил тебя – то, что глупые и порочные люди называют «житейской мудростью». Именно тогда я начал любить тебя, моя дорогая. Тебя это удивляет, не правда ли? У тебя прекрасные глаза, и они смотрели на меня время от времени – казалось, с испуганным вопросом. Мне казалось, что я вижу ребенка, которого мир поставил в тупик: вся обычная твердость, грубость и легкомыслие «землекопа» были защитной оболочкой.

А ты тем временем выполняла свою функцию «вечеринки жизни». С внезапным отвращением я подумал, сколько раз ты была этой «вечеринкой». Ты рассказывала свои грязные истории, я – свои. Только ты рассказывал свои красиво. И я не возражал. Я хотел поцеловать тебя. Это было действительно потрясающе. Мне никогда не нравились женщины с грязным ртом, даже если это была уличная проститутка, но в тебе я этого не замечал. Нечистоты капали из твоего рта, как мед.

Странно, но я не испытываю стыда, потому что, думаю, ты будешь нежной и грустной и не станешь хвастаться своим завоеванием. Я предлагаю себя на день, неделю или месяц. Я устану и забуду тебя; ты станешь еще одним прекрасным призраком – и я не попрошу у тебя даже фотографии, подвязки, платка, кусочка надушенного кружева на память. Я никогда не прошу.

Я буду целовать твои губы – твой прекрасный рот, твою прекрасную, испачканную красоту, запятнанную столькими грязными и пьяными поцелуями. Я буду лить золотые песни – то, что мое обезумевшее сердце создало и сделало прекрасным – в те уши, которые слышали все безвкусные баллады в стране от бесчисленных пьяных второкурсников. Только, дорогая моя, когда придет время, ты забудешь мои стихи и вспомнишь грубые баллады.

Жизнь оставила на тебе следы своих грязных пальцев; тебя изрядно потрепали – и все же в этом есть своя жалость и своя прелесть…

[часть письма отсутствует]

…люблю тебя, и – в конце концов – я верну тебя в порочное склизкое море, из которого ты вышла.

Полюби меня на время, моя дорогая. Обними меня и скажи мне:

«Ты прекрасен, ты хорош, ты велик, ты красив. Ты мой бог, и я люблю тебя» – и, ей-богу, так и будет.

Это – X – Поцелуй, моя дорогая.

(Если ты не уничтожишь это письмо, тебя расстреляют на рассвете)

Джулии Элизабет Вулф

Май 1923 года

Дорогая мама:

Прости, что так долго не писал тебе, но вот уже три месяца я занят своей пьесой [Пьеса под названием «Добро пожаловать в наш город», которая едва не провалилась в Нью-Йорке после успешного показа в Гарвардском театре «47-ой Студии»] и ее последствиями. На прошлой неделе я ездил в Нью-Гемпшир с профессором Бейкером после спектакля. Мы хорошо провели время в его доме на Серебряном озере, и я получил день отдыха. Он хочет, чтобы я поехал туда 1 июня и закончил писать свою новую пьесу, но я думаю, что пробуду здесь до 15 июня, так как мне нужна библиотека. Профессор Бейкер хочет, чтобы я отправил свою пьесу в Гильдию театральных деятелей Нью-Йорка.

Он сказал, что, по его мнению, у нее гораздо больше шансов на успех, чем у «Счётной машины» – такой же пьесы, которая вышла в Нью-Йорке на прошлой неделе после трехмесячного прогона. [«Счётная машина» – пьеса Элмера Райса] Конечно, если бы мне удалось продержаться всего три месяца, я бы заработал от восьми до десяти тысяч долларов и был бы на ногах. Если бы я мог это сделать, то осенью отправился бы в Германию, где я мог бы жить на четверть тех денег, которые нужны для жизни в нашей стране.

На днях я встретил человека, который жил в прошлом году в Мюнхене и купил там дом за 50 долларов. Он жил на паях с землей, имел двухкомнатную квартиру, за которую платил 1 доллар в месяц, и, хотя жил по-княжески, тратил всего 7 долларов 50 центов в неделю.

Конечно, немецкая марка разлетелась на куски – сейчас за доллар дают более 50 000.

Это ужасно для немцев – бедные люди, но удача для нас. Сегодня утром я разговаривал с профессором Лангфельдом с факультета психологии, который собирается приехать в Берлин этим летом, там он живёт уже семь лет. Он очень любит немцев, считает, что они во всех отношениях превосходят французов и являются расой, которую невозможно подавить. Ужасные вещи войны он называет пруссачеством – делом рук нескольких автократов, но люди добры, умны, артистичны и дружелюбны – великая раса.

Конечно, некоторые из самых интересных вещей в театре делаются в Германии – там, где наши рабочие и средний класс собираются посмотреть, как Билл Харт застрелит 17 плохих мужчин, или как Чарли Чаплин бросит пирог с заварным кремом, или как Норма Талмадж сыграет в «Страстях», немцы, у которых не хватает денег на еду, копят свои гроши, чтобы увидеть «Фауста» или оперы Вагнера. Если я продам хоть одну из своих пьес, я уеду туда. Профессор Бейкер сегодня в Нью-Йорке. Он собирается обратиться в Театральную гильдию от моего имени. Он прекрасный друг и верит в меня. Теперь я это знаю: я неизбежен. Я искренне верю, что единственное, что может остановить меня сейчас, – это безумие, болезнь или смерть. Пьесы, которые я собираюсь написать, возможно, не подойдут для нежных животиков старых служанок, милых молодых девушек или баптистских священников, но они будут правдивыми, честными и мужественными, а остальное не имеет значения. Если моя пьеса будет принята, будь готова к тому, что на мою голову посыплются проклятия. Я наступаю на пятки направо и налево – я пощадил Бостон с его черномазыми сентименталистами не больше, чем Юг, который я люблю, но который я, тем не менее, ругаю. Мне неинтересно писать то, что наши пузатые члены «Ротари» и «Кивани» называют «хорошим шоу», – я хочу знать жизнь, понимать ее и интерпретировать без страха и оглядки. Это, как мне кажется, мужская работа, достойная мужчины. Ведь жизнь не состоит из приторной, липкой, тошнотворной сентиментальности Эдгара А. Геста, [Эдгар Альберт Гест (1881–1959) – американский поэт британского происхождения, который стал известен как народный поэт. В его стихах часто был вдохновенный и оптимистичный взгляд на повседневную жизнь] она не состоит из бесчестного оптимизма, Бог не всегда находится в своем раю, в мире не всегда все хорошо. Не все плохо, но и не все хорошо, не все уродливо, но и не все красиво, это жизнь, жизнь, жизнь – единственное, что имеет значение. Это дикость, жестокость, доброта, благородство, страсть, эгоизм, великодушие, глупость, уродство, красота, боль, радость, – все это и даже больше, и все это я хочу узнать и, ей-богу, узнаю, хотя меня за это распнут. Я пойду на край земли, чтобы найти ее, чтобы понять ее, я буду знать эту страну, когда закончу, как свою ладонь, и я изложу ее на бумаге, и сделаю ее правдивой и прекрасной.

Я буду наступать на пятки, я без колебаний скажу, что я думаю о тех людях, которые кричат «Прогресс, прогресс, прогресс» – когда они имеют в виду больше автомобилей «Форд», больше клубов «Ротари», больше баптистских дамских социальных союзов. Я скажу, что «Большой Эшвилл» не обязательно означает «100 000 жителей к 1930 году», что мы не обязательно в четыре раза цивилизованнее наших дедов, потому что мы в четыре раза быстрее ездим на автомобилях, потому что наши здания в четыре раза выше. Я постараюсь вбить в их маленькие запылившиеся умы, что сытый живот, хороший автомобиль, асфальтированные улицы и прочее не делают их ни на йоту лучше или прекраснее, – что в этом мире есть красота, красота даже в этой пустыне уродства и провинциальности, которой в настоящее время является наша страна, красота и дух, которые сделают нас людьми, а не дешевыми рекламщиками и крикливыми памфлетистами из торгового совета. Я постараюсь внушить их крошечному разуму, что не нужно быть «высокоумным», «странным» или «непрактичным», чтобы знать эти вещи, любить их и понимать, что они – наше общее наследие, которым мы все можем обладать и сделать частью себя. Во имя Бога, давайте научимся быть людьми, а не обезьянами.

Когда я говорю о красоте, я не имею в виду киношный крупный план, где Сьюзи и Джонни встречаются в конце и целуются, а все дамы, жующие жвачку, уходят домой, думая, что муж не такой хороший любовник, как Валентино. [Рудольф Валентино (1895–1926)] Это дешево и вульгарно. Я имею в виду все прекрасное, благородное и истинное. Оно не обязательно должно быть сладким, оно может быть горьким, оно не должно быть радостным, оно может быть грустным.

Когда приходит весна, я думаю о прохладном, узком заднем дворе в Северной Каролине с зеленой, влажной землей и цветущими вишневыми деревьями. Я думаю о маленьком худеньком мальчике на вершине одного из этих деревьев, с благоухающими цветами вокруг него, который смотрит на мир задних дворов и строит свои замки в Испании. Это красота, это романтика. Я думаю о старике [имеется в виду отец Тома, о болезни и смерти которого рассказывается в романе «О времени и о реке»], охваченном страшной болезнью, который думал, что боится умереть, но умер, как воин в эпической поэме. Это и есть красота. Я думаю о мальчике [имеется в виду брат Тома – Бен, чья смерть от пневмонии описана в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] двадцати шести лет, который вырывает свою жизнь и задыхается, пытаясь ее вернуть, я думаю об испуганном взгляде в его глазах и о том, как он хватает меня за руки и кричит «Зачем ты пришел домой?» Я думаю о лжи, которая дрожит у меня в горле. Я думаю о женщине, которая сидит с белым, словно высеченным из мрамора, лицом, и пальцы которой не могут разжать его руку. И восемнадцатилетний мальчик впервые видит и узнает, что умирает не просто сын, что хоронят часть матери – жизнь в смерти, что отнимают то, что она выхаживала и любила, то, что было в ее крови, в ее жизни. Это ужасно, но это прекрасно. Я думаю о преданности хрупкой женщины отцу, думаю о лугах с маргаритками по дороге на Крагги-Маунтин, о березовых лесах Нью-Гемпшира, о реке Миссисипи в Мемфисе – обо всем этом, в чем я принимал участие, и знаю, что нет ничего такого обыденного, такого скучного, что не было бы тронуто благородством и достоинством. Я намерен выплеснуть свою душу на бумагу и выразить все это. Вот что значит для меня моя жизнь. Я во власти этой вещи, и я сделаю ее или умру. Я никогда не забываю; я никогда не забывал. Я пытаюсь осознать всю свою жизнь с тех пор, как младенец в корзинке осознал теплый солнечный свет на крыльце и увидел, как его сестра поднимается по холму в школу для девочек (первое, что я помню). Постепенно из мира младенческой темноты все приобретает очертания, большие страшные лица становятся знакомыми, – я узнаю отца по щетинистым усам. Затем книги о животных и стихи «Матушки Гусыни», которые я заучиваю еще до того, как научился читать, и каждый вечер декламирую на радость восхищенным соседям, держа книгу вверх ногами. Я начинаю осознавать себя Санта-Клаусом и посылать каракули в дымоход. Затем Сент-Луис. [Из-за открытия Всемирной выставки в Сент-Луисе в 1904 году миссис Вулф забрала туда всех своих детей и открыла на пересечении улиц Фэрмаунт и Академия дом для постояльцев под названием «Каролина Хаус»] Лестница на станции железной дороги Цинциннати – по ней надо подняться, – Всемирная ярмарка, колесо обозрения, Гровер в гостинице «Инсайд», сады Делмара, где мне дали попробовать пиво, которое я выплюнул, поездка на экскурсионном автобусе по территории ярмарки с Эффи – дождь, дождь, дождь – водопады дождя – поездка по живописной железной дороге – испуг от темноты и отвратительных лиц – поедание персика на заднем дворе – я проглотил муху и заболел, а один из моих братьев смеялся надо мной. Два маленьких мальчика, которые катаются на трехколесных велосипедах вверх и вниз по улице – они одеты в белое и выглядят одинаково – их отец ранен или убит при аварии лифта (не так ли?) – я «совершаю хулиганство» сходив в туалет на узкой ступеньке у бокового двора, полицейский видит меня и доносит тебе – запах чая в Ост-Индском доме – я никогда этого не забуду – Гровер [Гровер, близнец Бена, заболел тифом и умер 16 ноября 1904 года, события этого лета описаны в книге «Взгляни на дом свой, Ангел» а смерть Гровера легла в основу рассказа «Потерянный мальчик», опубликованного в книге «Там, за холмами» в 1941 году], болезнь и смерть… В полночь меня будит Мейбл и говорит: «Гровер на холодной плите». Я не знаю, что такое «холодная плита», но мне любопытно посмотреть. Я не знаю, что такое смерть, но у меня смутное, испуганное ощущение, что случилось что-то ужасное… Потом она берет меня на руки и несет в холл… Разочарование в холодильной камере – это всего лишь стол, коричневая родинка на шее, поездка домой, посетители в гостиной с соболезнованиями… Нора Израэль [соседка и мать одного из друзей детства Тома] была там… Потом все становится довольно ясно, и я могу проследить все шаг за шагом.

Вот почему я думаю, что стану художником. То, что действительно имело значение, проникало в душу и оставляло свой след. Иногда это всего лишь слово, иногда необычная улыбка, иногда смерть, иногда запах одуванчиков весной, а иногда – любовь. У большинства людей ума не больше, чем у грубиянов: они живут изо дня в день. Я побываю везде и увижу все. Я встречу всех людей, которых смогу. Я буду обо всем, испытывать все эмоции, на которые способен, и писать, писать, писать.

Я не буду говорить, хороша или плоха моя пьеса. Некоторые люди в тихой аудитории «47-ой Студии» были шокированы, большинство – воодушевлены, и многие сказали, что это лучшая пьеса, написанная здесь. Хорошо это или плохо, победа или поражение.

[письмо обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

9 июня 1923 года

Дорогая мама:

Пишу тебе в спешке из Плезантвилля, штат Нью-Йорк, в 25 милях от Сити (Нью-Йорка). Я нахожусь здесь с Джорджем Уоллесом, аспирантом Гарварда, который привез меня сюда вчера из Бостона. В среду у меня был единственный экзамен, смертельно устав от него и спектакля, я принял его приглашение. Мы остановились в доме друга Джорджа, Хэла Дабла, здесь, в Плезантвилле, в прекрасном округе Вестчестер. Джордж купил здесь дом: он намерен жить здесь и писать. Он женат, у него два сына. Дабл, управляющий рекламным агентством в Нью-Йорке, женат, у него трое прекрасных детей. Моя поездка обойдется мне недорого – в общей сложности я пробуду здесь три дня. Затем мы вернемся в Кембридж, где я пишу вторую пьесу и дорабатываю первую. Прилагаю без лишних комментариев письмо от Нью-Йоркской театральной гильдии. Они – величайшие продюсеры пьес в Америке, если моя пьеса будет поставлена, я предпочту, чтобы это сделали они, а не кто-либо другой. Прежде чем отправить ее им, я должен сократить ее до обычных двух с половиной часов. Пожалуйста, никому ничего не говори об этом. Это означает лишь то, что пьеса была им рекомендована, и они заинтересовались ею. Если я не продам эту [пьесу], то продам ту, над которой работаю сейчас.

Однако Бейкер считает, что я продам ее. Он говорит, что это лучшая пьеса, чем та, которую они ставили раньше, и она должна иметь больший успех у публики. Последней их пьесой была «Счётная машина». Сейчас они ставят «Ученика дьявола» Бернарда Шоу.

Профессор Бейкер считает, если бы я сменил свое имя на немецкое или русское, Гильдия взяла бы пьесу моментально. Большинство их пьес приходят из Европы. Пожалуйста, надейся и молись за меня. В моем саквояже лежит письмо на двадцати страницах, которое я написал тебе перед отъездом из Кембриджа в пылу волнения и энтузиазма. Я не буду его отправлять: это письмо более спокойное и сдержанное. Однако я знаю следующее – никто в этой стране не пишет пьес, подобных моей. Хорошие они или плохие, но они мои. Пьеса, о которой идет речь в письме, может иметь успех, а может и не иметь, но это единственная честная, искренняя пьеса, которая когда-либо была написана о Юге. Я знаю, потому что читал все остальные.

После возвращения я буду работать в Кембридже до конца этого месяца. Затем я попытаюсь продать две свои пьесы в Нью-Йорке, отправив первую в Гильдию, как и просили. Пожалуйста, ничего не говори, но надейся, что я все же прорвусь. Я думаю, что это неизбежно. Я верю, что теперь меня ничто не остановит, кроме безумия, болезни или смерти. Это человеческие риски. Я нахожусь в полном расцвете сил, и талант внутри меня растет, не поддаваясь контролю. Я еще не знаю, на что я способен, но, клянусь Богом, я гений, и я все равно заставлю крыс и паразитов, которые ждут доказательств, принять этот неизбежный факт. Что ж, они его получат, и пусть они им подавятся.

Пусть кто угодно называет это тщеславием: я сделаю это или умру. Все остальное для меня сейчас не имеет значения; мир – моя устрица, я открою и познаю его целиком.

Я устал и перетрудился, но эта поездка привела меня в порядок. Сохрани это письмо для себя: в нем содержится то, что касается тебя и меня в первую очередь, дай мне возможность получить от тебя весточку, когда ты будешь в состоянии написать.

Если я продам свою пьесу, то поеду в Германию и на континент на десять месяцев. Когда я вернусь, я буду тренировать свои большие пушки. Со всей моей любовью и привязанностью, я

Твой верный сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Плезантвиль, штат Нью-Йорк]

[Из открытки, вложенной в письмо]

Я написал это письмо вчера вечером в Плезантвилле и, боюсь, был немного вдохновлен домашним вином Хэла Дабла. Однако я перечитал его и думаю, что в целом оно останется в силе. Я серьезно отношусь к пьесам. Одна из них, я чувствую, я знаю, будет продана. Посылаю тебе это письмо из Нью-Йорка. Я приехал сегодня утром и провел весь день в музее Метрополитен. Он великолепен, чудесен, прекрасен. Три дня обошлись мне менее чем в восемь долларов, включая еду, и это в Кембридже. Так что это была неплохая поездка. Через неделю после спектакля Бейкер пригласил меня на один день в Нью-Гемпшир. За исключением этого, я весь год оставался в Кембридже. Сегодня вечером я возвращаюсь в Плезантвиль с Джорджем. Завтра – воскресенье мы проведем там, а в понедельник поедем обратно в Бостон. Посылаю это письмо специальной почтой, чтобы оно дошло быстрее.

Люблю вас всех,

Том

Приведенное ниже письмо было найдено в бумагах самого Вулфа и, очевидно, адресовано Мерлину Макф. Тейлору, который был аспирантом в Гарварде с 1921 по 1923 год и членом «Английского 47» в 1921-1922 годах. Последние два абзаца письма написаны на отдельном листе бумаги и могут быть частью письма Тейлору или частью письма кому-то другому.

Возможно, Мерлину Макф. Тейлору

[Кембридж, штат Массачусетс]

[июль, 1923?]

Мой дорогой Мерлин:

Твое письмо пришло сегодня утром, чтобы оживить мой слабый дух из-за красного ада прекрасного кембриджского дня. Я черпал силы из вестей о твоей плодотворной деятельности. Знай, что и я не бездействовал. Я исписал невероятное количество бумаги, всё лежит здесь, на полу, – но пока нет ничего, похожего на пьесу. Это не значит, что вещь [«The House» – «Дом» (позднее «Mannerhouse»)] не будет драматизирована – я думаю, что будет, – я просто атаковал большинство сочных мест и оставил в стороне конъюнктурные «если», «и», «но».

Летняя школа прибыла в вихре подъюбников и подштанников сиреневого цвета. Некоторые из прибывших имеют неплохую внешность – остальные преподают в школе. Есть несколько пожилых женщин…

Я очень много читаю. Библиотека Вайденера смялась под моим жестоким натиском. Десять, двенадцать, пятнадцать книг в день – это ничто. И время от времени я пишу. Пока тебя нет, я вижусь с немногими знакомыми. Райсбек [Кеннет Райсбек был ассистентом профессора Бейкера в «47-ой Студии» и близким другом Вулфа] бывает здесь со своей собакой – или наоборот, – но я редко его вижу. Профессор Бейкер читает рукописи в дебрях Нью-Гемпшира: остальные члены команды отсутствуют…

… Я думаю, что моя пьеса «Дом» произведет «фурор», потому что она основана на искренней вере в сущностное неравенство вещей и людей, на искренней вере в людей и хозяев, а не в людей и людей, на искренней вере в необходимость той или иной формы человеческого рабства – да, я имею это в виду – и, кроме того, она посвящена одному периоду нашей истории, который верил в эти вещи, боролся за них и был уничтожен из-за своей веры в них. Это я и прорабатываю в своей новой пьесе. Я нахожу это очень интересным.

Сегодня утром я читал «Амуры» Овидия. Это прекрасная латынь и прекрасная поэзия, хотя в целом она посвящена двум темам: «Как я получу это» и «Как прекрасно было, когда ты позволил мне это получить». Если бы наши современные романтики были так же честны, я бы не стал их пинать. Овидий никогда бы не написал стих к Деве Марии как косвенное обращение к…

[фрагмент обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Портленд, штат Мэн

4 августа 1923 года

Дорогая мама:

Я еду навестить моего друга Генри Карлтона в Мэдисон, штат Нью-Гемпшир, примерно в трех милях от дома профессора Бейкера. Я закончил два акта новой пьесы и пересмотрел другую, которую на этой неделе посылаю в Театральную гильдию, как они просили.

Я напишу тебе из Мэдисона.

Том

Осенью 1923 года Вулф не стал снова поступать в «47-ю Студию». Вместо этого он отправился в Нью-Йорк в конце августа, чтобы представить пьесу «Добро пожаловать в наш город» Театральной гильдии, которую попросили пересмотреть по рекомендации профессора Бейкера. В ожидании решения Гильдии он съездил в Эшвилл, а затем вернулся в Нью-Йорк, где в течение шести недель занимался сбором пожертвований от выпускников Университета Северной Каролины на строительство Мемориального здания Грэма. Следующее письмо Джорджу Уоллесу, бывшему члену «47-ой Студии», было написано, когда Вулф только приехал в Нью-Йорк и был в гостях у друга Уоллеса, Гарольда Дабла из рекламного агентства «Холланд».

Джорджу Уоллесу

[Плезантвиль, штат Нью-Йорк]

[август, 1923]

Мой дорогой Джордж:

Как и обещал, пишу тебе более подробно. Ты видишь, что я иногда держу свое слово. Я ночую у Даблов. Я позвонил им, и миссис Д. пригласила меня. Я пришел. Вот так я обращаюсь с вашими друзьями. Миссис Дабл просила меня остаться подольше, но я отказался по разным причинам. Главная из них заключается в том, что я считаю неуместным принимать приглашение этих добрых и гостеприимных людей, которые узнали меня исключительно от тебя, да и то случайно. Менее серьезные причины связаны с печатанием моей пьесы, которое ведется в типографии «Ремингтон» на нижнем Бродвее и требует сейчас моего ежедневного внимания. Я рассчитываю отдать ее в Гильдию к концу недели, но когда я получу от них весточку, знает только Бог в своей бесконечной мудрости. Мой дорогой старый друг, добавь несколько строк к своим молитвам обо мне и моей пьесе. И жги свечи, мальчик, жги свечи.

Еще одно соображение против того, чтобы я оставался здесь, заключается в том, что это будет стоить два доллара в день, плюс время. До сегодняшнего утра я был в гостях у Тейлора [Мерлин Тейлор] в Маунтин-Лейкс, но вчера вечером прошел слух, что его родственники должны приехать сегодня. Так что, как видите, меня постоянно перебрасывают. Теперь я постараюсь выкроить время, пока буду здесь, но где, не могу сказать. Если вы все еще думаете обо мне достаточно, чтобы писать, адресуйте свое письмо в рекламное агентство «Холланд». Хэл присмотрит за ним.

Джордж, если ты приедешь до моего отъезда, пожалуйста, дай мне возможность увидеть хоть что-то от тебя. Я чувствую себя мальчиком-героем Горацио Алджера: один в городе, где нет ямы, и все в таком духе, знаете ли. Я легкомыслен, но, мой дорогой старый Джордж, я представляю собой мальчика-героя не только в одном смысле. Видит Бог, я достаточно беден, и мое состояние в настоящее время завязано в носовом платке, в виде пьесы в десяти сценах – очень плохо напечатанной. К сожалению, у меня нет той склонности к зарабатыванию денег, которой, похоже, обладали все мальчики-герои Горацио. Джордж, если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что «деньги не имеют значения», приложите к его правому уху свинцовую трубку с моим самым добрым пожеланием. Бедность – это ужасная, в конечном счете унизительная вещь, и редко когда из нее получается что-то хорошее. Мы поднимаемся, старина, вопреки невзгодам, а не благодаря им. Неотапливаемая мансарда – не такое благоприятное место для художника, как хорошо прогретый кабинет, сыр и крекеры – не та пища, которой питается великая поэзия, и те, кто говорит, что это так, – глупцы и сентименталисты. Война! Война! Война насмерть за бессмыслицу! Конечно, великие поэты жили на чердаках; великие стихи писались на сыре и крекерах, но отстаивать это как истинную художественную среду – то же самое, что утверждать, что Мордекай Браун, имея всего три пальца, был великим бейсболистом, и что всем бейсболистам следует немедленно отрезать два пальца.

Но хватит об этом. Сейчас у меня есть одно чудовище – это деньги. У меня есть один идол-коммерсант, и кто бы ни говорил со мной об «искусстве» и «жертвенности» (слова, постоянно звучащие в устах жалких людишек, которые не знают ни того, ни другого), – когда они говорят так, я говорю: «я упаду на них и буду бить их по бедрам и ляжкам. Я никогда не буду уважать свои мозги, пока не соберу с них несколько золотых монет». Возможно, это постыдное признание, но оно отражает истинное состояние моих чувств…

До свидания. Надеюсь, мы еще увидимся, а если нет, то вы и дальше будете находить меня…

Кеннету Райсбеку

[Кембридж, Массачусетс]

[начало августа, 1923]

Мой дорогой Кеннет:

Вчера я болтался у твоего подъезда, как второй мальчик Лэдди. Я сделал все, кроме залива луны. Из твоего письма я заключил, что ты уехал в четверг около полуночи. Я зашел к тебе в час дня и решил, что ты уже в постели. Твое письмо стало для меня потрясением – потрясением, которое подстегнуло меня к лихорадочной деятельности. Я собираю вещи! Это последняя и самая тяжелая беда на сегодняшний день. Я еду к Карлтону [Генри Фиск Карлтон был членом «47 Студии» с 1920 по 1922 год и пригласил Вулфа посетить его в Мэдисоне, штат Нью-Гемпшир] на три или четыре дня – хотя Бог знает зачем. Возможно, для того, чтобы увидеть королевства моего мира с высочайшей горы, – если бы я только мог! С тех пор как ты уехал, несчастья сыплются как дождь. Прошлой ночью меня поймали в Гарвардском дворе с девушкой… я делал все, что мог. Полицейский был толстый и насупленный.

«Мистер, – сказал он, тяжело дыша, – это надо прекратить».

Я вскочил на ноги и спросил, что он имеет в виду, потому что не мог придумать ничего лучшего.

«Вы обнимались с этой девушкой, она сидела у вас на коленях. В университете это запрещено».

«Вы, пожалуйста, ограничьтесь своими замечаниями в мой адрес и в адрес Гарвардского университета», – сказал я, как можно более возвышенно.

«Простите», – сказал он, – таков мой приказ. Я просто выполняю свой долг». Тут он откинул лацкан пальто и показал значок размером с небольшую кастрюлю: «Это мои полномочия». Убедившись, что все официально, я вышел.

Я вернулся ко всему этому в полночь воскресенья. Завтра я уезжаю отсюда в шесть часов вечера – на пароходе в Портленд, штат Мичиган, – если только смогу оторваться от этой девчонки. И снова я в тяжких испытаниях, и быстро приближаюсь к разлому, физическому и душевному. Что же мне делать?… Как я могу держаться за кого-либо при нынешнем положении моих дел? Это безумие, безумие, безумие. Говорю тебе, выхода нет! И я, который боится и живет в абсолютном ужасе перед этим, больше всего нуждаюсь в том, чтобы кто-то обеспечил мне чисто физические потребности – обеспечил меня приличиями, штопанными саквояжами, белым бельем, чистыми простынями, отглаженными брюками и всеми прочими мелочами, от которых я могу опуститься!

Повсюду за границей существует могущественный заговор – тем более ужасный, что он молчит и прикрывается святыми словами, – который медленно и неумолимо втискивает нас в [души] домохозяек и чистых молодых людей. Любое предположение о том, что мужчина может вступить в физическое общение с женщиной, не умилостивив предварительно священника и Святого Духа, встречает инвективу, ненависть и неумолимое сопротивление.

Кстати, вчера вечером я видел Фрица Дэя и его жену в «Джорджиан». Они по-прежнему живут счастливо, и Кэти (?), очевидно, слышала пьесу, потому что сказала мне, что она «ужасно хороша» – возможно, потому, что мои глаза выглядели странно, когда я узнал об этом. Нет! Дело не в ней! Фриц говорил об искусстве, а я, в последнее время, о коммерции. Но Фриц слишком долго прислушивался к шелесту ангельских крыльев: Я видел, что он считает этот разговор пошлым.

Они собираются на несколько дней к Бейкерам, чтобы поиграть с белками. Несомненно, я увижу их и услышу пьесу [Пьеса Дэя «Море»], которая теперь сократилась до восьмидесяти страниц. Я собираюсь прислать свою пьесу [«Добро пожаловать в наш город»] из Нью-Гемпшира Остается надеяться на лучшее. Возможно, если я смогу уехать на несколько дней в лес, где будет спокойно, я смогу многое пересмотреть пьесу. Я никогда не должен был встретить эту девушку! И как ты думаешь, кто меня познакомил? Брюстер. [У. Р. Брюстер, который в это время был учеником «47-ой Студии»]

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк

31 августа 1923 года

Дорогая мама:

Пишу тебе из агентства пишущих машинок «Ремингтон» на Нижнем Бродвее, что в Нью-Йорке. Мне пришлось заново напечатать свою пьесу, так как старая копия, которая была у меня, была очень плохой, и я много переписывал её карандашом. Я занят этим и отдам пьесу в Театральную гильдию завтра или в понедельник – в понедельник, я думаю. Завтра праздник – День труда. После этого я пойду в доки и попытаюсь найти работу на океанском судне, предпочтительно в Англии, на время, пока не получу известий о пьесе. С каждым днем я все больше осознаю свой долг перед тобой, и это не дает мне покоя. В настоящее время я могу смириться с потерей всего, кроме твоей веры в меня. Я попросил профессора Бейкера написать тебе обо мне и надеюсь, что он это сделал. Я хотел, чтобы это было сделано, потому что он не склонен к энтузиазму, я знаю, что он даст тебе правдивый, честный отчет. Все, что у меня есть, я поставил на эту пьесу, конечно, если учесть, сколько людей пишут пьесы, это кажется малым шансом. Я не смею думать о провале. То, чего я хочу, то, что меня удовлетворит, кажется таким незначительным. Если бы моя пьеса не была замечательной – если бы она была поставлена и шла всего шесть или восемь недель – этого было бы достаточно, чтобы я начал работать.

Я не могу оправдаться, что до этого не продал ни одной пьесы, но я выношу это на твое рассмотрение. Молодой человек в любой другой профессии получал бы жалованье, добился бы какого-то материального вознаграждения до этого – мое сердце разбивается снова и снова, но после успеха вознаграждение обычно быстрое и большое.

Этот великий город гремит вокруг меня нескончаемым праздником блеска, лоска, фальши и вульгарного богатства. Женщины – дешевые, вульгарные женщины, простецкие жены производителей мыла, ростовщиков, мошенников, политиков, свинопасов и Бог знает кого еще – кладут тысячи себе в сумки, а художники, поэты, люди с умом, чувствительные к красоте и благородству, тщетно жаждут заполучить несколько замечательных книг, выставленных в витринах. Временами кажется, что эта толкающаяся, набирающая обороты, торгующая, производящая, покупающая и продающая американская цивилизация не успокоится, пока не уничтожит своих художников – и тогда Бог ей в помощь, ибо без них ни одно общество не выживет. Все, что осталось от Греции, – это несколько великих поэм, несколько великих книг, несколько великих произведений архитектуры и скульптуры. Все, что осталось от Египта, – это несколько величественных храмов, полузатонувших в пустыне. Это вечные и непреходящие вещи. Что останется от цивилизации, которая почитает человека выше всех поэтов, потому что он может сделать дешевый автомобиль по 500 долларов за штуку? Возможно, Богу, как это иногда случается, наскучат эти маленькие глупые люди, их маленькие глупые небоскребы, фабрики машин, и он сотрет их из простого милосердия.

Конечно, когда начнешь разговаривать с людьми из Греции и Египта, они будут подмигивать друг другу, хихикать за спиной и подталкивать друг друга. Они даже назовут американца «непрактичным» – самое страшное проклятие. И все же я не знаю ничего более практичного, чем извлечение пользы из того, чему нас учит прошлое, а учит оно нас одному: если человек живет только ради хлеба, его общественный строй обречен. Если бы люди знали больше истории, они, возможно, были бы потрясены, узнав, насколько во многих отношениях Рим в период своего упадка был похож на Америку. Та же вульгарная демонстрация богатства, та же вульгарная расточительность, то же поклонение дешевым, низким, тривиальным вещам. Великих поэтов прежних времен уже не было – их сменили чудаки и дегенераты, великие правители были мертвы – вместо них был плохой Нерон, но Рим продержался несколько сотен лет, и римляне считали, что Рим вечен. Ничто не могло его разрушить. Сегодня мы чувствуем то же самое, я думаю, а ведь мы продержались едва ли 150 лет. Не знаю, можешь ли ты наблюдать это у себя дома – возможно, и нет, ведь Юг все еще консервативен и по большей части не разбавлен; но признаки беспорядков здесь ужасают. Во-первых, наша конституция закрепила самую пагубную политическую теорию из когда-либо придуманных – а именно, что люди созданы равными. Я взываю к твоему суждению, к твоему здравому смыслу – видела ли ты когда-нибудь двух людей, которые были бы равны в каком-либо отношении? В интеллекте, в физической силе, в воображении, в мужестве, в рассудительности, в любом из тех качеств, которые помогают нам в этом бушующем мире? Более того, мы, южане, как никто другой, признаем ложность этой доктрины на практике, во всяком случае, на практике же лицемерно ее защищаем. Признаем ли мы равенство негров? Даем ли мы им право голоса? И все же никто не может лучше провозгласить равенство, чем один из наших конгрессменов-шарлатанов на пне. Нас тошнит от этого. Тем не менее, ежегодно мы привозим в эту страну сотни тысяч представителей низших рас, латиноамериканцев, неразвитых физически, умственно отсталых людей. Из них мы выращиваем завтрашних американцев – «надежду мира». Невозможно смотреть на них без замирания сердца. Разве может из этого получиться что-то хорошее? Я не пессимист, но зачем пытаться уклониться от фактов? Мы – настоящие муравьи.

Если у тебя есть какие-то письма, отправляй их по адресу Гарольда Дабла, рекламное агентство «Холланд», Пятая авеню, 244.

Я переехал из Маунтин-Лейкс, потому что это было слишком далеко и стоило мне 2,20 доллара в день. Завтра или в воскресенье в город приедет друг, и я надеюсь снять у него комнату. Я чувствую себя довольно хорошо, но в настоящее время мне жарко и я не мылся. Надеюсь, что у тебя все хорошо, что ты бережешь свое здоровье и не перетруждаешься летом. Шлю тебе всю свою любовь и добрые пожелания.

С любовью, твой сын,

Том

Альберту Котесу

[Нью-Йорк]

[начало сентября, 1923]

Мой дорогой Альберт:

Всего несколько строк, чтобы сообщить тебе, что я возвращаюсь домой и надеюсь увидеть тебя на Холме [Чапел-Хилл] раньше, чем пройдет еще много недель. Я не буду заезжать к тебе по дороге, но рассчитываю зайти по возвращении. Я пробыл в Кембридже до середины августа, работая над своей новой пьесой [«Дом» (ставший «Маннерхаусом»)] – два акта которой завершены. Затем я поехал в Нью-Гемпшир на неделю с профессором Бейкером или другими друзьями и вот уже три недели нахожусь в Нью-Йорке, часть времени с Лейси Мередит и Биллом Фолгером [два выпускника Университета Северной Каролины, с которыми Вулф жил в одной квартире 439, на 123-ей Западной Улице, той осенью], у которых есть квартира на 123 Улице. Я сейчас живу там. Я провел здесь время, пересматривая и перепечатывая свою пьесу [«Добро пожаловать в наш город»], и завтра-послезавтра сдам ее в театральную Гильдию. Потом – домой.

Помни обо мне – вернее, об этой пьесе – в своих молитвах, Альберт. Это почти все, что у меня сейчас есть, кроме уверенности моей матери и веры в меня профессора Бейкера. Он написал ей вопиющее письмо от моего имени, а потом написал, что если она «не предоставит в мое распоряжение все семейное состояние и не попросит меня больше никогда не упоминать ни о какой карьере, кроме драматической, то она прогадает». Так что, как видите, я один из тех людей, которые бедны деньгами, но обладают некоторыми другими ценными вещами, одна из которых, конечно же, твоя дружба.

Я буду рад вернуться домой, хотя бы ненадолго, рад увидеть своих родных, Эшвилл, Холм, тебя! Знаешь, если бы ты писал пьесы, Альберт, думаю, я бы тебе завидовал – это были бы чертовски хорошие пьесы. А так я горжусь твоими достижениями почти так же, как своими собственными. Я предвижу для тебя такой несомненный успех, будь то в качестве преподавателя [Коутс вернулся в Университет Северной Каролины в качестве ассистента профессора права, а позже являлся профессором права, основателем и директором Института управления] или практикующего адвоката, что эта перспектива порой кажется тебе однообразной. Я надеюсь, что время от времени ты будешь пытаться потерпеть неудачу, чтобы придать немного остроты и разнообразия существованию, если оно тебе надоест. Интересно, перестану ли я когда-нибудь быть ребенком в некоторых отношениях? Я неистово хочу увидеть Холм, но меня сдерживает желание вернуться с каким-то определенным достижением за плечами – а именно, с продажей пьесы. Прошу Бога, чтобы мое желание исполнилось до того, как пройдет еще один год – еще один месяц!

Напиши мне пару строк в Эшвилле. Адрес: Спрус-Стрит, дом 48. Стоит ли мне в заключение пожелать тебе успеха? С таким же успехом я могу попрощаться с Геркулесом и пожелать ему здоровья.

Следующие фрагменты письма профессору Бейкеру были найдены среди бумаг Вулфа и, очевидно, были написаны в период его окончательного разочарования в «47-ой Студии», начавшегося после провала «Добро пожаловать в наш город» в мае 1923 года и завершившегося принятием им должности преподавателя в Нью-Йоркском университете в январе 1924 года. Поскольку многие из них, очевидно, были написаны летом или в начале осени 1923 года, они включены в сборник по состоянию на эту дату, хотя некоторые могли быть написаны немного раньше или позже.

Джорджу Пирсу Бейкеру

Я чувствую, что пришло время поговорить с вами, как и подобает нашей дружбе, – свободно, откровенно и искренне. Вы имеете дело с чем-то большим, чем пьеса, сэр. В ваших руках судьба и предназначение 190 фунтов крови, костей, мозга, страсти, чувств – то есть вашего покорного слуги. Надеюсь, это не чрезмерная ответственность, но это правда, и вы должны это знать.

Я признаю добродетель – способность выдерживать критику. К сожалению, я не обладаю этой добродетелью. В прошлом году моя злополучная пьеса вернулась, чтобы пустить мне кровь; пружины творческого действия замерли, и в черноте своего отчаяния я сомневался, вернутся ли они когда-нибудь. Они вернулись, потому что умер мой отец, потому что на меня обрушились более глубокие трагедии любви, ненависти и презрения. Эти вещи уменьшали и ослабляли другие. Но согласно системе…

Способность воспринимать такую критику, о которой вы не так давно говорили, может сделать разницу между второсортным и великим художником. Я в это не верю. Быть великим художником зависит от такой черствости не больше, чем от умения глотать касторовое масло, или синеглазых устриц, или жареные свиные отбивные. Это не имеет никакого отношения к делу. Ни вы, ни кто-либо другой не может сделать меня великим художником, или второсортным, или вообще каким угодно. Этот вопрос был решен еще в утробе моей матери – той, чья кровь питала меня, чье сердце и чей мозг освещали меня и давали мне бытие. Эта часть нашей судьбы, поверьте мне, предопределена, и ничто, кроме смерти или безумия, не может ее изменить. А житейская мудрость от опытного путешественника не поможет. Если есть гений, то это чудесная интуиция, мало зависящая от наблюдения. Если же гения нет, то я бы с таким же успехом зарабатывал на жизнь как одним видом халтуры, так и другим.

Я не сомневаюсь, что если бы я взялся за дело и работал долго и серьезно, то в конце концов смог бы добиться успеха в написании пьес, которые мог бы понять только драматический критик из Бостонской газеты. К сожалению, для тех, кто, как и я, склонен к праздности, выход не так прост. Драма [Inch-brow (?)] заслуживает и получит скорую, проклятую смерть. Высоколобая драма о низколобых людях заслуживает еще более быстрой и мучительной смерти: Я имею в виду такие пьесы, как «Волосатая обезьяна».

Дорогой профессор Бейкер:

Я уладил дело с машинисткой, как только до меня дошла весть о вашей премии. [Вулф нанял стенографистку для набора текста одной из своих пьес и с ужасом обнаружил, что ее счет превысил сумму, которую он мог оплатить. Он ничего не предпринял, и дело затянулось, пока она наконец не подала на него в суд. Согласно письму, написанному его дядей, Генри А. Уэсталлом, который выступал в качестве адвоката в этом деле, они позволили машинистке подать иск против Вулфа, а затем сообщили суду, что он был еще несовершеннолетним, когда заказал работу, что мистер Уэсталл как его «опекун по доверенности» не давал на это разрешения, и поэтому иск был недействительным. После этого профессора Бейкера попросили выступить в качестве судьи, и дело было урегулировано]. Я очень благодарен вам за ваши действия. Должен сказать, что вас назначили судьей не по моей инициативе. Действительно, мне сообщили об этом только после того, как вы были назначены.

Честно говоря, я не считаю, что услуги этой женщины стоят 88 долларов. Я считаю первоначальную сумму в 75 долларов не только достаточной, но и щедрой. Но, несмотря на это, я избил эту неприятную особу с головы до ног, и когда она расплатится с адвокатами, ей посчастливится получить 50 долларов. Мне было бы стыдно за свою мстительность, если бы я не был вынужден страдать от ее лживого языка…

Это позорный комментарий к нашей цивилизации, что я, после семи лет обучения в университете и прочтения тысяч книг, могу зарабатывать едва ли 2000 долларов в год – если мне повезет – преподаванием, в то время как этому существу платят 22 доллара в день за некомпетентную, халтурную работу. Но когда я говорю о некомпетентности, позвольте мне, стыдясь, накрыть завесой свою собственную. Все зарабатывают, добывают, добиваются независимости, кажется, кроме меня самого. Хорошенькая девочка, которую я подцепил во дворе как-то вечером… зарабатывает 2200 долларов как школьная учительница – и 35 долларов еженедельно за дополнительные занятия. Могу ли я дольше держать голову?

В моей [молодости?] есть некая досада, угрожающая моему счастью, делающая меня горьким, угрюмым. Эта злоба – Деньги. С деньгами я схвачу слепой мир между пальцами. Без них я скован, ослаблен: моя жизнь – проклятие и забота. Если бы Бог создал меня с душой деревенского жителя! Тогда я мог бы, подобно Каули – нежному поэту, – видеть жизнь в наперстке [цитата из Блейка] и быть довольным. Но у меня сердце дальнего странника, устремленного в неведомые дали. И вот начинается мое бродяжничество.

Ей-богу, никто не знает меня, никто не знает моих возможностей. Те, кому понравилась моя пьеса, смотрели на нее как на счастливую случайность – как на нечто, что может больше не повториться. Но уже сейчас я строю пьесу побольше – не скажу, что она будет лучше, потому что мое сердце и мой разум горько больны, – но замысел был больше, правдивее, благороднее.

Я уезжаю отсюда, как только соберу свои пожитки, чтобы отправить его домой. Куда я отправлюсь, я не знаю, но надеюсь, что путешествие будет долгим и дальним. Я наблюдательный, довольно умный человек, с неутолимой тягой к тому, что называется жизнью, и я буду учиться.

[Мир] – это большая, большая устрица, но я не думаю, что подавлюсь, когда проглочу ее.

До свидания, и да благословит вас Бог, и да принесет процветание и прекрасное завершение вашей работы.

Дорогой профессор Бейкер:

Завтра я уезжаю отсюда – в какое путешествие пока неизвестно. Однако я надеюсь, что оно заведет меня далеко и не оставит равнодушным. Я уничтожаю все свои рукописи. Мое ученичество подошло к концу.

К моим многочисленным долгам перед вами я хочу добавить просьбу написать на досуге короткое письмо моей матери в Эшвилл, Северная Каролина. Это проницательная женщина, обладающая большой проницательностью и проникновенностью: она поймет и оценит то, что вы напишете честно и искренне. Если вы сможете с некоторой долей убежденности сказать ей, что не считаете мое пребывание здесь напрасным, что верите в то, что со временем мне обещают что-то исполнить, вы окажете мне (и ей) услугу неоценимой ценности. Я прошу вас об этом, потому что, боюсь, она подвергнется неприятной критике со стороны людей, которые считают мою карьеру здесь неудачной, а деньги, которые были потрачены, – выброшенными на ветер.

Я считаю, что мог бы зарабатывать на жизнь преподаванием. В прошлом году мне предложили место преподавателя в Северо-Западном университете, и, полагаю, я мог бы еще куда-нибудь поехать. Но я отклонился от этого курса: Я считаю, что это ложный компромисс. Я не знаю, насколько мне подходит бродяжничество, но я знаю себя как наблюдательного и довольно умного человека, который должен научиться нескольким вещам на собственном опыте.

Жизнь не идет ко мне ровно и мягко. Не обманывайте себя. Вы не можете научить меня ни равновесию, ни уравновешенности, ни умеренности. Ничего не получится, если вы поставите вокруг меня забор: В конце концов я только сильнее разгонюсь. Моя жизнь – грубая, необдуманная игра – проклятие и забота. Вскоре я увижу, нельзя ли сделать из нее что-нибудь полезное. Мои привязанности были слишком сильны, мои отвращения слишком яростны – я ненавижу и люблю – вот и все.

Не унывайте, когда думаете обо мне. Если корабль пойдет ко дну, это будет достаточно далеко, обещаю вам, чтобы не огорчать наблюдателей на берегу. И мы, я надеюсь и верю, отважно доплывем до конца.

Мир, клянусь Бахусом, – это большая-пребольшая устрица, но раз уж я решил открыть ее, то ничего не остается делать, как ждать и смотреть, не поддастся ли она мне. Я довольно силен и обладаю безграничной энергией. Если что, у меня есть шансы и жуткий страх перед немым, бесславным, чтобы подстегнуть меня.

Я думаю, что вы действительно прекрасный, хороший человек, и когда я принимаю во внимание превосходство тех качеств, которые заставили вас упорствовать здесь перед лицом удручающих условий, сопротивляясь соблазнам более лучших предложений и более широких личных возможностей, мне кажется, что вы человек, который сохранил себя на впечатляющем уровне характера – самом впечатляющем уровне характера, который я когда-либо знал. Вот что я понимаю под термином «нравственность»: мне кажется, что на нравственном уровне вы заслуживаете звания великого человека.

Если это так, то я хочу, чтобы вы отдали мне должное за то, что я действительно уловил в вас нечто фундаментальное и существенное – то, что, смею думать, мало кто открыл в вас. Потому что, рассматривая вашу личность на моральном уровне, мы должны бороться с целым рядом традиций и условностей. Во-первых, мораль сразу ассоциируется с физической стабильностью. То есть, гораздо легче ассоциировать мораль с Иммануилом Кантом, который никогда не уезжал за 100 миль от места своего рождения, который ел один и тот же завтрак в течение 30 лет, и чья утренняя прогулка была настолько пунктуальной, что соседи устанавливали часы по его появлению – это гораздо легче, чем когда нам приходится рассматривать личность, которая находится здесь, в Нью-Йорке, на этой неделе…

Но мне кажется, я также чувствую следующее: человек, находящийся на вашем уровне поведения, склонен создавать впечатление, что он больше предан абстрактному, чем конкретному, идеалу, чем личности, и, если этот идеал выражается через организацию, то организации больше, чем личности, которая является частью этой организации.

Один из ваших студентов недавно сказал мне: «Он такой же, как и все мы, – заботится о себе. Вы не можете винить его, этот человек не может тратить много времени на то, чтобы думать о нас – у него слишком много дел, чтобы думать о них».

Мне трудно отделаться от мысли, что, хотя вы смогли предоставить ощутимые возможности всем, кто в них нуждался, – от Карлтона до Бринка, от Райсбека до Дейли [Генри Карлтон, Роско Бринк, Кеннет Райсбек и Джеймс Дейли были членами «47-ой студии»]. – Вы были щедры ко мне только на словах. Не скажу, что я принял бы такую помощь: – Не думаю, что принял бы в любое время, и уж точно не сейчас, – но я бы чувствовал себя значительно лучше по отношению ко всему этому. Я даже слышал, как вы с глубоким чувством говорили о жертвах, которые Фриц Дэй [Фредерик Л. Дэй был еще одним членом «47 Студии»] приносит «ради своего искусства» – на 15 000 долларов в год. Действительно, как он это делает?

Я думаю, что моя претензия к вам и почти ко всем остальным, кто в течение последнего года давал советы по поводу управления моей жизнью – и, видит Бог, эти советы были достаточно обильны, – заключается в том, что все они были прекрасно неопределенными, удивительно лишенными сути. Если я скоро снова встречусь с вами, позавтракаю или пообедаю с вами, то, думаю, могу предсказать, исходя из неизменного опыта, результат: С моей стороны будет [другое] словесное излияние: Я [буду] говорить свободно и открыто, и в конце вы скажете, как говорили каждый раз в течение последних двух лет: «Теперь вы знаете, [что можете] прийти ко мне в любое время, не так ли?» И когда я заверю вас, что знаю, что могу, вы [кивнете], как будто удовлетворенный, и скажете: «Хорошо, я так и хочу». На самом деле я отчаялся когда-либо узнать вас лучше. Вы так далеко заходите с человеком, а потом упираетесь в стену и не можете ее преодолеть. Временами вы производите на меня впечатление человека, который изо всех сил пытается преодолеть свою собственную стену, но у него так и не получается. Что ж, вернемся к делу: вы рассказали мне о том, чего я не должен делать, но оставили меня в пустоте относительно того, как делать то, что я должен делать. Никакой Европы, говорите вы, в это время; никакого Нью-Йорка, никакой Северной Каролины; никакого [преподавания] в школе; никакой работы вне дома, поскольку это [отнимет] слишком много времени и сил. Но [что тогда?] Вы должны писать. Вы были бы [несчастны], занимаясь чем-либо другим. Совершенно верно. [Но вы мудрый] и опытный житель этого маленького [мира], и от вас наверняка не ускользнуло, что молодой человек моего возраста и роста [должен есть].

Если в будущем кто-нибудь проявит достаточный интерес к моей жизни и спросит, чем я занимаюсь, надеюсь, вы не станете поднимать плечи и с кривой улыбкой сообщать, что я продаю соленья, или хозяйственное мыло, или недвижимость, в зависимости от обстоятельств, и не добавите: «Я сделал все, что мог, но это было бесполезно. Он бы увидел все именно так». Скорее, я надеюсь, вы скажете примерно следующее: «Том Вулф, который был поэтом и драматургом, начал смело и мужественно смотреть в лицо жизни. Он столкнулся с необходимостью зарабатывать себе на жизнь, и у него это неплохо получается, он представляет знаменитую компанию «Катценджаммерские огурчики». У всех были бесплатные и обильные советы для Тома Вулфа, кроме советов по очень простому вопросу – как ему поддерживать дыхание жизни в своем теле. Поскольку мы потерпели неудачу там, где компания «Катценджаммерские огурчики» так великолепно преуспела, Том Вулф совершенно правильно отверг все наши прежние увещевания как претенциозную и ветреную болтовню. Мы можем извлечь некоторую пользу из того факта, что некоторые из нас – очень немногие – верили, что он может писать, и говорили ему об этом, но это тоже не имеет большого значения, поскольку он знал масштаб и глубину своего таланта гораздо лучше нас».

Моя энергия – в свое время огромная, устойчивая, казавшаяся неисчерпаемой, – быстро сходит на нет, переходя в бабье лето. Она оказалась не под силу ни дворнягам, ни апатичному вниманию, ни ошибочным усилиям моих друзей, которые, искренне желая сохранить и приумножить во мне достоинства, пытались дисциплинировать, усмирить, приручить то, что не соответствовало их представлениям о равновесии и респектабельности! Как я понимаю, вам нужен был вполне респектабельный, вполне уравновешенный, вполне хитрый человек с артистическими наклонностями, который по первому требованию включит дух, даст волю энергии и выразит себя в трех актах и прологе. Опустите в щель пенни, и я выдам золотой закат; за пять или десять центов – романтическую любовь или трагедию; за четвертак (моя максимальная цена) – немного язвительной сатиры.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Беллвью»

Бостон, штат Массачусетс

Рождество, 1923 года

Дорогая мама:

Я получил твое письмо сегодня утром и пишу ответ в спешке, так как собираюсь отправиться в Бостон в пять часов на пароходе «Фолл Ривер». Я прождал здесь несколько дней, чтобы получить от тебя весточку, поскольку мой будущий адрес настолько неопределен, что немедленная доставка твоей почты не представляется возможной.

Вот что я решил сделать. Несколько моих старых гарвардских друзей находятся здесь, в Нью-Йорке, – в частности, один из них, молодой человек по фамилии Доу, является преподавателем английского языка в Нью-Йоркском университете. Недавно он сообщил мне, что им нужен новый преподаватель на второй семестр, который начнется в феврале. Я не смог связаться с Доу ни вчера, ни сегодня, но другой друг – Джордж Ноллен, который живет здесь, – собирается связаться с ним и попросить его поговорить за меня. Тем временем я собираюсь поехать в Кембридж и попросить Гарвардское педагогическое бюро, которое, как ты помнишь, однажды уже устроило меня на работу в Северо-Западный университет, отправить все мои рекомендательные письма, документы об успеваемости и прочее в Нью-Йоркский университет. Если это не удастся, я попрошу бюро устроить меня в Нью-Йорк или Чикаго, если это возможно. Маловероятно, что меня куда-нибудь устроят до конца января или первого февраля – то есть до начала нового семестра, – я планирую провести это время с Карлтоном [Генри Карлтон, студент «47-ой Студии» профессора Бейкера, чья пьеса «Вниз по линии» была поставлена в Нью-Йорке] в Нью-Гемпшире. За этот месяц я смогу сделать последнюю попытку добиться успеха в единственном занятии, которое я люблю, в писательстве.

Гильдия вернула мне пьесу, но сначала они сказали, что я лучший из тех, кого «47-ая Студия» выпускала, и самый перспективный молодой человек в театре. Это был их чтец, Лемон. В тот вечер, когда я получил их окончательное решение, он пригласил меня на ужин, и не просто пригласил, а угостил бутылкой своего ликера, чтобы я не сломался, я полагаю. Опасности не было, ведь теперь я готов ко всему. Среди прочего он сказал мне, что Гильдия боится, что я буду иметь дело с ними и не представлю им другие свои работы. Затем он сказал мне, что Лангнер, видный режиссер, входящий в совет Гильдии, «без ума от моей пьесы» и хочет увидеться со мной до того, как я уеду из города. Когда мы вернулись в его офис, он позвонил Лангнеру и предложил мне приехать прямо сейчас. Лангнер – очень богатый еврей, адвокат по патентам, живет в огромной квартире, и я проговорил с ним два часа. Он сказал мне, что я буду дураком, если откажусь от этой пьесы сейчас. Он сказал, что через неделю я смогу сделать из нее пьесу, которая будет продаваться… «Её не нужно переписывать, – сказал он, – все уже есть, нужно только сократить, то есть укоротить». Итог был таков: если я уеду куда-нибудь в лес или в деревню и неделю поработаю над пьесой, сократив ее на тридцать минут, с десяти сцен до восьми и «подтянув» ее, то есть сделав основную нить истории, сюжет, более ясным в каждой сцене, – он займется ею за меня, представит ее в Гильдию, и если они не смогут поставить ее в этом сезоне, он знает других продюсеров, которые, по его мнению, возьмут мою пьесу и поставят ее. Во всяком случае, если бы я это сделал, он бы мне помог. Сейчас у меня было полторы пьесы, и он хотел, чтобы я сократил игровое время. Гильдия через Лемона дала понять, что несколько опасается моей сатиры на северных негров, северные общества по улучшению цветного населения и северных сентименталистов – людей, имеющих здесь большое влияние. К чести Лангнера, он не попросил меня ни от чего отказаться – все, что он хочет, это более короткую и простую пьесу. Что ж, я воспользуюсь еще одним шансом и дам ему то, что он хочет, несмотря на то, что профессор Бейкер при встрече вскинет руки и скажет, что я «проституировал свое искусство» и так далее. Что ж, «мое искусство» сделало меня оборванцем и довело до полубезумия; теперь я посмотрю, сможет ли проституция надеть на меня несколько приличных одежд и сохранить мне жилье. Мои добрые друзья, в том числе профессор Бейкер, уже два года твердят мне о «моем большом таланте», «моем артистизме» и так далее – они говорили, что для меня было бы ужасно заниматься чем-либо еще, кроме писательства. Они говорили: «У тебя это есть – это обязательно произойдет», но ни разу никто не дал мне совета в том простом деле, как сохранить дыхание жизни в моем теле, пока чудо не произойдет. В том, что я могу писать пьесы лучше, чем большинство из тех, что идут на Бродвее, я не сомневаюсь, да поможет мне Бог, если я этого не могу, но чтобы писать такую грязную, сексуальную дребедень, гниль и муть, как эта, я должен бросить всю совесть на произвол судьбы. Что ж, я могу и хочу сделать даже это, ради денег, денег, денег. В конце концов, какое это имеет значение для кого бы то ни было, кроме меня самого. Для людей моего дома? Много ли им дела до «искусства». Все, что они будут знать, видеть и заботиться о том, чтобы моя пьеса шла на Бродвее. Бейкер поднимет шум, когда узнает о моем решении преподавать, но поскольку я еще не познал секрет жизни исключительно на ветру и в воде – выхода нет. Денег у меня почти нет – осталось пятнадцать или двадцать долларов, которых хватит, чтобы добраться до Бостона или Нью-Гемпшира, и еще немного должен университет. Я собираюсь попытаться занять две или три сотни долларов в Бостоне, чтобы купить одежду и продержаться до тех пор, пока не найду работу. Если мне это не удастся, то, возможно, придется просить деньги у тебя.

Я забыл рассказать тебе лучшую историю из всех. Когда я был у Лангнера, зазвонил телефон, и Лемон, чтец пьесы, позвонил, чтобы спросить, на месте ли я. Затем он попросил Лангнера передать, чтобы я вернулся в офис Гильдии, когда уйду. Я так и сделал, гадая, в чем дело. Когда я вернулся, было уже около десяти тридцати, и Лемон попросил меня присесть, а сам некоторое время нервно кашлял и хмыкал. Затем он сказал: «Я знаю, что вы чувствительны и горды в таких вещах, но вы не должны быть таким. Я хочу, чтобы вы взяли это – вы можете вернуть мне деньги в любое время – и больше не говорили ни слова».

Прежде чем я понял, что он делает, он положил мне на ладонь две пятидолларовые купюры и сомкнул мои пальцы. Я был довольно грязным и оборванным, но у меня все еще был чек из университета на 50 долларов, который я показал ему, сказав, что я не настолько беден для «подачки». Он сказал: «Тогда подождите несколько минут, и мы возьмем эту десятку и куда-нибудь ее вложим». Так что в одиннадцать часов он закрыл свой офис, и мы отправились в Гринвич-Виллидж – нью-йоркскую колонию художников. Он нашел там маленькое местечко, где дверь открывают на три длинных и один короткий, и где на тебя смотрят и впускают, если знают тебя. Это было маленькое заведение с несколькими столиками и безумными людьми, танцующими вокруг, мы остались там, курили, ели, и пили до пяти часов. Боюсь, он потратил значительно больше своих первоначальных десяти. Я много рассказал ему о себе и понял, что в Нью-Йорке у меня есть, по крайней мере, один хороший друг. У меня есть дополнительное удовлетворение, если так можно сказать, – знать, что они верят в меня. Лангнер, будучи евреем, дал мне самый практичный совет из всех. Везде есть тысячи банковских клерков и риелторов, зарабатывающих 35-40 долларов в неделю, сказал он. Но в Америке нет и трех человек, которые занимались бы тем же самым, что и я. Поэтому придерживаться написания пьес, было делом чисто деловым, не считая художественных соображений. Лучшие пьесы в итоге приносят больше всего денег.

Я не знаю, где буду встречать Рождество. Возможно, в Бостоне или в Кембридже – если мои добрые родственники или профессор Бейкер пригласят меня разделить с ними праздник, – если нет, то в Нью-Гемпшире. Мне удастся где-нибудь поесть и насытиться – пусть даже в ресторане, – но, видит Бог, я еще достаточно молод, чтобы с ужасом встречать Рождество в одиночестве.

Самая злая и упорная простуда, которая у меня когда-либо была, постепенно проходит. В остальном я чувствую себя хорошо. Мне было жаль услышать о твоих проблемах с гриппом; похоже, мы столкнулись с небольшой эпидемией. Но я с облегчением узнал, что ты выздоровела. Пожалуйста, держись в тепле; в твоем доме это самое главное.

Дядя Элмер пока не появлялся. Вероятно, я буду скучать по нему. Возможно, это и к лучшему – в моем нынешнем состоянии. Такой дотошный денди, каким, как я слышал, он является, несомненно, был бы шокирован увидев такого оборванца, как я. На самом деле я почти не желаю видеть никого из своих старых друзей, – если только, ей-богу, я не знаю, что они друзья, независимо от того, расцветет ли человек или увядает. Но такие люди не друзья – они святые, и я перестал верить в рай. Теперь я не мог выносить Эшвилл – не мог выносить глупых ухмылок на глупых лицах маленьких аптекарей. Я не мог вынести глупых вопросов «Что ты сейчас делаешь?», глупого «о» и глупого молчания, которое следует, когда ты говоришь, что пишешь, как будто они могут знать – глупые маленькие паразиты, какими они являются – трагедию, и боль в сердце, и муки ума и духа, которые держат меня в лохмотьях. И ради чего – ради мечты, ради стихов. И какое им дело, в их подлых маленьких сердечках, до мечты или стихов? О, я знаю их – знаю до самой глубины их низменных, жадных, падких до денег душ – знаю, как сменится их глупая усмешка на презрительную улыбку, когда они услышат, что человек процветаете и что все у него хорошо. Если такие люди будут спрашивать обо мне, молчи или скажи, что я умер. Пусть я буду мертв для них, как они мертвы для меня.

А пока, процветания всей семье, становитесь счастливыми и радуйтесь самому веселому Рождеству в своей жизни. Я буду передавать всем приветы – это все, что позволит мне достаток моего кошелька, – ближе к Рождеству дам тебе знать, где я нахожусь. С большой и искренней любовью ко всем вам.

Том

P.S. Я напишу Фрэнку, как ты советуешь, – я беспокоился о Дитзи и с большим облегчением узнал, что он поправляется.

Я рад слышать об успехах Фрэнка и ценю его добрые пожелания. Я всегда поддерживал его, и он должен знать, что это относится ко всей семье.

Джулии Элизабет Вулф

Троубридж Стрит, 10

Кембридж, Массачусетс

Пятница 4 января 1924 года

Дорогая мама:

Пишу это [письмо] в спешке и посылаю тебе его специальной доставкой. Надеюсь, что ты ответишь сразу же, так как я должен действовать быстро. Прежде всего, я надеюсь, что ты хорошо провела Рождество. Я провел день у Хильды с Лестером Боттомли, дядей Генри и тетей Лорой, Элейн и Гарольдом Гулдами и их детьми. У меня был очень приятный день и сытный ужин. Через день или два я получил твой чек, и стал счастливым. Как я уже писал в своем письме, вполне вероятно, что я буду вынужден взять деньги с твоего счета. Перед отъездом из Нью-Йорка я получил 10 долларов, а по приезде сюда, не зная о твоем последующем подарке, попросил дядю Генри обналичить чек на 50 долларов, на которые я купил костюм, будучи в лохмотьях. Я купил хороший костюм за 35,00 долларов и только что купил пальто за 34 доллара, 50 центов. Пальто, которые я рассматривал, стоили 19, 25, 30, 50, 85 и долларов, но все они были мне на три или четыре дюйма выше колен. Я также купил шляпу, ботинки и пару комплектов нижнего белья. Теперь у меня осталось около 35 долларов. Все здесь, включая профессора Бейкера, были очень радушны и несколько раз приглашали меня в гости. За несколько дней до Рождества профессор Бейкер пригласил меня к себе домой, где я поужинал и обсудил с ним мои планы. Он сказал, что не намерен позволить мне провести следующие четыре месяца так же, как я провел предыдущие, что я должен успокоиться и снова заняться писательством. Предложение о преподавании он отверг, сказав, что так не пойдет; что это не даст мне времени писать и, возможно, ослабит мой талант, поскольку это критическая работа, а писательство – творческая. Я сказал ему, что, возможно, это и так, но сейчас у меня нет денег, и я столкнулся с перспективой зарабатывать на жизнь самостоятельно, – и наконец, что я не намерен просить тебя о дополнительной поддержке. Он не мог или не хотел этого понять и, похоже, считал, что я поступил по-свински, не попросив денег у тебя. Он сказал, что я все еще развиваюсь, что я еще не созрел и то, что я делаю в этот период, имеет решающее значение. В конце концов, он заставил меня пообещать не делать ничего «необдуманного», как он выразился, до его возвращения из Нью-Йорка. Он вернулся день или два назад, и, как я уже говорил тебе, вчера я обедал с ним. Все, что он сказал, было в основном таким же, как и раньше. Я сказал ему, что прекрасно знаю, в каких условиях мне лучше всего пишется – возможно, лучше всего это досуг и свобода, – но, к сожалению, немногие из нас могут сами создать себе условия в этом мире, если только у нас нет богатства, чтобы вести такую жизнь. Я сказал ему, что верю в себя и верю в свое быстрое развитие в ближайшие год-два, но я не мог обоснованно просить помощи у тебя или любого другого человека, если у меня не было чего-то определенного – бродвейской постановки, которую я мог бы предложить в это время. Не будучи пророком, я не мог этого обещать. Он снова сказал мне, что если бы я не был «свиноголовым» – он считает меня упрямым и своевольным, – если бы я последовал его совету четыре месяца назад и сократил свою пьесу, то, по его мнению, она уже была бы продана.

Во время каникул мой друг Джо Уоллес написал мне и сообщил, что в феврале в Нью-Йоркском университете появятся две или три вакансии преподавателя, и что Доу, бывший студент Гарварда, который знает меня и преподает там, будет рекомендовать меня, он советует мне заняться этим делом через Гарвардское бюро преподавателей. Если вакансии еще открыты, то, похоже, я смогу устроиться.

Я решил начать переговоры с ними завтра через бюро. Я не знаю, что еще можно сделать. Возможно, я забегу к Карлтону в Нью-Гемпшир на несколько дней, но не надолго. Может быть, я попытаюсь сократить свою пьесу за те несколько недель, которые мне еще отпущены, как того хочет человек из Театральной гильдии, но, поскольку моя жизнь летает в воздухе, лишенная центра и равновесия, как это было последние несколько месяцев, мне трудно осуществить все, что я хочу написать, – у меня есть две или три новые пьесы в черновиках, – но я должен снова обрести чувство безопасности и комфорта.

Кажется, я телеграфировал тебе, что моя пьеса вошла в новую книгу о театре. Кажется, книга называется «Новый американский театр» и написана Оливером М. Сейлором, авторитетом в области драматургии. Профессор Бейкер обратил на нее мое внимание, когда я приехал сюда. Я был уставшим и подавленным и сказал ему, что искусство может быть проклято, что я превращу свою пьесу в музыкальную комедию, если на это будут деньги. Он сказал мне, что я не могу, «47-ая Студия» и я – все это было написано вместе, и что моя пьеса была описана как «самый радикальный эксперимент, когда-либо сделанный в американском театре» и так далее. Если бы я изменил ее, я бы публично отомстил и за себя, и за него, и за «Студию». Он не возражает против того, чтобы я сократил ее – он согласен с тем, что она слишком длинная, – но он не хочет, чтобы я менял ее основную структуру. Так что, как видишь, я становлюсь знаменитым, пока беднею.

Если бы я мог найти какого-нибудь доброжелательного старого джентльмена, у которого денег больше, чем мозгов, чтобы финансировать меня; или если бы я мог даже влезть в долги, думаю, я бы воспользовался этим шансом. Но я не знаю другого выхода; мне придется пойти наперекор противодействию Бейкера и согласиться на преподавательскую работу. Я уверен в своей способности достойно преподавать. Я хочу, чтобы ты написала мне немедленно, потому что мне нужен твой совет. Я остановился на Троубридж Стрит, 10, в Кембридже, всего в нескольких дверях от того места, где я жил в прошлом году. Пиши мне туда.

Дядя Генри говорит, что написал тебе. Надеюсь, у тебя все хорошо, а недвижимость в Майами и в Эшвилле продолжает бурно развиваться. Я доверяю твоим деловым суждениям больше, чем кому-либо из моих знакомых, и верю, что ты сможешь получить хорошую прибыль от своих инвестиций. Хотел бы я иметь хоть грамм твоей проницательности в этом отношении. Пожалуйста, следи за своим здоровьем и позаботься о том, чтобы тебя удобно разместили и накормили. Шлю тебе свою любовь.

Твой сын,

Том

P.S. Я только что подумал, что специальная депеша бесполезна, поскольку единственный адрес, который я знаю, – «Джентльменская доставка».

В декабре 1923 года Театральная гильдия отклонила пьесу «Добро пожаловать в наш город», хотя и предложила пересмотреть ее, если Вулф сократит и уплотнит ее. В отчаянии он вернулся в Кембридж на рождественские каникулы. Он не предпринимал серьезных попыток пересмотреть и повторно представить пьесу, в конце концов, смирился с тем, что должен стать учителем, чтобы прокормить себя. Следующее письмо профессору Гомеру Э. Уотту, председателю кафедры английского языка в Вашингтон-Сквер-Колледже Нью-Йоркского университета, – его заявление о приеме на должность преподавателя, которую ему предстояло занимать в течение следующих шести лет.

Гомер Эндрю Уотт (18884–1948) – американский литературовед, с 1916 года профессор английской и американской литературы в Нью-Йоркском Университете.

Гомеру Э. Уотту [*]

Троубридж-стрит, 10

Кембридж, Массачусетс

10 января 1924 года

Дорогой профессор Уотт!

Мне стало известно, что на филологическом отделении Нью-Йоркского университета с начала нового семестра в феврале открывается несколько вакансий. Я обратился в гарвардское отделение по трудоустройству с просьбой переслать Вам мои документы, в том числе рекомендательные письма и сведения об академической успеваемости. Вы можете также получить информацию обо мне от мистера Доу, [Роберт Брюс Доу был знаком с Вулфом в Гарварде в 1922-1923 годах, а затем стал преподавателем английского языка в Университетском колледже Нью-Йоркского университета. Позже Доу был адъюнкт-профессором английского языка в колледже на Вашингтон-Сквер и помощником директора по приему студентов] который ранее тоже был в Гарварде, а сейчас работает преподавателем в одном из отделений вашего университета.

Как Вы увидите, я окончил в 1920 году университет Северной Каролины, а в 1922 году получил диплом магистра в Гарварде. В 1922 году я получил предложение поступить на работу в Северо-Западный Университет, которое я все же отклонил с тем, чтобы еще год заниматься в «47-ой Студии», которой руководил профессор Бейкер. Таким образом, я провел в аспирантуре Гарварда три года.

У меня нет преподавательского опыта. Скажу Вам откровенно: более всего меня интересует драматургия, и я надеюсь, что когда-нибудь смогу успешно писать для театра и ничем другим, кроме этого, не заниматься. Одна моя пьеса в настоящее время рассматривается продюсером в Нью-Йорке, но даже если она будет принята к постановке, мне все равно придется искать себе работу.

Мне двадцать три года, и я родом из Эшвилла, штат Северная Каролина. Не знаю, насколько взрослым я кажусь, но, во всяком случае, я не старше моих лет. Рост мой шесть футов и четыре-пять дюймов, что порой производит пугающее впечатление на новых людей. Полагаю, все это Вам надо знать заранее, чтобы принять объективное решение.

Если Нью-Йоркский университет сочтет возможным предложить мне место преподавателя английской филологии и если условия будут для меня приемлемыми, то я обещаю работать с полной отдачей сил и способностей.

Надеюсь, Вы сможете дать мне ответ в самое ближайшее время.

Гомеру Э. Уотту

[Телеграмма]

Бостон, Массачусетс

21 января 1924 года

Принимаю инструктаж. Прибуду первого февраля. Подтвердите телеграмму.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт»

11-я улица и Университетская площадь

Нью-Йорк

6 февраля 1924 года

Дорогая мама:

Я ничего не слышал от тебя с тех пор, как отправил свою телеграмму, в которой сообщал о своем окончательном решении принять предложение Нью-Йоркского университета. Я приехал в город в прошлую пятницу, 1 февраля, а в субботу встретил здесь Ральфа Уитона; он только что вернулся с Бермудских островов и, судя по его рассказу, хорошо провел время. Вечером мы долго разговаривали с Мейбл, и она сказала мне, что была больна. Она сказала, что вы тоже заболели, и я был огорчен, узнав о ваших болезнях.

Сегодня 6 февраля, начало нового семестра, но мои занятия начнутся только завтра. Мне дали расписание на восемь часов в неделю, которые приходятся на вторник, четверг и субботу. В эти дни у меня занятия с девяти до десяти, в другие – с одиннадцати до двенадцати, а во вторник и четверг – с четырех до пяти. Таким образом, понедельник, среда и пятница у меня свободны, хотя придется исправлять и оценивать работы. Конечно, я немного нервничаю, когда думаю о своем первом появлении в университете, но я сделаю все, что в моих силах, и чувствую, что у меня все получится. Я уже присматривал себе комнату, видел разные, но ничего подходящего не нашел. Конечно, я не рассчитываю найти что-то приличное меньше чем за 10 долларов в неделю, а этого будет мало. Возможно, мне придется платить уже 12 долларов. У вас откроются глаза, если вы увидите, в каких стесненных условиях живут эти люди. Сейчас я остановился в отеле «Альберт» – тихой семейной гостинице в нескольких кварталах от Университета. Они предложили мне номер за 12 долларов в неделю и хотят, чтобы я остался. Полагаю, здесь останавливаются многие сотрудники университета, но я не уверен, что мне понравится это место для постоянного проживания. Если вы скоро вернетесь из Флориды, почему бы вам не навестить меня? Вы, я полагаю, никогда не были в Нью-Йорке; во всяком случае, уже несколько лет, а каждый должен хоть раз побывать здесь. Вы могли бы остановиться здесь, где тихо, но в пределах досягаемости от всего, и мы могли бы вместе осмотреть город.

Сейчас самое подходящее время, так как летом становится жарко, и это может показаться вам неприятным.

Первое жалованье я получу 1 марта, а до тех пор мне придется жить на ваши средства. Жребий брошен, по крайней мере, на семь месяцев, а к худу или к добру, могут сказать только боги. Пишите мне сюда, в отель «Альберт»; номер моей комнаты – 2220.

Тем временем, надеюсь, вы восстановите силы и сможете снова выйти на улицу и заняться своими делами. Я буду ждать от вас вестей вскоре после того, как вы получите это письмо; с большой любовью,

Том.

Маргарет Робертс

Отель «Альберт», комната 2220

Одиннадцатая улица и Университетская площадь

Нью-Йорк

Воскресенье, 10 февраля 1924 года

Дорогая миссис Робертс:

Пишу, чтобы ответить на ваше последнее сердечное письмо, которое было написано после моего отъезда из дома и которое состарилось, но стало еще более ценным. Я видел множество людей, был свидетелем множества событий и, подобно сатане, на данный момент устал от своих хождений туда-сюда, вверх-вниз по земле. Похоже, теперь я на несколько месяцев застряну в этом огромном сумасшедшем доме – к добру или к худу, кто может сказать?

Вкратце – с тех пор как мы виделись, я пробыл в Нью-Йорке шесть недель, когда был занят в Мемориальном фонде Грэма в университете; затем я отправился в Бостон и Кембридж на каникулы и пробыл там чуть больше месяца. Гильдия держала мою пьесу [«Добро пожаловать в наш город»] в течение трех или четырех месяцев, как вы, возможно, знаете, – держала до тех пор, пока я не оказался на грани безумия и краха, и наконец вернула ее, после того как угощала меня, говорила, что я «грядущая фигура» и так далее, и пыталась вырвать обещание, что все мои будущие работы будут представляться на рассмотрение Гильдии, прежде чем их получит любой другой продюсер. Разумеется, я не давал таких обещаний.

Однако перед моим отъездом из города один из директоров Гильдии, еврей по фамилии Лангнер [Лоуренс Лангнер] и, как я полагаю, очень богатый адвокат-патентовед, пригласил меня к себе. Он хотел, чтобы я сократил пьесу на тридцать минут – я признаю, что она нуждается в сокращении. Он также хотел, чтобы я сократил список персонажей (это удешевит постановку) и пересмотрел пьесу – он настаивал, что ее не нужно переписать – с целью «уплотнения», то есть разработки центрального сюжета, который будет проходить через каждую сцену и который будет вращаться вокруг небольшой группы центральных фигур: Ратледж, негр, девушка и т.д. Конечно, это означало бы более традиционный тип пьесы. Я сказал ему, что сознательно старался избежать написания такой пьесы; что я написал пьесу с сюжетом, в центре которого жизнь и судьба целой цивилизации, а не нескольких людей. Если я соглашусь на этот пересмотр, Лангнер пообещал свою поддержку и добавил, что он совершенно уверен в том, что сможет поставить пьесу. Он весело заметил, что на самом деле просил совсем немногого; что я смогу внести все необходимые изменения за неделю. Это был оптимизм, который я не разделял. Однако я пообещал приложить усилия и уехал в Кембридж.

Профессор Бейкер был в полном ужасе, когда я сообщил ему эту дурную весть. Он сказал, что предлагаемый пересмотр не только сильно удешевит пьесу, но и невозможен, так как мою пьесу приветствовали и хвалили как новое направление в американской драматургии; ее судьба была поставлена на рельсы. После этого он прочитал мне отрывок из только что вышедшей книги Оливера Сейлера «Наш американский театр», в которой моя пьеса подробно описывается как «самый радикальный и успешный эксперимент, когда-либо сделанный в американском театре». Мастерская получает свою долю похвалы за постановку моей пьесы.

Это, конечно, сладкая музыка для моих ушей, но мое сердце приобрело кремнистый оттенок, и звук шекеля не может не радовать. Я сказал об этом профессору Бейкеру так мягко, как только мог, и он обвинил меня в том, что я позволил Нью-Йорку «коммерциализировать» меня за шесть недель моего пребывания здесь. Это открыло шлюзы; я уже достаточно наслушался подобных разговоров. Вся старая и жестокая сентиментальность мира в его отношении к художественному нанесла мне горький удар. Я сказал ему, что дело не в желании получить пирог и вино, а в голой нужде: Хлеб! Хлеб! Хлеб! Разве это коммерция? Тогда, действительно, был ли Христос материалистом, когда умножал хлебы? Между прочим, Христос, в отличие от многих его нынешних последователей, был достаточно разумен, чтобы понять, что мужчин и женщин нужно кормить.

Я снова затронул вопрос о своем будущем. Что я должен делать? Ответ пришел, как всегда: Писать! Пишите! И больше ничего не делать. Да, но как? Мне говорили это три года: все это, несомненно, было очень верно, но не очень полезно. Мне предложили преподавать. При этом предложении он выглядел так, будто его хотят оторвать от земли. Из всех возможных предложений это было худшим – а он, похоже, считал, что все мои предложения были невероятно плохими. Наконец – и это была самая страшная ирония! – он признался, что после зрелого размышления ему показалось, что год за границей – это именно то, что мне больше всего нужно. Весь юмор этого признания становится очевидным, когда я говорю вам, что не далее как в августе он обрушил на меня свой гнев, когда я предложил именно это, и тогда он сказал мне, что это было бы колоссальной глупостью. Теперь, очевидно, он забыл, что когда-либо делал подобное заявление; ветер, по непонятным причинам, отклонился от другого угла, и он взял галс.

Во всяком случае, я начал понимать – и это был горький сквозняк, – что профессор Бейкер был прекрасным другом, верным критиком, но плохим советчиком. Я понял, что с этого момента распоряжение моей жизнью находится в основном в моих собственных руках; что человек получает прибыль, какими бы благими ни были его намерения, не от чужого опыта, а только от того, который касается его самого. В это время я услышал, что Нью-Йоркскому университету требуется несколько новых преподавателей на февральский семестр, и поручил Гарвардскому бюро назначений переслать мои письма, оценки и документы. Я подал заявление; я попросил друзей в Нью-Йорке выступить от моего имени. Через два дня я получил ответ. Инструкторство было моим, если я этого хотел. Я прилетел в Нью-Йорк на самолете. Мне понравились люди. Предложение было более чем разумным: $1800 за семь месяцев при графике преподавания восемь часов в неделю; моя работа должна была быть связана исключительно с английской композицией. Люди из университета заверили меня, что я легко справлюсь с работой, как на занятиях, так и вне их, при трех часах в день. Если это правда, то у меня будет время писать.

Есть и еще одно преимущество, причем весьма существенное. Колледжу – этому его филиалу – всего восемь лет, и у него нет традиций. Мне предоставлена большая свобода; личная идиосинкразия признается и разрешается. Кроме того, студенты, в основном евреи и итальянцы, приехали из Ист-Сайда; многие из них идут на весьма значительные жертвы, чтобы получить образование. Соответственно, они совсем не похожи на обычных студентов колледжа. Я рассчитываю установить здесь контакты, получить за семь месяцев пребывания материал, который может оказаться бесценным. Я здесь до сентября; летом я должен преподавать. Я здесь, где есть театр – театр, который я люблю, – и если я не смогу писать пьесы, то, по крайней мере, смогу их увидеть. Что скажет или уже сказал профессор Бейкер, я не знаю. Я никогда не говорил ему о своем решении.

Но я преподаю уже два дня, и я живу; и ничто во мне, насколько я знаю, не «претерпело морских изменений».

И это все, что я хочу сказать вам на данный момент – сверх того, что вы уже знаете: что вы безмерно привязаны ко мне и что, как и прежде, я – Искренне Ваш.

P.S. И – слава богу – я свободен. Мир принадлежит мне, и в настоящее время я владею очень маленькой, но приятной его частью – комнатой 2220 в отеле «Альберт», где я надеюсь в скором времени иметь счастье прочесть одно из ваших писем.

Пришла новая пьеса [«The House» (позднее «Mannerhouse»)]; я прочитал ее другу [вероятно, Генри Фиск Карлтон] в Нью-Гемпшире, который тоже пишет. Он сказал, что я продам ее, несмотря на «ад и паводок». Слова принадлежат мне. И, кстати, я пробыл в Нью-Гемпшире четыре дня и ловил рыбу на льду. Вот такая история.

Джулии Элизабет Вулф [*]

Отель «Альберт»

11-я улица, Юниверсити сквер, Нью-Йорк

Среда, 12 марта 1924 года

[Примечание вверху первой страницы]: Я возьму деньги, которые останутся в сентябре, и поеду в Англию.

Дорогая мама: Я только что закончил читать твое письмо. Я не знал, где ты находишься, писать ли тебе в Эшвилл или в Майами. День или два назад я получил письмо от дяди Генри. Он немного беспокоился о тебе, потому что, когда я писал ему в последний раз, ты была больна и находилась в Майами. В Эшвилле, несомненно, зима не заставит себя ждать. Я полагаю, весна наступит через неделю или две: год, похоже, ранний. Сейчас здесь стоит отвратительная погода с мокрым снегом, но зима была удивительно мягкой. Весна наступает в апреле.

Я взялся за преподавание. Всего у меня примерно 110 студентов в трех группах – гораздо больше, чем я предполагал, гораздо больше, чем мы договаривались. Это означает, что раз в неделю каждый из них сдает мне письменную работу, которую Я должен прочитать и оценить. Это самая унылая часть моей деятельности. Классные занятия я веду с удовольствием – все мы, как известно, обожаем слушать самих себя, и, по-моему, мои студенты удивляются, что такой молодой преподаватель знает так много. Даже если я не всегда точен, то неизменно красноречив, а это производит необходимый эффект. Да, есть у меня и студентки, по восемь-десять в каждой из групп, но я сохраняю дистанцию. Что касается того, «держусь ли я с достоинством», то не мне об этом судить, впрочем, тот, кто в двадцать три года напускает на себя важный вид, порой выглядит глуповато. Но, во всяком случае, на занятиях у меня порядок, и студенты ко мне хорошо относятся (если верить их словам). Например, в субботу один из них сказал мне, что все хотят попасть именно в мою группу, но, разумеется, я отношусь к таким заверениям иронически. Имей в виду, что некоторые мои коллеги преподают здесь по двадцать лет, и большинство из них работают уже четыре-пять лет, и что касается преподавания, то я еще зеленый новичок. Кроме того, Господь Бог (или Сатана) не наделил меня характером учителя. По натуре своей я поэт, художник, который просто вынужден поддаться неумолимым обстоятельствам. Не думай, что я ропщу на жизнь. Напротив, я ни о чем не жалею. Я близко познакомился с некоторыми новыми сторонами окружающей жизни, что в конце концов принесет мне немалую пользу.

Я стал здесь преподавать, как ты помнишь, при условии, что мне заплатят в общей сложности 1800 долларов за восемь месяцев. Эти деньги я получу, но мне их будут выплачивать, как оказалось, дольше, год – по 150 долларов в месяц. Одним словом, я кончу преподавать в сентябре, но со мной еще будут расплачиваться в течение пяти месяцев, а это, стало быть, означает, что сейчас мне придется перейти на режим строжайшей экономии. А ты же знаешь, что эконом из меня никудышный. Я вовсе не мот и расточитель. Просто деньги никогда не обладали – и, боюсь, никогда не будут обладать – для меня самоценностью. Мне все равно, есть они у меня или нет, и единственная радость от них состоит в том, что они помогают забыть, что я в них когда-то нуждался, – они дают мне возможность приобретать кое-что из прекрасных, радующих тело и душу предметов – картины, книги в переплетах ручной работы, – а также хорошую еду и вино, чтобы ублажать желудок.

Почему все это так, я не знаю. Я только знаю, что есть такой странный тип Томас Вулф, ростом примерно в шесть с половиной футов, а странный он потому, что не похож на славных киванцев, ротарианцев, толкачей, пресвитерианцев, торговцев недвижимостью – короче, не похож на типичного обывателя, а родился он 23 года назад в городке, где только и знали, что продавали и покупали недвижимость, пребывая в убеждении, что городок этот – замечательнейшее, благороднейшее, высоконравственнейшее, величайшее место на земле, где только и возможно жить по-настоящему. Разумеется, в городке этом не было ни писателей, ни художников, об Ибсене там и слыхом не слыхивали, имена Китса и Шелли мало кому что говорили, а про Шекспира было известно лишь, что его «проходят в школе». Тамошние жители презирали ту нетленную красоту, что во все эпохи созидали дух, разум, сердце человека, они вообще презирали все, что отличало человека от свиньи, все, что живет в веках. Того же, кто испытывал благоговение перед бесценными творениями человеческого гения, они объявляли «странным», а то и попросту «аморальным» ведь он любит искусство, под которым это стадо неотесанных глупцов понимало картинки с голыми женщинами.

Нет, я не осуждаю этих людей. Я не предаю их анафеме. Я очень люблю свой родной край. Провинциальность, мещанство, буржуазность они повсюду, от них, наверное, никуда не деться, но если ты смеешь отличаться от общей массы, тебя попытаются распять.

Неужели ты не понимаешь, что моим так называемым друзьям из Эшвилла решительно нет дела до того, что меня ожидает – успех или провал. Они вообще не умеют отличить одно от другого. Иными словами, если я сумею преуспеть (согласно моим представлениям об успехе) если я напишу глубокую, превосходную книгу или пьесу, они не смогут понять, что это успех, скорее всего, они вообще не станут меня читать им это покажется скучным, то ли дело «Гостиная, ванная и спальня» или стишки Эдгара Геста или д-ра Фрэнка Крейна и т. д.

Если же я потерплю неудачу, они могут счесть ее триумфом, например, если я сочиню дешевую, недостойную себя пьесу, полную мишуры, ведь благодаря этому я смогу заработать кучу денег. Ну а для Эшвилла это самое главное, не так ли?

Хоть у меня было плохо со временем, кое-что я все-таки написал. По-моему, профессор Бейкер на меня рассердился, когда Я решил пойти преподавать: я от него не получаю писем. Но чего не поделаешь: в этом году хлеб не растет на деревьях.

Скажи Мейбл, что я могу найти для нее жилье в любое время.

Комнату с ванной здесь, в отеле, за 2,50 или 3 доллара в день. Это глупо, конечно, приезжать в Нью-Йорк и разорять свои сбережения в дорогих отелях, когда есть тихие и чистые недорогие места.

Скажите ей, что я знаю два или три хороших маленьких итальянских ресторанов, где еда недорогая, коктейли по пятьдесят центов, а вино по семьдесят пять центов за пинту.

Береги себя и топи в доме, пока не потеплеет. Да сопутствует тебе удача в Майами. Только помни, мамочка, что жизнь штука жестокая и трагичная, и мы ничто в Великом Плане Создателя: в любой момент холодная безжалостная рука, которая уже отправила гнить в землю миллиарды и миллиарды, может отнять жизнь и у нас. Смотри же фактам в лицо и не закрывай глаза на очевидное. Когда ты говоришь, что лет через пять сможешь позволить себе передышку добившись благосостояния, насладиться плодами своих трудов, то помни: главное за это время не потерять способность радоваться жизни. Учти, что необходимость «еще потерпеть» пять лет плохая отговорка. Через эти пять лет может оказаться, что и наше время истекло. Помни, что рано или поздно все мы «получим передышку», только нам будет все равно: наши владения будут одинаковы шесть футов в длину и два фута в ширину. Умоляю тебя: поживи хоть немного для себя сейчас, рано или поздно пробьет и наш час, и, как в свое время наши предки, мы повернемся лицом к стене, свет померкнет, и нас окутает вечная тьма ничего, кроме тьмы.

Напиши мне поскорее. Привет и пожелания здоровья и счастья.

Твой сын Том.

P.S. Да, мне нужны рубашки

Следующее письмо Фредерику Л. Дэю было найдено среди собственных бумаг Вулфа и, очевидно, является черновым вариантом письма, которое было переписано и отправлено по почте. Слова в скобках обозначают те, которые стали неразборчивыми в результате разложения бумаги: двойные пробелы обозначают отдельные фрагменты, которые могут следовать или не следовать в указанном порядке.

Фредерику Л. Дэю

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

[Апрель, 1924]

[Со стрелкой, указывающей на изображение отеля «Альберт» на бланке письма]

Как мило, Фриц?

Мой дорогой Фриц;

Твое письмо – самое приятное, что могло случиться; если мое перо немного дрожит, помни, что это от нетерпения. Я только что закончил читать ваше [письмо]. Я с болью отметил, что вы «вряд ли ожидаете ответа» – и вот он уже на почте. Если это не разрушит на время вашу веру в себя как в судью, то вы в безопасности [в] своем собственном самомнении. Но у вас его мало, Фриц.

Не знаю, насколько длинным будет это письмо, но когда я начинаю разбрасывать чернила, меня уже не остановить. Итак, сделайте сейчас свою «Ежедневную дюжину», пять глубоких вдохов и начинайте читать.

Я не собираюсь обсуждать здесь мудрость или глупость моего решения приехать в Нью-Йорк. Я спокоен как никогда за последние четыре года, и в те моменты, когда у меня есть время писать, я пишу как сумасшедший… В моих классах здесь более ста человек – мальчики и девочки, смешанные по расе, но на девяносто процентов евреи. Многие из них приезжают из нью-йоркского Ист-Сайда. Я считаю, что устанавливаю контакт, который окажется для меня очень ценным. Я приехал без расовых сентиментальностей – более того, с сильными расовыми предрассудками в отношении евреев, которые я все еще сохраняю. Я узнаю – и уже узнаю – очень многое.

В одном я, конечно, убежден. Я не школьный учитель. Это, думаю, не вызовет удивления в Кембридже. Но это может удивить вас – моих маленьких дьяволят, таких как я: Я «популярен». И – держите это под спудом, Фриц, – мне сказали, что девушки – некоторые из них очень красивы, вы знаете – «запали» на меня. Язык чужой, цитирую. На днях одна девушка пришла в английский офис поздно вечером на то, что технически называется «конференцией». Все было в порядке. Она сдавала свою работу. Она была очень красива. Однако внезапно она начала судорожно всхлипывать, закрыв лицо своими маленькими красивыми [руками]. Не успел я сообразить, что к чему, как она оказалась у меня на плече. Я оглянулся и увидел, что заведующего кафедрой нигде не было видно. Мы продолжили конференцию. Удивительное дело. Все бы ничего: но сейчас апрель, и что-то будоражит их кровь. И «в моей, в моей, так я клянусь розой»…

Боюсь, я неизлечимый романтик, проклятый чувством юмора. Ни один истинный романтик не должен уметь видеть комедию, Фриц. Вы вечно «шутите» над своими эмоциями, знаете ли. И, конечно, это не…

Возможно, вам интересно, Фриц, что я сделал со своей пьесой из десяти актов – переписал, пересмотрел, переснял, вырезал, добавил, изменил. Нет, я не делал ничего из этого. На самом деле, до, во время и после пьесы меня так изводили, изводили, изводили, изводили [изводили?] похвалой и критикой – ни с одной из которых я не согласился, – что я от всей души и полностью устал от своего первого огромного опуса. Я оставляю его во всей красе его несовершенства. Мой мир изменился; я пишу лучшую пьесу – и не буду иметь ничего общего со старой. Все это, я знаю, нарушает цеховой стандарт должного поведения «художника». Если бы я был «художником» – слава богу, что это не так! – Я должен был бы непрерывно работать в течение пяти лет, пока не довел бы свою пьесу до того мифического состояния совершенства, к которому стремится каждый истинный ученик «47-ой Студии». Но, к сожалению, я не могу действовать с таким сдержанным приличием. У меня есть грубый похотливый молодой талант, который надраивает свои жеребячьи пятки, и я делаю все возможное, чтобы удержать его на пастбище в том виде, в котором он есть. У меня есть новые идеи – я устаю от вещи почти сразу после того, как она написана. Ни один человек, я полагаю, не пишет исключительно для того, чтобы выразить себя – всегда присутствует мысль о какой-то аудитории, – но, полагаю, я так близок к тому, чтобы писать для чистого самовыражения – просто, то есть, чтобы выпустить это из себя, – как никто из тех, кого вы знаете.

Конечно, я понимаю, что это вряд ли наполнит мой кошелек.

Нью-Йорк послужил стимулом, он усилил мой энтузиазм по отношению к одним вещам и презрение к другим. Моя любовь к театру выросла: выросла и моя неприязнь к большинству людей, которых я встречал, имеющих отношение к театру. Если ставится моя пьеса, я предпочитаю, чтобы ее ставили «Беласко» или «Дж. М. Кохан», а не Гильдию или эту отвратительную клику в Провинстауне. Последние, кстати, держат мою пьесу уже более четырех месяцев. Я неоднократно ходил к ним, проталкиваясь сквозь толпу коротко стриженных женщин и длинноволосых мужчин, заполняющих их комнаты, чтобы узнать новости, новости, новости. Каждый раз злобного вида [ведьма?] с рыжими волосами уходила в маленькую комнатку, тасовала какие-то бумаги и возвращалась с информацией, что пьеса у чтеца, что «вы обязательно услышите на следующей неделе». Каждый раз у меня спрашивали «мой адрес, и он был благочестиво отмечен». Месяц назад я вернулся в последний раз. Спасаясь от рыжей гарпии и нескольких дегенератов, я вошел в маленькую комнату и спросил машинистку. Она открыла шкаф и нашла мою пьесу под дюймовым слоем пыли. О Боже! Ее вернули. Я был искренне рад: я хотел ее вернуть. Кроме того, что мне даст одна из их постановок в их паршивом маленьком театре? Ничего.

Но нет. Она не была возвращена. Ее даже не читали. Но она была уверена, что «еще через неделю»… Вслепую нащупав дверь, я, пошатываясь, вышел. Конечно, с тех пор я ничего не слышал. Но я почти закончил длинное и язвительное письмо, которое я заканчиваю тремя словами: «Идите в ад» и завершаю его новыми заверениями в своей горячей личной неприязни. Конечно, я говорю им, что я молод, что я неизвестен и что, следовательно, они были наглыми. Такие люди знают только два настроения – наглость и раболепие. В конце концов, как я им снова говорю, проблема проста: – она заключается в фундаментальной честности.

Возможно, это вас шокирует. Это не самое лучшее начало, когда человек малоизвестен и нуждается в покровительстве. К сожалению, Фриц, у меня не хватит духу склониться перед подобными оскорблениями. В невзгодах я становлюсь более упрямым. Но я начинаю понимать, что простого курса по написанию пьес недостаточно. Должен быть еще курс торгашества, аукциона, раболепия, подхалимства, лизоблюдства и нытья – своего рода курс продаж, знаете ли.

Мне постоянно говорят, что нужно иметь дружбу с такими людьми. Это неправда! Может быть, это и труднее, но, ей-богу, этот мой внутренний демон не находится во власти их безволия; это пламя, разгоревшееся однажды, нельзя принимать легкомысленно, и, да поможет мне бог, настанет день, когда я без посторонней помощи повалю их на скрипучие колени.

Это большое бахвальство, но люди становятся скромными в условиях процветания – это нечестная добродетель. И у меня хватает ума понять, что в моих бреднях есть что-то школярское.

Вот что получается: трубу отбирают, а поэзия остается: ее у меня не отнять.

И тут я перехожу к предложению мисс Хелберн разыскать ее. Зачем? Я не умею представляться. Что она мне скажет? Встретит ли удивленный взгляд, когда я скажу ей, что пришел по ее предложению? Вытеснит ли он смутные воспоминания, когда я скажу, что она говорила обо мне с вами – что это было через вас. Последовал ли за этим перфектный разговор, в котором она смутно вспомнила, что моя игра «многообещающая»? Ей-богу, Фриц, я этого не потерплю. Болтливая женщина – это уже плохо; женщина, организованная артистически, для меня – феодалиста – невыносима. Лемон и Лангнер были добры ко мне; я вспоминаю их с симпатией.

Но боги на Олимпе передали послание через облака. Поэтому, ради всего меня, они могут отправиться в ад. Четыре месяца я играл с ними; они доводили меня до бешенства своим бездействием. Наконец, они вернули ее [пьесу] с жалкой уклончивостью: «хорошо, но не вписывается в нашу программу сейчас» – «возможно, вы были немного предвзяты в IX акте, но тогда, возможно, вы не были».

А потом эта очаровательная мисс Хелберн, чья лилейно-белая рука до сих пор ни разу не сжимала мою, спросила Д.П. [Джорджа Пирса Бейкера] – где-то в поезде, – вношу ли я какие-либо изменения в предложенную пьесу. Зачем они так лезут не в свое дело? Это приводит меня в ярость. Они могли бы поговорить со мной, если бы у них был хоть какой-то искренний интерес. А теперь, будь они прокляты, они придут ко мне или не придут вовсе. 150 долларов в месяц, Фриц, дают огромное чувство уверенности в своей [ненормативной лексике?].

И кстати, мне платят не семь или восемь, а двенадцать ежемесячных взносов. Это значит, что в сентябре, когда я закончу, мне причитается 750 долларов. В октябре я отправляюсь в Англию – [–] на пароходе. Я планирую отправиться в Корнуолл, в какую-нибудь маленькую деревушку, где дешево, и остаться там на месяц или два – писать, писать, писать. Я отправляюсь на небеса, в октябре.

Я очарован, я в восторге от того, что мое исчезновение было полностью успешным, что бешеные попытки «47-ых» обнаружить меня были сорваны. Пожалуйста, не выдавай меня, Фриц. Теперь для меня все равно, умереть, или съесть топор. Один или ничего. Я хочу сделать это, не привязываясь ни к кому и ни к чему. Я чувствую себя графом Монте-Кристо, у которого уже есть [–] «Мир принадлежит мне» и который должен вернуться двадцать лет спустя с состоянием и благородным именем.

Что касается «47-ой Студии», то я не думаю, что им будет очень трудно забыть меня, разум функционирует изо дня в день; сегодняшний шедевр забывается завтра; вчерашний лев не вспоминается сегодня – культура прошлой недели изживает себя и вытесняется уже новой. Вот хорошая, добрая, глупая, бесполезная мисс Лавмен. В прошлом году она преследовала меня. Если я не ходил на ее ужасные чаепития в воскресенье, то в понедельник получал выговор. Я был Мильтоном, Шекспиром, Китсом и многими другими. На Рождество этого года я увидел ее в Оперном театре. Ее лицо озарил взгляд смутного узнавания. Где-то она встречала меня раньше. Я начал говорить. Она предостерегающе подняла палец. «Не говорите! Я вас знаю! Ваше имя у меня на кончике языка. Сейчас все вспомнится».

И тут, дорогой Фриц, заговорил [Джордж Пирс Бейкер]. Кожа Исава, ты знаешь, но голос Иакова.

Я полностью отрезаю себя от Д. П. [Джорджа Пирса Бейкера] и всех остальных. Впрочем, он, кажется, уже разорвал пуповину. Для меня же винные темные моря посылают заманчивые мановения; моя кора гаснет, и, как Колумб, я найду новый зеленый мир, где мой дух воспрянет, [и, подобно] Одиссею, я приплыву на зачарованные острова – возможно, чтобы съесть лотос и погрузиться в дремотное забвение этого настоящего фактического существования [–].

Я должен решить для себя. Все для себя – и чудо и слава этого еще не угасли. Ведь еще совсем недавно я полностью полагался на то, что за меня все решат старшие. Несколько коротких слов, авторитетное напутствие, и ранящее дело моей фифы было бы улажено. И все же за два с лишним года я ни разу не предложил Д. П. [Джорджу Пирсу Бейкеру] плана своего будущего, который не был бы осужден; я не получил от него ни одного, который был бы осуществим или который был бы ему по плечу [–]. В последнее время для моего будущего. Я предлагал дом, Нью-Йорк, преподавание, Европу – все, особенно Европа, было осуждено. И вот теперь, на Рождество, когда дело невозможно, а идея как будто и не предлагалась, профессор Бейкер сказал: «Знаете, я думаю, что для вас было бы хорошо, если бы вы сейчас поехали на год за границу».

[здесь письмо обрывается на полуслове]

Джулии Элизабет Вулф

[Нью-Йорк]

4 апреля 1924 года

Дорогая мама:

Всего несколько строк – это все, на что у меня хватит времени. Я должен вернуться к бесконечной работе по исправлению тетрадей, которые, как ручей, текут бесконечно. Три дня в неделю или четыре я могу спать допоздна, и обычно так и делаю, потому что в дни преподавания я так измотан к ночи, что сплю как одурманенный. Я не умею беречь нервную энергию; я расходую ее с избытком. Однако я не несчастен. Мне кажется, я многому учусь, хотя и не пишу. То время, которое у меня есть, я обычно провожу в театре, или в библиотеке, или на природе. Когда я заканчиваю проверять работы и писать свои комментарии на обратной стороне, у меня нет настроения писать что-то свое. Нельзя служить двум господам; я решил служить одному, и я должен довести это до конца. В дальнейшем, полагаю, я смогу выполнять свою работу быстрее – пока же я напрягаю свою пресвитерианскую совесть, и, как мне кажется, делаю это слишком часто.

Рубашки и носки еще не пришли; надеюсь, я скоро их получу – я хожу в лохмотьях. Ещё мне нужно купить костюм. Этот уже начинает развеваться на ветру. Я получил телеграмму Мейбл. Мне жаль, что она не может приехать сейчас. Я надеялся увидеть ее. Однако чуть позже погода станет мягче. Мои запоздалые прогнозы относительно весны оказались ложными: первого апреля здесь выпал сильный снег. Теперь я верю, что весна здесь надолго. Сегодня прекрасный, голубой, весенний день без ветра. С момента приезда сюда я сбросил десять или пятнадцать фунтов, но в Кембридже я растолстел и обленился. Постараюсь удержать то, что осталось.

Я живу сентябрем, когда попытаюсь получить остаток жалованья и уехать в Англию. Я должен получить зарплату за шесть месяцев, начиная с 1 сентября. Возможно, мне удастся уложиться в семь или восемь сотен долларов. Я буду плыть третьим классом, под парусом, быстроходное судно делает это за пять дней, и я могу задержать дыхание на такое время. Я отправлюсь на юг Англии, где, как мне сказали, очень красиво, и поселюсь в какой-нибудь деревушке; в одном из старых трактиров, где можно купить хороший английский эль и пиво. Это будет дешево; возможно, сорок или пятьдесят долларов в месяц. Я смогу писать там два месяца – вдали от всего мира, который я знаю. Где угодно, где угодно – вне этого мира.

Какой большой, какой золотой кажется эта маленькая сумма денег. Но, как же она ничтожно мала. И как много богатств, полученных нечестным путем, обманом и слепой удачей. В воскресной школе нам говорят: будьте трудолюбивы, экономны и стабильны – и вы разбогатеете. Это неправда. В мире полно бухгалтеров, которые обладают всеми этими качествами; они работают в два раза больше, чем их работодатели. Они умрут в бухгалтерской постели и попадут в бухгалтерский рай или ад, где нет интересных людей.

Золотые годы моей жизни проносятся мимо на незаметных ногах в сумерках; в темноте остается след, колокол бьет двенадцать, и летящий год уходит. Моя жизнь – как вода, прошедшая мельницу; она не вращает колесо. И все, частью чего я себя считал, проносится мимо, как нарисованная картина. Великая пьеса еще не написана; великий роман бьется тщетными руками о порталы моего мозга. Гордый глупец! Я наелся лотоса и слишком глубоко погрузился в сон; мир вцепился в меня своими длинными пальцами и должен получить свою плату, но нет времени! Если бы у меня была сотня лет, я мог бы осуществить свою мечту. Но я не проживу так долго; и разве моя пыль будет вкуснее, чем у торговца, когда черви набросятся на меня?

В конце месяца мне пришлось обратиться к вам за помощью – в этом месяце я постараюсь лучше. Пожалуйста, следите за своим здоровьем; не переутомляйтесь.

Шлю вам всем привет.

Том

Джорджу Уоллесу

Отель «Альберт», Нью-Йорк

Пятница, 11 апреля 1924 года

Мой дорогой Джордж:

Посылаю тебе свое стихотворение. В нем, как ты понимаешь, весь вкус романтического ирониста. Если ты передашь его девушке из Нового Орлеана [попытки установить личность «девушки из Нового Орлеана» не увенчались успехом] с моими комплиментами и подождешь, пока она прочтет его, отметив свои комментарии и реакцию, я обещаю угостить тебя конской шеей у Стива Боззанетти.

И, поверьте, Джордж, – с новыми заверениями в почтении и уважении, и все такое прочее, – я

2024 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

Пусть бьют барабаны мира,

И трубы земли пусть трубят.

Но под грохот весь,

Я буду молчать, мне будет все равно.

И не шелохнусь, если ты не придешь, моя милая,

С сиренью или розой в волосах.

Дважды в боли, трижды, и еще,

Земля может быть пробита насквозь,

Моя статуя может ожить и уйти

Со своего места на аллее.

Я не буду знать, мне все равно!

Но я узнаю, если вы

Всколыхнете травы надо мной

Пернатым, воздушным шагом,

Пройдете с шелестом душистого шёлка

Над моей земной постелью;

И одна из моих костей встанет,

Чтобы показать вам, что я не умер.

(Остальные отсутствуют)

Знаешь, что это значит, сынок?

Джулии Элизабет Вулф [*]

Отель «Альберт»

11-я улица и Университетская площадь

Нью-Йорк

Понедельник, 21 апреля 1924 года

Дорогая мамочка!

Пишу в спешке и потому кратко. Спасибо за новости о Кохе. Вчера я ему позвонил, а сегодня мы с ним завтракали. Он хочет включить одну из моих старых одноактных каролинских пьес «Возвращение Бака Гэвина» в свой сборник. Эту пьесу я написал наспех, за три часа, мне тогда было восемнадцать лет. Признаться, мне не очень хочется публиковать ее под своим именем. Но поживем увидим.

Огорчен твоим упреком, что я стыжусь моей родины, но что хорошего сделала для меня Северная Каролина? В нашей стране вообще сейчас нет места для тех, кто интересуется чем-то, кроме членства в привилегированных клубах (львов, ротарианцев, толкачей), спекуляции недвижимостью, угодничества перед сильными мира сего, хороших шоссе, новых заводов, словом, всего того, что они именуют «Прогресс, Прогресс и еще раз Прогресс». Но истинный Прогресс это понятие духовного свойства, и вечна лишь Красота, созидаемая художником. Что же касается Северной Каролины, ей наплевать на таких, как я.

Северная Каролина сейчас нуждается не в самообожании («ах, мы все замечательнейшие люди из лучшего в стране штата!»), а в честной критике. Художник, не желающий выслушивать честную критику в адрес его произведений, немногого стоит. А чего стоит такой штат?

Я люблю Северную Каролину как никакое другое место на земле. Но что делает она, чтобы поддержать меня, мой дух и разум? На прошлой неделе я видел пьесы, авторами которых были англичанин, немец, итальянец, американец. Это мировая культура. Я не влюблен в Нью-Йорк, но я влюблен в театр. Это, надеюсь, объясняет все остальное.

В Северной Каролине меня встретят с фанфарами, если мои пьесы пойдут на Бродвее, а главное, если они будут приносить мне деньги, деньги! Ты ведь знаешь, что я говорю правду. Оглянись по сторонам, посмотри, что происходит с Америкой. Кто считается ее лучшими представителями те, кто образованнее, культурнее, порядочнее других? Ничего подобного. Ты сама готова молиться на банковский счет. Гроув – великий человек, ибо продает пилюль больше, чем кто-либо. Миссис Вандербильт великая женщина, потому что у нее есть Билтмор-хаус и двадцать миллионов долларов.

Будь откровенной. Я ведь никогда не был снобом. Но именно потому, что я люблю свою семью и верю, что мы ничем не хуже других, мне больно видеть, как ты раболепствуешь перед эшвиллскими Гулдами и Асторами. А если кто-нибудь из них похвалит меня «талантливый юноша!» бога ради, не надо кланяться и благодарить. Скажи им, что я ценю их внимание и готов уделить им несколько минут, если они окажутся в Нью- Йорке. Шучу, конечно, но в шутке этой немалая доля истины.

Я не хочу пресмыкаться перед эшвиллской элитой, я и сам знаком с людьми, которых знают и ценят во всей стране, например, с профессором Бейкером, так что к черту их снисходительность!

За четыре дня пасхальных каникул я написал почти целое действие новой пьесы. И снова в бой! Так что не советуй мне «работать поменьше». Пресвитерианское начало не дает мне бездельничать. Насчет денег виноват! Хватит еще на пару дней и я на мели до первого. Это, мамочка, не мотовство. Следующий месяц для меня решает все. Огорчен твоими финансовыми трудностями. Но надеюсь, ты и на сей раз с честью (и прибылью) выйдешь из положения.

Но только, мамочка, не перенапрягайся. Никто не вечен. И не надо кривить душой, уверяя, что все «ради детей». Мы не надсмотрщики, и ты не рабыня. Ты занимаешься этим, потому что это доставляет тебе удовольствие и прибыль, разве я не прав? Пойми, я смеюсь над деньгами и способами их зарабатывать не потому, что все это презираю. То, что ты для меня сделала, было возможно именно потому, что у тебя были деньги. Я помню об этом с благодарностью. Но деньги не самоцель, они всего лишь средство.

Мои 150 долларов в месяц не вызывают у тебя восторга. Для выпускника Гарварда это маловато, не так ли? Не буду спорить. Ты знаешь других, кто кончил только школу, а преуспел больше? Но что считать успехом?..

Очень скоро я смогу существовать на то, что зарабатываю. Я бы и сейчас мог воспользоваться моим авансом, но те 750 долларов, что я получу в сентябре, ключ к райским вратам: я поеду в Англию третьим классом и буду там писать, писать, пока совсем не разорюсь или не добьюсь успеха. Передай филистимлянам, что Самсон посылает их ко всем чертям… Большой привет всем нашим.

Том

Маргарет Робертс

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

5 мая 1924 года

Дорогая миссис Робертс:

Вкратце хочу поблагодарить вас за прекрасное письмо и высказать свои скудные суждения по вопросу, который ближе всего к будущему вашего сердца. Мне кажется, я понимаю его позицию. Знаете ли вы, что я влюбился в шестнадцать лет в девушку, которой был двадцать один год? [Клара Пол] Да, честно, отчаянно влюбился. И я так и не смог этого пережить. Девушка вышла замуж, вы знаете: она умерла от гриппа через год или два. Я забыл, как она выглядела, разве что волосы у нее были кукурузного цвета. [Летом 1917 года Вулф безнадежно влюбился в одну из пансионерок своей матери, Клару Пол из Вашингтона, Северная Каролина. Изображенная Лорой Джеймс в фильме «Смотри домой, ангел», Клара была на пять лет старше Вулфа, и его отчаянная любовь к ней была односторонней. Она уже была помолвлена с молодым солдатом Уоллесом М. Мартином]. Женщина на пять лет старше может сделать из восемнадцатилетнего мальчика шпаклевку. В каком-то смысле ей столько же лет, сколько и будет, и многое зависит от ее собственных качеств. Я думаю, что вы отнеслись к этому делу с пониманием. Обнадеживает, конечно, то, что он будет любить не один, а дюжину раз, прежде чем женится. А если он такой же, как я, – тысячу. Я считаю, что вы абсолютно правы, разрешив ему оставить школу на год: даже если вы позволите ему найти работу в Дареме рядом с девушкой, велика вероятность, что через несколько месяцев его страсть растратится, и он начнет искать новые миры для покорения. Кажется, что в этот период человек сталкивается с чем-то элементарным – за пределами себя. Я начинаю сомневаться в мудрости смешивания образования с подростковым возрастом, греческого с семнадцатью, литературы с любовью. Возможно, академики должны прийти позже, когда мы приправим наше безумие крупицей метода. Я не уверен и полагаю, что времени не хватит.

Но вернемся к нашему разговору: возможно, через несколько месяцев он достаточно освоится и захочет вернуться в Каролину. Если нет, то вопрос, полагаю, будет звучать так: «В какой еще университет мы можем его отправить?»

Вы говорите о Гарварде. Это самое сложное. Я не знаю, что сказать. Но я уверен в следующем: если бы я поехал в Кембридж, а не в Чапел-Хилл, когда мне было шестнадцать, результат был бы катастрофическим. Конечно, – это большой, красивый, крепкий парень, хорошо сложенный, зрелый на вид, с ассоциациями, а там богатые мальчики, которые, возможно, придали бы ему некое равновесие. Но это, я думаю, теперь относится и к Гарварду: ни один мальчик не должен поступать туда, пока он не будет готов добывать свою собственную руду. Если он все еще нуждается в зависимости от кого-то или чего-то – очень реальной и честной потребности, – то, кстати, Гарвард, по-моему, не его место. Боюсь, чувствительному южному южанину, любящему общение и тепло, будет нелегко. Конечно, со студентом одной из великих академий – Андоверской или Эксетерской – ситуация, как мне кажется, иная. Он выпускается вместе со своим классом и сопровождает его в Кембридж. Это происходит так же естественно, как переход, скажем, из школы Эшвилла в Чапел-Хилл. Но я видел сотни мальчиков, погрузившихся в студенческую жизнь Гарварда. Неизвестно, как они попадают туда – и быстро оказываются потрясенными огромностью системы и ее безликостью, – и неизвестно, как они покидают его по истечении четырех лет с чувством разочарования и бесполезности.

Качество гарвардского образования очень высокое – самое высокое, как мне кажется, – но, опять же, многим удается уклониться от всех попыток обучения со стороны преподавателей университета. Проскользнуть через это несложно; кроме того, вы должны подготовиться к тому, чтобы просчитать возможное влияние столичного общества с населением более миллиона человек на очарованного молодого незнакомца, внезапно прибывшего из провинции. Смена климата и географии может оказаться очень ценной для него сейчас. Помните, что в Новой Англии есть множество первоклассных небольших колледжей, прекрасно расположенных и отличающихся высокими стандартами обучения. Например, Амхерст, где, как мне сказали, до сих пор требуется греческий язык. И Уильямс, прекрасное место, окруженное горами, не похожими на наши собственные. И Боудуин, и, конечно, Дартмут, один из лучших. Во всех этих местах молодой человек может заявить о себе и вырасти.

Что бы вы ни делали, не говорите Манси, что вы писали мне о нем, или что я вернулся, чтобы сделать какой-нибудь комментарий. В восемнадцать лет мы воспринимаем это как вмешательство – как следует, но я не уверен, что двадцать три имеют право выносить суждения о восемнадцати.

Что касается меня, то я работаю и вполне счастлив. Правда, у меня замечательный опыт. Здесь, особенно в университете, кипит жизнь, еврейская, итальянская, польская. Мои маленькие дьяволята любят меня. Я каждую неделю говорю им, что я не учитель. Полагаю, они сами это видят, и, возможно, именно поэтому я им нравлюсь. Заведующий кафедрой [профессор Уотт] просил меня вернуться в следующем году, но я не дал ему ответа. Желание писать – творить – впервые стало почти грубым животным аппетитом. И все из-за препятствий, возникающих на пути творчества. В те немногие часы, что остаются у меня, я пишу, как изверг, одну из лучших пьес [«Дом» («Маннерхаус»)], которую вы когда-либо видели. Мой первый семестр почти закончился – еще две недели, и он пролетел как один миг!

А знаете ли вы, что в сентябре я отправляюсь на небеса. То есть в Англию. С 1 сентября мне причитается зарплата за шесть месяцев – с сентября по февраль. Это 900 долларов. С экономией я смогу остаться в Европе на пять или шесть месяцев. Сначала я поеду в Корнуолл – там очень красиво, как мне сказали, – и на два месяца зароюсь в деревушке. Там я буду писать от души. Потом через всю страну, в Лондон на несколько дней, в Шотландию и во Францию.

Это все на сегодняшний день. Я выкроил время, чтобы написать это письмо. Но во время экзамена вы получите более подробную информацию. В театре Провинстауна моя пьеса [«Добро пожаловать в наш город»] идет уже пять месяцев. Я ничего о ней не слышу. Сегодня утром один из редакторов Д. Эпплтон оставил в отеле записку. Ему нужна моя пьеса [«Добро пожаловать в наш город»] – ее предложила Театральная гильдия, – чтобы прочитать для публикации. Я дам ему прочесть ее; сомневаюсь, что позволю ему ее опубликовать – даже если он захочет. Конечно, не до тех пор, пока кто-то может ее выпустить.

Новая пьеса – это эпос. Я верю в нее всем сердцем. Боже правый! Если бы только у меня было время писать.

Профессор Кох из Чапел-Хилла приехал в город неделю или около того и разыскал меня. Он хочет включить одну из моих ранних пьес – «Бак Гэвин» – в свою новую книгу [Carolina Folk Plays, Second Series], которую Холт скоро выпустит. Он настаивает и только что прислал мне копию этой вещи. Мне не стыдно за пьесу, но я написал ее в дождливую ночь, когда мне было семнадцать, за три часа. Что-то подсказывает мне, что мне будет неприятно видеть свое имя в тексте. Конечно, я не мог сказать об этом Коху. Кроме того, у него был шанс два или три года назад, когда он выпустил свою первую книгу. Пожалуйста, не публикуйте – но я выскажу свое честное мнение: Я думаю, что его желание опубликовать эту маленькую пьесу проистекает из подозрения, что теперь я быстро стану знаменитым – Бог знает почему! – и он хочет, так сказать, купить мне билет в мир. Это, конечно, гнилая вещь, но это мое честное мнение. Я послал Коху пару актов из своей новой пьесы [«Дом» («Мэннерхаус»), вероятно, Вулф читал ей пролог, когда был в Эшвилле в октябре 1923 года]. – Вы услышали пролог – и я сделал все, что угодно, только не упал и не разрыдался. Это была величайшая вещь на свете; я был американским Бернардом Шоу и т. д.

Все, как видите, полны энтузиазма, но я замечаю, что сам зарабатываю себе на жизнь. Театральная гильдия радушна. Когда я принесу свою новую пьесу? Их чиновники хотят со мной познакомиться. Буду ли я обедать? Их читатель пьес Лемон [Кортеней Лемон] трубит о моем имени за границей. Недавно он сказал мне, что говорил обо мне на банкете какой-то драматической ассоциации. Я благодарен, но как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь поставил одну из моих пьес. Гильдия, кстати, рекомендовала мою пьесу Эпплтону.

Но я учусь. Я набираюсь терпения. И я вполне готов подождать год или два, пока не начнутся упражнения. Знаете, все, что сейчас действительно важно, – это осознание того, что мне двадцать три, и наступил золотой май. Ощущение бессмертия в молодости охватило меня. Я молод и никогда не смогу умереть. Не говорите мне, что я могу. Подождите, пока мне не исполнится тридцать. Тогда я поверю вам.

Я никогда не получаю от вас известий, но мое уважение к вашему интеллекту растет. Вы милая, красивая женщина. Другие женщины, которых я знал – молодые и старые, – хотели бы стать мне матерью, взъерошить мои волосы, когда они вьются, или накормить меня. Но вы питаете умы и дух молодых людей, пока они не воспламеняются. Это более благородное и тонкое занятие.

Так что, похоже, вы – великая женщина.

Всем вам, как всегда, моя глубочайшая любовь.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

Июнь, 1924 года

Дорогая мама: Всего несколько строк на сегодня. В университете только что закончились экзамены, и я был по уши в работе – делал пометки в экзаменационных книгах и выставлял оценки. Сейчас начался второй семестр, и я не закончу его до середины сентября.

Работа на лето должна быть легче – мои классы не такие огромные. Я «провалил» около десяти, и еще около десяти отсеялись. Я надеюсь закончить свою пьесу до сентября. Она идет хорошо, когда у меня есть время работать над ней, но пока у меня его не так много. Благодаря своей работе я приобрел хорошую репутацию среди преподавателей, и они продолжают просить меня вернуться. Бог знает! Бог знает! Я не школьный учитель и никогда им не стану. Но я должен как-то жить. За последние четыре-пять месяцев я оторвался от всего и всех. Профессор Бейкер не написал ни слова. Думаю, он горько разочарован тем, что я начал преподавать, но так и не сказал мне, на какие средства я могу жить. Полагаю, я один из самых одиноких людей на свете – не то чтобы я не знал людей, ведь я постоянно встречаю их, особенно женщин, которым я, кажется, нравлюсь. Мне кажется, я никогда не понимал себя до конца, и я никогда не находил никого, кто бы меня понимал. Вот почему я одинок. Я влюбляюсь каждый месяц или около того, но это никогда не длится дольше недели или двух.

Видит Бог, это было бы неприятно дома, когда вокруг тебя плачут, вбегают и выбегают из комнаты и так далее. Однако сегодня я не думаю о смерти. Голова немного кружится, но я на ногах.

Есть только одна вещь, которой должен бояться храбрый и честный человек-джентльмен. Это смерть. Он должен навсегда запечатлеть страх смерти в своем сердце, ибо на этом заканчивается вся его слава, и он должен использовать его как шпору, чтобы перешагнуть через барьеры своей жизни. Я ненавижу людей, которые говорят, что не боятся смерти. Они лжецы, глупцы и лицемеры.

Что ж, я написал больше, чем собирался. Я не несчастен. Этот великий город питает мое воображение – он позволяет мне мечтать.

Кох из Чапел-Хилла продолжает настаивать в письмах и телеграммах, чтобы я разрешил ему опубликовать мою первую одноактную пьесу, а его издатель, Холт, позвонил мне на днях утром и пригласил на званый обед в своем доме, куда были приглашены многие пишущие люди. Я не пошел, потому что у меня не было пиджака, да и вообще я ненавижу такие мероприятия.

Я не позволю опубликовать пьесу. Я написал ее, когда мне было семнадцать, и она довольно грубая. Я написал ее за три часа дождливым днем. Я буду несправедлив к себе. Я рад, что вы совершили поездку в Луисвилл; рад, что у Фрэнка действительно все хорошо.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт»

11-я улица и Университетская площадь

Нью-Йорк

[Письмо без даты. Конверт датирован 25 июля 1924]

Постскриптум в верхней части первой страницы: Здесь жарко – мои мозги запеклись – Слава Богу, до свободы осталось меньше двух месяцев.

Дорогая мама: – Не могла бы ты закрыть для меня чек, который я выписал вчера? Он был оплачен отелем «Альберт» и стоил 76 долларов. Тем временем я распорядился, чтобы университет отправил тебе половину моего чека от 1 августа – 75 долларов, и он должен быть получен не позднее 3 августа. Как вы, наверное, знаете, я позволил отелю выступать в качестве моего банкира и предоставлять им мой чек первого числа каждого месяца. Если у меня заканчиваются деньги, они любезно предоставляют мне любую необходимую сумму. Таким образом, чек покрывает расходы на питание (в основном завтрак), аренду номера и денежные займы. Я выписал его, потому что менеджер сказал мне, что не принято выставлять счета за две недели сверх арендной платы. Я не знал менеджера раньше, но был очень обижен, так как каждый месяц доверяю отелю все свои деньги и быстро гашу все долги. Все деньги, которые мне когда-либо выдавались отелем, были выданы исключительно по предложению сотрудников – кассира и старшего клерка. Я испытывал и до сих пор испытываю сильную горечь по отношению к менеджеру, который является выходцем с острова Истер из штата Мэн. Он очень извинялся. Сказал, что не знал о моей договоренности, и настоял на том, что я могу подождать до 1 августа или заплатить в удобное для меня время. Я был задет, думаю, потому, что чувствовал, что нашел дом в Нью-Йорке – эти люди были добры ко мне, – и появление низкопробного, подозрительного человека с инстинктом получения денег сделало меня наполовину больным.

Поэтому, поразмыслив ночь, я решил, что лучше попрошу об одолжении вас, чем какого-нибудь незнакомца с Истер. Надеюсь, вы не будете думать обо мне так плохо, чтобы не ожидать денег сразу после того, как мне заплатят. Я довольно благороден, думаю, и я сделал делом чести жить, насколько это возможно, в пределах моего дохода, который, как вы знаете, составляет 150 долларов в месяц. То, что мне не всегда удавалось, то, что я иногда обращался к тебе за помощью, означало лишь то, что мои деньги закончились. Мама, ты не хуже, а то и лучше меня знаешь, что я не очень хороший экономист. К сожалению, у меня нет твоего инстинкта экономии. Поэтому я не могу честно сказать тебе, что в Нью-Йорке нет ни одного человека, который жил бы на 150 долларов в месяц. Я уверен, что такие люди есть, и их очень много. Большинство из них живут в пригородах, где дешевле; многие, полагаю, живут в Ист-Сайде. Но я не чувствую, что расточителен, – я купил один дешевый костюм, что, конечно, меня подкосило, и аппетит у меня, как обычно, большой. Это и есть моя большая экстравагантность – мой прожорливый кишечник. Наверное, я мог бы есть меньше, но у меня большое тело и пожирающий разум, который никогда не даст мне покоя. Эта проклятая штука все время скрежещет, скрежещет, скрежещет – не дает мне покоя, только когда я сплю. Возможно, это вызывает у вас улыбку, но мне порой кажется, что во мне завелся мощный монстр, который однажды уничтожит меня. И когда этот разум несколько часов работает над книгами, бумагами, Творением, он требует другой пищи – мяса, картофеля, пирога. Да, он ест даже больше, чем мое тело. Внутри меня где-то генерируется потрясающая энергия – я всегда должен быть в движении: либо яростно атаковать книгу или пьесу, либо яростно преподавать, либо мчаться, как можно быстрее, даже на солнце. Я берусь за дело со слишком большой интенсивностью; я никогда не могу делать что-то наполовину. В результате за время этой потрясающей погоды я отчаянно устал – не телесно, а душевно.

У меня мало времени на сочинительство, но друзья говорят, что я написал великую пьесу – новую. Бог знает. У меня есть пролог, два акта и часть третьего. Если бы только у меня было достаточно времени! Когда я закончу преподавать в сентябре – у моих классов выпускные экзамены 15 сентября, – я поеду на несколько дней в Нью-Гемпшир, а потом как можно скорее в Англию. С 1 сентября мне причитается шестимесячное жалованье. Деньги, деньги!

Боже правый! Что я мог с ним сделать? У меня был замечательный опыт. В июне один молодой человек, которого я знал в Гарварде, по имени Олин Доус [молодой художник, с которым Том познакомился во время учебы в Гарварде, чьи родители владели большим поместьем в Райнбеке на Гудзоне. Том описывает свой визит в их дом в книге «О времени и о реке»] – писал из Кембриджа и спрашивал, не могу ли я снять для него комнату в гостинице неподалеку от меня. Я немного знал этого парня – ему всего двадцать лет – и он видел мою пьесу в Гарварде, был в восторге и нарисовал меня – он изучает искусство. Он приехал, и мы много общались. Он никогда не говорил о деньгах или о своей семье, но я знал, что он очень богат, потому что он пытался подарить мне книги по искусству за 15 и 20 долларов. Две недели назад он пригласил меня в загородный дом своего отца на Гудзоне – в колонию для миллионеров, очень старое голландское место, которое называется Райнбек. Его люди сказочно богаты – не меньше, а то и больше, чем Вандербильты из Эшвилла. Они живут в огромном поместье площадью 2000 акров с видом на Гудзон, с домиками привратников и замечательным колониальным домом. По соседству живут Рузвельты – Франклин Д., а еще дальше – Асторы и Делано. Дед мальчика живет в большом поместье, примыкающем к дому, и все это мальчик получает в наследство. Дед женился на дочери Оливера Гарримана. Люди у него замечательные – оставили меня в полном покое, я мог делать все, что мне заблагорассудится. Его мать, узнав, что я из Эшвилла, спросила, знаю ли я Корнелию. Я ответил, что нет. Думаю, они понимают мое положение, но я им понравился и они настояли на том, чтобы я приезжал как можно чаще. Он приезжает каждую пятницу и остается до воскресенья, и он хочет, чтобы я вернулся с ним сегодня вечером. Но я не могу. У меня проверка бумаг, промежуточные отчеты и все такое.

У них в библиотеке шесть тысяч томов – прекрасных дорогих книг, которые никто не читает. Деньги, деньги! Кроме того, у него есть сестра лет девятнадцати, одна из самых красивых и замечательных людей, которых я когда-либо знал.

Если я поеду, то останусь один и смогу отдохнуть. Его семья, за исключением отца, уехала в Ньюпорт. Его мать сказала мне, что собирается навестить там Элис Вандербильт – я полагаю, они родственники.

Его отец время от времени приезжает в город и водит нас по дорогим ресторанам и театрам. Они несчастливы – я заметил это, пока был там. Его отцу пятьдесят, его матери сорок, но его мать всегда будет молодой – вот в чем беда. У нее всегда есть молодые люди, с которыми можно поиграть в гольф, поплавать или потанцевать – там было несколько мальчиков и девочек, когда я был там. Его отец так же стар, как и его годы. Мальчик поговорил со мной совершенно откровенно – конечно, он всецело симпатизирует матери, но отец от него без ума. Он рассказал мне, что его дед умер, когда отец учился в колледже, и он стал одним из самых богатых холостяков в стране.

Вот и все на сегодняшний день. Только вот если бы у меня была хоть десятая часть того, что есть у этих людей, я бы стал великим человеком на десять лет быстрее. Жизнь чертовски несправедлива.

Ты никогда не пишешь. Ты никогда не думаешь обо мне. Если бы я умер здесь, вы бы забыли меня через два месяца. Ты скажешь, что нет, но ты забудешь. Мне не горько. Только я знаю, что в большинстве своем ты меня забыла. Жизнь учит нас. Ничто не вечно. Ничто не вечно, кроме красоты, и я создам ее. Ты не знаешь меня, мама. Я не важен для тебя – я стал мужчиной, и ты никогда не поймешь, что я старше, чем был, когда ты брала меня с собой – когда мне было восемь лет. Я никогда не забуду и всегда буду благодарен за то, что ты для меня сделала, но когда-нибудь я отплачу тебе за это. Я стану великим – если не умру слишком рано, – и ты будешь известна как моя мать. Я говорю это серьезно – я верю в это. Никто не сравнится со мной, и я буду побеждать. Глупцы назовут это тщеславием, но пусть говорят что хотят – они глупцы.

Я совершенно одинок, во всем мире нет никого, с кем я мог бы поговорить, но в своем одиночестве я силен. Я выживу и одержу победу.

Надеюсь, что все дела идут успешно и ты счастлива.

Твой сын Том

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт», Нью-Йорк

Четверг, 14 августа 1924 года

Дорогая мама: Я собирался ответить на твое письмо гораздо раньше, но до последних трех дней жара, которой нет названия в этом мире, душила и избивала меня. И в это ужасное время я должен был продолжать преподавать, проверять работы, тратить силы и энергию безрассудно. Мне казалось, что я должен сойти с ума. Вот уже три дня погода стоит прохладная и приятная. Но я не знаю, достаточно ли добр Бог, чтобы завершить лето прохладой. Слава небесам, теперь мне осталось меньше месяца. Последние занятия я провожу 5 сентября, а экзамены через неделю, 12 сентября. Олин Доус пригласил меня в Рейнбек отдохнуть и писать за неделю или две до отплытия, отдохнуть и писать, и я, наверное, поеду; но потом, мама, я уплыву, и небеса и ад не помешают мне.

Я стал похож на безумного зверя, увидевшего голодными глазами лужу лесной воды; у меня в голове только одна мысль: удрать – куда угодно, подальше от этого мира вокруг меня – и закончить свою прекрасную пьесу. Это безумие! Дело сделано, закончено и высечено в моем мозгу, но Время, моя работа и погода вступили в смертельный сговор, чтобы помешать мне написать пьесу. У меня два с половиной акта, и нет времени закончить. Это просто безумие. Я слишком много работал, отдавая свой мозг и свое сердце этим глупым маленьким неучам; говорил как ангел или Бог на языке, который мало кто из них поймет. И все же есть вознаграждение. Сегодня утром я получил письмо от одной ученицы – девушки, которая рассказала мне, что единственное, что удерживает ее в колледже, – это мои занятия; что другие ее преподаватели узколобы, фанатичны и нетерпимы; что я научил ее стараться быть «большой, как я». Она честна, и ее слова меня радуют. И я верю, что остальные немного понимают и ценят ее: они говорят, что понимают. И, конечно, колледж хочет, чтобы я вернулся. Декан и заведующий кафедрой очень дружелюбны; они приходят и разговаривают со мной, говорят, чтобы я не торопился с решением – они дали мне время на ответ до декабря, – и обещают мне «большую прибавку к зарплате – целых две сотни долларов в год». Но на самом деле, как я уже не раз говорил им и своим ученикам, я, наверное, худший в мире преподаватель для первокурсников. У меня нет преподавательского темперамента, а темперамент преподавателя-первокурсника, как мне кажется, не отличается богатым воображением. У меня его слишком много. Детали и преподавание механики – правил грамматики – мучают меня, но у меня так много совести, что я доведу дело до конца. Бог знает, что я буду делать, если не продам свою пьесу – новую или старую, или обе. Старая пьеса отправилась в Европу с богатой женщиной-продюсером, и она написала в ответ очень восторженный отзыв, сказав, что она «необычайно хороша», «обещает много хорошего для молодой Америки», и не хочу ли я иметь другую, с не таким большим количеством персонажей. Что она собирается делать, я не знаю. Мне надоели похвалы; я хочу денег.

С первого сентября мне причитается шестимесячное жалованье – 900 долларов. Если мне повезет, я смогу уехать в Англию с 700 долларами. Проезд на самых дешевых каютных судах в одну сторону стоит 115 долларов. Если мне удастся собрать 400 долларов без учета проезда, я смогу прожить четыре месяца или больше, поскольку, как я понимаю, это намного дешевле, чем в Америке.

Мне придется просить вас подождать с деньгами до сентября – я едва смогу прожить эту зиму на то, что у меня есть. Я устал и не могу больше писать. Но я должен ехать, мама; моя жизнь превратилась в прах и пепел в моих устах, и я оказался не в состоянии сделать единственное, что мне дорого, – единственное, что я когда-либо сделаю.

Не беспокойся обо мне – я не такой, как Фрэнк. Я молод, силен и, отдохнув неделю, полон мужества. Я никогда не буду грузом на твоей шее. Никто так не сожалеет, как я, о необходимости обращаться к тебе в этом году; но помни, мама, это был мой первый год самообеспечения; я был в отчаянии и согласился на первое, что предложили, и приехал жить в самый дорогой город мира на маленькое жалованье. Не волнуйтесь, – говорю я. Я все еще довольно порядочный и благородный человек, и вы можете рассчитывать на то, что я как-нибудь выкручусь – да, даже если мне придется проучить свою жизнь, хотя дай Бог, чтобы мне удалось этого избежать.

Я ничего не могу сказать о последних неприятностях Фрэнка, кроме как выразить свое искреннее горе, разочарование и удивление. Но плач и причитания, проклятия и упреки ни к чему не приведут, мама. Мы уже пробовали все это, и ничего не вышло. Конечно, мы должны чему-то научиться на трагическом опыте. Но я сомневаюсь, что это так. Мы отчаянно блуждаем по джунглям, ничего не видя, ничему не учась, и все, что мы говорим себе, – это ложь, ложь, ложь.

Мама, давай посмотрим в лицо ужасной правде. Я понял, что чудо редко случается в человеческих делах; Лазарь не исцелен и кровоточит из своих язв.

Я никогда не знал Фрэнка хорошо – он ушел из дома, когда я был ребенком, и с тех пор мои воспоминания о нем сводятся в основном к череде эскапад. И все же мне кажется, что я знаю все самое главное.

Когда с Фрэнком случается несчастье, вызванное его собственным поведением, он обвиняет весь мир, который «должен ему жизнь», своих родителей, братьев и сестер, которые «опускаются до него», – словом, всех и вся, кроме себя.

Если же Фрэнк добивается хоть малой толики успеха, он становится тщеславным, хвастливым, высокомерным и напускает на себя нелепый вид. Он реформирует дела страны, дает указания Дж. П. Моргану и говорит, что «маленький Фрэнки показал им» – что бы это ни значило.

Подспудная схема всей жизни трагична. Только глупцы и тупые свиньи мечутся по улицам и пищат о своем счастье – о том, чего ни у кого никогда не было; о том, чего никогда не существовало; о том, о чем вечно ноют слабаки. Но некоторые из нас могут что-то сделать в своей жизни, прежде чем наша плоть наполнит рты червей; другие рождаются в аду и носят ад с собой, как факел, пока какая-то милосердная сила не уничтожит их.

Я весь на нервах, но в довольно хорошем здоровье. За это лето я похудел на пятнадцать фунтов, но к октябрю буду в полном порядке. Когда-нибудь, прежде чем мы все умрем, возможно, я получу из дома письмо, в котором все новости будут приятными. До сих пор я ни разу его не получал.

С любовью. Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Воскресенье, 18 августа 1924 года

Дорогая мама:

Когда я буду подавать заявление на получение паспорта в здешней таможне, мне необходимо будет предъявить вместе с заявлением свидетельство о рождении. Я посылаю это свидетельство тебе. Поскольку ты, как я знаю, занята, попроси Фреда или Мейбл отнести его Фреду Сейлу или кому-нибудь с нотариальной доверенностью, чтобы его заполнили и заверили печатью нотариуса. Мне сказали, что это займет не более четырех или пяти дней, чтобы мое заявление было одобрено и возвращено из Вашингтона, куда его нужно отправить. Но я хочу уладить эти вопросы сейчас, чтобы не торопиться в сентябре. Для вашего сведения, когда вы поедете, я скажу вам, что вы платите правительству 10 долларов за паспорт в иностранное государство, и вы платите каждой стране, которую вы посещаете, дополнительную сумму, которая варьируется от пяти до десяти долларов, но обычно составляет пять, как я полагаю. В Англию – десять, во Францию (я думаю) – пять.

Я наводил справки и получал информацию о стоимости проезда в Англию и обнаружил, что она сильно различается. Если вы путешествуете первым классом на одном из крейсерских судов, ваш проезд, конечно, стоит дорого. Но я обнаружил, что есть много хороших судов поменьше – их называют «каютными», потому что там один класс пассажиров, – где проезд гораздо дешевле. Например, на каютных судах Северогерманского Ллойда проход до Плимута (Англия), включая питание и каюту, стоит 115 и 120 долларов. Проезд третьим классом на этих судах стоит 103,50 доллара, плюс обычный государственный налог в размере пяти или десяти долларов. Эти суда не проносятся по морю за пять дней – они идут медленнее, и на путешествие требуется девять или десять дней. Но вы можете понять, насколько это разумно, если учтете, что стоимость проезда до Сан-Франциско должна составлять почти, если не совсем, 115 долларов, и это без учета поезда и еды. Я, скорее всего, поеду на таком судне, поскольку мне больше нравится более медленное путешествие и экономия денег. Нет причин, по которым человек не может уехать за границу на год и вернуться, потратив гораздо меньше денег, чем потребовалось бы для годичного проживания в Америке. Я ограничусь 100 долларами в месяц, и мне сказали, что этого будет вполне достаточно, если я буду соблюдать осторожность. В маленьких деревнях на юге Франции, например, можно жить практически на пустом месте. Немец в офисе Северогерманского Ллойда сказал мне сегодня, что немецким рабочим платят не более 4,50 доллара в неделю – если они могут прожить на это, то я смогу прожить на 15 или 20 долларов; конечно, большие города – Лондон и Париж – дороже, но мой друг Джек Уитроу, который вернулся в прошлом месяце из годового путешествия по Европе, сказал мне, что большую часть зимы он прожил в Париже, в Латинском квартале, в пансионе, где его комната и питание стоили всего 1,25 доллара в день. Это всего 9 долларов в неделю. Вероятно, в Париже можно прожить на 75 или 80 долларов в месяц.

Я заканчиваю обучение в это воскресенье. Я неважно себя чувствую; у меня легкий насморк, и что-то не так с глазами. Надеюсь, это из-за холода. Не знаю. Если я долго читаю, мои глаза воспаляются и горят – я заметил это всего два или три дня назад. Я надеюсь, что теперь они не вернутся ко мне – я так много работал над бумагами, сидел до часу или двух ночи, что меня это беспокоит. Если через несколько дней глазам не станет лучше, я отправлю их на обследование.

Я прилагаю свидетельство о рождении, которое необходимо заполнить. Вы можете прочитать его и посмотреть, что требуется. Очевидно, оно должно быть заверено печатью нотариуса. Заполните его и верните мне, как только сможете.

Тем временем я надеюсь, что вы все здоровы.

С любовью,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[24 августа 1924 года]

Дорогая мама.

Пожалуйста, попроси, чтобы свидетельство о рождении было обработано и отправлено мне как можно скорее. Я должен поторопиться. Я заканчиваю обучение здесь 12-го, и мне предстоит большая подготовка.

Я довольно хорошо себя чувствую, но молюсь об окончании семестра.

С любовью

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Отель «Альберт», Нью-Йорк – датировано каким-то временем в 1924 году, очевидно, в сентябре, в конце летнего семестра]

Дорогая мама:

Всего несколько строк в ответ на твое последнее письмо. В пятницу у меня были последние занятия, а в пятницу, 12-го, я принимаю экзамен. После этого я хочу уехать как можно скорее, так как Нью-Йорк съедает мою зарплату. Я иду к дантисту и должен заплатить ему 30 или 40 долларов. Мне причитается пятимесячное жалованье, и я постараюсь получить его единовременно. Куплю один костюм одежды и большую сумку; обе сумки, которые я взял из дома, – маленькая и большая, – старые и дешевые, – лопнули и не подлежат ремонту. Если бы вы могли найти дома одну из них, не бывшую в употреблении, которая имела бы приличный вид, вы избавили бы меня от необходимости покупать ее.

Что касается расходов за границей, то я, пожалуй, знаю не меньше Дайна, поскольку большинство моих друзей за последние четыре года побывали там столько же раз. Расходы во всех крупных странах за границей гораздо ниже, чем здесь; в некоторых странах – очень ниже. Богатые и вульгарные американцы, однако, делают все возможное, чтобы увеличить расходы других, разбрасываясь своими деньгами и почти выпрашивая привилегию быть обманутыми. Однако, поскольку не далее как в июне мой друг обеспечил себе питание и комнату в парижском пансионе за 1,25 доллара в день, я полагаю, что этот опыт может быть повторен и сейчас. Я намерен не превышать 100 долларов в месяц, и некоторые люди уверяют меня, что эта оценка является либеральной. Это, однако, не означает дорогих отелей, проезда первым классом, куда бы я ни поехал, и общения с простаками – упаковщиками свинины и производителями жевательной резинки из Пеории, штат Иллинойс. Но я с радостью готов отказаться от общения с этими восхитительными чудаками на несколько месяцев. Когда я буду во Франции, я буду держаться как можно дальше от всех уроженцев этой широкой земли свободы и от всех, кто говорит или злоупотребляет английским языком. Таким образом, я надеюсь за два месяца овладеть разговорным французским языком.

Я с нетерпением жду визита Мейбл; для меня было бы ужасным разочарованием, если бы она отложила его. Скажите ей, ради Бога, чтобы ничто не препятствовало этому. Если бы я думал, что у вас есть шанс приехать, я бы тоже настоял на этом, но я знаю, что сейчас у вас очень мало шансов уехать. Если дома у меня есть носки или рубашки, пришлите их. Конечно, я хотел бы увидеть всех вас перед отъездом, но поездка в Эшвилл будет дорогой и не будет стоить того, а у меня, честно говоря, нет никакого желания видеть Эшвилл, кроме членов моей семьи.

Пишите мне по мере возможности; возможно, на какое-то время шансы на общение станут меньше.

Твой сын,

Том

Джорджу Уоллесу

Отель «Альберт», Нью-Йорк

Понедельник, 8 сентября [1924 года]

И ты Брут: – По наглому молчанию, которым были встречены мои письма к гипотетическим друзьям, можно подумать, что у человека как я, нет более высокой цели, чем молча подчиняться. Но тигр! Если я не получу ответов, я повернусь и разорву весь мир. Итак, поручаю тебе, Джордж, сделай, как я хочу, и покажи себя хорошим парнем, высоким парнем.

Несколько дней назад я написал госпоже Энн Макдональд [Мисс Макдональд была чтецом и переводчиком в «Соседском драматическом доме», которому Вулф представил «Добро пожаловать в наш город»], ссылаясь на нехватку времени и необходимость предстоящего путешествия, и попросил ее достать для меня оба экземпляра моей пьесы. Госпожа Энн пока не соизволила ответить, и я поручаю вам отправиться к ней, осадить и взять пьесу лобовой атакой.

Дело в том, что я должен поторопиться, мой дорогой мальчик, ибо время поджимает; и по их молчанию и одному письму, которое я вам показал, я заключаю, что они не имеют выгодных намерений в отношении моей пьесы, но хотели бы подбодрить меня звучными похвалами и видимым вниманием. (Черт с ним, Джордж.) Я должен отправить пьесу в Европу до отъезда: есть продюсер, который хочет ее увидеть, и вы могли бы ускорить ее возвращение, если бы намекнули на это.

Я написал мисс М. [Макдональд] примерно неделю назад, настаивая на необходимости ускорения: но в этом суетливом, стремительном, быстро развивающемся театральном бизнесе скорость означает все, что угодно в течение шести месяцев. Мое письмо, боюсь, было полно горделивых и хвастливых речей, достаточно вежливых, однако, в отношении мисс М. Среди прочего, помню, я сказал, что устал бросать золотые самородки на головы людей и что, когда Цезарь снова вернется в Рим (да поможет мне Бог, я и это говорил), люди будут приходить к его воротам. Если она будет коситься на меня или сделает еще что-нибудь сердитое, вы можете сказать, что я был пьян все эти шесть недель и добавил истерию к неразумию. Это должно защитить тебя, мой мальчик.

Все это, разумеется, написано при условии, что ты не утонул в озере в Нью-Гемпшире и снова занимаешься садом в Плезантвиле.

Правда, мой дорогой Джордж, если ты хочешь меня увидеть, то лучше приходи поскорее. У меня было последнее занятие, и я получил (именно это слово, а?) трубку Данхилл от одного из моих обожателей; я сдаю выпускные экзамены в пятницу и надеюсь уехать где-то в двадцатых числах, возможно, немного позже…

Сердечно, хотя, учитывая ваше извращенное, недружелюбное и отвратительное молчание, вы не заслуживаете такого приветствия.

Маргарет Робертс

Бланк письма отеля «Альберт» Нью-Йорк

Вторник, 16 сентября 1924 года

Дорогая миссис Робертс: Если бы я приветствовал вас так, как осмелился, возможно, в другой, более милостивый век, я бы сказал вместо этого «Лучшая и мудрейшая из смертных».

Это может занять всего страницу или две. Слава Богу, я закончил – мои последние оценки были получены вчера. Теперь я должен бешено готовиться к отъезду. Моя семья держит меня в готовности к прыжку в обе стороны. Мейбл [сестра Вулфа, Мейбл Вулф Уитон (1890–1958), изображенная в роли Хелен Гант в романе «Взгляни на домой свой, ангел»] уже трижды была готова приехать в Нью-Йорк – теперь, похоже, не приедет. Фред собирался в дорогу дважды или даже чаще. Мама пишет сегодня утром, прося меня приехать домой на короткий срок, если Мейбл не приедет; и она считает, что не приедет, хотя никогда нельзя сказать наверняка и так далее. Все это – масса условий.

Поэтому, возможно, мы увидимся через несколько дней. Если нет, то я напишу. Я ужасно устал выше плеч, но довольно хорошо ниже.

Знаете, я действительно не хочу возвращаться домой – разве что увидеть вас и родных людей. Я больше не хриплю при упоминании названия моего родного города. [Однако, несмотря на свое нежелание возвращаться домой перед поездкой за границу, Вулф вернулся в Эшвилл и пробыл там несколько недель, в течение которых его финансы тщательно проверялись матерью. Несмотря на скупость Джулии Вулф, она щедро помогла оплатить поездку Вулфа в Европу и заверила его, что будет оказывать финансовую помощь и в будущем: «Когда я уезжал из дома, ты, наверное, помнишь, мы договорились, что я поеду туда, куда смогу сам, и буду просить тебя о помощи, когда деньги закончатся» (Вулф, Письма к матери, 87).

На днях я купил экземпляр уважаемого издания «Гражданина» – мое первое знакомство с местными делами после отъезда. Это просто отвратительно, говорю вам честно и искренне, нигде в мире я не видел даже точки в географии, где любовь к деньгам и дешевой славе проявлялась бы более вопиюще. Это предательство, я знаю; но верность тому, ради чего живут горожане, была бы с моей стороны бесчестным притворством.

И скажу вам, если бы я предстал перед ними и стал знаменитостью, я бы возненавидел их за их аплодисменты.

Вы совершенно правы. В октябре я открываю для себя новый мир. Ничто не сможет уничтожить то волнение, с которым я отправляюсь в путь.

Но, возможно, сначала я увижу вас.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт», Нью-Йорк

20 октября 1924 года

Воскресный вечер

Дорогая мама:

Фред сегодня вернулся домой. У него болят ноги от ходьбы, но я верю, что ему понравилось путешествие по Нью-Йорку, и оно пошло ему на пользу. Моё судно, «Ланкастрия», не отплыла в эту субботу. Оно отправится в следующую субботу. А пока у меня есть дела, которыми я должен заняться. Я отдаю свою пьесу в руки агента, а сегодня вечером начинаю работу над рассказом, который собираюсь закончить до отъезда и отправить мистеру Джексону в Эшвилл, чтобы он мог его продать. Завтра я отправляюсь в университет, чтобы получить, если возможно, 300 долларов, которые мне еще причитаются. Проезд на «Ланкастрии» до Лондона обойдется мне в 130 долларов. Судно идет девять дней. Это прекрасное судно. Я осмотрел его сегодня. Библиотека, курительная комната, гостиная, кафе на веранде, обеденный салон и так далее. Я прошел через кухню – все чистое и блестящее, лучше, чем в отеле. Первоначально это было трехклассное судно.

С этого момента я буду писать по 1500 слов в день. Если я буду так поступать, то, полагаю, смогу продать достаточно рассказов в следующем году, чтобы прокормить себя.

Я хочу получить от вас весточку перед отъездом; я хочу знать, что все в порядке. Сейчас я один; я ввязался в отчаянную авантюру – делай или умри: но я верю, что мой курс верен.

Берегите себя и позаботьтесь о том, чтобы добраться до Флориды до наступления холодов.

С большой любовью ко всем вам,

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Телеграмма от 24 октября 5:03 Нью-Йорк]

Джулии Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл

Ланкастрия Кунард Лайн. Полдень. С любовь ко всем

Том.

Джулии Элизабет Вулф

[Телеграмма от 25 октября 1:08 Нью-Йорк, штат Нью-Йорк]

Джулии Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48 Эшвилл, Северная Каролина

Я уплываю, получил письмо и посылку, да благословит вас всех Господь.

Том.

Джулии Элизабет Вулф

На борту парохода «Ланкастрия»

Отправлено по почте из дока [конверт датирован 25 октября 1924]

Дорогая мама: Я получил твое письмо вчера вечером и посылку с рубашками сегодня утром в отеле, когда я собирал вещи.

Похоже, это хорошее судно, и я знаю, что мне будет удобно.

Сейчас я могу сказать очень мало, кроме того, что буду работать как никогда раньше и постараюсь получить прекрасный опыт и образование от этой поездки. Я чувствую себя очень хорошо.

Мама, мир тесен, и я могу приехать из любой точки почти на крыльях утра. Благослови вас Господь и храни вас всех.

Шлю свою глубочайшую любовь,

Том.

P.S. Я заплатил за отель, когда уезжал, чеком банка, так как хотел сохранить все свои экспресс-чеки в целости и сохранности. Дополнительные 300 долларов я получил в университете.

Я буду экономить, работать, учиться и когда-нибудь доберусь до славы.

Да благословит вас всех Господь!

25 октября 1924 года Вулф отплыл на борту «Ланкастрии» в свое первое из семи путешествий в Европу. Он с пользой провел время в океанском путешествии, записывая свои мысли, наблюдения и воспоминания. Эта рукопись росла в течение следующих пяти месяцев по мере того, как он продлевал свое пребывание в Европе. Он озаглавил ее «Проезд в Англию – Журнал путешествия, которое никогда не было совершено». Она стала смесью фактов и вымысла, содержащей неприятные подробности его океанского путешествия и сатиру на повседневную жизнь в Эшвилле. При жизни Вулфа рукопись не была опубликована полностью, хотя небольшой отрывок, «Лондонская башня», появился в газете «Гражданин» 19 июля 1925 года благодаря влиянию Джорджа Маккоя.

Следующее письмо, очевидно, никогда не было представлено профессору Бейкеру, поскольку в его личном деле нет никаких следов.

Джорджу Пирсу Бейкеру

На борту судна «Ланкастрия»

Среда, 29 октября [1924 год]

Дорогой профессор Бейкер: На борту корабля я имел удовольствие познакомиться с мистером [–] … Его интересы, как он мне говорит, всегда были творческими – короче говоря, он хотел писать. В тридцать лет он столкнулся с той самой грубой и ужасной экономической необходимостью, с которой приходится сталкиваться большинству из нас, и теперь, когда он ее преодолел, у него хватило здравого смысла отказаться от профессии, которая всегда была враждебна его подлинным интересам… Я так подробно изложил вам интимную историю мистера [–] потому что знаю, что такой материал вас интересует и может повлиять на ваше решение в отношении потенциального абитуриента; кроме того, именно потому, что мистер [–] считает возможным подать заявление о приеме в «47-ю Студию», я пишу это письмо, надеясь, что оно окажет ему небольшую услугу, если он когда-нибудь решит его представить.

В то время как я пишу вам, мы с комфортом пробираемся через Северную Атлантику со скоростью 300 миль в день, с повреждением двигателя правого борта, которое может задержать нас на день или два. Я везу с собой пролог и три акта моей новой пьесы «Дом». (Возможно, не самая лучшая из моих возможных, но лучше, чем чья-либо другая). Во всяком случае, все выглядит хорошо, когда ты это делаешь. После года, проведенного в Нью-Йорке (в «Латинском квартале» при университете), я иду как первооткрыватель: мир открывается передо мной, как устрица, и во мне зреют доблестные деяния… Идеи просто кипят в моем котелке; следующая – это нечто грандиозное. Кроме того, я начал свой новый день рождения с 1500 слов в день: и буду продолжать.

Не знаю, где это письмо вас застанет, поскольку это ваш академический год, но я слышал, что вы собираетесь за границу, и если вы будете рядом со мной, я разыщу вас; и вы можете предупредить меня о моей недисциплинированности и о моих сердечных делах, и я пообещаю прислушаться к вашим предупреждениям – разве я не всегда обещал? Во всяком случае, я могу послать новую пьесу – если вы согласитесь, – и доказать все мои хвастовства.

Я молчал несколько месяцев – возможно, вы задавались вопросом, почему. Я был в топке, там, в Иерусалиме… Я впитывал миллион впечатлений; я восхищался, ненавидел, любил миллион вещей; и в промежутках между проклятыми исправлениями в работах первокурсников я писал как свирель – честно говоря, лучшую работу, которую я когда-либо делал. Я отрезал себя от всего, частью чего я был; я ходил, как безымянный призрак, по ночам по улицам Города – но я [получил ее?]

Временами это был просто ад, но я стал старше и мудрее, а это имеет значение.

Думаю, вы знаете, как я к вам отношусь. Вы самый лучший друг, который у меня когда-либо был, и не проходит и года, чтобы я не проникся новой и еще большей симпатией к вашему характеру и мужеству.

P.S. На этом корабле живут одни из самых забавных людей в мире. Один английский кокни признался, что интересуется театром, и спросил меня, видел ли я когда-нибудь «Глазастый Уай».

Джулии Элизабет Вулф

Судно компании «Ланкастрия»

Вторник, 4 ноября 1924 года, час дня

Дорогая мама:

Я пишу тебе это письмо посреди Ла-Манша, примерно в двух-трех часах езды от Шербура, Франция, куда это письмо будет отправлено с корабля. После часа или двух в Шербуре, где корабль высаживает пассажиров, направляющихся во Францию, мы пересекаем Ла-Манш и добираемся до устья Темзы, где поднимаемся вверх по реке до Лондона и конца моего путешествия, которого мы должны достичь завтра к полудню, если будем достаточно быстры, чтобы совершить ранний рейс.

Вчера вечером в десять часов было объявлено, что слева от нас находятся огни маяков Англии, и я поспешил на палубу под воем ветра, чтобы посмотреть на огни старой Англии на островах Скилли и на острове Лендс-Энд. Сегодня утром в шесть часов мы вошли в красивую маленькую гавань Плимута, Англия, и я впервые увидел английскую землю. Вдали лежал красивый городок с населением в тридцать тысяч человек, а к воде спускались круглые гладкие зеленые холмы с небольшой растительностью. К лодке подошел тендер, чтобы снять пассажиров, спешащих добраться до Лондона, находящегося в 200 милях. Я останусь на корабле, потому что мой проезд оплачен, и они должны меня кормить, а проезд на поезде из Плимута стоит 10 долларов.

Никто из тех, кто когда-либо совершал путешествие, не получил от него столько, сколько я. Список пассажиров был невелик, всего 96 человек, и я познакомился со всеми; среди них были и бездельники, и глупцы, и аристократы-англичане, которые избороздили все побережья мира и не думают о двухнедельном путешествии в Америку так же, как вы о путешествии в Майами. Я изложил на бумаге все это, день за днем, трагедию и комедию, красоту и тайну моря, а также мужество и вежливость этих англичан, сделавших море своим рабом.

Завтра я отправлю этот рассказ из Лондона в журнал «Гражданин», если они захотят опубликовать настоящее творение, и вы сможете прочитать все, что я увидел.

Все мои мечты сбываются. Меня уверяют, что я могу очень удобно устроиться в Лондоне на 2-10 шиллингов в неделю – чуть больше 11 долларов; и что я могу безбедно жить в Лондоне на 5 или 6 фунтов в неделю – меньше 30 долларов. Юг Франции гораздо дешевле; у меня уже есть рекомендации по пансионам по 16 или 18 франков в день – 80 или 90 центов.

Я пробуду в Лондоне две-три недели, а потом, возможно, отправлюсь в пешее путешествие по прекрасным деревушкам Южной Англии. Пожилой англичанин по фамилии Адамс и его жена пригласили меня погостить в их доме в Райе, Англия. Адамс – мэр городка, очень красивого и знаменитого, и он возвращается из Штатов, где Ротари-клуб устроил для него праздник. Он – ротарианец.

За моим столом сидит молодой Хью Теннант, 32 лет, из одной из величайших семей Англии; он двоюродный брат леди Асквит. Он возвращается в Англию после пяти лет работы в британском посольстве в Вашингтоне. Он хорошо знает Эшвилл: он сказал мне, что только что приехал с визита к Вандербильтам – Сесилам. Он был шафером Сесила. Он предложил написать письма, чтобы меня пустили в здание парламента и другие места.

Погода прекрасная – ужасный ветер через Ла-Манш, но голубое небо и яркое солнце. Теперь я вижу перед собой побережье Франции – из письменного стола.

У нас поврежден двигатель правого борта, и мы опоздали на два дня. Погода большую часть времени была прекрасной, большую часть – хорошей, и только два или три дня – бурной. Я перенес это путешествие очень хорошо, хотя мне было жаль себя пару раз, когда судно начинало крениться. Морская болезнь – это своего рода головокружение, сопровождающееся безразличием ко всему на свете. В этот славный день я чувствую себя очень хорошо, но рад, что скоро под моими ногами окажется дерн Англии.

Я должен закончить, не сказав и десятой доли того, что хотел. В этом путешествии я покорю весь мир; это путешествие и этот новый мир изменили мою жизнь. Я знаю, что часто буду одинок и удручен, но впереди меня ждет удивительный опыт. Мы глупцы, если живем в тесной клетке!

Ради Бога, все вы должны следить за своим здоровьем и присылать мне новости. Всегда говорите мне правду, но не хуже. Я могу сообщить вам свой адрес и благополучно прибыть из Лондона. Но отправляйте письма самой быстрой почтой на Компания Американ Экспресс, Лондон, – С любовью ко всем вам, Том.

Письмо Вулфа от 8 ноября 1924 года Джорджу В. Маккою из «The Asheville Citizen» было написано в попытке продать материал о его европейской поездке этой газете. Его дневник о путешествии «Проезд в Англию» так и не был опубликован, но небольшая заметка под названием «Лондонская башня» появилась в воскресном номере «Citizen» от 19 июля 1925 года.

Маккой учился в Северной государственной школе в Эшвилле, но познакомился с Вулфом только после поступления в Университет Северной Каролины, когда Вулф учился там на последнем курсе. Позже, когда он работал в «Citizen», он стал хорошим другом Вулфа, который любил заглядывать в редакцию поздно вечером, чтобы повидаться с ним. Позже он являлся управляющим редактором «Citizen» и секретарем Мемориальной ассоциации Томаса Вулфа.

Маргарет Робертс

Открытка с изображением памятного места королевы Виктории в Букингеме

Осень 1924 года

Дворец, Лондон; Гарвард

Американ Экспресс

Лондон

Получил вырезку о женитьбе Манси. Не унывайте. Все образуется. Пишу вам. Все чудесно, выше моих мечтаний. Я написал о путешествии так, как это еще никогда не делалось. [Одиннадцать частей, которые Вулф планировал написать для «Проезда в Англию», в общей сложности, возможно, пятьдесят тысяч слов, так и не были завершены полностью. Рукопись также содержит различные путевые заметки и зарисовки (например, «Джон Демпси Гант, боксёр» и воспоминания о брате Вулфа Бене). Рукописные копии и черновики частей с первой по девятую и одиннадцатую, а также машинописные копии первой, шестой и девятой частей хранятся в коллекции Уильяма Б. Уисдома, Библиотека Хаутона, Гарвардский университет. Отсутствующая десятая часть была частью четырех частей под названием «Пассажир»].

Джорджу В. Маккою

[Джордж Маккой (1897–1955) – американский романист, издательский деятель]

Отель «Империал

Рассел-сквер

Лондон

Суббота, 8 ноября 1924 года

Дорогой Джордж:

Я пишу тебе это письмо с величайшей поспешностью в надежде, что оно принесет нам обоим лучшую судьбу. Я прибыл в Лондон в среду после удивительного путешествия, и теперь я потерян в красоте, тайне и очаровании этого древнего и великолепного города. Я прибыл на «Ланкастрии», 17000-тонном судне компании Cunarder. … Кают-компания была небольшой – девяносто шесть человек, – но в ней были и дураки, и глупцы, и аристократы, и торговцы, и толстые американцы… Английские торговцы и джентльмены, много раз бороздившие семь морей и не думавшие о двухнедельном путешествии в Чикаго и обратно.

Джордж, я записывал все это на бумаге изо дня в день; от меня ничего не ускользало, и даже когда море заставляло меня немного жалеть себя, я все записывал. Теперь это путешествие – все его острые эмоции, поразительные различия в привычках, обычаях и мнениях разных рас, английской и американской, – записано наспех, правда, иногда неуклюже. Но она есть. Я не знаю, что с ним делать. Я мог бы послать его в какой-нибудь американский журнал, но это конгломерат стольких вещей – драма, комментарий, инцидент, мнение, – что я едва ли знаю, как его назвать. Я дал ей название: «Проезд в Англию». Она написана, Джордж, моей собственной рукой на листах белой и желтой бумаги. А почерк у меня плохой.

Теперь к делу. Кое-кто из газеты «Гражданин» предложил мне посылать им еженедельные письма. Платить за это не предлагалось, да и, возможно, не предполагалось. Во всяком случае, я передаю и завещаю вам это письмо с некоторыми условиями. Если оно подходит для публикации в «Гражданине» – а я не уверен, что это так – немедленно отнесите его миссис Робертс, прочтите и попросите ее, если нужно, подвергнуть его цензуре. Многое в ней так лично, написано так быстро, и я так близок к ней – не хватает отстраненности, – что не знаю, не наношу ли я себе порой вред (в глазах мещан, вы знаете). Пусть она скажет свое слово: если она дает слово напечатать все как есть, а газета хочет, пусть печатает.

Теперь снова к делу. Если это письмо будет опубликовано и вызовет достаточный интерес, чтобы обратиться к другим, посмотрите, сможете ли вы достать для меня деньги на них. Сейчас я изо дня в день занимаюсь тем, что наблюдаю за людьми – за их манерой есть, пить, спать, действовать, – в первую очередь для себя, чтобы потом создавать из этих источников. Ведь именно эти вещи имеют значение. Я узнал больше об Англии, наблюдая за тем, как кокни сражается на мечах с английским аристократом – мы все сидели за столом, – чем когда-либо, читая статьи о политических взглядах и выборах всех Филиппов Гиббсов и Дэвидов Лоуренсов мира. И люди повсюду – их драма, их эмоции, их юмор – интересуют людей повсюду. Возможно, если я смогу сделать все просто, ясно и честно, без страха и угодничества, люди дома заинтересуются. Мне нужны деньги – я хочу остаться на год, если это возможно. Я очень верю в вашу честность и характер – вот почему я пишу вам это глупое, но очень серьезное письмо, оставляя все дело на Ваше усмотрение…

Завтра я отправлю с вами рукопись путешествия». [На самом деле Вулф не отправил рукопись в это время. В марте 1925 года он отправил миссис Робертс пролог к ней, но он так и не был опубликован]. Ответьте мне, как только сможете, и сообщите, что вы можете с ней сделать. Возможно, это может стать материалом для воскресного выпуска. Если вы продадите мои письма одной или многим газетам, вы, разумеется, получите свою долю. Если газете не нужен материал, отдайте его миссис Робертс, чтобы она сохранила его для меня.

С тех пор как я приехал в Лондон, я ходил по странным, слепым, узким, невероятным, кривым улицам города, смотрел на людей, слышал их разговоры, узнавал их. Поздно вечером, рано утром, когда улицы пустынны, я пересекаю большие участки города, спускаясь в узкие переулки, останавливаясь у маленьких фургонов с прохладительными напитками, у пабов, стоянок такси, где угодно, слушая их разговоры. И все это время я делаю заметки – Лондон и Нью-Йорк, Англия и Америка.

Месяц назад мне было двадцать четыре, Джордж. Дай Бог, чтобы мне было двадцать четыре всегда. Это великолепное приключение, и мир открывается, как устрица.

Ответ шлите как можно скорее в

Американ Экспресс,

Хаймаркет Стрит,

Лондон.

Отправляю письма завтра.

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Лондон, 14 ноября, 1924 года

Отправляйте почту в Американ Экспресс

Знаю, что мое письмо из Шербура уже у тебя. Напишу подробнее через день или около того. Плачу 5 шиллингов в день за ночлег и завтрак. Это великолепный город, а англичане – прекрасный народ. Пишу.

Получил письмо Фреда.

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка: Вид на Бат, Англия]

29 ноября 1924 года

Я пробыл здесь – на западе Англии, два дня в 107 милях от Лондона, в этом знаменитом старом городе, который восходит к римским временам, и чьи горячие воды вызывали великих и модных людей последних трех столетий. У меня осталось 275 долларов, я уезжаю в Лондон и через день отправляюсь в Париж – там жизнь гораздо дешевле. Потом поеду на юг Франции. Записываю всё. От тебя ничего не слышно.

Новый адрес Американ. Экспресс, Париж.

Это самый красивый город, который я когда-либо видел.

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Церковь Святой Марии Редклиф в Бристоле

По мнению критиков, это, возможно, лучшая приходская церковь в Англии. В одном из углов церковного двора стоит памятник Томасу Чаттертону, великому поэту и великому гению, который не смог пробиться в мире и покончил с собой в возрасте 17 лет. Сегодня я уезжаю в Париж. Я отправляю это по почте из Лондона. Напиши мне Американской Экспресс-почтой, в Париж. Уже несколько недель нет писем из дома.

Джулии Элизабет Вулф

[Рождественская открытка]

«С Рождеством!» «Наилучшие пожелания счастливого Рождества» тебе и всей семье. Том.

Джулии Элизабет Вулф

Из Парижа

Пришло ваше долгожданное письмо, присланное из лондонского офиса Американ Экспресс. Адрес здесь следующий: Американ Экспресс, 11 улица Скриб.

Я передаю письмо нескольким молодым американцам, которые завтра отплывают на «Левиафане». Они обещали отправить его по почте в Нью-Йорке, чтобы гарантировать быструю доставку. Новый год – великий праздник здесь; я не думаю, что они делают много шума из Рождества, но я буду праздновать этот день с тобой в моем сердце.

Но помни, что когда ты в два часа сядешь ужинать, здесь будет семь часов, и я сяду ужинать.

Это, а также письмо, которое, я надеюсь, попадет к вам к радостному Рождеству, – единственный знак, который я могу послать вам через моря, но он несет в себе всю мою привязанность и уважение к вам и семье. Я живу в Латинском квартале Парижа в комнате, которая стоит 12 франков в день – около 60 центов, но мне удобно, я учу язык и многое другое, надеюсь; и хотя мне немного одиноко, я погружаюсь в свою работу и нахожу в ней радость.

Том

Гомеру Э. Уотту

[Париж]

15 января 1925 года

Дорогой профессор Уотт:

Я сознаю, что письмо, которое я обещал Вам написать, долго задерживается; я расскажу вам о чрезвычайных причинах этой задержки.

У меня было удивительное путешествие – я провел месяц в Англии, побывал почти в каждой лондонской подворотне и в большинстве неприличных пабов; около шести недель назад я приехал в Париж и поселился в маленькой гостинице в Латинском квартале. Я пришел туда с чемоданами очень поздно вечером – в час ночи; консьерж, принимавший меня, был ранен на войне и сильно застонал, увидев багаж, а когда я сказал ему, что моя комната находится пятью пролетами выше. Он указал на свою искалеченную ногу и болезненно ковылял; я предложил ему оставить один из чемоданов до утра, а два других я заберу сам; он с радостью согласился. История такова, что ночью в гостиницу вошел мужчина, попросил позвать женщину, ранее проживавшую в ней, и, уходя, украл мой чемодан.

Чемодан был старым и потрепанным, вещи в нем не представляли большой ценности; то, что в нем было, и что нельзя было заменить, – это пролог и два акта рукописи пьесы [«Дом», который в конце концов стал «Маннерхаусом»], с которой я прожил больше года. Знаю, это звучит глупо, но ничто так не задевало меня после смерти моего брата Бена шесть лет назад. На следующий день я переехала в другой отель: Я купил бумагу и поклялся, что к Новому году перепишу пьесу за две недели, а третьего января я не только воссоздал утраченное, но и закончил весь первый вариант. С тех пор я не перестаю переписывать пьесу. Три недели я практически никого не видел и ни с кем не разговаривал; потом я встретил друзей и с тех пор очень приятно проводил время. Хорошо это или плохо, но то, что я сделал за эти пять недель, – лучшее, что я когда-либо делал. Я очень рад, что рукопись украли: это мне помогло.

Жители отеля после очень неприятной сцены выплатили мне 500 франков за потерю чемодана: они предположили, что это был заговор (что, как они знали, было ложью), а я сказал им, что они бесчестные негодяи – после того, как я получил свои 500 франков.

Поскольку очень очаровательные друзья – в том числе две привлекательные дамы – купили машину и хотят, чтобы я поехал с ними на юг на два-три месяца, я, пожалуй, так и сделаю.

Вы говорили со мной о февральском семестре; позже вы предположили, что дело неопределенное, потому что набор будет больше, и так далее. Во всяком случае, хотя мои собственные деньги почти закончились, я чувствую, что все, что происходит со мной сейчас, слишком важно, чтобы не подвергать его жестокой проверке. Я останусь здесь, если возможно, еще на несколько месяцев: мама, я думаю, поможет мне.

За пять недель я достаточно овладел французским, чтобы легко читать и очень плохо говорить, но понятно, без необходимости начинать все сначала. Я вступаю в новый мир искусства и литературы; за последние две недели я побывал в невероятных местах – в танцевальных залах для рабочих; в ночлежках, где несчастные снуют по сто человек в комнате, за длинными столами, одурманенные собственной усталостью и всепоглощающим зловонием тел, дышащих как один, словно огромный ужасный орган.

Если я недостаточно ясно выразил это перед отъездом, позвольте мне подчеркнуть благодарность и привязанность, которую я испытываю к вам за вашу доброту, терпение в прошлом году – для меня, только что вылупившегося, настоящий чудесный год. Когда я вернусь, я обязательно зайду к вам. Если у вас найдется время написать мне пару строк, вы доставите мне огромное удовольствие и наслаждение.

Если вам покажется, что это наспех нацарапано человеком, вышедшим из сна, думаю, ваша интуиция окажется верной. Но теперь я в порядке и начинаю жить.

Джулии Элизабет Вулф

Париж. 20 января 1925 года

Дорогая мама:

Я посылаю это письмо в Эшвилл с указанием его переслать, потому что не уверен, как долго ты пробудешь в Майами, уехала ли ты или вернулась. Я получил твои деньги, пришедшие в ответ на мою телеграмму. В следующий вторник здесь была трата на 2300 франков – как я подсчитал, около 124 долларов по нынешнему курсу.

Произошло следующее: я получил ваш чек в январе. Он был выписан на ваше имя и выписан на Американ Экспресс, Париж. Он был подписан Бранчем – служащим, по-видимому, Американского национального банка в Эшвилле. Вашего имени на обороте не было. Я отправился в Американ Экспресс, чтобы обналичить его. Там мне объяснили, что обналичить ее может только Джулия Э. Вулф, и только после того, как на обороте появится ее подпись. Они подумали, что я смогу получить деньги, если у меня есть друг со счетом в другом банке, который гарантировал бы индоссамент и мог бы возместить убытки, если таковые будут. Я знаю одну даму, о которой я вам расскажу, она пошла со мной в свой банк – Морган (из Нью-Йорка). Они сказали нам, что чек в таком виде абсолютно ничего не стоит, что его нужно отправить обратно в Америку из-за отсутствия индоссамента; что единственный способ получить деньги – это перевести 100 долларов со счета этой дамы. Поскольку это означало просто занять у нее 100 долларов, я решил провести кабель.

Где-то, как-то – где, когда, я не знаю – я потерял ваш чек. Возможно, он сейчас где-то в моей комнате, среди бумаг, книг, одежды, но я совершенно уверен, что его ни у кого нет; а если и есть, то я совершенно уверен, что никто не сможет его обналичить, потому что я немедленно уведомил Американ Экспресс – они заверили меня, что никто не пытался его обналичить и что его невозможно обналичить никаким способом; одним словом, вы в полной безопасности. С тех пор я дважды обращался сюда, и ничего не обнаружилось. Конечно, у них есть инструкции, чтобы остановить платеж, если будет предпринята попытка.

Теперь о себе и о том, почему я не писал более длинных писем. Я говорил вам в своем письме, что закончил свою пьесу – четыре недели я писал до трех часов ночи и жил в аду; теперь я снова в порядке. Вот что произошло. Я приехал в Париж в начале декабря, никого не зная. Первые две ночи я провел в гостинице рядом с вокзалом, на который приехал, – Северным вокзалом (Gare du Nord). Поскольку это было слишком дорого, 30 франков в день (около 1,50 доллара) за номер, на третий день я отправился в маленькую гостиницу в Латинском квартале на другом берегу Сены – там, где живут художники и писатели, и где все дешево. Там я нашел комнату за 8 франков в день – маленькое грязное помещение, расположенное на пяти пролетах винтовой лестницы. Я сказал хозяину, что иду в театр – это было в шесть часов – и что вернусь после театра с багажом. После театра я отправился в первую же гостиницу рядом с вокзалом, взял свои три чемодана, и на такси отправился в свой новый номер. Я приехал в десять минут первого, дверь была заперта, но я нажал на кнопку, и консьерж (портье) впустил меня, нажав на электрическую кнопку, которая открывает дверь. Я заплатил таксисту и вошел внутрь. Консьерж, мужчина лет сорока пяти, появился, натягивая брюки. Он спросил, есть ли у меня комната; я сказал ему ее номер, и он посмотрел на мои сумки, издав сильный стон, когда увидел, что комната очень высоко, а сумки тяжелые. Он начал болезненно ковылять и сказал мне, что его мутит (он был ранен на войне), что ему очень тяжело нести чемоданы в такой час ночи. Я сказала ему, что возьму два – маленький и побольше, – а третий, старый черный, он может оставить себе и принести его утром.

Ну, мама, короче говоря, когда я спустился утром и попросил хозяина и его жену принести сумку, они выглядели обеспокоенными и сказали, что консьерж ушел на весь день и вернется вечером. Я не стал беспокоиться, а просто решил, что мужчина положил чемодан куда-то на хранение. В тот вечер, около шести, когда я вернулся, консьерж уже вернулся, и хозяева устроили ему настоящий допрос. Они вышли с ним – консьерж, вместо того чтобы положить чемодан в номер, оставил его на виду в холле, за углом. Около трех часов, как они сказали, позвонил какой-то человек, спросил некую мадам, которая раньше останавливалась в отеле, и, выходя, забрал мой чемодан.

Я чуть не сошел с ума на час-другой – не из-за ценности чемодана или одежды, которая в нём лежала; чемодан был уже почти изношен: замка не было, ремни порвались, пряжка не держалась; он не стоила и полутора долларов, а маленькая горничная, в моей лондонской квартире, переложила большую часть моей одежды в большой чемодан. Но что никогда нельзя было заменить, так это рукопись моей новой пьесы, с которой я жил уже больше года и которая стала частью меня. Не думаю, что вы сможете понять мои чувства, но ничто не задевало меня так сильно, как это, со дня смерти папы. Я сразу же отправился в комиссариат полиции и рассказал о своей утрате. Они попросили меня описать содержимое моего чемодана, что я и сделал, как можно лучше; они вызвали консьержа и тщательно его допросили; они сказали мне, что ничего нельзя сделать, что чемодан был украден и его нельзя найти; что единственное, что мне остается, – это заставить отель заплатить. На следующий день я покинул эту гостиницу и отправился в другую, где с тех пор останавливался и чувствовал себя очень комфортно. С момента моего приезда в Париж прошла всего неделя; я никого не знал. В туманную погоду я страшно простудился, и у меня была только одна мысль – запереться и писать, пока не умру или не напишу пьесу заново и не закончу ее. Я поклялся себе, что каждый день буду писать определенную сумму и никогда не опущусь ниже этого уровня. Люди в отеле перед моим отъездом стали мне очень неприятны; они сказали, что заплатят, но только столько, сколько посчитают нужным. Откуда им было знать, что у меня в чемодане те вещи, о которых я говорил; кроме того, после того как они два дня придерживались истории о мужчине, который позвонил и попросил женщину, они вдруг изменили ее и сказали, что мужчина позвонил и спросил меня. Они, видите ли, предполагали, что я с кем-то в сговоре и что мой план состоит в том, чтобы обмануть их. Затем они дали мне бумагу, которую попросили подписать в обмен на 500 франков, которые они мне предлагали. Бумага была оскорбительной – в ней содержалась какая-то чушь о «раненом солдате» – они пытались вызвать симпатию к инвалиду-консьержу. Я отказался подписать бумагу и взять деньги. Когда они попытались вычесть мой счет за три дня из 500 франков, я настоял на том, чтобы заплатить отдельно. Я сказал им, что узнаю, каковы мои права, и решу, что мне делать. На следующий день я разыскал единственного человека, которого знал здесь, – мальчика, которого я немного знал в Гарварде, Джорджа Стивенса. Он прожил здесь 16 месяцев и хорошо говорил по-французски. Он посоветовал мне не принимать деньги, а пойти с ним к судье (Justice de Paix), который во Франции является официальным городским чиновником, имеющим офис в каждом районе города. Мы пошли к судье нашего округа и подали гражданский иск против владельца отеля.

Короче говоря, дело было рассмотрено неделю назад, я пришел вместе с консьержем к судье, судья выслушал меня очень любезно, сказал консьержу, что он несет ответственность, и спросил, сколько я требую. Я сказал ему, что 1200 франков – около 60 долларов, что, конечно, намного больше, чем стоила одежда и чемодан, но я твердо решил, если это возможно, заставить их заплатить. Судья сказал мне, что он не может присудить 1200 франков, что самое большое, что он может присудить, это 500 в его суде, и что я должен либо пойти к владельцу, получить свои первоначальные 500, либо обратиться в суд более высокой инстанции, где процесс будет долгим и обойдется мне еще в 500, а победа сомнительна. Я сразу же решил пойти в отель и получить эти 500, если удастся.

Взяв с собой Джорджа, я вернулся и застал там жену владельца гостиницы. Она разразилась потоком оскорблений – за время перерыва она придумала новую ложь; она заявила, что я вышел поговорить с кем-то за пределами отеля, после того как пришел в первую ночь, и так далее. Я молчала, притворяясь, что не понимаю по-французски, и предоставила Джорджу самому вести разговор. Но я велел ему сохранять спокойствие, пока мы не нащупаем 500 «пальцев». Тем временем ее муж вернулся из юстиции. Он тоже был груб, но, думаю, ему сказали, что он должен заплатить, и, сказав, что он всю жизнь был честным человеком, но больше никогда не будет честным, и что мы не были на войне – что, как я ему сказал, не имеет никакого отношения к моему чемодану, – он достал 500 франков и дал мне подписать освобождение, на этот раз без всякой чепухи о раненом солдате. Я сделал копию для себя, подписал обе, убрал деньги в карман и сказал Джорджу, чтобы тот сказал мужчине, что он грязный негодяй, а женщине, что она бесчестная. Он так и сделал, слово в слово, и они пошли за нами к двери, их лица были искажены яростью и ненавистью.

Так все и закончилось. Мама, не надо обвинять меня в излишней беспечности. Обычно говорят, что вещи находятся в большей безопасности у управляющего, чем в своей комнате. То, что сделал я, может сделать каждый. Пятьсот франков равны примерно 27 или 28 долларам, но во Франции на них можно купить гораздо больше, чем в Америке, – здесь можно купить новый костюм за 300 или 400 франков. У меня в саквояже было около дюжины самых старых рубашек, два или три костюма, белье, пижама, старый синий костюм, который износился, и, что мне было нужнее всего, много носков. Не думаю, что американский букинист дал бы мне за все это 25 долларов – меня убила пьеса, и, конечно, я не мог назначить за нее цену.

Во всяком случае, я закончил новую пьесу около 3 января; она «больше и лучше» старой – думаю, это лучшее, что я сделал. С тех пор я ее переделываю. В канун Нового года я встретил одного из своих близких друзей, Кеннета Рэсбека, который был ассистентом профессора Бейкера. Он приехал сюда на год. Мы пошли гулять, и на одну ночь я забыл о своих печалях, мотаясь по всему Парижу в рабочих и коммунистических танцевальных залах, в трущобах города, видя удивительные и невероятные вещи. На следующий день я встретил его тетю и женщину из Бостона лет 35 и 30 каждая, двух очень милых и очаровательных дам, у которых здесь студия. Они арендовали большую машину на три месяца и собираются совершить турне по всему югу Франции; они хотят, чтобы я поехала с ними. Я уже почти решил ехать – я был болен, измотан и измучен, когда они меня встретили; они снова поставили меня на ноги. О том, что я видел здесь, где побывал в этом прекрасном и великолепном городе за последние три недели, мне придется рассказать вам в другом письме. Не расстраивайтесь из-за меня. Я приехал писать, и писать меня заставили – теперь я рад, что это было украдено. Я получил от всего этого огромную пользу. Я давно собиралась отправить свои впечатления об Англии домой, но этого не случилось. Теперь я в порядке, у меня есть друзья, и я вижу новые вещи – за шесть недель я выучил достаточно французского, чтобы пойти куда угодно; чтобы получить все, что захочу. Мои друзья возили меня на машине в Версаль, Сен-Жермен и в Реймс, где находится великий собор. В одиночку я побывал в Шато-Тьерри и в лесу Белло, где так хорошо сражались американцы.

Что касается денег, то если бы вы смогли помочь мне хотя бы 100 долларами в месяц, мне бы хватило. В одиночку я мог бы путешествовать немного дешевле; с этими людьми это будет немного дороже, так как я не буду еще одной губкой; и я увижу гораздо больше. Тем временем я подготовлю свою пьесу, чтобы отправить ее в Америку, и напишу другие рассказы, которых у меня полно.

Продолжайте посылать почту в Американ Экспресс, Париж – не знаю, каким путем мы пойдем, но я буду оставлять или посылать адреса пересылки здесь. Это самый лучший план. Пожалуйста, пишите и сообщайте мне все новости; в следующий раз я расскажу вам больше.

Надеюсь, вы получили мою телеграмму на Рождество, я никого не видел в день Рождества; дважды ходил в ресторан за едой; писал весь день и очень надеялся получить весточку от кого-нибудь из вас.

Напишу вам всем позже.

С большой любовью,

Том

Следующее письмо Вулф написал в ответ на письмо своего брата Фреда, в котором он сообщил, что Мейбл Вулф Уитон перенесла операцию, и упрекал его в том, что он потерял чек, присланный ему матерью, и намекал, что ему давно пора вернуться домой. В комментарии к этому письму, сделанном позже, Фред Вулф говорит: «Я осуждал Тома тогда, ибо действительно не понимал, о чем он говорит… Я признаю себя виновным в том, что я, а также, возможно, и другие члены семьи (конечно, не мама), неправильно поняли его тогда и слишком сильно на него накинулись. Я думаю, позже мы с Томом полностью поняли друг друга».

Фреду Вулфу

Париж

27 января 1925 года

Дорогой Фред:

Я только что получил твое письмо, в котором сообщалось об операции Мейбл; я пишу ей одновременно с этим письмом. Я ценю мотивы, которые не позволили тебе написать мне в то время. Я глубоко благодарен за то, что все обошлось благополучно и что она поправляется.

Также позволь поблагодарить тебя за ваш вклад в чек. Я поблагодарил маму в письме, которое сейчас должно быть дома. В этом письме также содержатся объяснения о потере первого чека и о том, что я прекратил выплаты здесь, и что он находится в полной безопасности». [В письме к матери от 20 января 1925 года (см. стр. 98 книги «Письма Томаса Вулфа к матери») Вулф писал: «Произошло вот что: Я получил твой чек в январе. Он был оплачен вами и выписан на Американ Экспресс», Париж… Вашего имени на обороте не было. Я пошел в Американ Экспресс, чтобы обналичить его. Там мне объяснили, что его может обналичить только Джулия Э. Вулф, и только после того, как на обороте будет стоять ее подпись… Где-то, как-то – где, когда, я не знаю – я потерял ваш чек… но я совершенно уверен, что никто не сможет его обналичить»] В письме также рассказывается о моей деятельности здесь и в Англии. Думаю, прочитав его, ты поймешь, что с моей стороны не было никаких глупостей и что я упорно трудился.

Ты говоришь о моих трех месяцах в Европе и заключаешь, что примерно в это время я буду готов вернуться домой. Мне кажется, ты не совсем понимаешь обстоятельства: я попытаюсь объяснить их тебе сейчас.

Думаю, ты понимаешь, Фред, что я испытываю к тебе величайшее уважение и восхищение – но не думаю, что ты всегда понимали мои мотивы или определенную цель в моей жизни, к которой я стремлюсь. Я хочу, чтобы ты знал, что я всегда готов и хочу зарабатывать себе на жизнь, и что я могу это делать, преподавая в каком-нибудь университете. Я хочу, чтобы ты знал, что я добросовестно и упорно трудился над этой поездкой и что до получения чека, так щедро присланного тобой и мамой, я использовал свои собственные деньги. То, что мне пришлось просить кого-либо о помощи, вызывает у меня глубочайшее сожаление. В мои намерения не входило просить кого-либо, особенно членов моей семьи, о какой-либо значительной помощи в этой поездке. Как я, кажется, уже говорил тебе, в мае или в июне я смогу получить помощь, если она мне понадобится, от друга, который в это время унаследует деньги.

Ты должен постараться понять, что я очень много работаю, практически в одиночку, без друзей, потому что верю в себя и в свою способность в конечном итоге добиться успеха. Кроме того, ты должен постараться понять, что путь, который я выбрал, нелегкий, и что цель этой поездки за границу – предотвратить, если возможно, необходимость моего возвращения к преподаванию – преподаванию, которое является критической работой и которое иногда убивает или сильно ранит творческий талант. Когда я приехал сюда, моей целью было пробыть здесь как можно дольше – восемь или десять месяцев, если это возможно, и за это время закончить пьесу и попытаться написать несколько рассказов для коммерческого рынка. Это был последний шанс, который я давал себе перед возвращением к преподаванию. Как ты знаешь, у меня было около 400 долларов. Я сказал об этом маме, и мы договорились, что я должен сделать все, что в моих силах. Я пробыл три месяца во Франции и Англии: Англия – это дорогая страна. Я путешествовал, как мог. Я тратил около 150 долларов в месяц, на проезд и все остальное, включая дорогу из Лондона в Париж.

Теперь моя цель – отправиться на юг Франции, где я поселюсь в небольшом местечке и буду заниматься своей работой. Я рассчитываю уложиться менее чем в 100 долларов в месяц. Когда я вернусь в Америку, я поплыву третьим классом на «Левиафане»; стоимость проезда – всего 90 долларов.

Если я вернусь в Америку сейчас, я вернусь без работы – преподаватели в Нью-Йоркском университете уже назначены на февраль, и это единственное известное мне место, где преподавателей нанимают в середине года. Кроме того, я знаю, что здесь я могу жить гораздо дешевле, чем в Нью-Йорке.

Я знаю, что не имею права просить что-либо у кого-либо из вас, но мне кажется, что я отправился в путь, имея определенное представление о своих планах и сроках пребывания; я думаю, что имею право на этот последний шанс пробиться, не порабощая свое время и свой талант писателя на долгие годы или на все времена в качестве преподавателя.

Если мне удастся получить 500 долларов, я смогу, как мне кажется, отработать свое время и сделать свою работу. Мне жаль, что моя поездка обойдется кому-то в копеечку, но я не считаю, что она стоит очень дорого.

Я хочу, чтобы ты помнил, Фред, что я верил во что-то в себе настолько, чтобы вложить все деньги, которые у меня были, все, что мне дали, все, что досталось мне по воле папы, в мое образование и в мое развитие. Все, что у меня есть на сегодняшний день, – это два потрепанных костюма, несколько предметов одежды и рукопись двух пьес. Я утверждаю, что для этого мне потребовалось определенное мужество и много веры. Сейчас мне было бы легко быть жестким; я не в том положении, чтобы защищаться. Но от тебя я не жду такого обращения.

Так или иначе, если позволит здоровье моей семьи, я намерен задержаться здесь еще на четыре-пять месяцев. Если к тому времени мне не удастся пробиться самостоятельно, ни у кого из вас не будет повода жаловаться впоследствии, что я не обеспечил себя полностью и в одиночку.

Я верю, что это письмо застанет вас всех в добром здравии, а Мейбл полностью оправилась от своей болезни. С большой любовью ко всем, мне жаль, что телеграмма обошлась так дорого – около 5 долларов; но в то время я думал, что еду на юг с друзьями в автомобиле. Ваше письмо многое меняет; думаю, я останусь здесь, в Париже, пока не получу новых известий из дома. Желаю удачи.

Следующее письмо Мейбл Вулф Уитон, очевидно, никогда не отправлялось по почте, но было найдено среди бумаг самого Вулфа.

Мейбл Вулф Уитон

[Париж]

[28 января 1925 года]

Дорогая Мейбл:

Сегодня пришло письмо от Фреда, в котором он сообщил мне о твоей болезни. Я ужасно огорчен и потрясен известием об этом, но молю Бога, чтобы все твои неприятности остались позади, чтобы ты была на пути к вечному здоровью и счастью. Видит Бог, ты этого заслуживаешь.

Ты редко – почти никогда – пишешь мне, Мейбл, но я убедительно прошу тебя сделать это сейчас. Тебе может показаться странным, что я обращаюсь именно сейчас, но это совершенно искренне и инстинктивно. Я верю в тебя как в одну из немногих женщин, которых я когда-либо знал, к которым можно обратиться в беде: вот почему папа так любил тебя.

И ради Бога, ничего не говори о том, что я собираюсь тебе сказать, ни Фреду, ни маме. Не волнуйся. Я не опозорился. Я много работал и написал, как мне кажется, свою лучшую пьесу – незаконченную пьесу, которую украли вместе с моим старым саквояжем. [Это неважно: это было хорошо, потому что заставило меня работать. Правда и то, что у меня кончились собственные деньги и мне пришлось обратиться за помощью к семье; но в дальнейшем я не буду путешествовать и жить в больших городах, и если в ближайшие пять месяцев мне удастся получить столько же, [500 долларов], я смогу жить, путешествовать по Италии и работать. И хотя я не имею права просить об этом, я от всего сердца надеюсь, что мама сможет их выделить, потому что я использую этот последний отчаянный шанс, чтобы спасти себя от преподавания. Это не мои собственные деньги, теперь у меня нет ничего, кроме моей веры и мужества, но я верю, что это тот шанс, который поможет мне выкарабкаться.

И, дорогая моя, я хочу, чтобы ты знала: я не возьму ни цента, принадлежащего тебе или Фреду, если надежда отплатить тебе также будет отнята. Я – безумный глупец, который любит видение, который преследует мечту; она труднее, чем недвижимость или кассовые аппараты, я верю, но в глубине души я знаю, что однажды – очень скоро, я надеюсь, – она осуществится.

Но я обращаюсь к тебе по другой причине. Это письмо настолько отличается от других, которые я писал, что ты можешь счесть меня пьяным или сумасшедшим – я, конечно, не пьян, – я хочу впервые сказать тебе «моя дорогая», потому что мне очень больно, и я верю в то, что в тебе есть то, что приходит на помощь людям, которым причинили боль. И ради Бога, Мейбл, не смейся надо мной, когда прочтешь это, потому что я уже мужчина, и все это вполне реально. Я безнадежно, безумно, отчаянно влюблен в женщину, которой нет до меня никакого дела. А она влюблена в того, кому на нее наплевать. И что еще сложнее, я его знаю: он один из моих лучших друзей. Не думай, что я трачу время на размышления: во мне сейчас только один порыв – работать как зверь, вычеркнуть ее из своего сердца, забыть. Она уехала из Парижа. Я больше не увижу ее – никогда, потому что во мне есть что-то, что не сломается.

Я бы хотел, чтобы во мне было что-то такое, что сломалось бы, что разрушилось бы полностью; но все, что я чувствую сейчас, это то, что я хотел бы, чтобы мое сердце разорвалось, но в нем слишком много гранита – оно никогда не разорвется.

И если во мне есть что-то великое, я верю, что оно выходит наружу сейчас. Я верю, что любовь делает из меня мужчину. Надеюсь, ты не станешь смеяться и над этим. Я принял все безропотно, попрощался с ней, сказал, чтобы она не волновалась, что я из тех людей, для которых подобные вещи мало что значат, и что через несколько дней все пройдет. Потом я ушел и оставил ее.

Что ж, я переживу это так же, как переживают подобные вещи гордые страстные глупцы моего сорта… Ты не должна думать об этой женщине ничего, что не соответствует действительности: я говорю тебе сейчас и всегда буду готов подтвердить это, что она замечательный, хороший и красивый человек. Кроме того, поскольку, полагаю, ты всегда связываешь любовь и брак, скажу тебе, что у меня никогда не было ни малейшего намерения жениться на ней или на ком-либо еще. Она старше меня на пять лет, а по отношению к миру она – ребенок. Она из богатой старинной бостонской семьи, которая всю жизнь держала ее под замком.

[письмо обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

Париж, 28 января 1925 года

Дорогая мама:

Сегодня я получил письмо от Фреда, которое меня очень огорчило, потому что в нем содержалось первое известие о болезни Мейбл. Я написала им обоим, а теперь пишу тебе; к тому времени, когда это письмо дойдет до тебя, ты будешь иметь в руках второе, в котором ты узнаешь большинство новостей о моей деятельности с тех пор, как я уехал из Англии. Не беспокойтесь о присланном вами чеке, который я потерял; он в полной сохранности – я сразу же запросил платеж, но мне уже сообщили в здешнем Американ Экспресс и в другом банке, что обналичить его будет невозможно. Мне только жаль, что это доставило вам неприятности; жаль также, что я был вынужден послать вам такую длинную телеграмму, но я не хотел, чтобы вы волновались или думали, что я зря потратил деньги. В последнем письме я рассказал вам о чемодане, а также о том, что я закрылся в доме и закончил писать свою пьесу. Сейчас я ее пересматриваю, переделываю и делаю как можно лучше, прежде чем отправить в Америку. Потом я займусь написанием рассказов – дешевых рассказов, если понадобится, – чтобы заработать денег.

Завтра я еду на юг, в маленькое местечко на Средиземном море под названием Сен-Рафаэль, где живут люди из Северной Каролины, профессор [профессор Арнольд из университета Северной Каролины] из университета и его семья. Он написал мне, что может снять для меня комнату. Там будет дешево, тихо, и я смогу работать.

В прошлом письме я говорил тебе, что думаю поехать на юг в большом туристическом автомобиле, который наняли мои друзья. Это было бы очень приятно, и я бы увидел большую часть страны, но я решил отказаться от этого, главным образом потому, что у меня будет очень мало времени для работы, путешествуя по стране; и потому, что у всех этих людей гораздо больше денег, чем у меня, и я боюсь, что это окажется слишком дорого. К тому времени, когда я прибуду на юг, а это долгий путь в 600 миль, у меня останется совсем немного денег, которые вы прислали. Но я обещаю вам, что смогу прожить там менее чем на 100 долларов в месяц, а если понадобится, то и на 70 или 80 долларов; ведь я не буду путешествовать, и жить будет дешевле.

Я не потратил деньги впустую; я немного путешествовал, вы должны помнить, в Англии и во Франции, и большую часть времени жил в Лондоне и в Париже. К моему глубокому сожалению, я вынужден просить вас о чем-либо, но если бы в ближайшие пять-шесть месяцев вы позволили мне получить не более 500 долларов, я мог бы увидеть Южную Францию, Италию и выполнить свою работу.

Когда я уезжала из дома, помнишь, мы договорились, что я буду уезжать как можно дальше сам и что я буду просить о помощи, когда деньги закончится. Я хочу, чтобы ты поняла, мама, что я даю себе последний отчаянный шанс, прежде чем вернуться к преподаванию. Я верю, что смогу зарабатывать на жизнь преподаванием в любое время, но я хочу избежать этого, если хоть по какой-то возможности смогу добиться успеха благодаря тому, что пишу. У меня нет ничего на свете, кроме двух рукописей и желания продолжать. Пожалуйста, если вы в состоянии, побудьте со мной еще немного.

Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что есть определенное преимущество в том, чтобы знать французский язык достаточно хорошо, чтобы говорить на нем. За семь недель я приобрел достаточно знаний, чтобы передвигаться и понимать друг друга. Полагаю, что еще через два-три месяца я буду говорить бегло. Во всяком случае, я буду знать достаточно, чтобы преподавать начальный французский в подготовительной школе или университете.

Мне сказали, что деньги можно отправить по телеграфу из расчета 100 долларов за 90 центов. Если можете, сделайте это, когда получите это письмо, если вы еще не отправили письмо с деньгами. Прошло уже около трех недель с тех пор, как я отправил телеграмму с просьбой о деньгах; к тому времени, когда я совершу долгий путь на юг, большая часть денег, которые вы прислали, уже исчезнет. Я буду держаться до тех пор, пока не получу весточку.

Думаю, лучше и быстрее всего будет отправлять почту в здешнюю Американ Экспресс; ее сразу же переправят мне, где я нахожусь.

Я устал и волнуюсь; надеюсь, Мейбл снова встанет на ноги. Во всяком случае, я убежден, что самое мудрое решение для меня – это остаться здесь и работать, по крайней мере, еще три-четыре месяца. Все, что у меня есть, – это вера в себя; вы должны постараться помочь мне сохранить ее, хотя бы на какое-то время, в надежде, что все может измениться к лучшему.

Я искренне верю, что написал хорошую пьесу; теперь приступил к рассказам.

Пожалуйста, мама, решите, можете ли вы позволить себе помочь мне в той мере, о которой я упоминаю; и позвольте мне какое-то время жить без дополнительной денежной тени, нависшей надо мной.

Я посылаю вам мою глубочайшую надежду на ваше крепкое здоровье и успех во всех начинаниях.

С большой любовью, Том

Если будет удобно, посылайте мне деньги двумя частями по 250 долларов – первой части должно хватить на два с половиной или три месяца, – и мы могли бы избежать трудностей и задержек с пересылкой; особенно если я поеду в Италию и буду путешествовать по ней.

Том

Следующее незаконченное письмо Кеннету Райсбеку, вероятно, так и не было отправлено.

Кеннету Райсбеку

[Париж]

[30 января (?) 1925 года]

Дорогой Кеннет:

Мне было очень жаль, что я не увидела тебя перед отъездом. Ты сказал мне, что увидишь меня перед моим отъездом. Я уезжаю из Парижа как можно быстрее, потому что денег хватает только на то, чтобы довезти меня туда, куда я собираюсь.

Мой дорогой друг, по мере того как я беднею, я становлюсь все более мрачным. Возможно, я буду счастлив только тогда, когда на мне останется последняя рубашка. Тогда я увижу высокий корабль у марсельских причалов и ревущую жизнь по винному темному морю; в Кинкирем, или Ниневию, или Офир, или куда угодно, где сказочное море разбивается о сказочный берег с благоухающими волнами. Ты должен уловить ритм, если правильно прочитаешь…

Я получил ужасное письмо из дома и последние несколько дней довольно приятно провел в аду. Когда мне хочется веселья, я обращаюсь к нашей маленькой комической опере как к фону. Вот вам и контраст!

Ради Бога, позаботься о том, чтобы во время этой поездки у тебя была хоть какая-то работа. И не унывай – пока не придет время. Удивительно, знаете ли, как много стали может вместить в себя сердце; в него вбивают добрых двенадцать дюймов, отламывают шесть из них, которые торчат, остальное зарастает, и ты прекрасно живешь дальше, спасибо вам. Думаю, если бы меня когда-нибудь бросили в котел, как несчастного джентльмена в «Крусибле» Джима Дейли [одна из пьес «47-ой Студии»], я бы выручил за чугун кругленькую сумму.

[на этом письмо обрывается].

Следующие несвязанные и недатированные фрагменты были найдены в бумагах самого Вулфа и, очевидно, никогда не отправлялись по почте, либо были переписаны в окончательные черновики и отправлены. Поскольку здесь много вариаций на одну и ту же общую тему, из их огромной массы была сделана подборка, чтобы передать суть материала. Все они, очевидно, были написаны в период с января по апрель 1925 года и не имеют даты. Поэтому они расположены в соответствии с общим тоном и тематикой, а не в какой-либо определенной хронологии.

[Париж]

[29 января (?) 1925]

Моя дорогая:

Я еду на юг с большим количеством денег, чем надеялся. У меня оставалось 300 франков, и мне пришлось оплатить счет за гостиницу частью этой суммы. Проезд третьим классом на юг стоит 135 франков. Я зашел в гостиницу и поговорил с соседкой – той самой, которая пригласила меня на обед. Она одолжила мне 500 франков. Это был поступок очень высокого порядка: Я не забуду его даже тогда, когда долг будет выплачен.

Последние два дня ваш покорный слуга провел в аду очень приятно. Пришло письмо от брата из дома: 12 января моей младшей замужней сестре сделали операцию – очень серьезную и болезненную. Сейчас она идет на поправку. Я хочу рассказать тебе кое-что о ней: она на десять лет старше меня. С десяти лет она была единственным человеком, который мог управлять моим отцом; он был крупнее меня и шустрый, как кошка; иногда он ужасно пил. В последние восемь лет его жизни он ощутимо умирал – огромная, великолепная машина, разваливающаяся на части: она отдавала ему все свои силы. Она жила в постоянном состоянии нервного раздражения и возбудимости: она была то свирепа, то нежна, то сердита, то кусалась, то ласкалась, попеременно. Ее голос срывается от отчаяния. Ее рост – 5 футов 11 сантиметров, она худая, как рельс. Она пылает неугомонной энергией. Сильные обычные люди пьют ее жизненную силу, как вино: они никогда не забывают ее и возвращаются к ней. Я никогда не знал, чтобы она была «храброй» в чем-либо. Я видел, как она плачет, переживает и отчаивается; я видел, как она два или три раза встречала смерть. Она бы умерла, если бы ей не на что было тратить себя: не о чем плакать, не о чем беспокоиться, не о чем отчаиваться. Она хочет, чтобы ей говорили, что она щедрая, добрая, заботливая. Ей нравится преклонение. Но когда кому-то больно, ее голос звучит тихо и нежно: у нее большие чудесные руки, и вся боль уходит под их прикосновением.

Простой и потрясающий факт: при всем ее раздражении, беспокойстве, плаче, любви к поклонению, я ни разу не видел, чтобы она поступила эгоистично. То есть это просто не свойственно ей. Я говорю, что это потрясающий факт: это так. Нет ничего сверх этого. В ней больше человеческого величия, чем в любой другой женщине, которую я когда-либо знал. Полагаю, честно говоря, именно поэтому я иногда устаю от женщин, которых встречаю, – особенно от тех, кто тщательно все просчитывает. Вы не такая: именно поэтому вы мне и понравились.

Брат в своем письме также предложил мне вернуться домой: трех месяцев в Европе, по его мнению, было достаточно… На фоне этого приятного общения, события последних трех недель выглядят радужным, розовым фоном. Вот вам и контраст. Прости меня, Господи, за то, что я когда-либо играл в гольф со своими эмоциями: все же, видит Бог, мы должны относиться к нашей комической опере серьезно, иначе как, черт возьми, нам противостоять другому? Я написал домой болезненное и унизительное письмо, в котором умолял дать мне 500 долларов, несколько месяцев времени и последний шанс спастись от глубокого проклятия преподавания на первом курсе. В настоящее время я занят сочинением рассказа с великолепным названием «Аллея косичек»: [Возможно, некоторые из этих материалов встречаются на страницах 97-98 «Взгляни на дом свой, Ангел»] стараюсь как могу, некоторые части выглядят неплохо.

Я должен вам деньги и должен вам написать. Я тоже получаю от этого удовольствие, по крайней мере, от этого. Не будьте наивными и не отвечайте. Вы обманете себя, получив несколько хороших писем, возможно, чертовски хороших, в другое время. Кроме того, я могу столкнуться с интересными вещами – со мной это часто случается. Я действительно ужасно расстроен новостями из дома, а вы – находитесь рядом и может меня выслушать. Это гнилая исповедь, но вы не представляете, как успокаивает, когда все излагается на бумаге.

Если подумать, я останусь в Париже, пока не получу весточку из дома. Если пшеница поспеет, я снова отправлюсь в путь. Не знаю, куда, но я уже давно положил глаз на Мюнхен, пиво и крепких блондинок. Я тоже хочу на Юг – только на тот Юг, который знает два цвета – море и солнце, небо и храм, глаза аргивян [греков] над их одеждами – голубое и белое, голубое и белое, голубое и белое. И, ради всего святого, покончите с вашими закрученными усами, и вашими быстрыми руками, и вашими черными волосами, и вашими сверкающими темными глазами. Синее и белое, синее и белое.

[Начало февраля (?) 1925 года]

Дорогая…

Большое спасибо за ваше приятное письмо. Как вы понимаете, я все еще нахожусь в Париже, ожидая поступления средств из дома, что может затянуться как на десять дней, так и на две недели. Мои друзья на Юге [профессор Д. Д. Кэрролл из Университета Северной Каролины и его семья, которые остановились в Сен-Рафаэле и пригласили Вулфа присоединиться к ним] несколько раз писали мне и несколько раз просили поехать с ними в Италию и Испанию, а затем, если смогу, в Австрию и Чехословакию – но я отправлюсь туда на собственном пароходе. Они ждут еще неделю, но я боюсь, что это бесполезно.

В Париже не так много «отвлекающих влияний», как вы выразились, для меня; но я впервые начинаю наслаждаться этим в полной мере и впиваться зубами. Я снова покупаю книги, слава Богу – Вольтера, Жерара де Нерваля, Флобера, Эдмона Гонкура – и начинаю немного говорить [по-французски], причем с некоторой беглостью.

Знаете, я очень подозрительный человек, когда начинаю работать, и вы, наверное, помните, что не сделали ничего, чтобы развеять мои подозрения: я думаю, вы полили их маслом. Меня начало осенять, что меня попросили поехать с Кеннетом в качестве своего рода стимулятора и попутчика. Я настаивал на этом в последний день или около того. Мы виделись, и вы согласились, добавив, как мне помнится, что я «всего лишь счастливая четвертая часть». Моя дорогая девочка, это было уже слишком. Я пришел в ярость из-за этого. Я чувствовал себя обесчещенным и оскорбленным. В серии продолжительных бесед с самим собой я спрашивал себя, что за ослы и толстолобики попросят линкор конвоировать флот рыболовецких судов Глосистея; Сэр Ланселот – выступить в поединке с воспитанницами баптистской школы для девочек; Карузо – выступить в роли придворного менестреля при губернаторе Южной Дакоты. Я заверил себя, что есть только три человека, перед которыми я мог бы общаться и выступить в роли собеседника, и все они мертвы. Это Софокл, Сэмюэл Тейлор Кольридж и Иисус Христос. Я думаю, что сделаю для своих друзей столько же, сколько почти любой, кого вы можете найти, но я не буду вытирать их маленькие носы, водить их в маленькую комнату, где человек остается один, или любовно целовать их перед [тем, как они лягут спать].

Для вас всех были сделаны важные вещи. Ваша жизнь в этом великом новом мире пульсирующей свободы и необузданности раскрывалась, как цветок – давайте будем большими и скажем «подсолнух». Истекающую кровью душу Кеннета лечили, чтобы он мог зачать опус, Марджори проявляла свое обычное великолепное мужество, изредка пуская слезу по ребенку и уезжая на день-другой в пустыню, чтобы «все обдумать в одиночестве». Это звучит довольно горько – а я вовсе не чувствую горечи. Я просто сожалею, сожалею. Я так на многое надеялся. Когда я встретил Кеннета, я понятия не имел, что он с кем-то здесь. Это был канун Нового года, и я догадывался, что он ужасно одинок и ломается под давлением. По мере того как мы пили все больше и больше, прежде чем отправиться в экспедицию, он начал мрачно намекать на какие-то темные тайны в своей жизни – что-то жгуче-ужасное, что, несомненно, произошло в Каннах. На следующий день мы отправились в студию, отдохнули, и вы вернулись с Марджори. Когда я спустился вниз, то увидел женщину, которую принял за его кембриджскую тетю или кузину – не знаю почему, но целую неделю я упорствовал в этой ошибке. Когда в тот вечер мы отправились на Монмартр, я увидел в Марджори пожилую особу, любезничающую с мальчиками и терпимо относящуюся к нашим удовольствиям.

Что ж, не стоит повторять это снова; в последующие дни я слышал много разговоров о честности от людей, которым приходилось думать о том, чтобы быть честными; много разговоров о нестандартности от людей, которым приходилось думать о ней – и которые никогда не могли ничего сделать, кроме как порхать по безопасным краям, с довольным чувством кошки, что иногда они оказываются очень близко. Это просто бесполезно. Все эмоции были слишком тщательно рассчитаны, слишком тщательно срежиссированы. Все подлинные контакты с миром и знакомыми засушливы и несвежи, потому что подлинное восприятие отсутствует, и люди становятся жертвами злобного зла, слушая тиканье собственных мук и дрожи, подпитывая эмоции своими убеждениями о вещах, крутясь, перекручиваясь; видя, понимая, чувствуя очень мало самой важной реальности, которая объективна – вне и без нас.

Одним словом, мое уважение к достоинствам, ценности и доброте большинства людей таково, что я не стану лезть на рожон, насаждая в них качества, которыми они не обладают. Я достаточно верю в большинство людей, чтобы без горечи и отчаяния принять то, что в них есть, – только это. Любое другое отношение всегда казалось мне глубочайшим и бесчестным оскорблением нашей свирепой и тайной чести.

В четверг вечером я иду в компании с человеком, которого встретил в кафе у Оперы, в место, куда, как он уверяет, принято приходить парижским преступникам: в тот вечер их станет на одного негодяя больше. Это моя единственная уступка Э. Филлипсу Оппенгейму с тех пор, как вы ушли.

Я хочу, чтобы вы поняли, что я ни к чему не отношусь легкомысленно; что я не преуменьшаю важности того, что встретил вас всех тогда, когда встретил. Кто-то сказал, что каждый мужчина должен увидеть Париж до двадцати пяти лет. Я приехал в двадцать четыре года, сцена была подготовлена не только волшебным местом, но и случайной и сатанинской кражей рукописи. Вы все получили великолепный фон, чтобы настроиться на мой лад: есть потрясающие причины, по которым ни один человек не может забыть свой первый Париж; и свои последние двадцать четыре. Очень хорошо. Можете быть уверены, что вы заполнили три недели этого Парижа и не можете быть забыты. Горестно думать, что в это время в вас кипела внутренняя жизнь, до которой никто из вас не добрался, что в ваших руках был меч, меч, который пронзает очень глубоко, а вы не вонзили его до самой рукояти. И тогда, да поможет нам всем Бог, я смогу сказать в 40 лет, если скажу хоть что-нибудь: «Когда я впервые был в Париже, я встретил друзей-американцев».

Дорогая моя, когда огонь пылает, дрова должны сгореть, но остается только огонь. Я превратил в золу, пепел, пыль, леса: только пламя вечно, только пламя долговечно, только пламя абсолютно среди Изменений. О Боже, чтобы что-то вне меня продлилось.

У меня нет ни малейшего намерения вспоминать о ком-либо из вас только с привязанностью и уважением. Именно благодаря вам я сейчас в Париже – и это, казавшееся поначалу покаянием, превратилось в счастливое событие.

[Позже, в феврале?]

Моя дорогая:

Ваше письмо позорит нас обоих. Я возвращаю его Вам не с горечью, а лишь для того, чтобы Вы в более великодушный и представительный момент вновь прочли то, что написали, по-видимому, в порыве гнева и обиды. После той печальной и утомительной встречи в Париже, которая произошла так давно, что теперь, к счастью, вызывает лишь смутный ужас, я думаю, не было ничего более тягостного, чем это маленькое письмо.

Сегодня вечером я буду говорить с вами мягко и кропотливо, – потому что прежний огонь перегорел, какой бы огонь вы ни знали, и я могу говорить с вами, как мне кажется, со спокойной усталостью и ужасом. Ибо именно это я и чувствую. Сегодня вечером я читал великие страницы, написанные великим человеком, – «Харчевня королевы Гусиные Лапы» мсье Анатоля Франса; и мне кажется, что есть нечто от старого усталого нежного равновесия духа, которое люди называют философией и которое сквозит в этих благодатных строках, унаследовал и я, читавший философию, но слишком молодой, чтобы быть философом.

Но то, что я собираюсь сказать вам сейчас, не принесет вам никакой радости; и каждое слово это будет становиться все более ненавистным для меня по мере того, как я буду продолжать. И все же я чувствую ужасную необходимость в том, что я пишу, необходимость, которую нельзя остановить.

Вы оказываете мне честь, предполагая, если я правильно понял ваше намерение, что вы чувствуете некоторую обиду из-за моего предложения прекратить переписку. И я благодарю вас за это свидетельство вашего интереса. Но это вызвало в вас мелочность духа, которая кажется намеренной неспособностью понять и принять, и соответствующее желание ранить, которое я наблюдал в вас один или два раза в Париже, и которое, я знаю, не является истинной частью вас: это часть вашего злого наследства от Бог знает какой кульминации унизительного опыта.

Вы цитируете мои слова о том, что я больше не буду писать вам любовных писем, и говорите, что никогда не просили о них; но вы точно и определенно знаете, – что я никогда не писал таких писем с тех пор, как увидел вас: вы прекрасно знаете, что эти мои письма, глупые и безумные, возможно, но такие, каких вы никогда больше не получите, были наполнены глубокой и искренней привязанностью к вам, и ничем иным. Когда я думаю сейчас о том, с какой целью я говорил, меня охватывает унижение, которому нет предела и глубины. – Боже мой, истинно говорю тебе, я испытываю отвращение, как от прокаженного пятна, с видимым сокращением зрачков.

В Париже ближе к концу все становится комичным и ужасным. Давным-давно в Париже молодой человек – одинокий, отчаявшийся, потому что его недавно лишили того, на что он пустил свою кровь, [Его пьеса «Дом»] в чужой стране, не знающий обычаев и языка, – встретил друга, которого он раньше хорошо знал, но не так хорошо и близко, как других людей, но друга, ради которого он готов был на многое. И этот друг сказал ему, что приехал в Париж один: он рассказал о каком-то теневом ужасе в своей недавней жизни и сказал, что у него есть только 700 франков на весь следующий месяц, но это его не волнует. И он был готов помочь этому другу при любых обстоятельствах и в любом объеме. Именно таким образом он встретил вас на следующий день. Он чувствовал страшную изоляцию, ему не хватало утешения, заботы и ласки, которые могли бы быть у него в другом месте, и он обратился к вам. И он без утайки говорил вам о своей привязанности к вам; он объяснял вам, что именно это значит для него – что в вас он находит первобытный источник убежища и силы, – а вы, закованная во все жалкие догмы вашего рода, отличались той необходимой нечистоплотностью ума, которая вновь проявилась в вашем письме. Вы не могли думать о признании в привязанности иначе, как о проявлении плотских чувств, о физическом контакте, и вы сразу же начали говорить: «Вы не так давно меня знаете, чтобы так говорить» и т. д. Наконец, вы заговорили о «дружбе», и ваш молодой человек довольно устало согласился. Это было слово, которое, как вам казалось, вы понимали. Но вы не успокоились: даже когда он сказал: «Очень хорошо, мы будем друзьями», вы продолжали возвращаться к другому мотиву, бесконечно повторяя его, таща его за рога, говоря: «Мне жаль, но это невозможно» – и все это после того, как, если вы помните, он перестал упоминать о такой возможности. Да и вообще, если быть справедливым, он вообще не упоминал о ней (?)].

Это унизительно, когда тебя подводят к таким откровениям, но ты должна знать, что ты не вызывала у меня особого физического влечения – ты должна знать, что моя привязанность к тебе была совсем другого порядка. Физически я был отталкиваем, как отталкивают меня большинство бостонских женщин. В тот единственный раз, когда я вспомнил, что прикасался к тебе с нежностью, я испытал ужасный внутренний стыд, чувство, когда хочется закрыть лицо руками и отвернуться, которое я испытывал лишь однажды – когда, будучи ребенком, увидел, как два очень холодных сдержанных человека, мужчина и его жена, однажды сломались под эмоциональным стрессом и бросились друг к другу в объятия. Это ужасный ужас плоти. А ты не холодна; я знаю, что ты должно быть физически привлекательна – важно было мое отвращение к виду, а не к человеку. И это глубоко во мне – когда я прикасался к тебе, я чувствовал твой собственный стыд и твою собственную ужасную неловкость – и я не мог этого вынести. То щедрое душевное тепло, что есть в тебе, я ощутил как несомненное пламя, и именно это привлекло меня к тебе. Все это так просто и честно, что ты не можешь не видеть правды. Я еще раз объясню тебе, что я имею в виду, и знаю, что на моем воображении ты не проявишь отвратительной деликатности воспитанного вульгарного человека, потому что ты не обычная.

Раньше в моей жизни, – я знал одного человека с большим мужеством и характером, к которому, несмотря на всю отталкивающую холодность, и несмотря на слишком много женственности под довольно мужественной внешностью, я испытывал глубокую привязанность. На самом деле, мне кажется, я по-дружески любил этого человека. Он был… уроженцем Новой Англии. Однажды, после того как я знал его два года, у нас состоялся разговор самого интимного и пикантного характера – он увидел во мне, как мне кажется, некое тепло, огонь и спонтанность, а я увидел его огонь подо льдом. В этот день, говорю я, когда я уходил от него, в страшной попытке преодолеть его заслоны, он ударил меня по спине, и, когда я вернулся в свою комнату, я корчился от такого стыда и муки, каких я редко испытывал. Мне казалось, что произошло непристойное откровение. Позже, однажды вечером, я ужинал у него дома, где присутствовал один из его сыновей. Вошла его жена и заговорила. До этого я пытался представить их как мужа и жену, но у меня ничего не получалось. Теперь же я впервые увидел их в кругу семьи, с сыном, которого она родила от него; и когда я смотрел на этих двух прекрасных людей, каждый из которых был навечно замурован за льдом, на меня снова нахлынул старый ужас перед этой мертвой холодной северной плотью. Впервые я осмелился подумать об этом мужчине в постели с его женой, и меня снова охватил нестерпимый стыд за него.

Я передаю его вам как свое торжественное и, несомненно, бесполезное суждение о темпераменте Новой Англии – о котором я, возможно, знаю довольно много, потому что он представляет собой антитезу почти всех чувств, которыми я сам обладаю, – что в нем обычно есть что-то великое: всегда что-то разрушенное, извращенное, ограниченное. Когда вы рассматриваете его в его отношении к нашей цивилизации – я знаю, что это звучит несколько напыщенно, – вы вынуждены отдать ему должное за то, что он зашел так далеко: вы вынуждены сожалеть о том, что он не смог зайти достаточно далеко. Вы берете его величайшего представителя, возможно, в мире духа и мысли Эмерсона – и в один момент вы убеждаетесь, что у вас есть кто-то, кого можно поставить рядом с Платоном, Кантом и Гегелем: в следующий момент вы видите, что у вас есть кто-то, кто живет недалеко от Бостона.

Мало что в красоте и творчестве ускользает от его глаз, мало что способно достучаться до его сердца. Таким образом, у вас есть бостонские дамы и общества Браунинга прошлого поколения – острая голова и глаз северян видят, немного раньше большинства других, что еще один великий оригинал пишет стихи: и они начинают интерпретировать то, что они никогда не смогут полностью понять. Немного раньше, чем в Нью-Йорке и Чикаго, в журнале «Транскрипт» появляются статьи о пьесах немецких экспрессионистов и неплохие снимки сцен, [когда] Драматический клуб ставит пьесы с экспериментальными декорациями.

Точно так же, немного раньше остальных людей, ваши женщины понимают, что в мире бушует великий порыв – порыв к освобождению женщин в социальных отношениях. И они идут навстречу ему. Но их трагедия в том, что, разрушив заборы, они не могут обойтись без стен; они никогда не смогут выйти за пределы полу-оттепели; огонь никогда не растопит лед полностью.

Я отношусь к вашему народу по-разному: он так много знает и так мало понимает. Например, я ел с ними превосходную еду – великолепно приготовленные толстые нежные стейки, и был вынужден согласиться с их безошибочным рациональным суждением, что еда была хороша. Но в глубине души я знал то, чего они никогда не могли понять, – что еда почему-то разочаровывает. Подвергните ее анализу, и вы должны признать, что это отличный стейк – не хуже, чем в Нью-Йорке, Париже, где угодно, – но душа в нем отсутствует.

Мне бы хотелось, чтобы в том, что я здесь излагаю, было больше страсти: если бы была страсть, то были бы и предрассудки, и вероятность того, что я ошибаюсь. К сожалению, для меня такой вероятности нет. Я слишком далек духом от чего-то, что я постиг слишком полно, почти с абсолютной объективностью, чтобы я мог ошибаться. Что я чувствую с ужасающей уверенностью, так это полную бесполезность моих попыток найти истину – как говорится, путем некоего внутреннего распятия духа. Истина не для того, чтобы я ее обнаружил, упустил или определил – она там, вне меня, твердая, неизменная глыба гранита. Вы все там, вы все стоите – совершенно проклятые, потому что в вас нет ничего, что могло бы обладать полным проклятием; вы не можете вполне сойти с ума; вы не можете вполне стать сатанистом; вы не можете вполне стать великим.

Бесполезно говорить о вульгарности, когда пытаешься передать прямолинейное, но в то же время тонко очерченное состояние души. Иллюстрация: я не мог слышать о том, как раскрепощенная бостонская леди ложится в постель с нетрадиционным бостонским джентльменом, не моргая: «О, черт! Они все продумали!» В любом случае я не могу представить себе постель с раскрепощенной бостонской леди. Я знаю, что стейк был бы превосходным, но разочаровывающим.

Сейчас мне кажется комичной иллюстрацией всего этого изнурительного дела то, что я снова должен терпеливо объяснять вещи, настолько простые, что постичь их могут только честность и ум. И я задаюсь вопросом – потому что мой разум так бесконечно устал от всего этого – зачем мне что-то объяснять. Я нахожусь примерно в том же положении, что и Бог, призванный объяснять свои дары запутавшимся подданным. И как Бог, с которым я в данный момент нахожусь в очень хороших отношениях, я мог бы в гневе поразить вас молнией или испепелить, как травинку. Но я не гневаюсь; я только устал – и теперь я понимаю, почему Зевс, Теос, Яхве, Юпитер, Адонай и Аллах – называя Его некоторыми из Его титулов – не использует Свою королевскую прерогативу разрушения чаще. Ему скучно, скучно, как скучно мне, побежденному его могущественнейшим врагом, Верховной и Непобедимой Тупостью. Моя дорогая девочка, ты победила; все лавры тебе, тебе золотые яблоки, тебе драгоценная корона всех прежних Императриц Ночи, которые ничтожны рядом с тобой. Совы слепнут перед тобой, и земляные свиньи обманывают свои пророческие души при твоем приближении, ибо ты гасишь солнце. На тебя падает мантии оплакиваемого Макфлекно, у которого никогда не было ясного промежутка времени; к тебе также переходят Шляпа Хулигана, справедливо прославленное Деревянное Дерби, Меховой Халат де Нюит и Сковорода из граненого стекла.

Охотница, на коленях я умоляю о мире. Положите конец этой неравной войне – вы неприступны; вас давно окунули в воды забвения, но, в отличие от Ахилла, у вас нет даже уязвимой пятки, которую могли бы поразить стрелы Постижения.

Что ж, я действительно получаю некоторое удовольствие от подобных вещей, ибо они снимают мою усталость и заставляют меня слегка ухмыляться, когда я пишу это, ибо я смутно вижу большое, мрачное тело, сжимающее эту бумагу убийственными руками. Это радует меня и заставляет любить вас. И это лучше, чем усталость.

Мне кажется, что даже в самые серьезные минуты вы всегда немного вдохновляли меня на медвежью травлю; я замечал в вас какую-то большую и твердую решимость, нет, больше того, слоновью решимость, делать жизнь основательно, отрываясь от нее на случайные заметки. Ваши благочестивые размышления в вашем ужасном письме о том, что после предстоящего путешествия в Эльзас-Лотарингию вы узнаете свою Францию, вызывают во мне приятные источники снисходительного смеха.

Я пишу вам письма, которые должны убедить вас в том, что при рождении вы вытянули первый приз в олимпийской лотерее, а вы отмечаете, что они вам очень понравились. Я, конечно, знаю, что вы знаете всего несколько слов, но это как если бы Гомер читал «Илиаду» молодой леди в школе мисс Прингл, и ей сказали, что она очень красивая.

Ваша защита друга достойна вас: но это также необдуманное и недостойное обращение с более или менее невинным человеком. Хорошо защищать тех, кто тебе дорог, даже если они поступили плохо, но тайная честь по отношению ко всем на свете, известным или неизвестным нам, должна запретить нам защищать друзей, которые поступили плохо, за счет других людей, которые поступили хорошо. Вы должны оказать мне любезность и вспомнить, что все, о чем я просил, – это уйти: Я не выдвигал против него никаких обвинений и не выдвигаю их сейчас. Это в прошлом, и между нами все кончено. Я верю, что придет время, когда та его часть, которая является волокном и в которую я верю, полностью вытеснит другую его часть, которая является желе. Но все это требует времени.

Эта ужасная и унизительная дружба, которая защищает другого ради лести и благосклонности собственной души, которая говорит: «Я буду, я просто буду верить в него», ради того, чтобы казаться честным и преданным перед миром; которая говорит: «Ах, но ты не знал его так, как я», – чтобы успокоить избыток гордости жадного, но некомпетентного эго; и которая всегда берет в качестве объекта защиты то, что она унизила и оскорбила, как средство отвлечься от необходимости защищать себя. Боже мой, как я страдал от этого, сначала от своего родного брата, чья ужасная эгоистичная душа годами куталась в лесть, кто превращал каждый свой неблагородный поступок в средство для воздаяния, и кто встречал мои дикие страстные обвинения либо великим, но раненным молчанием, либо улыбкой, смешанной с жалостью и болью.

Вы хотите, по вашим словам, моей дружбы; но, получив ее, вы используете ее как средство ранить и унизить меня. Почему-то я не ненавижу тебя за это. Я вижу вас такой, какая вы есть, – доброй и красивой, потревоженной сотней сложных вещей, отчаянно пробирающейся сквозь джунгли своей воли, невнятно, отчаянно, невнятно и в конце концов наносящей удар. Раньше я просил вас не пытаться понять – потому что тогда я видел, как жестоко исказится наша ситуация, – а вы увидели в этом лишь глупое и тщетное желание остаться в тайне. Я не хочу и не желаю тайн; но мой инстинкт тогда был верен, ибо все ваши попытки понять меня привели вас к выводам обо мне, которые не делают чести ни одному из нас. И еще я подозреваю, что раз или два вы были достаточно любезны, чтобы говорить обо мне с нашими друзьями.

Впервые в жизни я обижаюсь на то, что обо мне говорят знакомые, даже если, как вы предположили, ваш разговор с Кеннетом обо мне носил дружеский характер. Впервые в жизни я испытываю чувство стыда за свою честность. Если не считать некоторой доли ложной эмоциональности и ложного романтизма, которые, несомненно, являются результатом предыдущих творческих усилий в настоящей романтике, я был ужасно честен.

Не могу ли я предложить вам, если вы хотите, моей дружбы, добиваться ее с честью за свой счет, а не за счет кого-то другого. Это единственная основа, на которой может возникнуть прочная и достойная привязанность.

Я знал вас в то время и при тех обстоятельствах, о которых мне не хочется вспоминать. То, что мне захотелось увидеться снова, – ваша заслуга. И я действительно хочу увидеть вас снова. Но если вы искренне желаете моей дружбы, вы должны прийти к ней, твердо стоя на ногах: вы не должны приводить аргументы, защищаться, приводить доводы в пользу того, что давно умерло со мной кровавой смертью. Иными словами, я предпочитаю знать вас без посторонних.

Думаю, я пишу вам в последний раз – я забыл звук вашего голоса, вашу улыбку, цвет ваших глаз – все, кроме вашей щедроты.

Я предлагал вам свою привязанность – вы дали мне стыд, унижение и бесчестье. В вас есть великие качества: в вас есть и качества крестьянки… Я вспоминаю это в последний раз и не хочу больше видеть вас. Теперь вы мне не нравитесь.

Париж, вторник вечером

10 часов вечера…

[23 февраля (?) 1925 года]

Очень короткое письмо, чтобы приветствовать тебя. О Боже, но это самый настоящий экстаз радости – после ужасного заточения я свободен; я выпал из окна монастыря в лунном свете: и я слышу смех у далеких фонтанов. Я не безумен: я не разговариваю при луне. Но я свободен – ветер поселился в моих крыльях (я ангел), и я надул живот, как парус…

Неделю назад я отправил письмо. Никакого ответа. Ко мне медленно приходила уверенность, что адские шахматные фигуры душат меня крошечными шнурами в руках ничтожных людей: Я хотел уйти, как дерево под сильным ветром, – меня убивали тысячи крошечных стрел, похожих на стрелы Себастьяна, которые пронзают, но не убивают. Я был обречен остаться, сгнить, сгинуть в разложении здесь, перед огромным [хором?] высоких, злых усмешек.

Сегодня Бог в своих огромных руках разорвал небо на две части: Христос смотрел на меня и плакал радостно, слезами золотой крови; кусты расцвели сиренью; большие колокола ударили по всему городу, удар за ударом; ласточки и жаворонки слетели с башен с нежным звоном…

Короче говоря, из дома пришли 125 долларов, и я пьян. О, нежный Иисус, в Париже есть луна, и облака создают вокруг нее узоры.

Из всех миров, которые я знал, этот – самый лучший. Я поспешил расплатиться с жителями гостиницы – стариком, его женой, девушками. Я ничего не давал им почти месяц – каждый день они не хотели этого, думая, что это нужно мне… Они сказали, что неважно, когда я заплачу: что я хороший мальчик – они думали, что я гораздо моложе – очень милый, который попал к ворам. Девушка прекрасна, крестьянка: я обедал с ней сегодня вечером, она воспитанница монастыря в Ирландии.

Безумие можно купить за десять франков, а титулованную голову богини – за сорок.

Ночью задернутые шторы и красное покрывало, а в четверг снова в мир.

[Начало марта, 1925]

…крестьяне. И все, что я теперь знал: «Какая разница – Орлеан или никуда – я еду». Мне было все равно. Временами я оттирал изморозь с окна и смотрел на плоскую землю и на небо. Девушка смотрела на меня из-под своей засаленной шапки, дрожала и как-то странно сонно улыбалась: я больше не мог этого выносить, обнял ее – мы ничего не сказали – и ехали в Орлеан. Крестьяне, казалось, не обращали на это внимания или были слишком любопытны: они продолжали кричать и смеяться между собой.

В Орлеане она вышла: Я сказал: «Пардон, мадемуазель», когда она чуть не упала на мой чемодан. Она ждала меня на улице, пока я шел через улицу к гостинице с портье, но я не стал с ней разговаривать.

Через три минуты в этой гостинице я встретил графиню Констанс Хиллиер де Кан, с которой в настоящее время занимаюсь сбором материалов для большой и сострадательной сатиры. Она была в моем родном городе, она была повсюду в Америке, выступая с речами перед клубами «Ротари», «Лайон», «Матерями Золотой Звезды» – тысячи американцев здесь называют ее «Маленькой Матерью», и она возлагает цветы на их могилы. Она потратила все свое состояние, все свои деньги, а французское правительство ничего для неё не сделало.

Она увидела меня и набросилась на меня, как только я вошел в отель; за две минуты она рассказала мне историю всего своего военного опыта, поведала о своих 17 поездках в Америку и назвала имена всех, кто занимал видное положение в моем родном городе.

«Я покажу вам вырезки из газет», – сказала она.

Блуа

Вечер понедельника

[Начало марта, 1925 года]

Дорогая:

Еще одна очаровательная неделя в моем пансионате «Мужчины Мирабилис». Ты превратилась в размытый сладкий сон, в котором забыты линии, ноты, оттенки: это приятно – я могу быть верен только оттенкам. Я пишу тебе, не думая о твоем реальном присутствии где-то там, на какой-то точке земли – словно женщина на луне ждет моего письма…

Я писал тебе два или три раза: Я не помню, что именно, но большая часть, без сомнения, была чепухой: некоторые из них были золотыми, и слишком хорошими. Но самый глубокий чистый луч – это тот, который иногда находит глубину самой темной шахты. (Джерис, я шучу о духовном блаженстве нищих, которое есть сущность и царство небесное. Прощение. Это Шартрез!)

Но неделя чудесная – неделя чудес. Я приехал в Блуа в своем путешествии. Надеюсь, ты поймешь мои промахи.

Но к нашему рассказу…

Ночь была длинной, путь холодным: менестрель молодой был смел: он нес в своем большом саквояже две пары носков и одну сорочку, а в руке, оксфордскую книгу английских стихотворений. Под свинцово-серым небом он отправился из Шартра в Потей, а оттуда поехал дальше, пока не прибыл в Орлеан.

Я бесконечно тронут и растроган вашим искренним письмом, – если в какой-то момент в моем письме покажется, что я сочиняю, – видит Бог, я постараюсь этого избежать, – никогда не сомневайтесь в искренности и серьезности того, что я говорю. Просто приписывайте все, что кажется слишком тонким, инстинкту обращения со словами и никогда не заблуждайтесь, думая, что это не такая же часть меня, как моя правая рука.

Во всяком случае, я не могу быть нечестным. Честность для меня – не добродетель, а факт. Так было и в Париже, когда меня попросили быть честным. Сейчас мне как-то стыдно настаивать перед вами на своей честности, потому что я знаю, что никто из вас этого не стоит; но вы мне так нравитесь, что я продолжаю объяснять…

Боюсь, что я немного сошел с ума – то есть совсем сошел. Мне кажется, я схожу с ума с первой недели после приезда во Францию, когда у меня украли пьесу [«Дом» («Маннерхаус»)]. Но я не боюсь этого. Я знаю, что неделя в Англии с людьми, которых я знаю, вернет меня обратно. В последнее время страх перед моим безумием утратил тот ужас, которым обладал, и приобрел прекрасный оттенок. Все заставляет меня мечтать. Люди смотрят на меня с дружелюбным интересом, хотя мало кто из них, за исключением некоторых женщин, разговаривает со мной.

[Середина марта, 1925 года]

Вы, конечно, понимаете, что эта жизнь стала для меня гораздо более терпимой, чем вначале. В течение нескольких лет я черпал много сил из своей способности впитывать бесчисленные переживания в книгах, на улицах, в общении с женщинами. Дико, безрассудно и опасно я внезапно ворвался в новую страну, в новую речь, о которой ничего не знал, в новую жизнь. Меня угнетало одиночество, потерявшее силу быть уверенным: Я был раздавлен чувством тщетности и отчаяния. Что ж, за три с половиной месяца я выучил достаточно французского языка, чтобы быстро читать, понимать, когда мне говорят, удобно коверкать речь для всех целей и впитывать большую часть того, что происходит вокруг меня. И я стал хорошим французом во многих их восхитительных жизненных привычках. Я никогда не стану хорошим французом в других отношениях – скажем, хорошим американо-французом, который кажется мне очень отвратительным и третьесортным человеком.

Французу не хватает истинной мудрости: он трагически отравлен провинциализмом в своем искусстве, в своей жизни, в своем образовании. Он растрачивает себя на бесполезную ненависть и неприязнь к другим народам: несмотря на свою прекрасную репутацию человека, способного рассуждать с трудом, он способен рассуждать не столько ясно, сколько резко и проницательно.

[Вероятно, после 16 марта 1925 года]

[В письме к матери, датированном 16 марта 1925 года, Вулф писал: «Оба ваших чека пришли через «Нэшанал Сити Банк». Таким образом, он, вероятно, начал возвращать свой долг].

Я прилагаю небольшую сумму денег – все, что я могу позволить себе отправить в данный момент, – и вы должны понять, что в моем поступке нет ничего оскорбительного. Я просто хочу завершить эпизод, который наполняет меня сейчас усталостью и ужасом. Мне сказали, что я должен заплатить определенную сумму, и я полагаю, что вы поручились за это – но я не могу определить, сколько это было: 80 или 90 долларов. Однако, поскольку может пройти еще несколько месяцев, прежде чем я смогу полностью рассчитаться, не стоит торопиться.

Мне доставит огромное удовольствие возможность платить вам из доходов от моей работы в «Захватывающих Историях», который вы указываете как будущее вместилище того, что я пишу. Я буду рад гонорарам гораздо больше, чем вашему замечанию, ибо не могу улыбаться шутке – если она была – когда я больше не верю в доброту сердца ее автора. Вы, никогда не узнаете достоинства и тайного мужества той работы, которой я занимаюсь, никогда не сможете осознать нанесенного вами оскорбления. Но если вы верите в богов и демонов, я умоляю вас предстать перед самым могущественным из них и попросить прощения за нанесенное оскорбление – вы, кто так ужасно и глупо издевался над бедной песней, написанной для вашей славы и чести, вы, кто пришел в тайную поэзию с нечистыми обвинениями, вы, кто сделал из Аркадия стилягу и залил язвой то, что было всего лишь медом и песней для сирен. Я пишу это тонко, не просто, чтобы вы могли улыбнуться – ведь тогда вы поймете, что действительно умерли.

Джулии Элизабет Вулф

Шартр, Франция

24 февраля 1925 года

Дорогая мама:

Твои деньги прибыли благополучно. Извини, что пришлось отправить телеграмму, но несколько дней я жил на средства женщины, которую встретил в своей маленькой гостинице. Я еду на юг, останавливаясь по пути в интересных местах. Здесь, в Шартре, находится, пожалуй, самый прекрасный собор во Франции – возможно, во всем мире. Я напишу тебе письмо, в котором сообщу все новости. Мою почту пересылайте в Американ Экспресс, Париж.

С любовью, Том

Джулии Элизабет Вулф

Американ Экспресс

Улица Скриб, 11

Письменная комната для посетителей

Париж, 16 марта 1925 года

Дорогая мама:

Просто короткое письмо, написанное в спешке в день моего отъезда в Марсель. Оба твоих чека пришли через Нешанал Сити Банк. Я был в Туре – стране замков – две с половиной недели и нашел последний чек, когда вернулся сюда, практически без денег.

Хорошие новости для вас! Не волнуйтесь. Когда я вернулся, в дополнение к письму я нашел письмо от профессора Уотта из Нью-Йоркского университета [Гомер А. Уотт, председатель кафедры английского языка колледжа на Вашингтон-Сквер Нью-Йоркского университета], в котором он умоляет меня вернуться в сентябре в качестве штатного преподавателя с зарплатой в 2000 долларов для начала. Я ответил и согласием, в душе надеясь на Бога, что мне удастся сбежать к сентябрю каким-нибудь другим способом.

А я тем временем пишу как сумасшедший. В дополнение к пьесе я написал то, что по объему равносильно небольшому роману под названием «Проезд в Англию». Он вырос из моих заметок во время путешествия. Сегодня я отсылаю первую часть миссис Робертс, чтобы она передала ее Джорджу Маккою [один из лучших друзей Тома с детства] из газеты «Гражданин». Не знаю, возьмут ли они ее, но если возьмут, то пусть забирают – я должен быть опубликован. Потом рассказы об Англии и Франции… Мама, произошли удивительные вещи.

В Туре, мама, я встретил настоящую графиню и провел день в великолепном замке настоящей маркизы, обе они работали на американских солдат во время войны, обе тянули за ногу каждого американца, который мог дать им рекламу. Они представляли себя мне, думая, что я великий американский журналист, который расскажет об этом всем американским газетам. У меня есть одна из самых смешных историй, которые вы когда-либо слышали.

Сегодня утром я получил письмо от профессора Арнольда с юга Франции, из Сен-Рафаэля. Он вернулся из Италии и просит меня приехать – он снял коттедж для своей жены и детей. Говорит, что они могут устроить меня «на несколько дней». Сегодня вечером я еду в Лион, через день или два – в Марсель, а потом в Сен-Рафаэль. Помните, что я принял соглашение N.Y.U. [Университета] Если «Гражданин» побоится опубликовать мое путешествие (что может вызвать у них иск о клевете), миссис Робертс отдаст вам рукопись. Теперь дело за тем, чтобы я изложил все это на бумаге.

Пишите мне немедленно; я отвечу вам с юга – но пишите сейчас. И простите за поспешность этого письма, написанного в девятый час вечера. Отправляйте всю почту на Американ Экспресс, Париж – она будет переслана.

Да благословит вас всех Господь… Жаль, что я не могу приложить к письму прекрасное письмо профессора Уотта. Оно заставило меня почувствовать некоторую гордость – во всяком случае, ощущение, что я кому-то могу быть полезен (хотя я не верю, что стою 2000 долларов в год для кого-то). Он сказал: «Пожалуйста, возвращайся, Вулф. Пришли мне специальную посылку и скажи, что вернешься».

Я читаю много французских книг и говорю на этом языке плохо, но, во всяком случае, бегло. Я разговариваю с кем угодно и получаю то, что хочу.

Я собираюсь утопить миссис Робертс в MSS, начиная с этого момента. Если вы дома, предупредите ее.

И любви, много любви, всем вам. Не беспокойтесь, если я мало рассказал вам об Англии и Франции. Это будет опубликовано в MSS. [MSS (Manuscripts – Рукописи) – журнал, издававшийся под редакцией Пола Розенфельда, Альфреда Штиглица и Герберта Дж. Селигмана и вышедший шестью выпусками в Нью-Йорке в период с февраля 1922 по май 1923 года.]

Весна, слава Богу, начинается. Через неделю все распустится. Зима здесь была удивительно мягкой – не такой холодной, как в Эшвилле; но было много дождей.

С любовью ко всем, Том.

Ради Бога, пишите.

Вероятно, Кеннету Райзбеку

[Март (?) 1925 года]

С тех пор ветер и дождь приходили и уходили множество раз. У меня недостаточно места здесь, чтобы рассмотреть эти причины: но я мог бы объяснить их сейчас, я полагаю, с полнотой и ясностью. Но это совсем не важно. Достаточно того, что я понял смысл вашего письма – полагаю, вы спрашиваете, возможно ли возобновление нашей дружбы. Я считаю, что это не только возможно, но и желательно. Опять же, я понимаю, что вы имеете в виду дружбу между нами, а не дружбу в обществе. Жизнь слишком коротка и слишком губительна для упрямства типа «люблю-меня-люблю-мою-собаку». Поверьте мне, когда я говорю, что к любому из ваших друзей я испытываю только уважение и добрую волю. Но я не знаю иного выхода, кроме как порезаться мечом. Как я уже говорил, здесь нет места, чтобы вдаваться в паутину: ясно только, что мы прекрасно ладили до тех пор, пока я не оказался вместе с двумя вашими дамами в Париже. Потом все пошло наперекосяк. Мой дорогой мальчик, для меня с этим покончено. Ваши собственные отношения с любой из этих женщин ничуть не пострадают: единственное, что вам нужно, – это держать нас раздельно в своем сознании. Я хороший мясник, потому что знаю…

[на этом фрагмент обрывается]

Маргарет Робертс [*]

Авиньон, Франция

21 марта 1925 года

Дорогая миссис Робертс!

В качестве единственного извинения за то, что пишу с таким опозданием, могу сказать лишь одно: моя жизнь превратилась в некое подобие ада и рая одновременно [Имеется в виду, вероятно, его страстная любовь к Хелен Бил Хардинг («Энн» в романе «О времени и о реке»), богатой бостонской женщине, в которую Вулф влюбился в Париже. «Я безнадежно, безумно, отчаянно влюблен в женщину, которой нет до меня никакого дела» (Вулф, Письма, 78). Рассказ Вулфа о его приключениях во Франции с Хелен Хардинг, Марджори Фэрбэнкс и Кеннетом Райсбеком, которые он называет «адом и раем», см. в книге «О времени и о реке», 687-794] я взволнован, сбит с толку, восхищен новой цивилизацией, новым языком, я погрузился в этот новый мир и забыл обо всем остальном. Я блуждаю по Франции, словно призрак в гордом одиночестве, и сам не знаю, куда занесет меня судьба завтра – во всяком случае, могу лишь смутно догадываться, и полагаюсь на волю случая вдруг найду зачарованную гавань, и порой это удается.

Моя пьеса была закончена давным-давно в Париже – в маленьком отеле Латинского квартала, где умер Оскар Уайльд [Отель д’Эльзас, 13 Рю де Бо Артс, где Оскар Уайльд умер 30 ноября 1900 года] куда я забрел однажды ночью, после того как у меня украли старый чемодан, в котором лежали отрывки старой пьесы. На месяц я замкнулся в себе, безумно писал и закончил новую пьесу – гораздо лучшую, как мне кажется. [В Париже рукопись пьесы Вулфа «Дом» была украдена в декабре 1924 года. К 3 января 1925 года он переписал пьесу и переименовал ее в «Маннерхаус»].

Затем последовал месяц, в течение которого со мной произошел опыт, настолько наполненный бурлескным ужасом, что я и сейчас немного подергиваюсь во сне; я снова начал писать. У меня имеется огромная рукопись и бесконечные путевые заметки. Не знаю, кому их можно продать, мне хочется только писать, писать и показывать это Вам. Если Вы пожелаете имейте в виду, что Вы мой единственный литературный импресарио и цензор, можете передать их Джорджу Маккою для публикации в «Ситизене», с одним, но непременным условием если это будет напечатано, то без указания моей фамилии. Это, повторяю, единственное ограничение, но я на нем решительно настаиваю.

Несколько дней назад, уезжая из Парижа в Лион, я передал пролог «Путешествия в Англию» одной знакомой даме, сообщил ей Ваш адрес и попросил, чтобы она отправила рукопись незамедлительно. В этом прологе (в нем примерно 10 тысяч слов) я не сказал ровным счетом ничего о моем путешествии. Вместо этого я пустился в рассуждения о том, что такое путешествие вообще. Я решил написать об этом, потому что, просматривая мои путевые заметки, я вдруг подумал: то, как я описываю реальные события и реальных людей, может навлечь немалые неприятности на автора и на издателя, если эти путевые заметки будут опубликованы. Я писал их на корабле, причем не в самом радостном настроении, но писал честно – мне уже тогда захотелось сделать то, что, кажется, никто до меня не делал: описать только само морское путешествие с момента отплытия и закончить на том, как корабль прибывает в порт назначения. Дело в том, что море и корабль на несколько дней как бы уничтожают нашу привычную социальную структуру, которая снова восстанавливается по окончании путешествия. Писал я без всякой задней (и злобной) мысли. Надеюсь, Вы одобрите мой труд сочетание фактов и вымысла, причем вымысел только подчеркивает истинный смысл происходящего, каким он видится мне.

Отсюда и подзаголовок: «Судовой журнал путешествия, которое так и не было совершено». Сначала это показалось мне неплохим способом избежать обвинений в клевете. Я изменил и название корабля, и фамилии спутников. Затем я вспомнил, что отплыл вовсе не в тот день, в который собирался (в Эшвилле я провел на неделю больше), но все эти семь дней у меня было странное чувство, что на самом деле я нахожусь в Атлантике. Потому-то и возник этот полуфантастический пролог, а мое убеждение в благотворном воздействии на наш духовный мир настоящих путешествий только окрепло.

В окончательном виде рукопись будет, я думаю, насчитывать 40 или 50 тысяч слов столько, сколько бывает в коротком романе. Я знаю, она может показаться странной разновидностью журналистики, но поскольку я автор, то имею право писать, как мне заблагорассудится. Можете сказать Джорджу, что у меня есть интересные и даже забавные заметки о Франции (надеюсь, что так оно и есть на самом деле), совершенно чудесная история о французском городе Орлеане (чистая правда) о самом городе и о графине, которая пьет лошадиную кровь от анемии, о старом негодяе маркизе и, если я сумею об этом хорошо написать, мне обеспечено прекрасное будущее. Кроме того, я расскажу о разных людях, о политике, о социальных контрастах, и это, наверное, будет получше тех банальностей, что составляют львиную долю очерков о загранице, приносящих их авторам неплохие заработки. Я взялся за это, потому что мне надоело писать в пустоту. Я теперь понимаю, какая это глупость и ложь идея «чистого выражения». Мы как дети нам нужно, чтобы нас слушали. Если моей аудиторией будут жители маленького городка в Северной Каролине, то я буду доволен. Пока это мое единственное желание; возможно, за ним скрывается крошечная надежда на то, что, если во всем этом есть хоть капелька истинного, меня услышат боги.

Мои многочисленные писания я буду посылать вам. Я хочу лишь одного писать, и у меня нет ни времени, ни охоты, ни терпения налаживать связи с литературными агентами и пр. Честно говоря, я ума не приложу, кто захочет публиковать мои заметки, потому что, как я уже сказал, я пишу так, как нравится мне. Пусть это напечатают, но только без моей фамилии. Кое-что я сочиняю, но в основе своей это все факты, творчески осмысленные. К реальности это будет иметь такое же отношение, как и большинство автобиографических романов, например «Чайлд Гарольд». Вас я назначаю моим цензором. [Уверенность Вулфа в эстетической корректности миссис Робертс непоколебима. За несколько месяцев до этого (без ее ведома) Вулф уже назначил ее своим цензором. 8 ноября 1924 года он писал Джорджу У. Маккою: «Если эта рукопись подходит для публикации в „Гражданине“ – немедленно отнесите это миссис Робертс, прочитайте ей и попросите ее отцензурировать ее, если это необходимо. Многое в ней так лично, написано так быстро, и я так близок к ней – недостаточно отстранен, – что не знаю, не наношу ли я себе порой вред (в глазах мещан, знаете ли). Дайте ей слово: если она даст слово напечатать все как есть, а газета захочет – напечатайте» (Вулф, Письма, страница 72). Однако в рукописи, хранящейся в Гарварде, нет никаких свидетельств того, что миссис Робертс подвергала что-то цензуре; она мало что редактировала, за исключением исправления неправильно написанных слов и нескольких грамматических ошибок. Она изменила название первой части с «Log of a Voyage That Was Never Made» на «The Log of a Voyage Which Was Never Made»]. Я не очень следил за тем, что и как я описываю, иными словами, я совсем не думал о том, что скажут мои земляки. Но если бы я хватал себя все время за руку, это было бы глупо и нечестно. Да и Вы, когда станете меня читать, не должны очень уж придираться. Главное не в этом. Главное не бросить тень на мою семью, не поставить ее в сложное положение в городе. Вряд ли я когда-нибудь стану настолько «современным», что перестану соблюдать эти правила.

Может прежде чем я совсем выдохнусь, мне удастся высказать в своих писаниях кое-что важное и, несмотря на безумную спешку, создать что-то, имеющее реальную ценность.

Недавно я получил письмо очень дружеское и очень для меня лестное с предложением в сентябре вернуться в Нью-Йоркский университет и вести там спецкурс по литературе за две тысячи долларов. Хочу принять предложение, но надеюсь, что до этого прольется манна небесная, или синдикат местных газет назначит меня корреспондентом в Лиге Наций. Бога ради, поговорите с моими родственниками и убедите их потратить на меня еще некоторое количество денег, пока не окончится этот мучительный период.

Я запоем читаю по-французски. Я приехал сюда один, не зная языка, и два месяца влачил самое жалкое существование. Теперь же я научился болтать с чудовищными ошибками, но меня понимают, и мир сразу же посветлел.

Я даже не могу высказать свое отношение к вашей трагедии. Что я могу сказать? Это уже было сказано. Во имя Бога давайте помолимся о том, чтобы снова наступило время хлебов и рыбы. У нас должны быть чудеса. Передайте Манси мои самые искренние пожелания и соболезнования в связи с его болезнью. Бедный мальчик – все складывается для него не слишком удачно. То, что я говорю, так банально, так тривиально – простите меня. Я эмоционально напряжен – и могу сказать очень мало о таких вещах.

Я возложил на Вас нелегкое бремя, но исполнен веры и надежды, что и на сей раз Вы меня выручите. Если же Вы сочтете, что ноша слишком тяжела, не стесняйтесь огорчить меня отказом. Я все пойму. Если газета не заинтересуется моими заметками, сохраните их для меня. В конце концов я «бальзамирую Мгновения» – для будущего эксгумирования.

Мои лучшие пожелания всем Вашим. Еще раз простите, что не посылал ни писем, ни открыток. Я их предъявлю по возвращении. Пока же читайте мои заметки это мои письма Вам. Безумные, смелые, несчастные, горькие, прекрасные!

Том.

Гомеру Э. Уотту [*]

Сан-Рафаэль

[Апрель 1925 года]

Дорогой профессор Уотт!

Посылаю Вам эти поспешные каракули в ответ на Ваше письмо, которое я получил пару недель назад, но я напишу Вам еще и все объясню подробнее. Это письмо я тороплюсь отправить с сегодняшней почтой. Сейчас я на Ривьере в маленьком городке, где живут в основном англичане. Я пишу в спешке, словно за мной гонятся черти. Возможно, это даст о себе знать в письме.

Скажу Вам откровенно: если бы я завел памятный альбом, то Ваше последнее письмо заняло бы в нем самое почетное место. Оно меня очень обрадовало и заставило возгордиться: приятно знать, что я кому-то нужен и что за это мне готовы заплатить две тысячи долларов. [Профессор Уотт попросил его вернуться в Нью-Йоркский университет в сентябре в качестве члена обычного преподавательского состава с сентября по июнь с окладом в 2000 долларов].

Когда Ваше письмо прибыло в Париж, я был в Туре письма из Парижа не пересылали, и я смог прочитать Ваше только несколько недель спустя. Потом почти сразу же я уехал на юг Франции.

Прежде всего я страшно удручен недоразумением, возникшим из-за того, что я не вернулся в университет. Я не получал Вашего письма, где Вы приглашали меня преподавать с февраля, Вы говорите, что послали его на мой «американский адрес», но я не мог понять, что Вы имели в виду – отель «Альберт» или го род Эшвилл, Сев. Кар. Если Вы послали его в Эшвилл, то его должен был бы переслать мне брат, хотя мать и заперла наш дом, уехав в Майами в начале осени.

Сегодня я получил письмо из дома: мои родные явно хотят, чтобы я вернулся в августе. Следовательно, я спешу уведомить Вас, что с глубокой благодарностью принимаю Ваше предложение возобновить преподавание с сентября.

Вы, профессор, неизменно проявляли по отношению ко мне большую снисходительность, даже в ситуациях, когда моя неопытность доставляла Вам слишком много хлопот и волнений. Но по отношению к Вам я все-таки вел себя правильно: я всегда был с вами честен и откровенен. Вот почему я хотел бы сейчас снабдить Вас сведениями относительно моей домашней ситуации и нынешнего положения с тем, чтобы Вы поняли мое умонастроение.

Моя мать – незаурядная женщина шестидесяти пяти лет, маленького роста, крепкая, энергичная и с прекрасной деловой хваткой. В ней есть шотландская кровь. После того как несколько лет назад умер мой отец, она благодаря умелым деловым операциям дома и во Флориде увеличила свое состояние более чем в три раза. В финансовом отношении я в настоящее время до последнего цента завишу от матери.

После смерти отца мне досталось несколько тысяч долларов, которые я потратил в Гарварде. Мои же братья и сестры, вняв советам матери, вложили свои деньги в дело и получили хорошую прибыль. При этом все они относились ко мне с неизменной лояльностью. Они самым трогательным образом верят в меня, хотя и не очень понимают, чем я занимаюсь. Я же все время пишу, пишу, пишу может быть, полную ерунду, но все равно не могу остановиться. Мысль о том, что мне надо перестать писать хотя бы на какое-то время и заняться чем-то более прибыльным, меня весьма удручает. В такие моменты мне кажется, что моя судьба сражается с клочком чернозема в Северной Каролине и песками Флориды и что земля неизменно побеждает.

В то же самое время во мне живет стремление к полной, яростной независимости. Меня пугает перспектива превратиться в подобие гарвардских «крысят», которые находятся в плену своих мелких страхов, которые хныкают о своем «творчестве», скулят, что о них никто не заботится. Будь я проклят, если сделаюсь «хроническим безработным». Но этого-то и не мог понять профессор Бейкер, считавший, что, занявшись преподаванием, я совершил серьезную ошибку, он совершенно не понял меня – он говорил: «Вам надо продолжать писать», и повторял это, не желая принять во внимание низкую прозу жизни. Я принял самостоятельное решение единственное возможное решение, и, боюсь, потерял расположение человека, который в течение двух лет очень меня поддерживал, – во всяком случае, с тех пор он не давал о себе знать.

Вот почему меня и сейчас одолевают сомнения и колебания. Среди людей постарше я наблюдаю весьма распространенную тенденцию порицать молодых за упрямство и непослушание, но, увы, я что-то не замечаю столь же распространенной тенденции давать простые и ясные ответы на некоторые из вопросов, что задает молодежь.

Признаться, я хотел бы думать, что нечто из мной уже написанного или из того, над чем я сейчас тружусь, могло бы в ближайшие несколько месяцев избавить меня от необходимости зарабатывать на жизнь иным способом. Я сохраню эту надежду еще какое-то время, но ведь и Вы не можете слишком долго ждать. В общем, можете быть уверены, что если я соглашусь, то от своего слова не отступлюсь я обязательно буду в университете точно в срок, если не заболею или не помру.

И еще я хотел бы повторить то, что Вы уже знаете: есть множество причин, по которым я хотел бы работать именно в этом университете, а не в каком-то другом – будь то на севере или юге. Только здесь я могу продолжать писать. Если еще не поздно, черкните пару строк и дайте знать, сколько у меня времени на размышления. Только прошу Вас не сердиться на то, что внешне выглядит как моя нерешительность. Я опутан паутиной сложных обстоятельств, о которых смог рассказать лишь в самых общих чертах. Надеюсь, я не утомил Вас этим монологом.

Я живу здесь, в стране роскошной весны и невероятных красок. Мне хотелось бы рассказать вам об этом подробнее, но я не уверен, что это действительно так. Мой адрес по-прежнему в компании Американ Экспресс, Париж. Почта будет пересылаться. Отсюда я отправляюсь в Италию, затем в Англию.

Джулии Элизабет Вулф

Сен-Рафаэль

14 апреля 1925 года

Дорогая мама:

Вот уже две недели я нахожусь в Сен-Рафаэле, маленькой деревушке с населением шесть или восемь тысяч человек на юге Франции. Я медленно путешествовал по Франции из Парижа, останавливаясь на полпути в Лионе, большом промышленном городе, в Авиньоне и в Марселе, большом морском порту. Я нахожусь здесь, на Ривьере, в двух часах езды от Ниццы, Монте-Карло и итальянской границы.

Я получил ваши 200 долларов, когда приехал сюда, и у меня осталось 175 долларов. Я много пишу и пробуду здесь еще месяц, переписывая свою пьесу и посылая несколько рассказов миссис Робертс, которые она оставит себе или распорядится ими по своему усмотрению.

Во всяком случае, весь следующий месяц я хочу только писать. Мне было очень одиноко, но я встретил здесь пятерых англичан и американцев, которые были и остаются очень добры ко мне. Этот уголок мира прекрасен до невероятия. В 100 ярдах от моей комнаты впадает Средиземное море; за ним вдоль всего побережья тянутся скалистые горы, то серые, то красные. Все это, вместе с блестящим солнцем, сверкающим синим морем и голубым небом, и есть Ривьера – игровая площадка всего мира.

Вдоль скалистых склонов, а иногда и в маленьких долинах или плато, образовавшихся там, где горы отходят от моря, построены большие белые виллы богачей; они кремового цвета с крышами из блестящей красной черепицы, а богатая почва вокруг них буйно разрастается, наполовину тропическая, наполовину северная – кустарниковые сосны, пальмы, пробки и цветы зеленого, красного и золотого цвета, такие блестящие, что кажется, что они нарисованы или вышиты, но не растут.

Если вы посмотрите на карту, то увидите, что юг Франции все еще находится очень далеко к северу от Флориды – он примерно на одном уровне, я бы сказал, с Нью-Йорком, но тут, конечно, гораздо теплее. Но зимой здесь не так тепло, как во Флориде; в тени нужно надевать пальто, а ночи холодные.

Кажется, я говорил вам, что получил предложение от Нью-Йоркского университета на сентябрь и, вероятно, вернусь туда. У меня есть рассказ о старой графине, который, я думаю, подойдет почти всем. Я отправлю его через две недели.

Если это письмо не длинное, знайте, что все остальное, что я пишу и посылаю миссис Робертс, предназначено для вас. Вы поймете это. Что я делаю, помимо своей пьесы, так это составляю довольно полный отчет о своем путешествии. Это, во всяком случае, будет очень полезно для меня в дальнейшем. Для меня это огромные расходы. Вам будет приятно узнать, что я читаю по-французски как по нотам. Я похудел, но чувствую себя хорошо.

Мои планы вкратце таковы: здесь еще месяц, затем короткая поездка в Италию и возвращение через Францию в Англию. В теплую погоду я хочу съездить в Южную Англию, чтобы исследовать ее. После этого – домой.

Не волнуйтесь, вы никогда не пожалеете об этой поездке. Она стала для меня сокровищницей.

Я пишу это письмо коротко и быстро, чтобы успеть отправить его сегодня днем. Да благословит вас всех Господь и процветания вам.

Я очень рад слышать о вашем успехе в Майами; мама – ты прекрасная деловая женщина, но я не унаследовал ни одного из твоих талантов.

С глубочайшей любовью ко всем

Том

Надеюсь, ты сможешь это прочесть. Продолжайте отправлять почту в Американ Экспресс, Париж

Джулии Элизабет Вулф

Сен-Рафаэль

26 мая 1925 года

Дорогая мама:

Твое письмо пришло вчера, в нем чек, который я положил в здешний банк до моего отъезда завтра-послезавтра. Я собираюсь в Италию на неделю или десять дней, после чего вернусь в Париж, а затем в Англию, которую я хочу увидеть летом, особенно южную часть, Корнуолл и Девон, которые особенно прекрасны в это время года.

С тех пор как я приехал в этот маленький городок, я много писал; сейчас я очень устал, но надеюсь, что через два-три дня снова примусь за работу. Здесь стало жарко – большинство англичан и американцев уехали, и моими единственными спутниками стали две очень добрые и замечательные женщины – мать и ее дочь, одинокие, как и я. Эти женщины – прекрасные леди; они жена и дочь очень известного актера Луиса Калверта, который умер два года назад в Нью-Йорке. Он был англичанином, но так полюбил Америку, что взял документы на натурализацию. Эти женщины, отчасти благодаря моим уговорам, через неделю возвращаются в любимый город – Нью-Йорк. Я с нетерпением жду их там в следующем году.

Мать миссис Калверт – очень богатая старуха; она – миссис Калверт – родилась и восемнадцать лет прожила на их большом овечьем ранчо в Южной Америке. У них там было – и есть сейчас – 100 000 акров земли и более полумиллиона овец. В семье восемь детей, и каждый из них получает доход в 1000 фунтов стерлингов в год из прибыли от бизнеса. Казалось бы, этого достаточно, чтобы содержать двух женщин – это около 5000 долларов, но миссис Калверт – очень щедрая и экстравагантная женщина, и ей с трудом удается выкручиваться. Она приехала сюда, чтобы спасти свою мать, которой сейчас 78 лет, – маленькую женщину, наполовину парализованную, в которой есть доля жестокости: она обещала помогать ей дополнительными подарками, как помогает другим своим детям. Но до сих пор она ничего не сделала. Обычно, если шерсть продается по хорошей цене, доход становится больше: в прошлом году она получила 1400 фунтов. Она уже взяла в долг, так что на следующий год у нее осталось всего 300 фунтов. Однако на днях ее мать написала из Лондона, что дает ей дополнительно 200 фунтов. Это дает ей около 500 фунтов на следующий год, и, опираясь на эти деньги, она покидает эту дыру и плывет из Марселя в Нью-Йорк.

Я не могу передать, как замечательно добры были ко мне эти две женщины. Я приехал сюда почти два месяца назад, отчаянно одинокий и страдающий от сильного приступа сердечной боли. Думаю, мы понравились друг другу с самого начала, потому что все мы были одиноки, а это место было заполнено дешевыми третьесортными англичанами и американцами, которые не могли позволить себе более дорогие курорты, такие как Ницца и Монте-Карло, и которые наполняли воздух ядовитыми сплетнями.

Я остановился, да и сейчас останавливаюсь, в убогом маленьком отеле без ванны, прямо над кухней; там жарко, воняет, тоскливо. Две женщины сняли маленькую виллу на холме за городом с видом на море. Они спускались по вечерам в кафе, чтобы поесть, и, обнаружив, что к ним иногда пристают, пугают или преследуют особенно низкая порода французов и итальянцев, которая населяет это место, я стал провожать их домой по вечерам, оставаясь у них допоздна, читая, разговаривая. Я никогда не забуду их; думаю, и они никогда не забудут меня. Я никогда не читал им ни строчки из того, что написал, – они принимали меня исключительно по оценке моего лица, которое, как я ни лохмат и ни неопрятен, не очень-то, пожалуй, велико; но они оказали мне честь, поверив, что во мне есть что-то доброе и великое, и я постараюсь не разочаровать их.

Это путешествие не просто показало мне места: оно показало мне людей, трех или четырех очень хороших людей, и я верю, что неизмеримо вырос. Мне было ужасно одиноко, но это пошло мне на пользу, и я научился работать день за днем. Я не потерплю неудачу из-за недостатка усилий и готов работать бесконечно, чтобы сделать все возможное и добиться признания.

Я с радостью жду своего возвращения в Англию: я люблю Лондон с тех пор, как впервые его увидел, и так или иначе, как бы холодны и наглы они ни были, я верю в характер и честность англичан.

Я не могу в этом письме рассказать вам о своих чувствах к французам: это слишком долгое занятие. У них есть несколько очень привлекательных качеств, но я не верю ни в глубину их чувств, ни в честность их дружбы. В их приветливости есть что-то фальшивое: они всегда ждут чаевых, покупки или пожертвования.

Конечно, в настоящее время им не нравится моя страна.

Они очень возмущены тем, что наше правительство потребовало от них выплатить деньги, взятые в долг во время [Первой Мировой] войны. Они печатают в своих газетах и журналах оскорбительные карикатуры, изображая дядю Сэма ростовщиком, который выжимает кровь из своих жертв, чтобы заставить их платить. Американская вульгарность и американский филистерство – источник многих сатир и шуток; также и американский турист, который тратит здесь свои деньги.

Наверное, как и у всех народов, у нас есть свои вульгарности; но я не видел более вульгарной группы людей по своим манерам, речи и тону голоса, чем французский средний класс. И независимо от того, насколько материально настроенными были или есть наши люди, есть определенное удовлетворение в том, что они, по крайней мере, моются с некоторой регулярностью.

Я никогда не стану размахивать флагом своей страны – я считаю, что признаю множество наших недостатков, но те недостатки, которые я признаю, – это не те недостатки, в которых нас обвиняют европейцы. Именно это меня иногда раздражает. Они могут проклинать нас сколько угодно, если они проклинают нас только за грехи, которые мы совершили; но они постоянно проклинают нас за то, в чем мы не виноваты.

Например, одно из великих суеверий об американцах заключается в том, что они любят доллар – они готовы пожертвовать чем угодно, чтобы получить его. И все же, я думаю, нигде в мире вы не найдете такой жадности, такого скупердяйства, как у французских крестьян, которые, как известно, часто закапывают деньги в землю, хранят их, берегут, любят их по частям.

Я мог бы рассказать вам десять тысяч вещей о местах, людях, событиях; но письмо слишком коротко, и я не знаю, с чего начать и на чем остановиться. Достаточно сказать, что у меня есть достаточно, чтобы писать еще долго после возвращения домой; а пока я могу записать немного на бумаге, чтобы послать миссис Робертс. Бог знает, что из этого получится, но, возможно, в последующие годы это будет иметь для меня ценность.

Я с большим удовлетворением читаю о ваших успехах в той форме человеческой деятельности, которая вам больше всего нравится. Мне кажется иронией судьбы, что я, которого многие люди поддерживали, хвалили и в которого верили, до сих пор безвестен, неизвестен и, возможно, так будет и впредь; в то время как вы, у которого никогда не было такой рекламы, в свои шестьдесят лет способны довести до успеха почти все, за что беретесь. Разумеется, если бы завтра пришлось выносить окончательный приговор нашим жизням, не было бы никаких сомнений в том, кто из нас преуспел, а кто потерпел поражение. Я ценю вашу веру в меня и ради счастья нас обоих надеюсь, что мы оба доживем до ее оправдания, но я знаю, что в настоящее время я гораздо больше завишу от вас, чем вы от меня.

Я рад узнать, что вы действительно собираетесь построить собственный дом в Майами; однако я верю, что вы по-прежнему будете считать Эшвилл хорошим местом для проведения лета и осени.

Вы говорите о путешествии в Европу следующим летом вместе с Мейбл. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем сопровождать вас, и я мог бы оказать вам небольшую услугу, рассказав об Англии и Франции – не то чтобы я обладал энциклопедическими знаниями. Мало кто обладает такими знаниями. Я не думаю, что вам это покажется дорого. Думаю, 150 долларов в месяц вам хватит с комфортом. Чего я точно не советую, так это обычного двух-трех месячного путешествия американских туристов, которые пытаются посетить все страны и города на земном шаре. Этих бедных дьяволов, которые едут в составе туристических групп, гонят, как овец, с места на место, и они возвращаются измученными в конце того, что должно было быть путешествием удовольствия и исследования, с тусклыми кошмарными воспоминаниями о соборах, руинах, отелях – бог знает о чем. Жизнь слишком коротка, чтобы убивать себя и свое удовольствие таким образом. Если вы приехали на два-три месяца, не кладите в кувшин больше, чем он может вместить. Остановитесь на месяц или около того в Англии, посмотрите несколько лучших вещей постепенно, и так же с Францией, Германией или Италией. Вы не только узнаете гораздо больше, когда вернетесь, но и получите удовольствие, не убивая себя.

Многие люди считают своим долгом проводить значительную часть времени, посещая соборы и художественные музеи. Если вас не интересуют картины или соборы, зачем туда ходить? Мне они скорее нравятся, но точно не стоит ходить в них, если больше нравится что-то другое. Единственное удовлетворение, которое многие люди получают от поездки в Европу, – это возможность сказать «я там был» при упоминании множества мест. Это мало что значит, поскольку они смутно помнят, что видели.

Приехать, как приехал я, изучать, смотреть, наблюдать – это очень ценный, но очень печальный опыт. Ненависть, подозрительность и неприязнь царят в мире, сея семена новой, еще более разрушительной войны. Французы, разумеется, не любят никого, кроме себя. Нет нужды говорить, что они ненавидят немцев; они завидуют итальянцам, которые быстро растут в размерах и силе; они боятся и ненавидят русских, которые распространяют коммунистическую пропаганду по всей своей стране; они являются и всегда были врагами англичан; и они не любят нас, потому что мы богаты, процветаем, потому что они должны нам деньги, которые мы просим их заплатить. Конечно, мы расплачиваемся за то, что слишком процветаем в мире, обедневшем из-за идиотской и разорительной войны. Мы нравимся очень немногим людям, и очень многие были бы рады, если бы на нас обрушилось несчастье.

Иногда я с нетерпением жду, когда Америка станет чертовски глупой сентименталисткой: наши деньги идут на больницы, библиотеки, восстановительные работы здесь, а нам отвечают оскорблениями и насмешками. Нас обвиняют в том, что мы вступили в войну, чтобы заработать побольше денег, что мы пришли в конце, чтобы спасти наши лица и шкуры, что мы послали Вильсона, на которого указывают как на дурака и негодяя, заключившего мир, который их погубил. Конечно, бедняга Вильсон имел к этому очень мало отношения: мир, который был заключен и за который они теперь расплачиваются, был делом рук тех негодяев, которые управляли их правительством в то время.

Конечно, мне очень жаль французов. Они – женственная раса, с женской завистью и горьким языком. Они – самый провинциальный народ, редко выезжающий за пределы своей страны, потому что убеждены, что у них единственная страна, пригодная для жизни, единственное искусство и литература, которые стоит знать. В результате они просто погрязли в самых абсурдных предрассудках относительно остального мира; и они неуклонно отчуждают привязанности всех своих бывших союзников, пока они лязгают большим мечом, который на много размеров больше их самих, в попытке запугать и сокрушить Германию.

Германия, разумеется, вдвое больше их по численности населения и в десятки раз более жизнеспособна. Я боюсь, что эта бедная, тщеславная, самолюбивая маленькая раса однажды утром проснется и обнаружит, что осталась одна в мире, а пруссаки, как река, обрушились на ее границы. Если это когда-нибудь случится, и Франция останется одна, она будет стерта с лица земли. У нее не хватит ни сил, ни выносливости, чтобы в одиночку справиться с Германией.

Несмотря на декларируемую Францией неспособность платить по долгам, здесь все работают. Здесь нет такой безработицы, какую можно встретить в Англии: по сути, ее нет вообще. В одном вы можете быть уверены: Франция не будет платить по своим долгам, если сможет избежать их уплаты, а если и заплатит, то только потому, что знает, что потеряет в торговле, валюте и бизнесе, если откажется платить.

В Америке нас учат не любить англичан и верить французам. Это простое безумие. Англичане часто наглы, часто завидуют нашей коммерческой мощи, но у них есть характер и, как мне кажется, определенное чувство родства с нами, чем у всех остальных. Кроме того, они обладают фундаментальной честностью.

Завтра я отправлю письмо в компанию Американ Экспресс, чтобы они хранили мою почту до моего возвращения в Париж из Италии. Это может занять две недели. Я посещу несколько итальянских городов, Флоренцию, Милан, Геную и Венецию, но в Рим на этот раз не попаду. Сейчас в Риме Святой Год, и тысячи богатых американских католиков совершают туда паломничество. Я понимаю, что номера достать трудно и приходится платить за них непомерно высокие цены. Возможно, я остановлюсь в Ницце и заеду на остров Корсика, родину Наполеона, на день или около того. До него восемь часов на лодке из Ниццы.

Недавно я получил письма от Мейбл, Фреда и Фрэнка. Прошу у них снисхождения, если я не буду писать до возвращения в Париж. Я написал согласие на должность в Университете [N.Y.U.] и получил в ответ очень приятное, очень лестное письмо. В общем, все могло бы быть и хуже. Я пошлю миссис Робертс еще кое-какие рукописи, вернусь в Нью-Йорк с пьесой, очень плохой или очень хорошей, и у меня будут средства прокормиться, если небеса вдруг не начнут поливать зеленые спины дождем.

Да благословит вас Бог и сохранит вас всех в безопасности и счастье.

Том.

Гомеру Э. Уотту

Брассери Ветцель

Улица Обер, 1

Площадь Оперы, Париж

22 июня 1925 года

Дорогой профессор Уотт:

Я уехал в Италию почти сразу после получения вашего последнего письма; с тех пор я путешествую и живу с одним саквояжем, вернувшись в Париж всего день или два назад. В августе я возвращаюсь в Америку и хочу провести несколько недель дома, прежде чем вернуться к преподаванию в Университете. Я полагаю, что дата начала семестра – 20 сентября, и что вы, как правило, хотите, чтобы преподаватели возвращались немного раньше. Если ваша просьба не слишком экстравагантна, не могли бы вы освободить меня от этой предварительной работы по регистрации? Я хочу этого исключительно из-за нехватки времени.

Вы спросили меня о моих предпочтениях относительно часов преподавания. У меня их нет, кроме предубеждения против девяти часов утра. Я, к сожалению, неизлечимо ночная сова, и делаю значительную часть своей работы, когда большая часть мира, даже в Нью-Йорке, молчит; получаю сатанинские вдохновения из темноты.

Думаю, вы поймете, что я выражаю нечто более сильное, чем простое сожаление, когда говорю вам, что мне глубоко жаль слышать, что вас не будет в следующем году. [В 1925-1926 годах профессор Уотт, находясь в отпуске от Нью-Йоркского университета, преподавал в качестве приглашенного профессора в Университете Южной Калифорнии. В его отсутствие председателем факультета английского языка должен был стать профессор Джеймс Б. Манн]. Мое решение вернуться не было полностью обусловлено вашим присутствием, но оно было значительно укреплено ожиданием того, что я снова буду работать с вами.

Я с огромным удовольствием ожидаю своего сотрудничества с профессором Манном.

Италия была для меня сердцем красоты мира; и это я считаю чудом, потому что то великое течение, которое влечет некоторых людей к латиноамериканцам, не влечет меня, у которого в душе туман, и который считает серый цвет лучшим из цветов, а Лондон – самым непостижимым из городов. Я оставался там до тех пор, пока не кончились мои деньги; и, в конце концов, я оказался в Венеции, которую я буду помнить не как место, куда всегда можно добраться на поезде, а как один из тех городов, которых никогда не было, образованных по волшебству взмахом руки волшебника.

Через день или около того я отправляюсь в Англию и останусь там до конца своих отпускных дней. Если у вас есть какие-либо дальнейшие сообщения, советую направлять их в Американ Экспресс, Лондон. Я писал вам раньше карандашом, потому что у меня не было чернил; теперь я пишу вам на единственной бумаге, предоставленной отелем «Ветцелем»: ею пользуются, как я полагаю, молодые люди и женщины, для визиток. Но это не причина, почему она не должна служить более достойным целям.

У меня совершенно неприглядный вид. У меня нет одежды, и не будет, пока из дома не придут новые деньги. В данный момент я не пью ничего крепче пива; в пяти футах от меня – усатый француз, со светящимся кончиком сигареты, опасно распускающимся среди листвы, чуть дальше – старик и его молодая хозяйка, напротив – два американца, пьющие коньяк, а сзади – влюбленная парочка, целующая друг друга с крепким чмоканьем между порциями пива.

Я сделал все возможное, чтобы дать вам представление о парижской жизни.

Ваш, Том Вулф

Приведенное ниже письмо к миссис Милдред Уэлдон Хьюз, с которой Вулф был знаком в Париже, было найдено в бумагах Тома и, возможно, никогда не было отправлено по почте. Какими именно были «серьезные и тревожные новости» о его здоровье, неизвестно. В письме к матери от 27 июля 1925 года Вулф писал: «Я простудился вскоре после приезда и большую часть трех недель был скорее мертв, чем жив». Вероятно, он обратился к врачу и был напуган его диагнозом, но сомнительно, что туберкулезное поражение легкого было обнаружено в это время.

Милдред Уэлдон Хьюз

[Лондон]

[начало июля, 1925 года]

Дорогая миссис Уэлдон:

Ваши канцелярские принадлежности с черной окантовкой мне уже вполне привычны; но если вы используете их, рассчитывая повергнуть меня в траур, то ваше намерение не осуществилось.

Веселая Англия не была для меня таковой последние четыре дня: я свалился с проклятой простудой – на этот раз виноват не английский климат, который был сухим и теплым, а мои беспокойные пальцы, вырвавшие покров из моей груди глубокой ночью, и только с помощью обильных возлияний [виски] Джона Уокера я теперь в состоянии смыть его в ад.

Лондон, как мне кажется, немногим лучше Парижа для туристов – Американ Экспресс здесь дребезжит своими писклявыми голосами; но Лондон больше, и в нем можно потерять или заблудиться.

Сегодняшний день я очень меланхолично провел в Уэмбли, который мне бесконечно наскучил. Он слишком большой, слишком грубый, и все повторяется механически: нигде нет веселья.

Здесь я жил достаточно тихо, встречаясь лишь с несколькими знакомыми. В тот вечер, когда я приехал, зайдя в отель «Империал», чтобы выпить, ко мне подошел мой друг К., [Кеннет Райзбек] который в Париже часто спотыкался на лестницах. Я позволил ему накачать меня до отказа, но не задавал ему никаких вопросов о себе или своих друзьях – я потерял интерес.

Вскоре я отправляюсь в английскую деревню. За последнюю неделю я получил здесь серьезные и тревожные новости о себе. Здоровье – сердце, все остальное в полном порядке. Молодости у меня еще хватит, надеюсь, на все…

Помните, что мои самые сердечные воспоминания пересекли со мной Атлантику. Пожалуйста, напишите мне снова.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Айвенго Крэнстона»

Блумсбери-Стрит

Лондон

Понедельник, 27 июля 1925 года

Дорогая мама: Я получил деньги, которые ты прислала на прошлой неделе, но до сих пор не получил от тебя письма. Я в Англии уже месяц, с тех пор как вернулся из Франции и Италии, и хочу вернуться домой примерно в середине августа – чуть больше чем через две недели.

Я больше не посылал миссис Робертс никаких бумаг, отчасти потому, что большую часть времени был в разъездах, отчасти потому, что она сказала мне, что некоторые посылки были повреждены; и я не смог выяснить, дошло ли все, что я посылал.

За последние десять дней я сделал еще много заметок и снова начал писать. До отплытия я отправлю ей еще три или четыре посылки, а домой привезу полный саквояж рукописей, включая пьесы.

Сегодня я отправляюсь в английскую Страну Озер и пробуду там неделю. Говорят, это один из самых прекрасных уголков Англии; здесь долгое время жили поэты Вордсворт и Кольридж.

В Англии, особенно в Лондоне, до последнего дня было чертовски жарко; теперь же, с истинно британской переменчивостью, погода стала холодной и дождливой.

Я простудился вскоре после приезда, и большую часть трех недель я был скорее мертв, чем жив.

Я пробыл в Италии три недели – пока мои деньги не кончились, и их хватило только на то, чтобы добраться из Венеции в Париж. Я знал, что не могу позволить себе обширный тур по стране; я ограничил свои путешествия северной частью – городами Генуя, Милан и Венеция.

Итальянская полиция, включая секретную службу, оказала мне честь, очень внимательно следя за мной; в Милане, самом большом городе Италии, меня дважды ночью останавливали люди в штатском, обыскивали, осматривали, читали мой паспорт задом наперед. Я не имею ни малейшего представления о том, что это было, но я получил огромное удовольствие, и мне очень нравятся итальянцы. Это милый, остроумный, приятный, ласковый и необузданный народ, бесконечно более искренний, чем французы; а их страна настолько прекрасна, насколько ее создал Бог. Венеция осталась для меня не городом, а мечтой, плывущей по заколдованной воде. Я не могу описать это волшебное место, где нет никакого движения, только темные, бесчисленные маленькие боковые каналы, мягко шлепающие под вашим окном и ведущие к Гранд-каналу – Бродвею Венеции – окруженному прекрасными дворцами столетней давности. Когда-то Венеция была республикой, владычицей морей и главой мировой торговли. Это было более 600 лет назад. С тех пор она уменьшилась как в размерах, так и в богатстве: сейчас ее население составляет около 170 000 человек.

Ночью лагуна, Гранд-канал и боковые каналы заполнены самыми красивыми лодками в мире – гондолами, которые выплывают из воды, словно резного дыма.

Гондольер стоит сзади, прямо, и управляет лодкой одним веслом, которое он использует только с одной стороны, но с таким мастерством, что вы не поверите, что это возможно. В узком боковом канале они обходят всех желающих, на долю дюйма задевая стены или другую гондолу; но они никогда не соприкасаются.

Я не могу продолжать – я должен продолжать вечно. У меня, кажется, есть идея для прекрасного рассказа о Венеции – я начну его до возвращения домой. Я пробыл в Париже чуть больше недели, когда вернулся – он тоже прекрасен сейчас, если не считать присутствия ста тысяч туристов.

Я вернулся из Венеции в Париж вторым классом, чтобы избежать расходов на французский спальный вагон. Я разбил путешествие на две части, проведя ночь в Швейцарии, в Монтрё, знаменитом курорте на Люцернском озере, в миле или двух от Шильонского замка. Горы возвышаются как отвесные стены над самой голубой водой в мире – но об этом я вам еще расскажу.

Мне очень жаль, что мои расходы увеличились за последние два месяца; но я купил кое-какую одежду – костюм, шляпу и туфли; нужно было купить итальянскую визу, чтобы въехать в страну, и я проехал, возможно, 2500 миль. В Италии, не зная их прекрасного языка, я говорил по-французски, который многие из них понимают. Я старался экономить на жилье и так далее, но я был в невыгодном положении – переезжал в спешке и не знал страны.

После Франции Лондон кажется мне ужасно дорогим: на самом деле Лондон кажется почти таким же дорогим, как Нью-Йорк: но я верю в честность англичан и знаю, что с меня берут не больше, чем с англичанина, несмотря на их очень отчаянное экономическое положение. Этого нельзя сказать ни о французах, ни об итальянцах.

Сейчас я стремлюсь экономить всеми возможными способами, пока не вернусь к работе. Я много писал и приобрел миллион идей; я приехал один, бродил один, почти без плана, – действительно, безумным образом, – но это было правильно для меня. Смею думать, я делал и видел то, чего никогда не увидит один из миллиона. Я познал грусть и одиночество, но я стал старше, взрослее, я верю, что стал мужчиной. Не отчаивайтесь: по крайней мере, кто-то достаточно верит в меня, чтобы предложить мне небольшое вознаграждение за мои услуги; и в скором времени, я думаю, я частично приеду в свое собственное королевство. Я знаю, что мне есть что сказать; это рвется из моего мозга и сердца, требуя выражения. Если бы Бог только дал мне сто рук, чтобы записать это.

Мама, хочешь, я приеду домой, прежде чем вернусь в Нью-Йорк? Я очень хочу увидеть вас всех, но мне придется оплатить проезд из Нью-Йорка домой и обратно. Я собираюсь найти пассажирское судно третьего класса, которое плывет домой, – это около 90 долларов; и если я смогу избежать задержания или проверки на острове Эллис, я приеду третьим классом.

Если вы не написали мне к тому времени, когда получите это письмо, советую вам написать пару слов. У меня осталось 140 долларов из 200, которые вы прислали, – я занял деньги у подруги, девушки, которую я знал в Кембридже. Здесь тысячи американцев, но я в основном остаюсь один, просматриваю старые книжные киоски, брожу по старым районам Лондона или завожу знакомства с кокни, бродягами и другими интересными людьми.

Англичан недавно позабавил и заинтересовал большой судебный процесс по делу «Монкивилля» в Дейтоне. Во всех газетах изо дня в день появлялись передовые статьи; все писали письма и редакционные статьи, и, похоже, сложилось мнение, что в интеллектуальном отношении наше население отстает от них примерно на 60 лет. Мне есть что сказать по этому поводу в том, что я сейчас пишу.

Письмо нужно прекратить писать. Мой поезд отправляется через час или около того. Передайте Мейбл, Фреду и всем остальным привет и дайте мне знать, что, по вашему мнению, я должен делать. Я думаю, что, возможно, я должен вернуться в Нью-Йорк к 15 сентября.

Том

Этот отель – очень хорошее место, дешевое, чистое и удобное – если вам когда-нибудь представится случай воспользоваться ею. Я пробыл здесь два дня; до этого я был в ночлежке неподалеку – на шиллинг дешевле, а в тысячу раз хуже.

Следующий фрагмент, очевидно, является черновиком первого письма, которое Вулф написал Алине Бернштейн, с которой он познакомился на корабле, возвращаясь в Соединенные Штаты, и которая оказала на него самое большое влияние в течение следующих пяти лет, когда был написан и опубликован «Взгляни на дом свой, ангел».

Алине Бернштейн

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

[Сентябрь 1925?]

[…] сейчас я испытываю глубокое чувство удивления и нереальности. Благодаря вам я снова попал в Америку; с тех пор мой дух не знает границ, а ощущение величия и способности к безумию этого народа возросло сверх всякой меры.

Я только что вернулся из «Процветающего Города», [Эшвилл] где все говорят о прогрессе, процветании и предпринимательстве, о 100 000 к 1930 году, о большом и великом Эшвилле. Все богатеют на недвижимости, и в целом наблюдается тенденция хлопать всех по спине и называть всех по имени. Я не знал, к чему все это, и не знаю до сих пор, кроме того, что все это совершенно бесполезно, как и все остальное; но мне было приятно видеть их всех такими счастливыми, и огромная жизненная сила этого города и этой страны очаровывала и завораживала меня.

В течение трех недель я ходил везде, где ходили они, и вникал в их жизнь: я пил их кукурузный виски, участвовал в их вечеринках и был вовлечен в их щедрую фальшь, которая так полна надежды и доброй воли ко всему сущему. Они любят успех, эти люди, или то, что они считают успехом; они помещают в своих газетах объявления о том, что я был профессором и занимал «кафедру английского языка» в Нью-Йоркском университете.

Я уже не так высокомерен, жесток и не презираю все это, как год назад: Мне кажется, я люблю людей гораздо больше, чем когда-либо прежде…

[фрагмент обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт»

Одиннадцатая улица

Нью-Йорк

Суббота [октябрь] 1925 года

Дорогая мама:

Вот короткое письмо, в котором я благодарю тебя за телеграмму, которую ты и Мейбл послали мне в день моего рождения; я тоже пишу ей.

В начале семестра я был очень занят: работа не оставляла мне времени ни на письма, ни на что-либо другое. Однако вокруг меня собрались мои друзья и дали мне много развлечений.

Я провел выходные у Олина Доуса – в большом доме на Гудзоне; Генри Карлтон был в городе, и мы провели вместе три или четыре дня – его пьеса будет поставлена здесь в следующем месяце, и он скоро вернется; и очень красивая и богатая дама [Алин Бернштейн, выдающийся художник по костюмам и сценам], которая была чрезвычайно добра ко мне на корабле, и которая разрабатывает декорации и костюмы для лучших театров Нью-Йорка, и поддерживает другой театр на свои деньги, видела меня ежедневно и много развлекала меня. Кроме того, три театра прислали мне мои пьесы: кто-то или что-то пополнило мои запасы за время моего отсутствия. Кеннет Макгоуэн, который в компании с Юджином О’Нилом, нашим выдающимся драматургом, и Робертом Э. Джонсом, нашим лучшим сценографом, руководит Провинстаунским театром, написал мне на днях, попросив мою старую пьесу и мою новую. Театральная Гильдия также послала за ними. Старая пьеса уже была в руках Провинстауна и Гильдии: они продержали ее несколько месяцев и отвергли; но теперь они снова просят ее. Все это ничего не значит, помните, кроме того, что они хотят ее увидеть и пересмотреть: и что на этот раз они пришли ко мне сами.

Надеюсь на Бога, что один из них продолжит: при нынешнем написании кажется, что в этом году у меня будет мало времени для писания, и что если я и напишу что-нибудь, то это должно быть то, что я уже написал.

Погода здесь ясная и светлая, но за последние сутки резко похолодало. Сегодня я достал свою шинель; она помята и испачкана чем-то, что уронили на нее французы, но она теплая.

Я продолжаю, слава Богу, оставаться в прекрасном здравии, с дорогим и растущим аппетитом; мое жалованье, которое должно было быть получено 1 октября, задержалось из-за того, что я не указал свой адрес, или по какой-то другой причине: я получил его сегодня – 166 долларов 66 центов, что, умноженное на 12 месяцев, составляет 2000 долларов. Не знаю, что мне с ними делать, но мои мысли разделились между ящиком шотландского виски и первым взносом на покупку седана «Форд». Каково ваше мнение: вы склоняетесь к спиртному или к «Форду»? Одежду я пока не покупал: не было времени. Но если мой нынешний социальный триумф станет постоянным, я стану очень и очень красивым.

Мейбл говорила, что приедет в Нью-Йорк «через две недели». Убедите ее, ради Бога, приехать, пока я не состарился и не стал беззубым, и постарайтесь убедить себя приехать вместе с ней. Большая часть недвижимости здесь уже куплена, но мне сказали, что вы, жители Флориды, очень ловко покупаете и продаете недвижимость, которой даже не существует: Нью-Йорк должен дать вам широкий простор для ваших талантов.

Во всяком случае, напишите мне пару слов: я надеюсь прежде всего на ваше здоровье, счастье и долгую жизнь, а также на любой успех, в который вы верите, независимо от его цели и применения. Я больше не могу волноваться ни о чем из того, что когда-либо казалось мне прекрасным, приятным и мудрым: будь то цвет или длина бороды Бога, слава поэта, будущее расы, накопление сокровищ здесь или на небесах. Единственное, во что я верю в этой всеобщей тщете, пустоте и забвении, так это в то, что мы получим от всего этого дурного дела максимум развлечений и удовольствия: давайте делать то, что мы хотим, можем и чем наслаждаемся, будь то составление маленьких узоров из слов на бумаге, или покупка и продажа глины в Северной Каролине, или песка во Флориде.

И то, и другое, уверяю вас, одинаково бесполезно. Да благословит вас Господь.

Том

Алине Бернштейн

[Эшвилл, Северная Каролина]

Понедельник [декабрь 1925 года]

Это единственная бумага, которая сейчас у меня под рукой – она должна мне служить, ибо мое желание написать тебе хоть пару слов сильнее, чем необходимость ждать. [Вулф написал это письмо на бумаге, вырванной из маленького блокнота]

Пришли твои письма и каблограммы: они почти запечатлелись в памяти – красные угольки в них пепел моего сердца и надежды[.] Я вернулся домой в Рождество смерти, обреченности, опустошения, печали, болезни и отчаяния: моя семья проявляет свой обычный и великолепный русский гений тщетности и трагизма.

Двоюродный брат семьи Вулф умер за несколько часов до моего приезда; [По словам Майры Чемпион, бывшего главного библиотекаря Публичной библиотеки «Пэк» в Эшвилле, этим двоюродным братом был Джейкоб Гарри Вулф, сын Уэсли Э. и Мэри Вулф из Эшвилла. Он умер в возрасте тридцати семи лет, холостяком, 25 декабря 1925 года. Уэсли Э. Вулф, брат Уильяма Оливера, также покинул Пенсильванию и со временем поселился в Эшвилле.] от воспаления легких – он был добросердечным, добродушным и бездуховным пьяницей, заболел в выходной день и умер за четыре дня. Безграничная способность моего рода наваливать на себя все это не может не радовать. Брат [Фред Вулф] встретил меня на вокзале с известием, что еще один член моей проклятой и убитой семьи потерян; что его беспокоит аппендицит, мою мать – сильный бронхиальный насморк, который может перерасти в пневмонию, а моя сестра, [Мейбл Вулф] только что вернувшаяся после прерванного лечения в больнице, больна истерией и сломалась под нервным напряжением подготовки к Рождеству. Затем он пожелал мне счастливого Рождества.

Сегодня моя мать, благодаря хорошему медицинскому обслуживанию и собственной стойкости, кажется практически здоровой; брат, как обычно, крепкий и чертовски нервный, а сестру, впервые способную говорить связно и без слез, увезли в больницу, чтобы она отдохнула. Она истощила себя собственной нервной щедростью – это своего рода одержимость – размышлениями о том, что у нее нет детей, и частыми и незаметными порциями кукурузного виски, кувшин которого всегда стоит в буфете. Последнее никто из нас не признает, но все мы знаем, что это правда. В довершение всего, под согласованное количество семейных похорон в компании давно знакомых родственников, слушая тревожные вскрытия дома и за границей о причинах кончины моего родственника – как он был бодр и здоров в воскресенье, что он сказал, сделал, съел, как старик Уивер или старушка Кэмпбелл или молодой Джек Роджерс были взяты на небо при аналогичных обстоятельствах (мы сегодня здесь, а завтра уйдем; все к лучшему, он счастливее там – где он; мы все помещены сюда с определенной целью; и прочие философские изыски, доказывающие, что кончина пьяницы от виски на самом деле результат благодетельных махинаций Всевышнего); советы, каких людей мне следует посетить, какую еду мне следует есть, в какое время мне следует это делать. Я взорвался, переехал в отель и пропитал свинцовые отходы, покрывающие мою душу, количеством белого сырого жгучего разрушительного кукурузного виски!

Что из этого выйдет, я не знаю – останусь ли я здесь на неделю, на месяц, на год или на всю жизнь. Большую часть своей жизни я очень приятно провел в аду, а оставшуюся часть могу провести очень приятно в большом, комфортабельном, удобном и хорошо оборудованном сумасшедшем доме, который манит меня за сорок миль вниз по горе.

Мои родственники – мать, сестра, шурин [Ральф Уитон] – планировали на этой неделе отправиться во Флориду, но, судя по всему, это отменяется [Семья Вулфа владела значительными земельными владениями во Флориде]. Моя собственная коронная навязчивая идея в настоящее время заключается в том, что я должен уехать в Ричмонд – не знаю для чего, – но я поеду в Ричмонд, ей-богу, если придется идти пешком, мерзнуть, голодать, умолять и убивать.

Погода стоит пронизывающе холодная: упрямство с головой Януса, которое правит моей безумной судьбой, подвергло меня суровому испытанию в виде льда в тот момент, когда я приехал на Юг. Если я отправлюсь на Север, то только для того, чтобы найти розы.

Если я удивляюсь тому, что ты написала об очищении души, которое принесла тебе связь со мной, то это потому, что это подразумевается мной: если ты чувствуешь себя очищенной, то это очищение пламенем, пытками, адским огнем – ценой огромных усилий. Тот, кто прикоснется ко мне, будет проклят и сгорит огне. Ты хорошая, прекрасная – настолько верная, насколько тебе позволяет эта горячая жизнь, – но вечно верный и преданный себе и всем остальным на заколдованных островах, где, неведомые этим призракам, наши реальные жизни, наш реальный возраст подчиняются своей прекрасной логике.

Мысль о том, что я могу что-то сделать для тебя – что, как бы я ни был жалок, я в силах запятнать или осудить такого человека, – почти обескураживает меня своей экстравагантностью.

Пиши мне, когда сможешь. Том

По тому же адресу[.]

Фредерику Коху

[Отель «Альберт»]

[Нью-Йорк]

Воскресный вечер

[Январь? 1926]

Дорогой профессор:

Сегодня вечером пришли ваши брошюры и папки «Плеймейкера», включая вашу записку с предложением сходить на встречу с Шелдоном Чейни. [Чейни работал в Equity Players (Театр Актеров), который, однако, был закрыт примерно в это время].

В Гильдии находится моя новая пьеса [«Маннерхаус»], она на рассмотрении уже два месяца: письмо от Лемона, чтеца пьесы, полученное на днях, в ответ на мое довольно резкое письмо, в котором я просил вернуть пьесу, он сообщает, что прочитал пьесу, передал ее членам правления и что сейчас она находится в руках Лоуренса Лангнера. Совет, по его словам, собирается окончательно проголосовать. В связи с этим я согласился позволить им оставить пьесу у себя до принятия окончательного решения. Хотя у меня есть еще несколько копий пьесы, я пообещал мистеру Лемону, что не стану рассылать ее, пока Гильдия не примет решения. Я действительно возлагаю лишь самые ничтожные надежды на постановку пьесы Гильдией, но когда пьеса будет возвращена, я отнесу ее копию мистеру Чейни и еще нескольким людям, которые спрашивали о ней.

Позвольте мне искренне поблагодарить вас за интерес, который вы проявляете и проявляли на протяжении многих лет к судьбе моей жизни. Вот уже два года я работаю и путешествую в одиночку, распоряжаясь событиями своей жизни так мужественно и честно, как только мог, и, идя на компромисс с моим существованием, преподавая, чтобы избежать более одиозных ограничений, связанных с требованиями к моей семье. За это время некоторые люди, не одобрявшие компромисс, и другие – медовые мухи, которым не хватало обещания мгновенной победы, – отвернулись и забыли меня. Но несколько человек не забыли: они безгранично преданны безумцу, сделавшему одиночество своей любовницей, и к их числу я с радостью могу отнести вас.

Мне доставит бесконечное удовольствие наблюдать за успехом моей новой пьесы, потому что она написана в тишине, и потому что она даст мне возможность, если понадобится, отбить обязательства там, где их не должно быть; но независимо от того, будет она поставлена или нет, преуспею я или нет, я самым непоколебимым образом уверен в честности вашей дружбы ко мне. За это, поверьте, вы не найдете во мне недостатка в привязанности или благодарности…

Я общаюсь с вами нечасто, но мой интерес к вам и к вашей работе непоколебим.

Ниже приводится письмо, отправленное вместе с пьесой «Маннерхаус» в «Плейхаус». Оно было написано на канцелярском бланке отеля «Гралин» в Бостоне, куда Вулф отправился на третью неделю января навестить друзей, и, возможно, предназначалось Элис или Ирен Льюисон, поскольку обе они были директорами «Плейхауса». Судя по письму Вулфа миссис Робертс от июня 1927 года, оно, скорее всего, было адресовано Элис Льюисон.

Мисс Льюисон [*]

Отель «Гралин»

Чарлсгейт Уэст, 20

Бостон, Массачусетс

Январь 1926 года

Пьеса эта, [речь идет об оконченной Вулфом в 1924 году пьесе «Необычный дом» («Mannerhouse»), в центре которой распад старинного южного рода] мисс Льюисон, особого свойства. Ее действие не происходит ни на суше, ни на море, – для нее я создал окружение столь же необычное, что и Кольридж в своем «Старом мореходе».

Что означает для меня эта пьеса? Год, или три, четыре года назад, я, молодой человек двадцати одного двадцати двух лет от роду, вознамерившись найти себя в драматургии, задумал пьесу, посвященную определенному циклу нашей национальной истории. В ней я хотел изобразить возвышение и крах могучего южного семейного клана. Я хотел назвать ее «Расточители». Я сделал первый вариант, но потом его уничтожил. Во втором варианте пьеса получила не менее знаменательное название «Дом». В роли своеобразного символа истории этой семьи я взял свой родной дом, показав, как он строился и как пришел в упадок.

В Париже, когда рукопись была у меня украдена и я оказался в полном одиночестве, я вдруг понял, что совершенно не огорчен пропажей. И тогда я снова взялся за работу и написал эту пьесу, которая не имеет никакого отношения ни к прежнему моему замыслу, ни к истории вообще (хотя, разумеется, нетрудно догадаться, к какой эпохе относится действие). При этом никто не назовет меня натуралистом. В этой пьесе я пытался выразить мою потаенную внутреннюю жизнь, мою темную веру в образе молодого человека по имени Юджин. Если Вы представляете, что такое вера в ее чистом виде, то поймете, что в этой пьесе я хотел выразить свою жажду мифа, стремление жить не ради истины, но во имя божественного заблуждения.

Именно этому посвящена моя пьеса, которую писал (как, впрочем, я пишу всегда) абсолютно искренно молодой человек, который в пятнадцать лет перечитал всех греков, в семнадцать Канта и Гегеля и который, подобно многим другим глупцам, весьма возгордился собой, когда вдруг пришел к выводу, что господь Бог это море, а он сам – крошечная капелька, стремящаяся слиться с этой беспредельностью, и только сейчас, в двадцать пять лет, понял, что всего-навсего поменял прекрасную иллюзию на уродливую.

Но пора кончать письмо. Та, первая пьеса [«Добро пожаловать в наш город»] показалась Вам расплывчатой. Надеюсь, теперь Вам этого не покажется. Что и говорить, в основе пьесы одна, грандиозная идея, и я стараюсь быть кратким и сжатым, да и разве может быть речь человеческая туманно-непонятной? Во всяком случае, в целом все, по-моему, очень компактно.

В этой пьесе я не умничал, не острил и не прибегал к таинственной (и весьма дешевой) многозначительности. Хочу повторить еще раз – я писал абсолютно искренне, и, даже критикуя дряхлый романтизм, я защищаю то, что сам же осуждаю.

И последнее. В этой пьесе я впервые до конца сумел передать то, что с детства и манило, и страшило меня. Кто мы, живые или мертвые? Кто расскажет нам об этом? Кто из моих персонажей призраки и фантомы, а кто живые люди?

Пожалуйста, прочитайте пьесу внимательно, мисс Льюисон. Думаю, многие чувствовали примерно то же, что и я, но по-моему, впервые чувства эти получили художественное воплощение.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Альберт»

Одиннадцатая улица и Университетская площадь

Нью-Йорк

Воскресенье, 31 января 1926 года

Дорогая мама:

С тех пор как я вернулся, я был чрезвычайно занят экзаменами – это просто передышка.

На прошлой неделе, после сдачи экзаменов здесь, я поехала в Бостон навестить друзей. Там я зашел к дяде Генри в его офис. Он попросил меня сообщить вам печальную новость о смерти тети Лоры: она умерла в среду, кажется, около двух недель назад в больнице от болезни сердца. Как вы знаете, она страдала от этой болезни уже много лет, а обострилась она лишь несколько недель назад.

Дядя Генри был в сильном волнении: с разбитым сердцем он плакал, говорил, что «свет его жизни погас», рассказал мне, что на прошлой неделе вновь присоединился к церкви, чтобы не разрушить духовный союз с женой, и наконец заставил меня прочитать письмо, которое он написал всем ее друзьям и которое представляет собой хвалебную речь о его заслугах как мужа. В нем он говорил, что «пятьдесят лет боготворил свою жену, а теперь идеализирует ее».

Мне стало ясно, что дядя Генри стремится предстать перед миром в хорошем свете. Он сказал мне, что я, вероятно, никогда не замечал той тесной привязанности, которая существовала между ним и его женой, но она все равно была, и он сказал, что эта привязанность стала сильнее, чем когда-либо, за те два года, что я был в отъезде. В доказательство своей большой привязанности он сказал, что все его вещи и имущество, а также все его деньги в течение последних пятнадцати лет находились в совместном владении с его женой. Я говорю вам все это не для того, чтобы напасть на дядю Генри, к которому я испытываю некоторую симпатию, а для того, чтобы сообщить вам совершенно очевидные факты. Думаю, он не сильно пострадает. Он проведет еще неделю или две в своем нынешнем состоянии жалости к себе и, убедив себя в том, что он был щедрым, нежным и преданным мужем и что никакие трения или отсутствие любовного понимания никогда не разлучали его с женой, продолжит свой путь, как прежде.

Думаю, вам лучше написать дяде Генри как можно скорее: выразить свое сожаление и сочувствие. Конечно, вы ничего не скажете обо всем этом.

Я много работал; театральная Гильдия уже получила мою пьесу; я работаю над другой, пересматриваю ее; я в добром здравии, и у меня нет для вас других новостей.

Желаю вам большой удачи в инвестициях и шлю всей семье привет. Пишите мне, когда сможете.

Давайте все будем порядочны, справедливы и щедры друг к другу; не будем слишком много говорить о своем великодушии и благородстве; не будем ругать, поносить и оскорблять друг друга; не будем томиться завистью и недобрыми чувствами. Мы не станем великими людьми, если будем говорить, что мы великие, и не станем щедрыми людьми, если назовем щедростью наш эгоизм и нашу жажду похвалы. Во всяком случае, притворство и нечестность меня больше не обманывают. Мой возраст, когда я родился, исчислялся тысячей лет; я, к сожалению, могу сказать, что вижу большинство людей насквозь так же легко, как оконное стекло. Самое большое желание, которое у меня сейчас есть, – это как можно сильнее наступать на фальшь, лицемерие и пустословие там, где я их вижу. Героических жизней мало: единственная, о которой я много знаю, – это моя собственная. Возможно, это хвастовство, но поскольку это и правда, я не вижу причин отрицать это. Год за годом, перед лицом враждебности, критики, непонимания и глупости, я оставался непоколебим в своей преданности высоким, страстным и прекрасным вещам этого мира.

Сейчас я не могу дать вам ничего, что вы цените, кроме заверений в моей преданности и привязанности. Это, как ни странно, одна из тех вещей, которые нельзя оценить – даже по 2000 долларов за дюйм. И я, вероятно, буду оставаться верным и честным в своей привязанности до тех пор, пока жив, – ничего не могу с этим поделать, – независимо от того, заслужена она или нет.

Еще раз, с большой любовью и искренними пожеланиями здоровья и процветания вам. Твой сын, Том

В следующем письме, адресованной Олину Доусу, Вулф весьма оптимистично отзывается о возможной постановке одной из своих пьес. Возможно, он написал письмо, когда очень надеялся, что «Плейхауса» поставит «Маннерхаус», а возможно, просто насвистывал, чтобы поддержать свое мужество.

Доус впервые встретил Вулфа в Гарварде весной 1923 года, после того как увидел и восхитился его пьесой «Добро пожаловать в наш город». Вскоре после этого он написал портрет Вулфа, а затем покинул Гарвард и поступил в Йельскую школу изящных искусств. С 1924 по 1928 год Вулф часто навещал его в доме его семьи в Райнбеке, штат Нью-Йорк, а в июне 1927 года поселился в небольшом коттедже в их поместье.

Олину Доусу

[Нью-Йорк]

[Весна 1926?]

Мой дорогой Олин:

Я был очень рад получить твое письмо. Оно дало мне то, чего мне так не хватало, – адрес в Нью-Хейвене, по которому я мог бы связаться с тобой; и оно опровергла то, чего я уже начал опасаться, – что я стал слишком скандальным парнем для порядочного, респектабельного парня…

Обо мне мало что можно рассказать. Пользуйтесь этим. Кажется, в следующем сезоне один из здешних театров может поставить одну из моих пьес. А пока меня обуревают самые прекрасные идеи, которые у меня когда-либо были, а времени на сочинительство почти нет. В июне – Англия, а в ближайшие год-два – Континент.

Позволь мне видеть тебя почаще, Олин. Я очень искренне хотел бы иметь тебя своим другом; и очень искренне говорю тебе, что никогда не был полностью уверен в твоей дружбе. Это потому, что ты в основе своей порядочный и вежливый со всеми, а также потому, что ты очень любишь людей. Меня веселит мысль о том, что я мог показаться тебе интересным, странным или стимулирующим, но иногда человек немного устает от существования в роли Человека-горы, Дикого Чуда и тому подобного, Под домотканой рубашкой и так далее, как кто-то очень красиво сказал, бьется сердце человека. Во всяком случае, как бы ты себя ни чувствовал, мне доставляет огромное удовольствие видеть тебя, и я охотно исполню для тебя свои тридцать семь захватывающих трюков, внушающих благоговение и лишающих разума, которые демонстрировались всем коронованным особам Европы (обеим), но никогда прежде не появлялись на этом Континенте.

О словах в скобках в следующем письме можно только догадываться, поскольку они были уничтожены разрывом бумаги по одному краю.

Мейбл Вулф Уитон

[Отель «Альберт»]

[Нью-Йорк]

Суббота [май, 1926 года]

Дорогая Мейбл:

Я получил твое письмо; сегодня у меня есть наилучшая возможность ответить на него. Вчера я закончил свою работу в университете, не считая экзаменов. Все экзамены для первокурсников я сдаю в понедельник и вторник, но мне придется подождать до четверга, 27 мая, чтобы сдать свой [выпускной] экзамен школьным учителям. За это время я съезжу в Бостон, поговорю с Элейн, которая собирается в Европу и хочет получить информацию, и повидаюсь со стариком Генри [Генри А. Уэсталл, дядя Вулфа], чтобы получить у него свои книги. Полагаю, [мама] вернулась из Флориды. После 27 мая я хотел бы приехать [домой] на несколько дней, если ты сможешь меня приютить. В начале июня я уезжаю за границу. Думаю, что оставлю свои книги здесь, в Нью-Йорке, в доме друга, который живет здесь.

От мамы нет вестей, я писал ей и телеграфировал на днях. Кажется, дела у нее пошли плохо – видимо, она потеряла деньги на флоридской [недвижимости]. Я знаю, что вы все… расстроены всем этим несчастным делом, но давайте постараемся, насколько это возможно, сдерживать [горечь] и упреки.

Мне жаль ее, если она потеряла деньги, потому что она очень дорожит деньгами и была счастлива, полагая, что делает деньги. Но если она потеряла часть денег, это может оказаться благом для счастья всех нас; ибо я заметил, что люди, которые делают деньги целью, а не средством, и даже снижают свой уровень жизни, чтобы иметь больше денег, иногда делают правильный поворот, когда обнаруживают, на каком ненадежном фундаменте построена их жизнь: другими словами, когда они теряют часть своих монет, они становятся более либеральными с тем, что осталось, и получают больше комфорта от малого, чем раньше получали от большого.

Сейчас, когда я думаю о вас и о людях из Эшвилла, которых я видел на Рождество, все кажется мне немного жалким – вы все были загипнотизированы разговорами о Флориде и Эшвилле, вы все были полны убедительных фактов и цифр, вы все втайне гордились «деловыми способностями», хотя все в других местах знали, что рано или поздно вам придется проснуться – печальная история этих дел всегда была примерно одинаковой, я считаю: все делают миллион на бумаге и в несбыточных мечтах, пока в один прекрасный день кто-то не требует доллар наличных, и все взрывается.

Я знаю, что в Эшвилле все не так плохо – город, вероятно, имеет определенный гарантированный рост, и если вы никогда не получаете 5000 долларов за дюйм за недвижимость, то со временем можете получить честную цену. Если бум вернется этим летом в полном разгаре, город в конце концов получит в глаз – так всегда бывает. Выигрывают, очевидно, те, кто почти мошенники и почти воры, не отступающие от буквы закона, – те… и те…, кто на вершине дурмана, по мнению восхищенных болванов, стоит не менее 200 миллионов долларов или что-то в этом роде, но обычно отделывается двумя-тремя миллионами. И, конечно же, именно болван, вечный самоуверенный болван, теряет свою (или ее) рубашку. Поскольку в последней переписи населения было зарегистрировано около 97 500 000 особей американских болванов, выбор для них должен оставаться легким и непринужденным. Ведь болван никогда не учится и не меняется. Укради у него в этом году рубашку с помощью схемы производства бензина из флоридских грейпфрутов, в следующем году он с радостью отдаст свои носки, брюки проекту, который предлагает захватить американскую торговлю путем импорта одежды болгарской шерсти, выращенной из кактусов. Они никогда не учатся и всегда проигрывают. Назовите им несколько цифр, и они поверят во что угодно. Если вы скажете одному из них, что к 1930 году население Эшвилла составит полмиллиона, вам не поверят; но скажите ему, что за последний год город вырос на пятнадцать тысяч, а значит, обязательно вырастет на тридцать тысяч в следующем, на шестьдесят тысяч в следующем и так далее, и он отдаст вам золото из своих зубов. Балбес верит всему, что слышит или видит, лишь бы ему дали несколько бессмысленных статистических данных. Напечатайте в газете фотографию Вашингтона, пересекающего Делавэр, и дайте подзаголовок «Президент Кулидж вчера ехал встречать Папу Римского на Эллис-Айленд», и он проглотит наживку, крючок, леску и грузило. Нет предела его невежеству, глупости и доверчивости, но поскольку у него иногда бывают добрые намерения, я скорее на его стороне, чем на стороне мошенников, которые его грабят.

Я надеюсь, что нынешний спад в Эшвилле приведет к соответствующему спаду в болтовне о мудреной недвижимости в то время, когда я буду дома, но, вероятно, мне повезет, и я приеду туда как раз в тот момент, когда все начнется снова, и как раз после того, как окружающие болваны поймут, что Эшвилл – логичное место для Национальной столицы, и что большинство в Палате представителей уже решило начать раскопки на холме Бэттери-парк для Казначейства, Государственного департамента и Библиотеки Конгресса.

В том, что каждый будет богат по своему разумению, я не сомневаюсь, ибо все, что нужно, чтобы убедить болванов в том, что они катятся к богатству, – это взять 250 долларов из их денег в обмен на бумажку, сообщающую им, что они являются владельцами лота 693 на Хейвуд-Хайтс, который стоит 3000 долларов (на бумаге); выкупить его за 300 долларов, бумажная стоимость теперь 4500 долларов; и поздравить их с тем, что они заработали 1500 долларов, не опуская рук. И балбес не только верит, что заработал, но и начинает льстить себе по поводу своей сообразительности, деловой прозорливости и вообще проницательности. После этого остается только подойти к нему, вытащить из кармана зелёные доллары, срезать пуговицы с пальто и вынуть изо рта жевательную резинку, оставив ему пять центов на проезд до дома. Он уже созрел для ощипывания…

Возможно, мы, мертвые, однажды проснемся и сможем получить в десять раз больше комфорта от одной десятой тех денег, которые, как нам казалось, у нас были. Уверяю вас, я не испытываю недовольства, когда пишу это. У меня нет никаких корыстных замыслов в отношении семейного достояния, несмотря ни на какие инакомыслия: деньги всегда были для меня лишь необходимым удобством, и, к счастью, теперь я смогу обходиться без помощи дома. Но семья мне слишком дорога, чтобы я хотел видеть, как вы становитесь несчастными из-за этой безумной глупости…

Я не испытываю горечи, Мейбл. Давайте признаем, прежде чем я закончу, что мне досталось больше, чем всем вам; давайте также признаем, что я никогда не буду неблагодарен за это. Во всяком случае, то, что, как мне сказали, было моим, я тратил, как мне, черт побери, хотелось, на то, что я хотел делать. Но теперь, когда я говорю как свободный агент, не прося больше ни о чем, давайте попробуем, вы, Фред и я, забыть об этом, насколько это возможно, и наступить на гнилую отраву, которая никогда не была ничем иным, как источником горечи, обвинений и подозрений. Другими словами, поскольку мало кто из наших знакомых будет заботиться о нас больше, чем мы должны заботиться друг о друге, давайте попытаемся изменить систему, при которой огромные суммы на грязь хранятся в тайне, а пожертвование в несколько долларов на питание голодных детей клеймится так, будто это военный долг.

Возможно, это наглость, поскольку я ничего не могу дать; но, кроме того, это правда, а значит, это должно чего-то стоить. В сущности, я считаю, что все мы довольно порядочные и благородные люди – возможно, несколько склонны выставлять свои достоинства напоказ, – но доброты и преданности хватит на всех. Мама уже стара, у нее была тяжелая горькая жизнь, и ее представление о ценностях исказилось. Но и она, я всегда верил, заботится о нашем благополучии. Короче говоря, я верю, что она сделает почти все для любого из нас, если осознает необходимость; но, как ты знаешь, ее трагическая судьба – осознавать эту необходимость иногда слишком поздно, иногда под звуки комьев мерзлой земли по деревянному гробу – последнее предприятие в сфере недвижимости, которое, я могу добавить, каждый из нас когда-либо сделает. С этим ничего не поделаешь. Она слишком стара, но в основе своей она тоже порядочный человек.

Я очень хочу увидеться со всеми вами. Если у вас найдется для меня место, напишите мне.

И, несмотря на все мои слова, к которым семья, разумеется, отнесется с осторожностью, я искренне надеюсь, что никого из вас не коснулась эта депрессия.

Лучше сразу сообщите мне об этом.

Маргарет Робертс

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

1 июня 1926 года

Дорогая миссис Робертс:

Когда пришло ваше письмо, я был в Бостоне, в свободное от экзаменов в Нью-Йоркском университете. В четверг я вернулся, чтобы сдать последний экзамен… Возможно, мы увидимся через несколько дней. Быть может, я приеду домой, хотя приглашения не отличаются ни теплотой, ни частотой, ни собственной склонностью.

В Бостоне я нашел дядю Генри [брат Джулии Э. Вулф, Генри Эддисон Уэсталл (1854 –1947) изображен как Баском Пентланд в романе «О времени и о реке» и Баском Хок в романе «Портрет Баскома Хока» (Scribner’s Magazine, апрель 1932 года)] дети кипят самыми горькими чувствами к нему. Они не были рядом с ним с тех пор, как умерла моя тетя [По словам ее дочери, Элейн Уэсталл Гулд, Лора Мэй Хилл Уэсталл умерла от недоедания в январе (Elaine Westall Gould, Look Behind You, Thomas Wolfe [Hicksville, N.Y.: Exposition Press, 1976], 114). [Лора Уэсталл – это Луиза Пентланд в романе «О времени и о реке»] Согласно их рассказу, смерть моей тети активно ускорялась из-за отсутствия еды, тепла и обслуживания. Он сжигал кокс или мягкий уголь, потому что это было дешевле – моя тетя с огромным поражением сердца была вынуждена постоянно находиться у топки, чтобы не замерзнуть. Он приносил ей испорченное мясо или дешевые супы, лгал о ценах, настаивая, что купил самый лучший стейк. Умирая, не в силах говорить, она указала пальцем на одну из своих дочерей, а затем на небольшую сумму денег, которую копила долгие годы – 60 долларов. Не сводя с нее глаз, он присвоил эти деньги, настаивая на том, что они предназначались ему. Он сам латал свою обувь, сам стирал белье и в последний год ее жизни готовил для нее еду в дыму печи, чтобы сэкономить газ. Теперь он попал в плен к англичанке среднего класса, 35 лет, которая льстит ему, подвозит до дома и чинит занавески. Хихикая, он сказал мне, что она «станет чем-то большим, чем друг» еще до конца года. Таким образом, имущество, которое скопил этот эгоистичный и ужасный старик – ему 74 года, и у него хороший тип старческого маразма, – перейдет к обычному охотнику за деньгами, его жена умрет, лишившись комфорта, его дети, которых он выгнал в мир – одну в отвратительный брак, запятнавший ее кровь и разрушивший ее здоровье, – будут лишены того небольшого комфорта, который могло дать его имущество.

От него я узнал подробности о двух миллионах моего дяди Уилла [Уильям Харрисон Уэсталл (1863 –1944)] и моей матери. Два года назад меня заставили заниматься работой, к которой я не испытывал никакой привязанности, в ущерб тем талантам, которые у меня были. Можно сказать, что меня не «заставляли», но я настаиваю на том, что деньги держали надо мной, как дубину. В последнее время та небольшая помощь, которую я получал из дома, чтобы прокормить себя (и, признаюсь, моя собственная неэкономность), была отменена. Тем временем я получаю безумные попытки фальсификации – темные намеки на «богадельню» и «старость» и настойчивое утверждение, что все было сделано «для детей» или для того, чтобы обеспечить «несколько долларов на старость». Мой дядя [Генри А. Уэсталл, с которым Вулф виделся в Бостоне], хихикая, сказал мне, что, по его мнению, моя мать не сказала мне (она была слишком осторожна), что строит в Бреварде отель стоимостью 100 тысяч долларов. Это произошло через неделю после письма, в котором я рассказывал о своей нищете. Таковы факты, и они являются предисловием к вашему письму. Вы, конечно, ошибаетесь, полагая, что я плохо воспринял ваше письмо. Я уважаю этот мотив и слишком доверяю вашей дружбе, чтобы носить с собой мелочь. Но меня простят, я знаю, и поймут, я верю, если я скажу, что короткая, но очень насыщенная и разнообразная жизнь подсказала мне, что все советы плохи – даже советы такого мудрого и понимающего человека, как вы.

Кроме того, если в этом деле вы видите только последствия будущего несчастья для меня [Здесь, вероятно, имеется в виду, что Вулф влюбился в миссис Бернштейн], – то что, скажите на милость, должно значить несчастье для меня, который звал вино, а получил пробку, и чей хлеб в детстве был пропитан горем. Неужели я настолько богат, что могу ударить любовь в лицо, прогнать единственное утешение, безопасность и покой, которые я когда-либо знал, и уничтожить себя в тот самый момент, когда мой ум и сердце, пылающие надеждой и зрелостью, как никогда прежде, обещают мне скорое освобождение.

Что ж, я не в настроении спорить. Слава Богу, я вырвался, во всяком случае, из одиозного рабства, вернусь домой и уйду оттуда свободным, потому что это уродливое чудовище, деньги, которые ломают волю и убивают мужество, изгнаны для меня. Я ничего не жду от своей семьи – ни сейчас, ни в будущем. Я отдал свою жизнь высоким вещам этой земли и могу сказать, что считаю любой долг, который был сделан, погашен усилиями и примером моей жизни; и я заверяю вас, что отныне я буду наносить удар в лицо дерзости, не признавая никаких обязательств там, где их не должно быть, и отражая любую враждебность по отношению к моей жизни и моему творению со всей энергией и жестокостью, на которые я способен.

В этом вы можете быть уверены: я верю, что вы были моим постоянным другом, что вы никогда не опускались до обычного повседневного деревенского вероломства, что в глубине души вы верили в меня и доверяли мне. Будьте уверены, по крайней мере, вас я захочу увидеть, когда вернусь домой.

Я отплываю на лайнере «Беренгария» 23 июня. До новых встреч,

С большой любовью.

Том.

Алине Бернштейн

Балтимор, Мэриленд

Отель «Эмерсон»

Четверг [3 июня 1926 года]

Дорогая!

Я только что сбежал от моего дикого друга, [Генри Стивенс был другом Вулфа из Эшвилла, который приехал на север, чтобы поступить в Йельскую юридическую школу, которую он окончил. Поведение Стивенса часто было неустойчивым, и он много пил. В 1933 году он покончил жизнь самоубийством. Вулф использовал его в качестве образа для персонажа Роберта Уивера в романах «О Времени и о Реке» и «К 19»] отправив его, несмотря на протесты, в Вашингтон. Мы остановились вчера вечером в Гавр-де-Грейс после обеда в Принстоне и ужина в Филадельфии. Город заполнен Шрайнерами и американскими флагами. Гавр-де-Грейс приятный. Поездка сегодня утром была прекрасной. Деревья Мэриленда роскошны, всегда были такими.

Прибыв сюда, мой друг разыскал старого однокашника по Йельскому университету, адвоката, который отвел нас в свою квартиру, угостил коктейлями и велел своему негру приготовить нам обед. Суп, горох, картофель, телячьи котлеты, помидоры, клубничный коржик, кофе. Очень вкусно! [Вулф и миссис Бернштейн постоянно испытывали чувственный восторг от еды и часто описывали друг другу роскошные блюда.]

Сегодня вечером я отправляюсь в Норфолк на пароходе. Другу нужна была причина, у меня ее не было, и он не мог меня понять. Слава Богу, я один. Вернемся к тому же летнему несчастью и очарованию, когда мне было семнадцать. Клянусь Бахусом, как сверкают развалины, когда на них падают огни карнавала!

Возможно, я встречусь с Пьяным Демоном в субботу в Ричмонде, он отчаянно боится [остаться] один, но понимает меня[.]

Дорогая моя, меня не было целый день, а я все еще люблю тебя. Будь всегда такой же! Темперамент (в) верности! [Вулф зачеркнул первую часть этого слова, но не настолько, чтобы миссис Бернштейн не смогла его прочитать] Том

Передай мне в субботу телеграмму в отель «Джефферсон», Ричмонд, штат Вирджиния.

Алине Бернштейн

Норфолк, Вирджиния

Отель «Саутленд»

Вечер пятницы [4 июня 1926 года]

Моя дорогая:

Я сплю, как ты заметила, «там, где жизнь безопасна», и провел часть дня в серии переговоров, дебатов и отказов с одним из негров-посыльных, который хочет продать мне пинту кукурузного виски, кварту джина и девушку, «которая только начинает это делать» – все по разумной цене.

Я приплыл на корабле сегодня утром в нечестивый час – в семь, то есть в шесть, потому что в Вирджинии нет перехода на летнее время. (Хотя одному Богу известно, почему так!) Моя песня – «пустой, пустой, пустой» («Ты когда-нибудь тосковал?») Я сказочный святой, Томас Сомневающийся, который в лучшем случае никогда не сомневался, а в худшем всегда обманывался. Когда-нибудь я вернусь и найду здесь не только двери и большие окна, но и розы, цветущие так, какими я их оставил.

Здесь, в этом умирающем городе, мрачной мерзости запустения, я провел лето своей юности восемь лет назад, исхудавший от голода, истощенный любовью, я видел, как уходят корабль и люди, пуговицы, мишура и тесьма. Но мое сердце отбило бешеный ритм; собаки слишком долго воют по мужчинам, которые больше не придут; и много крови утекло под мостом. (Ты тронута, девочка?)

«Вернись, светлый мальчик, каким ты был в дни моей памяти, когда твоя жизнь еще не превратилась в темный столб, а ветер и дождь были музыкальными, и росли цветы».

Я нашел несколько знакомых профессиональных игроков в мяч и провел часть дня, беседуя с ними. Однажды ночью мой демон говорил со мной о тебе, однажды в мои кишки вонзился нож, но для чего вообще нужна ночь? Завтра я еду в Ричмонд, а потом, возможно, домой.

Но Норфолк я покидаю навсегда – пение и золото ушли. [Символическая фраза Вулфа, обозначающая экстатическое счастье, «яблоня, пение и золото». В беллетризованном рассказе миссис Бернштейн об их отношениях «Путешествие вниз» она использует эту фразу в качестве названия второй главы, в которой она рассказывает об их идиллическом пребывании в Англии.] Том

Алине Бернштейн

Ричмонд, Вирджиния

Отель «Джефферсон»

Суббота 5 июня 1926 года

Моя дорогая:

Я приехал из Норфолка сегодня днем и нашел здесь твою телеграмму и письмо, которые меня очень обрадовали, особенно твои слова об одиночестве. Если ты хочешь подбодрить меня, пожалуйста, пиши мне почаще, рассказывая о том, что ты несчастна.

Позволь заверить тебя, что я пока не нашел ни горшка с золотом, ни радуги, те уголки Вирджинии, которые я видел в последние дни, были мокрыми. Ричмонд, к которому мое сердце привязалось с большой любовью, тоскливо пахнет туманом и дождем. Впрочем, «Джефферсон» хороший отель, что на Юге редкость (во Флориде и в Эшвилле наоборот). У меня просторная комната, сверкающая ванна, а после еды, подобной той, что была за обедом: жареная курица, суккоташ, жареные помидоры, кофе и пирог, надеюсь, я начну восстанавливать свое пошатнувшееся здоровье. Мой аппетит, как мне приятно верить, уже разыгрался.

Моя дорогая, поверь, мысль о том, что ты меня любишь, доставляет мне самое огромное удовольствие в жизни. Моя свирепая, тщеславная, эгоистичная натура, вечно жаждущая, погрузилась в покой, которого она никогда не знала, и пробудилось то лучшее, что есть во мне, моя великая способность к верности, если ты простишь мне говорить правду, эта нижняя и постоянная стойкость (единство посреди моих вечных перемен). Ты справедливо протестуешь против моих случайных насмешек над неверностью, но ты бы хотела, чтобы я, который так долго был скептиком, вдруг стал верующим. Собственно говоря, причина, по которой я так громко не верю, заключается в том, что я всегда и во все верил молча; зная теперь, что ничто не стоит такой веры, которая ищет сущности вещей, делая их не ложными, а такими, какими они должны были быть до того, как их испачкали, так что цветы становятся цветущими, музыка – великой, Норфолк – одним из лучших мест земли, а шлюха – расплавленным воском, который деформируется, но не может скрыть очертания первоначальной принцессы. Что остается делать мне, знающему все это и порой ненавидящему себя в душе за то, что я ничему не научился, кроме как продолжать жить в этой могучей тайной вере, а внешне защищаться насмешками? Я готов ко всему, либо возвыситься любовью, либо осветиться вероломством: нужно питаться и медом, и дёгтем. Или же, если меня обманут, всегда можно покачать головой, капризно улыбаясь, и перейти к кому-нибудь другому, тем самым создавая у других, как и у себя, убеждение, что это была манера, которой доблестно придерживались и в которую верили, пока она длилась, но теперь легко вытесняется другой, столь же реальной для данного времени, [И все же] кто скажет, что, если все обернется к лучшему, мой экстаз станет поэмой, а если к худшему, из моей боли (после периода зрелых воспоминаний и роста) я напишу книгу?

Я заканчиваю это письмо в воскресенье. Вечером я возвращаюсь домой. Ричмонд, конечно же, провалился. Единственная верность в этом мире, которая имеет значение, потому что это единственная верность, которая может выстоять (если ты проанализируешь это, то увидишь, что это правда), это верность мифу или призраку. А реальность сна не может быть повторно посещена. Я съел слишком много на ужин, и каждый раз, когда я произношу эпиграмму, я отрыгиваю ее на середине, это должно быть смешно в английской пьесе: «Мой дорогой Хилери (отрыжка)».

После обеда я читал Библию и «Хроники» Фруассара [рыцарские хроники Фруассара об Англии, Франции и Испании] о том, как сэр Оливер де Клиссон, констебль Франции, был в конце концов схвачен убийцами в полночь в Париже; как его ударили по голове и повалили с лошади на дверь булочной, проломили ее, вкатились внутрь и тем самым спасли ему жизнь; как Руфь прижимала свои груди к ступням Вооза, пока старик спал, а он проснулся и женился на ней; и о человеке по имени Бакбаккар.

Полагаю, ты усердно работаешь над этими совершенно убийственными «Фоллис». Я уверен, что ты не часто замечала, как плохая шутка бедного комика о своей жене, или о куске сыра, или о запрете на продажу [спиртного] принимается как плохая шутка, но как плохая шутка о плохой пьесе, или о плохой книге Майкла Арлена, [Популярный писатель того времени. С публикацией своего первого романа «Зеленая шляпа» в 1924 году Арлен мгновенно обрел славу. Его романы представляли высший мир общества] или о плохой постановке Театральной гильдии воспринимается грамотными янки не только как взрывной комизм, но и как тонкая и пронзительная сатира. Как закричат критики! Вулкотт [Александр Вулкотт (1887-1943) был драматическим критиком газеты «Нью-Йорк Уорлд» с 1925 по 1928 год и близким другом миссис Бернштейн. Он был известен своим язвительным остроумием.] со своим надутым языком блудницы «проказливый», «дерзкий», «старый, что кости корреспондента» и так далее, а шестеро из них назовут это «превосходным дурачеством». Что ж, да благословит тебя Бог, и пусть глупцы процветают и множатся, но не надо, моя дорогая, хихикать над своей собственной плохой клоунадой. Давай оставим фальшивый смех как последнюю нечестность тиража «Циферблата» [самый известный литературный журнал 1920-х годов «Циферблат» поддерживал формализм в искусстве и литературе, против которого выступал Вулф] и всех остальных евреев «Phi Beta Kappa». [старейшее почётное студенческое общество]

Я не в дурном настроении, это всего лишь моя мягкая грубость.

Я пишу так много, потому что сегодня вечером экспедиция отправляется в пустыню, и, возможно, пройдут месяцы, прежде чем ты снова получишь от меня весточку. До свидания, моя дорогая, да благословит тебя Бог! Надеюсь, что у меня будут новости о тебе, когда я вернусь домой. Домой? Том

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк, 22 июня, 8:15 утра

Миссис Джулии Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл, Северная Каролина

До свидания, мама, отплываем в час ночи, на «Беренгарии», напиши мне в Лондон, Американ Экспресс, удачи, здоровья, счастья, любви всем

Том

Джулии Элизабет Вулф

На борту парохода «Беренгария»

23 июня 1926 года, час ночи

Дорогая мама: Я пишу это письмо на корабле в то время, когда он должен отплыть – в час ночи.

Однако по той или иной причине – возможно, из-за приливов и отливов – мы можем не отплыть еще час или два. Я поручил другу послать вам телеграмму и надеюсь, что вы ее получите. Разумеется, у меня нет никаких новостей ни от кого из вас.

Я желаю вам того, что мы, возможно, никогда не могли получить для себя как семья, – счастья, покоя и комфорта. Я хочу, чтобы вы знали: я делаю все, что считаю нужным для своего счастья и успеха. Я буду упорно трудиться, я буду надеяться на многое – сейчас ничего нельзя добиться, пытаясь объяснить то, что невозможно объяснить, но что необходимо понять.

Я должен сказать вам, моя вера в то, что моя семья испытывает ко мне привязанность, подверглась серьезному испытанию, но я возвращаю вам всем, без утайки, лицемерия и притворства, то глубокое чувство, которое я продолжаю питать к вам.

Я верю, что мы поклоняемся разным богам, но если мы не можем понять друг друга, давайте постараемся быть лояльными. Да благословит вас всех Господь.

Том

Я собираюсь в Париж на неделю. После этого пишите мне в Лондон.

Джулии Элизабет Вулф

Написано из насосной станции

Исторический курорт Великобритании

Воскресенье, 18 июля 1926 года

Дорогая мама:

Я пишу эту записку из знаменитой старой насосной станции в Бате, центре английской моды столетие назад: все великие лорды и леди приезжали сюда, чтобы принять воды и насладиться отдыхом. Это, пожалуй, самый красивый город, который я когда-либо видел; он расположен на холме и окружен крутыми красивыми зелеными холмами. Он был построен по единому плану одним архитектором.

Я пробыл в Париже 10 дней, а в Лондоне – неделю. Сейчас я направляюсь на север Англии, в Озерный край; там я займусь работой. В Лондоне было очень жарко, однако сегодня утром в Бате нас ожидал гигантский ливень – самый сильный, как говорят местные жители, за последние 62 года.

Сейчас у меня нет времени писать больше. В Лондоне мне сшили костюм – лучший из всех, что у меня был, – за 40 долларов, и две пары брюк. Другие цены высоки. Страна, по-видимому, вернулась в свое обычное русло после забастовки, но есть полтора миллиона безработных.

Через день-два я напишу вам подробно и расскажу о своих планах. Я получил ваше письмо в Лондоне; я был рад получить письмо без плохих новостей – одно из немногих, которые я получил из дома за последние годы. В частности, я обратил внимание на то, что вы сказали, «не понимая» чего-то или чего-то. Я не могу претендовать на великую мудрость в понимании людей – сомневаюсь, что многие могут, – но мне кажется, я хорошо понимаю, до каких пределов доводит людей мания собственности: до обмана себя и других. Лучшее, что каждый из нас может сделать в этом мире, – это, пожалуй, высказаться, когда придет время, – быть благодарным за любовь и доброту, но прямо наступать на фальшь, пустословие и вздор. Я больше не верю ни в вашу, ни в чью-либо собственность: у меня нет ни надежды, ни веры, ни ожидания получить от нее что-либо сейчас или в будущем – а тот, кто перестает надеяться или верить, перестает желать. Но я еще не перестал надеяться и верить, что в ком-то из вас, несмотря на годы отсутствия и духовное море, разделяющее наши жизни, может остаться хоть атом искренней привязанности, симпатии и доброй воли ко мне.

Я напишу через день или два. А пока благослови вас всех Господь. Процветания всем, Том

Пишите мне в Американ Экспресс, Лондон.

Следующий недатированный фрагмент дает мало подсказок о том, куда его можно поместить. Неудовлетворенность Вулфа Нью-Йорком и его пьесами может быть реакцией на окончательный раунд отказов от пьес «Маннерхаус» и «Добро пожаловать в наш город» в 1926 году.

Маргарет Робертс

[1926?]

…со мной – это не добродетель, а факт, который невозможно скрыть. Мои родные мало способствуют моему покою, болезненно мало способствуют моему счастью – нет даже крыши, чтобы укрыться, когда я вернусь.

Я болен и далек от всего своего мира – даже от Нью-Йорка и моих пьес. Меня посетило вдохновение уничтожить все мои сочинения – навсегда уйти от ядовитого пламени, в которое я давно бросил свое золотое сердце.

Я буду петь песни, пить вино и читать книги. Но писать их – [неразборчиво] конец.

Все факты ничтожны перед фактом смерти. Внезапность и жестокость событий последней недели обожгли меня, как кислота. Я больше не буду рассказывать мифы. Бог увидел пятнышко и убил целую армию. Я уверен, что именно так все и происходит.

Ну, хватит и этого. Я очень нуждаюсь в ком-то, кого можно было бы любить – о, сколько всего было потеряно в прошлом – все это было прекрасно и пело во мне. Но есть и другое – я возвращаюсь туда, где меня кто-то любит. Моя жизнь, не востребованная, не услышанная, умирает, как крик Бога в пустыне. Да благословит вас Господь! Том

23 июня 1926 года Вулф сел на пароход «Беренгария» и воссоединился с Алиной Бернштейн в Париже. В это время он начал писать заметки и фразы для автобиографического романа, который он предварительно назвал «Строительство стены». Он записывал идеи в обычный планшет, а позже – в тетрадь для сочинений в твердой обложке. Закончив эти заметки, он начал писать в больших бухгалтерских книгах, которые ему предоставила Алина, считавшая, что только так Вулф сможет следить за тем, что он написал. В итоге он заполнил семнадцать книг и в 1928 году назвал законченную рукопись «О потерянном». (Он переименовал ее в «Look Homeward, Angel» в 1929 году, после того как отдел продаж издательства «Скрибнерс» попросил более коммерческое название.)

Маргарет Робертс [*]

Бат, Англия

19 июля 1926 года

Дорогая миссис Робертс!

Вот лишь несколько строк краткий отчет о том, что я делал с тех пор, как уехал от Вас. Я провел десять дней в Париже, два дня в Шартре, неделю в Лондоне и два дня здесь. Сейчас я еду на несколько дней на север Англии в Линкольн и Йорк, а затем в Озерный край, где надеюсь пожить подольше и поработать. Моя поездка оказалась гораздо интереснее, богаче впечатлениями и плодотворнее, чем я предполагал. Я смотрел во все глаза, и теперь, возвращаясь к однажды увиденному, словно проникаю за внешнюю оболочку вещей.

Я начал работать над книгой, над романом, который, возможно, назову «Постройка стены» [«Постройка стены» – вариант названия первого романа Вулфа] а может, как-нибудь иначе. Вы знаете, что по причине моего большого роста я всегда питал слабость к оградам и укромным уголкам. В эту книгу я выплескиваю всю мою страсть, все свое жизнелюбие она будет бурлить жизнью, в ней будет великое множество персонажей, если она когда-нибудь дойдет до читателей, то не исключено, что она кому-то покажется ужасной, раблезианской, непристойной. В чем ее цельность? Я хочу поведать в ней о судьбе творческого начала, которое стремится к одиночеству творческому одиночеству. Это будет история потаенной жизни, той отчаянной борьбы, которую мой герой ведет с самого рождения, пытаясь отгородиться от окружающих, от жадного любопытства сумасбродных, скандальных, шумных родственников, затем от товарищей по школе и учителей, затем от общества в целом, от варварских, бесцеремонных посягательств внешнего мира. В этой книге речь пойдет и о борьбе за независимость и о бегстве от свободы, и в том, и в другом есть своя красота. Есть в книге и побочная (не связанная с главной темой) линия печальная и неистовая история борьбы между извечными соперниками мужем и женой. [У. О. и Джулия Вулф, изображенные как У. О. и Элиза Гант в фильме «Взгляни на дом свой, ангел». «Надеюсь, я никогда не буду владеть другой собственностью, пока живу, – кроме дома, в котором можно жить. Это всего лишь проклятие и забота, и в конце концов все достается сборщику налогов», – говорит У. О. Гант Элизе, которая смотрит на него «с изумленным выражением, как будто он произнес проклятую ересь» («Взгляни на дом свой, ангел», 12). Тем не менее, согласно реестру сделок округа Банкомб, У. О. Вулф владел значительным количеством недвижимости, в том числе совместно с Джулией]. В одном живет врожденный, почти инстинктивный страх перед любой формой собственности, в другой же неуклонно нарастает страсть, граничащая с манией, страсть обладать. Это история борьбы, ведущей к распаду, отчаянию, гибели.

Больше писать некогда. Жаль, не могу подробнее рассказать об этом великолепном старинном городе, окруженном зелеными крутыми холмами, на один из которых он карабкается, сложенный из той же породы, что и этот холм, я не видал мест прекрасней!

Пишите мне по адресу: Лондон, Америкэн Экспресс. Да благословит Вас Господь.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Йорк, Англия

Июль, 1926 года

Дорогая мама: Я здесь, в Йорке, на севере Англии. Покинул Бат и Бристоль, съездил в Линкольн, где находится самый прекрасный собор в Англии, и приехал сюда. Здесь Фаунтинское аббатство, лучшие старые нормандские руины в Англии. Оно находится в 25 милях отсюда. Я заехал туда вчера по пути в Озёрный край.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка от 6 августа 1926 года]

Дорогая мама:

Вот маленькая английская деревушка в Озерном крае, к северу от Лондона, где я остановился и пишу уже около двух недель. Надеюсь получить от вас весточку, когда вернусь в Лондон. С любовью, желаю вам здоровья.

Том

Алине Бернштейн

Челси, Воскресное утро, 1 час ночи, 22 августа 1926 года

Моя дорогая:

Когда я пишу это, [письмо] я знаю, что ты где-то там, в бескрайних и волнующихся водах, и, поскольку время летит быстрее, чем твой корабль, ты на два-три часа ближе к утру, чем я. Здесь звездная ночь и великолепный лунный свет. Я только что вернулся с прогулки вдоль Темзы в Челси – там, где Уистлер любил ее рисовать. Я увидел мост, весь увешанный огнями, и понял, что это его мост. Там, где ты находишься – уже, я полагаю, за краем мира, как путник, исчезающий за холмом, так что если бы я мог видеть на 1500 миль вперед, ты бы потерялась – надеюсь, там есть лунный свет, звезды, и что ты ориентируешься по ним.

Сегодня утром я обнаружил твою телеграмму в «Американ Экспресс»; я немедленно отправился к Маркони на Стрэнд и ответил, он заверил меня, что ты получишь ответ в течение двух-трех часов. После этого я вернулся в «Кавендиш», собрал вещи, пообедал и приехал в Челси, где вчера снял две комнаты. Я оставил Рози Льюис, [Рози Льюис – молодая, пылкая и очаровательная, была владелицей отеля «Кавендиш», где остановился Вулф, и потрясающей поварихой. Ее история хорошо известна благодаря беллетризованной обработке в телесериале BBC «Герцогиня с Дюк-стрит»] по-прежнему бесцельно забрасывая меня приглашениями поехать с ней в деревню.

В четверг я ничего не нашел, но вчера утром приехал сюда и провел пять или шесть часов, осматривая это место. Это одно из самых очаровательных мест в Лондоне: я нашел много комнат и две квартиры, которые можно было покидать на любой срок, в одной из трех была прекрасная большая длинная комната, спальня, ванна и довольно большая кухня, прекрасно укомплектованная фарфором, за 2,5 гинеи в неделю. Все было обставлено, но мне пришлось бы платить за газ и электричество, а также нанимать женщину на пару часов в день, 9 долларов в час, чтобы она убиралась и готовила завтрак.

Моя врожденная любовь к заведениям так велика, что я могу это сделать.

Я считаю, что на данный момент у меня прекрасное расположение, я занимаю две комнаты (весь первый этаж) в доме на Веллингтон-Сквер. Все очень чисто и хорошо обставлено: Я плачу 45 шиллингов в неделю, обслуживание включено. Завтрак оплачивается дополнительно.

Я хожу в театр каждый вечер с тех пор, как ты уехала. После того как ушел твой поезд, я поднялся и посмотрел «Неужели это так?» Я видел его в Нью-Йорке, но решил, что разговоры о янки снова пойдут мне на пользу. Сегодня был последний вечер «Они знали, чего хотели»; я пошел, понимая, что это мой последний шанс увидеть получившего приз «Объединенного Левиафана». Кроме того, ты сказала мне, что это захватывающе. Я мог догадаться, что ты лжешь[.]

Не могу сказать, что чувствую себя хорошо, пока есть ощущение нереальности происходящего, но я справлюсь. Ночь или две мне снились тревожные сны; я только боялся повторения того ужасного прошлого, когда я был в отъезде, когда мой сон был населен монстрами; когда я видел сны и знал, что сплю, с моим разумом, рационально опирающимся на свое собственное безумие. Тогда мне чаще всего снились путешествия; в темной, но видимой вселенной, под светом, который никогда не падал ни на сушу, ни на океан, я пересекал призрачные и пустынные моря, одинокий пассажир призрачных кораблей; и всегда под водой раздавался далекий звук рога, а на американском берегу, как бы далеко он ни был, слышались ровные, но призрачные голоса друзей, которые у меня были, и врагов; Вечно возвышался Нью-Йорк со всем своим призрачным и бесшумным карнавалом звуков и движений, как бесплотный фантом, и мой неведомый дом, которого у меня никогда не было, но очертания которого были мне хорошо знакомы; И так я прошел, не теряя времени, через всю ужасную жизненность этого странного мира, где все шумит, но является призраком звука, где все формы и лица являются призраками людей, достаточно близких, чтобы прикоснуться, но невообразимо далеких, пока, вернувшись в агонии из места, которое я искал, снова путешествуя по призрачному морю, под неземным светом, я не проснулся с рукой на горле, чтобы воскликнуть: «Я достаточно путешествовал. Я больше не буду[.]».

Я заканчиваю это [письмо] в воскресенье. Еще один прекрасный день, ты находишься на расстоянии 300 миль. Сегодня утром я снова гулял у реки. Изгиб, прекрасные пролеты мостов, Бэйсуотерский парк и дома вдоль Чейн-Роу подняли мне настроение. Обслуживание здесь было великолепным, отец толстой леди, сердечный старик, принес мне чай. Я встал до девяти и позавтракал на снежной скатерти в своей комнате.

Не буду затягивать, поверь, я ни разу не напился; я выпил одно виски, меньше, чем когда мы были вместе. Кроме того, я получил четыре письма. На следующий день после твоего отъезда я получил весточку от Карлтона [Генри Фиск Карлтон, один из членов «47-ой Студии», преподавал вместе с Вулфом английский язык в Нью-Йоркском университете с 1925 по 1928 год] и моей матери. Его письмо, конечно, было бодрым, а в письме матери больше голосов из могилы, о возвращении домой моего очаровательного старшего брата по имени Фрэнк, которого только что увезли в больницу для лечения от виски и барбитала [Барбитал, использовался как снотворное средство]. Разумеется, есть и мучительный плач по поводу больничного счета, деньги и страдания смешались в своей обычной грязной выгребной яме.

В этой моей прекрасной гостиной есть полки для книг, уже набралось 75 или 100 томов, глубокое мягкое кресло для чтения, большой стол для еды и письма, шкаф для чайных принадлежностей: в моей спальне еще больше книг и еще больше шкафов. Все, что мне нужно, это чтобы кто-нибудь меня навестил.

Надеюсь, ты справляешься со своими замыслами для пьесы [«Укротитель львов», сатирическая басня Альфреда Савуара, открылась в «Плейхаусе» 8 октября 1926 года. Миссис Бернштейн создала декорации и костюмы. Эта пьеса стала одним из триумфов «Плейхауса»]. Я знаю, что ты справишься, потому что, несмотря на все, что ты говоришь, у тебя есть время для всего. Напиши мне, как только получишь это письмо, и сообщи, какие есть новости.

Сейчас я не могу писать хорошо. Так много вещей ушло, так много вещей должно уйти, которые мы считаем долговечными, три тысячи миль по воде, и все эти шумы и огни, местное зарево славы и беспорядка, которого там, кажется, так много. На фоне всего этого я буду звучать все слабее и слабее, и теперь, в одиночестве, я действительно уверен, что мое очарование не настолько заметно, чтобы его нельзя было улучшить, я прекрасно знаю, что вокруг есть более привлекательные личности; хотя иногда мне казалось, что я заслуживал немного большего от твоих друзей, от мисс Льюисон и других, чем то доброе покровительство, которым было проникнуто их отношение ко мне. Возможно, именно это ты имеешь в виду, когда говоришь, что никто, кроме тебя, никогда не узнает, какой я замечательный; или что имела в виду Терри, когда сказала, что Дэй «боготворит меня» [Фредерик Дэй был другом Вулфа в 47-й Студии]. Но, возможно, он и еще несколько человек дали мне в прошлом убеждение несколько более объективное, не польщенное исключительно личными чувствами.

Что ж, я должен снова вывернуть свои внутренности наизнанку – на этот раз, надеюсь, успешно – возможно, это что-то вроде начала или конца для меня. Моя жизнь становится болезненной и неполноценной из-за отсутствия слуха. Но я не буду слишком болен, чтобы исцелить себя.

До свидания. Скоро я напишу тебе снова. В последние дни ты часто и много плакала, во мне больше мудрости, чем ты думаешь; я уже однажды проходил через эту изгородь. Я знаю, что мир, в котором нет веры, не так уж плох. Да благословит тебя Господь, моя дорогая.

Утро понедельника

Я дописываю это [письмо]. Я не унываю. Мне хочется работать. Еще через два дня ты будешь в Нью-Йорке. Удачи тебе, дорогая, в твоих проектах. Помни обо мне немного.

Алине Бернштейн

[Лондон]

Четверг, 26 августа [1926 года]

Моя дорогая:

Я пишу это [письмо] ночью, но отправлю только завтра, когда получу твой ответ на телеграмму, которую я послал сегодня днем. Я получил твою телеграмму в два часа дня, когда ходил в «Америкэн Экспресс»; она озадачила и огорчила меня до крайности. Твое послание гласило: «Прибыла в больший отпуск». Я не мог понять, что значит «отпуск», я не знал, уезжаешь ли ты, или, что мне казалось вероятным, просишь меня уехать. Но если ты просила меня вернуться сейчас, то почему не сказала «Приезжай!» Надеюсь, завтра я узнаю об этом больше.

Если мне необходимо вернуться сейчас, ты можешь быть уверена, что я приеду. Кроме того, я не могу работать, если чувствую, что ты испытываешь острую, непреодолимую душевную или физическую боль. Не знаю, какие образы моей буйной жизни сложились у тебя с тех пор, как ты уехала, какими пьяными и развратными выходками я занимался[.] Ну что ж, вот письмо: по утрам я больше читаю и пишу; днем совершаю огромные прогулки, проходя огромные участки Ист-Энда, Майл-Энд-Роуд, Уайт-Чэпел, вчера я дошел пешком до Хэмпстед-Хита. Я возвращаюсь домой в семь или семь тридцать, принимаю ванну, сажусь на автобус до Пикадилли и Сохо, затем ужинаю. Позже я прохожу еще несколько миль при лунном свете. Потом возвращаюсь домой, немного пишу и ложусь спать. Старик приносит мне чай в 8:15 утра и газету; к девяти я выбрит, одет и сижу за столом в собственной гостиной. Я понимаю, что этим последним штрихом порчу свою историю, но, да поможет мне Бог, это правда!

А теперь, моя дорогая, внимательно послушай то, что я собираюсь тебе сказать. Я всеми силами старалась не думать об одиночестве. В настоящее время регулярность, с которой проходит моя жизнь, является неоценимым преимуществом. С тех пор как ты уехала, я твержу себе, что сделаю то, ради чего приехал, и вернусь домой. Я хочу это сделать. Набросок закончен. Думаю, с моей нынешней энергией я смогу дописать за два с половиной месяца. Я готов, я чувствую, что могу работать по несколько часов в день. Я страстно желаю, чтобы в этот период моей жизни я не отбросил полностью свою работу: иногда мне кажется, что мы раз за разом наносим ей жестокие удары. Я удивляюсь, почему, когда есть все остальное, мы не можем не вредить ей, а способствовать ей. В сегодняшнем послании было что-то такое упреждающее. Даже при цене в шиллинг за слово мне показалось, что ты могла бы быть немного более откровенна. На мгновение мне показалось, что это не совсем игра, мне вдруг показалось, что моя жизнь превратилась в нечто, что можно разбросать по импульсу желания… Послушай, моя дорогая, я не уклоняюсь; поверь мне, когда я говорю тебе, что никогда ты не получала так полно то, что я могу дать в виде преданности и привязанности; только во мне выросла некая стойкость, рожденная, как мне казалось, необходимостью, которая сделала меня готовым ждать. Похоже, ты не готова.

[27 августа]

Я заканчиваю это [письмо] в пятницу днем[.] Сегодня я получил твое ответное письмо; после тяжелой ночи и дня оно принесло мне значительное облегчение. Повторяю, мне стало легче. Ибо я из тех искаженных натур, которые совершенно не могут смириться, узнав, что ты постоянно страдаешь от боли в животе или от зубной боли, но мгновенно успокаиваются, услышав, что это всего лишь душевная боль[.] Душевная боль, это тот универсальный сострадательный недуг, с которым сталкиваются женщины как раз в тот момент, когда они находят себе место. Впереди, я полагаю, новый сезон в Нью-Йорке. Как я уже говорил тебе в другом письме, между нами слишком много воды, мой приемник вещания работает не так далеко; кроме того, я сильно запутался во времени, ты на шесть часов раньше, а не на шесть часов позже. Это, конечно, полностью уничтожает всякую надежду на то, что я могу появиться внезапно, как дух, чтобы дать предупреждение или оставить проклятие, мне всегда придется продолжать готовиться к твоим полуденным приключениям в шесть часов вечера, а чтобы встретить твои полуночные часы, я должен буду не спать всю ночь. Полагаю, я могу с некоторой стойкостью ожидать, что меня обманут на той стороне Атлантики, пока я буду спать в своей постели на этой стороне, и осознаю твою измену только тогда, когда проснусь и обнаружу у себя рога, как у горного козла. Ты не должна возражать, это всего лишь моя маленькая шутка.

Я не хотел, чтобы твое сердце болело, моя дорогая, скорее, чтобы оно не забывало[.] Возможно, твои чувства в последние недели были слишком яркими, Патер называет это «рекогносцировочным изобилием», чтобы их хватило надолго. Я не знаю. Но я держусь за него как за последнее и лучшее, что у меня есть, чтобы продолжать жить; за то, что мне достаточно дорого, чтобы верить в это. Я не хочу видеть цвет твоей крови. Я хочу видеть цвет твоей веры и стойкости.

Да благословит тебя Бог, моя дорогая. Я буду писать очень часто, иногда каждый день. Как хочешь, а пока прощай. Том.

P.S. Я читаю «Кармину» Катулла. Вот одна (к Лесбии), которую ты, возможно, сможешь подобрать[:]

.... nox est perpetua una dormienda, da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, dein secunda centum, deinde usque altera mille, deinde centum, dein—etc etc etc. [Катулл, поэт I века до нашей эры. Цитата Вулфа взята из пятой строфы «Кармины». В переводе вся строфа звучит так:

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, – что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звезды, —

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

Перевод Сергея Шивринского]

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Лондон, 28 августа 1926 года [?]

Дорогая мама: Получил ваше письмо на днях – пишу вам – Живу в Лондоне, сейчас пишу книгу – Был в Шотландии и на севере Англии. Две недели жил в этой деревне в Озерном крае. Как ваше имущество? Надеюсь, лучше. Удачи и процветания.

Том

Генри Фиск Карлтон, которому написано следующее письмо, был членом «47-ой Студии» в 1920-1922 годах и преподавателем английского языка вместе с Вулфом в Нью-Йоркском университете в 1925-1928 годах. Позже он работал независимым журналистом на радио.

Генри Фиску Карлтону

[Веллингтон Сквер, 32]

[Лондон]

[3 сентября 1926 года]

Дорогой Генри:

Мне понравилось все в твоем письме, кроме его краткости. Я отправляю это письмо в Нью-Йоркскую жару. Пока ты знойно пыхтел на Вашингтон-сквер, меня, наверное, обдували прохладные бризы английских озер и Шотландии.

Сейчас я живу в Лондонском Челси, так называемой Богемии, хотя зачем это нужно, я не знаю. Разумеется, никто из здешних художников не страдает эксгибиционизмом. У меня две комнаты, спальня и просторная гостиная, в доме номер 32 по Веллингтон Сквер, который выглядит точно так же, как и все остальные дома на Веллингтон Сквер, за исключением того, что один из домов, прямо напротив, выкрашен в желтый цвет. Итак, я уверен, что ты мне веришь, остальное, да поможет мне Бог, тоже правда.

Каждое утро в 8:30 мне приносит чашку чая и газету старик, который раньше был дворецким, а теперь вместе со своей огромной, толстой, одноглазой женой является владельцем этого заведения. Я встаю, одеваюсь, бреюсь, завтракаю чаем, тостами, мармеладом, одним жареным яйцом с двумя ломтиками бекона. Потом снова читаю газету, в десять часов отправляюсь на утреннюю прогулку вдоль Темзы, во время которой убирают мои комнаты, возвращаюсь, работаю до обеда, позже сажусь на автобус до «Американ Экспресс», где надеюсь найти почту. Затем обедаю в районе Пикадилли и Сохо, гуляю по Лондону и снова берусь за работу. К полуночи я уже в постели.

Я закончил очень полный и законченный набросок моей книги [«Постройка стены», позже названной «O Lost», и, наконец, «Look Homeward, Angel»] сам набросок длиной почти в роман – и в настоящее время я пишу около 3000 слов в день, которые надеюсь увеличить до 4000. Роман будет диккенсовским или мередитовским по длине, но работа по сокращению – что означает, конечно, добавление еще 50 000 слов – должна начаться позже…

Лучшая подруга [Алина Бернштейн], которая, я полагаю, когда-либо была у меня, уехала домой почти две недели назад. Мы приехали сюда из Глазго две недели назад… Она – исключительный человек, в ней есть все то, что по ошибке полагается иметь мужчинам, – смелость, решительность и исполнительность, но при этом она всегда добродушна и любезна. «Она знает, чего хочет» – Я видел этот опус, кстати, на днях вечером в Лондоне, когда он заканчивал свой прогон здесь: он дала мне дополнительное доказательство моей ошибки в попытках писать пьесы. Что есть – того нет; хорошее – плохое; глупое – блестящее; мелкое – глубокое; посредственное – значительное…

Я дописываю это письмо спустя несколько дней. В Англии выдалось беспрецедентное лето, теплое и солнечное, самый сухой август за последние почти тридцать лет; но с 1 сентября, как по расписанию, наступили свинцовые, туманные, моросящие дни. Сейчас 3 сентября: всего через месяц, Генри, я отмечу еще один год своей жизни. Я надеялся на многое: пышные фантазии моих юных двадцати лет о славе, богатстве и почестях стали если не менее скромными, то более зрелыми; но, думаю, я могу честно сказать тебя, что мое стремление к совершенству в работе стало еще более интенсивным – там, где раньше золотое яблоко должно было упасть мне на колени каким-то более или менее чудесным образом, теперь, возможно впервые в жизни, я серьезно занят тем, что пытаюсь собрать этот плод. Я пишу от пяти до шести часов в день…

Если это возможно, я останусь здесь до тех пор, пока не напишу свою книгу – возможно, хотя я надеюсь, что нет, – пока меня не забудут. Но я полагаю, что для меня это так же тяжело, как и для всех остальных. Вот уже год у меня было общение, привязанность и неоценимый комфорт человеческой веры. Теперь я здесь, без друзей, без удовольствия от того, что моя работа известна или признана, и без какого-либо другого учреждения, кроме того, которое я сам себе создал. Я не стану пытаться скрыть от тебя, что в моей жизни образовалась настоящая дыра. Я получил и отдал то, чего у меня никогда не было: но я ничуть не унываю и делаю свое дело…

[на этом письмо обрывается]

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Брайтон, Англия

Сентябрь, 1926 года

Дорогая мама:

Брайтон – большой береговой курорт Англии для бедных людей. Это объясняет мое пребывание здесь. Пишу письмо. Удачи и здоровья.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Лондон]

Субботний вечер

11 сентября 1926 года

Дорогая мама:

Я в Лондоне уже около месяца, с тех пор как вернулся из Шотландии. У меня две комнаты в Челси, тихой части города, где я усердно работаю над книгой. Я одинок – мало кого знаю, и поэтому приходится много работать.

В Англии выдалось теплое солнечное лето – прекрасная страна, страдающая от безработицы и трудовых проблем. Завтра я уезжаю через Ла-Манш на две недели – мой адрес будет Америка Экспресс, Брюссель, Бельгия. После этого я возвращаюсь сюда: в октябре я, возможно, поеду в Оксфордский университет на месяц или шесть недель.

Мне жаль слышать о неприятностях дома – болезнь Фрэнка и так далее. Это не новое дело – мне нечего сказать, что могло бы хоть как-то помочь или повлиять на ситуацию. Надеюсь, он уже поправился или, во всяком случае, чувствует себя лучше.

Лето закончилось – иногда я получаю от вас весточки зимой, но никогда летом – полагаю, это время для ваших дел. Что ж, надеюсь, вы преуспели, но письмо от Роберта Банна, который время от времени пишет мне – ведь черные овцы должны держаться вместе, – говорит мне, что дела пошли на спад. Не знаю, проиграли вы или нет – если да, то постарайтесь довольствоваться тем, что имеете, кормить и содержать себя в порядке, и забудьте об этом до конца жизни. Деньги в нашей семье были смертельным ядом – из-за них вы теряли комфорт, покой и, в конце концов, сами деньги; они порождали подозрительность, ревность, ложь между братом и сестрой. То, что получаешь ты, всегда недооценивается, то, что получает другой, переоценивается. Эта печальная горькая история не нова: она повторялась миллионы раз по всему миру.

Я очень устал сегодня вечером – не могу написать ни интересного, ни длинного письма. Я очень усердно работаю над своей книгой – надеюсь, из нее что-нибудь получится; что бы с ней ни случилось, будет она опубликована или нет, она будет посвящена самому лучшему и верному другу, который у меня когда-либо был, – единственному человеку, который дал любовь, утешение и понимание в мою одинокую и беспорядочную жизнь.

Возможно, зимой, если я закончу книгу, я вернусь в Нью-Йорк, чтобы найти работу – возможно, в кино, для работы над сценарием. Я надеюсь, что больше никогда не буду преподавать.

Моя жизнь здесь достаточно тихая и, конечно, одинокая, хотя люди очень добрые. Когда я не работаю, я гуляю по миллионам лондонских улиц, наблюдая за вечным парадом и феерией проходящей мимо жизни. Мое здоровье в порядке – я простудился, но чувствую себя уже лучше.

На сегодня прощайте. Постараюсь еще написать вам из Бельгии. Да хранит вас всех Господь, принося вам больше счастья, чем вы когда-либо испытывали.

По возможности пишите мне с радостью.

С любовью ко всем вам, Том

Алине Бернштейн

Челси

Суббота, 11 сентября 1926 года

Моя дорогая:

Я ждал от тебя больше двух писем, прежде чем написать, потому что твое второе письмо было таким коротким, и мне показалось, что Америка и яркий свет снова отвоевали тебя, что я должен забыть об этом. Я все же написал тебе открытку из Брайтона, отправился туда поздно вечером в воскресенье и вернулся во вторник, но я не потерял времени для работы. Я писал от четырех до шести часов в день, а все остальное время думал об этом, и о тебе. Регулярность моей жизни очень помогла. Было довольно тепло, но я пишу от 2000 до 2500 слов в день, почти книгу [за] месяц, как ты понимаешь, но моя [книга] будет гораздо длиннее.

Я простудился, но в остальном чувствовал себя очень хорошо до сегодняшнего дня. Два дня назад я получил твою телеграмму с вопросом, все ли у меня в порядке. Я ответил на нее, вчера получил ответ, в котором указал адрес в Брюсселе.

Сегодня утром я встал и, вместо того чтобы писать, пошел в Америкэн Экспресс, чтобы договориться о Бельгии, взял несколько франков, билет, дал адрес и так далее.

Я нашел два твоих письма. Они привели меня в ужасное волнение; я прочел их дважды, твое собственное горе и то, что ты сказала о глупости твоих друзей, не поверивших в то, что я сделал, мне стало совсем плохо, живот скрутило, так что пришлось выйти и блевать на тротуар за углом на Кокспур-стрит.

Я не знаю, как ты будешь чувствовать себя к тому времени, когда придет это письмо, я понимаю, что большинство привязанностей подобны угасающему углю, но я не сделаю ничего такого, что добавило бы хоть один седой волос на твою голову или причинило бы тебе еще больше страданий[.] Это глупое, неуклюжее письмо, я мог бы написать хорошее сегодня утром, но силы покинули меня. Позвольте мне сказать следующее:

С тщеславием юноши я хотел стать великим человеком[,] прекрасным художником. За последний год, особенно за последние несколько недель, все изменилось. Я не то чтобы совсем перестал быть великим, но впервые я готов съесть скромный пирог. Теперь я знаю, что никогда не смогу стать кем-то большим, чем один из миллионов неизвестных безвестных людей, населяющих земной шар, и почему-то мне все равно.

Я испытываю огромное волнение по поводу своей книги, порой в неестественном пьяном экстазе, мне кажется, что она превращается в одну из самых необычных вещей, когда-либо написанных; но потом я понимаю, что никто не захочет ее публиковать, мало кто захочет ее читать.

Почему-то я не несчастен. Напротив, я глубоко тронут этим опытом, за последний год я получил от тебя столько мудрости. Я знаю, что теперь мне никогда не стать великим, но у меня есть надежда, что я стану вполне приличным человеком, и я знаю, что безвестность не мешает многим людям вести веселую жизнь.

Эта книга завершает все, это отчет о моей тайной жизни, каким-то образом я хочу довести её до конца, это решительный поступок, и подарить её тебе. Временами мне становится грустно, когда я думаю о том, сколько лет моей жизни было отдано на волю случая, сколько моих друзей убеждали меня в этом, но я знаю, что многие мужчины так и не узнали об этом вовремя; в двадцать пять лет не так уж трудно начать все сначала.

Несмотря на всю нервный вихрь, в который закручена моя жизнь, я не слабак и не трус. После утренней детской и глупой тошноты я побродил часок-другой, и что-то из шотландского гранита, который никогда не давал мне сломаться, пришло мне на помощь, я понял, что это подло и презрительно, ныть всю жизнь о том, чего никогда не достигнешь. Скажу одно, моя дорогая, ты никогда, никогда больше не должна молиться, ради Бога. Никогда не говори мне, как сильно ты веришь, как ты знаешь, независимо от того, верит ли другой человек или нет. Ты говорите это хорошо, но это довольно жестоко. Нет, теперь я прекрасно знаю, что моя жизнь в плане творчества была неудачной, я просто один из тех несчастных людей, у которых развито острое суждение о работе всех, кроме своей собственной; у меня есть огромное, ноющее желание творить, и никакого таланта.

Не думай, что я ною. Сделай для меня вот что: посмотри, есть ли для меня возможность найти работу в Нью-Йорке, я не знаю, какую именно; но скажи, что это для молодого человека, который читал много книг, может читать с невероятной скоростью, довольно хорошо путешествует, может читать по-французски и имеет классическое образование. Бог знает, что ты можешь с этим сделать, я не пользуюсь пишущей машинкой, но если ты найдешь возможность заработать немного денег, столько, чтобы оплатить долги, и еще столько, чтобы покрыть мои неумелые попытки экономить, я буду работать изо всех сил.

Дорогая моя, я не могу прожить великую жизнь, но я могу прожить хорошую жизнь. Последние дни я думал о Сократе и его настаивании на «хорошей жизни». Я вынужден объяснять, одна из деградаций, которой я подвергся, объяснять мысли, чтобы вульгарные умы, люди, которые действуют по формулам, не поняли меня неправильно и не ввели в заблуждение, под «хорошей жизнью» я не имею в виду посещение церкви, не имею в виду не пить и много другой чепухи. Но я твердо решил больше не делать ничего, что могло бы причинить тебе боль или страдания, теперь я понимаю, что моя собственная жизнь того не стоит. Со мной такое тоже случалось, так что я чувствую, что у меня все-таки есть какая-то надежда.

Раньше я был выше всех и всего. Ничто не могло сравниться со мной, кроме яростного тщеславия. Это было потому, что я был ребенком, злился и обижался на то, что не имел успеха, не получал поддержки, не печатался за границей. Теперь это прошло. Я знаю, что ты человек более высокого качества, более высокого достоинства и калибра, чем я, это знание принесло мне бесконечную, славную пользу. И пожалуйста, пожалуйста, во имя всего святого, не пиши мне, говоря, что я – Маска из Марвела, последнее и величайшее чудо света. Нет никакой раны, которую можно было бы залечить, только та глубокая и живая рана, которую жизнь наносит всем нам. Я не стыжусь; не думай, что я побоюсь сказать друзьям, что я сдался, поскольку во мне не будет уклончивости, поскольку я признаю, что мне нечего дать, даже завистникам и горьким языкам будет нечего сказать.

Что-то собирается и душит меня, когда я думаю о том мальчике с его безумным лицом, его нелепыми руками и ногами, пожирающем жизнь и книги, влекомый всеми своими пьяными фантазиями о любви и славе. Я часами бродил в этих воспоминаниях, думая о великой и прекрасной госпоже, о еде, о комфорте, о десяти тысячах книг, о месте уединения от мира, о славе, о жизни с великими поэтами; Иногда в ресторанах я разражался громким смехом, вспоминая что-нибудь из того, что случилось в комнате с Шекспиром, когда он писал «Лира»; или что-то, что Шоу сказал мне однажды ночью в Лондоне, или, чаще всего, воображая невинную улыбку Сократа. Я жил с самыми могучими поэтами всех времен, был среди них почетным, великим, успешным, никто и никогда не сможет отнять это у меня.

Я люблю тебя. С тех пор как ты уехала, я ни разу не дрогнул в своем чувстве. Мне не приходилось ни с кем общаться, однажды я пригласил на обед двух женщин-художниц в Париже; одна из них знала меня в Париже. Это была скучная работа. Когда я выхожу в свет, меня поглощает величественная пышность Лондона.

Я не могу продолжать в том же духе. Мой мозг совершенно мертв. Я напишу тебе из Брюсселя. Попробуй найти работу; я приеду, когда ты захочешь.

До свидания; да благословит тебя Бог. Том

Ты, вероятно, платишь штраф Льюисонам за то, что знаешь меня. Во всяком случае, даже утонченные люди могут быть виновны в том, что у них кислый виноград. Ты никогда в жизни не делала заметных дизайнов. От тебя просто требуют менее качественного дизайна. Но теперь, когда я не при делах, они могут признаться, что видят в твоей работе возврат к прежним достоинствам. Ради Бога, забери у этой женщины две мои пьесы и обещай мне, пожалуйста, не говорить с ней о них вообще. Ты исцелишься, к тому времени, когда это [письмо] дойдет до тебя.

Я никогда не называл тебя плохим словом, ты сама обвинила меня в этом в своем первом письме; ничто не имело целью ранить тебя. Я сказал: «Я помню» что ж, еврейка, я помню. А ты?

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Брюссель

Понедельник, 20 сентября 1926 года

Дорогая мама:

Я нахожусь в Бельгии две недели. После этого возвращаюсь в Англию. Думаю, что в ноябре буду в Оксфорде. Все время работаю над своей книгой. Брюссель, город размером с Балтимор – очень светлый. Они называют его «маленьким Парижем».

Удачи, удачи вам всем.

Том

Алине Бернштейн

Брюссель

Вторник, 21 сентября 1926 года

Дорогая:

Просто короткая записка из винного магазина – более длинное письмо напишу сегодня или завтра. Я написал тебе вчера, что уеду отсюда в четверг и буду в Лондоне в следующий понедельник. Я подумал, что должен остановиться на день в Антверпене и Брюгге. Я сомневаюсь, что покину Англию, пока не закончу книгу.

Я писал каждый день с тех пор, как ты уехала, за исключением воскресенья, когда я приехал сюда. Но я очень мало путешествовал по стране[.] Повсюду стоят машины для поездок в Ватерлоо, на Британский фронт, но у меня не было времени для экскурсий. В последние три дня было ужасно жарко, сегодня небо пасмурное: кажется, все закончилось[.]

Я продвигаюсь вперед хорошими темпами, пишу 1500 или 2000 слов в день. Боюсь, однако, что мне не удастся написать книгу так быстро, как я думал. Я все время думаю о ней, когда не думаю о тебе. Твои письма и телеграммы поддерживают мою жизнь. Ты спрашиваешь меня, могу ли я думать о жизни в Нью-Йорке с тобой, я действительно не могу думать о Нью-Йорке без тебя.

Я также размышляю о том, что, несмотря на чувства, которые, как я знаю, являются искренними и которые одушевляют эти письма, ты отбыла в назначенное время, завершив свою летнюю поездку, и ни разу не удостоила меня вниманием хотя бы на день позже, или на корабле. Я знаю, что ты унесла с собой двуличность, прошлым летом ты укоряла меня, представляя себя изгнанной отовсюду, но это была намеренная слезливость. Ты всегда старались не рисковать.

Бесполезно протестовать против моего жестокосердного неверия[.] Я лишь смотрю в лицо неоспоримым фактам. Моя дорогая, ты будешь предавать и обманывать меня раз за разом, прежде чем я снова увижу Нью-Йорк.

Но ты дорога мне больше, чем кто-либо другой. В этом городе полно женщин, они привлекают меня не больше, чем мягкие куклы. Я не встречался ни с одной из них[.]

Мне жаль, что ты играешь в пьесе Барри. Я немного знал этого человека в Кембридже, он всегда был достаточно сердечен. Но все, что связано с мастерской, теперь причиняет мне боль, я провалился в ней[.] Некоторые из них думали, что я пройду, но я не прошел. Я знаю, что при мне ты высмеиваешь этих людей, но потворствуешь им, как во время того ужасного обеда с человеком в Париже. Никогда больше не пиши мне о пьесе, разве что скажи, что ты хорошо поработала. Ты не можешь вернуть меня в Нью-Йорк сейчас, когда я приеду, будет уже слишком поздно. Пожалуйста, не предавай меня (во имя Бога!) с кем-то, кого я не знаю. Я люблю тебя[.] Том.

Алине Бернштейн

Брюссель

Среда, 22 сентября 1926 года

Моя дорогая:

С тех пор как я приехал в Брюссель, я не вел переписку. Однако я несколько раз писала тебе, и после возвращения в Англию я напишу лучше. Я нахожусь в этом очень веселом городе уже десять дней, и больше недели я не говорил на своем родном языке, не общался ни с кем из своей нации. Мои разговоры почти со всеми были безличными, месяц покупок и платежей. Это неплохо, только по ночам. Тогда мне становится довольно одиноко.

Я очень много писал, моя книга получается огромной, я не могу закончить ее так быстро, как думал. Сегодня единственный день, когда я не писал, я пишу это письмо за ужином (в 8 часов) и постараюсь закончить работу сегодня вечером.

Я взял выходной и поехал в Ватерлоо на автобусе, первая поездка, которую я совершил. Нас было семь или восемь человек, двое или трое англичан, двое или трое французов и твой старый друг Джеймс Джойс. [Миссис Бернштейн впервые встретилась с Джойсом, когда в 1925 году в «Плейхаусе» была поставлена его пьеса «Изгнанники». В августе 1926 года ей довелось встретиться с ним еще раз, во время которой Вулф и Джойс пожали друг другу руки и обменялись несколькими короткими замечаниями.] Он был с женщиной лет сорока (но не такой молодой, как ты, моя дорогая), молодым человеком и девушкой. Я заметил его после того, как мы спустились в Ватерлоо, я видел его фотографию всего день или два назад в объявлениях французского издательства. На одном глазу у него была повязка. Одет он был очень просто, даже потрепанно: мы зашли в маленькое кафе, где остановился автобус, чтобы посмотреть на сувениры и купить почтовые открытки; затем мы прошли по тому, что когда-то было Подземной дорогой, к огромному круглому зданию, по бокам которого была нарисована панорама битвы; затем мы поднялись на несколько сотен ступеней на большой курган, который поддерживает льва и смотрит на поле. Молодой человек в очках с роговой оправой [вероятно сын Джойса] и в легкой спортивной куртке был очень похож на американского студента: он начал разговаривать со мной, поднимаясь по ступенькам, я спросил его, знает ли он человека с повязкой на глазу. Он ответил, да, это Джойс. Я вкратце рассказал, что видел фотографию Джойса и читал его книгу; после этого молодой человек присоединялся ко мне на каждом шагу. Возвращаясь по дороге к кафе, я спросил его, улучшилось ли зрение Джойса, и он ответил, что Джойс работает над новой книгой, но не может сказать, когда она будет закончена. Мы вернулись в кафе, они сели за столик и пили чай: молодой человек, казалось, собирался предложить мне присоединиться к ним, я быстро занял место за другим столиком, заказав два пива. Все они говорили по-французски, он рассказал им обо всем, а они время от времени украдкой поглядывали на меня, сам великий человек время от времени хитро поглядывал на меня своим зорким глазом. Пока они пили чай, все писали почтовые открытки. Когда они встали, чтобы зайти в автобус, молодой человек несколько величественно поклонился мне, я его не виню; я бы тоже был рад. Судя по всему, это семья Джойса, он – мужчина лет сорока, достаточно взрослый, чтобы иметь сына и дочь. Женщина была похожа на тысячу француженок среднего класса, которых я знал, – вульгарная, с развязным языком, не очень умная. Молодой человек хорошо говорил по-английски, но с иностранным акцентом. Странно было видеть Джойса – одного из богов современности – не говорящего ни слова на языке, на котором основана его слава. Девушка была довольно симпатичной – сначала я подумал, что это маленькая американская красотка.

Джойс был очень прост и мил. Он шел рядом со старым гидом, который показывал нам все вокруг, с видимым интересом слушал его речи на ломаном английском и задавал ему вопросы. Мы возвращались домой в Брюссель через великолепный лес, протянувшийся на многие мили. Джойс сидел с водителем на переднем сиденье и задавал множество вопросов. Я сидел один на заднем сиденье – это был огромный автобус; женщина сидела передо мной, девушка – перед ней, молодой человек – с другой стороны. Странное расположение, да?

По дороге домой Джойс немного сбился, поэтично накинув пальто на плечи. Но мне нравилась внешность Джойса, не экстраординарная с первого взгляда, но растущая. Его лицо было сильно раскрашено, слегка вогнуто, рот тонкий, не изящный, но необычайно смешной. У него был большой мощный прямой нос, краснее, чем лицо, изрытое шрамами и фурункулами.

Когда мы вернулись в Брюссель и остановились перед автобусной конторой, молодой человек и две женщины составили небольшую группу, а Джойс вошел внутрь. Молодой человек смотрел на меня, а я плавал в пиве. Я нырнул в ближайшее место, которое находилось под памятником: здесь они более респектабельны, чем в Париже.

В любом случае все было слишком хорошо, чтобы испортить: мысль о том, что мы с Джойсом окажемся в Ватерлоо в одно и то же время, да еще и на борту экскурсионного автобуса, показалась мне безумной забавой. Я сидел на заднем сиденье, издавая идиотские звуки в горле, и напевал всю обратную дорогу через лес.

Думаю, если бы они знали, что их обнаружили, они могли бы быть немного величественными. Но они вели себя как обычные люди, отправившиеся осматривать достопримечательности.

Завтра я отправляюсь в Антверпен, послезавтра – в Брюгге, в воскресенье или понедельник – в Лондон. Сегодня я отправил письмо в «Американ Экспресс», чтобы они забрали мою почту. Надеюсь, что найду там что-нибудь от тебя, когда приеду. Твои письма дают мне жизнь и надежду. Моя жизнь совершенно аскетична, совершенно отдалена. Я хорошо питался здесь, некоторые рестораны превосходны. Но я ни с кем не сидел за столом, кроме маленького английского торговца, который приехал со мной на корабле: это был забавный человечек, полный невинной порочности, который провел меня, лукаво подмигнув, к столику в самом респектабельном танцевальном зале: мы пили апельсиновый коктейль, человечек смотрел на девушек и подмигивал мне, разражаясь приступами беззвучного смеха.

В Брюсселе не пьют ничего, кроме пива и вина, если только не покупать в магазинах бутылки с более крепким напитком. Я пью в основном пиво: есть места, где предложат ледяное игристое шампанское по двенадцать центов за бокал[.]

Вчера около полуночи, я вышел из своей комнаты после работы, чтобы прогуляться, меня остановила женщина и стала приставать ко мне. Это была крупная белокурая проститутка. Я дал ей денег на пиво и отправил ее дальше. Через несколько минут я заметил страшную суматоху на другой стороне улицы. Проститутки, с нетерпением ожидающие драки, набегали волшебными полчищами. Моя дама вырезала бритвой внушительный кусок из шеи одного джентльмена и ожесточенно терзала маленького мужчину по всему тротуару. Между шлюхами и их сутенерами произошло несколько мелких потасовок. Наконец кто-то крикнул «Полиция!», и они исчезли в четырех разных переулках. Подоспела полиция и великолепно арестовала порезанного мужчину.

Ты спрашиваешь меня, могу ли я снова думать о Нью-Йорке вместе с тобой. Я честно отвечаю, что не могу думать о Нью-Йорке без тебя. Я говорю это, прекрасно зная, что до моего возвращения ты, возможно, погрузишься в свою жизнь в другом месте, или что твое «ожидание» может облегчиться только в переходе к кому-то, кого я не знаю, пожалуйста! Я люблю тебя и чту, ты лучше и прекраснее меня, но даже в самых великих людях, я знаю, есть то серое гранитное существо, которое живет во мне, но не является частью меня, и которое, как бы слаб я ни был, в минуты ужаса и опустошения возникает и медленно движется во мне.

Я возвращаюсь в Англию, чтобы попытаться закончить книгу, она гораздо масштабнее, чем я думал, но с каждым днем обретает ясность и структуру. Это письмо глупое, вся моя энергия и большая часть моих чувств к тебе ушли в книгу.

Возможно, в следующем месяце я поеду в Оксфорд. А пока постараюсь вернуть себе прежнюю квартиру в Лондоне. Я читал об ужасном шторме во Флориде: это значит, что мои родственники потеряли деньги, что может и хорошо, но я молю Бога, чтобы это не означало, что бы они не потеряли жизнь[.]

Свидетельства твоей привязанности – самое ценное, что у меня есть; думая о них, я забываю, что ты не опоздала ни на день на пароход; что прежнее сокрытие всего осталось, и что сейчас, когда я пишу это, окруженный позолоченной юностью, ты снова живешь, делая декорации к пьесе Барри, порицая их, но преклоняясь перед славой, как ты преклонялась перед человеком в Париже в ту тошнотворную ночь, когда я, неопубликованный мальчишка, сидел и давился своей едой. Я знаю, что, слушая мои порицания в устах твоих друзей, ты возвысила себя, провозгласив веру в меня (нет, не провозгласила), но не обращай внимания; теперь все кончено[.] Я знаю, что никогда не создам ничего стоящего, книга очень нужна, но если ты сможешь привыкнуть ко мне после Великого Отречения, пока я буду стараться стать непритязательным человеком, мое сердце, как ты увидишь, будет там же, где и раньше.

Прощай, благослови тебя Господь, моя дорогая. Том

Я устал после Джойса и Ватерлоо[.] Прости за глупое письмо. Я просто подумал, что мне, наверное, будет 26 лет, когда ты его получишь[.] В 23 года сотни людей думали, что я ничего не сделаю. Теперь никто не думает об этом, даже я сам. Мне действительно все равно. Не говорю «я сделаю», я больше не буду хвастаться.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Бристоль и морской порт»

Брюссель, Ботанический бульвар, 9

Антверпен 25 сентября 1926 года (дата на конверте)

Дорогая мама:

Я пишу тебе это из города Антверпена в Бельгии, хотя на обложке письма написано, что это мой отель в Брюсселе. Я приехал сюда вчера из Брюсселя, что в 25 или 30 милях, завтра я еду в Брюгге – город каналов, как Венеция, а оттуда обратно в Англию. Все это время я работал.

Я читал в парижских выпусках «Нью-Йорк Геральд» о большой трагедии во Флориде. [Речь идет об урагане в Майами, 11–26 сентября, 1926 года, известный так же как Великий Майамский ураган – ураган четвёртой категории по шкале Саффира–Симпсона, который разрушил город Майами, штат Флорида. Шторм также причинил значительные разрушения и в других районах Флориды, штате Алабама и на Багамских островах. Шторм произвел огромный эффект на экономику региона, прекратил земельный бум 1920-х годов во Флориде и первым вогнал этот штат в Великую депрессию.] Надеюсь, что никто из тех, о ком я забочусь, не пострадал от этой катастрофы: я уверен, что многие из вас потеряли деньги.

Я начинаю учиться жалости к человеческим слабостям – у меня появилось сострадание ко всем бедным, слепым людям, населяющим эту землю, – сострадание, которого у меня не было в двадцать лет, ибо молодые люди легкомысленны и жестоки. Люди доведены до скупости, подлости, неблагородной жизни для себя и всех вокруг, но я почему-то не чувствую к ним того отвращения, которое испытывал когда-то: все мы в какой-то степени маленькие и слабые, и не знаем этого; мы хотим казаться великими, мы убеждаем себя в правильности хода нашей жизни. Мы строим свои мечты о богатстве, постоянно поздравляя себя с тем, что мы совершенно деловые, что ничего не может пойти не так: – мы не можем проиграть.

И вот мы, мудрые, рассчитываем на все, кроме грома, молнии, землетрясения и бури, которая через два года соберется в океане против наших денег.

Я рад видеть в газетах, что первые сообщения о гибели людей были преувеличены. Я не вижу, что многое другое имеет большое значение, если вы все в безопасности. Я полагаю, что вы лучше перенесете потери, чем Фред – как я понял, он вложил туда деньги: мне очень жаль думать, что они могут пропасть. Обладание деньгами – значительной суммой – может иметь огромное значение для молодого человека: это может означать независимость, брак, семью – чувство безопасности, которого он не мог бы иметь в противном случае. Поэтому, если можно что-то сделать, чтобы вернуть утраченное, или как-то помочь ему, вы должны, если можете, оказать ему помощь безвозмездно и сразу же.

Люди, безусловно, учатся некоторым вещам благодаря несчастью. В этой маленькой стране Бельгии, которая была полностью оккупирована, стала полем кровавой битвы, а ее жители либо попали в плен, либо были обращены в бегство в течение четырех лет войны, так много веселья и радости – несмотря на то, что их богатства были уничтожены, – и чувства, что они знают, для чего нужна жизнь. Брюссель и Антверпен – прекрасные города, размером с Балтимор и Вашингтон: в них много старинных и красивых зданий, церквей и музеев: тысячи кафе – кварталы, в которых почти ничего нет, а жители сидят на улице и пьют пиво. Эти люди более саксонские, чем французы, – они не такие мрачные, нервные и разговорчивые. В бизнесе и торговле обычно говорят на французском, но между собой они говорят на фламандском языке, похожем на немецкий.

Несмотря на низкий курс бельгийского франка – он такой же низкий, как и французский, – кажется, что все заняты: мало кто сидит без работы. Конечно, у них нет такого ужасного состояния безработицы и экономической депрессии, как в Англии.

Они очень яростно и гордо рассказывают о своих военных успехах, заявляя, что они никому ничего не должны, никогда не были побеждены, сдерживали всю Германию и в человеческом отношении превосходят всех на земле.

Я совсем один. Я ни с кем не разговариваю, кроме официантов, странных путешественников и так далее – но моя жизнь привыкла к одиночеству. Я заканчиваю письмо.

Мой адрес тот же – Американ Экспресс, Лондон. Возможно, в октябре я поеду в Оксфорд на месяц. Надеюсь получить от вас письмо из Лондона, в котором вы сообщаете, что у вас все хорошо и благополучно и, если возможно, что потеря не так велика, как кажется.

Когда вы получите это письмо, мне будет двадцать шесть лет. Больше мне нечего сказать по этому поводу.

До свидания, удачи, да храни вас всех Господь.

Том

Алине Бернштейн

Отель «Бристоль и Марин»

Антверпен

Суббота, 25 сентября 1926 года

Моя дорогая:

Я приехал сюда вчера днем из Брюсселя; завтра я еду в Брюгге, а оттуда в Лондон. Я получил твое письмо вчера в Брюсселе; я счастлив узнать, что будет почта для меня, когда я вернусь[.]

Последние два-три дня я очень мало писал; такими темпами я не закончу еще много месяцев, но до этого я хорошо разогнался и вчера вечером закончил три большие красные книги, которые я купил в Илкли (правда писал, только с одной стороны листа). Я продолжаю работу в огромной бухгалтерской книгой, которую купил в Брюсселе.

Антверпен – очень красивый старый город, в его зданиях гораздо меньше французского, гораздо больше фламандского, чем в Брюсселе, жители, кажется, более чаще говорят на фламандском – своем родном диалекте. Сегодня утром я посетил кафедральный собор с огромной парящей башней и великолепным входом, украшенным святыми, грешниками, раем и адом, но в остальном он очень прост в оформлении. Интерьер украшен шедеврами Рубенса – это был его родной город, включая знаменитое схождение с креста. Я ходил по городу с пожилым человеком, который рассказал мне, что до того, как у него испортились глаза, он был морским художником: он с восторгом рассказывал о кораблях клиперов.

Моя жизнь снова стала приобретать тот отдаленный и одинокий характер, который был у меня раньше, когда я бродил по городу. Я кажусь себе призраком в мире людей; или единственным человеком в мире призраков – это одно и то же.

Время от времени я думаю о приближающемся дне рождения: Хотел бы я, чтобы здесь был лотос, на котором я мог бы вкушать забвение, забыв обо всем, даже о том, что я когда-либо хотел быть мужчиной. Но я не могу.

Тебе нравится быть романтичной фигурой, смотреть на загадочную печаль? Подумай, какой свет ты дашь этим, когда придет мой преемник. Или когда он придет.

Я люблю тебя, моя дорогая: твои письма дают мне жизнь. Я еще не могу проглотить в своем ущелье мысль о ночном приключении. Моя жизнь замкнулась на самом высоком холме, внутри стены. Я больше не впадаю в депрессию, как раньше, от одиночества. Я уже привык к нему, в нем есть странная воздушная холодность. Когда-то я ненавидел себя в глубине души, потому что считал себя бесхребетным чувственником: Я видел себя изможденным мастером шлюх в 30 лет, потрепанным граблями в 40, с маленькими красными глазами. Но теперь я верю, что могу стать каким-нибудь диким отшельником с севера: с жаждущими щеками и глазами. Я больше не плету снов о делах с живой плотью; но очень часто теперь я думал об античных фигурах, не холодно, а со страстной теплотой, не как о символах, а как о великих реалиях. В моем отце текла голландская кровь, и во мне всегда жила любовь к роскоши: картины Хондекотера, [Мельхиор Хондекотер (1636–95) – голландский живописец, специализировавшийся на написании цветных натюрмортов и богато оперенных птиц] столы, уставленные птицей, фруктами и рыбой; мясная лавка, увешанная капающей говядиной, коровы Кюйпа, [Аэльберт Кюйп (1620–1691) – голландский живописец, специализировавшийся на пейзажах, животных и портретах. Он известен своими залитыми солнцем пейзажами Голландии и безмятежностью изображаемых им животных] и, прежде всего, широкие, глубокогрудые богини Рубенса и всех остальных, их белокурые волосы, намотанные на голову, жемчужина в ухе. [Вулф, вероятно, имеет в виду картины, которые он видел в Королевском музее изящных искусств в Антверпене]

Я хочу вечной жизни, вечного обновления, вечной любви – жизненной силы этих бессмертных фигур: Я вижу себя, утопающего, доблестного, между могучими ногами Деметры, богини Земли, вечно расточаемого и наполняемого. Я хочу, чтобы жизнь вливалась и вытекала из меня в могучем ритме забвения и экстаза. На поле во Фракии лежала царица Елена, ее янтарный живот был испещрен солнцем.

Скоро я напишу тебе из Лондона. Там я продолжу свою работу так быстро, как только смогу. До свидания. Храни тебя Бог, моя дорогая. Том

Алине Бернштейн

Антверпен

Утро понедельника, 27 сентября [1926]

Моя дорогая:

Я только что вернулся в свой номер в здешнем отеле с сумкой, полной шампанского, такое со мной случилось впервые за все время пребывания в Бельгии[.] В кафе нельзя купить алкоголь крепче 10 процентов. Меня привели в небольшой роскошно обставленный винный магазин, где шампанское продается на разлив, их здесь много. Я сидел в мягкой кабинке у стены; все женщины, даже те, что были с мужчинами, смотрели на меня, и не с насмешкой, как они обычно делают. Это был один из тех вечеров, когда я был Богом. Я лихорадочно писал в маленькой записной книжке, которую теперь всегда ношу с собой. [Вулф начал носить с собой маленький карманный блокнот, чтобы сразу же записывать наблюдения или материалы для своей книги[.] Вошла женщина и села в кабинку напротив меня. Вдруг она поманила меня и попросила подойти и сесть рядом с ней. Я подошел. Она медленно и сладострастно шелестела ногами, то скрещивая, то разводя их: на ней было короткое платье без рукавов, из-под которого виднелись волосы под мышками. Она предложила пойти со мной в гостиницу[.] Я заплатил за ее напитки и отправил ее дальше[.] Теперь ты можете думать об этом и злорадствовать; если ты уже нанесла удар ножом в спину, это должно доставить тебе дополнительное удовольствие. (Не бойся – читай дальше).

Если ты пошла на великий бой за приз, я прокляну и возненавижу тебя навеки. В течение многих лет я с жадным интересом следил за этими событиями, в Бостоне я часто ходил туда, сходя с ума от ярости и возбуждения, крича «Христос, Христос, Христос», когда человека валили на пол, и бессознательно нападая на людей вокруг меня, тряся и дергая их.

Поражение и унижение этого грубияна Демпси я разделяю: известие о поражении чемпиона всегда огорчало меня, и, как и раньше, ликующие возгласы спортивных писак о том, что «несколько тысяч модно одетых женщин присутствовали на церемонии коронования нового чемпиона, включая имена многих видных светских персон,» наполняют меня удушливой яростью, а «над мощным ревом обезумевшей от драки толпы слышались пронзительные женские крики, призывавшие претендента продолжать и поскорее расправиться с растерявшимся обладателем титула» – этого достаточно, чтобы выплеснуть мой гнев и горечь в потоке нецензурных оскорблений и ругательств. Раньше, в Бостоне, услышав такое, я ходил по улицам с лицом, пылающим от гнева, и бормотал: «О да, вы, милые сучки. Вы, грязные маленькие шлюхи, сидящие там со своими пакостными мужьями, которые в жизни не нанесли ни одного удара. Да, я знаю вас, ей-богу, вы злорадствуете, видя, как бьют и бьют до бесчувствия молодого человека: вы хотите видеть, как кровь стекает по его лицу и волосам на груди, как верхние зубы вонзаются в губы, как ухо болтается, а носовая кость разбита[.] Я желаю, чтобы все закончилось таким ужасом, чтобы ваши внутренности застыли от страха, и чтобы вы хранили эту картину в памяти до тех пор, пока живы. Я желаю, чтобы он выплюнул свои зубы, некоторые из них вылетели из ринга на ваше платье, я желаю, чтобы его сломанная челюстная кость ужасно молотила перед вами по его синему лицу, чтобы его глаз висел на волоске, чтобы его щека была широко открыта, чтобы его вырвало четвертью крови, и чтобы он упал в обморок, крича от ужаса и агонии во весь голос, заглушая ваши собственные крики ужаса и испуганный писк маленького пакостника, который был с вами, блевавшего от болезни и испуга. Это научит вас – клянусь Богом!» (Не бойся, я пишу это с опозданием: Я решил отправить это письмо – ты должна узнать меня)[.]

Алине Бернштейн

Лондон

Суббота, 2 октября [1926 года]

Моя дорогая:

Я пишу тебе это за пять минут до полуночи. Еще через пять минут мне исполнится 26 лет, хотя, поскольку я родился за 4000 миль отсюда, в Северной Каролине (и Нью-Йорке) сейчас только шесть часов, когда я пишу. Кроме того, в Англии сегодня в полночь часы переводят на час назад. Наконец, мне сказали, что я родился между девятью часами утра и серединой дня 3 октября 1900 года[.] Это дает мне время до двух или трех часов дня завтра.

Я пробыл в Антверпене до вторника и на один день съездил в Брюгге. В Лондон я вернулся поздно вечером в среду. В Антверпене я впитал в себя великие жестокие вульгарные голландские и фламандские картины, которые я так люблю; там также есть одно чудесное место – великий дом XVI века Никласа Плантина, француза, который приехал в Антверпен и построил одну из самых прекрасных типографий, какие когда-либо знал мир[. Сотни книг, тысячи гравюр, старые печатные станки, шрифты – все это хранится в огромных комнатах, отделанных затхлым деревом[.] Здесь есть Библия, напечатанная параллельными колонками на четырех языках, часословы, классические авторы, великолепные книги по географии с картами, произведения, как и положено всякой географии и чудесным путешествиям, вдохновенного Суеверия. Погрузившись в это место, я, казалось, тоже погрузился вглубь веков и снова жил в том времени, когда создание книги, как и ее написание, было святым трудом.

Я поехал в Брюгге: это старинный город с оживленными, извилистыми улочками, каналами и огромными воздушными колокольнями. Моя комната была маленькой и тесной. Я ненавидел отсутствие пространства, было холодно. Я вернулся в Лондон. Здесь я нашел телеграмму от тебя и письмо; вчера я получил еще одно [письмо], а сегодня два [письма] и телеграмму. Я продержал свою телеграмму до сегодняшнего дня, в честь моего дня рождения.

Я заключен в далеком мире: все вокруг меня проходит как парад фантомов. Люди, которые меня обслуживают, и те, кто имеет со мной самые случайные отношения в магазинах, приветливы и обходительны, но я не могу из этого выйти. Ни с кем и никогда у меня не было ничего общего. От миллионов случайных женщин, которые ходят по улицам Европы, я, наверное, в такой же безопасности, как и от Ее Величества Королевы. В Бельгии я узнал, что больше не могу с ними встречаться. Я говорю тебе, что я буквально и честно одинок 24 часа в сутки. Я разговариваю со многими людьми – в автобусе, в доме, где старик и домохозяйка каждое утро сплетничают со мной, но никто не знает обо мне ничего, и не имеет ни малейшего отношения ко мне.

Я должен покинуть это место[.] Комнаты были сданы на время моего отсутствия женщине, которая приезжает в понедельник; люди хотят, чтобы я занял комнату на верхнем этаже и пользовался их гостиной в подвале, но там меня окружают другие люди. А здесь я совсем один. На следующей неделе я поеду в Оксфорд, чтобы узнать, когда начнется семестр и смогу ли я получить комнату[.]

Дорогая моя, твои письма – единственное, что удерживает меня в этом мире. Я решил писать чаще, не знаю, насколько мне это удастся. Ты – единственная, которая кажется мне существом из плоти и крови: я хочу, чтобы ты поняла, что я живу в каком-то могучем сне, где я много брожу, все исследую и нахожу все нереальным[.] Так проходят мои дни, я вхожу и выхожу из своей комнаты, пишу, падаю на час в кровать, снова пишу, сажусь в автобус, брожу, брожу, ем. Я все время думаю о тебе, начинаю [писать] письмо, сплю, пишу, дополняю его и, наконец, с ужасом думая, как оно вообще дойдет до тебя, вдруг вспоминаю, что существуют почтовые марки и странные штуки, называемые кораблями, в которые я не верю[.]

Я перечитал дикое начало этого письма из Антверпена, в котором я писал о своей печали по поводу поражения Демпси. Моя пророческая душа была права, когда говорила мне, что ты уедешь, но я бы не стал тебя ненавидеть, как я сказал, потому что ты уехала.

Я уже оправился от боли, вызванной поражением этого [Демпси] человека: эта вещь – пережиток кембриджских дней, когда я разделял все обстоятельства унижения чемпиона. Не он был побежден, а я сам: я видел, как раз за разом соперник избивал меня до полусмерти на глазах у моей любовницы. Я решил, что должен подняться любой ценой – сначала меня должны убить: я встану ослепленным и изувеченным, пока он не придет в ужас от того, что перед ним чудовище: если бы я мог, я размозжил бы ему череп всем, что попадется под руку, разбил бы его интимные места ударом ноги, выколол бы ему глаза большим пальцем или оторвал бы ему ухо зубами. И в час своего поражения я пил каплю за каплей горькую тягу, видя, как меня высмеивают и издеваются все, включая женщину. Я задавался вопросом, действительно ли существует женщина, которая любит избитого мужчину.

От этого я почти сразу перешел к прославлению поражения. Я испытывал огромную жалость к победившему драчуну, к его пустому бахвальству в настоящем, к его чахлому неведению будущего, к его вере в свою свиту и любовницу[.] В такой момент я пришел к полному отпущению грехов по отношению к миру, к паутине, ко всем женщинам. Я испил чашу с ужасной жаждой, ибо вдруг ясно увидел, что всех бьют; что против трагической подноготной жизни всегда бьют, и что в повседневном ведении жизни хорошего человека бьют больше всего. Подумав так, я сразу же опьянел от безмерной жалости ко всему миру: Я воспарил над всеми мелкими распятиями любви, честолюбия, ревности, страха, успеха, я понял совершенно ясно, что все мы прокляты вместе: мы вечно гордые и вечно побежденные; вечно могущественные и вечно поверженные. Стоя вечно в огромной и неугасимой тьме, я увидел человека – крошечное сияние, сверкающий огонек, нелепое мерцание, окруженное огромным воющим хохотом великих невидимых демонов; и ликующий и животный крик прорвался в моем горле, потому что этот огонек был таким крошечным, потому что он не погас и потому что он приобрел дополнительную значимость в этой безмерной тьме. Я понял, что Любовь может уйти, Ненависть, Честолюбие, Гордыня – но этот дух Доблести останется, что мы навсегда побеждены, но перед смертью у нас есть сила восстать и проклясть их.

Я испытывал агонию поражения чаще, чем большинство людей: наверное, я из тех, кого мир любит опускать, потому что они видят, как это больно. Мне всегда было тяжело видеть себя в роли второй скрипки[.] Но в моменты просветления, которых становится на удивление много, я вижу, что меня всегда побеждали, что я никогда не выигрывал[.] Совершенно без злобы и тщеславия, я считаю, что чаще всего меня побеждали более мелкие люди. Все шли впереди меня, вот уже два или три года я принимаю пустой призрак похвалы от нескольких друзей, которые достойно продемонстрировали, что любовь слепа.

Ты знаешь, все это стало возможным. Не думай, что я упал духом или что у меня унылое настроение. Напротив. Я никогда не чувствовал большей силы. Слава Богу, я не христианин, и во мне нет кротости, что бы подставить вторую щеку. Произошло нечто другое: я увидел в себе глубину, до которой никогда не дойти, и тайну, к которой никто не может прикоснуться. Я не гений, не художник и даже не человек с талантом, но раз уж это открыто и честно признано, что еще обо мне могут сказать? Признав это, позволь мне также сказать, что называть меня замечательным и необыкновенным человеком – это дикая и заезженная чушь. Я – чудо. И нет никого, кто был бы способен приблизиться ко мне на расстояние мили.

Знаешь ли ты, моя дорогая, что при написании этой книги, последней, которую я когда-либо напишу, я впервые чувствую себя так, словно бросаю свои силы не в пустой воздух, а на какой-то предмет. Я сознательно пишу эту книгу для двух или трех человек, в первую очередь для тебя. Нет ни малейшей тени шанса, что ее когда-нибудь опубликуют, если бы я хотел писать продаваемые вещи, я бы так и сделал. Я знаю большинство приемов, но что-то овладевает мной, когда я пишу, я вываливаю свои внутренности на страницу. Я ничего не могу с этим поделать, я пишу, как и любой здравомыслящий человек, для какой-то аудитории, но, к несчастью, моей аудитории никогда не существовало[.]

Но, так или иначе, я очень рад этой книге. Я создаю ее так, как, возможно, создал бы ее один из людей времен Плантена или как «Анатомию» Бертона. Я знаю, что, в лучшем случае, она рассчитана на двух-трех человек. Но она развивается как огромный богатый спектакль, в котором смешиваются и переплетаются узоры. Это должно стать хорошим чтением для тех двоих или троих.

Алине Бернштейн

Воскресенье, 3 октября [1926 года]

Я только что закончил обед в своей комнате, сейчас около 14:30. Завтра мне нужно искать новую квартиру или узнавать насчет Оксфорда. Я не хочу много ходить по городу в течение шести недель. К этому времени я надеюсь написать две самые длинные и трудные книги. Всего их четыре, с предисловием.

Я люблю тебя, моя дорогая: твои письма я ценю превыше всего. Сейчас люди пишут мне гораздо чаще, но я почти никому не пишу. Ты не должна слушать расспросы обо мне от людей, если не уверена, что они действительно мои друзья и не враждебно относятся к моей жизни. Никому и никогда не говори, что я никогда не вернусь: Браун и мисс Сэндс навязывали тебя, чтобы накормить кружок «47-ой Студии», ту группу, где встречаются и занимаются искусством художники, которые не намеренно, а бессознательно порочны – ведь их жизнь основана на искусстве, а они не имеют никакой основы для его понимания и создания. Проклятие янки. Во всяком случае, мне это не грозит[.]

Если моя книга сломается, и я не смогу ее закончить, я не знаю, что буду делать. Я не могу оставаться в Англии и не думаю, что вернусь домой. Выясни у своей подруги, что такое «сдельная работа» и сколько за нее платят. Дай мне знать об этом.

У меня осталось около 600 долларов. Я ни в чем не нуждаюсь. Я заметил в твоем письме нотки благоговения и почтения к визиту Савуара, шумихе в компании и твоему естественному разочарованию из-за того, что ему не понравились твои эскизы. Забудь об этом – самозванство это не волнует. Твои эскизы будут лучше, чем у любого француза, и лучше, чем большинство пьес французов[.]

Алине Бернштейн

Понедельник / 4 Октября [1926 года]

Я пошлю тебе это [письмо] сейчас, когда пойду в «Экспресс». Я только что закончил собирать вещи[.] Сегодня утром я должен покинуть эти комнаты[.] Возможно, сегодня днем я поеду в Оксфорд, чтобы узнать, как там дела, или найду комнату в Лондоне еще на 10 дней. Я отпраздновал свой день рождения, работая весь день. Вчера вечером я отправился в испанский ресторан на Риджент-Стрит и устроил вечеринку. Я заказал бутылку хереса вместе с едой и наполнил второй бокал напротив себя. Официант спросил меня, жду ли я кого-нибудь. Я сказала: «Да, призрака». Он так испугался, что все остальное время не подходил ко мне.

А ты – призрак, моя дорогая, который будет ходить по коридорам моего сердца, пока я жив. Тот узор, который мы плели вместе, неподвижен, абсолютен, как бесконечное время: тот узор, который ты плетешь сейчас, не имеет для меня реальности. Прощай на сегодня; да благословит тебя Бог навеки. Я никогда не говорю тебе жестоких слов в письмах, запомни это. Плохо и неуклюже, потому что так много меня уходит в книгу, я выплескиваю часть себя тебе. Том

Сегодня утром я получил от тебя телеграмму, в которой говорилось, что ты проведешь мой день рождения в уединении. С моей прекрасной доверчивой натурой я представляю, как ты хихикаешь в рукав, когда пишешь эту телеграмму, и читаешь ее под заливистый смех своих спутников. Но, тем не менее, я все равно люблю тебя и не жду, что ты проведешь время в одиночестве. Больше ты этого не сделаешь. Если бы у меня были здесь друзья, я бы, наверное, увидела их. Это письмо похоже на симфонию, которая начинается со звериных рычащих нот, а заканчивается могучим парящим триумфом. Я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую – даже ужасные вещи[.] Хочешь ли ты изменить это во мне?

Алине Бернштейн

Лондон

14 октября 1926 года

Моя дорогая:

Сегодня я получил от тебя два письма: одно было запиской на одной странице. На днях я получил от тебя телеграмму.

Я переехала в Блумсбери из Челси 10 дней назад: Я живу на Гоуэр-стрит, 57; у меня огромная комната, много мебели, красные занавески на кровати, гипсовые статуи под стеклом, гравюры о Крымской войне – но есть место для движения. Я хорошо поработал.

Я расскажу тебе, как я себя чувствую. Я хожу в пижаме примерно до часу дня, когда иду в «Экспресс». Я пишу по утрам, после обеда и пива мне тяжело; я брожу по книжным магазинам на Чаринг-Кросс-Роуд до четырех или пяти. Возвращаюсь домой, пью чай[,] с шести до восьми или девяти работаю. Потом я ем и пью. После этого я работаю с 11 или 12 до часу.

В твоих письмах описывается желание иметь меня, а затем ты добавляешь, как будто хочешь, чтобы я это отрицал: «Но, возможно, тебе там лучше[.]». Я утопленник; я почти не способен к действию; я супер-Гамлет, зажатый под тяжестью своего собственного прядения; я живу под водой, я постоянно думаю о тебе, я не знаю, как мне выбраться[.] Я намеревался поехать в Оксфорд на прошлой неделе; думаю, что поеду в конце этой.

Сегодня я выпил много виски – впервые за долгое время. Твое письмо взволновало меня; вчера вечером в пабе два мошенника из Сохо пытались меня обработать, не решаясь перейти к прямому оскорблению, и уклоняясь от него. Один, маленький человечек, притворился пьяным; он угрюмо представился мне, а потом похвастался, что умеет читать характер, что он френолог. Его игра, сказала мне женщина-общественник, заключалась в том, чтобы возбудить любопытство, намекнув на какие-то необычные черты характера, и повести туда, куда он захочет, в какое-нибудь заведение в Сохо, о котором он говорил. Он продолжал делать намеки и обещания, пока я не сказал ему, что любое пророчество ему лучше делать для себя и про себя: я не потерплю наглости. Тогда он стал очень вкрадчивым и сказал, что видит во мне лицо человека, который никогда не нарушит своего слова: [Вместо этого?] он вместе с огромным грубияном попытался уговорить меня пойти в знакомое им место и выпить; это было уже после закрытия. Я размышлял об этом сегодня и начал пить раньше: Я трижды заходил в паб, разыскивая их, и если они еще раз подойдут ко мне, я с ними покончу[.] В результате сегодня вечером, разгоряченный виски, я ждал их, а они не пришли: Я набросился на троих мужчин, выходивших из заведения, с силой налетел на последнего у дверей, а другого схватил за руку и погнал к киоску с фруктами, где купил ему грушу – нелепое детское поведение, которое наполняет меня стыдом и отвращением к самому себе. Твои письма почти сплошь прекрасны и нежны, их портят, как мне кажется, случайные насмешки: «Когда я пишу это, слезы текут по моим щекам», «Я ненавижу сцену – но что мне еще остается делать?», «Мои замыслы прогнили – как бы я хотела писать. Это единственное занятие», «Я утешаю себя мыслями о том, как прекрасно ты поступаешь», «Почти каждый вечер я ложусь в постель к десяти часам, читаю стихи или какую-нибудь прекрасную книгу» – говорю тебе, еврейка, эта «прекрасная книга» меня доконала. В ней было слишком много смеха и презрения. Сегодня утром я получил твою телеграмму – ты сказала, что безнадежна и устала. Мой дорогая еврейка, моя жизнь – твоя. Я удерживаюсь от подчинения, потому что иногда мне кажется, что за десять дней, прошедших между написанием и отправкой этого письма, в него вкрался обман. Но в глубине души я верю в тебя. Сегодня я ужасно подавлен. Установилась дождливая погода; постоянно моросит свинцовый дождь – Лондон окутан туманом и дымкой[.]

С тех пор как ты уехала, я написал более 60000 слов из книги, которая может составить почти 200000[.] Сегодня утром я отправил тебе длинное письмо, в котором сказал, что вернусь без жалоб, когда ты захочешь. Теперь я думаю, что завтра поеду в Оксфорд, по возможности останусь там на месяц и сделаю все, что смогу. Потом я хотел бы съездить на несколько дней в Германию. Не знаю. Знаю только, что хочу поскорее приняться за книгу. Твои письма о Нью-Йорке удручили меня, я обнаружил, что даже легкие обещания работы в кино прошли путь большинства легких обещаний и поблекли. Когда я прошу тебя что-то узнать. Когда я закончу книгу, я хочу как-то зарабатывать на жизнь[.]

Полагаю, нам предстоит выяснить, сможем ли мы быть вместе и при этом работать. Сегодня я так устал, что не знаю, куда обратиться. Твои письма – единственное, что у меня осталось, я оборвал все; а ваши письма почти вынули из меня сердце[.] Я не против быть у кого-нибудь на службе, если только я могу оказать верную услугу; я могу держать голову, если буду писать честно и усердно по четыре-пять часов в день[.]

Алине Бернштейн

Суббота

16 октября 1926 года

Я заканчиваю это [письмо] сегодня в 11:30. Завтра днем я уезжаю в Оксфорд, где пробуду, надеюсь, месяц. Сегодня я поднял в этом доме Ад: я обнаружил, что две маленькие служанки, которые забегали в мою комнату каждые 15 минут с тех пор, как я здесь, вчера утром молча сидели за моей дверью. Я уложил их и отправил по своим делам. Я потребовал свой счет, они дали мне его на целую неделю, неделя закончится только в понедельник; старуха, носящая имя Брундл, сказала, что я обещал предупредить ее за пару дней, чего я не помню[.] Я осудил ее за то, что она не положила чистое белье на мою постель, что, как я заставил горничную признаться, делается раз в неделю[.] Я горячо говорил о чести и справедливости, заметил, что я чужак в чужой стране, но буду отстаивать правоту до последнего, а потом громко заявил, что с меня хватит, что им не стоит больше опасаться неприятностей, но что я говорил из принципа, а не ради постельного белья[.]

Сегодня утром я получил от тебя письмо и телеграмму. В телеграмме ты просишь меня остаться, пока не будет закончена книга. Книга не будет закончена в течение нескольких месяцев, но я буду продвигаться изо всех сил[.]

Ты говорила о том, что осталась в одиночестве на мой день рождения. Моя дорогая еврейка, я остаюсь один от утра до ночи каждый проклятый день[,] хотя о других днях, когда ты беспечно болтаешь со своей свитой[,] ты ничего не говоришь. Мне все равно. Встряхни своими седыми локонами и покачайся. Я не жду, что ты будешь одна[.]

Ты говоришь, что я не верю, что я лучше тебя. «Давай скажем, что мы равны», – самодовольно заявляешь ты. Но ты прекрасно знаешь, что выглядишь благородно, умоляешь меня с доверительной преданностью и так далее, когда твои друзья говорят тебе, насколько я недостоин. Но, будьте вы все прокляты, я буду наслаждаться своим смирением. «Ты говоришь, что любишь меня, значит, я должен тебе верить», – патетически замечаешь ты. Почему же, раны Божьи, Его печень и Его кишки, я вырвал свое проклятое сердце из оков, я поднес его тебе с дымящейся кровью; я разворошил мои внутренности, сосчитал мой медленный пульс, перегнал для тебя мой мозг[.] И вот ты «больна любовью ко мне[.]». Не является ли это, еврейка, просто способом сказать, что ты хочешь держать меня на верху крана? Ты ни от чего не отказалась; ты жаждала меня в тайне; я отдал тебе тикающие минуты своей жизни, и все это никогда не весило так много, как пара оборчатых кальсон, парик, цветистая жилетка для твоего мужчины Кэрролла; комната и платья для спектакля.

Воскресное утро

Сегодня днем я еду в Оксфорд. Выглянуло солнце. Я не хочу делать ничего безвкусного, ничего подлого, ничего обычного.

Алине Бернштейн

Оксфорд

Среда, 20 октября, 1926 года

Моя дорогая:

Я приехал в Оксфорд в воскресенье днем; с тех пор я остаюсь здесь, на Хай-Стрит, в таверне «Митр», известном старом и прохладном месте[.] Семестр только что начался; по всей Хай-Стрит, в колледжах и за их пределами кишат яблочно-щекастые мальчишки. Я чувствую себя очень старым – никогда больше не смогу участвовать в этом. Я отправился на поиски комнат. Те, что я находил, были далеко, убогие, холодные, унылые – там очень мало угля. Вчера я нашел это место – оно называется «Ферма Хиллтоп»; находится в 20 минутах ходьбы от центра Оксфорда, но как будто за городом, в благородной аллее деревьев, по бокам от зеленых игровых полей. Дом – прекрасная резиденция; у меня есть гостиная и спальня – обе великолепные – я получаю завтрак и ужин по вечерам за 3:10 в неделю[.]

Алине Бернштейн

Четверг, утро

21 октября 1926 года

Сейчас я расположился в своей гостиной, в решетке горит веселый огонь. Погода здесь сырая и холодная, были сильные морозы. Прошлой ночью светила луна, а сегодня идет дождь, над всем стелется туман. Сейчас я еду в город на почту, чтобы узнать, нет ли от тебя писем. Получила ли ты от меня телеграмму о том, что мой адрес до дальнейшего уведомления – Poste Restante, Oxford. Я получил от тебя одно письмо, в котором ты просила меня закончить книгу до моего возвращения. Боюсь, моя дорогая, пройдет несколько месяцев, прежде чем книга будет закончена[.] Я хочу остаться здесь на месяц и работать как проклятый. К тому времени я надеюсь перенести на бумагу примерно три части из четырех, но одна из них – введение, которое будет сравнительно коротким. Я почти закончил третью часть; и в процессе работы над первой. Я почти уверен, что с тех пор, как ты уехала, я сделал больше работы, чем большинство оксфордских мальчиков сделают за весь год[.]

В «Митре» я встретил больше людей, с тех пор, как ты уехала, но ни одной женщины. Мальчики находятся под строгой охраной, им приходится находиться там по ночам; заведение контролируется университетскими прокторами. Сегодня сюда приезжает молодой англичанин, который служил во время войны и вернулся нескольких месяцев назад[.] Он снял здесь комнату, думаю, он хороший малый, и, возможно, составит мне компанию. Я познакомился с несколькими студентами и несколькими американцами. Один из них – молодой нью-йоркский еврей; он мой ровесник, сказал мне, что он один из помощников окружного прокурора. Он благоговел перед английским дворянством; у него было тайное желание всех евреев – быть джентльменами; у него были рекомендательные письма к одному из донов и некоторым студентам. Он скрыл от меня свое имя, но перед отъездом передал его через маленького мальчика в гостинице – Берг. Но он был добр и порядочен; он хотел провести меня по местам, которые он открыл. Я пошел с ним. Он, наверное, острый, как гильотина, и добьется огромного успеха в юриспруденции[.]

Оксфорд, конечно, прекрасное место, но Англия – грустная, холодная, безысходная страна. После того как я уеду отсюда, я, возможно, вернусь на некоторое время к ненавистным и ненавидящим меня французам. Мне понравилась их еда, вино и мишура. Полагаю, мое благоговение перед святой землей ослабевает по мере того, как я становлюсь старше и злее. Я надеялся увидеть на улицах Оксфорда пылающие лица будущих Шелли и Кольриджей, но они очень похожи на людей из Гарварда и Йейля, только моложе, свежее и невиннее. Все они носят что-то вроде униформы – светлые мешковатые фланелевые брюки серого цвета, темные пальто, полосатые рубашки с воротничками. Боюсь, что и их идеи при ближайшем рассмотрении окажутся одетыми в униформу из мешковатой серой фланели. Ведь именно это, похоже, все и означает. Они находятся здесь двадцать четыре недели в году в течение трех лет – примерно 18 месяцев. Утром, если есть силы, они идут на лекцию, после обеда играют в игры и пьют чай, а после чая читают до семи часов[.] Ночь отводится на совместный прием пищи в зале, болтовню и визиты. Предполагается, что все это окутывает их таинственным очарованием, придает им утонченную современную мудрость, наделяет их крестом. Я наблюдал за некоторыми из здешних американских студентов – они благоговейно подчиняются всем ограничениям жизни, замолкают и стараются быть как можно более непохожими на себя[.] Никто, кажется, еще не задумывался о возможности стать цивилизованным человеком у себя дома, а между тем у нас есть, как мне кажется, все, из чего должна состоять цивилизация – изобилие, водопровод, тепло, свет, комфорт – мерзкие маленькие люди над этим насмехаются, но прекрасные люди, как прекрасные лошади, нуждаются в них – даже в водопроводе[.] Кроме того, когда у кого-нибудь из наших людей есть идеи, мне кажется, они быстрее, вернее и менее избитыми[.] Я отсутствовал четыре месяца, интересно, сколько еще я пробуду за границей[.] Смогла ли ты, среди своих несчастий, выполнить то единственное маленькое поручение, о котором я тебя просил, а именно – получить от мисс Льюисон без разговоров мои пьесы? Смогла ли ты понять, что меня тошнит каждый раз, когда я думаю о них в сочетании с довольно интересным лицом рептилии, я больше не хочу, чтобы они загрязняли воздух рядом с этой необычной, чувствительной, хотя и несколько невнятной [женщиной], потому что она должна сказать, так необычно? Ты этого не сделала, но, пожалуйста, сделай. Вспомни, как накануне вечером ты, думая, что меня нет дома, солгала мне о своих делах? Ты сказала, что допоздна работала в «Плейхаусе». Я солгал тебе в ответ и сказал, что позвонил туда и мне сказали, что тебя не было несколько часов? Помнишь, как ты тогда расплакалась и сказала, что была у Айрин, где, как я полагаю, сидела в углу и разговаривала с ее бабушкой, пока все остальные играли в шашки, домино и прятки? В половине первого подали тосты с молоком и бутерброды с сыром, и счастливая компания рассосалась. Более того, ты пришла после моего звонка.

Я думал обо всем этом на днях, но без злобы. Неужели надо мной будут смеяться за то, что я в 25 лет очистил свое сердце и принял монашеский сан ради отъявленной распутницы? (Я сказал «будут» – я не верю, что это так). Я не знаю. И это не имеет значения, как когда-то. Я стал лучше, чем был: люди отдали свою величайшую веру мифу. Мне не стыдно признаться в любви к тебе и в вере в тебя. Никто не сможет одержать надо мной победу.

Я был в городе и нашел два письма от тебя – одно из дома твоего друга в Массачусетсе, другое из Нью-Йорка, с извещением о спектакле, которое я прочту позже. Я рад, что все прошло хорошо и что они похвалили твою работу. Я знал, что твоя роль будет хороша, во всяком случае, не хуже. Я рад, что ты снова встала на ноги. Это дает мне дополнительный стимул продолжать работу. Ты права: я должен остаться, пока не закончу книгу, и я останусь, даже если это займет еще восемь месяцев. Я заметил, что ты написала Элис Льюисон, чтобы получить мою пьесу, и что она попросила «оставить» ее еще на несколько дней. Ты прекрасно знаешь, что эта женщина никогда не читала ее, у нее нет никаких намерений относительно нее, и никогда не было, и далее, что я не писал, намекая на то, чтобы ты облегчила переговоры, но исключительно и просто, исключительно и просто, исключительно и просто, чтобы получить ее обратно[.] Поскольку твое собственное робкое поведение показывает мне только, нелояльное и полусерьезное пренебрежение к попыткам вернуть пьесу, я беру дело в свои руки и напишу ей. Я попрошу Карлтона, который на меньшей должности, но, как я полагаю, будет более адекватен в исполнении, чем Громкоговорители. Ты должна знать, что неудача с моими пьесами, даже для того, чтобы получить читку, отвратила меня от дальнейших попыток. Боже милостивый, неужели у тебя не хватит доброты и порядочности воздержаться от того, чтобы снова писать мне о них, со слюнявыми общими словами о «продолжении», «в конце концов», «замечательно написано». Должен ли я испытывать депрессию и беспомощную тошноту, когда пытаюсь забыть их? Что касается моей книги, ты туманно говоришь, что мы «возьмем ее с собой». Да, как брали пьесы. Я признал, что они были неудачными, что я был неудачником как писатель; я сказал тебе, что готов с этим смириться. Пьесу, о которой ты упомянула, я написал четыре года назад. С тех пор я ничего не делал – никто никогда не видел в ней ничего другого[.] Черт с ней, молчите об этом. Если я осознал свою несостоятельность, то обязан этим признанием твоей помощи – это хорошо для меня: конечно, ты должна понимать, что чем скорее я выйду из этого состояния, тем лучше. Если это повторится, я уеду в Париж.

Алине Бернштейн

Понедельник, 25 октября 1926 года

Моя дорогая:

Я не вычеркну ни слова из своих отвратительных бредней. Они – часть дьявольской структуры моей души, ты узнаешь меня как получудовище, которым я являюсь. Я искренне люблю тебя, моя дорогая еврейка, в темной пустыней мое сердце: ты вонзаешься в него, как шип[.] На днях я вспомнил, как мы обедали у Скотта на Пикадилли: это было за день или два до твоего отъезда домой – я довел тебя до слез, ты не могла остановиться, и нам пришлось уйти. Твой нос стал красным и большим: я часто вспоминал об этом. Там я вижу тебя так же ясно, как и везде: Я говорил тебе, что мои фурии вернутся, чтобы мучить меня[.] Возможно, Бог поступит со мной так же, как с Орестом, превратит духов мщения в добрых демонов, но только после периода очищения. Я думаю, что сейчас я прохожу через это. Твой инстинкт был верным, когда ты советовала мне остаться в Англии. Видит Бог, их порок – грязное и мрачное дело, а у их милых женщин длинные зубы или вставные челюсти, красные обветренные щеки. Мои способности к сопротивлению никогда не испытывались. Я удивляюсь, как они добывают огонь для рождения детей. Приключения студентов выглядят достаточно уныло: тайком договориться с ухмыляющейся девушкой портнихой с холодными потрескавшимися руками. У этих людей великолепное чувство ритуала – костюмы для занятий, ужин в колледже, часы и традиционные правила, но никакого комфорта. У нас есть комфорт, но нет ритуала. Так, у них есть ритуал с ростбифом и брюссельской капустой, но и говядина, и капуста безвкусны. В этом месте еда великолепна: каждый вечер я ужинаю в своей гостиной. Я покупаю все больше книг, вот некоторые из них: маленькие книжки поэзии Томаса Кэмпиона, Марвелла, Сассуна, Бландена, Дэвиса, Гилберта Мюррея; маленькие греческие и латинские тексты – «Алькестис», «Жития» Корнелия Непоса, Овидий, маленькие книжки по греческой и латинской античности[.] [Томас Кэмпион (1567-1620) специализировался на песенной лирике на английском и латинском языках; Эндрю Марвелл (1621-1678) был поэтом и сатириком; Зигфрид Сассун (1886-1967) наиболее известен ироническим отношением к войне в своей поэзии; Джон Дэвис (1569-1626), елизаветинский поэт, наиболее известен своими «гуллинговыми» сонетами и интеллектуальными стихами в «Nosce Teipsum» и «Orchestra»; Гилберт Мюррей (1866-1957) перевел многие греческой драмы, которыми так восхищался Вулф; «Альцестис» Еврипида; Корнелий Непос, римский историк, писал в I веке до нашей эры; Овидий, латинский поэт, первый век нашей эры, наиболее известен по «Метаморфозам»] После обеда я провожу пару часов в книжных магазинах. Я постоянно пишу, но в день могу написать только около 1500 слов. Если я пробуду здесь месяц, у меня будет более 100 000 слов – больше, чем в среднем романе; но конец не виден.

Сегодня я получил твою телеграмму, в которой ты спрашиваешь, счастлив ли я здесь, ты говоришь, что верна мне. Ты, кажется, благородно бросаешь мне это, как будто сохраняешь себя от отчаянного соблазна и чище моей пустыни. Не думаешь ли ты, что если я могу сохранять стойкость в этом глубоком сером одиночестве, то и ты, окруженная теплом, уютом, волнением работы и друзьями, можешь вернуться в таком же виде? Или ты сомневаешься во мне, когда я рассказываю простую и честную историю. Я знаю, это зависит от нынешней структуры твоего сердца: ты будешь утверждать или отрицать меня только после того, как утвердишь или предашь себя. Я непобедим в сражении, верю в свою победу над всякой утраченной верой: ты дала мне это, и этого у меня не отнять. О великий потерянный демон моей юности, дикий мальчишка, бродящий по таинственным морям, странный искатель заколдованных берегов, я брожу вокруг серых стен моего дома, чтобы найти тебя. Где яблоня, пение и золото? Где лунные ноги бегущих девушек, аркадские луга, козлиные копыта и мелькающие лица в зарослях? Я буду петь о нем и праздновать свою печаль; я буду взывать к нему, над всеми громко смеясь, ибо он был богоподобен, вера в него была безмерна, бесконечная красота висела в его глазах, как фонари, и его больше нет.

Все люди должны потерять бога, чтобы обрести замок.

Прощай, еврейка. С ужасом вспоминаю, что прошло уже три недели с тех пор, как я писал тебе. Не считаешь ли ты это признаком моей растущей слабости? О, но я говорю с тобой сейчас и имманентно, как пишу; море слишком широко, слишком глубоко, слишком темно, чтобы я мог когда-нибудь дотянуться до тебя своими словами. Я думаю, ложась спать здесь в зловещую полночь, когда наступает темнота, начинается веселье, на небе вспыхивают огни, и женщины, роковые, лживые, шелковые, с мягкой грудью, обтянутой подушкой, просыпаются от вожделения. А пока, моя дорогая еврейка, кожура этого вращающегося апельсина катится сквозь пустынную вечность. Я кручусь день за днем, сжигаемый до пламени своей страстью, бросая назад свои молитвы, которые могли бы дотянуться до Бога, если бы он был там и помнил о нас, до абсолютного и вечного Бога, который никогда не может быть в пяти часах от нас. Ищу истину, отчаянно спрятанную за голодной плотью сорокалетних; веру, соревнующуюся с дудочками джаза, три строчки в утренней прессе, тысячу иголок твоего мира. Я бы поехал в Китай, и между нашими размышлениями прошел бы день, но что такое день? И где умирает вера? Где погибает сердце? Когда женщина поднимает юбку за дверью, с хрюканьем и бурлением живота. Клянусь Богом, я говорю, что это хорошо, ибо поэзия должна жить, хороший человек говорить, высокая страстная мысль выживать, сквозь огромную тонкую маску клоуна. Христос и Галахад для этого не подойдут. Я вызываю могучего Сократа – пузатого Силенуса, подобного Сократу, принца [берегов?], бога людей.

Алине Бернштейн

Вторник, 25 октября 1926 года

Да поможет мне Бог, я пошлю это [письмо] тебе сегодня. Сейчас четыре минуты первого на моих каминных часах – я собираюсь в город за почтой, едой и книгой или двумя. Я пишу с десяти часов. Ты, вероятно, еще не встала с постели – сейчас восемь часов. Возможно, ты уже выходишь из дома, принимаешь ванну и завязываешь волосы. Что же мне делать? Я не могу закончить раньше, чем закончу, то есть я работаю неумолимо, но я могу набросать это [письмо]. Я люблю тебя, моя дорогая. Думаю, ты это знаешь. Иди своей дорогой: поступай согласно своему Богу и своему сердцу. Ты лучше и больше меня – я никогда не забуду тебя и не буду презирать. Да благословит тебя Господь. Напиши мне, когда получишь это [письмо] – Том

Алине Бернштейн

Среда, 26 октября 1926 года, 1:15 ночи

Я ухожу. Я собрал страницы и прочитал их. Некоторые из них ужасны, но так ты меня узнаешь. И люди идут по последнему слову[.] Вот оно: Я люблю тебя.

Я получил от тебя письмо и короткую записку, в которой ты подтверждаешь получение моего длинного письма. Ты угрожаешь и говоришь, что «взвизгнула от смеха», когда я сказал, что люблю тебя. Во имя Господа, будь честна. Ты никогда не поступала со мной честно, игнорируя смысл моих писем, чтобы донести свою точку зрения. Чего, во имя Христа, ты хочешь? Неужели ты думаешь, что я остаюсь здесь по собственному желанию? Если ты хочешь, чтобы я вернулся, и веришь, что я могу там работать, говори, как порядочная честная женщина[.] Я не пытаюсь задеть тебя – моя жизнь потеряна, я не знаю, куда обратиться – ты неопределенно дразнишь меня, говоря, что я «должен» писать больше пьес[.] Ты хочешь свести меня с ума? Я умру без твоей любви, но, черт возьми, разве ты не видишь, что я умру, если у меня больше ничего не будет! Разве ты не видишь, что я должен держать себя в руках? Думаешь, ты будешь играть на моей идиотской непрактичности? Но ты женщина из мира – ради Бога, говоришь о приличных вещах. Что я могу сделать? Почему ты не только искажаешь, но и лжешь в каждом письме о том, что я говорил. Я никогда не говорил, что никогда не буду [уклоняться от доверия]. Ты нарочно это придумала. Ради Бога, подражай моей честности, а не роскоши – говори и будь достойна, как порядочная честная женщина. Ты хочешь, чтобы я вернулся? В этом письме часть моего сердца. Теперь я удивляюсь, как много в нем твоего. Я люблю тебя. «Визжи» над этим [письмом].

В недатированном письме, написанном в этот период, миссис Бернштейн говорит о желании вложить в письмо Вулфу часть своего физического «я»: «Я думала уколоть палец и окрасить [письмо] каплей крови, или приколоть к нему мои волосы». В конце сентября 1930 года она отправила ему письмо, драматически запечатленное каплей ее собственной крови.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Четверг, 28 октября 1926 года

Моя дорогая:

К сожалению, я собираюсь написать тебе не очень приятное письмо, что объясняет его краткость. Я пишу тебе это в своей гостиной в десять часов утра после завтрака. Вчера я получил твое письмо, в котором ты говоришь о своем облегчении по поводу моих телеграмм. Я с облегчением получил это письмо.

Я думал о том, чтобы успеть вернуться домой к Рождеству или к Новому Году. Книга выглядит следующим образом: сейчас я работаю над ней по пять-шесть часов каждый день – первые три книги я вижу ровными, как струна. Я постоянно размышляю над четвертой и последней – книга превращается в парящую фантазию о Путешествии, и я хочу вложить в нее все свои силы, всю свою страсть. Предисловие к этим четырем книгам я могу написать за десять дней.

Теперь я уверен, что смогу выложить на бумагу центральную часть к Рождеству – то есть первые три книги. Я также уверен, что не смогу к этому времени написать последнюю книгу. Но если три книги будут закончены, я знаю, что вся книга будет закончена, где бы я ни находился. Послушай, моя дорогая: вчера вечером я работал до полуночи – поздний час для меня сейчас – и написал более 2000 слов. Книга кипит жизнью, населена связями и управляется развивающимся и неумолимым единством.

Думаю, я останусь здесь до конца ноября: это прекрасный дом, расположенный за городом, в четверти мили от дороги, ведущей из Оксфорда в деревню Коули. «Был ночью ветра слышен ярый гул» [Уильям Вордсворт – Решительность и Независимость, перевод Александр Лукьянов]. Вечером после ужина я иду по Стигийской Аллее деревьев к дороге на Коули, выпиваю и закуриваю в пабе, возвращаюсь и работаю. С тех пор как я приехал сюда, я был в городе ночью всего один раз – с англичанином, который последовал за мной, когда я расхваливал это место, и который иногда заходит ко мне поесть. Он развлекает меня историями о своих попытках соблазнения: вчера вечером он отвел девушку, первокурсницу одного из здешних колледжей, в комнату в пабе, напоил ее, соблазнил и привел обратно в колледж в одиннадцать три часа после того, как она должна была прийти. Это значит, что они должны предстать перед властями – она перед директором, он перед инспектором. С ним ничего не случится, разве что выпишут штраф в один фунт, а вот ее могут исключить. Есть что-то очень неприятное в англичанах, когда они делают такие вещи – помнишь, как в очень элегантных пьесах о прекрасной и потерянной Джессике, или Айрис, или Годиве кто-то тихо говорит, что знал ее в Монако, а кто-то другой в паузе говорит: «О, это!», и вы чувствуете, что сказано уже достаточно. Ну, я видел, как высшие классы дебоширили в Брюсселе: краснолицый пожилой мужчина с нелепым акцентом в голосе с женой полковника или кого-то в этом роде, с длинными белыми вялыми руками, испещренными синими полосками, и в небрежно-элегантном вечернем платье. Он рассказывал ей пошлые анекдоты, уклоняясь и намекая на финальную точку; через мгновение она рассмеялась и сказала: «Очень хорошо!» Боже, что за дела!

Я думаю, им нравится думать о себе так, как их показывают в этих пьесах – элегантными, остроумными, соблазнительными в высокой шляпе; неприятно думать о плохих зубах, больших ногах и руках. Эти будущие элеганты, посещающие древнейший университет, получают свою неуклюжую практику на зеленых грязных девчонках.

Алине Бернштейн

Понедельник

1 ноября [1926]

Моя дорогая:

Вчера я был в Оксфорде две недели, а в этом доме 12 дней, и за это время успел проделать огромную работу[.] Моя жизнь течет с ужасающей точностью, сейчас я обедаю здесь, в два часа еду в город за почтой, брожу по книжным магазинам и прихожу обратно в четыре тридцать. Потом я больше никуда не выхожу, кроме как на прогулку после ужина и посещения паба. Ложусь спать в полночь или в 12:30.

Я пробуду здесь еще две-три недели. Первая книга будет закончена через день или два, третья, которая вдвое длиннее всех остальных, будет закончена через неделю. Вторую книгу я постараюсь написать в этом месяце.

Я получил твое письмо сегодня. Пожалуйста, передай Терри привет от меня. Она – настоящий человек, твой верный друг: как столько мягкости и мудрости уцелело в театре?

У меня начинает появляться доброе сердце ребенка. Я был развратным и неопытным парнем, но я верю, что всегда оставался человеком чести. Теперь этот режим, не только для моего тела, но и для моего духа, поднял меня на крепкую скалу. Я похож на человека, который в 20 лет мог бы сказать, что у Бога длинная седая борода, и над которым смеется тот, кто считает Юргена великой книгой [Роман Джеймса Бранча Кейбелла, который был широко известен в 1920-х годах]; он думает, что у Бога длинная седая борода, слишком утомлен, слишком равнодушен к [sic] далекому от них мнению, чтобы заботиться об объяснении или двусмысленности, и те же люди молчат, потому что их маленькие меченые умы находят то, что их озадачивает, и видят на нем знак. И потому я не стану объяснять даже тебе, что я понимаю под человеком чести.

Алине Бернштейн

Понедельник

8 ноября 1926 года

Вот и я, моя дорогая, снова на две недели отстал от своих писем, но тем временем я отправил тебе несколько телеграмм – одну сегодня, в которой говорится, что я непременно вернусь в январе. Я не дам себе больше двух месяцев. Дорогая моя, мне нужно место для работы и место для жизни, когда я вернусь. Ни одно из твоих гринвичских заведений, если угодно, даже старый отель «Альберт», как бы он ни был удобен, не подходит, я представляю себе какую-нибудь большую комнату в верхней части старого обшарпанного здания, вроде того, что на Восьмой улице; но я хочу жить там же, мне нравится быть в тепле зимой и иметь место, где можно время от времени стирать свои грязные вещи. Как ты думаешь, существует ли такое место? Нью-Йорк – это место торговли, зарабатывания денег – это возбуждает меня, но я чувствую, как вокруг меня крутится денежная жажда, и я впадаю в депрессию, если не присоединяюсь к ней. Это то, что засело в моей душе еще в детстве, когда меня учили, что никакая работа не является работой, если она не приносит денег. Хорошо это или плохо, но книга, я думаю, спасет меня от этой депрессии, потому что в нее будет вложено много труда. Если я буду постоянно держать ее перед собой и работать над ней по пять-шесть часов в день, я буду чувствовать, что честно тружусь. У меня осталось меньше трехсот долларов – сейчас мне шьют костюм, который вместе с брюками обойдется мне в десять гиней. Я не думаю, что уеду из Оксфорда с 200 долларами[.] Я хочу съездить на несколько дней в Девон и Корнуолл, потом в Париж на два-три дня, потом в Страсбург, потом в несколько ближайших городов Германии, а потом домой.

Здесь я проделал огромное количество работы – знаешь ли ты, что с тех пор, как я приехал сюда три недели назад, я только один раз был ночью в Оксфорде? Я пробуду здесь еще две недели и постараюсь изложить на бумаге как можно больше второй книги[.] Первая закончена, третья почти закончена. Последнюю я закончу в Нью-Йорке. Я написал 100000 слов, или почти столько, с тех пор как ты уехала – это необычное количество текста, и каким бы плохим он ни был, я сказал очень много того, что всегда хотел сказать. Думаю, для тебя, если ни для кого другого, это будет захватывающая книга. Я каким-то образом вернул себе невинность – я писал ее почти детским сердцем: книга исходила от меня с детским удивлением, и на моих страницах выгравировано не только то, что просто и ясно, но и чудовищное зло, как будто дьявол говорит детским языком. Великие рыбы, запечатанные злом, ужасно раскаленные[,] охрипшие от эльфийского света, выплыли наверх.

Последние два дня я очень устал писать: бесконечно шел дождь – ужасная английская погода, дождливая, туманная, физически угнетающая. Я буду рад уехать из Англии: здесь есть что-то, что обновляет и наполняет дух, но есть и что-то уродливое, низменное, деградирующее. Я хочу еще раз посмотреть на веселье: я хочу [есть] веселую еду, [увидеть] веселые костры, веселые огни. Я, который в глубине души самый условный человек на свете, знаю, что никогда не смогу быть Тори, что бы ни пришло ему на смену, я хочу, чтобы это уродливое древнее парализованное существо, которое лжет и трусит, было уничтожено, оно должно уйти. Не только старая беззубая штука, которая сидит на земле и использует все слова, как свобода, патриотизм, Бог и король, и так далее, но и то же самое во всей критике литературы и искусства[.] Газеты в течение нескольких месяцев так систематически лгали об угольной забастовке, что мое сочувствие перешло к шахтерам и их безумному фанатичному, но доблестному вождю Куку, которого изображают со свиным, идиотским лицом, в союзе с «Россией» и «большевизмом» – бесчувственными истерическими словами, которыми они, как головой смерти, размахивают над испуганным народом. Я никогда раньше не понимал, насколько злой и гнилой может быть вещь, отчаянно и панически привязанная к правительству, эти бедные люди, шахтеры, которые боролись как звери, чтобы сохранить скудный уровень своей жизни, подвергаются нападкам как предатели, большевики или дураки за то, что слушали Кука. Есть какое-то ужасное удовлетворение в том, что их заставят сдаться, что, конечно же, означает, что лорды и хозяева сделали для себя все: эти люди когда-нибудь обернутся против них, как волки, и прощайте, Тори. «Тогда, – говорят торийцы, – прощай – свобода, жизнь, цивилизация», но я думаю, что нет. Другие люди начнут использовать эти слова для обозначения своих собственных вещей. Точно так же они ненавидят своих лучших писателей – Уэллса они покрывают язвительными нападками за его новую книгу «Мир Уильяма Клиссольда». Сегодня в книжном магазине я просмотрел последний том. Это, конечно, не роман – и это все, что смогут сказать о нем американские критики, пока кто-нибудь другой не установит новую моду на критику Уэллса: но это одна из самых интересных книг, которые я видел за последнее время, сверкающая и ощетинившаяся фактами, идеями, планами по исправлению мира и так далее. Я взял в руки том, который твой родственник Гилберт Франкау [Плодовитый английский романист и автор коротких рассказов. Хотя девичья фамилия Алины Бернштейн была Франкау, Гилберт Франкау не приходился ей родственником] написал об Америке[.] Книга называется «Мое несентиментальное путешествие»: она написана с затаенной завистью мелкого скряги: в ней есть что-то от той ужасной и унизительной горечи и зависти к нам, которая сегодня грызет печень Англии и наносит гораздо более непоправимый ущерб ее духу, чем ее богатству и положению. Он с большим сарказмом относится к любому проявлению «социализма», который он туманно вплетает в то, что он называет «высокородным», простирается до России и включает в него всех, кто не читает «Дейли Мейл» [Лондонская газета, расположенная на Тюдор-Стрит]. Он так громко это выкрикивает, что его, несомненно, скоро должны посвятить в рыцари. Он также отпускает одну или две шутки про евреев. Ты должна отлучить его от синагоги.

Некоторые из молодых людей в университете приглашали меня на чаи и завтраки, а также несколько раз бывали в их комнатах. Моя критика их жизни в колледже заключается не в том, что она праздная, а в том, что она скучная. То, что Уэллс говорит об этом месте в своей книге, удивительно верно: это великолепный архитектурный памятник Средневековья, он застрял в истоке реки, над которым клубится туман и моросит дождь, и, несомненно, при длительном пребывании в нем на душе становится тоскливо. Это коронованный трон торизма. Он навешивает ярлык, он устанавливает манеру мешковатых брюк, случайного отсутствия энтузиазма и нелепого подчеркивания – то, что называется оксфордской манерой, по которой, как тебе говорят, ты можешь узнать оксфордца во всем мире; но в то же время ты можешь узнать лондонского кокни, еврея из Ист-Сайда, фермера со Среднего Запада. К сожалению, кажется, что это имеет мало общего с сердцем и головой. Мне надоели университеты повсюду[.] Мне надоели люди, которые пишут как умные мальчики. Дайте, дайте мне Джойса, но не заставляйте меня глотать Ситвеллов. [Хотя многие считали Эдит, Осберта и Сашеверелла Ситвелла известными своими нетрадиционными взглядами, Вулф, очевидно, считал их традиционными и скучными] Ситвеллы, между прочим, это университетский вклад в литературный «радикализм», тот самый, который будет продолжать писать тяжелую сатиру на Викторию, когда Георг VIII будет мертв и похоронен[.] Пусть мертвые хоронят мертвых. Лондонские газеты сейчас ожесточены против американских пьес не потому, что они плохие, как и большинство из них, а потому, что они американские[.] Мне жаль этих людей: они в отчаянном положении и ведут себя плохо. Я испытываю к ним глубокую внутреннюю привязанность, которую, думаю, никогда не потеряю.

Мне очень жаль слышать о болезни мисс Артур, но я рад услышать из ваших последних писем, что ей лучше. Я прекрасно понимаю, какое беспокойство ты испытывала, и какой разрыв в делах театра должно было вызвать ее отсутствие. Я также заметил, что у тебя новый заказ «Гильдия», ты взяла его, потому что не знала, чем еще заняться в твоем нынешнем состоянии духа. Это неправда: ты взяла его, потому что для тебя это самое важное дело в мире – мое присутствие или отсутствие имеет к нему очень мало отношения. Я рад, что ты нашла работу.

Мне жаль слышать о неудаче Хуареса и Максимилиана. Как ты говоришь, это пошло им на пользу, ведь они были такими претенциозными. Я рад, что ты человек, которому не нравятся вычурные вещи. Я знаю многих из них, они часто используют слово «претенциозный», чтобы опустить любое усилие, которое им не нравится, и показать, какие они простые и искренние люди. Я согласен с тобой, мне самому нравятся непритязательные вещи, такие как «Илиада» Гомера, «Король Лир», «Потерянный рай», «Улисс» Джойса, «Жан Кристоф», «Пер Гюнт» и так далее.

Вот два наших добрых друга, которые правят балом: профессор Кант и доктор Тваддл.

Это скучное письмо, я много работал здесь и начинаю это чувствовать. Да еще и унылый ноябрь. Мой демон ждет, когда я заговорю: и он заговорит в ближайшее время, чтобы я мог узнать правду о твоих клятвах. И если ты лжешь, то почему не в лучшую сторону? Зачем оскорблять меня неумело? Почему в одном письме ты говоришь, что ходила к Терри ночь за ночью, а в последнем только один раз? Я не требую для тебя тюрьмы, никогда не требовал.

Странно, как все чувствительные растения, прекрасные цветы эстетизма, которых я знал, смотрели на мое огромное тело и мой пожирающий аппетит и, соответственно, с обычным восприятием чувствительных растений, пытались использовать кисть для побелки моей души.

О еврейка, я провел под водой столь долгую жизнь. Когда же мертвые пробудятся? Я стар и дряхл – я прожил в три раза больше, чем кто-либо другой: поэтому мне уже почти восемьдесят[.]

Когда я уеду отсюда, я напишу тебе или отправлю телеграмму, чтобы ты дала мне адрес для почты. Твои письма сейчас очень важны – они укрепляют мое сердце. Когда я вернусь, приготовь мне крепкий кофе – он приятно опьянит меня. Я не застану тебя врасплох, я дам тебе время привести в порядок свой дом, принять постриг и разгладить глаза, как монахиня.

Я скучный человек, выйду во двор, пусть на меня прольется дождь. До свидания, моя дорогая. Люблю тебя. Том

Я только что взял в руки одно из твоих первых писем и с интересом отметил, насколько оно толще и длиннее, чем твое последнее – «Два месяца как умерла». [Шекспир, Гамлет, I, II, 1. 137.]

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Вторник, 9 ноября [1926 года]

Моя дорогая:

Сегодня я ушел на почту, оставив это письмо. Завтра я обязательно его заберу. У меня была примерка моего нового костюма – синяя ткань в мелкую полоску, очень красивая. Я потерял свою маленькую толстую записную книжку, которую ношу с собой повсюду, и пошел в контору автобусной компании. Они отправили меня в полицейский участок. Нашел сержанта, читающего, с недоуменным лицом. Он отнесся ко мне со всей вежливостью, которую проявляют к сумасшедшим[.] Но, слава Богу, я получил ее обратно, с такими проклятыми пунктами, как «в моей крови, преследуемой евреями; зеленые лилейные глубины; газообразная вонь; восстание портных; облезлая шкура; маленькие золотые яблоки восторга; бронхиальный кашель; царь Посейдон; Франкау дурак; холмы за Пентландом; романист с трубкой, мальчик или кролик по имени Артаксеркс, Фош, Женевьева; темная Елена; верблюды на луну стремятся в Вифинию; серая Ребекка».

Я думал о нас сегодня – о том, что ты еврейка и любишь успех, о том, что мы с совсем незнакомы, о том, как коротка моя передышка, и как близко время окончательного удовлетворения всех моих желаний. Я ухожу окончательно, отсекаю себя мечом: я не буду задерживаться на задворках, становясь седым, собирая воробьиные крохи надежды. Но сначала я хочу закончить это [письмо].

Я получил любезное письмо от Дэя, который спрашивал меня, каковы для меня три истины – мир, плоть и дьявол. Бедный добрый седой человек; я потерял и его, он никогда не узнает, что я величайший аскет из всех, кого он когда-либо знал. Ты знаешь бостонский знак, человек духовный, бескровный. Кровь, мирская – вот как они это понимают.

Прошло почти девяносто дней и девяносто ночей с тех пор, как ты уехала. Я думаю о том, сколько раз серый свет проникал на рассвете через вязкие и бесконечные моря; об одинокой смерти всех вод; о странных холодных рыбах, которые живут вне нашего понимания; о разрозненных пробуждениях двух земель с разницей в пять часов. Я видел время верхом на лошади, ухмыляющуюся смерть, бьющую копытами; но это был ужасный мир прошлого, который устремился в прошлое – они мчались наперегонки. Разве не странно, что эта маленькая земля построена из кусочков, а вечность – едина?

Есть земля, где эта странная жизнь найдет себе дом[.] Я еду в Германию, потому что там, скажу я, под старыми мечтательными башнями течет река; на скалах лорели расчесывают волосы; ночные ветры на скалах замков полны демонических голосов; а двускатные дома игрушечных городов полны богатого и прожорливого тепла.

Я совершенно уверен, что там, куда смотрит Бог, все моря и земли находятся в порядке: как же Он должен заботиться о большем или знать о штормящих морях, поверженных городах, погибших героях и старых войнах, которые ведутся в этом маленьком доме-тюрьме жизни? У тебя седые волосы, Пенелопа, но на тебе нестареющая красота, я знаю, что в зале ждут молодые женихи. По ночам ты прядешь на ткацком станке? В моем сердце Троя сгорела дотла, Ахиллес мертв, Темная Елена угасла в моей крови. Но моря по-прежнему темны от вина.

Алине Бернштейн

Утро среды, 10 ноября 1926 года

Дорогая моя:

Сегодня серое свирепое утро: ветер воет в деревьях. Я стою у окна, наблюдаю за опавшими листьями, которые кружат в воздухе, смотрю на деревья, которые теряют листву у на глазах, на дождь, который хлещет по окну. В моем сердце дикое возвышение, которое всегда вызывают ветер и дождь, и безымянный ужас. Расскажу тебе, что я чувствую с тех пор, как ты уехала. Когда мне было десять лет, я до головокружения зачитывался всеми романтическими легендами: Илиадой и Одиссеей одновременно с Алджерами, Хенти, Оптиками и сотнями популярных английских и американских писателей того времени – Луи Трейси, Чемберсом, Филипсом, Дэвисом, Локком, Фарнолом, Черчиллем, Маккатчеоном, Майором, Хоупом, и десятками других. [Горацио Алджер, Джордж Альфред Хенти и Уильям Тейлор Адамс (Оливер Оптик), авторы книг для юношей; Луис Трейси, писатель исторической беллетристики двадцатого века; Роберт Уильям Чемберс, современный американский романист и писатель; Дэвид Грэм Филлипс, американский романист, журналист и реформатор; Ричард Хардинг Дэвис (1864-1916), популярный американский журналист и автор рассказов того периода; Уильям Локк, британский драматург и автор романтических рассказов; Джон Джеффри Фарнол, британский приключенческий писатель; Уинстон Черчилль (1871-1947), американский романист, драматург и писатель; Джордж Барр Маккатчон, американский писатель романтической фантастики; Чарльз Мейджор, американский исторический беллетрист, наиболее известный по книге «Когда рыцарство было в цвету»; Энтони Хоуп (сэр Энтони Хоуп Хокинс, 1863-1933), британский писатель, наиболее известный по роману «Узник Зенды».] Иногда я был доблестным молодым служителем модной церкви, воюющим против своих богатых прихожан в борьбе с трущобами, и мне помогала дочь миллионера, иногда, бронзовым капитаном команды Йельского университета, защитником команды, чудом света, авантюрно путешествующим по Европе, Азии, Южной Америке, покорителем армий Даго, прыгающим через стены сада, карабкающимся по залитым лунным светом балконам. Мне всегда было 25, а ей примерно 22. Деревья всегда были зелеными.

Но я родился, моя дорогая, с осенним сердцем. Со мной с двадцати лет зрелость была почти во всем. Тогда я начал с того, что наделил свою принцессу 22 лет золотым богатством 35 лет. Но вот уже два года я не могу без скуки думать о бегущих менадах. Я думаю только о Елене и Деметре, двигающих свои богатые тела по созревающим полям. Или о жене Пьера Гюнта, Сиде. [Сомнительно, на кого намекал Вулф, поскольку Пер Гюнт никогда не был женат.] Серой английской осенью я вспоминаю домашние осени моего детства, боль, желание, которое было гораздо глубже, гораздо безымяннее Весны, острый нож, клены, горящие красным, запах созревающей хурмы, усталый богатый запах земли. Однажды, когда я читал Гомера, мне было шестнадцать, я спросил профессора греческого языка, не была ли Елена очень стара, когда Троя была взята: это так волновало меня, что я догадался, и знал, что ей должно быть больше пятидесяти. И старик, проживший столько лет среди этой нестареющей и неувядающей красоты, отхлестал меня своим горьким языком. Я больше не тот бронзовый молодой гигант, который был безупречно красив и всегда побеждал. Слишком много воды и крови утекло под мостом с тех пор, как мне исполнилось десять. Юноша надоел мне, как и его кукольная королева. И, подобно Богу, я вижу себя вечно побежденным, вечно потерянным, вечно преследуемым, вечно гонимым фуриями. Я начинаю набирать вес, немного полнеть, теперь я тяжело раскачиваюсь на ногах, тонконогий мальчик, прыгавший по воздуху, исчез; но сквозь наливающуюся плоть, растущую тяжесть[,] я возвышаюсь, видя, что лицо фавна все еще сияет, древнее вечное утреннее безумие, которое становится все более диким и молодым по мере старения моего тела. На днях я сидел с молодыми людьми в комнате колледжа: все молодые люди говорили со мной, как умные мальчики, я же говорил просто, и вдруг понял, что три года назад мне хотелось бы говорить, как умный мальчик, и писать, как он. Все они повернули свои стулья ко мне, я говорил что-то о погоде, они говорили о погоде, как умные мальчики, я говорил о поэзии, и они говорили об этом, как умные мальчики. Они охотно выступали передо мной, и вдруг я понял, что мне больше нет дела до того, чтобы блистать, мне казалось, что я сижу на добродушной, но непатриотичной скале, глубоко смеюсь, не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы умные мальчики развлекали меня, наслаждаясь собой. Чаще всего я думаю о твоих волосах, покрытых сединой, но не так, как ты думаешь. Мне кажется, что этот великий спектакль моей жизни, начавшийся как дешевая легенда, в которой была только победа, вел мою темную душу через опасные моря, сияя своим безупречным совершенством, нанося мне шрамы, отнимая зуб или ухо, показывая свой великолепный изъян, пока я не приду в свой осенний дом, к разметавшимся волосам, богатому широкоплечему телу, краткому покою, который длится вечно, ибо основан на печали зимы, за пределами юности, за пределами жизни, за пределами смерти. Ты живешь вечно, как Елена, как глубокогрудая Деметра, как Хольвиг. [Вулф имеет в виду Сольвейг, идеальную любовь Пеьра Гюнта.] Моя голова сегодня утром не в порядке[.] Если бы она была в порядке, я мог бы изложить все это в нескольких словах, но, возможно, я дал тебе понять немного из того, что я чувствую. Я чувствую, что проник в глубокое богатое сердце романтики: с тобой в Нью-Йорке я никогда не испытывал неловкости при виде тебя – ты, бедная женщина; мне не было 25, тебе 40; я был в возрасте молодого человека, для меня ты была вечностью, домом, урожаем всех желаний: когда мы были вместе, я был в духе мироотречения, миропочитания.

Живя здесь, ежедневно проходя по пунктуальной схеме своей жизни, я кажусь себе более богатым, более смелым искателем приключений, чем мечтал быть в детстве. Мировой парад, призрачное шоу лиц проходят мимо меня: Я живу вежливо и условно, имея в себе то, что не может быть раскрыто и понято в их затхлых легендах: в пору жизненного накала моей богатой верности тебе, моя седовласая широкоплечая нестареющая мать.

Не думаю, что вернусь в Англию до отплытия. Я сообщу тебе адрес – возможно, «Американ Экспресс» в Париже, буду писать тебе из разных стран за его пределами[.] Возможно, мне удастся вернуться домой к 1 января. Если так, сможем ли мы встретить Новый год вместе?

До свидания, моя дорогая. Прости за этот блуждающий кошмар. Как ты думаешь, увижу ли я когда-нибудь землю? Ты веришь, что есть земля? Я бы писал тебе хорошие письма, но это переходит в другое. Да благословит тебя Господь. Том

Корабли вернулись домой; он был стар – помнишь? Троя – серый уголек в его сердце, остров лотоса – воспоминание, я получил два письма от тебя сегодня, забрал их, дорогая, я уезжаю отсюда в конце недели и отправляюсь на континент. Я отплыву в Нью-Йорк, чтобы успеть вернуться к Новому году, если это возможно. Люблю тебя, моя дорогая. То, что ты считаешь звездой, – блуждающее пламя в аду[.]

Алине Бернштейн

Утро вторника [16 ноября 1926 года]

Мне пришло в голову сказать вот что: время от времени я получаю письма от других людей – раз в шесть недель или около того – от моей семьи; но я мог бы сгнить и быть похороненным, прежде чем большинству из них пришло бы в голову спросить обо мне. Поэтому я не могу обманывать себя, что в целом мире есть хоть кто-то, кроме тебя, кто испытывает ко мне искреннюю привязанность. Да и меня это уже не очень волнует. За последние два года я все больше и больше погружался в видение Счастливых Островов, в веру в вечно прекрасную жизнь, но все чаще и чаще, где бы я ни находился, окружающий мир перестает меня интересовать. Я испытываю нечто вроде ужаса, когда впервые отправляюсь в какое-нибудь известное место, потому что ужасный приступ скуки опускает меня на день или два. Из всех детей Божьих, как ты, возможно, можешь подтвердить, я наименее безразличен. Я просто хочу вернуться в комнату с игрушками и поиграть. Вот почему я по-прежнему верю в Новые Острова. Они будут лучше старых. Это последнее письмо, которое я пишу тебе отсюда. Когда я уеду, то сообщу тебе адрес. До свидания, моя дорогая, осталось недолго. Я устаю при мысли о море, поездах, кораблях, путешествиях. Интересно, как я туда попаду, но я попаду. Том

Алине Бернштейн

Вторник, 16 ноября, после обеда, 17:30 [1926 год]

Дорогая:

Я только что вернулся из города с новым костюмом. Я получил твое письмо, в котором ты сообщаешь мне о тяжелой болезни Терри. Я глубоко потрясен. Прошло так мало времени с тех пор, как ты вернулась. С тех пор как умер Бен, я в последний раз взглянула в его водянисто-серые, полные смерти глаза, я ненавижу и боюсь этой проклятой болезни хуже проказы. Когда я слышу, что кто-то вырвал свою жизнь из удушья, из моего горла вырывается крик радости и триумфа – я чувствую себя так, словно Алкестиду [Героиня одноименной пьесы Еврипида] отвоевали у смерти. Ты сказала, что она пережила самое худшее. Надеюсь, Господи, отсутствие телеграмм от тебя не предвещает ничего дурного. Ты не ответила на мое последнее письмо. С тобой ничего не должно случиться. Я так нащупывал и промахивался с тем, что было ценным в моей жизни, я так много задумал и так плохо сделал, что гибельная рука случая на моем собственном просчете была бы разрушительной. Я всего в дюйме от безумия – я не стою на краю пропасти, но какой-то темный удар может швырнуть меня туда.

Я готовлюсь с тяжелым туманом ноябрьской серости развлекать здесь сегодня двух молодых людей из университета: через день или два я выйду на ту последнюю орбиту, которая вернет меня домой, к тебе. Когда мое сердце и моя голова вновь оживут в более страстном воздухе, я напишу тебе такое письмо, какого ты заслуживаешь[.] Ты называешь меня западным ветром. А в какую сторону дует западный ветер? Самое удивительное в этих неделях в Оксфорде – это количество работы, которую я проделал, и застоявшаяся рутина моей жизни[.] За месяц здесь я был в городе всего два раза. Я толстый и грузный – дикая тварь одурманена, крик не рвется из моего горла сейчас. Но это случится снова.

Некоторые из твоих писем доходят с огромной скоростью[.] Сегодняшнее было от 9 ноября – сегодня 16-е[.] Не посылай кашне, оставь его для меня, дорогая. Я заплатил за костюм с пятипроцентной скидкой – 10 фунтов вместо 10 гиней, и теперь у меня осталось всего 80 долларов в чеках и фунт или два деньгами. Не думаю, что куплю пальто – обойдусь тем, что у меня есть. Но я собираюсь купить две или три новые рубашки и еще одну шляпу.

После того как я закончу книгу, я попробую писать рассказы. Впервые в жизни я буду писать без обиняков именно так, как многие люди хотели бы, чтобы я писал.

В книге есть несколько захватывающих вещей, но в последние дни мое письмо, как и я сам, устало. Да благословит и сохранит тебя Господь, дорогая. Мое имя, полагаю, вызывает насмешки и издевательства и предается анафеме в устах праведников, но я не теряю от этого волос[.]

Алине Бернштейн

[Вторник, вечер, 16 ноября 1926года] 20:30

Молодые люди пришли и ушли[.] Один из них яростно говорил со мной о католицизме и осуждал общее американское отсутствие «души» – есть ли она у тебя, еврейка? Мы должны позаботиться об этом. Это то, чем, по-видимому, переполнены все народы Европы. Я чувствую себя таким старым. Мальчик хотел яростно спорить; я был сдержан, доброжелателен и печален. Я признался в религиозной вере в своих соотечественников. Я проделал самую удивительную работу по размахиванию флагом, но с такой уравновешенностью, что они оба ушли, почти не стыдясь того, что они американцы.

Алине Бернштейн

[Утро среды, 17 ноября 1926 года] 12:20

Моя дорогая еврейка:

Я становлюсь слишком популярным. Эти люди проявляют ко мне слишком большой интерес. Несколько человек в доме – бывшие полковники и офицеры, помешанные на джазе и поющие американские песни всю ночь напролет, – пригласили меня в свои комнаты, играя мне свои песни и показывая легкие фокусы. Сейчас в Нью-Йорке почти 7:30 – час чего, еврейка?

Я рад прочесть о твоем успехе в «Глиняной тележке». Похоже, он считает, что это твоя лучшая работа. Она была сделана до того, как ты встретила меня; не может ли быть так, что моя лучшая работа, как бы плоха она ни была, была сделана до того, как я встретил тебя? Разве мы не можем взять то, что осталось, без сожаления? Мне показалось, что его скудное упоминание о «Диббуке» было типичным для людей – разве они не всегда берут настоящее, либо для большой похвалы, либо для порицания; разве произведение, которое они называли «эпическим» год назад, не является «интересным» или «забавным» сейчас? Не знаю. Я не видел «Глиняной тележки»; меня больше всего, дорогая, интересует «Диббук», потому что я знал тебя тогда[.] Но я не завидую твоим маленьким триумфам. Все похвалы, которых мы жаждем, достаточно малы и жалки. Я только что подумал, что разница между нами в том, что я хотел бы, чтобы обо мне писали в печати, но после того, как это произойдет, я устану и заскучаю от этого, и великий стыд, который во мне есть, не позволит мне говорить об этом. Ты очень интенсивно живешь в своем мире. Мне кажется, ты посылаешь мне эти вырезки с восторгом маленькой девочки. У меня такой ужас перед театром, что я начинаю ненавидеть говорить о нем[.] На днях я взял в руки книгу Гордона Крейга – он у них самый высокий пророк, а в книге весь эстетизм студента. Говори со мной о своих друзьях, но не говори больше о пьесах и театре[.] Однажды ты сказала, что не можешь говорить ни о чем другом – это твоя жизнь. И все же я думаю, что ты можешь. У тебя есть другая жизнь – со мной, говоришь ты. Давай жить в ней.

Алине Бернштейн

Среда [17 ноября 1926 года]

Сегодня утром я думал о том, какие странные вещи слова: как я сижу за столом и пишу их тебе через три или четыре тысячи миль воды; как мы отправляем друг другу ответы, послания; и как каждый из нас может впасть в манеру страстных заявлений, рамок на поверхности большого колодца наших сердец, который повторяется, а вся странная рыба, мириады общений в бассейне внизу, остается невидимой.

Я хочу, чтобы ты сожгла эти письма. Скоро вернусь домой. Я не хочу, чтобы написанное мною хранилось – мне не нравится шкатулка. [Миссис Бернштейн ранее писала, что хранит письма Тома в запертой шкатулке у своей кровати.] Такие вещи ужасно любят находить. До свидания, дорогая. Уже недолго осталось.

Получил твое письмо – ты сказала, что счастлива. Пятница, Торки, уезжаю завтра, Лондон, среда, Париж, суббота.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Оксфорд

Пятница, 19 ноября 1926 года

Дорогая мама:

Я пробыл здесь, в Оксфорде, почти пять недель. Завтра я уезжаю, и после нескольких дней на юге Англии отправляюсь в Париж, а оттуда в короткое путешествие по Германии. Я рассчитываю отправиться из Франции в Америку в конце декабря – вероятно, проведу Рождество на воде и прибуду в Нью-Йорк к Новому году.

Я проделал здесь большой объем работы и очень устал. Ноябрь был серым, мрачным и дождливым – настоящая английская погода в это время года, очень угнетающая.

Если вы напишете мне до моего возвращения домой – если у вас есть время, – то пишите по адресу: Париж, Американ Экспресс, улица Скриб, 11. Я буду там к тому времени, когда это письмо дойдет до вас.

Я много ходил по Оксфордскому университету, встречался со многими молодыми людьми, которые были очень добры ко мне. Но мне не жаль уезжать. Я устал и потяжелел. Я закончу свою книгу в Нью-Йорке, а потом найду работу – возможно, в кино.

Надеюсь, у вас все хорошо – рад узнать, что катастрофа во Флориде оказалась не такой страшной, как мы сначала предполагали.

Английская угольная забастовка все еще продолжается – люди надеются, что она скоро разрешится, но страна находится в отчаянном положении. Нашу страну, из-за множества вещей, но главным образом из-за нашего процветания и нашего отношения к военным долгам, сегодня очень не любят здесь и в Европе.

Что мне написать вам не знаю, потому что устал и потому что от большинства нашей семьи я совсем не получаю вестей, а от вас – только раз в два-три месяца. Наверное, в каждой семье всегда есть чужак, всегда посторонний. В нашей семье чужаком был Бен до самой своей смерти – полагаю, я другой. В этом году я проведу Рождество в одиночестве, но где бы я ни был, не думаю, что буду более несчастен, чем дома в прошлое Рождество.

Надеюсь, в это Рождество вы все будете счастливее.

До свидания, мама. Да благословит вас всех Бог, и пусть у вас все будет хорошо, и пусть у вас будет все, что вы пожелаете. Если вы напишите мне до моего возвращения, отправьте письмо в Париж! Удачи и здоровья вам всем.

Том

Приписка: Суббота

Мне ничего не нужно ни от кого из вас, кроме заверений в вашем здоровье и благополучии.

Передайте Фреду, что я напишу ему из Франции.

Маргарет Робертс

Подписанная открытка Страсбурга

Порт госпиталя – Рю д'Ор

Осень 1926

Дорогая миссис Робертс:

Я нахожусь на пути в Германию; рассчитываю вернуться в Нью-Йорк в следующем месяце. Отвечу на ваше письмо, как только отдышусь. Уехал из Оксфорда две или три недели назад – несколько раз видел Билли Кока. Думаю, ему ужасно одиноко, но он справится. С любовью, Том.

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Торки, графство Девоншир

23 ноября 1926 года

Дорогая мама:

Торки – приморский город на юге Англии. Два дня назад я уехал из Оксфорда и в конце недели отправляюсь во Францию. Надеюсь, дела у вас идут хорошо, и все здоровы.

С любовью, Том

Алине Бернштейн

Штутгарт

Вечер пятницы [10 декабря 1926 года]

Моя дорогая:

В понедельник я уехал в Страсбург, а вчера приехал сюда. Перед отъездом из Парижа в понедельник утром я нашел твою телеграмму, на которую ответил. В Страсбурге я получил еще одну, а сегодня отправил телеграмму из Штутгарта с просьбой ответить мне в «Американ Экспресс» в Мюнхене, хотя я не уверен, есть ли там офис. Если нет, то я пришлю тебе другой адрес, как только приеду туда[.] Завтра я уезжаю. Попав в Германию, я был в таком восторге, что вчера мне стало немного плохо[.] Я добрался до немецкой границы в Страсбурге, пробыл там два или три дня, потерялся в этом гротескном городе с двускатной крышей. Я ел пирог с гусиной печенью, пил пиво и бродил повсюду. Но я не знал, куда мне ехать в Германии; я сомневался, где я нахожусь географически; наконец, я купил карту Южной Германии и решил остановиться в этом месте, а затем отправиться в Мюнхен. У меня нет времени на дикие путешествия – я останусь в Мюнхене до возвращения в Париж. Я встал вчера утром, собрал вещи с маркой и проклятием, получил несколько марок в банке и выехал из Штраусберга в 10:40[.] Через пятнадцать минут я уже пересекал Рейн в Германии. Я чуть не сошел с ума от волнения и ликования, метался из одного конца купе в другой, чтобы посмотреть на реку, и кричал: «Я обманул вас, свиньи!», потому что у меня появилась навязчивая идея, что за мной охотятся, мешают, проверяют[.] Мне пришлось сделать пересадку в маленьком пограничном городке Кель, где мой багаж досматривали, в Аппенвейере, и в Карлсруэ[.] Сначала страна Рейна была огромной, совершенно плоской, парящей в тумане в необозримой дали[.] После Карлсруэ весь день мы медленно поднимались вверх по крутой долине: маленькие холмы устремлялись вниз к поезду, маленькие деревушки, двускатные игрушечные страны, о которых я всегда мечтал, безумно удалялись от поезда и поднимались по другому склону[.] Я приехал сюда в темноте[.] Это место с населением в 400 тысяч человек, построенное в долине и полностью опоясанное тесно прилегающими друг к другу холмами[.] Ночью оно ярко освещено – холмы вокруг усыпаны концепцией (существенной, неразрушимой и вечной идеей) тачек, из которых должна произойти она и все тачки, которые когда-либо были или когда-либо будут. Так вот, это их новое здание – архитектура по концепции[.] Видишь?

От вокзала главная улица – Кайзерштрассе – идет вверх, прямая как струна, полная холодного жесткого света вечером, электрических вывесок, но на уходящих вдаль улицах я снова попал в игрушечную страну этим утром – Рыночная площадь, Ратхаус, и двускатные ярко раскрашенные дома эльфов[.]

Книжные магазины полны изданий англичан и американцев – Голсуорси и Шоу, Уайльд, Честертон, Купер, Марк Твен[.] Сегодня вечером я видел театральную программу – они ставят «Gewerbe von Bernhard Shaw» [Профессия миссис Уоррен] фрау Уоррен, а один из юмористических журналов поместил на первой странице карикатуру на Шоу в купальном костюме.

Сегодня я потерялся в этом месте; утром купил словарь – я прекрасно с ним справляюсь. Я начал говорить по-немецки, как только переехал через Рейн. Я один участвую в том приключении, которое меня волнует, совершаю открытия, путешествую, обновляюсь, погружаюсь в него. В тринадцать лет я читал небольшие рассказы на немецком языке под руководством учителя, который знал меньше меня. Мои реплики на немецком сводились в основном к «Дай мне это», «Где это?» и так далее, но они понимали меня, отвечали по-немецки, и каким-то странным чутьем я понимал их. Я не умею говорить на их языке, но у меня есть странная способность к инстинктивному усвоению и пониманию! Этой зимой, когда я вернусь домой, я научусь читать на этом языке так же хорошо, как читаю по-французски, то есть примерно так же хорошо, как по-английски[.] Я куплю несколько книг, в основном Манна и Вассермана, новую пьесу Гауптмана, Кайзера и других их людей [Томас Манн, Якоб Вассерман, Герхарт Гауптман, Георг Кайзер. Гауптман был самым популярным драматургом в Германии в 1920-х годах]. Думаю, мне понравится их уродливый мощный язык, потому что они строят на нем, как ребенок строит из блоков, как их города – игрушечные города. Их окна полны веселых рождественских вывесок, Санта-Клаусов и запряженных саней. Очевидно, можно изобретать любые слова – строительная фирма, возводящая здание напротив вокзала, вывесила табличку с чудесным словом, которое она придумала для объяснения своей деятельности – что-то вроде Bahnhofsplatzbauarbeitengesellsehaftverein, что можно перевести как, «Рабочая ассоциация строителей железнодорожных станций[.]» Я ношу свою книгу в твоем зеленом чемодане – двенадцать великих бухгалтерских книг заполняют его – я ничего не писал с тех пор, как покинул Оксфорд и почувствовал, что ничего не хочу делать[.] Не волнуйся – когда я снова возьмусь за дело, то закончу книгу. Я уже написал больше, чем большинство романов, думаю, часть из этого тебя очень заинтересует. Последняя часть, которую я напишу дома, важнее всего. Я набит до отказа, хочу снова оказаться за четырьмя стенами и выплеснуть на бумагу: знаешь, я дома только тогда, когда бездомный? Я всегда был бездомным, спасаясь с тобой. Здесь я [живу] без языка, без друзей, без дома – и меня это не смущает. В Англии размер вещей наконец начал меня беспокоить, некуда было деться, меня постоянно тревожил страх, что не осталось изобилия, что каждому отмерено одиннадцать унций отбивной, три вареных картофелины и сорок один горох марроуфат[.] Я снова думаю о бескрайней необитаемой Америке и стонущих на ветру соснах[.] Знаешь ли ты, что я всегда буду блуждающим призраком, который всегда будет таким же американцем, как Канзас? [На языке индейцев, населявших Канзас, название штата означает «люди южного ветра»] Психолог однажды задал мне старый вопрос: когда в лесу падает дерево и ничего не слышно, есть ли звук? Думаю, я возьму на себя твою форму хвастовства и хвастовства Простых Душ. Я не очень умный в Бобовых, теперь, когда я слишком стар, чтобы быть умным мальчиком, я это прекрасно вижу, но у меня есть кое-что. И это что-то – простое, ни с чем не сравнимое ощущение всего на свете. В последнее время я все чаще задумываюсь, в какое глубокое море упал Икар, где теперь плавают его волосы над утонувшим лицом и где похоронен Посейдон, думаю о великих небесных башнях, которые плывут по американскому берегу так далеко от того места, где утонул Икар[.] Больше всего я задумываюсь потому, что никогда не видел их, проезжая по Германии[.] Вчера я впервые встретил холмы, леса, сумасшедшие деревни – они зазвучали во мне, я дал им жизнь, которой раньше не было.

Джулии Элизабет Вулф

[Рождественская открытка]

Мюнхен

Понедельник, 13 декабря 1926 года

Дорогая мама: Думаю, я буду в Нью-Йорке как раз вовремя, чтобы поздравить тебя с Новым годом по телеграфу. Открытка желает тебе счастливого и веселого Рождества по-немецки, и я, по-американски, от всего сердца поздравляю тебя с этим праздником.

Да благословит вас всех Господь.

Том

Алине Бернштейн

Мюнхен

Воскресный вечер

[13 декабря 1926 года]

Я приехал сюда вчера днем из Штутгарта. Если мне не удастся сразу передать тебе это письмо, я могу доставить его тебе лично. Я пробуду здесь до среды или четверга и вернусь в Париж, остановившись, возможно, на ночь в Швейцарии[.] Я хочу вернуться в Париж в субботу, чтобы успеть купить билет на пароход. Полагаю, что «Маджестик» отплывает 22 декабря, я куплю билет на него. Тогда я приплыву в Нью-Йорк до Нового года. [Вулфа приплыл в Нью-Йорк 28 декабря 1926 года]

Мне нравится Мюнхен; мне нравится то, что я видел в Германии – люди, как мне кажется, простые, более честные и гораздо более дружелюбные, чем французы. Я не думаю, что их доброта и честность – результат злобного заговора с целью господства над миром посредством хитрости. Мы живем, по-видимому, в мире, в котором необходимо потратить все силы на борьбу с дикой нелепостью, чтобы прийти к очень простому и очевидному факту. Вчера вечером я побывал в Хофбройхаусе [Hofbrau Haus – «Придворная пивоварня»] и выпил огромную кружку лучшего пива, которое я когда-либо пробовал. В этой огромной курительной комнате за столами сидело 1200 или 1500 человек из низших слоев среднего класса[.] Место представляло собой мощное звуковое динамо[.] Полы и столы были мокрыми от пивной пены; официантки были крестьянками с гладкими суровыми добродушными старыми лицами – пиво капало из пенящихся кружек, когда они [проносились] через этот водоворот – хор пьяных голосов пел за дверями – женщины и мужчины, уродливые и сердечные, качались друг к другу в тысяче естественных мощных движениях с поднятыми кружками, как это делают на картинах Тенирса. [Тенирс, Давид Младший (1610-1690), был одним из ведущих мастеров жанровой живописи во Фландрии XVII века и изображал самых разных людей в повседневных сценах и занятиях. Вулф, вероятно, имеет в виду картину «Пьющие», находящуюся в Антверпенском музее.] Это место было одним огромным морем пива, силы, тевтонской мужской энергии и жизненной силы. Это было похоже на наблюдение за тем, как какие-то огромные дрожжи разворачиваются из собственных недр – это было ядро, сердце, внутренности их силы – то, что разворачивается и не предвидится, что нельзя остановить или заглушить[.]

Алине Бернштейн

Вечер, вторник [15 декабря 1926 года]

Сегодня вечером я был в одном из городских театров и видел пьесу Гауптмана [Вероятно, «Бобровая шуба» Гауптмана, народная комедия] – очень скучную комедию, но хорошо поставленную, с тем натурализмом, который наши люди считают вершиной всего, что есть у русских[.] Когда я смотрел на этих людей сегодня вечером, делающих так хорошо то, что они делали сотни раз до этого, когда я смотрел на старого негодяя-крестьянина, кашляющего от крепкого спиртного, как он кашлял годами, говорящего так по-крестьянски с полным ртом хлеба и мяса, делающего все это так, как великий Станиславский годами учил его, мне пришло в голову, что все это очень жалкое занятие для людей, о которых можно писать книги, что эстетика не возникает от двадцатилетней практики в отрыжке. Жалкое сборище маленьких негодяев и дураков, они должны показывать что умеют после недельной практики, но не после десяти лет – может тогда снова появиться поэзия – и, конечно, будет жизненно.

Я послал тебе телеграмму из Штутгарта, чтобы ты отправляла почту в «Amexco» Мюнхен. Здесь у них нет представительства. Я не знал этого, но сегодня утром обнаружил две телеграммы от тебя, в которых ты интересовалась состоянием моего здоровья. «Беспокоюсь о тебе[.]». Ты знаешь, что за несколькими словами легче спрятаться, чем за многими – так же, как я вижу Великую Блудницу мира, как легенду Дюрера, всегда скрытую за скелетом. Читала ли ты Франца [Анатоль Франс (Жак Анатоль Тибо)] историю о святом, который послал свою служанку в таверну за вином и выгнал ее, когда она вернулась через 20 минут, не подняв головы? Она подумала, что ему сообщил Бог или Преисподняя, но он услышал только ее голос.

Это место испещрено большими солидными музеями, сегодня я ходил в Слиптотеку, [Большая галерея скульптур в Мюнхене] чтобы посмотреть их скульптуры, у них есть полдюжины великолепных вещей в египетской и греческой секциях, два Аполлона, которые являются лучшими из всех, что я когда-либо видел[.] Я начал рисовать их, я рисовал их в Лувре на прошлой неделе, разрушенная нога быка здесь – лучшая работа, чем у Пикассо: это нога с боку – как идут линии[.]

Ставила ли Гильдия пьесу Верфеля под названием «Святой Павел среди евреев»? [Франц Верфель, «Святой Павел среди евреев». Гильдия не ставила эту пьесу, но выпустила английский перевод его популярной пьесы «Хуарес и Максимилиан»] Она объявлена здесь, в театре, в следующее воскресенье. Меня не будет здесь, чтобы увидеть ее, декорации сегодня были плохими и уродливыми, но я не испытал той невыносимой боли, которую должны испытывать мои соотечественники с тех пор, как столярное дело стало одним из главных искусств. Театр меня больше не интересует, за исключением той его части, которая низка и забавна. Все это достаточно низко, я не усмехаюсь из-за собственного провала. Но пытаться воспитать меня, показывая мне один из рисунков Крейга [Гордон Крейг] и постановку Гильдии, – все равно что читать Гомеру Уиттиера, чтобы показать ему, что такое поэзия.

Сегодня я побывал в великой церкви – великой Фрауен-Кирхе с двумя потрясающими башнями. Я зашел в великое хранилище под названием Максимилианеум: [Школа королевских пажей девятнадцатого века, в которой хранится обширная коллекция исторических картин] оно было закрыто, я вошел внутрь и упал с лестницы, вывихнув ногу. Было очень темно и холодно. Вечером я пошел в Шаушпильхаус и увидел «Mensch und Uebermensch» Шоу, [Человек и сверхчеловек] сделанную с немецкой тщательностью, включая «Адскую интермедию». Декорации на этот раз были болезненными, мужчины неприятными, а женщины привлекательными. Немцы смеялись и смеялись.

Я хотел бы снова увидеть людей, которых знал; вдохнуть воздух родной земли; вернуться, вернуться. Я получил все, что хотел за это время[.] Я устал головой и сердцем[.] Германия была доброй и страстно интересной. Я нагружен и утомлен[.] Я почти утратил интерес, кроме собственного сердца, мало что в книгах и картинах, и даже, прости Господи, в новых землях, волнует меня. Я вспоминаю, когда вижу или читаю то, что уже знал, и отбрасываю то, что там написано. Это похоже на точку насыщения, не так ли? Но я знаю, что другое вернется снова. Всегда смерть, всегда снова жизнь[.]

Я не писал неделями – это жизнь, которая должна родиться во мне заново.

Шеи немецких мужчин сделали это. Я бы хотел, чтобы они этого не делали – это так легко для карикатуриста. Многие из них выглядят вот так – меч, отрезанный от шпаги.

Это [письмо] прибудет со мной или чуть раньше меня. Это жалкое и глупое письмо. Что-то во мне должно разгореться и загореться снова[.] Я думаю, что на море мое сердце облегчится[.] Я думаю, что схвачу тебя, когда мы встретимся, и съем несколько твоих нежных пальцев[.] Мне снова нужны женщины, я скучен, безжизненно мертв[.] Мне нужна ты. Я сохранил веру, еврейка – что бы ни умерло, вера всегда будет жить во мне – в какой ад, бедная женщина, тебе придется попасть.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27, Нью-Йорк

Вечер четверга, 6 января 1927 года

Дорогая мама: Я вернулся из Европы пассажиром второго класса на пароходе «Маджестик» и прибыл в Нью-Йорке в среду перед Новым годом. Но я ждал кануна Нового года, чтобы послать тебе поздравления. В новогодний день я получил телеграмму от Фреда, а вчера – письмо от тебя с чеком на 50 долларов и еще одно, отправленное в Англию и вернувшееся ко мне из Парижа.

Я живу в старом обветшалом здании над прессовальным клубом на Восьмой улице. У меня нет ванны, но есть холодная вода, туалет и огромная комната с мансардными окнами – весь этаж, раньше, кажется, был потогонным цехом. Но мне нравится пространство и свет. Если мне удастся сохранить тепло, я буду жить здесь и закончу свою книгу. Арендная плата составляет всего 35 долларов в месяц – очень мало для Нью-Йорка. В университете меня встретили с распростертыми объятиями, пытались подписать контракт на два года и предложили $2200 за семь месяцев преподавания, начиная с февраля. Три дня в неделю по три часа в день. У меня есть время до понедельника, чтобы ответить им. Моя подруга поддерживает меня, настаивая на том, чтобы я сначала закончила свою книгу, а позже я смогу найти работу в знакомой ей рекламной компании, которая даст мне больше денег. Я пока не знаю, что буду делать.

Я пробыл в Германии около двух недель, вернулся в Париж на три-четыре дня и вернулся на быстроходном пароходе на Новый год. Я хочу, чтобы это письмо попало к вам сегодня вечером, и не буду пытаться описать путешествие. Я сделаю это позже. Я очень рад вернуться – у меня здесь есть несколько друзей, которые мне верны, – старый порыв к странствиям, полагаю, придет снова, но на несколько месяцев я хочу осесть и работать. Мне нравится бодрящий сухой воздух Америки, жизненная сила, масштабность вещей – есть и то, что мне не нравится, – наш шум, наши методы «наперекор», наше детское хвастовство, но у меня достаточно веры, чтобы считать, что мы преодолеем это, когда немного повзрослеем. И если бы я попытался, то не смог бы быть никем иным, кроме как американцем. Мне кажется, мы можем стать действительно великим народом, если найдем в себе то, что иногда называют душой. И я знаю, что где-то она у нас есть. И это больше, чем я могу сказать о французах в настоящее время.

Я гадала, действительно ли дядя Генри сделает это, и вижу, что сделал [речь о его женитьбе]. Я рад, что у него есть человек, который будет заботиться о нем и станет его спутником. Надеюсь, она сделает его счастливым: Мне жаль думать, что его дети теперь могут быть лишены возможности разделить с ним его имущество. Они, конечно, были очень злы на него после смерти его жены Лауры, но, вероятно, у этой злости есть причина. Но, во всяком случае, передайте ему мои наилучшие пожелания и спросите, пожалуйста, почему он до сих пор не отправил мои книги по адресу в Нью-Йорке, который я ему дал. Я передал ему два или три доллара, насколько я помню, за перевозку. Возможно, мне еще придется съездить за ними в Бостон.

Я рад слышать о вашей аренде на Маркет-стрит. Это даст вам стабильный доход на жизнь. Надеюсь, вы правы в своих прогнозах относительно будущего Флориды и Эшвилла, но надеюсь, что ни в одном из этих мест больше не будет ничего похожего на бум. Я уверен, что мы все сможем прокормиться. Почему-то в Нью-Йоркском университете все еще хотят взять меня – я ненавижу преподавать, но мне приятно видеть, что я востребован и что они готовы платить деньги за то, что я делаю. Я очень плохой учитель, но они, кажется, думают, что я «вдохновляю» мальчиков – Бог знает, что это такое. Наверное, я мог бы получить 2400 долларов, если бы торговался, но я не умею торговаться. Как-нибудь обойдусь.

Я очень устал, хотя физически я очень здоров. Но я много путешествовал последние шесть недель, а до этого много работал в течение нескольких месяцев. И я только начинаю привыкать к Америке. Радостно знать, что все дома в добром здравии. Пусть так продолжается долгие годы. Это новость, на которую я почти перестал надеяться.

Держите себя в хорошем, теплом и сытном месте. Несмотря на это скучное полуночное письмо, я шлю вам всем свою любовь и воспоминания.

Том

Думаю, какое-то время я буду продолжать получать почту здесь. Скажи Фреду, что я напишу ему письмо до конца недели.

Олину Доусу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Четверг, вечер

[Январь, 1927 года]

Дорогой Олин:

Я только что получил твою письмо – у меня есть двадцать минут, чтобы ответить на него, но я вполне готов провести остаток ночи, если мой ответ приведет тебя ко мне или меня к тебе.

Я вернулся из Европы первого января и живу в огромной квартире на 8-й Восточной улице, 13 (не в Вилладже), над портняжной мастерской. Я пишу огромную книгу, к которой приступил еще в Англии. Пишу с одиннадцати вечера до шести утра, а встаю в час или два дня. Впервые в жизни я серьезно работаю. Это безумие, пьянство, дикость – но это хорошее чтение.

Позволь мне рассказать об этом без передышки. Я думал о тебе, мой прекрасный приятель, несколько тысяч раз и задавался вопросом, почему я потерял тебя. Я думал, не написал ли я в письме что-то обидное для тебя, не вызвал ли у тебя отвращения мой образ жизни. Потому что, так или иначе, я представляю, что могу навести вдумчивого человека на мысль о худших проявлениях Нерона, Калигулы или самого злобного приверженца разврата Гоморры. Позволь тебя успокоить: ты найдешь меня респектабельным, трудолюбивым, нищим, грязным – и, боюсь, несколько скучным. Несколько друзей из старого затонувшего мира поднимаются по ступенькам, чтобы увидеть меня – кроме них, я никого не вижу и никуда не хожу.

Возможно, меня заставят вернуться к преподаванию в сентябре следующего года [Вулф не преподавал в Нью-Йоркском университете в течение весеннего семестра 1927 года, но вернулся в сентябре] – они хотят, чтобы я вернулся, Бог знает почему (без лишней скромности) – и я могу поехать за границу этим летом, если мне удастся запустить «Моби Дика».

Если бы ты ждал, что я тебе напишу, ты бы уже давно (как сказал Сэм Джонсон) одержали победу. Но я не знал, где тебя искать. Я подумал о Йеле, но не знал адреса, и не подумал о Райнбеке. Снова проявил ум мастера.

[остаток этого письма утерян].

Мейбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Понедельник, 24 января [1927 года]

Дорогая Мейбл:

Я получил твое письмо сегодня вечером, а вчера проводил Ральфа. [Ральф Уитон отправился в круиз на Кубу, организованный Национальной компанией кассовых аппаратов для своих продавцов.] Твое письмо пришло ему за час или два до отплытия, и оно было так полно любви и поцелуев, что он не мог говорить пять или десять минут. Затем он начал длинную речь, воспевающую твою доброту, величие, красоту и так далее, которая закончилась, когда он выдохся и лодка отплыла. Кроме того, в тот момент он был довольно трезв. Но об этом позже…

Я бы ни за что не пропустил Ральфа и его товарищей по играм. Впервые в жизни я видел несколько сотен молодых людей вместе. Я спустился на пристань в пять часов. Промозглая ледяная погода! Прекрасное маленькое судно, содержащееся в идеальной чистоте голландцами, которые им управляют. Но это ненадолго. Ральф занял место на палубе «В» вместе с агентом из Мемфиса и мистером «Нокаутом». Я застал Ральфа в его комнате, а С. – исполнял дикий чарльстон на пианино на лестничной площадке, а все остальные выглядели так, словно только что приехали с Кубы.

Меня тронуло то, как мальчики приветствовали друг друга после года отсутствия. Когда они поднимались на борт и видели своих друзей, их рты раскрывались в выражении изумления, они бросали свои сумки, издавали громкий крик и бросались вперед, смеясь и выкрикивая такие любезности, как:

«Джо, старый ублюдок, как ты, черт возьми, поживаешь!»

или

«Черт меня побери, если это не Пит – ты, паршивый бездельник!»

И так далее. Компания подарила каждому из них новую трость, шляпу адмирала флота со звездой за каждую поездку – у Ральфа их было девять – и 85 долларов, кажется, наличными. Я сошел с корабля около шести часов с Ральфом, с агентом из Майами, и человеком из Хейгерстауна, который думал, что знает, где мы можем это достать [речь идёт о выпивке во время сухого закона]. Но он не знал, и я отвел их в одно из своих заведений, итальянский ресторан, где мы могли это сделать. Все мы съели ужин, потратили кучу долларов, и прихватили изрядное количество старого доброго американского столового вина – синтетической выпивки – в виде ржаного виски, рома, пива, эля и коктейлей, из которых я выпил четыре, а твой муж два или три.

Бедняжки, они радовались как дети, потому что это было то, что они называли «хорошей штукой», но я весь день беспокоился о состоянии их здоровья. Мы купил бутылку рома «Баккарди», которую отнесли на корабль и изрядно пригубили с помощью вышеупомянутого брата, который долго тянул, громко отрыгивал и заметил, что это чертовски хороший скотч. Последние два-три дня он, очевидно, тренировался, и я не видел особых причин, почему он вообще должен ехать на Кубу, раз уж ему так хорошо в Нью-Йорке. Он был влюблен во все на свете: чтобы показать это, он доставал из брюк восьмидюймовый перочинный нож, открывал его, разражался безумным хохотом и объявлял, что собирается вырезать ваше проклятое сердце. Но в мальчике не было ничего плохого – он очень привязался ко мне, сообщил, что я похож на проклятого пирата и хуже моего брата Фреда – это все, что он мог сказать о ком-либо. К этому времени действие нью-йоркского хмеля немного выветрилось из других членов списка пассажиров, и они стояли и жадно ждали, когда корабль отплывет и откроется бар. Я сообщил им, что бар на корабле обычно открывается только на следующее утро, если он плывет ночью, на что 437 голосов завопили, что лучше бы он открылся (Боже мой!), иначе они выломают эту чертову дверь. Так что я полагаю, что она открылась…

[остаток этого письма утерян]

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27, Нью-Йорк

Пятница, 4 марта 1927 года

Дорогая мама:

Я еду в Бостон на несколько дней, чтобы спасти свои книги. Я очень много работаю и живу очень дешево, готовя себе еду. Я надеюсь закончить книгу весной.

Мое здоровье в порядке, но два или три дня я чувствовал себя плохо, потому что в моем чердаке протекает газовый счетчик, и утром я проснулся с головной болью. Я починю его, когда вернусь, или вызову газопроводчика. На большее сейчас нет времени. Я напишу, когда вернусь – во вторник или среду. Если вы хотите связаться со мной по какой-то неожиданной причине до этого времени, отправьте сообщение по адресу моего друга – мистера Фредерика Л. Дэя, 84 Гарден-стрит, Кембридж, штат Массачусетс. Я не буду там останавливаться – не знаю, где (возможно, у другого друга), – но так мне будет удобнее всего добираться.

Передайте Фреду, что я пишу.

До свидания, доброго здоровья. Да благословит вас всех Господь.

Написано в большой спешке во время поезда

Том

Гомеру Э. Уотту

Отель «Хеменуэй»

Бостон

Вечер понедельника, 7 марта 1927 года

Дорогой профессор Уотт:

Я приехал в Бостон на несколько дней, чтобы повидаться с друзьями и получить несколько десятков томов божественной поэзии, реликвии моей юности, которые … я оставил у своего дяди, три года назад… Я получил ваше письмо несколько недель назад: я много раз обдумывал его. Позже Карлтон [Генри Фиск Карлтон] сказал мне, что он говорил с вами, и что вы предложили мне принять назначение на должность преподавателя в сентябре следующего года, при условии, что я могу отозвать свое согласие, если сообщу вам об этом в разумные сроки.

Я знаю, вы будете рады услышать, что я упорно и неустанно работаю в своей мансарде и надеюсь, что к маю моя огромная книга будет на бумаге, а к лету – в руках издателя (я надеюсь!). Думаю, вы понимаете, что я хочу жить своей жизнью – жить для того, чтобы писать. Эта независимость – лучше сказать, рабство – самое высокое желание, которое я когда-либо знал. Надеяться на это в настоящее время очень рискованно. Я еще раз горячо благодарю вас за терпение, доброту и поддержку. Могу ли я предположить, что если чудо (публикация и гонорар) не произойдет, я смогу получить работу в сентябрьском отделе, а если произойдет, и я смогу продолжать работу на собственном пароходе, то смогу достойно (до начала семестра) уйти?

Послезавтра я возвращаюсь в Нью-Йорк. Мой почтовый адрес по-прежнему Гарвардский клуб. Я буду заходить к вам в течение месяца.

Жизнь состоит из множества дней. Но сейчас я нахожусь в таком периоде, когда она кажется очень короткой. Мои двадцать шесть лет тяготят меня, и я отчаянно ощущаю недостаток достижений. Поэтому я снова отдаю себя в руки вашего необычайного снисхождения, которое было неизменным.

Это плохое, нащупывающее, неуклюжее письмо. Я сказал то, что хотел сказать, но плохо. Я весь день бродил по Конкорду и лазил на башню в доме Хоторна. Я устал.

Мейбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Суббота, вечер, 26 марта 1927 года

Дорогая Мейбл:

…Твои яблоки пришли, пока я был в Бостоне. Это были великолепные яблоки, но они пролежали в пути некоторое время, я полагаю, и многие из них стали мягкими. Поэтому шеф-повар миссис Б [Алина Бернштейн] превратил их в яблочный соус для больных – мне тоже досталось немного, когда я вернулся домой. Не расстраивайся из-за них – если я не запихнул их все в свою глотку, ты можешь быть довольна, зная, что они доставили удовольствие очень замечательной леди, лучшей подруге, которая у меня, возможно, когда-либо была…

Я работаю как лошадь. Я никуда не хожу – даже в театр. Весь день я нахожусь в своей мансарде, а вечером иногда прихожу сюда за почтой и чтобы немного почитать. Я надеюсь написать, пересмотреть и напечатать свою книгу этой весной. Мне предлагали уехать за границу этим летом, но я не сдвинусь с места, пока книга не будет закончена и не попадет в руки издателя. [Вулф отправится в третье путешествие по Европе с 12 июля 1927 года, и вернётся 18 сентября того же года.]

Мое здоровье в порядке, хотя я похудел с тех пор, как вернулся, и больше не имею своего веселого рыжего английского загара лица – совместное воздействие дождя и Джона Хейга [шотландский виски]. Кроме того, к полуночи я обычно не лучше идиота, потому что в течение дня выпиваю дюжину или восемнадцать чашек кофе собственного приготовления. От этого я просто схожу с ума от нервов, но это помогает мне жить и не ругаться. Как и многие мои более известные коллеги, я лучше всего работаю по ночам, и нередко ложусь в постель не раньше трех тридцати или четырех часов утра. Но я успеваю сделать свою работу, а это главное.

Спасибо за слова для моего хорошего настроения. Возможно, когда-нибудь я что-нибудь сделаю – надеюсь, скоро. Мой самый большой недостаток – полное отсутствие умения продавать, качество, которое так же важно в прибыльном писательстве, как и в любом другом деле. Я никогда не посылал свои пьесы более чем двум-трем менеджерам, а если не получал ответа в течение месяца, то писал оскорбительные письма с требованием вернуть их. Я никогда не знал, куда идти, куда обратиться и что делать. На этот раз, возможно, некоторые друзья позаботятся об этом за меня.

Работа в университете будет начата для меня в сентябре, и мне также предложили работу на радио [В это время Генри Фиск Карлтон вел несколько радиопрограмм, и предложил Вулфу попробовать сделать несколько передач для его программ, также на безвозмездной основе. Карлтон говорит, что Вулф получал подобные предложения от других людей, но так и не стал писать для радио] и с рекламной компанией, у которой плохо с деньгами. [Компания Уолтера Томпсона] Я мог бы зарабатывать на рекламе гораздо больше, чем на преподавании, но это заняло бы больше времени.

Это плохое, глупое письмо. Уже полночь, а я весь день на работе. Я вымотан. Я напишу тебе снова, когда буду в лучшем состоянии. Рад слышать, что твое здоровье улучшилось. Возможно, мы все еще поживем и умрем от старости. Передай привет маме, Фреду и Ральфу. Расскажи мне, что происходит, как только сможешь.

Я один раз был на вечеринке великих и почти великих в Нью-Йорке – писателей, поэтов, актрис – еще одна попытка моих друзей помочь мне. Был на одной ужасной студийной вечеринке, где встретил мужчину по имени Ван Вехтен, романиста, женщину по имени Элинор Уайли, которая сейчас нарасхват – она пишет романы и стихи – и ее мужа, Уилла Бенета – я их так возненавидел, что успел оскорбить их всех до конца вечера. Так что, если я туда попаду, мне, вероятно, придется полагаться на свой собственные силы…

Джулии Элизабет Вулф

[Это письмо вложено в конверт, датированный 21 июля 1927 года]

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27, Нью-Йорк

Понедельник, 18 апреля

Дорогая мама:

Я не получал от тебя вестей несколько недель или месяцев, но полагаю, что ты была здорова. Сегодня вечером я уезжаю к моему другу Олину Доусу в деревню на несколько дней, а может, и на неделю. Я очень много работал и выбился из сил, но день или два на природе должны привести меня в порядок. Адрес – если вы захотите быстро связаться со мной – ферма Фокс-Холл, Райнбек, Нью-Йорк (Олин Доус).

Надеюсь, у вас все идет хорошо, и вы получаете от своих начинаний в сфере недвижимости все, на что рассчитывали. Не переживайте слишком сильно, если дела идут медленно. Во всяком случае, у вас должно быть достаточно средств, чтобы справиться с трудностями.

Я рассчитываю закончить свою книгу этой весной. В минуты досуга я хронически устаю и не могу писать длинные и интересные письма. Все это войдет в книгу.

Но берегите себя и, когда у вас будет время, напишите несколько строк. Передайте всем мою любовь. Я должен идти на поезд.

Том

Маргарет Робертс

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Понедельник, 30 мая 1927 года

Дорогая миссис Робертс:

Только что пришла ваша открытка – я написал вам четыре или пять дней назад, заботясь о Мейбл, потому что не получил вашей почты (единственное сообщение, которое я получил от вас с тех пор, как приехал в Америку) То, что вы говорите о трех письмах, которые вернулись к вам, ужасно огорчает меня. Я время от времени получаю немного почты, и надеюсь, что мне удалось окончательно навести порядок в офисе. Если мне и суждено потерять какое-нибудь письмо, я хочу, чтобы это были не ваши письма. Вы говорите, что никто в моей семье не любит меня больше, чем Маргарет Робертс. Позвольте мне сказать точную правду: никто в моей семье не любит меня так сильно, и только один человек, я думаю, во всем мире любит меня так же сильно как вы. [Алина Бернштейн] Моя книга полна уродства и ужасной боли – и, как мне кажется, моментов великой и парящей красоты. В ней (простите ли вы меня?) я рассказал историю одной из самых прекрасных женщин, которых я когда-либо знал, так как она затронула мою собственную жизнь. Я называю её Маргарет Леонард. Я был без дома – бродягой с семи лет – с двумя крышами [дом его отца на Вудфин-стрит, 92, в Эшвилле, и старый дом в Кентукки на Спрус-стрит, 48] и без дома. Я перемещался по этому дому смерти и беспорядка из комнаты в комнату, когда приходили пансионеры со своими долларами, и постоянно качались на крыльце. Мое перегруженное сердце разрывалось от навалившегося на него груза одиночества и ужаса; я задыхался, без речи, без артикуляции, в своих собственных выделениях; я рыскал, как слепое морское существо без глаз и тысячи чувств, к свету, к жизни, к красоте и порядку, из этого ада хаоса, жадности и дешевого уродства – и тогда я нашел вас, а иначе я должен был умереть. Вы, мать моего духа, вскормили меня светом. Думаете, я забыл? Думаете, я когда-нибудь забуду? Вы вписаны в мою плоть, в мой пульс, в мою крови, мысль о вас звучит во мне великой музыкой, и прежде чем я умру, я использую последний импульс своего таланта, каким бы он ни был, чтобы выразить вашу красоту словами.

На сегодня прощайте. Сегодня День Поминовения. Я устал до изнеможения, но в ближайшие несколько недель постараюсь изложить все на бумаге, а потом, возможно, уеду на короткое время за границу. На моем чердаке становится жарко – мой друг Олин Доус [Олин Доус (1904-1981) познакомился с Вулфом, когда они были студентами Гарварда. Доус очень восхищался пьесой «Добро пожаловать в наш город» и стал преклоняться перед талантом Вулфа. Вскоре между ними завязалась прочная дружба. Доус изображен в образе Джоэла Пирса в романе «О времени и о реке»: «Джоэл инстинктивно показал то, что чувствовал каждый, кто хорошо его знал, – огромную порядочность и сияние в его душе и характере, удивительно щедрую и инстинктивную дружелюбность к человечеству, которая становилась прекраснее и прекраснее из-за самой своей безличности» (312-313)]. (почти такой же великий святой, как и вы) спустился в субботу из своих 80 комнат и 2000 акров на Гудзоне и попросил меня закончить книгу в его деревне. [Ферма Фоксхоллоу, поместье семьи Доусов площадью в две тысячи акров в Райнбеке, штат Нью-Йорк. В романе «О времени и о реке» она изображена как «волшебная область, известная как ферма Фар Филд» (515)] Но я боюсь большого дома и всех этих припухлостей. Всю зиму он провел в одиночестве, но теперь из Вашингтона приезжает его мать (со всеми делегациями), а сестра – из Швеции; их ждет чудное лето. Но у него есть прекрасный маленький коттедж из двух комнат, с ванной, в глубине леса, у озера, и он предложил его мне вместе со столькими акрами земли, сколько мне нужно, навсегда, если я когда-нибудь захочу остаться рядом с ним. Он рисует, живет, как спартанец, ест овощи и является социалистом Бертрана Рассела (к большому сожалению его отца). [Бертран Рассел (1872-1970), английский математик и философ].

Пишите, как только получите это письмо. Когда я соберусь с силами, я напишу хорошо. Простите за тарабарщину. До свидания. Да благословит вас всех Господь.

Маргарет Робертс [*]

Гарвардский клуб, Нью-Йорк

[Начало июня 1927 года]

Дорогая миссис Робертс!

Простите мне и долгое молчание, и краткость этого письма. Жизнь, силы и почти все мое свободное время вот уже целый год я выплескиваю в книгу, работа над которой близится к завершению. Думаю, что мне еще не удавалось написать ничего лучше! Над этой вещью я работал, как никогда и ни над чем ранее не трудился. Только теперь я понял, какой изнурительный труд писательство, и до чего прав был Бен Джонсон, когда сказал: «не попотев, живой строки не написать». Сразу по приезде в Нью-Йорк я поселился в пустом, полуразвалившемся доме, который дрожит и шатается, если по улице проезжает автомобиль. Я живу в огромной грязной мансарде, где нет, кроме электричества, ничего ни отопления, ни канализации. Несколько недель назад я получил письмо от матери раз в два-три месяца мне пишет кто-нибудь из членов нашей семьи, в котором она поздравила меня с тем, что у меня появились «богатые друзья». У меня и в самом деле есть «богатые друзья» (замечу, впрочем, что самые разные люди, и среди них отнюдь не одни богачи, окружали меня теплом и заботой), но я брал у них ровно столько, сколько необходимо для самого скромного существования. В этот год я, пожалуй, впервые в жизни оказался на грани самой настоящей нищеты. Но я не жалуюсь. У меня было все, что нужно. Когда я писал, окружающий мир делался чем-то призрачным.

Не знаю, правда, что будет дальше. Я не умею расхваливать свой товар, а при слове «меценат» меня начинает тошнить. Недавно до меня дошли слухи, что одна богатая дама (мисс Алиса Льюисон, которая в течение многих лет поддерживала один из здешних, и весьма прославившихся маленьких театров «Плейхаус») сказала в прошлом году кому-то из режиссеров, что не имеет ничего против постановки моей пьесы («Добро пожаловать»), хотя я один из самых нахальных молодых людей, с которыми ей приходилось сталкиваться. Когда я услышал об этом, то очень развеселился: стало быть, мои гордые и глупые слова, сказанные в ее адрес о том, что я презираю и ненавижу, теперь вернулись ко мне как бумеранг. Стало быть, я произнес свой тогдашний маленький монолог как заправский актер. Боюсь, мне никогда не стать любимчиком богатеев. Но сей час я отошел от литературной и театральной жизни с ее интригами и группировками. Не считая общения с несколькими друзьями, я живу совершенным затворником. И думаю, что правильно поступаю. Я верю (и мою веру разделяют мои друзья), что все это не напрасно. Меня заманивали предложениями о работе на следующий год в Нью-Йоркский университет, и в рекламную компанию, [Дж. Томпсон.] и даже в кино, писать сценарии. Я не принял ни одного из них – надеюсь, что всегда смогу там работать, когда придет время. Но я ничего не делал, и ни о чем не думал, кроме как о писательстве.

Жаль, не могу подробнее рассказать Вам о моей книге. Хочу лишь сказать, что скорее всего назову ее «Один… один…», потому что главная мысль, которую эта книга содержит, развивает, излучает, состоит в том, что все мы на этой земле одинокие странники, нагими и одинокими приходим мы в этот мир и одинокими чужаками проходим по нему. Как Вы, наверное, догадались, название я взял из самой моей любимой поэмы, «Сказания о Старом мореходе» Кольриджа.

Один, один, всегда один,

Один и день, и ночь,

И бог не внял моим мольбам,

Не захотел помочь.

(перевод В. Левика)

[«Повесть о старом моряке» Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772-1834). Вулф читал и перечитывал стихи Кольриджа на протяжении всей своей взрослой жизни: «А потом появился Кольридж – я не побоялся прочесть, в его жизни возможные предвестия моей собственной» (Wolfe, Autobiographical Outline, 63)]

Сейчас у меня в общем-то неплохое положение, хотя меня и объявили надменным нахалом (невольная самозащита тех, кто от рождения не наделен толстой кожей). Один из тех, кто меня искренне любит, сказал, что я мог бы получить от мира все, что пожелал бы («город у ног» и все такое прочее), если бы только проявлял достаточно настойчивости. Может, это так, а может, и нет, но главное в другом: я нравлюсь моим друзьям.

Я страшно устал, хотя мой организм достойно выдержал это чудовищное испытание. Еще не решил, чем займусь, когда поставлю последнюю точку. Может, съезжу ненадолго за границу.

Пора прощаться. Пишите мне, и поскорей. Вы из тех немногих людей, в чью реальность я твердо верю. Да благословит Вас Господь.

Том

Джулии Элизабет Вулф [*]

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27, Нью-Йорк

Пятница, 3 июня 1927 года

Дорогая мамочка!

Продолжаю работать, со времени последнего письма тебе погода еще терпимая, так что я пока держусь на моем чердаке. Боюсь, правда, что еще через две-три недели настанет такая жарища, что работать будет нельзя. Страшно устал, но пока не закончу, не остановлюсь. Я уже убедился: стоит не поработать хотя бы день, как потом очень трудно снова включиться. Из Нью-Йоркского университета постоянно приходят послания, где меня извещают, как дела с моей дальнейшей преподавательской деятельностью: только что получил очередную депешу, где сказано, что меня опять ждут с сентября. Но я определенного ответа не дал: пока не закончу книгу, я себе не хозяин. Не знаю, что будет дальше, но что я страшно устану, это точно. Со здоровьем все в порядке, я, правда, потерял аппетит, чему сильно огорчился, но потом обнаружил, что на самом деле нам нужно гораздо меньше пищи, чем кажется.

Никто из вас мне совершенно ничего не пишет. Пожалуй, каждый из вас задолжал мне, по крайней мере, по письму, а то и по два. Я написал миссис Робертс на адрес Мейбл, [Мейбл Вулф (1890–1958) – старшая сестра писателя] потому что потерял новый адрес миссис Робертс. Узнай у Мейбл, передала ли она мое письмо. Ты поздравляешь меня в последнем письме с тем, что у меня «богатые друзья». Думаю, что поздравлять меня надо с тем, что я не испытываю ни малейшего желания эксплуатировать, доить их, – они и без того очень мне помогли. В этот год я работал, как никогда, много гораздо больше, пожалуй, чем большинство людей, и деньги я брал только на пропитание. И еще мне подарили мансарду (которую другой человек время от времени использовал как студию). Разумеется, если я снова начну служить, я буду жить в более комфортабельных условиях. Похоже, я один из немногих в Америке, кто сумел остаться верным тому, о чем мечтал, послав мнения окружающих ко всем чертям. Насколько я могу судить, лишь очень немногие американцы занимаются тем, чем хотели бы заниматься. Я никогда не относился достаточно серьезно к зарабатыванию денег, но поскольку сто миллионов моих соотечественников ни о чем, кроме этого, и думать не хотят, полагаю, что в Америке должно найтись место и для нескольких человек вроде меня. У меня, только не приходи в ужас, плоховато с патриотизмом. Если бы не обстоятельства и не большая привязанность к нескольким людям, я бы, не задумываясь, бежал бы из этого огромного, шумного, крикливого бедлама в какое-нибудь более приятное место на земле. Я знаю и очень ценю нескольких превосходных американцев, которые не только не уступают, но в чем-то даже превосходят представителей других народов, но в целом мы – нация плохо воспитанных детей-переростков, во всеуслышание трубящих о своих добродетелях, нахальных крикунов, которые якобы «выиграли войну» и которые ничем, кроме денег, не интересуются, нация хвастунов, трусов и подхалимов. Увы, таково мое свободное мнение о великом, мудром и самоуправляющемся населении этой благородной страны объединении львов, ротарианцев и толкачей, федерации полукровок со всего белого света. Надеюсь, ты не очень обиделась, тем более, что и в других странах, похоже, дело обстоит не намного лучше. Толпа повсюду одинакова шумная, жалкая и невежественная, и даже если тамошние премьеры и президенты не такие глупцы, как наш (да, да, я имею в виду великого, дальновидного, божественно талантливого, благородного и великодушного государственного мужа Авраама Линкольна, всех Бэббитов, достопочтенного Кальвина Кулиджа, за всю свою жизнь не сказавшего и не сделавшего ничего путного), итак, повторяю, если тамошние руководители не такие глупцы, как наш, то их политиканы такие же в точности жулики. Но в тех странах об этой братии можно хотя бы ненадолго забыть за стаканом пива или вина, от которого у тебя глаза не лезут на лоб, там они не так крикливы, не так настырны, как здесь. Я люблю некоторых из моих соотечественников, и у нас прекрасные отношения, что же до остальных ста миллионов, что окружают меня, то я попросту не обращаю на них внимания, пока они не начинают кричать свои жалкие глупости прямо мне в ухо, обдавая своим зловонным дыханием, хвастливо и визгливо сообщая, кто на самом деле выиграл войну, какие предатели англичане, какие глупцы французы и что в земном раю, имя которому Америка, живет богом избранный народ. Если мне приходится такое выслушивать, то я в ответ сообщаю, какие они все подонки. Южане, в целом, получше, чем янки. Видит бог, они так же невежественны и суеверны, но зато спокойнее, добродушнее, мягче и не так агрессивны. Я ненавижу Нью-Йорк, это средоточие варварства и безумия. Но я живу в нем, потому что там живут люди, которых я люблю, и потому что там я могу найти работу. Я мог бы зарабатывать хорошие деньги, если бы у меня был хороший менеджер. Я мог бы писать сценарии для кино, рекламу (изготовлял бы огромные засахаренные пилюли лжи, которые так любят глотать представители нашей «бубуазии»). [«Бубуазия – неологизм, изобретенный американским публицистом Генри Луисом Менкеном (1880–1956); образован из слов «boob» (болван) и «politic» (политик)] Я знаю кое-что кое о чем (правда, многие мои соотечественники, в отличие от меня, знают все и обо всем), но я много читал, изучал и наблюдал. Может, в один прекрасный день я стану убеждать наших кретинов, что лучший способ прожить лишние сорок лет это ежедневно есть дрожжи, а у тех, кто курит «Лаки страйк», голос делается бархатным. Они поверят во что угодно, если только им постоянно это внушать.

Надеюсь, у тебя все в порядке со здоровьем, и деньги, вложенные тобой в недвижимость, приносят ту прибыль, на которую ты рассчитывала. Надеюсь, ты отказалась от затеи с пансионом, думаю, у тебя не такое бедственное положение, чтобы опять идти в каторжные работы, обслуживая людишек третьего сорта. Постарайся хотя бы теперь пожить в удовольствии, комфорте и счастье. Ты прожила очень трудную жизнь, где было много разных бед и огорчений, но, по-моему, ты не сделала всего, чтобы как-то облегчить свое существование. Надеюсь, сейчас в нашей семье отношения улучшились слишком много у нас было этих шумных, истеричных, сварливых столкновений, проявлений бессмысленного себялюбия. Не надо слишком уж увлекаться рассуждениями, как хорош, бескорыстен, благороден и честен я сам и как ужасны все остальные. Я не раз уже замечал, что человек, громче всех разглагольствующий о чести, меньше других догадывается о значении этого слова. Жизнь словно метнула в нас огромный снаряд и раскидала нас по сторонам. После смерти Бена жизнь на родине стала для меня практически невозможна. С тех пор я слишком много пролил кровавого пота. И все же я сомневаюсь, что все вы думаете обо мне так же много и с такой теплотой, как я о вас. Временами я вспоминаю о прожитых годах прежде всего о детстве, как человек вспоминает кошмарный сон, где слишком много боли, непонимания, уродства и ужасов. Но я уверен: никого из нас нельзя слишком уж обвинять за то, что он совершил. Одинокими странниками приходим мы в этот незнакомый мир, одинокими и чуждыми друг другу живем в нем, как жил Бен, и, так и не узнав друг друга, умираем. Стало быть, никто из нас не в состоянии осуждать, подвергать суду, никто не знает истины. Испытываю к окружающим большую жалость. Каждый из нас нуждается в том, чтобы его пожалели.

Да благословит и сохранит тебя Господь и ниспошлет вам всем радость. Напиши мне поскорей. Не знаю, сколько я здесь пробуду: когда закончу писать, то, возможно, опять поеду за границу.

Большой привет всему семейству

Том

Следующее письмо Маргарет Робертс так и не было закончено и отправлено. Вместо этого Вулф отправил краткое письмо от 11 июля, которое здесь не приводится, поскольку оно лишь дублирует его в более краткой форме.

Маргарет Робертс

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

[8 (?) июля 1927 года]

Дорогая миссис Робертс:

Я прочитал ваше письмо сегодня днем через несколько минут после того, как купил билет второго класса на пароход «Джордж Вашингтон», отплывающий во вторник. [Вулф отплыл на борту «Джорджа Вашингтона» 12 июля 1927 года]. Таким образом, меня не будет здесь, чтобы поприветствовать вас, если вы приедете в августе. Я возвращаюсь в сентябре. Все это я решил сразу же в воскресенье, после того как безнадежно размышлял над этим делом несколько месяцев. До этого я думал, что закончу книгу здесь и осенью уеду за границу, чтобы остаться на год в Италии. Но несколько соображений помешали мне. Во-первых, я истощил свои силы на гигантской работе и не захочу больше писать, думаю, в течение нескольких месяцев. Во-вторых, я должен быть здесь, в Нью-Йорке, следующей зимой, чтобы попытаться запустить эту вещь и некоторые из моих пьес. В-третьих, мой отъезд надолго причинит глубочайшую боль единственному человеку на земле, который больше всех претендует на мою любовь. [Алина Бернштейн] Ничто в моей жизни не имеет такого значения, как это: Я был одиноким изгоем и вдруг стал богаче, чем Меценат, в единственном истинном богатстве. [Гай Цильний Меценат (умер в 8 году до н.э.), римский государственный деятель и покровитель молодых писателей, среди которых были Вергилий и Гораций. Его щедрость как мецената сделала его имя нарицательным].

Я еду в Париж на некоторое время – затем в Прагу, Будапешт и Вену, все прекрасные и неизведанные места. Я вернусь в Париж на несколько дней в сентябре. Если вы приедете к этому времени, я вас увижу. Не знаю, какой у меня будет адрес – я ненавижу компанию «Американ Экспресс» (отвратительное людное место, полное моих крикливых собратьев и наглых клерков – это только в Париже), но их почта – самая удобная вещь, которую я знаю. Пишите мне туда, если я не скажу вам иначе.

Несколько недель я провел в деревне с моим другом Олином Доусом. Я значительно восстановился физически, но мой мозг разваливается на части, как переваренная яичница. Отсюда и это дурацкое письмо. Я отказался жить в большом доме, где живут все эти люди: он отдал мне домик привратника – маленький кусочек рая с речушкой, лесной поляной и звуком воды, переливающейся через плотину всю ночь. За ним река расширялась, превращаясь в могучий Гудзон – самую благородную реку, какую я только знаю.

Почти каждый вечер мне приходилось наряжаться в свой обеденный пиджак, что было мне на руку, потому что я немного боюсь людей и иногда скрываю свой страх тем, что высокомерно и величественно усмехаюсь. Четвертого июля, вечером, я отправился с Олином в соседнее поместье одного из его богатых друзей, молодого человека по имени Винсент Астор, который является одним из самых богатых молодых людей в мире – его главная претензия, как мне кажется, на выдающееся положение. Молодой человек любит играть со всеми видами паровых машин (у него в доме есть миниатюрная железная дорога) и запускать фейерверки. На наш восторг он запустил фейерверки стоимостью в несколько тысяч долларов – они были прекраснейшими из всех, что я когда-либо видел, и вытворяли невероятные вещи: свистели, как птицы, вспыхивали каскадами цветов, меняли свет и так далее. Простые деревенские жители – сотни или тысячи – сидели на лужайках, и все они были на верандах. Как они смотрели на меня! Я выглядел очень хорошо в своей одежде, но они знали, что я какой-то инопланетянин. Среди них я пользовался дурной славой, как дикий богемный друг Олина: всякий раз, встречая меня, они спрашивали, правда ли, что я не сплю ночами и пишу книгу – и о чем она вообще! Но все они были очень милыми – боюсь, если бы мне пришлось там жить, я бы считал их скучными.

Территория Астора была огромной и красивой (тысячи акров великолепно ухоженной земли), его дом был огромным и уродливым – каменная викторианский дом, принадлежавшая его отцу, – комнаты тоже были огромными и уродливыми, заставленными уродливой красной плюшевой мебелью. После фейерверка мы пошли в столовую и ели мороженое, куриный салат и пунш с помощью восьми или десяти прислужников. Уверен, я бы сошел с ума и убил нескольких из них, если бы они были рядом со мной долгое время. Жена Астора – высокая, светловолосая, стройная молодая женщина – очень элегантная, красивая и холодная. Олин сказал мне, что это было первое общественное положение в Америке: большие комнаты, люди вокруг нее, действительно, создавали ощущение двора. (Но я слышал, что они говорят – мнения, которые посрамили бы английского тори).

Но в домике я жил очень просто: раз в день ходил в большой дом, или мне приносили один хороший обед, а все остальное время я сам себе готовил. Что касается Олина, то он во многих отношениях самый лучший молодой человек, которого я когда-либо знал, – очень замечательный человек.

То, что вы говорите мне о сгибании гордой шеи, верно. Если я сейчас трудный человек, то это отчасти из-за моего детства, когда я жил в ужасе и не мог защитить себя. Но я все время становлюсь немного лучше. Я потратил годы на то, чтобы оправиться от тех первых ран. То, что вы говорите мне о моей семье, касается меня только в той мере, в какой это исходит от вас, и немного ранит меня, потому что это исходит от вас. Думаю, вы должны понять, что речь не идет о том, что я бросил свою семью – речь идет о том, что моя семья бросила меня. Вы, конечно, знаете, что я не получал от них денег уже больше года – за исключением чека на 50 долларов от мамы на Рождество (по ее словам, она раздала деньги всем) и 15 долларов от Фреда. И я надеюсь, вы знаете, что мне очень повезло, даже если я получаю ответ на свои письма – Мейбл никогда не пишет: два моих последних письма остались без ответа. Что касается потерь моей матери, то я не думаю, что это имеет какое-либо значение – все равно никто никогда ничего не получал от нее, а у нее их (денег) вполне достаточно. Уверен, вы знаете, чтобы учиться в Гарварде, деньги достались мне из отцовского наследства, мать обещала заплатить за один год, потом за два, но когда пришло время, я отказался от наследства. Я подписал бумагу и остался ни с чем. [В 1920 году Вулф убедил свою мать разрешить ему учиться в Гарварде в течение одного года, согласившись, что расходы будут вычтены из наследства в пять тысяч долларов, оставленного ему по завещанию отца. Когда он остался в Гарварде еще на два года, о вычете дополнительных расходов из наследства не упоминалось. После смерти У. О. Вулфа в 1922 году его состояние уменьшилось настолько, что завещанные каждому из детей пять тысяч долларов не могли быть выплачены. Вулф подписал документ об отказе от права на свои пять тысяч долларов в обмен на деньги, которые он получил за три года обучения в Гарварде. Смотрите письмо Вулфа своему брату Фреду от 22 января 1938 года в Вулф, Письма, 704-706]. Что касается других оценок моих экстравагантных расходов – они включали молоко, которое я пил в колыбели, воздух, которым я дышал, пищу, которую я ел, дешевую одежду, которую я носил, и, полагаю, пару ботинок, принадлежавших моему брату Бену, которые я был вынужден носить в течение шести недель («Жаль, что ими нельзя пользоваться!» – сказала моя мать), пока я не стал калекой на несколько недель, а пальцы моих прямых мальчишеских ног не были навсегда раздавлены, скручены в стали уродливы. [Вулф, «Взгляни на дом свой, ангел», глава 17: «Но пальцы его ног, прежде прямые и сильные, были теперь изуродованы: притиснутые друг к другу, они покрылись шишками, искривились и загнулись, ногти взбугрились и омертвели».] В последние годы я ездил домой и слышал, как они боролись за мое благополучие – как сначала настаивали, чтобы я поступил в колледж (что было сделано благодаря вашему настоянию и желанию отца, чтобы к 21 году я стал конгрессменом, губернатором, послом – во славу имени), как моя сестра боролась за то, чтобы я поступил в Гарвард. Я поехал на свои деньги, и все были против меня и мысленно, и сердцем.

Они никогда не признавались, полагаю, публично, что я был не более чем зеницей их ока, сердечным стержнем их любви, но разве это не говорит об их заслугах, о терпеливом самопожертвовании и труде, которые они так любят приписывать себе? Рассказывала ли когда-нибудь моя сестра о своей ненависти ко мне (ненависть – вот это слово, я не боюсь его употреблять) в детстве? Рассказывала ли она когда-нибудь, как вид моего лица, задумчивого над книгой или видением, приводил ее собственную беспокойную натуру в ярость: она кричала на меня «ублюдок», ухмылялась над тем, что она называла моим «квиром, глупым, уродливым маленьким лицом», выпячивала губу в насмешку над моим собственным, и позволяла своей голове вытаращиться и глупо волочиться, как моя собственная на ее тощей шее. Как она говорила мне, что я «Уэсталл, а не Вулф. В тебе нет ничего от папы» – когда это должно было быть последним оскорблением – синонимом эгоизма, холодности и неприятной эксцентричности? [В судорожном припадке внезапной ненависти она передразнивала его выпяченную губу, наклон головы, подпрыгивающую кенгуровую походку.

– Уродец! Мерзкий уродец! Ты даже не знаешь, кто ты такой – подзаборник. Ты и не Гант вовсе. Это сразу видно. В тебе нет ни капли папиной крови. Тронутый! Тронутый! Ты второй Грили Пентланд» (Вулф, «Взгляни на дом свой, ангел», глава 18). Девичья фамилия матери Вулфа была Уэсталл. В «Взгляни на дом свой, ангел» Уэсталлы называются Пентландами. Грили Пентланд был братом миссис Вулф, Горацием Грили Уэсталлом, описанным как «слабый, золотушный дегенерат» в «Взгляни на дом свой, ангел» глава 1].

[на этом письмо прервано]

Мейбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

10 июля 1927 года

Дорогая Мейбл:

. . . Мама и миссис Робертс написали мне, что ты плохо себя чувствуешь. Мне очень жаль это слышать; надеюсь, тебе уже лучше и ты напишешь мне, как себя чувствуешь. Я думаю обо всех вас с преданностью и привязанностью; от всего сердца желаю тебе здоровья и хорошей жизни. Если я отличался от всех вас, и вы считали меня «странным» и «уродом», пожалуйста, помните, что моя основная природа такова, что я не могу ни помочь, ни изменить, и что я никогда и пальцем не пошевелил, чтобы обидеть или оскорбить кого-либо из вас. Сейчас я стал старше и, возможно, уже не так неприятен, как вы думали, когда я был ребенком. Враждебность и горечь, которые проявлялись, когда я учился в колледже и Гарварде, теперь должны исчезнуть; мне не нужно ничего, что принадлежит кому-либо из вас, кроме вашей доброй воли. Я очень хочу знать, что вы здоровы, счастливы и довольны жизнью…

Я уже три недели или больше нахожусь за городом, в компании приятелей… Я нашел открытку от Дональда Макрея [Дж. Дональд Макрей был в Университетском братстве Северной Каролины с Вулфом, а в это время проходил практику в Манхэттенском родильном доме и диспансере в Нью-Йорке. Позже он был радиологом в больнице Хайсмит в Фейетвилле, штат Северная Каролина], когда я вернулся. Вчера вечером я проведал его в родильном доме, где он проходит практику, и пробыл там до четырех часов утра, наблюдая за рождением ребенка. Врачи нарядили меня в длинное платье хирурга (они чертовски смеялись!) и повели в операционную. Я все видел, они все объясняли. Это было одно из самых ужасных и прекрасных зрелищ, которые я когда-либо видел. Я никогда этого не забуду. В результате родился прекрасный восьмифунтовый мальчик с очень здоровыми легкими. Матерью была крупная хриплая ирландка. Она кричала как маньяк, и каждый раз, когда она это делала, я закручивал лицо в узел и сжимал зубы, что молодым врачам казалось очень забавным. Но на самом деле она не так уж сильно страдала, как казалось; она не хотела им помогать, она боролась с ними, все не ладилось, так что Дональд наконец усыпил женщину, и они вытащили ребенка щипцами. Чудесно! Чудесно! Чудесно! Поначалу меня беспокоили грубоватые разговоры врачей и медсестер – они казались жестокими; но потом я убедился, что на самом деле это очень хорошие и добрые люди, оказывающие гуманную услугу бедным и простым людям. Если их разговоры и были грубыми, то их руки были нежными – все было очень чисто, и ребенок бедной женщины появился на свет с большей заботой, умением и комфортом, чем мы с вами.

Хотел бы я рассказать тебе больше – это более захватывающая история, чем любая другая: главный врач постоянно уговаривал роженицу, говорил: «Давай, мамочка! Делайте свои дела! Помоги нам, мамочка! Тужься! Тужься! Ты хочешь родить этого ребенка, мамочка, или нет? Это твой ребенок, мамочка, а не мой! Будь спортсменкой!» и так далее. Наконец – эфир, щипцы, ребенок. Это было уродливо, кроваво, грязно, ужасно, но как-то прекрасно: когда я увидел, как начинает появляться маленькая голова, а потом маленькое тело, и доктор держал его за пятки и шлепал, а он задрал лицо и издал свой первый крик (хороший громкий крик), я больше не мог себя сдерживать: я закричал сам «Давай, малыш! Давай!» Это их рассмешило: они не понимали, почему кто-то должен так возбуждаться. Уродство, ужас, боль ушли: остался только этот маленький совершенный ребенок и вся тайна и трагическая красота жизни, которая теперь кажется мне великой, как никогда. Я был так взволнован и взбудоражен весь день, что не могу есть, думая об этом… Я едва смог заснуть, когда вернулся домой сегодня утром. Ты поймешь меня, когда я скажу тебе, что это событие вызвало во мне великую музыку: что-то собирается в горле и глаза увлажняются, когда я думаю обо всей боли и чудесах, которые должна познать эта маленькая жизнь; и я надеюсь на Бога, что эти ноги никогда не будут ходить по такой одинокой дороге, как ходили моя, и я надеюсь, что ее сердце никогда не будет биться так, как билось мое иногда под удушающим грузом усталости, горя и ужаса; и ее мозг не будет проклят и преследоваться тысячей фурий и кошмарных форм, которые летают в моем сознании. Это не сентиментализм, а суровая правда, исходящая из очень глубокого места во мне.

Это все, что я могу написать – я ужасно устал. Пиши мне в Париж, если сможешь. Будьте все здоровы, радуйте свое сердце, и будьте счастливы.

P.S. Я думаю, что Дональд будет хорошим врачом. В нем много доброты и мягкости. Когда вчера вечером все закончилось, я спустился вниз вместе с докторами и медсестрами. Мы сели и рассказали друг другу грязные истории. Звучит плохо – но это их работа, здоровая и безобидная. Я как никогда убедился, что они прекрасные люди. Если я заболею, пусть рядом со мной будут такие люди – знатоки и спокойные грубияны. Никаких плаксивых банглеров. [банглер –неуклюжий работник] Это плохое письмо: я слишком устал, чтобы писать хорошо.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27, Нью-Йорк

Вечер понедельника 11 июля 1927 года

Дорогая мама:

Завтра в полночь я отправляюсь в Европу на борту парохода «Джордж Вашингтон». Мой адрес будет – Париж, улица Скриб 11. Мейбл, несомненно, сообщит тебе новости в письме, которое я написал ей вчера. Я вернусь в Нью-Йорк в сентябре, чтобы начать работу в Университете штата Нью-Йорк и продать свою книгу, если удастся. Я очень устал – и умственно, и телом, а сегодня было ужасно жарко. В следующий раз я напишу тебе письмо получше. Большую часть июня я провел в деревне по приглашению моего друга Олина Доуса. Он предоставил мне домик Привратника – чудесный маленький коттедж в лесистой лощине у красивой речушки, которая впадала в дамбу в нескольких футах от меня. Снизу открывался вид на Большой Гудзон. Я жил очень просто и готовил одно блюдо в день. Несколько раз я одевался и выходил на прогулку среди Свитлов. Мне очень нравится Олин Доус – замечательный человек.

Если я вернусь за несколько дней до открытия школы – 20 сентября, я приеду к вам. Если нет, то, возможно, я смогу приехать на Рождество. Люди в Нью-Йоркском университете были очень добры ко мне: У меня хорошие часы преподавания, и я надеюсь, что в этом году мне будет легче преподавать. Возможно, буду работать на радио с Генри Карлтоном. Он этого хочет. У меня был год очень напряженной работы; во всяком случае, я многое узнал о своем ремесле. Какие шансы у книги, я смогу узнать только осенью, когда отдам ее в руки издателя. Мне жаль слышать о плохом здоровье Мейбл, но я очень рад слышать о вашем здоровье. И я молюсь, чтобы семья смогла пережить одно лето без уродства и несчастья среди своих членов. Пожалуйста, берегите свое здоровье и заботьтесь о своем комфорте. Конечно, у вас осталось достаточно средств для комфортного существования, и вы, должно быть, устали от недвижимости после вашего недавнего печального опыта с ней. Миссис Робертс написала мне, что вы потеряли много имущества и денег. Надеюсь, это преувеличение, ибо я не хочу, чтобы вы были несчастны из-за этого, но, кроме того, я не думаю, что это имеет большое значение. Мы никогда не получали от имущества ничего, кроме неудобств и забот; я, честно говоря, не очень забочусь о себе – не из-за альтруизма, а потому, что считаю это мифом, и если я переживу вас и стану одним из ваших наследников, то мне все равно ничего не достанется. Я не особенно одарен в бизнесе, как вы могли заметить, и к тому времени, когда несколько озадаченное существо моего темперамента подписывает бумаги, когда ему все объясняют адвокаты и душеприказчики и говорит: «Да, я вижу», он не видит ничего, кроме того, что он ничего не получит. Я могу понять деньги, но не могу понять собственность. Вы можете сказать, что мои расходы на колледж были оплачены из вашего с папой имущества, но мне кажется, что они были оплачены с вашего банковского счета. Возможно, собственность дала вам банковский счет, но я думаю, что гораздо вероятнее, что она съела его.

Во всяком случае, наслаждайтесь и не волнуйтесь. Это не имеет большого значения, пока у вас есть достаточно средств, чтобы жить в достатке, а я уверен, что у вас они есть. Если мы можем извлечь немного мудрости из наших несчастий, игра стоит свеч, я полагаю, но так мало кто из нас это делает. Интересно, многому ли научились эти самодовольные людишки: когда я видел их в последний раз, они уже считали свои миллионы и были уверены, что разбогатели благодаря своей проницательности, деловым качествам и высокому интеллекту. Теперь они, вероятно, будут тешить свою гордыню надеждами на будущее. Мы должны быть мудрее: впереди нас ждет смерть. Давайте уже сейчас хоть чем-то воздадим за свои страдания.

Прощайте на сегодня. Напишите мне в Париж. Шлю вам всю свою любовь, пожелания здоровья и счастья.

Том

Маргарет Робертс

Фирменный бланк Гарвардского клуба

Вечер понедельника 11 июля 1927 года

Моя дорогая миссис Робертс:

Я написал вам огромное письмо, в ответ на ваше последнее. [Письмо миссис Робертс не найдено], но оно не закончено; я ужасно устал и завтра в полночь снова уплываю в Европу. Пишите на улицу Скриб, 11, Париж. Я еду в Прагу, Будапешт и Вену, но почта будет пересылаться. В сентябре я возвращаюсь в Америку, но надеюсь увидеться с вами в Париже. Я закончу большое письмо на корабле и отправлю его вам с другого берега. Я взволнован вашим отъездом больше, чем своим собственным». [Робертсы планировали поездку в Европу тем летом, но из-за кровотечения из язвы мистера Робертса поездка была отменена. Написано рукой Д. М. Робертса на обратной стороне конверта, сопровождающего это письмо: «Это было написано в июле 1927 года. Мы, миссис Робертс, Маргарет и я, готовились к отплытию в Европу во второй половине того лета, но я слег с тяжелым кровотечением от язвы желудка, что отменило нашу поездку». Моя книга почти закончена; я пересмотрю ее этим летом: вернусь, чтобы продать ее, если смогу. Буду продолжать преподавать в университете. Они дали мне все, о чем я просил – они очень добры. На радио тоже хотят меня видеть. Если я буду заниматься этим в дополнение к преподаванию, то стану очень богатым – возможно, буду зарабатывать 150 долларов в неделю. Слишком много для меня: если я продам книгу, то после этого ничего не останется, кроме как писать.

Вчера вечером написал Мейбл длинное письмо: позвоните ей, чтобы получить более полную информацию.

Да благословит вас всех Господь – ваше путешествие будет подобно волшебству.

Том

Если будете писать Тому Уоллису, скажите ему, что я узнал про его телефонный звонок на следующий день в клубе и поехал к нему в гостиницу, но он уехал. С любовью ко всем вам. Видели бы вы меня на реке, когда я плыл по течению. Они считали меня сумасшедшим. Олин Доус – замечательный человек.

Гомеру Э. Уотту

Вена

11 августа 1927 года

Дорогой профессор Уотт:

Это просто приветствие и напоминание о нашем разговоре несколько недель назад о моем расписании. Я надеюсь, что вам наконец-то удалось (из той ужасающей сети расписаний, которые вам пришлось составлять) предоставить мне те часы, которые вы считали возможными. При таком раскладе у меня будут вечерние занятия по четвергам и вторникам, а свободное время будет объединено – что для меня очень желательно.

Я пробыл в этом очаровательном городе Вене два дня. Я приехал из Мюнхена и Баварских гор. Три недели назад здесь произошла революция, в которой погибло четыреста человек, но сейчас по веселью городской жизни этого не скажешь. Кажется, что эти люди принадлежат к совершенно иной цивилизации, чем немцы. В здешней жизни есть легкость, деликатность и очарование, которые не похожи на тевтонские. Весь город гораздо более французский по своему виду – это маленький Париж, но я считаю, что веселье людей более спонтанно, чем у парижан – здесь гораздо больше честного радушия: им не хватает очень плохой галльской черствости.

Отсюда я отправляюсь в Прагу, а оттуда возвращаюсь в Панс. Я рассчитываю отплыть в Нью-Йорк около 10 сентября. Это было спокойное и очень насыщенное путешествие. Я поглощаю немецкий язык с жадностью и покупаю книги обеими руками. Знаете ли вы, что я говорю с этими людьми по-немецки – очень плохо, неуклюже, с запинками, правда, но они меня понимают. У меня очень мало способностей хорошо говорить на разных языках, но у меня настоящий талант понимать и впитывать. Сейчас я могу говорить по-французски с плохой беглостью, читать и понимать его так же хорошо, как английский. Не пройдет и года, как я займусь немецким. А потом возьмусь за итальянский. Это просто восхитительно – погрузиться в новый язык, когда названия всех нужных тебе вещей – табака, мыла, спичек, телячьих котлет и так далее – печатаются и произносятся вокруг тебя на новом языке. Таким образом, он проникает через поры вашей кожи.

Газеты здесь (и во всей Европе) страшно возбуждены делом Сакко-Ванцетти. Вся первая полоса отведена под него. Кажется, что все требуют помилования этих людей. Я недостаточно знаю об этом деле. Я думаю, что, скорее всего, люди виновны, но я также думаю, что судебный процесс был долгим, нескладным и предвзятым. Очень жаль, что подобный случай внезапно объединяет и символизирует, так сказать, ужасно горькое чувство, которое испытывает к Америке весь мир сегодня. Я заканчиваю это письмо, кстати, через несколько дней после того, как начал его. Я пробыл в Вене почти неделю, и огромное очарование этого места захватило меня. Когда я приеду снова, я приеду сюда на несколько месяцев, чтобы выучить язык. Мюнхен был великолепным городом, в нем были самые прекрасные вещи, которые я когда-либо видел, но нельзя отрицать: здесь есть один тип немцев – молодые господа со шрамами от дуэлей на лице и пожилые, с бритыми пулевыми головами, маленькими поросячьими глазками и тремя гребнями на шее над воротниками, – который мне не нравится, не нравится! Я осторожно и спокойно уступал дорогу на тротуарах, пока не обнаружил, что у этих джентльменов есть несчастная (и, полагаю, неосознанная) привычка отнимать не только четыре ярда, которые принадлежат им, но и восемь дюймов, которые принадлежат мне. Все, что я когда-либо чувствовал о святости свободы и прав человека, вскипело во мне, я мрачно продолжал идти, увеличивая шаг, как раз в тот момент, когда я настиг изумленного гунна, прежде чем он успел отступить. Да простит меня Бог за эту подлость духа: позвольте заверить вас, что мое предубеждение, если оно у меня и было, было в их пользу из-за порочной пропаганды войны. Это очень сильный и энергичный народ, совершенно не знающий, как мне кажется, о своих неприятных качествах; у них огромная творческая и интеллектуальная мощь: огромная, глубокая, мутная, сотрясающая землю (как Кант и Вагнер), но им не хватает тонкой деликатности и урбанистичности этих венцев.

Я вынужден резко закончить письмо. Надеюсь, у вас было приятное лето. Пожалуйста, принесите мне расписание, если сможете.

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] (Улица Вена-Грабен, Вена)

Суббота, 12 августа 1927 года

Вена

Дорогая мама:

Вена – один из самых прекрасных городов, в которых я бывал. В Европе у меня не было почты. Полагаю, что найду письма, когда вернусь в Париж в конце месяца. Возвращаюсь в Нью-Йорк в середине сентября. С любовью ко всем. Надеюсь, у вас все хорошо.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на Вену (Wien I., Auberes, Burgten mit Museen)

Вена, 19 августа 1927 года

Дорогая мама:

Сегодня днем я еду в Прагу (столицу Чехословакии). Где-то на следующей неделе я возвращаюсь в Париж. Надеюсь получить от тебя весточку оттуда. Это прекрасный город: жизнь людей восхитительна. Надеюсь, это застанет вас в добром здравии и счастье.

С любовью

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на Нюрнберг

Нюрнберг, 23 августа 1927 года

Дорогая мама:

Я снова вернулся в Германию после нескольких дней, проведенных в Праге. Это один из самых красивых старых городов в мире – городские стены и все старые дома сохранились со времен средневековья. Отсюда я еду в Париж.

С любовью ко всем

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Дижон, Франция: Авеню де ла Гар

(дата неразборчива)

Дорогая мама:

Я останавливаюсь здесь на день или два по пути в Швейцарию, где собираюсь остаться и работать. Это столица старого королевства Бургундия – ныне часть Франции, – где делают хорошее вино. Надеюсь, все будут здоровы и счастливы.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на площадь Этуаль, Париж, Франция

4 сентября 1927 года

Дорогая мама:

Через неделю или около того я возвращаюсь в Нью-Йорк. Я не нашел здесь писем ни от кого из вас. Как ты думаешь, это правильно? Надеюсь, у вас все хорошо и вы счастливы. Пишите мне в Гарвардский клуб.

С любовью,

Том

Маргарет Робертс

Бланк письма Гарвардского клуба от 25 сентября 1927 года

Понедельник, 25 сентября 1927 года

Дорогая миссис Робертс:

Я вернулся в Нью-Йорк в воскресенье неделю назад; я уже приступил к работе в университете. Они дали мне очень хорошее расписание: вся моя работа, за исключением двух часов, происходит вечером с 18:30 до 21:00 – я работаю только в понедельник, вторник, среду, четверг, и заканчиваю в четверг до следующего понедельника в 18:30. Таким образом я надеюсь успеть немного написать. Моя книга почти готова, я пытаюсь найти хорошую машинистку [В конце концов Вулф нанял бывшего студента Эйба Смита для набора текста «О потерянном». Смит изображен в образе Эйба Джонса в романе «О времени и о реке»], чтобы напечатать рукопись. Я вернулся из великолепного лета, проведенного в основном в Германии и Австрии (похороните меня в Вене!), и нахожусь в прекрасном здоровье и настроении для годичной работы. Мою плоть и кровь преследуют призраки неправдоподобной еды и вина, мои глаза хранят образы тысячи бессмертных форм красоты: книг, картин, людей и городов – такой славы, о существовании которой я и не подозревал.

Я опечален известием о болезни мистера Робертса, и об отсрочке (надеюсь, временной) вашего путешествия. Дай Бог ему выздоровления: передайте ему немедленно мои нежные пожелания. Вы просите меня написать вам в Балтимор, но не указываете адреса. Возможно, это письмо дойдет до вас до отъезда. Не можете ли вы, после его лечения, оба приехать в Нью-Йорк на день или два? Уверяю вас, здесь можно спокойно отдохнуть – гораздо больше, как мне кажется, чем во многих других местах. Я не могу приехать к вам сейчас, но я мог бы присмотреть за вами, если бы вы приехали сюда.

Мейбл и Ральф [Мейбл и ее муж, Ральф Харрис Уитон (1881-1973). Ральф Уитон – это Хью Т. Бартон в романе «Взгляни на дом свой, ангел». Несмотря на часто бурный брак, Уитоны оставались женатыми в течение сорока двух лет, до самой смерти Мейбл.] пробыли здесь несколько дней – они собираются уехать домой, говорят, завтра, хотя Мейбл, кажется, уже не знает каждую минуту, что она хочет делать. С тех пор как она приехала, она выглядит гораздо лучше, но я был ужасно удивлен ее состоянием. Она развалилась на части – ее мысли перескакивают с места на место без всякой связи, она говорит беспрестанно, истерично, ее глаза тусклые и водянистые, кожа пятнистая и бугристая. Она смутно говорит о плохих почках, плохом сердце, плохих нервах, плохой крови; она склонна обвинять в своем крахе услуги другим – детям своих сестер, матери, родственникам – и так далее, но ад и рай, как обычно, и все Царство Божие, вероятно, находятся внутри нее, как и внутри всех нас. Большинство из нас в моей семье получили в наследство ужасные нервы, страстную интенсивность и болезненную интровертность, но при правильном использовании эти качества должны служить нам на благо; если им предаваться, они приводят нас к гибели. И смертельно опасно искать нирвану, утопая в бутылке. Она была и остается человеком высокого качества – растрата жизни повсюду вокруг меня просто ужасает. К ее мужу я тоже отношусь с большим уважением. Возможно, он не великий человек и не очень умный, но по отношению к ней он ведет себя великолепно. У них нет детей – и в этом, я думаю, почти вся беда. Он выглядит грустным и старым. Я сделала все, что мог, чтобы сделать их пребывание здесь более счастливым: мы вместе ели и разговаривали, и они видели самых лучших из моих друзей. Надеюсь, их разум не настолько испорчен универсальным американским пороком – почитанием денег, – чтобы они не смогли оценить качества очень простого, очень великого, очень красивого человека.

Меня просто колотит от ужаса, когда я вижу, как яд американских деревень проникает в жилы действительно хороших людей.

Я должен идти на занятия. Пишите мне, как только сможете. Вы мой друг – друг моего духа, и гораздо мудрее меня. Сохраните в своем сердце все мои дикие слова – какими бы правдивыми они ни были! – которые впоследствии могут причинить мне боль.

Да благословит вас всех Господь. Думаю, я справлюсь. На побег у меня ушло 26 лет, но я еще приеду в «Каркассон». [Образная ссылка на Каркассон, «Средневековый город». Расположенный во французских Пиренеях, он является крупнейшим до сих пор сохранившимся городом-крепостью в Европе].

Том

Три издателя собираются прочитать мою книгу – так же, как и Эрнест Бойд [Эрнест Бойд – известный критик и писатель, не нашел времени прочитать рукопись под названием «О потерянном» и передал ее своей жене Мадлен, которая в это время открывала литературное агентство. Прочитав треть огромного романа, она вскочила на ноги, воскликнув: «Гений, я открыла гения!» Вулф карикатурно изобразил Эрнеста Бойда в рассказе «Мистер Мэлоун» («The New Yorker», 29 мая 1937 года.)

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Воскресный вечер 2-3 октября 1927 года

Дорогая мама:

Пять минут назад мне исполнилось 27 лет. Это всего лишь короткая весточка приветствия и воспоминаний. Позже я напишу тебе более подробно.

Я видел Мейбл и Ральфа во время их короткого пребывания здесь так много, как только мог. Мне показалось, что после отъезда Мейбл выглядела гораздо лучше.

Сразу после их отъезда я слег с ужасной простудой; но я не ложился в постель и теперь мне гораздо лучше. Вчера и сегодня было жарко – я охотился за лучшим местом для жизни, и я изнемогаю от жары. Моя работа в университете идет хорошо. Завтра я начну печатать свою книгу.

Мне 27 лет, и, насколько я знаю, у меня хорошее здоровье. Со мной дружат несколько прекрасных людей, которые считают меня прекрасным человеком. В своей дикой и одинокой юности я совершал дурные и жестокие поступки, но в целом я прожил достойную и благородную жизнь, не слишком много говоря о порядочности и чести. Я ненавидел то, что было дешевым, обыденным и порочным, и любил то, что было красивым. Я благодарен там, где надо, но не признаю никаких обязательств ни перед кем, где их нет. Мне потребовалось 27 лет, чтобы подняться над горечью и ненавистью моего детства. Мне не за что извиняться за свою жизнь и не за что давать объяснения людям, которые не могут их понять.

Что касается всех вас, то я буду продолжать помнить о вас и хранить верность в своей крови, даже если, как обычно, мне не придет ответ. Я шлю вам всем мою любовь, надежду на ваше здоровье и счастье.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Воскресный вечер, 9 октября 1927 года

Дорогая мама:

Я получил часы Бена день или два назад. Большое спасибо за подарок. Это была, пожалуй, единственная вещь, в которой я больше всего нуждался. Признаюсь, мне было странно держать его часы в руке. Я еще не успел ими воспользоваться, но завтра начну. Я завел их, и, похоже, они показывают правильное время.

Я занят так, как никогда в жизни. Помимо преподавания, я работаю по четыре-пять часов после обеда, диктуя свою книгу молодому человеку, который печатает ее для меня – это один из моих бывших студентов, очень умный и хорошо печатающий. Кроме того, я переехал из своей грязной мансарды в новую квартиру: это великолепное место в старом нью-йоркском доме, принадлежащем богатому холостяку, который сам является художником. У меня целый этаж – две огромные комнаты, большая кухня и ванная. Сзади – сад, а впереди – тихая старая нью-йоркская улица, одна из немногих оставшихся. Это в одной из старых частей города, в восьми минутах от Университета.

Хозяин потребовал арендную плату, на которую ушло бы почти все мое жалованье: даже по такой цене это было дешево (по нью-йоркским ценам), но я сказал ему, что у меня только зарплата преподавателя и я не могу себе этого позволить. Он хотел, чтобы я зашел: я ему понравился, я полагаю, а он не любит деловых людей. Он получил несколько сотен долларов. Теперь я снимаю это место примерно за 135 долларов в месяц, половину из которых платит миссис Бернштейн – около 65 долларов за квартиру, то есть не больше, чем я платил два года назад в отеле «Альберт». Кроме того, летом мы можем сдавать квартиру в субаренду; если какое-нибудь место в Нью-Йорке можно сдать в аренду, то это можно, и я без труда получу за него летом 100 или 125 долларов. Таким образом, мы получим это прекрасное место за 50 или 55 долларов с носа. Миссис Бернштейн собирается использовать большую переднюю комнату в качестве студии и помещения, где она сможет встречаться со своими деловыми партнерами в театре. Ей пришлось найти место – в этом году у нее больше работы, чем когда-либо прежде, а моя мансарда была слишком грязной, чтобы приводить туда людей.

До Рождества я буду очень занят, но мне хочется работать. Если Фред приедет, у меня будет достаточно места, чтобы его приютить.

Пишите, когда сможете.

С любовью ко всем

Том

Джулии Элизабет Вулф

Воскресенье, 11 декабря 1927 года

Дорогая мама:

Я был очень занят проверкой уроков и книгой и очень устал. Вот почему я не написал тебе раньше. Сейчас я каждую свободную минуту посвящаю своей книге. Я должен закончить ее к началу года и отдать в издательство для прочтения. Поэтому, боюсь, я не смогу приехать домой на Рождество. Поездка домой обойдется мне не менее чем в 100 долларов – большая сумма для меня сейчас, и я потрачу время, которое мне очень нужно.

Думаю, я смогу приехать во второй половине января, во время экзаменационного периода. Тогда у меня будет несколько дней, и я смогу использовать это время со свободным умом.

Я очень много думаю о вас и хочу всех вас увидеть. Особенно я хочу увидеть тебя. Но я знаю, что вы поймете причину, по которой я не приеду на Рождество. Я пытаюсь что-то сделать со своей жизнью – и будет правильно, если я приложу все усилия, чтобы сделать что-то с ней сейчас. И я должен закончить то, что начал.

Я надеюсь, что вы все сможете встретить это Рождество в любви и счастье. Надеюсь, что Новый год принесет всем вам здоровье, радость и лучшую жизнь. Как только я смогу приехать, я вас увижу.

Это плохое письмо, потому что я очень устал. Но я посылаю вам всю свою любовь и добрые пожелания, от всего сердца. Я отправлю вам телеграмму на Рождество. Дай мне весточку. Берегите себя, будьте довольны, счастливы, если сможете. С любовью ко всем

Том

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк,

24 декабря 1927 года

Миссис Джулии Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл

Я со всеми вами в любви и в воспоминаниях в день Рождества, верю, что смогу приехать в конце января, если позволит расписание экзаменов, мы проведем еще одно Рождество, а потом будем усердно работать, да благословит вас всех Бог, пусть сегодняшний и Новый год принесут вам всем здоровье и счастье

Том

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Понедельник, 26 декабря 1927 года

Дорогая мама:

Надеюсь, моя телеграмма дошла до тебя вовремя Рождественским утром. Спасибо за письмо и за подарок. Я приложу все усилия, чтобы приехать к вам на несколько дней в конце января. Сначала надо посмотреть, когда у меня начнутся экзамены. Если мне повезет, и они будут «сбиты», у меня будет больше времени. Моя книга почти на исходе (и мои силы!). Если я продержусь, то закончу к 1 января или чуть позже. Сейчас я пишу «большую сцену» в конце. Я не трачу время на сон. Я работаю до пяти или шести часов утра. Мне нужен день или два отдыха, и я, возможно, съезжу в Бостон. Возможно, я смогу позволить себе эту поездку.

Надеюсь, вы хорошо провели Рождество и приготовили хороший ужин. Сегодня я получил открытку от Фреда с чеком. Я отвечу на нее в другом письме. Я сохраню оба ваших подарка до тех пор, пока они не понадобятся мне больше всего.

Сожалею, что ваши инвестиции оказались неудачными. Но будем надеяться, что Новый год изменит удачу, и в любом случае не будем слишком беспокоиться об этом. Я рад, что ваше здоровье в порядке – это главное. В следующий раз, когда у нас появятся деньги, давайте положим их в банк, или на спину, или в живот – туда, где они принесут пользу. Это правильно – надеяться на «черный день», но вся жизнь, если мы слишком усердствуем, может превратиться в черный день, и удивительно видеть, как мало людей, у которых ничего нет, умирают от голода в сточной канаве.

Надеюсь, у вас все хорошо. Как Мейбл? Ей лучше? Я напишу ей позже. На Рождество я отправил миссис Робертс телеграмму, а также Эффи и детям. Надеюсь, все дошло.

Еще раз шлю вам всем привет и надеюсь на ваше здоровье и процветание в этом Новом году и во все последующие месяцы.

Том

Получил весточку от Фрэнка. Напишу ему.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Воскресенье, 22 января 1928 года

Дорогая мама:

Я собирался написать тебе раньше, но начался период экзаменов, и я был занят, выставляя оценки. Первый экзамен я принимал в понедельник вечером, а закончил с оценками только в четверг. Завтра вечером у меня еще один, а во вторник – еще два. Поэтому маловероятно, что я смогу закончить работу до четверга или пятницы. Поскольку новый семестр начинается на следующей неделе, вы увидите, что у меня недостаточно времени, чтобы нанести визит домой. В лучшем случае я смогу провести в Эшвилле один-два дня.

Поэтому мой следующий шанс – это Пасха. Тогда я и приеду, если у меня будет время и деньги. Сейчас у меня ни того, ни другого. Я работаю до изнеможения, а левый глаз испортился около десяти дней назад. День или два я думал, что в нем что-то есть, но потом обнаружил, что это напряжение глаз – возможно, результат ночной работы и плохого электричества. Однако за последние день-два стало намного лучше – думаю, скоро все будет в порядке.

Я отчаянно устал, но я уже в самом конце своей книги, и через несколько недель я собираюсь отдохнуть. Я собираюсь сходить в театр и постараюсь уделить немного времени нескольким своим друзьям. Возможно, вы считаете, что мне не нужен отдых. Когда я был в Бостоне (два дня), Хильда сказала мне, что получила весточку от Фреда, что он описывал мою легкую жизнь, мой подъем в полдень, и что ему интересно, что я буду делать, если мне придется немного поработать. Интересно, не забыл ли он добавить, что каждое утро я работаю до пяти или шести утра. Хочу заверить всех моих добрых друзей, которые никогда не пользуются головой, разве что для того, чтобы надеть шляпу, что мозг, который слишком много работает, устает так же, как и язык, который слишком много говорит.

Я хочу сказать вам кое-что очень откровенно, я не пытаюсь избежать встречи с кем-либо из вас. Я честно рассказал вам о своих трудностях – всегда рассказывал. Не было никаких уклонений, и, несмотря на уродливые и злобные чувства ко мне, которые, возможно, существуют в семье, неприязнь, которую большинство из нас испытывает ко всему, что нам чуждо, отдалено от нашего опыта и живет на отдельном уровне мыслей и чувств, я очень хочу увидеть вас всех. Потому что я предан вам всем и по-прежнему очень дорожу вами, независимо от того, сколько боли и уродства мне придется вспомнить. И я знаю, что на мне та же палка дегтя, что и на всех вас: все, что я могу иметь в плане ума или таланта, досталось мне по наследству, как и все остальное, хорошее и плохое – жизненная сила, мощь, слабость, пятно в крови, чувственность – все остальное. Не думаю, что меня можно винить за то, что я пытался использовать активы и контролировать или устранять пассивы. Что ж, когда нам есть что сказать, лучше говорить прямо, не так ли? Часть проблем и путаницы в жизни можно было бы избежать, если бы люди время от времени высказывались.

Я поехал в Бостон на два или три дня, чтобы отдохнуть, но все это время я работал. Я писал всю ночь, навестил двух или трех своих друзей в Кембридже и Конкорде, повидался с Хильдой и Элейн.

Элейн грозилась возненавидеть меня навсегда, если я проведу с другой больше времени, чем с ней, или увижу Хильду первой – и так далее. Когда я покончил с ними, у меня не осталось ни отдыха, ни сил. Я был не в состоянии навестить дядю Генри, и я не поехал. Мне не за что извиняться: похороны стоят дорого, а у меня не было денег, чтобы заплатить за гроб.

У нас была мягкая зима, пока в последние два-три дня не наступили лютые холода.

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии, в тепле и с хорошим питанием. Также надеюсь, что дела идут лучше.

Пишите как можно скорее, сообщая мне новости. Мое здоровье довольно хорошее, но я устал, устал.

Любви и здоровья вам всем

Том

P. S. Они уже попросили меня вернуться в Нью-Йоркский университет в следующем году – кажется, я первый, с кем они говорили. Я еще не дал ответа.

Следующее письмо было отправлено в различные издательства вместе с рукописью романа «O, Lost» («Взгляни на дом свой, Ангел»).

Замечания для издательского рецензента [*]

Конец марта 1928 года

В этой книге, по моим подсчетам, от 250 до 280 тысяч слов. Книга такого объема, да к тому же написанная неизвестным автором, может показаться безрассудным экспериментом и создать впечатление, что автор ничего не смыслит в издательском деле. Так оно и есть. Это моя первая книга.

Вместе с тем, мне кажется, было бы ошибочно полагать, что раз книга очень длинная, она тем самым слишком длинна. При редактировании она, разумеется, может несколько сократиться. Но вряд ли от этого она станет короткой книгой. Можно, конечно, пожертвовать отдельными страницами, главами, эпизодами. Но сокращать ее наполовину, или на треть, или хотя бы на четверть нельзя.

В книге есть страницы, вызванные к жизни стремлением автора к исчерпывающей полноте выражения, есть места, важность которых состояла не в их неразрывной связи с основной темой, но в том, что работа над ними давала автору импульс для решения своей основной творческой задачи. Эти страницы сделали свое дело, подготовив катарсис, и теперь их можно убрать. Но опять же вряд ли от этого книга станет намного короче.

Мне не кажется, что книга получилась чересчур многословной. Она состоит не из отдельных предложений, а из цельных эпизодов. Да и вообще может ли писатель быть излишне многословным, велеречивым, избыточным? Сами по себе эти эпизоды написаны кратко и сжато, по крайней мере, так мне кажется. Но я подробно описываю жизнь большой семьи за два десятилетия – и конспективно излагаю ее историю за полвека. Кроме того, я повествую не только о внешних событиях в жизни моих героев, прежде всего меня интересует их внутренняя, потаенная жизнь.

Может быть, в книге нет четкой фабулы, но зато у нее вполне ясная композиция. У повествования два плана – внешний и внутренний. Движение вовне это описание устремлений ребенка, мальчика, юноши к свободе, самостоятельности, одиночеству в новых краях. Это расширение опыта напоминает концентрические круги, каждому из которых соответствует часть книги (всего таких кругов-частей – три). Движение внутрь – это постоянный интерес к тайной жизни каждого из членов семьи, это изображение жизненного цикла рождение, вступление в брак, распад и смерть.

Я настолько сроднился с персонажами этой книги, что они кажутся мне самыми замечательными, самыми значительными людьми, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться, а их судьбы поражают меня богатством и неповторимостью. Возможно, сроднившись со своими героями, я перестал относиться к ним непредубежденно, но надеюсь все же, что тем, кто будет читать мою книгу, они покажутся такими же удивительными, значительными людьми, какими кажутся мне. Если бы мне уда лось перенести в мою книгу этих потрясающих людей так, чтобы они не утратили своей неповторимости, если бы я смог запечатлеть на бумаге их своеобразие, то вряд ли кто-либо мог сказать, что 250 тысяч слов – это слишком много. Если бы со страниц моей книги забила ключом настоящая жизнь, никто не обвинил бы меня в неуклюжести, никто не посетовал бы, что я не умею писать, как Бальзак и Флобер, Гарди и Жид. И если моя книга покажется скучной и безжизненной, то виной тому не мои персонажи (каждый из которых вполне мог бы стать героем эпического повествования), но я сам.

Но я старался изо всех сил. Я писал эту книгу в состоянии абсолютной искренности и полной душевной обнаженности. Когда я взялся за нее полтора года назад, то почувствовал, что ко мне возвращается детская непосредственность, способность удивляться обыденному. Вы, правда, можете усомниться в этом, когда вам начнут попадаться «грязные слова». Но с этим проблем не будет. Если дело вообще дойдет до публикации, то ими можно будет преспокойно пожертвовать. Что касается всего остального, то я писал по-детски невинно. И по-детски увлеченно. Я писал, конечно, и о том, что казалось мне уродливым, что причиняло боль, но, не впадая в сентиментальность и не кривя душой, хотел бы подчеркнуть следующее: как романтик, я всегда верил, что боль и страдания могут порождать красоту. В этой книге говорится о грехе, страшном и темном, есть в ней отвратительная похоть и ребяческая неосознанная сексуальность, ней немало страшного, тайного, запретного. Но есть в ней и многое другое: я писал ее, охваченный каким-то ликованием, не обращая внимания на поражения и потери. Тогда мне казалось, что я сумею донести до читателей мой первоначальный замысел честно и непредвзято посмотрев на окружающую действительность, рассказать об увиденном спокойно и целомудренно. Если мне не изменяет память, в книге нет «грязных сцен», хотя есть «грязные слова», но главное в ней непредвзятый и незамутненный взгляд на мир.

Я писал эту книгу, охваченный восторженным стремлением не упустить ничего из того, что могло придать ей объемность и колорит. О моих многочисленных и неистовых героях, о злом, пагубном начале, что присутствует в нашей жизни, о потерях и растраченных впустую силах я писал с тем же вдохновением, что и о здоровом, разумном, радостном начале.

Разумеется, книга моя автобиографична это очевидно. Хотя, строго говоря, она не более автобиографична, чем, скажем, «Путешествия Гулливера». В ней нет ни одного эпизода, который являлся бы прямым отражением реальных событий. В основе этой книги вымысел, все в ней фабула, взгляд на Мир плод моей фантазии. Но вымысел этот гораздо истиннее реальности. Он вырос из реальности, которая была полностью переварена моим воображением. Это укрупняющий, конденсирующий вымысел, он придает форму бесконечному множеству случайных и полуотчетливых жизненных проявлений, этот вымысел призывает судить людей не по тому, что они сделали, но по тому, что могли бы сделать. Самая же «буквальная», самая автобиографичная часть книги изображение потаенной жизни. И самое точное в ней как раз связано с фантазией, с изображением внутреннего мира ребенка.

Я никогда не относился к этой книге как к роману. Уверен, что такая книга живет в каждом из нас. Эта книга соткана из моей жизни, моего опыта, и в ней рассказывается, как я воспринимал мир в первые двадцать лет моей жизни.

Я не знаю, какими достоинствами обладает эта книга. Порой мне кажется, что она создает неожиданный и объемный образ американской именно американской действительности, и поэтому у меня теплится надежда увидеть ее опубликованной. Но вдруг я заблуждаюсь? Вдруг я слишком сроднился с ней? Мне хотелось бы узнать, что она собой представляет, от других ее читателей.

Я очень надеюсь, что в издательстве книга попадет к хорошему, серьезному рецензенту. Я написал эту заметку не для того, чтобы заручиться благосклонностью издательства, да я и не умею расхваливать свой товар. Но вот о чем я хотел бы попросить. Если на эту книгу будет затрачено время, необходимое для ее внимательного прочтения, то хотелось бы, чтобы тот, кто ее прочитает, выкроил еще несколько часов для того, чтобы поделиться своими впечатлениями со мной. Если книга не удалась, то почему именно? Если в ней есть удачные и неудачные эпизоды, то какие именно? Если в своем теперешнем виде она не устраивает издательство, то что надо сделать, чтобы ее можно было все-таки опубликовать? Выделяется ли она хоть какими-то достоинствами из того потока рукописей, что обрушивается на издательство?

Мне крайне необходима небольшая, но искренняя помощь. Если рецензент настолько заинтересуется книгой, что дочитает ее до конца, то могу ли я рассчитывать на такую помощь?

Следующее письмо было отправлено профессору Джеймсу Б. Манну вместе с рукописью романа «O, Lost» («Взгляни на дом свой, Ангел»), которую Вулф попросил его прочитать. Доктор Манн был профессором английского языка и деканом Вашингтон Сквер Колледжа Нью-Йоркского университета в 1928-1932 годах, а также ассистентом профессора и ассистентом декана в те годы, когда Вулф преподавал там. Позже он являлся профессором английского языка в Гарвардском университете.

Джеймсу Б. Манну

[Нью-Йорк]

Вторник, 27 марта [1928 года]

Дорогой доктор Манн:

Я отдаю вам свою книгу с чувством сильного страха. Когда вы читали мою пьесу [«Mannerhouse»] два или три года назад, вы отозвались о ней так, что я не забуду. Единственное критическое замечание, которое я помню, касалось одной-двух страниц диалога, запятнанного грубостью. Вы говорили об этом мягко и нежно, но мне показалось, что вы сожалеете о том, что это было написано. Теперь я даю вам книгу, над которой я работал двадцать месяцев всем сердцем. В ней есть места нецензурные, непристойные и отталкивающие. Большинство из них выплывет при пересмотре. Но прошу вас, доктор Манн, поверьте, что эта книга была написана честно и невинно. Простите мне плохие стороны и помните меня за красоту и страсть, которые я пытался вложить в нее. Она не аморальная, не грязная – она просто представляет собой огромный клад моей души. Говоря это, я чувствую себя лучше. Моя энергия полностью иссякла – мне казалось, что я должен упасть замертво, когда я дошел до последней запятой. Я чувствую себя так, словно моя жизнь начинается заново, и что я буду делать год или два, и где я буду, я не знаю.

Но помните, что я пишу вам это не по какой-либо иной причине, кроме как из-за огромного уважения, которое я к вам питаю. Мысль о том, что я мог написать что-то, что заставит вас изменить любое хорошее мнение, которое вы когда-либо имели обо мне, заставляет меня задуматься.

Но я не могу продолжать объяснения вечно. Пожалуйста, прочтите «Примечание для издателя» [Примечание для читателя издательства], прежде чем начать.

Вот оно – в нем мое сердце.

Джулии Элизабет Вулф [*]

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Суббота, 31 марта 1928 года

Дорогая мамочка!

Несколько дней назад я закончил книгу, над которой работал последние двадцать месяцев, и в понедельник отправил экземпляр в издательство. Не знаю, к какому решению они придут, и узнаю это не раньше, чем через четыре недели. Книга получилась большая, но, надеюсь, не настолько огромная, чтобы ее нельзя было опубликовать. Мои друзья исполнены радужных надежд – в отличие от меня. Я настолько выдохся, что просто не нахожу сил ни надеяться, ни отчаиваться. До конца занятий в университете осталось шесть недель мне же кажется, что шесть лет, но я возьму себя в руки и доведу свой курс до конца.

Не знаю, какая судьба ожидает эту книгу будем оба надеяться, что успех, но, так или иначе, я всегда доводил до конца дело, за которое брался. По-моему, неудача обычно постигает тех, кто бросает начатое на полпути. Несмотря на то, что я не знаю, какая участь ожидает книгу, я охвачен радостным предчувствием победы. Это был огромный труд, который отнял полтора года моей жизни и в конце концов чуть было не свел меня с ума, но я его все-таки завершил. Не сомневаюсь, что, остановись я на полпути, я бы тем самым нанес себе страшный вред, и мне бы все равно пришлось вступить в тяжелый поединок с самим собой когда-нибудь потом. Но, так или иначе, я наконец-то понял, как надо работать, а это само по себе кое-что значит.

Ну а теперь, мамочка, мне просто необходимо передохнуть, но вряд ли сейчас получится: на следующей неделе начинаются пасхальные каникулы, от которых мне мало толку. В Нью-Йоркском университете студенты будут отдыхать только три учебных дня четверг, пятницу и субботу. Поскольку мое последнее занятие на неделе обычно бывает вечером в четверг, это значит, что у меня получается всего один лишний день. Если бы я решил приехать домой, мне пришлось бы выехать не раньше чем в 9.30 вечера в среду и вернуться в понедельник к 18.30. Поэтому я приеду только в мае: экзамены начинаются 14 мая, и я должен освободиться к 25-му. Если между экзаменами будет промежуток в неделю, я смогу им воспользоваться, если нет, то приеду, когда экзамены закончатся. Этим летом я, наверное, опять поеду за границу. Планы на будущее, как всегда, туманны. В университете очень хотят, чтобы я снова стал у них преподавать, и мне даже предложили прибавку, правда очень маленькую, то, что они могут. Но все зависит от книги: если какое-нибудь издательство возьмет ее, я тотчас же брошу работу и стану писать новую книгу, о которой я уже думаю.

Если с книгой ничего не выйдет, я все равно брошу преподавание. Пусть только кто-нибудь скажет мне теперь, что преподавать легко – это изнурительный труд, если делать свое дело хорошо. Поскольку я никогда не собирался быть преподавателем и взялся за преподавание исключительно для того, чтобы иметь возможность писать, то, возможно, через какое-то время Я попытаюсь пойти на более выгодный в материальном отношении компромисс например, займусь рекламой. Другими словами, если уж надрываться, так хотя бы за хорошие деньги. Ты со мной не согласна? Я напишу тебе подробнее в другой раз. Я давно не получал от тебя никаких известий. Пожалуйста, дай мне знать, как у тебя дела. Как ты себя чувствуешь? Как семья? Как твой бизнес? Скажи Фреду, что ему напишу письмо. Этот бостонский инцидент – сущая ерунда. Я имею в виду сплетню Хильды. И Хильда, и Элен обожают чесать языки; если у них нет «истории», они ее тут же изобретают. Вот одна из трагедий нашей жизни – люди не могут ничего совершить, потому что тратят себя в дурацких разговорах. Я начинаю понимать, что единственное, что нам остается, это делать свое дело и, стиснув зубы, не обращать внимания на весь этот треп. В детстве Я любил мечтать, что у меня пять или десять миллионов долларов и я трачу их на паровые яхты, автомобили, огромные поместья и прочую роскошь. Теперь я знаю, что не в этом счастье: единственный способ стать счастливым – это отыскать себе занятие по душе и работать не покладая рук. Может, и это не принесет мне радости, но если бы я бездельничал, то через полгода наверняка был бы конченым человеком.

Впервые за два года я решил встать на капитальный ремонт. Я уже побывал у зубного врача и, наверное, схожу к окулисту. У меня что-то с глазом, но я думаю, что, если несколько дней отдохну, все будет в порядке. Собственно говоря, со мной все в порядке, не считая головы: у меня такое ощущение, что мои мозги превратились в холодную манную кашу. Я был уверен, что зубной врач скажет, что мне нужно вставить новенькие, сверкающие, скрежещущие протезы, но оказалось, что у меня всего лишь одна маленькая дырка и еще выпала пломба.

Стало быть, я протяну еще несколько месяцев.

Напиши мне, началась ли наша удивительная горная весна. Здесь весна сначала вроде бы наступила, но пару дней назад явно передумала – дождь и холод! Но, слава богу, это ненадолго.

Напиши, когда сможешь. Передай привет всем остальным

Твой сын Том

Гомеру Э. Уотту

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

1 апреля 1928 года

Конфиденциально

Уважаемый профессор Уотт:

Я пишу вам это письмо до разговора с вами, потому что чувствую, что вам может понадобиться официальная запись для ваших файлов.

После долгих раздумий я решил не соглашаться на преподавание в университете в следующем году. [Вулф не преподавал в Нью-Йоркском университете в осеннем семестре 1928 года, а в весеннем семестре 1929 года преподавал только половину рабочего дня. Он принял назначение на 1929-1930 учебный год и преподавал в осеннем семестре, но в январе ушел в отставку, чтобы полностью посвятить себя писательству]. Я думаю, что пришло время, когда я должен сделать смелый шаг в своей жизни: каким-то образом – боюсь, пока не очень четко определенным – я хочу направить энергию своей жизни на то, чего она больше всего желает. Короче говоря, я собираюсь попытаться поддержать себя писательством – если понадобится, халтурным писательством любого рода, рассказами, рекламой, статьями – но писательством своего рода. Если мою книгу примут, я, разумеется, немедленно начну работу над новой. Я знаю, что это авантюра, но мне кажется, что мы можем позволить себе рискнуть раз или два в попытке добраться до сути нашего желания. Я считаю, что самые безрассудные люди – это те, кто вообще никогда не играет в азартные игры.

В последние несколько дней, в связи с трагическим несчастьем мистера Пауэлла, [Десмонд Пауэлл был преподавателем английского факультета Нью-Йоркского университета и по состоянию здоровья был вынужден уехать в Колорадо в марте 1928 года. Профессор Уотт сказал ему, что университет продолжит выплачивать ему зарплату до конца учебного года, а также оплатит его дорожные расходы]. Я снова стал свидетелем великолепной щедрости, которая показывает, что Нью-Йоркский университет – это не просто группа зданий с лифтами. И поскольку подобные действия должны исходить от людей, а не от кирпича и камня, я склонен отдать должное вам и доктору Манну там, где у меня самого есть глубочайший повод для благодарности.

Этой весной я устал больше, чем в любое другое время моей жизни – вместе с окончанием работы над книгой я ощутил такую проклятую усталость разума и души, о существовании которой и не подозревал. И часто, боюсь, я был угрюм, не в духе, не в состоянии радостно общаться с другими людьми. За это, если я не могу просить оправдания, я могу, по крайней мере, попросить прощения. Но есть одно заверение, которое я должен вам дать: один или два раза, когда я был в раздражении и ожесточении, я слышал, как некоторые молодые люди говорили, что я занимаю привилегированное положение – что я ведомственный «дикий овес», и мне позволена любая расхлябанность или экстравагантность. Я уверен, что это была безобидная шутка, но в то время она сильно задела меня. Думаю, никто лучше меня не знает моих недостатков как преподавателя – среди них я бы назвал отсутствие упорядоченности, экстравагантную и бесполезную трату энергии на все подряд и постоянную веру в чудеса, – но, пожалуйста, поверьте, что в рамках своих возможностей я служил вам честно и преданно.

Может быть, это и по-детски, но я по-детски горжусь тем, что, будучи известным отсутствием дисциплины и регулярности, когда я пришел сюда, я за три года пропустил только одно занятие. Это случилось в первый год и было вызвано опозданием судна, возвращавшегося из Бостона. И мне кажется, я никогда не ставил оценку за работу студента, не попытавшись добавить несколько строк разумной и честной критики. Если у вас были причины сомневаться в этом, думаю, простое расследование подтвердит мои слова.

Поймите, пожалуйста, профессор Уотт, что я не кричу о себе впустую и не кичусь. Искренне хочу, чтобы вы знали, раз уж я ухожу, что я не пытался изображать из себя богемного или темпераментного парня, чтобы отлынивать от работы – в рамках своей природы я сделал все, что мог, чтобы выполнить свои обязательства перед вами. Мне было бы очень неприятно, если бы вы в этом сомневались. Временами я бывал очень трудным, угрюмым и экстравагантным человеком, но я не считаю, что был дешевым или простым человеком.

Я думаю, что одна из главных причин моего ухода – не то, что мне не нравится преподавание, и я нахожу его скучным, а то, что оно мне слишком нравится. Я нахожу, что оно отнимает у меня ту же энергию, которую я вкладываю в творчество: если это правда и во мне есть что-то, что стоит сохранить или иметь, я утешаюсь мыслью, что мои занятия, должно быть, взяли от меня самое лучшее за три года.

Это плохое и неуклюжее письмо усталого человека. Но, тем не менее, оно исходит из очень глубокого места во мне. Здесь прошли три года моей жизни. Я знаю, что они оставили след и наложили отпечаток. Позвольте мне заверить вас, что я никогда не забуду вашей доброты и великодушного понимания, и что если к моему имени когда-нибудь будет прикреплена какая-нибудь хорошая слава, я буду с гордостью признавать свою связь с этим местом, а если какая-нибудь плохая, я буду молчать.

P.S. Прошу считать это письмо конфиденциальным.

Маргарет Робертс

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

6 апреля 1928 года

Дорогая миссис Робертс:

Простите за столь долгое молчание – десять дней назад я закончил свою книгу и отправил ее в издательство [Молодая фирма «Бони и Ливерайт» издавала Шервуда Андерсона, Эрнеста Хемингуэя и Теодора Драйзера. Фирма отклонила рукопись Вулфа из-за ее большого объема. Вулф перефразировал Бони и Ливерайт в «Роуинга и Райта» в книге «Паутина и скала», 488-496] для прочтения. Это означает не более чем то, что ее прочтут, и что я получу ответ еще через три недели. Я совершенно, совершенно измотан – последние двадцать страниц были мукой, – но я испытываю чувство огромного облегчения, зная, что все готово. Я совершил необдуманный эксперимент – издательская фирма сказала, что это самая длинная рукопись со времен «Американской трагедии», – но, как Мартин Лютер, я не мог поступить иначе. Впредь я буду больше придерживаться установленных рамок.

Декан Вашингтон-сквер-колледжа [Дин Джеймс Бьюэлл Манн] (Нью-Йоркский университет), молодой человек, миллионер, идеалист и чувствительный, романтичный человек, только что закончил читать ее. Он написал мне великолепно честное письмо о ней: он был ужасно потрясен болью, ужасом, уродством и растратой человеческой жизни в книге – он думал, что люди поднимаются до благородства и красоты только в конце (в этом он ужасно ошибается!). Но он сказал, что книга уникальна в английской и американской литературе, что если она будет опубликована, то должна быть опубликована без единого изменения, и что он чувствует, что прожил с людьми в ней много лет.

Удастся ли найти издателя, готового рискнуть, я не знаю. Но, хорошо это или плохо, теперь я пройду весь путь. Я не вернусь в Нью-Йоркский университет следующей осенью. Они были великолепны, предложили мне прибавку к зарплате и, наконец, сказали, что защелка может быть выдернута в любой момент – что я могу вернуться в любое время, когда мне понадобится работа.

Если книга не пойдет, я начну писать халтуру – рассказы, статьи, рекламу – все, что попадется под руку. Все, что угодно, я чувствую, что это приблизит меня к сердцу моего желания. Этим летом я, вероятно, снова уеду за границу, куда и надолго ли, сказать не могу. Опять же, многое зависит от книги.

Но, вероятно, я увижу вас всех в конце мая, когда приеду на несколько дней. [Перед тем как Вулф уехал в Эшвилл, он написал матери 7 июня 1928 года: «Думаю, я приеду домой на несколько дней – загляну неожиданно, возможно, при первой же возможности – в конце этой недели или в начале следующей. Не говорите мне о том, что я останусь дома и буду отдыхать. Там я не смогу отдохнуть – я уже пробовал. Я хочу побыть один, чтобы никто не мог меня достать. Я очень хочу вас всех увидеть, но я не приеду, чтобы увидеть весь этот чертов город, включая родственников. Так что не пытайтесь таскать меня за собой или говорить, что я должен навестить кого-нибудь. Я нанесу один визит, и не больше – к миссис Робертс» (Томас Вулф, Письма к матери, 131-132)].

Когда во мне еще немного восполнится энергия, я напишу вам более длинное и качественное письмо. Это всего лишь записка. Позвольте мне получать от вас весточку, когда у вас будет время. Передайте привет всем членам семьи. И расскажи мне что-нибудь о моей семье. Я пишу им, но не всегда получаю ответы.

Как поживает Эшвилл? По-прежнему, я надеюсь, раскаивается.

Джеймсу Б. Манну

[Нью-Йорк]

Понедельник, 21 мая [1928 года]

Пожалуйста, прочтите это на досуге.

Дорогой доктор Манн:

В течение последних двух-трех дней я несколько раз пытался связаться с вами, но ваш очень умелый офисный персонал отгонял меня. В следующем месяце я собираюсь в Европу и пытаюсь собрать все возможные деньги. Не знаю, выдаст ли мне университет всю оставшуюся зарплату за раз или нет, но не могли бы вы сказать за меня пару слов?

У меня на уме новая книга. [Книга «Речной народ», которая так и не была опубликована, но часть которой приведена на страницах романа «О времени и реке» 500-569]. Я думал, что мне не стоит писать снова в течение нескольких столетий, но от моего собственного безумия нет лекарства. Я не понимаю, как эта книга может провалиться – в ней есть все: богатые люди, роскошь, бедная, но красивая девушка, романтика, приключения, Вена, Нью-Йорк, большой загородный дом и так далее. Кроме того, после тщательного изучения 4362 современных романов я решил сделать его длиной ровно в 79427 слов. Не могли бы вы заказать свой экземпляр прямо сейчас? Но, честно говоря, я в восторге от этого. Несмотря на мое резюме, у меня есть материал для хорошей и трогательной книги – а также, возможно, материал для плохой и дрянной, но, возможно, успешной книги. Что же теперь делать бедному молодому парню, Дину Манну? Я должен сделать это так или иначе – сидеть на заборе не годится.

О главном – «О, потерянном». У меня были плохие новости о нем, а затем немного хороших. Хорошая новость пришла последней. Сначала я отправил его в «Бони и Ливерайт». Через пять недель отклонили рукопись. У меня была вежливая, но очень твердая записка от мистера Т. Р. Смита, менеджера. По его словам, книга прошла три чтения, и многое в ней было качественно и оригинально. По его словам, он должен был признать, что ему понравилось читать многое из этого. Но она была «такой длинной, такой ужасно длинной». Кроме того, она была автобиографической. В прошлом году они потеряли деньги на четырех книгах «такого типа». Другие, несомненно, будут опубликованы и, возможно, даже продадутся, но пока, что касается Б. и Л., [Бони и Ливерайт] и так далее.

Тем временем Эрнест Бойд, критик, давал ей частное чтение. Я слышал от него – вернее, от его жены [Мадлен Бойд, которая в это время стала литературным агентом Вулфа и продала «Взгляни на дом свой, Ангел» издательству «Скрибнерс»]. На днях Бойд сказал, что, по его мнению, книга не может быть опубликована в ее нынешнем виде из-за «грубости». Я не знаю, что это значит – надо будет посмотреть. Возможно, его чувствительная душа отшатнулась от некоторых словесных оборотов. Он вырос в Дублине, вы знаете, с Джеймсом Джойсом. Но миссис Бойд, которая, как я слышал, большая толстая француженка, не согласилась со своим одаренным супругом. Она переводит французские романы, является литературным агентом и знает всех. Кажется, она считает, что у романа есть шанс. Что касается меня, то я ничего не думаю. Я все еще в ступоре, когда пытаюсь думать об этом. Я собираюсь увидеться с ней завтра.

Харкорт Брейс сейчас читает ее. Я ничего не слышал от них. Не могли бы вы поговорить со мной несколько минут, прежде чем я уйду? Ирония заключается в том, что эта книга – из-за которой меня могут вышвырнуть за дверь все высокородные издатели Америки – обеспечила мне хорошую работу в рекламной компании [В письме к матери от 7 июня 1928 года (см. «Письма Томаса Вулфа к матери», с. 159) Вулф писал: «Компания Дж. Уолтера Томпсона… предложила мне работу по написанию рекламы для них… Они хотят, чтобы я приступил к работе в октябре, но они также хотят, чтобы я пообещал остаться на три года… Мне не нравится трехлетний бизнес»]. если я соглашусь. Бог знает, что я буду делать! Я хочу написать другую книгу.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Четверг, 7 июня 1928 года

Дорогая мама:

Я получила вчера письмо от Фреда, но от остальных вас не было никаких вестей уже несколько месяцев.

Я закончил свою работу в Нью-Йоркском университете около недели назад, устал так, как никогда в жизни, но у меня была неделя, когда я почти ничего не делал, и я уже чувствую себя гораздо лучше. Мне казалось, что я уже готов к тому, чтобы с меня сняли мерку для деревянной шинели, но, возможно, во мне еще есть жизнь. Я встал в сухой док на ремонт глаз и зубов. Ходил к одному из лучших глазных врачей страны по поводу моего левого глаза – он почти не болит, но вот уже два или три месяца мне кажется, что в нем что-то есть. Он осмотрел меня с помощью дюжины аппаратов и сообщил, что у меня очень хорошее зрение и что он не может найти ничего плохого. Сказал, что ощущение инородного тела в глазу может быть вызвано тем, что в нем было что-то, что оставило небольшой шрам после извлечения. Мне кажется, что я просто устал и перенервничал. Он капнул мне что-то в глаз, и сегодня он чувствует себя как никогда хорошо. Я также хожу к прекрасному дантисту – впервые за все время у меня был хороший дантист, – который исправляет некоторые ошибки, допущенные другими. В детстве меня не учили ухаживать за зубами, но с тех пор я хорошо о них забочусь. Мои передние зубы все еще хорошие и ровные, но задние полны серебра. Не знаю, сколько придется заплатить этим специалистам, но я больше никогда не буду возиться с дешевыми врачами, когда рядом есть хорошие врачи. Я лучше влезу в долги за привилегию сохранить свои глаза и зубы.

Я уволился из Нью-Йоркского университета, но они вернули мое рабочее место и сказали, что я могу получить его в любой момент, когда разобьюсь. Но я готов попробовать что-то еще – если я собираюсь работать так усердно, как раньше, я хочу, чтобы мне за это платили больше. Компания Уолтер Томпсон, крупнейшая рекламная компания в мире, предложила мне работу по написанию рекламы для них. Я получил ее благодаря своей книге – они прочитали ее часть. Они хотят, чтобы я приступил к работе в октябре, но при этом пообещать, что я останусь на три года. Если я это сделаю, говорят они, я смогу заработать много денег. Мне не нравится трехлетний бизнес – я еще не дал ответа. Моя книга у издателя, и я получил от него немного хороших новостей: они говорят, что она слишком длинная и ее придется сократить, но в ней есть неплохой материал. Я собираюсь встретиться с ними и поговорить об этом. Кроме того, одна известная писательница и критик [Мадлен Бойд] сказала, что будет моим агентом за 10% – она так же сказала, что книга слишком длинная, но она думает, что сможет найти издателя.

У меня достаточно денег, чтобы поехать за границу – там жизнь дешевле, чем здесь, – я буду жить там несколько месяцев. Мне нужен отдых, а еще у меня есть новая книга – на этот раз короткая. Я хочу уехать как можно скорее – в течение двух недель, если это возможно. Думаю, я приеду домой на несколько дней – неожиданно загляну, возможно, при первой же возможности – в конце этой недели или в начале следующей. Не говорите мне о том, что я останусь дома и буду отдыхать. Там я не смогу отдохнуть – я уже пробовал. Я хочу побыть один, чтобы никто не мог меня достать. Я очень хочу всех вас увидеть, но я не приеду, чтобы увидеть весь этот чертов город, включая кучу родственников. Так что не пытайтесь таскать меня за собой или говорить, что я «должен повидаться» с кем-то. Я нанесу один визит, и не больше – к миссис Робертс.

Бог знает, как у меня с деньгами – сто долларов на дорогу туда и обратно на несколько дней – если я не выберусь из страны в ближайшее время, у меня ничего не останется.

Вот и все на сегодня. Надеюсь, вы все в добром здравии. Постараюсь послать вам телеграмму до своего приезда. С любовью ко всем,

Том

Алине Бернштейн

[Нью-Йорк] Гарвардский клуб

Четверг, 7 июня 1928 года

Дорогая Алина:

Полагаю, ты уже недалеко от побережья Франции, когда я пишу тебе это, и надеюсь, что шесть дней, проведенные на воде, дали тебе отдых и подготовили к приятному времяпрепровождению, которое, как я надеюсь, ты собираешься провести в Европе.

После закрытия школы я чувствую себя гораздо лучше – спокойнее, меньше нервничаю, уже не терпится снова взяться за работу – на этот раз, надеюсь, с большим успехом. Я ходил к глазному врачу Коллеру, он не нашел ничего плохого и сказал, что у меня очень хорошее зрение. Но он дал мне какие-то капли для закапывания в глаза – кажется, это нитрат серебра, который закапывают в глаза новорожденным младенцам в качестве защиты от венерических заболеваний. Так что делай выводы сама.

[Маргарет] Стотт была здесь уже дважды и сегодня придет снова. Мы привели в порядок книги, выбросили весь мусор и упаковали бумаги. Я также видел мистера Гринлифа. [хозяин дома на Восьмой улице]. Я получил письмо из дома, и решил поехать на три-четыре дня, часть расходов на поездку они должны взять на себя.

Люди, с которыми я познакомился в «Спикизи», позвонили мне в воскресенье и настояли, чтобы я приехал к ним на квартиру. Я пришел. Там были две женщины и трое мужчин – всем около сорока или старше. Одна из женщин ревновала одного из мужчин: она использовала меня, чтобы вызвать его ревность, она позвонила мне и попросила встретиться с ней, а он пригласил меня с целью сильно напоить, чтобы я не смог встретиться с ней. Это звучит невероятно, но это правда. Я пришел, сильно напился, но встретил ее. Я кричал во все горло и проклинал их всех – как они того и заслуживали. Но я пошел дальше, встретил женщину, угостил ее и рассказал ей, кто она такая. В своих подозрениях я обвинил их в том, что они преступники и шантажисты, думаю, это их встревожило, поскольку они настаивали на том, что у них большая работа в крупной строительной компании. Женщина разозлилась на мужчину за то, что он сказал мне, что она бабушка, что правда. На следующий день она снова была у телефона и настаивала, чтобы я приехал и познакомился с ее зятем и дочерью, пообедал с ними, чтобы увидеть, какие они милые. Я не пошел, но зашел, поговорил с ней и попрощался, потому что очень сожалел о том, что так выразился. Я редко видел людей, попавших в такую отвратительную паутину, как эти мужчины и женщины среднего возраста. Это самое большое волнение, которое я испытал, но это правда, я больше не буду иметь с ними дела.

Пижама потерялась; я заставила Стерна дать мне новую – поднялся, и забрал ее. Я просмотрел журналы в поисках статей о «Фолли» – в «Нейшн» пока ничего нет, но я прочитал большую статью Старка Янга в последнем номере «Новой Республики». Его отзыв восторженный, но начинается он с нескольких незначительных оговорок – политические сценки не совсем удались. «Странная интерлюдия» хороша по замыслу, «Испанские танцы» не так хороши и так далее, а затем он переходит к лирической песне. Конечно, я думаю, что он портит все своей болтовней – он говорит обо всех своих сардинах, как о китах, но нет сомнений в том, что он чувствовал: он сказал, что Д. Сэндс «довел бурлеск до своего рода трагического фарса, а остроумие – до вдохновения», и сказал, что Мэри Нэш [актриса в таких постановках 1920-х годов, как «Добродетель леди» (1925), «Две сироты» (1926) и «Дом сильного человека» (1929)] должна учиться подражать Кэрролу «для лучшего движения и большего дизайна». Ему не понравился «ритм» Дороти в «Мэй Уэст»: может быть, ты придумаешь для нее резиновую попку, когда вернешься. Он хорошо отзывается о декорациях, хотя по глупости опускает упоминание об их дизайнере. Он говорит, что новые «Фолли» отражают время, потому что три или четыре года назад, когда все были в восторге от декораций, «Фолли» пародировали их: «например, блестящий «Макбет» мистера Роберта Эдмонда Джонса или его «Гамлет», который нужно было спародировать, и кто забудет эту лестницу, уходящую в космос, эти курганы, эти плоскости безумия, которые можно было увидеть тогда на Гранд-стрит?» В этом году, согласно тенденции, «декорации стремятся в основном быть отвлекающими и экспертными ради них самих». Я цитирую все это по экземпляру Гарвардского клуба. Я куплю себе такой же и пришлю тебе вырезку.

Я полагаю, что твое шоу – это хит: после прочтения всех громких слов в статье я чувствую себя как парень из пьесы Мольера, который обнаруживает, что всю жизнь говорил прозой, и не знал об этом.

С тех пор как ты уехала, я стал больше думать о тебе. Я думаю о тебе с болью и с любовью, думаю, что всегда буду думать о тебе. Мне очень горько сознавать, что я поступил с тобой подло и плохо. Но змееголовые фурии, доводящие нас до отчаяния и безумия, находятся внутри нас: как выкорчевать их из структуры нашей души – вот проблема, от которой меня тошнит. Я хочу сказать, что, независимо от того, что ты сделала или собираешься сделать, я поступил плохо. Это все, что я могу сейчас сказать. Жаль, что у меня не было сил быть более тонким, но я чувствовал себя как животное, которое вынуждено терпеть насмешки и пытки, пока не вырвется из клетки, и это сводило меня с ума.

Сейчас я вспоминаю наши четыре тысячи часов любви. Я знаю, что любил тебя и до сих пор люблю, я верю, что ты любила меня и долгое время предпочитала меня всем остальным. Я люблю тебя за это, а также за твой добрый и прекрасный дух[.]

Ты говорила мне, что «я говорю как книга», и ты была права. Но мне кажется, что я просто изложил в ясной форме то, что чувствую. Это не очень умно и не очень глубоко, но я думаю, что это правда. Я думаю, это правда, что книги и поэзия повлияли на мою жизнь. Любовь для меня по-прежнему остается фантастической и абсолютной вещью, какой она бывает в книгах, но никогда не бывает в жизни. Я хочу быть таким, каким должен быть, и поступать не подло и плохо, как я часто поступаю, а величественно и героически, как люди в книгах. Когда мы с Маргарет Стотт приводили в порядок мои бумаги, я то и дело останавливался, чтобы перечитать письма, которые написал несколько лет назад – своей семье или девушке во Франции. Я чуть не задохнулся от стыда, когда дошел до изящных и цветистых фраз, когда я стал возвышенным и могущественным и разглагольствовал, чтобы произвести впечатление на себя или других. Теперь я думаю, неужели мы никогда не приходим к чему-то настоящему – неужели мы никогда не излагаем то, что чувствуем и думаем, так просто, чтобы можно было прийти к этому спустя годы без сожаления. Я думаю, что отчасти это может быть чрезмерная чувствительность к тому, что мы чувствовали. Я научился некоторому смирению, но я еще не считаю себя единственным ослом, который когда-либо жил, и полагаю, что если бы я писал в причудливой и аффектированной манере драматических критиков или большинства авторов романов и пьес, мне не пришлось бы ждать годы, чтобы задохнуться от этого. Во всяком случае, в тех старых письмах я всегда страстно говорил о том, что, по моему мнению, в тот момент имело значение – о любви, гневе, чести и так далее, – и старался выразить это в прекрасных фразах.

Что хорошего или плохого мы сделали друг другу, я не знаю, но думаю, что ты вселила в меня огромное желание быть как можно более ясным и понятным – быть самим собой, а не множеством других людей.

Я верю, что ты работала с честным человеком, я верю, что я все еще работаешь. В тех старых письмах я видел честного и взволнованного ребенка, полного книг и поэзии, который хотел от жизни красоты, героизма и славы. Я все еще хочу их. Модные фразы были плохи, но то, что их вызвало, было хорошо. Что касается того, что я больше верю в то, как люди ведут себя в книгах, чем в то, как они ведут себя в жизни, почему это так неправильно?

Теперь, когда ты уехала, я вижу тебя как в книге – если у тебя есть какие-то изъяны, я их не помню, если ты каждый день носила разные костюмы, я не помню их – я помню зеленый и серый, и белую блузку[.] То, что остается, – это то, что ты есть на самом – я все еще намного лучше, чем этот больной зуб, который дантист лечил сегодня утром: этот зуб – часть меня, но не думаю, что это то, что люди будут помнить обо мне.

О тебе, Алина, я помню только то, что ты хорошая и красивая женщина. Если человек хороший и прекрасный, согласно нашему пониманию этих слов, в течение сорока часов, а не хороший и не прекрасный в течение сорока минут, то, думаю, мы должны сказать, что человек действительно хороший и прекрасный. Я надеюсь, что мне будет оказано еще большее милосердие, потому что мой собственный средний показатель не дотягивает до этого.

Мне кажется, что я ясно представляю себе эту часть жизни. Это как одна из тех статуй Родена, где из гранитной массы проступает нечто прекрасное и сильное, но все еще размытое и неопределенное. Так оно и есть, а пока я буду придерживаться книг, в которых все вышло цельным, ясным и прекрасным.

Надеюсь, я не пытаюсь быть философом. Я не хочу говорить мудрые слова или пытаться казаться отстраненным. Я все еще глуп и оцепенел от того, что со мной произошло. Но я утратил свое уродство и горечь и не могу отрицать, Алина, что люблю тебя больше всех на свете. Это настолько честное письмо, насколько я могу писать в настоящее время.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Понедельник, 25 июня 1928 года

Дорогая мама:

Я все еще здесь, потому что дантисту пришлось сделать обширную операцию на моем зубе и во рту. Он уже почти закончил и сделал прекрасную работу, но Боже! Как же это больно. Вся ткань вокруг зуба была полна гноя: он вытекал в мою кровь несколько лет, атаковал и разъедал часть костной ткани вокруг зуба. На днях дантист он пробил дырку в челюсти и дал гною стечь, а сегодня утром вычистил его. Я не знал, что меня ждет! Он прошел ножом до самой кости, соскоблил и вырезал все больные ткани. Говорит, что теперь все будет в порядке. Я поеду в субботу, но пока не знаю, на каком судне, я поеду на любом, на котором они смогут меня доставить: сейчас пик сезона, и не всегда легко получить билет. Все остальные приготовления я уже сделал, осталось только собрать вещи и отправиться в путь.

Видел разных людей по поводу моей книги: один из сотрудников издательской фирмы говорит, что это хорошая книга, прекрасная и трогательная, но я должен ее сократить. Мы договорились о том, что она не должна быть длиннее, и он сказал, что если я сокращу ее до приемлемого объема, то он уверен, что ее опубликуют. Тем временем другая фирма – новая, только что открывшаяся – попросила у меня первый эксклюзив на мою вторую книгу. Они говорят, что, если текст будет таким же хорошим, как в первой, а книга будет разумной длины, они опубликуют ее. Так что, возможно, я наконец-то начал что-то делать. Но мне предстоит научиться одному из самых трудных занятий – говорить о многом на небольшом пространстве (страниц).

Я чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад, но я хочу уехать из Нью-Йорка и начать работу над новой книгой. Когда я вернулся домой, я все еще был немного уставшим и нервным, и беспокоился из-за всех недоделанных здесь дел, и мне жаль, если я хоть раз показал это. Но мне было очень полезно увидеть вас всех, и я очень рад, что поехал.

Я хочу, чтобы вы пообещали написать мне письмо, которое прибудет в Париж через «Америке Экспресс» до 15 июля, как бы вы ни были заняты. Я также прошу сделать это еще пять или шесть человек. Я знаю, что одно из самых отвратительных чувств в мире – оказаться одному в чужой стране и выйти из почтового отделения с пустыми руками. И одно из самых счастливых чувств – получить письмо. Оно избавляет вас от этого ужасного чувства, что вы оторваны от всего, что когда-либо знали. Поэтому вы окажете мне большую услугу, если постараетесь время от времени писать. И я обещаю, что всегда буду отвечать как можно скорее.

Сегодня здесь жарко, и вчера было жарко – та липкая знойная жара, которая так свойственна лишь Нью-Йорку. Но до этого было холодно и почти постоянно шел дождь. Моя квартира на Одиннадцатой улице – самое приятное место в городе, и это почти единственная причина, по которой я хочу остаться.

Рекламщики дали мне дополнительное время для ответа: Я собираюсь попросить месяц или два отсрочки и закончить новую книгу. Потом, думаю, я смогу перейти к ним на работу.

В Европу едут огромные толпы людей – в этом году больше, чем когда-либо прежде. Меня это не радует, потому что чем больше места на яхте, тем веселее. Я постараюсь уплыть на немецком судне – «Альберт Баллон», или «Гамбург-Америка», – потому что мне нравится их еда и пиво. Если бы я мог, я бы каждый день выпивал не меньше кварты хорошего пива. Оно никогда никому не вредило, а его дурные последствия существовали только в умах дураков и негодяев, которые навязали стране запрет и гнилой джин. Если подумать, то я не буду пить кварту (0,9 литра) пива в день, пока меня не будет, а буду пить галлон (3,7 литра) и трижды горячо приветствовать всех, кто пьет больше.

Я был рад найти вас такими же здоровыми и бодрым, когда вернулся домой. Хотелось бы думать, что и через сорок лет я буду таким же здоровым и бодрым. И я верю, что ваши дела, в конце концов, не обернутся плохо. Во всяком случае, беспокоиться о них не стоит. Я бы получал вдоволь хорошей еды и не очень усердствовал ради людей в пансионате.

Я разминулся с Олином Доусом в Вашингтоне, но на днях долго беседовал с ним здесь, в клубе. Он прекрасный человек и настоящий друг.

Хотел бы я сказать вам, куда поеду этим летом, но сам не знаю. В Париже я пробуду всего несколько дней, но это самый удобный почтовый адрес. Я хотел поехать в Вену, но на днях обнаружил, что там проходит большой музыкальный фестиваль, город полон американцев, а цены, конечно, взлетели до небес. Поэтому я должен поехать в другое место – где тихо и недорого.

Я бы хотел рассказать вам о себе побольше, но за последние несколько лет я открыл для себя ценность молчания. И я обнаружил, что больше не могу гоняться по окрестностям, выбалтывая то, что мне глубоко по сердцу. Безумное желание сплетничать и болтать возникает из-за отсутствия чего-либо стоящего в нашей собственной жизни: когда нам скучно самим, мы пытаемся жить за счет других людей. Именно это я заметил в Эшвилле в последний раз. Каждый человек немного поражен этой болезнью – к моему большому удивлению, я обнаружила ее следы у моей хорошей подруги, миссис Робертс, и это заставило меня насторожиться.

Все мы слишком много болтаем и, возможно, сами того не желая, бываем нелояльны друг к другу. Но, во всяком случае, в этом вопросе я учусь чести.

Шлю вам всем привет и надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии. Пожалуйста, не забудьте отправить письмо, как я просил, до 15 июля. С большой любовью,

Том

Джорджу Уоллесу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Понедельник, 25 июня 1928 года

Дорогой Джордж:

В субботу я отправляюсь в Европу на любом судне, на которое смогу сесть, но надеюсь, что на немецком, чтобы можно было купить пиво. Я хочу, чтобы ты написал мне, если сможешь, до 15 июля и отправил письмо в Американ Экспресс, Париж. Я прошу об этом еще полдюжины человек, потому что знаю, что одно из самых отвратительных чувств в мире – это уйти из окна иностранной почты с пустыми руками. Я не знаю, где я буду, – я пробуду в Париже всего несколько дней, – но этот почтовый адрес очень удобен. Собирался в Вену, но на днях узнал, что там проходит большой музыкальный фестиваль, город полон наших соотечественников, а цены, разумеется, достигли потолка. Так что придется искать другое место. Если мне удастся купить билет второго класса на «Лье де Франс», я сойду в Гавре и отправлюсь вверх по приятной Сене в Руан. И Брюссель – тоже неплохое место. Красивые девушки и дешевое шампанское. Или снова Мюнхен. Или Буда-Пест – у меня есть напечатанный на машинке список всего, что там можно есть и пить, подаренный мне мистером Биром, братом писателя. [Ричард Бир, который был американским вице-консулом в Будапеште в 1922 и 1923 годах]. И если бы не было так жарко, я бы хотел побывать во Флоренции. Я не получаю никакого удовольствия от Испании, хотя все это делают. Обычно я отстаю от современников на три-четыре года.

Я еще не ответил Дж. Уолтеру Томпсону. Они дали мне больше времени, чтобы все обдумать. Но что я хочу сделать, так это написать новую книгу. У меня есть одна, от которой воняет шиком, деньгами и романтикой. [«Речной народ»] Это будет просто длинная книга. Но, честно говоря, я думаю, что смогу сделать из нее очень хорошую и трогательную историю.

О главном – о монстре [“O, Lost”]: Миссис Эрнест Бойд назначила себя моим агентом – за плату в 10%. Она говорит, что это хорошая книга, но слишком длинная, она думает, что сможет найти издателя. Говорит, что я должен сократить ее. Кроме того, мистер Мелвилл Кейн, адвокат «Харкорт, Брейс» и член фирмы, говорит, что это хорошая книга – прекрасное, трогательное и выдающееся произведение. Он говорит, что она слишком длинная – он открыл экземпляр «Элмера Гентри», который напечатала его фирма, и установил его максимальную длину. [Мистер Кейн не был «членом фирмы». Но он был директором корпорации. Он не предписывал «Элмеру Гентри» максимальный объем, а просто предложил его в качестве примера романа хорошего размера]. Он считает, что если я сокращу свою рукопись, роман опубликуют. Миссис Бойд отдала книгу в молодую издательскую фирму. [Covici-Friede] Когда она услышала о «Харкорт Брейс», то позвонила и сказала, что мне будет гораздо лучше, если я обращусь в новую фирму. Она сказала, что они хотят получить первый эксклюзив на мою вторую книгу и опубликуют ее, если она будет написана так же хорошо, как первая, и будет иметь разумную длину. Как ты думаешь, на что-то это похоже? Я не понимаю, почему они должны меня обманывать…

Вот и все на сегодня. Поехал домой на неделю и обнаружил, что у всех полно недвижимости и нет денег. В субботу собирался в Европу, но дантист сделал увлекательную операцию на зубе и челюсти. Больно, как в аду, но работа хорошая.

Пожалуйста, напиши мне хорошее письмо в Париж, и я постараюсь ответить добром на добро. С любовью к семье.

Алине Бернштейн

[Нью-Йорк, четверг, 28 июня 1928 года]

Дорогая Алина:

Я только что вернулся с полуночного представления «Бриллиантовой Лил», что было главной причиной, по которой я пошел в театр. Я хотел посмотреть, что такое театр в два часа ночи. Мне очень понравилось представление: все настолько плохо, что очень хорошо. Выйдя на улицу, я прочитал новость о том, что Эл Смит был выдвинут в президенты. Это тоже будет хорошее шоу. Как я понимаю, у демократов в платформе есть пункт, который кажется сухим для сухих и мокрым для мокрых. Хотел бы я, чтобы у нас было такое пиво.

Последние два-три дня у нас стоит нью-йоркская жара. Сегодня вспотели и стены, и тротуары, и люди. До этого было почти всегда холодно и шел дождь. Я уехал домой на неделю – вернулся десять дней назад. Семья в порядке, но все очень бедны, а город лежит на спине после бума. У всех много земли, но нет денег. Моя мать в порядке, но мне кажется, что она сильно постарела. Ее ум по-прежнему быстр и активен. У нее много хорошей недвижимости, которая, как говорят, будет в порядке, и много плохой, которую она купила во время всеобщего помешательства. У меня было всего один или два фотоснимка, я рад, что увидел их. Мейбл удивительно похорошела, прибавила двадцать фунтов и выглядит совсем другим человеком. Фред приехал с юга за два часа до моего отъезда.

У меня была долгая осада с дантистом, но сейчас он почти закончил. Он просверлил мне больной зуб, пробил дырку в десне и выскреб кость ножом. Было чертовски больно. Но это была хорошая работа, я думаю, что теперь все будет в порядке. Я несколько раз видел мисс Стотт. Сегодня она снова была на ногах. Временами она ужасно действует мне на нервы своей непрекращающейся манией по поводу Совета по Здравоохранению, но она добрая душа, я верю, она очень любит тебя. Я предоставляю ей место, как ты просила, и сегодня же познакомил ее со стариком Гринлифом. Я привел в порядок свои книги и бумаги, насколько смог, но, боюсь, тебе и ей придется распорядиться остальным по своему усмотрению, когда ты вернешься. Если ты вернешься до сентября, надеюсь, ты сделаешь здесь все, что сможешь, потому что мне хотелось бы думать, что кому-то это пригодится. Я написал нескольким людям письма и попросил их писать мне, когда я буду в отъезде, потому что знаю, что одно из самых отвратительных чувств в мире – уходить из чужого почтового отделения с пустыми руками. Поскольку я хочу быть один, я должен быть достаточно сильным, чтобы обойтись без контактов с миром. Но это не так.

Я сказал Стотт, чтобы она использовала все, что найдет, но не лезла в мои письма и документы. Она пообещала, что не будет этого делать. Она была очень забавна со старым Гринлифом. У нее было длинное письмо от сестры, в котором говорилось, что ее зять может приехать в Нью-Йорк. Она прочитала его старику, чтобы доказать, что любой мужчина, который может появиться у нее в доме, будет ей родным, но, по-моему, по ее манере было видно, что она собирается оставить своего кавалера здесь. Я сказал ей об этом позже, она выглядела очень обеспокоенной. Я купил ей бутылку джина «Гарвардский Клуб», потому что она сказала, что он полезен для нервов в спине, и еще одну бутылку для ее приятеля, который, по ее словам, является твоим троюродным братом и горячо за ней ухаживает. Она настояла на том, чтобы заплатить и за то, и за другое.

Я рад узнать, что у вас тебя приятный переезд, такая хорошая погода и такие элегантные спутницы, как миссис Вандербильт. Мне жаль слышать о болезни Терри и о том, что ты так много времени проводишь в ее больничной палате. Я уверен, что она могла бы освобождать тебя на полчаса время от времени, когда ты могла бы погулять в саду, или, возможно, вы оба могли бы иногда ходить на представление «Комеди Франсез», чтобы отвлечься. А в Карлсбаде вы могли бы попить воды и заняться вышиванием.

Завершаю это письмо на следующий день, в пятницу утром. Снова льет дождь. Я побывал в «Манси» и купил несколько рубашек и пару подтяжек. Я почти готов к отъезду. Единственное, что я ненавижу оставлять в Нью-Йорке, – этот прекрасный большой дом. Пожалуйста, постарайся поработать здесь, когда вернешься.

Я чувствую себя намного лучше, чем месяц назад, и мне не терпится снова взяться за работу. Я заехал в Вашингтон, чтобы повидаться с Олином Доусом, но разминулся с ним. Через несколько дней я встретил его в Гарвардском клубе и долго с ним беседовал. Он прекрасный человек, я рад, что знаком с ним. Он поможет мне в любое время. Я спросил его, не кажется ли мне 500 долларов большой суммой, он ответил, что потратил на картину больше. Я сказал, что позже. Я сказал ему, что собираюсь написать книгу о нем, каким он должен быть – всегда величественным, благородным и романтичным. Он выглядел заинтересованным и забавным. Он пошел с девушкой на «Фоллис» [в тот день], когда я его видел. Я сказал ему, чтобы он позвонил твоей дочери и спросил билеты, но они у него уже были.

Алине Бернштейн

Четверг, 5 июля 1928 года

Дорогая Алина:

Последние пять дней я с комфортом плаваю по океану в старой голландской ванне под названием «Роттердам». Я намеревался отправить тебе это письмо до отплытия, но приплыл так неожиданно, что решил отправить его, когда высажусь в Европе. Я купил билет накануне и сел на корабль за пять минут до его отплытия. В субботу утром Стотт пришла на Одиннадцатую улицу, я все ей передал. До этого я видел Гринлифа, заплатил ему и сказал, что она зайдет. Она нашла меня спящим и распаковывающим вещи в девять часов, мой корабль отплывал в одиннадцать. Мы много работали, и в конце концов я убрался, после того как она свела меня с ума, упаковывая, распаковывая и заворачивая все в газеты. Старое судно было переполнено до отказа, но мне было достаточно комфортно. Я сильно обгорел на верхней палубе, и мое лицо шелушится. Я расслабился и разговаривал со всеми. Узнал много интересного о голландцах, многие из них едут домой на побывку. Очень интересный и честный народ. Многие из них флористы – они завалили меня пивом и сигарами и пригласили остаться с ними в Голландии; я думаю, мне следует сойти в Булони, но я могу поехать в Роттердам. Думаю, я останусь в Булони или Амьене на несколько дней. Я хотел съездить в Руан и подняться по Сене до Парижа на речном пароходе, возможно, еще сделаю это.

Я написал тебе прекрасное длинное письмо вскоре после твоего отъезда.

Алине Бернштейн

Булонь

9 июля 1928 года

Дорогая Алина:

Сегодня утром я высадился в Булони после комфортного путешествия: Я не мог писать, не мог читать, беспрестанно встречая пассажиров[.] Это было странное и интересное путешествие; я узнал много нового о голландцах, и у меня достаточно приглашений в Голландии, если я их приму, чтобы провести там все лето. Я остановился в этой дыре, чтобы хорошенько выспаться, вытянув ноги. Думаю, я чувствую себя чудесно. На корабле я только и делал, что ел и разговаривал; мой разум выздоравливал; лицо покраснело от солнечных лучей и шелушилось. Теперь я снова один в незнакомом городе, ночью, вокруг тишина. Я стоял на мосту и смотрел, как мимо медленно катятся поезда в сторону Парижа. Все смотрели на меня через стекло. Они видели меня на корабле. Завтра я отправляюсь в Париж, но, возможно, остановлюсь в Амьене. Я снова начинаю наполняться жизненной силой.

Это бесконечное и плохое письмо. Все то, что мне очень хочется сказать тебе, я не могу, я стал ужасно скрытым в своих болячках и с трудом могу говорить о них сам с собой.

Но я хочу сказать вот что, дорогая Алина: я не могу забыть всю ту боль, которую я испытал из-за тебя. Я не знаю, когда мы увидимся снова, но мое сердце разрывается от любви к тебе. Я не знаю, что еще я мог бы сказать в своем письме, я начал его несколько недель назад, но ты всегда можешь вернуться к нему. Я не знаю, что ты почувствуешь – радость, триумф, веселье или презрение, но я буду гордиться своей любовью, что бы ни случилось и кто бы ни насмехался надо мной. Теперь они не смогут причинить мне вреда.

Я пробуду в Париже всего несколько дней и не знаю, куда поеду дальше. Я буду получать почту в «Американ Экспресс». Надеюсь, ты будешь писать мне туда.

До свидания, и да благословит тебя Бог, где бы ты ни была. Для меня никогда больше не повторится то, что случилось однажды: нет никого, кто мог бы сравниться с тобой, и никто никогда не займет твое место. Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Булонь-сюр-Мер, Франция, статуя Фредерика Соважа

Булонь-сюр-Мер

9 июля 1928 года

Дорогая мама: Я прибыл сюда сегодня после комфортного путешествия на медленном голландском корабле. Познакомился со многими голландцами, и у меня достаточно приглашений в Голландию на все лето, если я захочу уехать. Остаюсь здесь на ночь, чтобы хорошенько выспаться и размять ноги перед поездкой в Париж. Пишите мне – Том Вулф

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Венеция, Италия: вид на площадь Святого Марка

18 июля 1928 года

Дорогая мама: Я приехал сюда вчера из Вены. Сегодня я еду во Флоренцию и пошлю тебе письмо оттуда. Через две недели я возвращаюсь в Нью-Йорк.

С любовью

Том

Алине Бернштейн

Париж

Отель «Бургундия»

Четверг, 19 июля 1928 года

Дорогая Алина:

В понедельник я получил твою телеграмму, а сегодня – два твоих письма. Я только что отправил тебе телеграмму через беспорядочную анархию французского почтового отделения – по-видимому, это единственный способ отправить телеграмму, но я надеюсь, что она дойдет до тебя сегодня вечером. Полагаю, ты знаешь, что еще до того, как я отправлю тебе какое-либо письмо, все, что я могу сказать тебе в нем, – я люблю тебя. Но чем больше я говорю тебе об этом, тем более горькими и удрученными становятся твои ответы мне. Твои два письма очень взволновали меня – я никогда не предполагал, что мое собственное письмо вызовет такой ответ. Я думал, что в своих двух письмах я написал все так просто и ясно, как только мог, и мне казалось, что ты не могла не понять их смысла. И все же ты говоришь, что они не дают нам никакой надежды, и называете меня «бедным глупым Томом» (что достаточно точно) за то, что я выбросил лучшее, что у меня когда-либо было. Ради Бога, не делай и не говори сейчас ничего несправедливого, что могло бы снова ввергнуть меня в те сложные муки, из которых я только начинаю выбираться. Я снова пытаюсь просто увидеть и понять некоторые вещи. Несколько человек недавно упрекнули меня в том, что я слишком наивный, слишком доверчив, слишком «насыщен». В глубине души я знаю, что это правда, и когда я это понимаю, то начинаю подозревать мотивы. Почему же ты должна искажать и неверно истолковывать все, что я тебе пишу, и утверждать, что не видишь в этом ничего хорошего и обнадеживающего? Я написал в своем письме, что ты больше не можешь причинить мне боль, это было очень глупо, потому что я думаю, что ты всегда будешь способна это сделать, я старался быть честным и точным.

Я хочу быть честным и точным, не привнося в свои письма всю горечь и уродство – иногда этого попадет в мои письма, я ничего не смогу с этим поделать. Слишком многого ты ждешь от меня, чтобы я полностью изменился по твоему вкусу, чтобы я верил и думал только то, что ты хочешь, – и чтобы все это произошло сразу. Временами я как слепая тварь на дне моря, которая чувствует свой собственный путь. Я испытываю великий импульс любви к тебе, я знаю, что это сильнее всего остального, и было бы глупо это отрицать.

Алина, мне придется послать тебе еще одно письмо через день или два – я хочу отправить это [письмо] сейчас, как бы плохо оно ни было. Я болею уже несколько дней. Жара здесь стоит страшная – хуже, чем в Нью-Йорке. В довершение всего воспалился зуб, и у меня чуть не отвалилась голова. Я пошел к зубному врачу; он просверлил дырку для дренажа. Ему пришлось пройти через необработанный зуб; он побоялся использовать новокаин. Сейчас мне гораздо лучше – я не видел многого в Париже, но сегодня и завтра собираюсь пойти посмотреть картины и книги. Я часами рассматриваю тысячи книг, но, кажется, не могу купить ни одной.

Париж – красивый город, но его влияние на меня в течение двух или трех лет было одним из ужасных[.] Все больше и больше, как мне кажется, то, что было величественным и высоким в этом месте, было покрыто дешевым и дрянным – место в некоторых кварталах похоже на огромный Кони-Айленд. Во время их праздника (14 июля) было три дня танцев на улицах, парадов, криков. И вдруг меня затошнило от их безмерной тривиальности. Мужчины и женщины, скачущие по улицам, как белки, болтовня, аккордеонная музыка, километры за километрами гимн трещоток, карнавалов, каруселей, колес обозрения и так далее – все это мне надоело. В них нет ни способности к скуке, ни подлинного тщеславия, только бесконечная повторяемость. Мы должны освободиться от страха – страх провинциальности, желание быть культурным и утонченным привели тысячи американцев в Париж, как и меня. Теперь я с этим покончил. Где бы я ни жил, это будет не здесь. Лондон грандиознее, Нью-Йорк живее, а в Вене можно отдохнуть. Я не думаю, что когда-либо встречал американца, приехавшего сюда жить, который бы обрел душу, сделав это.

Может быть, когда-нибудь Париж превратится в гигантское место, исключительно для туристов, – крепкий алкоголь, который нужно принимать через большие промежутки времени. Но я собираюсь посмотреть еще несколько книг и картин. В течение следующего дня я должен решить, куда поеду. Сейчас я хочу приступить к работе. Я напишу тебе, как только решу, или перед самым отъездом.

Твое лечение – спартанское и звучит чудесно. Но я знаю, как ты страдаешь на такой диете. Я не рад, что она делает тебя красивее, потому что это и так доставляет мне немало хлопот, я не рад, что ты выглядишь на два года моложе, потому что я выгляжу на десять или пятнадцать лет старше, после того как встретил тебя, а при истинном ходе вещей каждый из нас должен выглядеть на свой возраст.

Я не позволю этому письму тянуться до бесконечности. Прощай, моя дорогая, на сегодня это все. Когда ты получишь это письмо, ты, полагаю, будешь почти готова снова есть нормальную пищу. Это должно быть достаточно волнительно.

Алина, жара и моя болезнь мешают мне быть решительным и кратким. Сейчас я не могу сказать тебе, что я буду делать и куда поеду. Я дам тебе знать через несколько дней. Но я люблю тебя всей душой и жизнью – верь в это и не переиначивай на свой лад. Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

(Вид на реку Амо с мостом Святой Троицы)

Флоренция, Италия

Июль 1928 года

Дорогая мама: Это часть Флоренции. Я пробыл здесь несколько дней и сегодня уезжаю в Рим. На Новый год буду в Нью-Йорке.

С любовью

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на Нотр-Дам, Париж

Июль, 1928 года

Дорогая мама: Вот фотография Нотр-Дама, а остров – это река, на которой стоял древний город Париж и был окружен стеной. Теперь здесь находится городское правительство. Здесь было ужасно жарко, я почти слег. Получил твое письмо – я уезжаю из Парижа через день или два, но продолжай писать ко мне сюда. Пишу письмо.

С любовью ко всем.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Отель Бургундия

Улица Дюфо, 8, Париж

Понедельник, 23 июля 1928 года

Дорогая мама: Я получил письмо, отправленное из Гарвардского клуба, и еще одно, отправленное сюда. Я пробыл во Франции две недели; я совершил приятное путешествие на медленном голландском корабле и встретил много голландцев, которые пригласили меня посетить их в Голландии. Я остановился на день в Булони – французском морском портовом городе – и еще на день в Амьене, где есть прекрасный собор.

Погода здесь была очень жаркой и сухой, и несколько дней стояла ужасная жара. Никогда в жизни не чувствовал такой жары. Париж полон американцев, англичан и немцев. Немцев очень много, и все они, похоже, имеют много денег. Сами французы выглядят процветающими – гораздо больше, чем раньше. Цены, особенно в туристических районах, высоки, но вдали от центра можно жить очень дешево.

Я был здесь во время французского национального праздника – 14 июля, который похож на наше 4 июля. Жара стояла неимоверная, но французы веселились три дня. Улицы были полны людей, которые танцевали, ели и пили – автомобили и автобусы должны были останавливаться, пока не заканчивались танцы. Это красивый и завораживающий город, изрезанный грандиозными бульварами и прекрасными парками. Конечно, здесь есть сотни старых узких улочек, идущих со всех сторон, но это самый красиво построенный город в мире.

Здесь буквально тысячи кафе со столиками на тротуарах, и, насколько я могу судить, французы проводят в них по несколько часов в день. Они приходят выпить и поговорить – но они много говорят и мало пьют: они очень умеренная раса во всех своих удовольствиях – они знают о наслаждении жизнью больше, чем мы, и они не торопятся. Это замечательный народ, умный, остроумный, трудолюбивый и практичный, но они не доверяют всем и каждому, кто не является французом. Поэтому они не любят иностранцев и считают американцев своей законной добычей для всякого рода мошенничества. По этой причине я их очень не люблю – хотя и научился защищать себя; у меня больше общего с англичанами и немцами.

Пока я был здесь, я посмотрел множество картин и купил несколько книг. Думаю, отсюда я отправлюсь в Брюссель, а оттуда – в Германию, возьмусь за работу в Мюнхене или Вене. Я уезжаю через день или два. Но продолжайте писать мне по этому адресу. Парижская почта будет отправляться до дальнейшего уведомления.

Я получил длинное, но несколько унылое письмо от Фрэнка. Я пишу ему. Надеюсь, что вы все здоровы и счастливы. Жаркая погода мешает мне писать вам очень часто: Я хотел бы дать вам адекватную картину этого замечательного города, но все, что я могу сделать, это упомянуть великолепные бульвары, интересные старые кварталы с узкими улочками, полными людей, десятки церквей, музеев и парков, а также толпы влюбленных, которые беспрестанно снуют туда-сюда, пока другие наблюдают за ними из-за столиков кафе.

Сегодня днем я спускался вдоль Сены: высокие каменные стены реки на протяжении двух миль покрыты маленькими лавками букинистов – они продают вам все, от книг до старых картин, керамики и монет.

В следующий раз я напишу вам письмо получше.

От жары я чуть не слег, но теперь все в порядке. С любовью ко всем

Том

Алине Бернштейн

Париж [воскресенье, 24 июля 1928 года]

Дорогая Алина:

Сегодня я получил от тебя еще одно письмо заказной почтой. Письма не приходят слишком быстро и часто, чтобы меня устраивать, меня волнует и огорчает многое из того, что ты в них пишешь.

В последнем письме ты изобразила сердце, пронзенное семью мечами. Ты видела его где-то на облачении священника. Ты говоришь, что твое собственное сердце стало таким из-за меня, еще один удар мечом (от меня), и ты истечешь кровью до смерти. Я думаю, что в этом письме ты впервые плохо использовала свою великую ловкость головы и рук. Ты впервые заговорила со мной о том, что нужно быть «вычурным», и, думаю, я так близко к сердцу принял твое наставление, что теперь стремлюсь к абсолютной простоте[.] Если ты не прочитала из моих писем, что моя любовь к тебе преобладает над всем остальным в моей жизни, то это потому, что ты не хотела этого увидеть.

Ты прекрасно знаешь, что тебе не грозит «истечь кровью» и что ты очень хорошо провела это лето. Через несколько дней после твоего отъезда из Нью-Йорка я написал тебе очень длинное письмо, на которое так и не получил ответа. Я и не ждал его; я не верил, что ты его пришлешь. Однако как только я написал тебе с этой стороны [океана], они начали приходить. Я не упрекаю тебя, моя дорогая, но мне не нравится видеть, как ты пускаешься в выходки и позы из-за того, что стало для меня, по крайней мере, всем, что может вместить моя жизнь.

Думаю, тебе нравится видеть себя в героических и трагических образах, мне тоже. Но сейчас для меня это слишком серьезное дело, чтобы развлекаться в романтических беседах. Я знаю, как часто я бывал «чванлив» с тобой; но сейчас мне смешно видеть, как ты чванливо относишься ко мне по поводу своих писем. Ты все время спрашиваешь, есть ли они у меня или я оставила их дома. Многие из них у меня с собой, потому что я их ценю и дорожу ими. Ты просишь меня уничтожить их. Я не хочу этого делать, потому что это прекрасные и трогательные письма, написанные мне в те времена, когда наши сердца были наполнены любовью и правдой, как и мое до сих пор.

Последние шесть или восемь лет я изнурял себя попытками узнать и сделать все. Книжные лавки вдоль Сены, кондитерские магазины на улице Сент-Оноре, полные консервированных фруктов, конфет и паштетов, которые я не мог есть, все места, которые я не видел, доводили меня до исступления отчаяния и безнадежности.

Годами я растрачивал себя таким образом. Теперь я впервые готов увидеть свои границы. Я по-прежнему провожу часы перед книжными прилавками, но на поиск одной хорошей книги трачу больше времени, чем на чтение дюжины плохих; большую часть времени я трачу на отказ от макулатуры. У меня появилось чувство контроля и удовлетворения, которого я никогда раньше не испытывал. Благодаря этому я чувствую себя намного лучше.

Я должен закончить это письмо. Алина, мое сердце полно любви к тебе; ты – единственная, кто когда-либо владел моей жизнью. В настоящее время я бы не сделал ничего такого, что причинило бы тебе боль, и в этих письмах я никогда не хотел сказать или сделать что-нибудь, что могло бы причинить тебе боль. Если в любви есть сила исцелять и восстанавливать, как есть она и в прощении, то, конечно, у нас все будет хорошо. Ты знаешь, что ты ошибаешься, когда находишь в моих письмах, что я бросил тебя или оставил: ты должна примириться с собой на этот счет, но я никогда не выброшу тебя из своего сердца, потому что моя любовь прекратится только тогда, когда оно прекратится биться.

Я думаю, что могу поехать в Кельн и спуститься по знаменитому Рейну, а затем в Мюнхен. Я надеялся, что, если ты будешь в Нюрнберге, мы сможем быть не слишком далеко. Но я хочу, чтобы ты наслаждалась и хорошо проводила время. Мне не нравятся эти места в твоем письме, о которых ты пишешь, что ты никуда не ходишь и ничего не видишь. Это неправильно, если это правда: конечно, хорошую жизнь можно обрести не иначе, как попав в женский монастырь. Но я не сомневаюсь, что в таких местах твое одаренное перо становится немного проворнее? Я не пытаюсь быть злым. Я люблю тебя, моя дорогая. Это будет продолжаться бесконечно, если я не умру. На верхнем этаже Лувра, куда мало кто ходит, находятся лучшие картины Дега, которых я когда-либо видел. А также два великих Сезанна – двое мужчин, играющих в карты, и несколько яблок и апельсинов [Карточные игроки, Натюрморт]. Ты когда-нибудь видела их. Я был там вчера.

Как бы я хотел быть с тобой, когда ты будете избавляться от голода. Я представляю тебя за столом, на котором есть жареный гусь, сосиски, австрийские окорока, наваристые сыры и холодное белое вино. Или ты сразу набросишься на него?

Я шлю тебе всю свою любовь, моя дорогая. Я знаю, что ты прекрасна после излечения, ведь они не смогли за три недели уничтожить то, что было до этого в тебе всю твою жизнь. Том

Алине Бернштейн

[Париж, среда, 25 июля 1928 года]

Моя дорогая Алина:

Сегодня я получил от тебя еще два или три письма, написанные в Рапалло и присланные мне из Гарвардского клуба. Все, что ты мне пишешь, приводит меня в восторг; мое сердце начинает биться сильнее, когда я вижу твое имя на конверте. Твои письма похожи на тебя с самой удивительной живостью: пожалуйста, поблагодари Терри за ее милый постскриптум, и передайте ей мою любовь.

Где ты получишь это письмо, я не знаю. Я еще не решил, куда его отправить – ты уезжаешь из Карлсбада, как ты сообщаешь, 25 июля, и собираешься в Вену. Так что, возможно, я отправлю письмо туда.

Я уезжаю отсюда завтра, думаю, в Брюссель, а позже в Кельн и на Рейн, и в Мюнхен, думаю. Я дам тебе знать, как только уеду.

Сегодня я два часа ходил по книжным лавкам на Сене, перебирал миллионы книг и наконец купил одну! Она о человеке по имени Жюльен Бенда [французский философский писатель и романист, защитник разума и интеллекта против романтизма и культа эмоций] и его философии и трудах: он плюет на Бергсона и является одним из великих современников. Удивительно, как много всего из того, что я хотел бы прочитать и уже прочитал, какие тонны книг там есть. Не стоит долго думать об этом: все эти пыльные и забытые книги наводят на меня ужас[.]

Сегодня я впервые побывал в Сент-Шапель. Теперь моя совесть спокойна на этот счет. Там было красиво и прохладно, и через стекло я видел, как французские адвокаты в мантиях и воротничках ходят вверх и вниз по длинному коридору. Мне вспомнилась пьеса Эжена Брие [французский драматург, чьи социальные комедии были посвящены благополучию бедняков, женщин и детей] и бесконечные тяжбы и разборки.

На днях вечером я видел твоих друзей, Элис Льюисон и ее мужа, в ресторане напротив Люксембургского сада. Я был гостем двух старых горничных из Нью-Йорка, которые преподают в тамошней средней школе. Муж мисс Льюисон отпустил волосы до плеч; похоже, он готовился к роли Иисуса Христа в Обераммергау. Он смотрел на меня очень свирепо и горько, а потом они встали и пошли через сад. Ее загар просто чудесен: она уже успела стать похожей на маленькую французскую домохозяйку. Но в следующем году, я не сомневаюсь, она будет похожа на тирольскую крестьянку, а через год – на женщину из Сонета, а еще через год – на тибетскую монахиню. Такова сила театра.

Здесь по-прежнему жарко, хотя ужасная жара недельной давности прошла. На сегодня с меня достаточно Парижа, хотя мне кажется, что на этот раз я понял это место и увидел его в другом цвете. Это место не для меня. Я никогда не видел человека, который мог бы приехать сюда и получить от него больше, чем я, но для меня город по сути чужой. Я вижу его со стороны – он разворачивается передо мной, как великий спектакль; город соблазнителен и прекрасен, но он никогда не овладеет мной. Французы – самые открытые люди на свете; я же человек скрытный и одинокий – мне нужно чувство замкнутости и убежища, которого Париж не дает. Я не думаю, что когда-либо встречал американца, который, как мне кажется, стал бы лучше от пребывания в Париже – здесь много великого и прекрасного, но, кажется, большинство из них, долго едят, пьют и легко прелюбодействуют. Жизнь слишком глупо деградирует с этими вещами – я не собираюсь изнурять себя потрохами и животом. Кроме того, пытаться добраться до того, что хорошо, становится все труднее: Лувр – самый большой обман в мире, в его многокилометровых коридорах, возможно, дюжина хороших картин; в книжных лавках несколько хороших книг затеряны в тоннах хлама; весь город теряется в мусоре и на улице Риволи[.]

Алине Бернштейн

Четверг, 26 июля 1928 года, 3:30 утра

Дорогая Алина:

Я гулял по этому городу 15 часов сегодня, а вечером вернулся домой, чтобы поспать несколько часов перед отъездом. Сегодня я еду в Брюссель, а оттуда, возможно, в Голландию. Я оставил Мюнхен в качестве своего адреса – Amthseches Bayerisches Reiseburo, Promenadsplatz, 16 или какое-нибудь другое ужасное название, близкое к этому. Так что если у тебя будет возможность написать мне, отправляй свои письма туда. Я не знаю сейчас, когда именно я буду там, но я не получу больше никакой почты, пока не приеду.

Сегодня я получил твое длинное письмо; при виде его, меня бросило в дрожь, как и при виде всех остальных. Время твоего отплытия приближается, а ты собираешься в несколько мест, в том числе в Вену, я не смогу увидеть тебя до твоего возвращения. От одной мысли об этом мне становится грустно, что я могу сказать тебе? Что бы я ни думал и во что бы ни верил, в моем сознании прочно закрепилось ощущение, что знакомство с тобой было для меня очень великим событием. Это не значит, что я считаю себя «счастливчиком». Иногда я представлял, как твои друзья презрительно говорят, что я счастливчик и что я должен быть благодарен за любое внимание, которое может проявить ко мне такая великая женщина, как ты. Но потеть кровью – это не счастье. Я не знаю, что может значить для моей жизни знакомство с тобой. Мне хотелось бы верить, что это может означать какой-то триумф или успех – какой-то богатый вклад, который увеличит мою ценность и силу. Я не верю и не сомневаюсь в этом. Да и как я могу, живя в густой паутине этого [мира]? Когда мы были вместе, весь двигатель моей жизни работал с наибольшей отдачей и расходом, но будет ли он в дальнейшем работать лучше, я не могу сказать.

Моя дорогая Алина, есть убежденность в истине, которая не поддается ни доказательствам, ни разуму. Когда мне было очень горько из-за тебя, моя горечь всегда была ниже моего восхищения тобой – ты горела на всех небесах, как моя великая звезда. И ты всегда горела над моей жизнью, как эта великая звезда, а все остальное было как бесполезные крики под моей великой и вечной звездой.

Думаю, в этом и есть истина.

Алине Бернштейн

Четверг, 26 июля 1928 года

Дорогая моя!

Через пятнадцать минут я уезжаю в Брюссель. Жарко, как в аду, и я ужасно тороплюсь. Я посылаю это «Куку» в Вену – пожалуйста, напиши мне в Мюнхен. Да благословит тебя Бог, моя дорогая. Я люблю тебя всей душой. Хорошо проводи время со своими спутниками – но думай обо мне. Я люблю тебя, моя дорогая.

Напишу из Брюсселя. Том

Алине Бернштейн

Брюссель

Отель «Бульвар»

Пятница [27 июля 1928 года]

Дорогая Алина:

Я приехал сюда вчера из Парижа – все было очень странно и быстро. Я приехал на скоростном поезде за три с половиной часа. И вот я уже в другой стране и в другом городе. Я отправил тебе письмо за пять минут до отъезда – надеюсь, что работникам отеля можно доверить его отправку и что ты получишь это письмо в Вене. В Париже я проводил на улице по двенадцать или пятнадцать часов в день; я просмотрел сотни и тысячи книг и купил несколько.

Я бродил по многим местам, где раньше не бывал. Затем я приехал сюда.

Этот город во многом похож на Париж и очень старается быть похожим. Огромный толстый Дворец Правосудия, возвышающийся над городом, широкие улицы и проспекты, ведущие к нему. Здесь есть парки и бульвары, бесчисленные кафе – все очень по-французски. Во многих отношениях это место более роскошно и элегантно, чем Париж. Но люди тяжелее французов – у них фламандская мокрота; они довольно угрюмы, и я чувствую в них что-то неблагородное и подлое, как и в чехах. Они не ложатся спать до самого утра и очень веселы – здесь сотни роскошных винных магазинов, красиво отделанных полированным деревом. Люди сидят в этих заведениях и пьют шампанское по цене менее пятнадцати центов за бокал. Здесь тоже действует запрет [речь о сухом законе] – приходится обходиться всеми сортами вина, пива и шампанского. Если хочется чего-нибудь покрепче, нужно пойти в магазин и купить не меньше двух кварт. Правильная идея, не так ли?

Чтобы доказать, что я еще не старый собутыльник, говорю тебе, что я был за милю от того, чтобы напиться. Мой обычный напиток – пиво, я выпиваю шесть или восемь стаканов в день. Жара не спадает. Я надеялся, что здесь будет прохладнее, но в Брюсселе так же жарко, как в Париже. Страна сухая и пыльная [жара] – дождя не было уже месяц: сегодня дождь шел пять минут – я был готов броситься на улицу и поклониться ему, но он прекратился. Я подумал о том, что по-настоящему хорошая погода – одна из самых редких вещей в мире. Конечно, человек не очень хорошо приспособлен к своей планете – ему приходится бороться и страдать большую часть времени. Вот уже несколько недель я вижу тысячи людей, испытывающих настоящие страдания из-за жары; зимой мы благодарны за редкие дни, когда светит солнце и мы не чувствуем сильного холода – возможно, в году есть две дюжины дней, когда мы живем в хорошую погоду. Если мы находим так много дней, когда мы спокойны по отношению к миру, работе и самим себе, мы можем считать себя счастливчиками.

Я бы хотел больше верить в борьбу – в ее способность облагораживать или укреплять нас. Но это не так, и я постоянно борюсь. Я считаю, что в основе моих постоянных мучений лежит вера в то, что люди должны быть счастливы, что должно быть не 20, а 200 идеальных дней, и что большую часть времени мы должны славно справляться со своей работой, двигаться в идеальном ритме и испытывать глубокую и безмятежную радость. Люди легкомысленно замечают, что такая жизнь наскучила бы им до смерти, но они просто глупы и умны. Я же, со своей стороны, считаю, что такая жизнь была бы богатой и великолепной. Поэтому, чтобы найти глубокую безмятежную радость, я продолжаю ругаться и метаться по миру, как сумасшедший, все еще веря в то, что где-то есть гавань, в которой достаточно дождя, достаточно солнца, хорошие люди, хорошая жизнь. Немногие люди могли бы дать правильный ответ на эти поиски так же хорошо, как я, но я продолжаю [искать]. У меня больше веры, чем было в детстве, когда я верил, что может случиться что-то странное и редкое. Я не думаю, что жизнь нас чему-то учит; она оставляет после себя отпечаток, который становится частью нас и которым мы пользуемся. Но нет ничего более ложного, чем убеждение, что идеалист теряет свои идеалы – он становится все более фанатичным, и чем безумнее он видит мир, тем больше верит в Елисейские поля.

Я почти достиг вершины своего эгоизма – недавно я решил, что скучен не я, а весь мир. Каждый день теперь я вижу несколько вещей, которые дают мне ощущение радости и жизни, но они разбросаны среди всей идиотской усталости мира.

Алине Бернштейн

Суббота, 28 июля 1928 года

Сегодня, слава Богу, шел дождь, и небо было восхитительно серым, с тех пор оно стало гораздо свежее – если ты понимаешь мою беглую французскую идиому. Я собирался отправить тебе это [письмо] сегодня утром, но вернулся посмотреть фотографии и погулял по красивой верхней части города. Сейчас поздний субботний вечер, я пишу это [письмо] с веранды винного магазина – ты никогда не видела такого места, как этот город. Здесь нет ни одного кафе – целые кварталы, один за другим – все очень элегантные и очень светские. Люди хорошо одеты – кажется, нет недостатка в движении. Как я уже говорил, музей очень скромный, но здесь есть лучшие ранние фламандские и голландские картины, которые я когда-либо видел – великолепные работы Мемлинга и Дирка Боутса, Брейгеля и Кранаха [Скорее всего, Вулф имеет в виду Музей изящных искусств в Икселле, где хранится «Мученичество святого Себастьяна» Ганса Мемлинга (1440–1494), известного религиозного художника. Здесь же находятся два внушительных больших панно фламандского живописца Дирка Боутса (1415–1475). Кранах, Лукас Старший (1472–1556), был известен своими ранними картинами с изображением обнаженной натуры, которыми Вулф очень восхищался].

В Бельгии есть несколько мест, которые я хотел бы увидеть – Лувен и Антверпен, и, возможно, Ипр. Я пробуду в Брюсселе, еще несколько дней. Надеюсь, что это письмо дойдет до тебя в Вене вовремя, чтобы ты успела написать мне сюда. Я не ожидал получить здесь никакой почты и сказал сотрудникам гостиницы в Париже, чтобы они отправляли все [письма] в Мюнхен, но здесь так же есть офис Американ Экспресс, если у тебя будет возможность написать, пожалуйста, напиши. Я не пропущу ни одного из твоих писем, но если меня не будет здесь, мне их перешлют

Мне кажется, что в своих письмах ты говоришь о любви гораздо больше, чем я в своих. Мне кажется, что я все время привношу что-то еще – то, что я наблюдал, или чувствовал, или думал, или то, что меня очень сильно заинтересовало. И когда я потом перечитываю письма, я сожалею об этом; мне хотелось бы больше говорить с тобой о любви, потому что я чувствую, что в отношении меня тебя интересует только это. Ты знаешь так много людей с большими талантами и лучшим интеллектом, чем у меня; я знаю, что могу сказать очень мало о чем-либо, что будет интересно и оригинально для тебя. Твое собственное отношение к вещам обычно мягче и тоньше, чем мое, никто лучше меня не знает, насколько ты умнее меня. И все же я привожу в своих письмах самые разные вещи, потому что раньше всегда мечтал о жизни с тобой, в которой все это будет иметь значение, и даже сейчас мне всегда немного стыдно, когда я снова и снова говорю, что люблю тебя. Ты можешь сказать что-то, и это будет всегда свежо и интересно, когда ты говоришь, потому что у тебя есть возможность сказать тысячей способов[.] Но мне не хватает этой возможности. Раньше мне казалось, что любовь – это часть моей жизни, что сама жизнь и все миллионы вещей, которые бурлят в моем мозгу, – это часть любви. Я никогда не мог разделить их на части, как это делаешь ты: твоя жизнь, твои многочисленные занятия, твои отношения с другими людьми и твое чувство ко мне. Я думаю, что многие наши проблемы возникли именно из-за этого.

Когда я получил твое письмо, в котором ты сообщила мне о своих планах на оставшуюся часть отпуска и просила написать тебе на корабль, мне стало очень грустно. Думаю, я всегда рассчитывал увидеть тебя где-нибудь и провести с тобой несколько дней. Это часть моего характера – откладывать боль и окончательное решение как можно дольше. Ты, с более практичной и решительной натурой, предвидела это и, наконец, вывела ситуацию из-под моего контроля. Полагаю, ты права – теперь мы не должны видеться, но уверяю тебя, что ты никогда не сможешь так жаждать новой встречи в рамках нашей любящей дружбы.

Полагаю, я никогда больше не смогу так свободно отдавать свое сердце, ведь мы учимся осторожности через боль и страх; я никогда не смогу отдать кому-то другому то, что уже есть у тебя.

Я люблю тебя, моя дорогая, всей своей жизнью, дыханием и существом – моя любовь к тебе не избавлена от боли, но она почти избавлена от горечи и злобы. Я брожу один, как призрак, по чужим городам; мое сердце полно одиночества, в одиночестве души я хожу по улицам, но я думаю и мечтаю о великих вещах, мои глаза и лицо спокойны и добры; я снова начинаю быть тем, кем я могу быть. Да благословит тебя Бог, моя дорогая[.] Том.

Алине Бернштейн

Брюссель

Отель «Бульвар»

Вторник, 31 июля 1928 года

Дорогая Алина:

Я отправил два длинных письма – это уже третье – и несколько почтовых карточек «Томасу Куку» в Вену, но поскольку я не знаю, когда ты там будешь, единственный адрес, в котором я могу быть уверен, это судно «Надежда» 14 августа. Ты, конечно, найдешь там письмо от меня, а возможно, и несколько. Я надеялся, что ты получишь мои письма вовремя, чтобы написать или отправить телеграмму в компанию «Американ Экспресс» в Брюсселе, но пока я ничего не получил. Но я все еще надеюсь получить от тебя весточку.

Я тоже хотел поехать в Вену, но слышал, что там проходит огромный Kulturmusikgesellschaftpreiswertgesundheitgemutlichvolkspielerfestung [Здоровый, душевный культурный и музыкальный народный праздник], а также там некоторые люди, которых я не хочу снова видеть; поэтому я отложил свою поездку в город Шницлера, Вассермана и остальных моих товарищей.

Какая-то странная сила в Брюсселе все время заманивает меня в автобусы. В прошлый раз я ездил в Ватерлоо с Джеймсом Джойсом и его семьей; сегодня меня снедало любопытство увидеть американских туристов живьем, и я запрыгнул в другой [автобус], как раз когда он начал экскурсию по городу. Гид указал на все хорошие места – например, музей, где хранятся хорошие картины, – взмахом руки, когда мы проезжали мимо, и повел нас посмотреть все то, что, по его мнению, хотели бы увидеть американские туристы, – кусок бетона, где была казнена сестра Кавелл [Эдит Кавелл, английская медсестра, ставшая популярной героиней Первой мировой войны и казненная за помощь солдатам союзников в их побеге из оккупированной немцами Бельгии], конная статуя короля Леопольда, мучителя чернокожих, ратуша – знаменитый мэр, бросивший вызов немцам и просидевший четыре года в немецкой тюрьме, поднимался по лестнице, кланяясь под наши аплодисменты, и фонтан «Писающий мальчик», который является здесь большой национальной шуткой – маленький голый мальчик, брызгающий водой в тазик через Сами-Знаете-Что. Насмотревшись на сокровища бельгийской цивилизации, мы остановились перед кружевной лавкой, куда заходили женщины и покупали все втридорога. Это один из способов увидеть Европу, не так ли? Они были уставшими и подавленными и отказывались выходить из автобуса на половине остановок.

Я надеялся увидеть те части города, которые не видел раньше, и я их увидел. Мы прошли через мили новых и уродливых пригородов по пути к арсеналу и стрельбищу, где казнили Эдит Кавелл, и вернулись мимо здания под названием «Музей сумасшедших» – самого странного места, которое ты когда-либо видела. В нем хранятся картины сумасшедшего по имени Вертц [Антуан Жозеф Вертц (1806–1865), художник большой силы и индивидуальности, озабоченный в своих картинах ужасным, гротескным и фантастическим. В 1850 году правительство Брюсселя построило для него большую студию, известную как Музей Вертца, в которой хранились собранные им работы]. Как живописец он был на десятую долю ниже Рубенса, но как маньяк он занимал свой собственный трон. На сорокафутовых полотнах изображен заживо погребенный человек, пытающийся открыть свой гроб, а на полотне под названием «Голод» – безумная мать, расчленяющая своего ребенка и складывающая его части в кастрюлю с тушеным мясом.

Алине Бернштейн

Утро среды, 1 августа 1928 года

Дорогая Алина

Я заканчиваю это письмо, и сегодня же отправляю его в Вену. Это последнее письмо, которое я посылаю тебе туда, так как не могу быть уверен, что ты его получишь. Когда я напишу тебе снова, я отправлю письмо на твой корабль.

Надеюсь, ты хорошо и интересно провела время и увидели многое из того, что хотела увидеть. Полагаю, ты с нетерпением ждешь возвращения в Нью-Йорк, где у тебя будет несколько спектаклей. Тебе повезло, что у тебя есть работа, которая тебя полностью удовлетворяет и в которой ты так успешна.

В последние несколько дней я приступил к работе – не знаю, куда отправлюсь отсюда, но, вероятно, в Германию. В Бельгии есть два или три места, которые я хотел бы увидеть – Лувен и Антверпен, которые я уже посетил, но расстояния здесь так малы, что я могу оставить свои вещи в Брюсселе и добраться до любого из них в течение часа или двух.

Я буду продолжать писать тебе, я надеюсь, что письма от тебя накапливаются для меня в Мюнхене, но я понятия не имею, когда я туда приеду. Я более или менее оторван от мира и надеюсь, что он окажет на меня какое-то лечебное действие и заставит снова работать.

Сегодня утром я выдохся, и мне больше нечего тебе сказать. Я люблю тебя и надеюсь, что ты найдешь где-нибудь счастье и удовлетворение. Я никогда не забуду тебя, и никто другой не займет в моей жизни того места, которое занимала ты. Том

Джулии Элизабет Вулф

Грубер и Компани

Отель на Бульварах

Площадь Шарля Роже

Брюссель

Среда, 2 августа 1928 года

Дорогая мама:

Я приехал в Брюссель неделю назад из Парижа. Я писал тебе из Парижа и послал несколько почтовых открыток, которые, надеюсь, ты получила. Я постараюсь рассказать тебе о себе, о Брюсселе и о своих планах.

Мне пришлось много писать, так как мои друзья получили письма, как и обещали. А недавно я начала работу над новой книгой. Я получил письмо от миссис Резор, главы рекламной компании Уолтер Томпасон, и она сообщила мне, что их предложение остается открытым на неопределенный срок и что я должен зайти к ним, когда вернусь. Кроме того, она знает одну очаровательную даму 38 лет, которая заработала много денег в бизнесе и хочет получить немного культуры. Не хотел бы я дать ей уроки? Я ответил, что у меня много культуры, но нет денег; и что если у дамы много денег и нет культуры, то нам следует обменяться. Во всяком случае, я чувствую, что, когда вернусь домой, для меня что-то откроется.

Брюссель, как вы знаете, является столицей Бельгии и почти всю войну был оккупирован немцами. Это город размером с Балтимор или Бостон, и находится примерно на том же расстоянии от Парижа, что Балтимор от Нью-Йорка. Я добрался сюда на скоростном поезде за три с половиной часа. Мы проехали прямо через поле боя – через Компьень, Сен-Кантен и, наконец, Монс, где, можно сказать, началась война, ведь именно под Монсом в 1914 году маленькая британская армия совершила свое знаменитое выступление и свое знаменитое отступление, в ходе которого она была практически уничтожена. Сейчас следов войны почти не осталось, разве что в этих очень старых странах повсюду бросается в глаза новизна построек. Они построили все заново – маленькие дома из красного кирпича или белой штукатурки. Изредка встречаются руины зданий, разрушенных огнем снарядов, но таких немного. На полях созрела и собиралась пшеница, каналы и реки были заполнены большими баржами; страна выглядела тучной, богатой и мирной.

Брюссель – прекрасный город, который называют «маленьким Парижем». В некоторых отношениях он более элегантен и роскошен, чем Париж, – он превосходит свою «мать». Здесь широкие бульвары, большие парки, огромные здания и триумфальные арки с бульварами, ведущими к ним на французский манер. Народ очень веселый и не спит до самого утра: здесь действует запрет, который не позволяет заказывать в кафе ничего, кроме пива, вина и шампанского. Если вам захочется чего-нибудь покрепче, вы должны пойти в магазин и купить как минимум две кварты. Похоже, этот вид запрета работает. Здесь буквально целые кварталы кафе и винных магазинов, между которыми нет ничего, и все они переполнены людьми, которые пьют, смеются и разговаривают. Но я не вижу никакого пьянства.

Страна разделена на две расы – валлонов, которые говорят по-французски, и фламандцев, которые говорят на фламандском языке (тот же язык, за исключением акцента, что и голландский). Это создает множество проблем, и постоянно ведутся разговоры об отделении. Фламандцы хотят сохранить свой язык, свои обычаи, свои традиции; валлоны настаивают на том, чтобы в армии и школах был только один язык – французский. Все общественные объявления, названия улиц и так далее, печатаются на двух языках. Дух и облик Брюсселя и его жителей преимущественно французский. Архитектура, кафе, бульвары, общественные памятники и язык – всё французское. Но в 25 или 30 милях от него находится Антверпен, старинный голландский город, который до сих пор остается фламандским. Люди здесь более степенны и грузны, преобладающий язык – фламандский, и так далее. Это странная ситуация. Я не знаю, что из этого выйдет.

Из этих двух народов мне больше нравятся голландцы. Бельгийский валлонец всячески подражает французам; именно к французской цивилизации и французской культуре он хочет принадлежать, а остальные придерживаются традиций своей собственной цивилизации. В целом бельгийцы – угрюмый и недружелюбный народ: они по-прежнему ненавидят немцев, что можно понять, но они не любят и англичан, которые пришли и спасли их шею, и я не могу этого понять, разве что мы иногда не любим тех, кто оказал нам большую услугу.

Наконец, жить здесь дешево – намного, намного дешевле, чем в Париже. За доллар дают 35 бельгийских франков, и – всего 25 французских франков. Я снимаю комнату в хорошем отеле за доллар в день, а поесть и выпить бутылку вина могу за семьдесят пять центов. Еда и напитки хороши, люди хорошо одеты и выглядят достаточно процветающими – в общем, вся Европа, которую я видел на этот раз, кажется на высоте.

Не знаю, сколько еще я здесь пробуду; думаю, моя конечная цель – Мюнхен в Германии и Вена в Австрии. Отсюда я, вероятно, отправлюсь в Кёльн и совершу знаменитое путешествие вверх или вниз по Рейну. Перед отъездом я хочу посмотреть несколько мест в Бельгии – расстояния здесь такие не большие, что за час или два можно добраться куда угодно.

Пожалуйста, напишите мне в Париж – почта будет отправлена дальше.

Надеюсь, что все дома здоровы и счастливы. Передайте всем мою любовь.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на Кёльн, Германия

Кёльн – 2 августа 1928 года

Дорогая мама:

Вот часть прекрасного города Кельна. Они утверждают, что в нем проживает около 750 000 человек, но я не уверен, что он настолько велик. Немцы выглядят процветающими и перспективными. Город полон великолепных новых зданий и прекрасных жилых кварталов – все они построены после войны. Здесь есть огромные рестораны, огромные пивные, исчисляемые десятками, и буквально тысячи маленьких. И немцы едят и пьют, кажется, почти все время. Я рад снова оказаться среди них. Мы больше похожи на них, чем на представителей латинской расы. Здесь все безупречно, чисто и эффективно, и тебя не пытаются обмануть.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Вид на площадь Роже и Северный вокзал]

Брюссель, Бельгия

4 августа 1928 года

Дорогая мама:

Вот место, где я жил, пока был в Брюсселе, но, должно быть, они сделали этот снимок в пять часов утра, так как днем здесь в шесть раз больше народу, чем вы видите. Я живу в отеле, угол которого я обозначил слева. Железнодорожная станция сзади.

Том

Алине Бернштейн

Брюссель

[Четверг, 9 августа 1928 года]

Дорогая Алина:

Сегодня вечером я начинаю это письмо, которое буду время от времени дополнять и отправлять тебе на пароходе в Гамбург. Я все еще остаюсь в Брюсселе, но, вероятно, через день уеду отсюда. Возможно, я съезжу на день в Антверпен, чтобы посмотреть картины, и заеду в Мехелен, который находится по пути. Затем, думаю, отправлюсь в Германию.

Я не получил ответа на три письма и несколько открыток, которые отправил в Вену, поэтому больше не буду пытаться. Надеюсь, они будут отправлены тебе до отплытия. Также надеюсь, что после карлсбадского лечения ты чувствуешь себя гораздо лучше и снова начала есть. Я страдаю не только, когда не могу есть, но и когда не могут есть те, кто мне дорог. Твои письма из Карлсбада пропитаны такой сладостью и светом, таким чувством духовного упоения, что я вполне могу поверить, когда ты говоришь, что после долгого поста ты чувствовала себя так, словно плывешь по течению. Я полагаю, что несколько хороших запахов в горшках с мясом с тех пор могли бы немного материализовать тебя и сделать чуть более похожей на простых смертных. Не стоит слишком близко подходить к небесам в самом расцвете сил: мир очень грешен, хотя у тебя, конечно, никогда не было шанса узнать об этом, и было бы неплохо знать хоть немного о том, что происходит. Что касается меня, то я знал множество святых, несколько десятков мучеников и тысячи благородных мужчин и женщин, и все они были хорошими собеседниками. Но я стал слишком грубым, чтобы оценить это благородство. Я терпеливо хожу вокруг и ищу людей с ограниченным словарным запасом, очень скудными жестами и ровными монотонными голосами, у которых нет ни одной красивой мысли, но которые не станут болтать, предавать или лгать. Пока что я их не нашел, но Китай, Россия, Индия и весь Африканский континент ждут меня.

Алине Бернштейн

Кёльн

(Я перечитал эту последнюю страницу и нашел ее горькой. С моей стороны было глупо писать ее, но уверяю тебя, что в то время, когда она была написана, это было скорее общее наблюдение, чем личное. Такие приступы теперь посещают меня крайне редко – я люблю тебя и больше не хочу говорить ничего, что могло бы тебя расстроить).

Несколько недель назад я прочитал в газете, что какая-то женщина подбежала к королю Англии, когда он сидел верхом на лошади в Гайд-парке, упала перед ним на колени и попросила сделать что-нибудь для облегчения положения шахтеров в Уэльсе. В газете говорилось, что женщина была арестована и проходит экспертизу на предмет невменяемости. Я уже некоторое время размышляю над этим, но так ничего и не могу понять. Мне кажется, это одна из самых странных новостей, которые я когда-либо читал.

Сегодня я побывал в Лувене – это город, который был полностью разрушен немцами и полностью отстроен, дом за домом. Это удивительная реконструкция – дома новые, сырые и уродливые, но выглядят очень солидно и процветающе. Я также осмотрел новую библиотеку – ту самую, которая была построена на американские деньги и которая недавно доставила столько хлопот из-за ссоры между Уорреном, американским архитектором [Уитни Уоррен, сотрудник престижной нью-йоркской архитектурной фирмы «Уоррен и Ветмор». Помимо членства в нескольких европейских художественных обществах, Уоррен был членом парижской Школы изящных искусств. Он был героем Первой мировой войны, получив военную медаль Франции в 1918 году. В ноябре 1920 года его проект был выбран для восстановления Лувенского университета, а в апреле 1921 года он объявил о своем плане восстановления Лувенской библиотеки] и священников по поводу спорной надписи – «Разрушено немецкой яростью; восстановлено американской щедростью». Со своей стороны, я на стороне священников. Я считаю, что надпись полна ненависти и хвастовства; и здание уже выглядит так, как будто мы заставили их платить нам пенни за рекламу нашей благотворительности. Почти на каждом камне высечено название американского колледжа, университета или общества – этого слишком много. Сама библиотека – хорошее здание, попытка подражать старинной фламандской архитектуре, как мне кажется, примерно такая же успешная, как наши лучшие современные попытки скопировать старые дома времен революции; но помещения для чтения и занятий великолепны – лучшее, что я когда-либо видел.

Алине Бернштейн

Воскресный вечер, 12 августа 1928 года

Дорогая Алина:

Брюссель мне уже порядком надоел – сегодня я ходил и исследовал его часами, пока на меня не навалилась огромная усталость. Сегодня я увидел одну вещь, представляющую огромный интерес – Социалистическая и Коммунистическая партии Европы проводят здесь съезд в течение следующей недели: сегодня у них был парад в честь открытия. Я очень мало читал об этом во французских и бельгийских газетах – они писали об этом как можно меньше, а одна респектабельная парижская газета – «Ле Мартен» – написала сегодня утром, что ожидается «около 600» делегатов, 600! Сегодня в час дня люди начали выстраиваться на бульварах Макса и Ауспок; в два часа начался парад. За всю свою жизнь я не видел более грандиозной и впечатляющего представления. Парад проходил массовыми группами более двух часов – в нем участвовало не менее пятидесяти или ста тысяч человек, а две или три сотни тысяч смотрели на него. Они были здесь из всех стран – здоровенные немцы, чехи, французы, голландцы, бельгийцы, фламандцы. А постановка парада заставила Рейнгардта выглядеть ребенком – он развивался до самой захватывающей и драматической кульминации, которую я когда-либо видел. Парад начался с того, что несколько рабочих несли огромные знамена верхом на лошадях; лошади были мощными тихоходными, грузовыми, я не могу описать тебе эффект, который производят эти огромные трудолюбивые животные, медленно проходящие среди многочисленных рядов людей. Затем тысячи и тысячи людей шли строем – молодые люди в гимнастических костюмах, маленькие девочки в белых блузках и голубых платьях, мальчики с красными беретами на головах, шахтеры в деревянных башмаках и комбинезонах, чехи в красных блузах – каждый со своим знаменем. Ощущалось непреодолимое чувство организации, которое начиналась с колыбели и простиралась до могилы – помимо рядов детей, здесь были немощные старики и женщины, крестьяне, рабочие и просто ужасные бедняки. А оркестры, фейерверки и горны были дюжинами. Батальоны шли, распевая «Интернационал» [Тематическая песня Международного рабочего союза социалистических партий, также известного как Венский союз. Интернационал был тесно связан с Международной федерацией профсоюзов. Выступая против фашизма, они выступали за увеличение власти рабочего класса во всем мире]. Толпа по бокам ликовала, большие немцы и чехи вскидывали руки и кричали «Хок» [Приветствие или тост]. Это продолжалось до тех пор, пока я не изнемог от величия и количества происходящего. Затем, когда прошло почти два часа, началось зрелище, которое я никогда не забуду: по улице двигался лес огромных знамен из красного шелка – они шли по восемь в ряд, и их колонна была больше мили. Блеск и великолепие этого зрелища невозможно передать на бумаге – это было похоже на новый крестовый поход, более богатый и грандиозный, чем все прежние. Этот лес красного цвета, развевающийся и волнистый, постепенно подавлял все остальное – когда они стали приближаться, я увидел, что каждое знамя было написано с разным названием: «металлисты Лилля», «гимнастическое общество студентов Антверпена», «шахтеры Монса» и так далее. Окончательный эффект от этих знамен – их количество и послание, которое они несли о бесконечной и сложной организации, – был потрясающим. Чувствовалось, что наконец-то все бедные, слабые, вся униженная половина земли собралась в мощную дисциплинированную организацию, и теперь их сила была непреодолимой.

Алине Бернштейн

Кёльн

Отель «Терминус»

12 августа 1928 года

Дорогая Алина:

Я хочу отправить это письмо завтра утром, чтобы оно наверняка попало на твой корабль до его отплытия. Сегодня утром я получил твою телеграмму в ответ на мое письмо и был рад узнать, что мое длинное письмо дошло до тебя. Не знаю, как часто и как много я писал тебе этим летом – боюсь, что я написал слишком мало писем и пытался сказать слишком много в каждом из них. Это еще одна причина, по которой я так восхищаюсь твоими письмами и так дорожу ими. Ты пишешь кратко и полно – так же, как и в своих прекрасных театральных работах, – ты знаешь что пропустить и где остановиться. У меня нет этой меры. Я хочу сказать все, свернуть для тебя всю свою жизнь в клубок и уместить все это на странице или двух. В попытке сказать все в ста словах я использую пять тысяч. И я никогда не говорю – это всегда ускользает от меня.

Вот уже несколько лет у меня периодически возникает видение, особенно перед сном. Я вижу темный лес и мелькающую среди деревьев фигуру – я пытаюсь разглядеть ее, четко уловить ее черты, но она исчезает как дым. И эта ускользающая от меня фигура – то, что мы всегда мечтаем поймать. Она влечет нас, и мы грустим, потому что не находим.

Что же я могу сказать тебе перед отплытием? Как никогда прежде, я хотел бы стать одним из великих мастеров слова, чтобы в сотне слов передать для тебя всю ткань моего сердца и жизни. Но я не могу.

Я откладываю и не начинаю писать; я ненавижу боль, я буду лгать себе об этом и откладывать все как можно дольше. Ты смотришь на вещи прямо и видишь их более ясно. Для меня это самый острый и горький момент жизни. Я никогда не ощущал так остро уверенность в том, что мы расстанемся, как сейчас, когда пишу тебе на корабль, который увезет тебя за тысячи миль от меня. Даже когда мы расставались в Нью-Йорке, мне кажется, я говорил себе, что увижу тебя снова в Европе. Но даже тогда, думаю, я знал, что не увижу.

Дорогая Алина, я потерял тебя не сейчас – это случилось несколько месяцев назад, я ощутил и понял, когда это произошло. Я был одержим работой, которую делал, отчаянно стремился ее закончить и не мог остановиться и спасти нас обоих в тот момент. Я был похожа на человека, занятого каким-то неистовым усилием, который при этом осознает все окружающие его звуки и движения. Я думаю, ты видела и понимала агонию тех месяцев – мою работу, которую нужно было сделать, ужасную боль, увеличивавшуюся с каждым днем, никакого спасения не было – я не бродил по ночным улицам Нью-Йорка, ругаясь как сумасшедший, подбадривая себя дозами сырого джина, и настолько потерял себя, что звонил тебе домой в неожиданное время, днем или ночью, пытаясь тебя разыскать. Когда я вспоминаю все это сейчас, то чуть не слепну от боли и с трудом вижу, чтобы писать. Несмотря на все, я люблю тебя, и не знаю, как сказать что-нибудь, чтобы ты поняла это. Для меня это непонятно, я не могу ничего толком объяснить – я не могу много сказать об этом даже тебе, а уж кому-то другому и подавно. Это единственная вещь, которая когда-либо случалась со мной, о которой я не могу говорить. Надеюсь, придет время, и я смогу. Я не очень-то надеюсь, Алина, на будущее моей жизни, нашей жизни – жизни как таковой. Любовь свела меня с ума и низвела до уровня зверя. Во мне тлеет вера в то, что она способна исцелить и излечить.

Память о твоей великой красоте и доброте не покидает меня и никогда не покинет. Даже когда я натыкаюсь на слепое пятно, а мир перед глазами качается и чернеет при воспоминании о каком-то ужасном моменте позора и зла, моя любовь к тебе остается. Моя дорогая Алина, я не нападаю и не обвиняю тебя сейчас; я скорблю о тебе, как и о себе, и о том, что этот мир ошибается. Я вижу, как ты попала в ужасную паутину жизни, запятнанная и забрызганная, как и все мы, миллионами злых вожделений, израненная, измученная и пожираемая ею, жаждущая удовлетворения, которого мы никогда не получаем. Последние несколько дней я все чаще думал о тебе, когда какой-то момент из прошлого возвращался и прожигал дыру в моем мозгу, я хватался рукой за горло, с криком вырывался на улицу, закрывал лицо и глаза, пока все люди не останавливались, чтобы посмотреть на меня. Я буду молиться за тебя, как молился за себя, если это не приведет ни к чему, кроме мертвой тишины; у меня есть мрачная, но несокрушимая вера в то, что мы еще можем спастись.

Я вижу цветущее лицо, сострадательные глаза любви и красоты, чистую незапятнанную любовь – я вижу ее под всепоглощающим мраком.

Я верю, что человек, видевший тьму, искренне верит в свет; мы, познавшие всю злобу жизни, чей мрачный лик склонился над миром, должны также верить в живую силу добра.

На этом я заканчиваю это письмо и постараюсь написать тебе еще одно завтра. Я хотел написать длинное письмо, но меня снова накрыла одна из волн боли, и я с трудом переношу слова на бумагу. В этом письме нет ни слова против тебя. Мне нечего сказать против тебя; мое сердце задыхается от любви к тебе. Ты – самое дорогое, что есть в моей жизни, но ты в лабиринте из терновника, я не могу подойти к тебе, чтобы не истечь кровью.

Ты просишь дать мой адрес – думаю, тебе лучше писать в Мюнхен: Amtliches Bayerisches Reisebüro Promenade platz, 16 [Официальное государственное туристическое бюро Баварии]. Надеюсь, там меня ждет почта. Отсюда я отправляюсь вверх по Рейну, а там, думаю, доберусь до Мюнхена. Возможно, я остановлюсь в Бонне, Майнце или Висбадене, но если и когда мой адрес изменится, я дам тебе знать. Надеюсь, что по прибытии в Мюнхен я найду письмо от тебя. Я постараюсь написать тебе еще раз до отплытия корабля, чтобы поговорить о житейских вещах – о распоряжении моими книгами, документами и так далее.

Я знаю, что тебе не терпится вернуться в Нью-Йорк и начать работу над новой пьесой. Я знаю, что ты видела много прекрасного этим летом, отдохнула и восстановилась в Карлсбаде. Что бы ты ни делала, все будет прекрасно и отлично, благодаря твоему огромному таланту и тому, что ты постоянно учишься новому и обогащаешь свой внутренний мир. Я с нетерпением жду писем, которые ты напишешь мне в Мюнхен, но я с некоторым страхом жду их, боясь, что они опечалят меня, взволнуют или разорвут на части. Помни, что у тебя много друзей, которые любят и восхищаются тобой, и что ты находишься в их обществе большую часть времени. Этого общества у меня нет.

Одиночество нависло надо мной, как темная туча, – сейчас я не против него, как когда-то; я нахожусь в одиночестве, чтобы получить свое представление о жизни, – но я надеюсь, что твои письма не сделают меня еще печальнее.

Что я могу сказать в заключение? Ничего, кроме того, что ты уже слышала много раз. Я люблю тебя единственной и абсолютной любовью, которая возвышается над всем в моей жизни и торжествует над ней. Том

Алине Бернштейн

Кёльн

Отель «Терминус»

[12 августа 1928 года]

Дорогая Алина:

Похоже, что большую часть времени перед твоим отъездом я буду тратить на то, чтобы писать тебе письма – одно я отправил на твой корабль сегодня утром, а это хочу отправить завтра. Возможно, это будет последнее письмо, которое ты получишь от меня по эту сторону океана. Не знаю, утешили ли тебя эти письма или нет. Они не всегда были веселыми, но они были полны моей любви к тебе, и, я надеюсь, они были правдивыми. Во всяком случае, мои чувства к тебе верны – в них нельзя сомневаться или изменить, даже если они сопряжены с большими мучениями.

Я пробыл здесь дольше, чем намеревался. Здесь есть на что посмотреть. Город намного больше, чем я ожидал – люди говорят, что он больше Мюнхена и превосходит по размерам Берлин и Гамбург. Конечно, здесь очень много музеев – на все случаи жизни, на немецкий манер. В картинной галерее есть прекрасные полотна: ранние немецкие картины, в основном неизвестных художников, которые прекрасны. Немцы XIV века не написали ни одной плохой картины. Во многом благодаря их вкладу, а также резьбе по дереву, эта страна богаче всех, которые я когда-либо видел. Есть несколько картин непревзойденной красоты, написанных человеком, который называл себя «Мастером жизни Марии». [Этого анонимного художника называли «Мастером Смерти Девы». Он процветал в Кельне в первой половине XVI века и умер там же в 1556 году. Вулф, вероятно, имеет в виду «Смерть Девы Марии», которая находится в Кёльнском музее]. Здесь также есть несколько небольших, но очень замечательных картин Лукаса Кранаха; а в современных отделах – обычные ужасные попытки немцев быть не пойми кем, но очень умным. Здесь были две настолько хорошие картины, что я подумал, что сделал открытие: на одной был молодой человек, а на другой – величественное изображение мужчины и женщины с детьми, сидящих на траве. Когда я подошел к ним, то обнаружил, что молодого человека написал Винсент Ван Гог, а семейную компанию – Пикассо.

Самое интересное, на мой взгляд, здесь – это огромная выставка «Пресса» на другом берегу Рейна. Я был там дважды, и каждый раз проводил там целый день, я должен пойти туда снова. Это место очаровывает меня, как, я знаю, очаровало бы и тебя, если бы ты смогла его увидеть. Прежде всего, это здания. Ты видела кое-что из новой немецкой архитектуры в прошлом году в Мюнхене, в парке Аустеллунг. Но это была лишь маленькая капля по сравнению с этим. Прежде всего, размеры этих зданий поражают воображение. По сравнению с одним из них Лувр выглядит как скромное семейное жилище. Затем – стиль. Немцы освоили новую манеру в архитектуре и работают в ней с абсолютной точностью и уверенностью. Сегодня я побывал в здании, отданном под выставку Советской Республики. Это было великолепно – огромное и впечатляющее произведение пропаганды; и мне было ужасно жаль, что ты не можешь увидеть его оформление. И все же мне показалось, что русские были новичками по сравнению с немцами. Все эти самолеты, спирали и цилиндры, взмывающие в воздух, перечеркнутые красным и черным и украшенные статистическими данными, были очень впечатляющими, но в них было много расточительности и неуклюжести. Очень часто они не достигали своей пропагандистской цели: нужно было встать на уши, чтобы узнать, сколько крестьян купили собственные дома в 1928 году, и лечь на живот, пока вращающиеся плакаты рассказывали, сколько книг было напечатано в Белой России в прошлом году по сравнению с годом до войны. Эффект от всего этого места был жутким. Я вышел оттуда с ощущением, будто сошел с современной абстрактной картины «Портрет миссис Шульцберг во время отсутствия в гостиной», где на переднем плане изображен кусок сыра и гигантский глаз, проглядывающий сквозь жужжащую пилу.

Алине Бернштейн

Утро вторника, 14 августа 1928 года

Дорогая Алина:

Я провел еще один потрясающий день на выставке. Я должен отправить тебе это письмо не позднее сегодняшнего дня, поэтому не могу рассказать о нем подробнее. Все, что нужно сказать обо всех газетах мира и обо всех смежных профессиях – книгопечатании, рекламе, телеграфии, рисовании, типографии, – обо всем, что печатается, – уже сказано. Ум замирает перед этим ужасным морем печати – морем, состоящим по большей части из мелочей и сенсаций, за которыми стоит великолепная организация. Я прошел вверх и вниз по тысяче улиц этого города; я прошел все мили выставки; я уже готов уйти.

Здания – даже в части Луна-парка, состоящей из одного огромного пивного и винного ресторана за другим, как будто в этом прожорливом городе их и так мало, – великолепны и современны. Я все больше и больше удивляюсь огромной силе и интеллекту народа, который смог сделать это. Это самый грандиозный жест, который я когда-либо видел, – грандиозная пропаганда немецкого языка и немецкой цивилизации.

Масштабы всего этого не угнетают меня, как это могло бы быть когда-то. Было время, когда я был влюблен во всех красивых женщин мира и хотел обладать ими всеми. Теперь кажется, что в мире есть только одна женщина, которую я могу полюбить. Так же, как мне поставлен предел здесь, так же мне поставлен предел и во всем остальном, я чувствую в себе подъем глубокого волнения моего духа. Было время, как ты знаешь, когда я хотел прочитать все книги на Сене, съесть все пирожные на улице Сент-Оноре. Теперь я этого не делаю. В каком-то смысле я чувствую, что мое настоящее образование только начинается – все, что приходит ко мне сейчас, должно исходить изнутри меня. Это не может быть дано мне кем-то другим. Вся моя культура, все мое представление о жизни стало очень личным – я хожу по десяти тысячам улиц, уже не обжираясь, как анаконда, а выискивая в этой пустыне то, что может иметь для меня какое-то значение. Если бы я вырвался из захлестнувшего меня обжорства в тот замкнутый круг, который так унижает нашу жизнь, мне было бы еще хуже. Здесь год, когда все читают Фейхтвангера [Леон Фейхтвангер (1884–1958), немецкий романист и драматург, известный своими историческими романами], или ходят смотреть пьесы О'Нила или О'Кейси, или говорят о скульптурах Бранкузи [Константин Бранкузи (1876–1957), румынский пионер современной абстрактной скульптуры]. А ведь есть еще годы, принадлежащие Кокто, Андре-Жиду, Хемингуэю. По этой причине я сомневаюсь, что «культурный» человек, которого можно встретить в больших городах, таких как Нью-Йорк, обладает хоть чем-то, приближающимся к той культуре, которая была у каменщика в средние века, прятавшего в темных нишах собора свои изображения ада и рая. Помнишь, с какой радостью мы находили для себя те прекрасные картины, на которые нам не указывал ни Бедеккер, ни Диаль, как мы видели Грюневальда [Матиас Грюневальд (1475–1528), немецкий религиозный художник] и Плейденварфа [Плейденварф – немецкий художник и один из первых граверов по дереву конца XV века. Считается, что именно он выполнил гравюры для «Нюрнбергской хроники», напечатанной в 1493 году] и Брейгеля? Вся жизнь должна быть такой; но вся жизнь похожа на американцев, сбившихся в благоговейное стадо перед Моной Лизой, или на немцев, складывающих руки в назидательном восторге перед всеми Рубенсами. Люди, которые считают себя выше всего этого, но по очереди повторяют те же покорные жесты перед африканскими скульптурами или Сан-Луис-Реем [пьеса Торнтона Уайлдера «Мост Сан-Луис-Рей», получившая Пулитцеровскую премию в 1927 году] – разве они лучше других гусей? Я медленно строю из себя видение жизни, которое будет настолько моим собственным, насколько я смогу его сделать, и хотя шум и крики о вещах, чуждых моему духу, все еще смущают меня, я научился верить в свое одиночество, зная, что мы все одиноки и чужие на земле. Не важно быть «оригинальным» или «неоригинальным» – эти два слова стали причиной безнадежной нечестности, – важно прийти к чему-то самому. Когда я думаю о тебе – богатой и редкой натуре, такой красивой и такой единственной среди всех людей, которых я знаю, – я желаю этого и тебе. Ты несчастливо находишься среди самых выдающихся и процветающих гусей или гусей-предводителей: Я столько раз сходил с ума, видя тебя в процессии, покорно произносящей жаргонные слова сезона, поедающей гуляш, который начался в Москве, а закончился в Гарлеме. Я знаю, что это не может причинить тебе особого вреда, потому что ты родилась славной и свободной от всех тех изнурительных трудов и борьбы, которыми отмечены мои усилия по достижению хоть какой-то мудрости.

Я должен завершить это бесконечное письмо. Вот несколько практических просьб: я отдаю тебе все свои книги и рукописи, или те из них, которые будут у тебя, и все остальное, что ты сможешь найти на Одиннадцатой улице. Ты часто спрашивала меня, что можно с ними сделать, какую пользу они могут принести. Я не знаю; я лишь знаю, что ты не хочешь обременять себя старым хламом, но если ты хочешь что-нибудь сохранить, возьми это себе. Пусть Стотт соберет все, что осталось, сожжет, оставит себе или пожертвует в Дом для солдат и матросов. Ты оставила там много своих вещей – столы, краски, инструменты, рисунки. Пожалуйста, не будь расточительной и постарайся использовать все, что можно, до первого октября. Пожалуйста, пользуйся этим местом по полной программе. Я прошу тебя только об одном: уничтожь мои книги и бумаги, отдай их мусорщику или в какую-нибудь благотворительную организацию, но не отдавай их никому из твоих друзей или знакомых. Не позволяй никому пользоваться раскладушкой, на которой я спал, ни для каких целей, ни сидеть, ни лежать, пока она остается в той комнате, где я спал и где лежат мои книги. Если же она будет перенесена из этой комнаты в одну из других, ее можно будет использовать как угодно. Это все, о чем я прошу, но я молю, чтобы любой, кто нарушит мое желание в этом вопросе, был проклят самым горьким и проклятым горем. Миссис Робертс написала мне длинное и красивое письмо, на которое я откладывал ответ как можно дольше из-за вопроса, который она поднимает. Они приедут в Нью-Йорк очень скоро – думаю, в начале сентября – она с мужем и ее юная дочь Маргарет, которая собирается поступать в колледж в Балтиморе. Я рассказал ей о своем прекрасном месте, и когда она сказала, что они приедут в Нью-Йорк на несколько дней в сентябре, в порыве бурных чувств я сказал, что было бы замечательно, если бы они могли воспользоваться моим местом. Она с нетерпением ждала этого, но я почти сразу же начал жалеть, что написал об этом. Я написал ей, что там будет Стотт и что нужно будет посоветоваться с другим человеком, куда значительнее, чем мое. Ты знаешь, как она мне нравится, но мне не по себе, когда она находится среди моих книг и бумаг, я думаю, что напишу ей и сообщу, что это невозможно. Я собираюсь дать ей твое имя и адрес и попросить ее позвонить тебе. Не могла бы ты увидеться с ней на несколько минут? Она хорошая и милая женщина и говорит, что любила меня как своего сына. Дорогая Алина, делай с нашим домом, что хочешь, если ты не будешь беспокоиться о Робертсах, тебе не составит труда попросить их зайти. Пожалуйста, постарайся дать там свой первый спектакль до истечения срока аренды.

Прошло почти три года с момента нашей [первой] встречи. За это время я пять или шесть раз пересек океан, перед моими глазами прошла тысяча сцен, а сколько воды и крови утекло с тех пор под дерево, можем сказать только мы с тобой. Мне все это кажется очень долгим. Как долго это должно быть для тебя, сделавшей так много других дел, я не знаю. Каждый из нас должен чеканить из жизни свою индивидуальную монету. Все, что я говорил, видел или чувствовал в течение этих трех лет, исходило от тебя или притекало к тебе. Ты не поддаешься никакому учету, мое великое видение. Увидеть тебя такой, какой видят тебя другие, увидеть тебя такой, какой ты на самом деле можешь быть, я не могу. Моя славная и прекрасная Алина, которая для меня – одна сплошная юность, я люблю тебя, люблю. Моя нежная и золотая любовь, ты была моим вторым одиночеством, единственным прикосновением руки и сердца, которое у меня было. Я был странником, одиноким и потерянным в пустыне, и я нашел тебя. Мы были оставлены и потеряны, как все люди в девяноста странах среди восемнадцати миллионов жителей этой земли. Моя дорогая, моя любимая, мы были единственным светом в этой огромной темноте. Вся боль, вся усталость, вся агония, все, что произошло и прошло между нами, не смогли перевесить чудо и силу любви, которая согревала меня в дикой и зимней пустыне. Теперь ты возвращаешься через море своей дорогой, а я иду куда-то своей; и какая из этих дорог лучше, никто не может сказать. Но страшная ширь моря и неба, которая должна простираться между нами, не пугает меня. Я сказал тебе, что ты – моя великая звезда, которая горит для меня на всех небесах, и никакие расстояния не могут оторвать тебя от меня, никакие расстояния времени, пространства или обстоятельств не могут отнять тебя у меня. Земные путы преодолены, а ноги – что ветер. Мое сердце, моя любовь бьется для тебя. Да благословит тебя Господь и сохранит тебя, моя дорогая Алина, ты – мой единственный и прекрасный свет во всей этой тьме. Великая звезда, будешь ли ты гореть для меня? Том

Я надеюсь, что это [письмо] дойдет до тебя. Сейчас уже два часа дня вторника. Я уезжаю отсюда завтра и, возможно, буду в Мюнхене на следующей неделе. Пожалуйста, напиши мне туда.

Алине Бернштейн

Кёльн

Утро четверга, 16 августа 1928 года

Дорогая Алина:

Я приехал сюда позавчера вечером после самого странного приключения в темное время суток по Северной Бельгии в попытке найти комнату и кровать для сна. В понедельник я поехал в Антверпен – хотел провести там день и снова посмотреть картины. Когда я приехал туда, в городе не было ни одной свободной комнаты. Я прошел бесчисленное количество миль пешком – вниз к докам и по старым узким улочкам города. Наступила ночь, улицы кишели людьми – все они, я полагаю, имели комнаты. Это стало казаться кошмаром. Я находился всего в тридцати пяти минутах езды от Брюсселя, но это была уже другая жизнь. На протяжении нескольких кварталов вокруг вокзала не было ничего, кроме кафе и гостиниц; десятки маленьких винных магазинов и таверн – настоящих борделей – закрытых, и все они были полны людей. Были огромные танцевальные залы с полами шириной в пол-акра, кишащие сотнями пар – солдаты со своими сумками и клерки со своими девушками. Попасть туда можно было за франк. Миллионы маленьких магазинчиков были переполнены сосисками, книгами, пирожными, галстуками и так далее. И миллиарды людей – таких бесконечных, какими могут быть только маленькие шустрые люди с темной кожей. Все это я увидел и снова пошел искать место для сна. Наступила полночь, ужасный шум на улицах, казалось, усилился, а кровати все не было. В двенадцать сорок я забрался в маленький поезд с багажом и понесся сквозь тьму Фландрии в маленький городок Мехелен – на полпути к Брюсселю. Я добрался туда в час ночи и нашел двух бандитов с полуразвалившимся такси, которые следующие полчаса возили меня по темным и грязным переулкам, останавливаясь в самых отвратительных на вид местах, чтобы попросить комнату. В одном или двух я отказал, еще в нескольких мы не смогли разбудить управляющих: в конце концов мы снова оказались возле вокзала перед маленьким грязным питейным заведением, закрытым на ночь. Постучав молотком, мы разбудили грязного человека с всклокоченной бородой на верхнем этаже, поднялись на четыре пролета по покосившейся лестнице, и устроили меня в грязную комнату с кроватью, которая воняла от грязных покрывал. Но я устал и хотел отдохнуть – в тот день я прошел двадцать миль, – я запер дверь, попробовал ее на прочность, снял одежду и лег на кровать – я не собирался проваливаться между этими проказливыми простынями. Затем трое негодяев начали разговаривать в соседней комнате – мужчина и двое его приятелей, официанты или бармены, вероятно, в его кафе. Перегородка между ними была как бумага; они начали говорить тихим бормотанием, потом все быстрее и громче, по мере того как возбуждались. Я услышал, как один сказал, что попросил у меня 15 франков за комнату и был большим дураком, не попросив у «англичанина» тридцать. Потом они начали шептаться, потом снова громко говорить, потом шептаться. Потом они стали комически тихими; я достал свою большую трость, которую ты купила для меня в Лондоне, и держал ее рядом с собой на кровати; я взял свой ботинок и положил его на стул, а второй положил рядом с собой. Я ждал. Свет на привокзальной площади проникал через окно у моей головы и отражался на железной решетке маленького фальш-балкона у моих ног. Я мог видеть все очень хорошо. Я тихо лежал и ждал. После трех часов ночи они попробовали это сделать. Один из них очень тихо сел на пол, который ужасно скрипел, открыл свою дверь и вышел. Затем в свете с площади я увидел, что ручка моей двери очень мягко двигается. Я спрыгнул на пол с самым кровожадным воплем, который ты когда-либо слышала, и запустил в дверь ботинком. Шум был страшный; наверное, они подумали, что гунны снова на них напали. Он как ужаленный вернулся в свою комнату, и они все вместе заговорили в большом возбуждении. Чтобы [убедиться в этом?] вдвойне, я начал петь и громко разговаривать сам с собой, время от времени ударяя тростью о стену и разражаясь внезапными приступами безумного смеха. Потом маленькие поезда начали визжать и пыхтеть, проносясь по рельсам в пятидесяти ярдах от меня, и пара экспрессов из Брюсселя прогрохотала мимо, площадь начала заполняться людьми и повозками, наступило утро. Тогда я понял, что со мной все в порядке; я лег на свою драную раскладушку и заснул. Я вернулся в Брюссель в полдень, зашел в «Amexco», чтобы узнать, нет ли неожиданных писем или сообщений, поел, собрал остальной багаж и в [14:50?] поехал в Германию. Когда я приехал сюда, мне показалось, что у меня талант выбирать самые неудачные времена и самые неудачные места. Я забыл сказать тебе, что неприятности в Антверпене были вызваны съездом эсперантистов – отовсюду! [В августе 1928 года в Антверпене проходил ежегодный Всемирный конгресс эсперантистов. Эсперанто – это искусственный язык, созданный Людвиком Заменгофом в 1887 году. Он до сих пор существует и предназначался для использования в качестве международного второго языка] Ты никогда не слышала такого многообразия языков! Здесь проходит огромный съезд, как я полагаю, прессы. Опять нет комнат; я провел ночь в семье немецкого рабочего, но на этот раз – можешь быть уверена – в чистых простынях. Вчера утром я поднялся рано, чтобы найти номер в гостинице с ванной. Я нашел несколько, и обосновался в этом месте – скромном для среднего класса, но очень чистом. У меня очаровательная комната примерно за 1,50 доллара в день. Почему при всех разговорах о непогрешимом французском вкусе и немецкой грубости эти люди хотя бы могут обставить гостиничный номер обоями и постельными принадлежностями, не похожими на люкс «А» в борделе?

И вот я снова среди немцев. Солидность и тяжеловесность всего, что было после Франции и Бельгии, поражает; эти люди очень величественны и велики, и очень жестоки. Я смотрел на них вчера вечером в кафе, пока они пили пиво и слушали, как задумчивый оркестр играет Бетховена. У мужчин большие массивные головы, широкие брови и глубокие глаза, способные на великие творения. А под всем этим – свиные щеки, маленькие пучеглазые глазки, бритые шеи, надутые животы. Мне кажется, это одна из самых трагических вещей, которые я когда-либо видел, – союз грубиянов и богов. Не французы, не англичане, не американцы привели этот народ к поражению и гибели, а он сам: его музыка и литература показывают, до каких духовных высот он может подняться, а все остальное – безнадежно запутано. Приезжая сюда, я всегда пугаюсь еды – и ты знаешь, как это должно быть страшно. Когда я наблюдаю за их едой – за этими ужасающими и невероятными блюдами – я ел одно на днях вечером, в котором восемь порций разного мяса и колбасы, – мне кажется, что их пожирает бешеное чудовище – ужасная болезнь кишечника, которому никогда не хватит [еды].

Что касается Кельна, то многое здесь новое, солидное, тяжелое. Их новое богатство и власть проявляются повсюду. Я ездил в автобусе – ты видишь, куда делась моя гордость: пригороды заполнены огромными кирпичными и каменными домами, с лужайками и деревьями, на которые гид указывает как на дома банкира Шульца, производителя шоколада Оппенгеймера и так далее. Это поразительно похоже на Америку, эти люди во многом похожи на нас. Я не был на выставке, но с немецкой тщательностью они построили огромные здания Austellungen по всему Рейну. На современный манер. Я думаю, что собор великолепен – для меня никогда не были так важны стены и резьба собора, как пространство, которое он заключает в себе. Я лучше понимаю нематериальную архитектуру, чем материальную. А пространство здесь великолепное – парящее, мрачное и полное благородной радости.

Дорогая моя, в этом письме только вещи и события. Я получил твою телеграмму перед отъездом в Антверпен; и решил написать тебе в Берлин, а на пароход послать еще одно письмо, в котором будет больше о нас. Я очень хотел увидеть тебя этим летом, но твои планы, как ты их описала перед отъездом из Карлсбада, не позволяли этого сделать, я знал, что ты была прав, говоря, что сейчас не время для наших встреч. Я много думал о Берлине и решил не ехать туда. Видеть тебя три дня в новом и незнакомом месте перед твоим отплытием было бы слишком тяжело и неудовлетворительно. Его воздействие на меня было бы взрывным. Я наконец-то обрел покой и уверенность, и у меня есть вера и уверенность в том, что настанет день, когда мы сможем встретиться снова в условиях любящей дружбы. Я только что закончил читать очень страшную и трогательную книгу Октава Мирбо под названием «Голгофа» [«Le Calvaire»], которая, должно быть, в значительной степени автобиографична. Ситуация настолько шокирующая и похожа на мою собственную, а безумие и отчаяние, до которых она доводит несчастного человека, настолько реальны, что я еще не до конца оправился от этого. Мне жаль, что в одном месте в этом письме у меня промелькнула нотка горечи. Теперь это почти прошло, и я верю, что это пройдет полностью. Я бы уничтожил эту часть и переписал письмо заново, если бы не то, что я должен был уничтожить и другие части письма, а я хотел донести это до тебя. Пожалуйста, помни, что мое полное чувство и мое нынешнее чувство – это бесконечная любовь. Ты прекрасна и хороша – никто и никогда не займет в моей жизни того места, которое заняла ты. Я хочу, чтобы ты была счастлива на своей работе, к которой собираешься вернуться, и в любых других делах, которые ты можешь предпринять для своего счастья.

Больше я ничего не могу сказать – постараюсь более полно и кратко изложить это в письме на судно. Я люблю тебя; моя жизнь была так разбита на части из-за ощущения, что я теряю силы на любой поступок. Я знаю, ты будешь надеяться вместе со мной, что мне удастся сосредоточиться и снова собраться с силами.

Я знаю, что ты должна быть отдохнувшей и сильной после этого лета – я бы хотел быть там, чтобы увидеть первую прекрасную пьесу, которую, как я знаю, ты собираешься поставить.

Я останусь здесь, думаю, всего на день или два. Если у тебя будет время, пришли мне пару строк в агентство «Томаса Кука». Здесь нет «Amexco». Надеюсь, ты получишь это [письмо] в Берлине. Да благословит тебя Бог, Алина. Я люблю тебя всем сердцем. Том

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Бонн

1928 (?)

Дорогая мама:

Вот кусочек Кёльна с собором. Я пробыл там неделю и пишу тебе это из Бонна, тихого университетского городка на берегу Рейна в двух с половиной часах езды на пароходе. Сейчас я отправляюсь в Мюнхен.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид Бонна на Рейн

Дорогая мама:

Это главный рынок в старом городе Бонн на Рейне, где я жил последнюю неделю. Через день-два я отправляюсь в Мюнхен и надеюсь получить от тебя письмо там. Надеюсь, что все дома будут здоровы и счастливы.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на Роландсек

Визбаден

25 августа 1928 года

Дорогая мама:

Это вид на Рейн – на днях я проделал весь путь от Бонна до Майнца. Он прекрасен и заслуживает всего, что о нем было сказано. Я пробыл два дня в Майнце, который оккупирован тысячами французских солдат, и пишу это из Висбадена, прекрасного купального курорта в нескольких милях от него. Это место занято англичанами.

Том

Алине Бернштейн

Висбаден, Отель «Ганза»

Вечер понедельника, 27 августа 1928 года

Моя дорогая:

Когда я думаю о тебе и говорю с тобой тысячу раз, говорю тебе миллион вещей, и придумываю миллион твоих ответов, проходят дни, а я не пишу тебе письма. Последнее я отправил заказным письмом в Америку почти две недели назад, забрав его на почте после того, как узнал, что твой корабль уже отплыл из Гамбурга. Я думал отправить его из Шербура, но не хотел больше рисковать; зато я послал тебе телеграмму в Саутгемптон, которую, надеюсь, ты получила.

После отъезда из Кельна я отправился вверх по реке в Бонн, тихий университетский городок, где пробыл неделю. Там было недорого, город находится в стороне от проторенных американских туристических маршрутов, и мне хотелось увидеть хоть что-то из той Германии, в которой живет большинство немцев. Знаменитая часть Рейна начинается выше Бонна; я совершил несколько небольших экскурсий на лодках, которые ходят повсюду – в Годесберг, Кёнигсвинтер и так далее. У Бонна есть одна исключительная претензия на величие – там родился Людвиг Бетховен. Я спустился к очаровательному маленькому домику, который теперь спрятан на узкой и многолюдной улице, но все еще сохраняет свой сад с аккуратной красной каймой герани. А в самом доме скрупулезно хранится все, чем он пользовался, с чем имел дело или что ему принадлежало. Вся его музыка и все это великолепие родились наверху, в крошечной комнатке, настолько низкой, что посетителям приходится нагибаться, чтобы войти. В одном ящике лежат его ушные рожки – огромные латунные штуки, которые он использовал, возможно, для того, чтобы уловить немного магии, которую он создавал. Когда я увидел их и вспомнил о его глухоте, мои мысли вернулись к тебе. Потом мне пришло в голову, что в глухих людях, которые и так величественны, есть что-то необыкновенно великое, в них есть прекрасные и благородные души художников – Людвиг Бетховен, Хелен Келлер и ты, моя дорогая. Благодаря своей глухоте они обретают некую величественную силу и свободу – есть одна замечательная картина, изображающая человека, идущего по неровному полю, за которым тянутся грозовые тучи, ветер развевает его яростные дикие волосы, и буря музыки собирается на его ужасном грозовом лице. Из этого ясно видно, что он – целый мир: он ничего не слышит вокруг себя и ни в чем не нуждается. Он силен как бог; он не слаб, как большинство из нас, и ему не нужно опираться на мысли, труды или изречения других людей. Я часто замечал на лицах глухих людей некое чудесное, слушающее выражение – как будто они слышат музыку где-то внутри себя; я думаю, что именно нечто подобное придает твоему лицу неописуемую прелесть. Я верю, что в сердце каждого из нас звучит великая и славная музыка, которую очень немногие из нас слышат в этом жестоком мире. Ты сильна и прекрасна, потому что в тебе много этого, и потому что ты смогла услышать ее. Вот уже почти два месяца я хожу среди незнакомых людей, мало говорю, но много вижу, думаю и мечтаю. Музыка, которую я слышу, странная и одинокая: это музыка в наших сердцах, это правда о нашей жизни, которую мы забываем во всей этой суматохе. На земле мы чужаки и изгнанники – сейчас я чувствую это более определенно, чем когда-либо, – единственный дом, который есть у человека на земле, единственный момент, когда он вырывается из тюрьмы одиночества, – это когда он входит в сердце другого человека. В огромной темноте между жизнью и смертью я вижу, как загораются эти маленькие смелые огоньки – единственная надежда и причина всей жизни. Возможно, я прочитал все книги, видел все картинки и слышал все разговоры умников, чтобы стать ребенком или глупцом, но глупость – не такая уж редкая вещь в мире, чтобы мне нужно было ее замечать. Я верю в любовь, в ее силу искупления, она может спасти нашу жизнь. Я верю в любимого человека, искупителя и спасителя.

Алине Бернштейн

Утро вторника, 28 августа 1928 года

Я собираюсь отправить тебе это [письмо] сегодня, поэтому, возможно, не смогу написать здесь все, что хочу. Несколько дней назад я покинул Бонн и отправился вверх по реке в Майнц. Первая часть пути – до Кобленца – была разочаровывающей, хотя иногда встречались интересные места. Но с Кобленца начинаются чудеса. Это действительно сказочная страна – своего рода волшебный пейзаж, кажется, что реальный мир позади, а здесь – сказка, где может произойти все, что угодно. Несмотря на то, что протяженность удивительной части страны составляет всего тридцать или сорок миль, в конце дня у меня было ощущение, что я объехал полмира. «Шнельдампферу» потребовалось тринадцать часов, чтобы пройти сто миль: в этом было что-то гротескное, потому что под всем этим лорелеанским волшебством проплывают вверх и вниз лодки, нагруженные огромными жирными свиньями, которые все это время едят и пьют. Лодки – это не что иное, как плавучие рестораны: палубы заставлены большими столами, а часть под палубой – один огромный ресторан. Они наливают рейнское вино в свои стеклянные бокалы, и смотрят на свои иллюстрированные карты, и говорят: «Ach! Die Drachenfels! Ach! Die Lorelei!» [Названия знаменитых отвесных скал на всем протяжении Рейна. Лорелеи были названы в честь легендарной девы, которая пела и заманивала проплывающих мимо моряков на скалы. Гёте и Гейне – одни из тех, кто использовал эту знаменитую легенду в своих произведениях] и так далее. Увидев этот край, можно понять все его небылицы. Река течет и извивается через него, как волшебная нить, все ведет вниз к реке – Рейнские холмы не так уж высоки, это действительно огромные массивы скал, которые поднимаются почти отвесно в воздух. На вершине одной из таких скал, можно увидеть руины какого-нибудь старого замка, висящего над краем – иногда только стену, арку или башню, а иногда и огромную крепость. Везде, где эти скалы покрыты почвой, каждый дюйм использован виноделами. Можно посмотреть на крутой склон холма и увидеть точное место, где начинается скала и заканчивается почва. В тонкой каменистой почве они выращивают великолепное вино. Виноградники – едва ли не самое замечательное в этой поездке. Вся Рейнская область представляет собой террасы – сложные каменные стены, встроенные в холм через каждые десять футов. Пейзаж со скалами, рекой и тенью, падающей в ложбины и ущелья, очень напоминает пейзажи Сезанна, но замечательнее. Я считаю, что то, что американцы говорят о Гудзоне, – правда: река гораздо шире Рейна, а пейзажи просторнее. Но что делает Рейн прекрасным, так это цивилизация, которую он нес на протяжении веков, и огромная культивация этого места сейчас. Мы сделали для Гудзона очень мало, разве что украсили его сахарными заводами и нефтяными резервуарами.

Туризм по Рейну производит самое ужасное впечатление. Я никогда не забуду эти длинные белые лодки, полные огромных толстых людей, которые едят и пьют и смотрят через стекло с волшебным светом и тенью наверху[,] а вокруг происходит что-то гротескное, как в кошмаре. На днях я увидел почтовую открытку, иллюстрирующую одну из сказок братьев Гримм. Позади был волшебный лес, а впереди – маленький волшебный ручеек: большой толстяк лежал у ручья и держал в руках тарелку, в которую из ручья выпрыгивало несколько рыб, а вокруг него бегали маленькие толстые свиньи и гуси с воткнутыми в них ножами и вилками.

Большая часть моей географии была открыта в пути. Я сошел в Майнце, потому что корабль заканчивал там свой дневной рейс. Я проехал Висбаден, спустился несколько миль вниз по реке и сразу понял это – Майнц. В Майнце я пробыл два дня. Это плоское жаркое место, грязное и кишащее французскими солдатами. Печально видеть, как эти парни расхаживают с важным видом, злоупотребляя своей властью над большим и сильным народом таким образом, что проблемы, которые они причиняют сейчас, будут накапливаться и не будут забыты. Военные заняли лучшие здания в городе: у офицеров есть клуб в великолепном здании с террасой и садом. Однажды вечером я проходил мимо, когда многие из них входили туда со своими женщинами: там звучала музыка, были танцы и шумное веселье, а вокруг стояли большие и суровые немцы, занимаясь своими делами.

Висбаден занят англичанами. Их тысячи. По вечерам террасы самых фешенебельных отелей и Курхауса заполняются английскими и французскими офицерами, одетыми в свои самые модные мундиры, офицеры роскошно едят и пьют. К чему все это? Мое уважение и симпатия к немцам растут. Сварливая, грузная, бритоголовая их часть мне никогда не понравится, но бедные и скромные люди показались мне очень честными и прямолинейными. Терпение и твердость, с которыми они переносят это болезненное дело, просто поразительны. Я бы хотел, чтобы какой-нибудь Титан протянул свою руку к звездам, оторвал их от земли и сбросил в самую глубокую яму во вселенной, чтобы все эти ползучие вши в униформе канули в ней. Тогда мы смогли бы снова наладить жизнь. Европа – это одна ужасающая ткань ненависти: все газеты сейчас полны сообщениями о договоре Келлога [Пакт Келлога-Бриана, многостороннее соглашение, пытавшееся объявить войну вне закона, названное в честь госсекретаря США Фрэнка Б. Келлога. Этот пакт, крайне нереалистичный, стремился разрешить все споры мирными средствами, но был настолько открыт для различных интерпретаций, что не было никакой надежды на его успех]. Удивительно не то, что нации рыскали в поисках возможного врага, а то, что они продолжали заключать и переделывать договоры, пытаясь найти друга.

Висбаден прекрасно расположен вначале начинающихся здесь рейнских холмов. Жаль, что ты не смогла побывать со мной и посмотреть на эти чудесные городки: иногда там хватало места только для одной линии старых двускатных домов вдоль реки, старая крепость нависала прямо над краем обрыва, а все пространство между ними, от задней двери до башенки, представляло собой прекрасную сеть террасных виноградников. Затем, страна немного расширилась, холмы стали ниже, круглее и менее каменистыми, вокруг городов Бинген и Рюдесхайм не было ничего, кроме великолепного, холодного, золотого, сверкающего Вина.

Здесь есть источник горячей и соленой воды, я хожу в большой кипящий бассейн под большой стеклянной крышей и выпиваю шесть или восемь стаканов за раз. Я пью воду, но не плаваю в ней – я восстановил некоторые из своих добрых христианских предрассудков относительно принятия слишком большого количества ванн. Город большой – 150 тысяч человек, смотреть особо не на что. Большинство людей, очевидно, серьезно относятся к лечению. Здесь есть большие солидные отели, роскошные магазины, сотня туристических агентств и улицы, заполненные большими солидными уродливыми «виллами» и домами. Это город на немецкий манер – широкий загородный бульвар, опоясывающий город, с улочками внутри. Он не очень дорогой и очень тихий: с тех пор как я сюда приехал, я работаю, как и в Бонне: за лето я сделал много заметок в маленькой книжке; и вот уже две недели я пишу в большой блокнот. Я написал уже более 100 страниц, и моя скорость растет. Я записываю так быстро, как только могу, и возвращаюсь к этому позже. Через несколько дней я поеду во Франкфурт, а оттуда в Мюнхен, где на некоторое время прекращу свои путешествия. Я не получал писем уже пять недель – думаю о письмах, которые, надеюсь, получу в Мюнхене, с радостью, с надеждой и страхом. Я стал задумчивее, спокойнее и гораздо смиреннее, чем был в течение долгого времени. Я хочу что-то сделать со своей собственной жизнью, не слишком беспокоясь о чужой. Мой разум часто устает от количества людей, от всего этого кишащего разнообразия, всей бесчисленной массы картин и книг, которые я видел. Я стал гораздо яснее смотреть на все эти вещи – мне больше не хочется объедаться вселенной, но я все еще испытываю беспокойство от нее и путаюсь в ней. Но в одном я не испытываю ни малейшего замешательства с тех пор, как встретил тебя. Во всей Европе и во всей Америке я не встречал никого, кто мог бы хоть отдаленно сравниться с тобой. Ни к кому другому я больше не смогу испытывать то чувство, которое испытывал и испытываю к тебе. Я думаю, ты знаешь, что я говорю правду – ты видела меня в лучшие и худшие времена, и в глубине души, я думаю, ты знаешь, что ни в одном живом человеке нет столько сердечной жизни, чтобы беспорядочно распределять эту энергию. В Майнце и Висбадене есть огромные музеи, выстроенные на немецкий манер и посвященные древним цивилизациям, которые здесь существовали: каменному веку, бронзовому веку, железному веку и римлянам. В Майнце в каменном гробу бронзового века хранится скелет женщины, жены какого-то старого вождя. Скелеты не являются красивыми или романтичными вещами, но я не почувствовал ужаса, когда смотрел на них. Я снова увидел ее во всей ее красе: маленькая голова, маленькие сверкающие зубы, прямые и тонкие кости – руки и ноги, такие маленькие и прекрасные, и каждая костяшка нежно устроена – можешь быть уверена, какими-то прямолинейными немецкими учеными. А вокруг маленьких прямых косточек ее предплечья висел круглый тяжелый браслет из бронзы, а на шее – тяжелое бронзовое кольцо, которое сразу же заставило меня вспомнить о тех украшениях, которые носите ты. Когда я стоял там, я чувствовал вечность любви – римляне ушли, вандалы ушли, но эти два человека победили время и смерть. Я чувствовал себя рядом с ними, я ощущал свое братство и родство, я думал о тебе и знал, что моя любовь к тебе – самое прочное, что есть в моей жизни, и она будет витать над нашими костями, когда великие башни Америки будут забыты, а великая цепь заржавеет на твоей шее.

Я должен отправить это [письмо] немедленно. Надеюсь, когда я приеду в Мюнхен, из Нью-Йорка придет письмо, и тогда я поговорю с тобой о практических делах. Я написал миссис Робертс и попросил ее позвонить тебе, когда она приедет в Нью-Йорк. У Стотт есть копия одной моей книги. Она предназначена для тебя. Пожалуйста, не позволяй миссис Робертс увидеть ее. Я объяснил ей, как трудно приехать на Одиннадцатую улицу, но попросил ее увидеться с тобой и поговорить с тобой, что, я очень надеюсь, удастся. Что касается того, чтобы позволить им остаться там, то теперь ты можешь поступить с этим по своему усмотрению. Ни в коем случае не делай этого потому, что ты думаешь, что я этого хочу: я не определился и нервничаю по этому поводу, и по соображениям сентиментальности твое решение не менее ценно, чем мое! Ты понимаешь? Они не бедствуют; их финансовое положение лучше, чем когда бы то ни было, так что экономия имеет очень мало общего с ними. Надеюсь, тебя ждет прекрасное представление. Да благословит тебя Господь, моя дорогая. Это письмо длинное и скучное, но неужели ты не видишь, как сильно я тебя люблю? В своих письмах я постараюсь сказать тебе все без стыда и сдержанности. Я напишу еще раз из Мюнхена – возможно, раньше. Том

Джулии Элизабет Вулф

[Дата почтовой открытки неизвестна]

Веймар, Германия

Дорогая мама:

Это гостиная Мартина Лютера в его доме в Виттенберге – я останавливался там вчера. Сегодня я в Веймаре – городе, в котором жил Гёте. Германия – очень красивая и интересная страна. Я многое видел и расскажу тебе об этом, когда вернусь.

С любовью,

Том

Алине Бернштейн

Франкфурт, Отель «Савой»

[1 сентября 1928 года]

Дорогая Алина:

Я и на очередном этапе своего путешествия – очень короткого, потому что сегодня я приехал сюда из Висбадена, который находится всего в тридцати милях. Прошло более пяти недель с тех пор, как я покинул Париж, и с тех пор, как я получал почту – когда человек путешествует один, время замедляется. Но это, конечно, моя последняя остановка перед Мюнхеном – задолго до того, как ты получишь это письмо, я буду там, читая множество накопившихся писем, большинство из которых, я надеюсь, от одного человека – лучшего писателя, которого я когда-либо знал. Я не знаю, сколько до Мюнхена в милях или километрах, но мне сказали, что это шесть или семь часов езды на немецком скором поезде, вероятно, у меня уйдет целый день, если я попытаюсь дойти туда пешком.

Сегодня – а точнее вчера, потому что я пишу это уже далеко за полночь – было первое сентября, ночью в воздухе уже чувствуется запах осени. Интересно, каково это в Нью-Йорке – в начале сентября там бывает палящая жара, но я надеюсь, что когда это [письмо] дойдет до тебя, все, кроме твоего сердца, будет холодным. В этот день в Кохбрунне в Висбадене начинается «Лечение виноградом» [Weintrauben Kur – в сентябре, в некоторых регионах Германии проводится «Курс лечения виноградом»]. Сегодня я в последний раз пошел туда, чтобы получить свою последнюю норму в десять или двенадцать стаканов, теперь я знаю, почему девушка, наполняющая стаканы, так искренне смеялась, когда я выпил столько этого напитка – этот напиток зовет в то Маленькое Место, которое останется безымянным. Что за дьявольский это праздник, я не знаю – у меня есть небольшая брошюра, рассказывающая о нем, которую я должен расшифровать. Один конец длинной галереи в «Спрингс» был уставлен маленькими аккуратными столиками и покрывалами – то ли человек начинает систематически пить рейнское вино, чтобы вылечить какую-то болезнь, то ли пьет что-то другое, чтобы перестать пить рейнское вино, я не знаю. Но если пить рейнское вино – это болезнь, то это одна из самых приятных болезней, которые когда-либо были изобретены[.]

Я снова приехал в другой большой немецкий город – один из тех полумиллионных городов, которыми, кажется, изобилует эта страна. Я надеюсь, что здесь есть хорошие картины – я верю, что они есть, я знаю, что здесь есть знаменитый старый квартал, как в Эльфляндии, которые рисовал Альберт Дюрер – я уже видел большие афиши, объявляющие о большой выставке старых бюргерских домов. Она, очевидно, разбросана повсюду – одна часть в знаменитом доме XVI века, другая часть в доме XVII века, обстановка, комнаты, украшения и костюмы в музее Фёлькера. Я описываю все это в надежде, что это вызовет боль в твоей душе, любящей музеи и древность.

Я приехал сюда, когда уже стемнело – поездка была неинтересной; прекрасная рейнская страна заканчивается около Висбадена, и путь лежал через плоскую тучную страну, полную посевов и винограда. Я люблю приезжать в незнакомый город ближе к темноте – получаешь впечатление, представление о вещах, которое наполовину волшебно: иногда оно полностью исчезает на следующий день – ты видишь, как ошибался. Я снова ходил вверх и вниз по новым улицам – большие широкие массивные здания, богатые магазины. Ты когда-нибудь замечала, что вся Германия, кажется, построена в двух архитектурных стилях. Есть прекрасный стиль Альберта Дюрера и Нюрнберга – прекрасные тонкие фронтоны, поперечные балки и наклонные верхние этажи, а есть стиль Кайзера Вильгельма Второго – великие развязки, проспекты и бульвары, заполненные этими сплошными уродливыми массами – все с эркерами, балконами и круглыми башенками впереди. Впечатляюще богатый, мощный и уродливый, он, похоже, был построен (большая его часть) между 1880 и 1900 годами, примерно в то время, когда, возможно, для них стало очевидным, что остальной мир следует колонизировать и дать ему преимущества настоящей цивилизации. Это звучит как злобная речь, полная духа, который мы должны сейчас изгнать, но я имел в виду не только Германию. То, как она относилась к своему превосходству и своему долгу навязывать его другим, – это только то, что чувствовала Англия, и то, что чувствуют сейчас многие из нас в Америке.

Я очень устал, постигая все это, – я действительно считаю, что постигаю очень многое. Я чувствую себя большим непутевым ребенком, который сам прокладывает себе путь, и то, что я получаю, хорошо и долговечно, но оно не приходит тем блестящим и триумфальным путем, каким, как мне хотелось бы думать, оно должно быть. Моя жизнь была полна горьких раздоров и духовного труда – многое из этого, как ты правильно говоришь, было ненужным, – но всё приходит ко мне именно так. Я хотел бы стать одним из этих культурных великолепий, которых ты постоянно встречаешь в книгах, – Кириллов, Иларисов, Мейтлендов, и Напье, которые делят свою жизнь между Парижем, Лондоном, Веной и Римом и прекрасно, без усилий говорят на двенадцати языках. Эти мерзавцы родились, превосходя все муки и усталость жизни; они были отрезаны от пуповины матери, болтающей эпиграммы на французском. Я хотел бы быть похожим на них, но не могу.

Удивительно то, что в Европе, в Германии – все в корне похоже, все одинаково. Сегодня вечером я вспомнил об этом сильнее, чем когда-либо, – кажется, я уже писал тебе об этом из Брюсселя. Это большой город с полумиллионным населением, и единственное развлечение, которое они нашли, – это пиво. Я готов признать, что это очень хорошее развлечение, но за три или четыре тысячи лет, почему люди не смогли попробовать что-то другое? Поначалу, как и во всех новых городах, у меня возникает чувство подавленности, неразберихи и разнообразия – повсюду кишащие люди, забитые витрины магазинов, проносящиеся мимо поезда и автомобили, тысячи увеселительных заведений. Германия сильно и прочно вошла в ночную жизнь – повсюду.

Алине Бернштейн

Воскресный вечер, 2 сентября 1928 года

Сегодня я снова гулял по городу, а вечером сходил на одно из их ревю. Думаю, во всем мире они одинаковы – там был русский парень в леопардовой шкуре и его партнерша. Он гордо отмалчивался в углу сцены, а она подбегала к нему и опрометчиво бросалась в его объятия. Затем он медленно прошел по сцене, с достоинством поддерживая на ладони маленькую спинку дамы. Я думал, что эту пару играют в Париже и Нью-Йорке на этой неделе, но вижу, что они здесь.

Я рад, что тебя не было здесь, чтобы увидеть костюмы. Ревю заявило, что оно венское, и там была сцена, в которой одна девушка вышла в костюме церкви, другая – ратуши, и так далее. Ты можешь не верить, но все это было, окна, шпили и прочее. Антракт был самым лучшим из всех – я ничего не ел; я вышел на набережную и купил огромный бутерброд с колбасой. После этого мне пришла в голову счастливая идея – я выпил немного пива. Это был огромный круглый театр, заполненный людьми. Откуда, ради всего святого, они берутся? Из чрева матери, говорится в Библии. Но невероятно, чтобы у их матерей было так много чрева. А еще здесь есть огромный театр с бюстом Гёте на одной стороне и, кто ты думаешь, на другой? Шиллер. Театр оперетты, абсолютно современный и очень симпатичный, как красивый белый бетонный блок с местами для входа и выхода. Словно смотришь на его абстрактную модель. Театр в Германии очень популярен. Кайзер только что написал пьесу о девушке, которая видит мужчину рядом с собой в церкви, а потом еще в одном или двух местах и убеждается, что он ее муж. Более того, он и сам в это верит. И я тоже! Если уж на то пошло, пьеса считается шедевром и будет идти там, где все шедевры идут в Нью-Йорке. А еще – работа под названием «Гром и молния», рекламирующая «1000 голых женщин». Предложи эту постановку для театра «Фоллис».

Алине Бернштейн

Франкфурт

Вторник, 4 сентября 1928 года

Дорогая Алина:

Завтра или, самое позднее, в четверг я отправляюсь в Мюнхен. Я считаю, что в таком большом городе, как этот, просто невозможно увидеть все за один-два дня. Здесь есть много интересного – много вещей, которые, возможно, не будут интересны, когда я их увижу, но я хочу их посмотреть. Город все еще кажется мне огромным по своим масштабам: подобно немецкому темпераменту, он расплывается по всему миру, вызывая недоумение. Здесь всего полмиллиона жителей, но, судя по тому, что я видел, их может быть пять миллионов. Здесь есть большие широкие улицы, площади и дороги, но я не знаю, куда они ведут и где я нахожусь, когда попадаю с одной на другую. Французы строят город с Гранд-Плас, Триумфальной аркой и длинными прямыми проспектами, красиво ведущими к ней. Но так устроен французский ум, а Франкфурт – немецкий город. Вчера вечером я ходил в оперу – знаешь ли ты, что в Висбадене есть опера, вмещающая всего 150 тысяч человек? А здесь – огромное заведение, похожее на все другие оперные театры, которые я когда-либо видел в Германии. Я купил место на самой верхней галерее и заплатил одну марку. Все было забито людьми, а пьеса была венской опереттой Иоганна Штрауса – «Die Zigeunerbaron», что означает «Цыганский барон», хотя тогда я этого не знал. Одна или две пьесы были очень милыми, но большая часть, как мне показалось, была очень скучной. Огромный толстяк играл романтического принца в причудливом мундире и феске, но у него был хороший голос, как и у большинства из них. И декорации были очень хороши. На сцене были сотни людей: цыганки, гусары, деревенские жители, нищие, воры, балерины – такое, я полагаю, есть в каждом городе Германии любого размера. Люди кишат – у них самый большой голод по музыке, который я когда-либо видел. Я не думаю, что они знают или заботятся о том, что есть что – им нравится любая музыка, которая исполняется как опера, так же как им нравится Рубенс. В их книжных магазинах, где представлено огромное количество переводных книг с других языков, особенно с английского, перевеса в чью либо страну почти не наблюдается. Голсуорси и Эдгар Уоллес, Джеймс Оливер Кервуд [американский романист XX века, автор популярных приключенческих рассказов, действие которых происходит на северо-западе] и Джек Лондон – все они смешались в одну кучу.

Алине Бернштейн

Вечер вторника, 4 сентября 1928 года

После долгой дневной прогулки, я забыл сказать тебе, что у меня выросли усы – всего за две недели. Я только что смотрел на них; они закрывают мою верхнюю губу и придают мне довольно пиратский вид. Люди в этой скромной гостинице настаивают на том, чтобы отвечать на все мои вопросы по-французски, хотя я зарегистрировался под своим именем и под своей нацией. Их не обманешь ни на минуту – после того как я поговорил со старшим портье по-английски, пытаясь доказать свою респектабельность, я услышал, как он сказал портье (со знающей улыбкой), что мой английский хорош, но произносится с выраженным акцентом. Это верное замечание.

Полагаю, ты бы, возненавидела меня с усами, но я получаю огромное удовольствие, наблюдая за их ростом. Это помогло мне показать, насколько хорошо мир познал себя, и какая мы большая семья, с самолетами, скоростными поездами и так далее. Когда немец принимает американца ростом метр восемьдесят за француза, или итальянца, или англичанина – а это случалось так часто, что я стал чувствительным патриотом и хочу кричать об этом, – становится ясно, как близки мы к окончательному объединению. Теперь я расскажу тебе одну длинную историю – ты в неё не поверишь, но это правда. Сегодня я совершил поездку по городу в большом автобусе. Я отправился с вокзальной площади в 15:30, сел на автобус, он был переполнен крупными солидными немцами – там было одно свободное место, а напротив сидел джентльмен. Он быстро поднял глаза, когда я подошел к проходу, нервно улыбнулся и быстро сказал по-английски: «Садитесь сюда». Я сел рядом с ним; он подтянул колени и прижался к борту автобуса, как будто боялся меня. Этим человеком был Джеймс Джойс. Думаю, он мог узнать меня еще с тех времен, когда мы ездили в Ватерлоо из Брюсселя всего два года назад, в сентябре 1926 года. Он выглядел гораздо старше, согнутая спина, но был очень элегантно одет – то есть лучше, чем в прошлый раз, и вместо единственной повязки на глазах носил черные очки при солнечном свете; у него была еще одна пара простых очков для помещений – мы зашли в ратушу и Дом Гёте: оба места были прекрасны. В ратуше, которая называется Ромер, каждый должен был сунуть ноги в огромные войлочные тапочки, прежде чем попасть на Главную Выставку, которая находится [в] огромном Императорском зале. Он бродил там один, разглядывая все подряд, пока немка читала длинную лекцию для посетителей; потом его заинтересовали красивые полированные плиты, и он рассеянно катался в своих тапочках по полу. Мы не сказали друг другу ни слова, но продолжали нервно улыбаться и жестами настаивать, чтобы другой первым вошел в дверь. Мы вышли из автобуса у дома Гёте, выйдя на улицу, он сказал мне, что это «прекрасный старый дом». Я ответил, что считаю его одним из лучших домов, которые я когда-либо видел, каким он и является, и что они больше не могут делать дома [таким образом]. Я сказал, что собираюсь вернуться в Старый город, который находится рядом с домом и который настолько близок к Эльфляндии, насколько мы когда-либо будем. Он сказал, что думает пойти «и заблудиться там на некоторое время» – как дурак, я был слишком неловок и слишком застенчив, чтобы попросить его пойти с ним. Я уверен, что он позволил бы мне: он хотел проявить дружелюбие, было бы замечательно, если бы я пошел с ним. Но я не пошел, теперь я должен ждать, когда мы встретимся в третий раз – в «Волшебный третий раз», – который будет в Дрездене или на небесах. Тогда я смогу заговорить с ним. Джойс держал правую руку на перевязи из черной ленты, когда сидел рядом со мной в автобусе, но он убрал ее, когда мы вышли из автобуса.

После того как я оставил его, я пошел по одной стороне улицы, а он – по другой, мы шли в сторону старого города. Я заглядывал в окна и смотрел на него краем глаза; в конце концов, я вернулся на Рыночную площадь, где находится Ратхаус, и зашел в старый дом из сказок братьев Гримм, где продают лучшее в мире вино «Апфель» и сосиски. Я заказал по два того и другого. Все это время я думал о Джеймсе Джойсе и о шансе, который я упустил. Я не был так уверен, как два года назад, когда его сын был с ним и сказал мне, что это был он; единственная причина, по которой я сомневаюсь в этом сейчас, заключается в том, что дважды это кажется таким невероятным. Ты не поверишь, если я расскажу тебе об одном элементе его костюма – на нем был старый французский берет, который он снимал и оставлял на сиденье автобуса, когда мы выходили где-нибудь, но он не казался неуместным. Кроме того, его «Портрет художника» – «Jugendbildnis», название на немецком – можно увидеть во многих книжных витринах, и лицо автора, я уверен, это лицо человека, с которым я был сегодня.

Я до сих пор часами смотрю на витрины и разглядываю книги, пока я мысленно не запомню названия всех, которые были напечатаны. Знаешь ли ты, сколько их было напечатано только в этой стране в прошлом году? Один книготорговец в Висбадене сказал мне, что тридцать шесть тысяч. Я уверен, что по крайней мере пятнадцать тысяч из них – это переводы произведений Голсуорси и Эдгара Уоллеса, а еще несколько тысяч – путеводители, потому что у них больше путеводителей и больше карт, чем у кого-либо в мире, так что остается всего шесть или восемь тысяч действительно великих авторов. Но эта цифра обескураживает – она оказывает двоякое воздействие на амбициозного и подающего надежды писателя: либо отбивает желание писать снова, либо подстегивает внести свой атом, поскольку нет никаких причин – насколько я могу судить – почему бы человеку с обычным умом и небольшим мастерством не стать одним из бессмертных ежегодных тридцати шести тысяч, если он того пожелает. Но это лишает ветра в парусах.

Алине Бернштейн

Вечер среды, 5 сентября 1928 года

Мое сердце и душа были в состоянии войны с немецким городом, и теперь это принесло мне своего рода мир и уверенность. Вчера вечером, придя в отель, я увидел на доске в вестибюле объявление на английском языке, в котором говорилось, что «члены „Тура 105“ должны быть готовы к девяти часам завтрашнего утра к экскурсии по городу, после которой будет подан обед. Отъезд из Кельна в 12:30[.]» Таким образом, за шесть дней и ночей эти люди пересекли страну, в которой я провел месяц. Я разговаривал с двумя старушками из Огайо, которые были в этом туре – они были очень милы и рассказали мне все, что они видели во время утренней поездки по городу. Одна из них все время говорила о «Козьем доме», я все думал, что же это такое, пока до меня не дошло, что она имеет в виду дом Гёте. Интересно, что сказал бы Гёте, если бы их услышал, – у него один из самых красивых профилей, какие я когда-либо видел, но, похоже, у него не было чувства юмора.

Алине Бернштейн

Вечер четверга, 6 сентября 1928 года

Однажды ты сказала мне, что была в этой части Германии и что это было несчастливое время для тебя. Кажется, ты сказала, что была здесь, во Франкфурте, что тут для тебя было мало интересного. Я думаю, ты ошибалась, и если бы ты приехала снова, то нашла бы здесь много интересного. Франкфурт – один из самых интересных городов, которые я когда-либо видел, когда я сегодня снова отправился в эти непонятные джунгли старых домов и начал осматривать некоторые из них, я вздохнул оттого, что ты не здесь. Они делают еще одну из своих бесконечных выставок – сначала вы идете в Исторический музей, который находится в старом здании, где хранятся памятники, картины, предметы обстановки и костюмы старых семей из Франкфурта. Теперь я знаю, откуда родом многие твои приятели! Ротшильды начинали здесь; другие известные фамилии – Кан, Вертхайм и Оппенгеймер. Некоторые предметы мебели были прекрасны – это была богатая еврейская коммерческая жизнь, она развивала большую элегантность, простоту и комфорт. Пройдя эту выставку, все направляются осмотреть некоторые из знаменитых старых домов – один из них датируется средневековьем, он становится больше по мере подъема и наклоняется, как футуристическая картина небоскреба – это одно из самых красивых мест, в которых я когда-либо был, они сохранили все – кастрюли, сковородки, мебель, книги, кухонную печь, лабораторию, полную замечательных старых бутылок и глобусов, как в Нюрнберге. После этого можно пойти в прекрасный старинный дом, принадлежавший знатной семье, – Лихтенштейн-Хаус. На этом я заканчиваю это бесконечное письмо. Завтра я уезжаю в Мюнхен, но с чувством, что оставляю недоделанным многое из того, что должен был сделать. Я купил книгу фотографий Франкфурта, и книгу о Матиасе Грюневальде [Матиас Грюневальд (1475–1528) – немецкий религиозный художник, известный своими жуткими изображениями распятия Христа]. Если ты получишь маленькие конверты с книжками и фотографиями, добавь их в свою коллекцию и храни для меня. Я видел прекрасную книгу, которую хотел купить для тебя, – огромную книгу, полную картин художников и артистов XX века, – это была лучшая книга такого рода, которую я когда-либо видел, но она стоила 12 долларов. Пересылка обходится очень дешево – можно отправить 12 фунтов за доллар с небольшим.

Это скучное письмо; я хотел рассказать тебе слишком много, а места для этого не нашлось. Больше я записал в свою маленькую записную книжку – я заполнил одну и начал другую. Все, что я могу сказать в конце, это то, что моя жизнь – это тюрьма, в которую вошел только один человек. Этот человек – ты. Если бы вся моя жизнь была такой же определенной и прямой, как здесь, не было бы ни сомнений, ни путаницы. В эти дни мир кажется мне очень странным – я всего два месяца жил один среди незнакомых людей, но из-за одиночества, в котором я нахожусь, это время кажется очень долгим, а все вокруг – очень далеким. Я постоянно помню о тебе – мой собственный голос порой кажется мне странным, а весь мир – нереальным. Ты – моя живая реальность; нет ни времени, ни расстояния, которые могли бы отнять тебя у меня – ты путешествуешь со мной, куда бы я ни отправился. Я лег [спать] и проспал три часа – с восьми до одиннадцати, вот так; потому что я не спал почти всю прошлую ночь, исследуя Старый город при свете луны. Это было волшебно. У этого города нет ни великолепного единства, ни величественного качества, которое есть у Нюрнберга. Старый город – это лабиринт эльфийских домов, более причудливых и похожих на сказки братьев Гримм, чем все, что можно найти в других местах. Вчера вечером я сидел на площади перед Рёмером [старинная ратуша во Франкфурте-на-Майне]; луна освещала улицы – я был на террасе одного из этих невероятных домов и пил бокал рейнского вина. Когда путник устанет, он может пойти в один из этих причудливых домов и выпить яблочного вина – холодного и пьянящего – и съесть горячие франкфуртские колбаски – что еще здесь есть? Музей Фолькера, в котором собрана великолепная коллекция азиатских, китайских, африканских и малайзийских вещей. Среди прочего там есть ящик, полный японских танцующих кукол, несколько из которых выглядели в точности как мисс Труманн [Пола Труман, одна из постоянных участниц «Плейхауса»] из «Плейхауса»: это заставило меня вспомнить о японском[,] нет, прости, бирманском балете, который был у этом театре. А еще коллекция костюмов китайских актеров, ужасных и прекрасных японских масок Но, африканских деревянных кукол, золотой парчи с Суматры, безделушек и костюмов со всего мира – включая миллионы копий, мечей, кинжалов и ножей, на которых мир до сих пор упражняет большую часть своего художественного таланта. А еще здесь есть великолепная старая церковь – их Дом, с одним из самых богатых интерьеров, которые я когда-либо видел; дом-музей Гёте; картинная и скульптурная галереи; в музее прикладного искусства, которую я не видел, и Бог знает что еще.

Ночная жизнь в этом городе тяжела и жестока – я гулял вчера вечером, посетив пару кабаре и баров, потратил 1,25 доллара. Очень бедная и неуклюжая имитация Парижа – если вообще что-то может быть похожим на него. Везде создается впечатление разнообразия – их жизнь, однако, гораздо более стандартизирована, чем наша, что бы они ни говорили. По всей Германии пьют пиво и едят огромные куски свинины и телятины, покрытые тяжелыми соусами. Рынки заполнены самыми красивыми зелеными овощами и фруктами – огромными огурцами, большими гроздьями винограда, персиками, сливами и так далее, – но в меню их никогда не встретишь. Я устал от тяжести и однообразия пищи – сегодня вечером я испытал прекрасное вдохновение и съел два вареных яйца всмятку. Я чуть не прослезился от радости, вернув себе одну из этих простых и великолепных вещей, о которых я почти забыл. Затем я отправился в огромный кабачок неподалеку от вокзальной площади и наблюдал за ними. Это их настоящая ночная жизнь – пиво. Там был оркестр, который издавал ужасный шум, посетители были в баварских костюмах. Трактирщик ухмылялся и выделывал разные выходки, а толпа хохотала. Кто-то приносил ему большую кружку пива, а его оркестр играл и пел «Ein Prosit! Ein Prosit!» [«Выпьем за здоровье!»], и все присоединялись, поднимая бокалы. Большинство людей были крупными и грузными, они выпивали целые кварты пива, воздух был тяжелым и густым, оркестр гремел и кричал, толпа пела, то сентиментальную песню, то разгромную пивную – великую мелодию «Trink Trink, Brüderlein Trink». Это и есть настоящая Германия – впечатляющая и мощная, но через некоторое время она мне разонравилась. Тем не менее, эта страна интересует меня больше, чем любая другая в Европе – можешь ли ты разгадать эту загадку? Здесь жестокий, пьющий пиво народ, и все же я сомневаюсь, что в каком-либо другом народе Европы есть столько духовного величия. Этот пивной народ породил Бетховена и Гёте, величайших духов современности. Он же породил давным-давно сказочных и заколдованных героев в Нюрнберге и в Франкфурте. В наши дни для него пишут такие люди, как Вассерман [Якоб Вассерман (1873–1934) – австрийский писатель, получивший всемирную известность после публикации в 1919 году романа «Иллюзия мира» («Christian Wahnschaffe»)] и Томас Манн. Кроме того, в своих книгах, особенно в тысяче книг по искусству – великолепных книгах о готике, художниках и всем остальном – эта страна намного превосходит по изысканности и пониманию любую другую нацию. Можешь ли ты это понять? Когда я встаю после еды, мне кажется, что я съел что-то, только что принесенное мне со скотобойни. Количество потребляемого ими мяса огромно – я почти сделался вегетарианцем; я не знал, что во всей Германии хватит места для содержания такого количества коров и свиней – воздух наполнен предсмертными воплями забиваемых свиней.

Алине Бернштейн

Вечер пятницы, 7 сентября 1928 года

Что ж, я сделал это; я проглотил город – вполне достаточно для этого раза, – завтра утром я отправлюсь в Мюнхен. Мне не жаль будет уезжать отсюда – это плоское грязное место, полное шума и суеты, но очень интересное. Сегодня я ходил в музей прикладного искусства – керамика, мебель, греческие вазы и две большие комнаты со старой мебелью; потом снова в дом Гёте и в музей; потом в галерею скульптур, потом в картинную галерею, чтобы еще раз посмотреть хорошие картины; потом в Старый город, где я купил виды города и прекрасную книгу о Франкфурте, которую я собираюсь тебе послать. Затем я выпил последний бокал яблочного вина.

Теперь я думаю о Мюнхене – мое сердце начинает колотиться при мысли о письмах, которые, как я надеюсь, находятся там. Завтра – суббота, поэтому я не получу никакой почты до понедельника – скоро пройдет семь недель с тех пор, как я получил от кого-либо весточку. Дорогая моя, письма, которые я надеюсь получить от тебя, – это те письма, которые я действительно хочу получить, – я думаю о них с радостью и страхом: я люблю тебя, все равно любишь ты меня или нет, у меня никогда не будет достаточно силы, что бы обмануть или отрицать, и сказать, что я тебя не люблю. Что произошло в моем мире с тех пор, как я покинул его, не знаю. Прошло совсем немного времени, но я верю, что это время моего духовного восстановления. Я выгляжу диким, сумасшедшим и потрепанным, но верю, что стал разумным, насколько могу. Я черпаю силы, глядя на одинокую и спокойную голову Гёте, на свирепую и самодостаточную голову Бетховена и вспоминаю твою прекрасную, спокойную голову. Видишь ли, я получаю большую часть своей храбрости от лучших и великих людей, но так и должно быть. У меня все еще бывают моменты безумия, когда я вбегаю в большой книжный магазин, называю название какой-нибудь книги на английском языке, которой, как я знаю, у них нет или которую я придумываю, настаивая, что она есть в издании «Таухниц». Потом, пока они ищут, я, как пьяный, шатаюсь от одной полки к другой, перелистывая бесчисленные тома, перепрыгивая с места на место, пока все не начинают ходить за мной по пятам, чтобы я не уронил что либо. У меня есть другие очаровательные маленькие фантазии – например, скупить все колбасные лавки во Франкфурте, а также все консервированные фрукты и сливовые пироги в магазине Румпельмайера и привезти все это с собой в Америку. Иногда на здешнем старом рынке и в Майнце, я сходил с ума от желания купить все эти чудесные фрукты и овощи. Я метался от одного прилавка к другому, покупая в одном персик, в другом виноградную гроздь, а в Майнце даже огромный огурец, который я съел на глазах у всех галдящих крестьянок.

Но такие приступы случаются редко – я стал более спокоен и уверен в себе, пытаюсь как-то разобраться в своей картине жизни. Я думаю о тебе, и люблю тебя, и удивляюсь тому, что ты делала и делаешь. Я думаю обо всей этой боли и неприятностях, и мне тысячу раз жаль, моя дорогая, что я принимал в них участие, но это [мне] не помогает. Время от времени все это возвращается, и я мучаюсь на улицах. Я надеюсь, что это письмо обрадует тебя или принесет тебе немного меня – если ты этого хочешь – и расскажет тебе о моих чувствах к тебе.

В следующий раз я снова напишу из Мюнхена, но уже без таких историй. Знаешь ли ты, что на этой неделе я целый день бродил по городу с заткнутыми ватой ушами? Я хотел увидеть мир, каким он казался Бетховену и тебе, услышать эту странную музыка на ваших лицах. Это было чудесно. Знаешь ли ты, что с тех пор, как я уехал из Бонна, я часами думаю – о глухоте – я написал тысячи слов в своей книге о человеке, который наконец-то занял свое место в жизни, внезапно и прекрасно освободился от бесполезной работы и усталости, после того как болезнь сделала его частично глухим. Это может показаться глупым, но это превратилось в нечто захватывающее и интересное – все ужасные усилия человека приблизиться к своему духу, найти себя среди шума и грохота современной жизни внезапно разрешились; пока люди жалеют его из-за его «недуга», его сердце действительно раздувается от тайной и глубокой радости, потому что он знает, что наконец-то нашел себя. На его лице, когда-то полном мучений и борьбы, появляется тот странный взгляд, который бывает у глухих людей, – внезапно его жизнь, которая была бешеной и беспредельной, становится сильной и тайной крепостью: он начинает строить для себя и из себя свою картину жизни. Как ты знаешь, это вымысел, примененный к одному человеку, о котором я писал больше всего, – это я сам, я думаю, что этот вымысел может быть более реальным, чем действительность, – ты знаешь, откуда он появился, и я надеюсь, что он не покажется тебе дешевым или обычным. Я хотел бы рассказать тебе об этом больше – это не вся книга, это только часть книги – на этот раз там много истории, я надеюсь, что она будет интересной. Я хочу, чтобы ты рассказала мне как можно точнее и яснее, какой была твоя собственная частичная глухота.

Алина, дорогая, я буду писать [это письмо] бесконечно, если не дам себе волю. Найди время, чтобы прочесть мое письмо – оно длинное и скучное, но за всем этим стоит моя любовь к тебе, более уверенная и более продолжительная – независимо от того, что случилось или может случиться, – чем когда-либо. Да благословит тебя Господь, моя дорогая. Том

P.S. Во Франции я видел книгу под названием «Лекарство от современной жизни» [«Remède A La Vie Moderne»] – интересно, она такая же хорошая, как и на английском?

Также в книжном магазине здесь и [в] Кельне книга некоего Вальтера Бонди [Вулф и миссис Бернштейн познакомились с Вальтером Бонди (1880–1940) в поезде во время поездки в Прагу в 1927 году] под названием «Кан-Хи» с красивой китайской гончарной куклой на обложке. Может ли это быть наш друг? Разве он не говорил, что является специалистом по керамике? Тебе нужна его книга? Вот еще одна история: сегодня я ничего не ел, кроме двух вареных яиц всмятку, а потом выпил кофе, который я купил в здешнем филиале «Винер Захер». Сейчас я снова иду в грязный кабак. Думаю, что у меня будет изящная закуска – скажем, шведский Gobelbissin – это всего лишь немного икры, пара яиц la Russe, несколько сардин, кусочек бисмаркской сельди, ломтик печеночной колбасы, один из ветчины, несколько помидоров и картофель. После этого – три-четыре ломтика жареной свинины с красноватым соусом, а на гарнир – краснокочанная капуста и жареный картофель.

Несмотря на их кулинарное мастерство, я знаю дизайнеров театральной сцены, которые готовят лучше, чем немцы!

Алине Бернштейн

Мюнхен

«Парк Отель»

Воскресный вечер [10 сентября 1928 года]

Дорогая Алина:

Я начинаю писать новое письмо, сразу после того, как отправил другое; в своем сердце я поддерживаю с тобой некую постоянную связь, которая кажется более ясной и сильной, чем когда-либо, потому что я не получал от тебя письма почти два месяца. Вчера вечером я приехал сюда, завтра утром пойду на почту и получу письма в чемодане – по крайней мере, я надеюсь, что их очень много. Весь день я гадал, сколько писем от тебя я получу и что ты в них мне написала. Ты когда-либо путешествовала два месяца в одиночестве – живя в мире незнакомцев? Такое путешествие полезно всем, два месяца – не много, но немногие получают такое уединение и убежище для своей души. Приезжала ли ты в этот благородный город, после того как покинула Карлсбад? Сегодня я был в тех местах, которые запомнил в прошлый раз, воспоминания всплывают в моей памяти. Мюнхен, один из немногих прекрасных городов, которые я когда-либо видел. В мире мало городов, в которых ощущается вечность времени. Здесь есть что-то особенное, от чего не устаешь – и это не только пиво. Этот город так же прекрасен, как Венеция и её грандиозные дворцы вдоль каналов, или как Старый город во Франкфурте[.]

Алине Бернштейн

Мюнхен

Понедельник, 11 сентября 1928 года, час дня

Моя дорогая:

Я получил более сорока писем и открыток в «Бюро путешествий» и начал читать их с десяти часов утра. Сначала я твое последнее письмо, которое ты отправила из Нью-Йорка по прибытию в Америку. Оно развеяло мои страхи по поводу землетрясения, грома и молнии. После него я читал остальные твои письма и открытки два с половиной часа. Я буду перечитывать их снова и снова. Я готов тратить по два с половиной часа на тебя, иногда уделяя время для остального мира. У меня дрожат руки и это не театральная дрожь! Я едва могу писать и не смогу закончить это [письмо] сейчас. Я хочу успокоиться, после бури эмоций, я был так взволнован, получив так много писем от тебя. Вероятно, я никогда не успокоюсь, что бы отвечать на письма одно за другим. Мы похожи на двух взволнованных людей, говорящих в спешке, не обращая никакого внимания, друг на друга. Дорогая, как бы я хотел обладать твоим даром выражаться. После прочтения твоих писем мои кажутся ничтожными. Сегодня я прочитал письмо, [от 5 июля 1928 года] присланное из Карлсбада в Гарвардский клуб в начале твоего путешествия: в нем описывалась твоя поездка по горам северной Италии, и твоя машинка похожая на маленького мула. Я иду обедать и размышлять, постараюсь ответить на это письмо когда стану спокойнее.

Я люблю тебя всем сердцем, моя жизнь – твоя. Глупо притворяться, что ты не знаешь этого. Ты думаешь, что я безответственный, что я не хочу вновь тебя увидеть. В твоих письмах говорится об этом. Ты обвиняешь меня в том, что я не говорил. Не думаешь ли ты таким образом избавиться от меня? Если это так, то во имя Господа, будь честна, не говори – ты застрелился, а скажи прямо, что я тебе надоел, и ты меня застрелила. Тебя никто не осудит, некоторые тебе будут благодарны. Время обедать, но перед тем, я хочу сказать следующее: только что я пересчитал твои письма, их четырнадцать, два из которых посланы в Гарвардский клуб. С тех пор как я уехал из Парижа, семь недель назад, ты отправила мне двенадцать писем на 60 страниц. Я не так часто писал тебе, в моем последнем письме из Франкфурта было 30 или 35 страниц, написанных на больших листах из гостиницы. Я написал тебе гораздо больше, чем ты мне. Твои письма прекрасны, потому что ты пишешь легко и, очевидно, с большой поспешностью. Сомневаюсь, что ты тратишь более получаса на каждое письмо, если это так, то ты потратила всего шесть часов за два месяца, на письма мне, так что не говори, что думаешь обо мне всегда. Кроме того, отвечая на мои длинные письма, я чувствую, что ты не читаешь их целиком, они тебе наскучили, и ты их пробегаешь глазами. Вот и всё.

Сказать, что я совершенно подвален тем, что ты так величественно называешь «моей работой», было бы преувеличением. У меня не осталось надежды. В одном из писем ты сказала, что «всё ещё» веришь в мой «великий талант». О! какая дьявольская фраза – «всё ещё». Ты написала подходящие слова, чтобы меня ранить. Знаешь, что я подумал? Всё равно (не смотря ни на что); всё равно (неважно, что говорят другие); всё равно (несмотря на то, что ты пока что полный неудачник); всё равно (потому что я чувствую себя благородной и величественной, продолжаю говорить, что верю в тебя, как никто другой). Дорогая, если ты веришь в мой «великий талант», то не больше чем я. Книгопечатание – одно из самых простых и дешёвых производств в мире. В германии ежегодно печатается более 30 тысяч книг, а в остальной Европе и Америке, должно быть, не менее 100 тысяч. Мне так и не удалось стать одним из этих многих тысяч. Печатаются сотни тысяч книг, журналов и газет, у меня никогда не было таланта, что бы напечатали хотя бы одну мою книгу. Я мечтал написать что-то хорошее и прекрасное, но мне никогда не удавалось заинтересовать издателей настолько, чтобы попасть на их печатные станки, которые наполняют мир миллионами тонн печатной продукции ежемесячно. Книгопечатание – одно из самых простых и легких производств в мире, но я никогда не был хорош даже для этого. Если бы ты знала, с каким отвращением я отношусь к своей писанине, с каким ужасом и ненавистью я отношусь ко всей лжи, которую мне говорят о моем таланте. Я был наивным писателем, в одном из писем ты упрекаешь меня, говоришь – если я хочу добиться успеха, мне придется писать и переписывать по несколько раз. Ты знаешь, что это чепуха. Ты знаешь, что я писал ночами 18 месяцев, мой левый глаз стал видеть хуже, бывают дни, когда я почти им не вижу. В мире мало книг, в которые вложено столько труда и пота, которые я вложил в свою книгу, а издатель отверг её пренебрежительными словами. Даже если у меня есть немного таланта и ума, что бы попасть в мир писателей, большинство из которых не имеют никакого таланта, и все же успешнее чем я. Даже если бы у меня это получилось, как ты думаешь, сколько сил осталось бы в моем сердце и душе, что бы писать вновь, после пять лет такого безответного труда? А теперь, ради Бога, не пиши всякой ерунды о том, что нельзя бросать писать, что нужно подняться, что бы продолжать борьбу, и так далее […]

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Франкфурт

30 сентября 1928 года

Дорогая мама:

Вот вид с высоты птичьего полета на старый и интересный город Франкфурт-на-Майне – здесь живет полмиллиона человек. На этой открытке, показывающей старую часть города, ты можешь увидеть некоторые из знаменитых старых домов. Верхние этажи нависают и целуются друг с другом, и вы встречаете себя, когда идете назад.

Завтра еду в Мюнхен.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Вид на Мюнхен-Нойхаузер

1928 год

Дорогая мама: Я приехал сюда из Франкфурта почти три недели назад и получил твои письма. С тех пор я никому не писал; я был весь в работе, но постараюсь скоро написать письмо. Если же нет, то я расскажу все, что смогу, с помощью почтовых открыток. Это один из самых красивых и очаровательных городов в мире, а также знаменитый Пивной город. И Боже! Как люди едят и пьют! Надеюсь, у вас все будет хорошо.

Том

Алине Бернштейн

Мюнхен

Четверг, 4 октября [1928 года]

[В правом верхнем углу было написано: «Суббота, 20 октября – Вена. Приехал вчера. Чувствую себя гораздо лучше. Напишу тебе скоро»]

Дорогая Алина:

Сегодня я получил твою телеграмму – было очень приятно, что ты вспомнила о моем дне рождения, о котором я почти забыл. Жаль, что это было не письмо, шесть недель назад ты вернулась домой, за это время я получил от тебя всего три письма. Их было бы достаточно, будь они длинными, а не короткими записками, которые ты отправляла через пять минут. Вот почему я не писал тебе, с тех пор как приехал в Мюнхен. Мои письма были так многословны, они были в десять, а то и в двадцать раз длиннее твоих, может быть, это ребячество, но ты должна наверстать упущенное.

Сегодня я пришел на почту, не был там с прошлой субботы. В понедельник [1 октября] я попал в больницу, сегодня днем меня выписали. У меня было легкое сотрясение мозга, четыре раны на голове и сломанный нос. Моя голова зажила, а нос быстро восстанавливается. Мне побрили голову как монаху, с шрамами на голове и щетиной, я похож на распутного монаха.

Я слишком взволнован, чтобы сегодня написать тебе, что приключилось со мной. Я начну сегодня и постараюсь закончить это письмо завтра. Я пробыл в Мюнхене три недели – все это время вел трезвый образ жизни. Наступил Октоберфест. Что за праздник Октоберфест, я не знал, пока он не начался две недели назад. Я слышал об этом празднике, думал, что это ярмарка, куда съезжаются баварские крестьяне, танцуют старинные танцы, продают свои товары и так далее. Когда я впервые побывал там, к своему разочарованию, обнаружил что-то похожее на Кони-Айленд – карусели, кабачки, колбасные лавки, в некоторых лавках жарили целых быков, и огромные пивные залы. Почему в Мюнхене, где тысячи пивных, проходит специальная ярмарка пива? Вскоре я это выяснил. На Октоберфесте пиво в два раза крепче обычного – тринадцать градусов, крестьяне приходят на ярмарку, что бы пить пиво в течение двух недель. Ярмарка проходит на Лугу Терезы, на окраине города, прямо перед Баварским парком, где мы с тобой были два или три раза. Несколько раз я ходил туда – пивные залы огромны и ужасны, четыре или даже пять тысяч человек поместятся в них, там почти невозможно дышать, и яблоку негде упасть. Баварский оркестр из сорока инструментов издает ужасный шум, все это время сотни людей, которые не нашли места, бесконечно ходят от одного конца зала к другому. Шум стоит страшный, воздух можно резать ножом, это место сердце Германии, но не сердце поэтов и ученых, а само биение сердца. Это место – огромный живот. Они едят и пьют до состояния звериного одурманивания – место становится одним ревущем и воющем зверем. Когда оркестр начинает играть одну из питейных песен, все встают на свои стулья и раскачиваются, взявшись за руки. Эффект от такого танца в огромном прокуренном пивном зале необычен – в нем есть что-то сверхъестественное. Чувствуется, что в этом танце заключена магия, сущность их расы – природа зверя, которая делает их такими непохожими на других людей, живущих за границей Германии.

Алине Бернштейн

Пятница, после обеда [5 октября 1928 года]

Это продолжение письма. Сегодня я был в больнице, где мне перевязали голову. Все мои раны зажили, кроме одной на затылке. Я схожу на перевязку еще раз в понедельник [8 октября] – после этого врачи меня отпустят, а остальное, рост волос и мой нос, зависит от меня. Я купил черную шапочку, такие носят студенты-дуэлянты, люди глазеют на меня и перешептываются, а официанты очень уважительно спрашивают меня, не дрался ли я на шпагах. Когда я им говорю, что дуэль не джентльменское занятие, все равно, что драка на Октоберфесте, они разочаровываются.

Вот что со мной случилось: я ходил на Октоберфест два раза, один раз с немцем, который живет в гостинице, где я остановился, в другой раз с пожилой американкой, ее муж был художником, они жили в Мюнхене в молодости пятнадцать лет. [Луиза Парк Ричардс (1851–1931) была вдовой, ее муж учился в Королевской академии в Мюнхене в 1890 году она увидела «Обераммергау» и с тех пор интересовалось этим представлением. В 1910 году она опубликовала книгу «Обераммергау – страстная игра и игроки».] Теперь она путешествует по миру на пароходах – она только что приехала сюда после кругосветного путешествия, у нее только один интерес на этой земле – «Обераммергау». Она написала две книги про это, и работает над третьей. Мысль о скорой смерти не покидает её, она пыталась уговорить меня поехать посмотреть «Обераммергау» на прошлых выходных. Она хочет, что бы я написал книгу. Когда я отказался поехать, она была удручена и ушла в раздражении. Возможно, я бы не попал в больницу, если бы поехал с ней и остался с Иисусом – Антоном Лангом. [Антон Ланг (1875–1938) актер, исполнявший роль Пилата и Христа.] Туда она и уехала. Мне не хотелось связываться со старушкой, которая считает, что вся вселенная тридцать лет готовится к «Обераммергау». Я считаю, что поступил правильно, когда отказался.

Октоберфест, прокуренные залы, огромное скопление людей, притягивали меня с каким-то ужасным очарованием. Я знаю, что ты скажешь, сморщив – надеюсь! – не сломанный нос. Ты скажешь: «Да, я знаю, что привело бродягу туда, в чем было очарование! Тринадцатиградусное пиво!» Но ты не права. Для тех, кто пьет достаточно шестиградусного «Мюнхена», он окажет желаемый [эффект]. Я рассказал тебе всю правду, до Октоберфеста я не напивался.

В Мюнхене есть американская церковь. На самом деле это всего две комнаты, в большом здании на Сальваторплац – ее трудно найти, она находится недалеко от Променаденплац. Там хранятся шесть или восемь тысяч книг – в основном хлам, принесенный туристами. Туда можно прийти после обеда и выпить чай – если одиноко, там можно найти соотечественников. В Германии живет немало старых фрау, которые прожили здесь большую часть жизни – некоторые с немецкими мужьями, некоторые с американскими, а так же старые девы из Джорджии, Индианы, Канзаса, Новой Англии, они заполонили Европу, и живут здесь годами. Почему? Откуда, ради всего святого, они приезжают? Что гонит их на чужбину? Во всяком случае, у них есть свой круг общения, гильдии, сплетни, как в Америке. Они устраивают чаепития, чтобы поприветствовать жену министра, вернувшуюся из Америки, чаепития для министра и так далее. Министр – грузный, мягкий человек, вечно стонущий, что он простужен или болен, и не может долго ходить. Ему до смерти скучно, он ненавидит это место, за два года он не выучил ни одного немецкого слова. Почему он здесь остался, я не знаю. Еще один неудачник. Я стал диким, волосатым мальчишкой, рядом священник и болтливая старушка. Я приходил к ним каждый день, в воскресенье, взлетев со своей постели, явился на проповедь. Впервые за десть, а может восемь, если не десять лет, я побывал в церкви. Священник говорил об искушении, и все что я понял – «он против этого». Это была жалкая, бессмысленная речь, но я торжественно слушал, время от времени поддакивая. Когда все закончилось, он подошел ко мне в своей великолепной одежде и сказал, как приятно, когда в церкви присутствует «человек такого ума».

Там был молодой американец с женой и ее подругой. Он приехал учиться живописи. Другая женщина, вышедшая за американца на родине, попросила меня представить ее министру. Я был рад поговорить с ними, они спрашивали меня о гостинице, о жизни в Мюнхене, картинных галереях и так далее. Я рассказал им все что знал, и предложили послушать музыку военного оркестра на Одеонсплац, они играют там каждое воскресенье. Я повел их туда, но концерта не было, там проходил парад знаменитого старинного полка. Мы посмотрели парад недолго, людей было много, и они предложили пойти к ним пообедать. Они покупали продукты на улице. Я был рад с ними пообщаться, я рассказал им об Октоберфесте, и предложил пойти туда днем вместе, так как музеи были закрыты. И мы пошли, но погода была пасмурная, начался дождь. На ярмарке было многолюдно, в основном крестьяне в замечательных костюмах. Мы заходили в пивные, но все места были заняты. Наконец, когда дождь прекратился, мы нашли столик, который только что освободился. Мы заказали пиво и сосиски. Молодая американка начала подмигивать другим людям за столиками. Я пишу о ней с горечью, когда она сидела рядом, прильнув ко мне, и была «милой», то есть противной, я думал о тебе. Я ищу частичку тебя во всех женщинах. Не вини меня, я хотел избавиться от этих американцев, из них сыпались цитаты из «Американского Меркурия». Не думай, что я защищал эту женщину. Я бы и пальцем не пошевелил, если бы кто-то напал на неё. Меня тошнило от них, я хотел быть один. Думаю, они это заметили, и предложили пообедать дома. Я отказался от их предложения и остался. Тогда они заплатили за себя, и ушли. После их ухода, я выпил два литра крепкого пива, пел песни и танцевал. Потом я пошел в другой зал, где выпил ещё. Перед закрытием, ярмарка закрывается в 20:30, потому что пиво крепкое, а крестьяне напиваются и остаются там на ночь, я пошел в другой большой зал, и выпил еще кружку пива. Все залы закрывались на ночь, люди расходились, тут и там виднелись свободные столики. Баварский оркестр собирал инструменты. Я поговорил с людьми за своим столиком, допил пиво, и собирался уходить. За день я выпил семь или восемь литров пива. Я был пьян и направился к боковому выходу. Там я встретил несколько мужчин и женщину, которую заметил позже. Они стояли у выхода и пели застольную песню перед уходом. Они заговорили со мной и были дружелюбными, но я был слишком пьян, чтобы понять их слова. Все что происходило дальше, я буду описывать настолько подробно, насколько смогу, потому что в моей памяти есть пробелы. Один из них, как я помню, схватил меня за руку, я хотел вырваться, но он удержал меня. В порыве буйства, я опрокинул его на стол. Затем я бросился из заведения, словно ребенок, бросивший камень в окно. Но я не мог бежать быстро, из-за опьянения и тяжелого пальто. Шёл сильный дождь, я оказался в лабиринте ярмарочных зданий, но нашёл выход. За мной послышались крики и вопли, обернувшись, я увидел, что за мной бегут несколько человек. Один из них нёс стул. Он намеревался ударить меня им, это меня разозлило. Я остановился и затеял кровавую драку в грязи. Я вспоминаю это с ужасом, словно ад из грязи, крови, в темноте под дождем. Несколько безумцев пытались меня убить. Я был слишком безумным, чтобы бояться их. Мне казалось, что я тону в грязи, на самом деле это была моя кровь, она лилась из моей головы и заливала глаза. Во мне была жива одна яркая искра здравомыслия. Она взывала к тебе, не для того чтобы ты помогла, а потому что мне казалось, что я потерян. С жалостью и ужасом я думал о море, которое разделяет нас, сначала думал об Атлантическом океане, (утопая в грязи в крови, я слышал шум морских волн от Европы до Америки) а потом думал о море житейском, которое разделяет нас, себя я видел в кровавом аду, рычащим как зверь, а тебя, прекрасную, способную искупить меня, я видел на другом конце вселенной.

Я тонул в океане грязи, задыхался, захлебывался. Я чувствовал, как тела с тяжестью наваливаются на меня. Я приподнялся под ними, словно пытался вынырнуть из ужасных зыбучих песков. Потом мои ноги расползлись по грязи, я снова погрузился в бездонную жижу. Грязь, словно моя кровь из раны, заливала глаза и душила меня. Я не знал, что истекаю кровью.

Не знаю как, но я снова оказался на ногах, и двинулся навстречу темным фигурам, они бежали ко мне. Когда я оказался в грязи, мне показалось, что на меня навалилась толпа, но их было не более трех. Я помню, что дрался с двумя мужчинами. Позже появилась женщина, она царапала мое лицо ногтями. Мужчина поменьше бросился на меня, я ударил его кулаком. Он упал в грязь, больше я его не видел, и встретился с ним вновь в полицейском участке. Повернувшись к другому мужчине, он был крупнее, я увидел, как он замахнулся на меня. Это был неуклюжий удар, от которого даже мальчишка мог бы уклониться, но я был слишком пьян, чтобы уклоняться или замечать удары. Удар пришелся мне по носу, я почувствовал хруст сломанного хряща. Я ударил в ответ, промахнулся, ударил еще раз и повалил его в грязь. Он поднялся, мы боролись в грязи, захлебываясь кровью, я хотел убить ему или умереть. Я со всей силы бросил его на землю, я не видел его, но вцепился руками в его лицо, он душил меня, но вскоре перестал. Я собирался держать его так, пока он не испустит дух. Женщина лежала на спине, она кричала, била меня по голове, царапала лицо и глаза. Она кричала: «Оставь моего мужчину в покое!» («Lassen Mir den Mann stehen» – как я помню). Подошли люди и оттащили меня от мужчины. Женщина и мужчина кричали на меня, но я не мог разобрать ничего, кроме слов женщины: «Оставь моего мужчину в покое». Этот крик, глубоко тронул меня, потому что, я увидел в ней тебя, иногда я вижу тебя во всех женщинах. Они ушли, куда, я не знал, но позже я видел их в полицейском участке, возможно, они ушли туда. Возможно, это звучит глупо, я стал искать свою шляпу в грязи, не смотря на то, что она стала старой и грязной тряпкой. Вокруг меня собралось несколько немцев, они кричали и жестикулировали, а один мужчина кричал без остановки: «Доктор! Доктор!» («Ein Arzt! Ein Arzt!») Я чувствовал, что у меня мокрая голова, но думал, что это от дождя, пока не потрогал ее и увидел кровь на пальцах. В этот момент подбежали полицейские, схватили меня и потащили в участок. Сначала меня отвели к полицейскому хирургам, там было очень светло. Женщина лежала на каталке. Свет падал на ее лицо, глаза были закрыты. Пожалуй, это был самый ужасный момент в моей жизни – то, как далека ты была от меня в тот момент, я не могу описать. Я думал, что женщина мертва. Хирурги посадили меня на стул и перевязали раны на голове. Потом один из них осмотрел мой нос и сказал, что он сломан. Сказали, что на следующий день я должен пойти к врачу. Когда я встал и огляделся, женщины на каталке уже не было – я пишу это [письмо] в субботу, (шесть дней спустя) если бы она умерла, я бы наверняка уже узнал об этом.

Алине Бернштейн

Вторник, вечер [9 октября 1928 года]

Дорогая Алина:

В воскресенье я ездил в Обераммергау, вернулся сюда вчера вечером. В субботу утром я получил открытку от старушки, в которой говорилось, что актеры из соседней деревни Гармиш-Партенкирхен дают спектакль в Обераммергау в воскресенье вечером, если мне интересно, я могу приехать. В воскресенье утром, проснувшись, но все еще лежа в постели, я решил поехать. В прошлое воскресенье я попал в драку на Октоберфесте, а в это увижу Иисуса. Я встал, уложил пижаму в саквояж и отправился на вокзал. Проливной ливень с гор встретил меня. Город был величественный и пустынный, я был ужасно подавлен, рана на голове кровоточила и болела. Маленький поезд четвертого класса ехал с товарными вагонами, дребезжа и трясясь. Это был первый день, когда я почувствовал упадок сил после ранения, я был измотан душой и телом. Когда я добрался до деревни, шел дождь. Низенький пожилой немец, живший до этого в Африке, и написавший про это книгу, ехал в ту же гостиницу, где остановилась старушка, он предложил показать мне дорогу. Когда я добрался до гостиницы «Старая Почта», то застал старушку в ее номере, она печатала на машинке. Она безумно смотрела на меня своими слабыми глазами – она не сразу узнала меня. Тогда я рассказал ей, что со мной случилось. Она проявляла доброту, нравоучения и гнев, говоря, если бы я поехал с ней неделю назад, то не попал бы беду. У нее было «предчувствие», (как у моей матери) когда она меня оставила, и так далее.

Это первая часть письма. Вторую часть отправлю в другом конверте.

Это вторая часть письма

Разболелась голова, рана открылась и гноилась. Мы искали доктора, он приходит каждое воскресенье после обеда, чтобы поиграть в карты с друзьями. Его зовут Антон Ланг – он играет Пилата и Христа. Маленький зал гостиницы был заполнен актерами, все они пили пиво. Погода была сырая и прохладная – все мухи мира сели на скатерти, что бы умереть. Я сел на скамью, прислонившись спиной к изразцовой печи. Вскоре вошел Антон Ланг, но он отказался иметь со мной дело, пока не сыграет свою партию в карты. Он – главный житель деревни. Он играл в карты полдня, пока я дремал у печи, пытаясь сберечь свое пиво от мух. Стемнело, мы пошли к нему домой – он живет в чудесном старом доме, украшенным самым замысловатым барокко. Убранство деревенской церкви представляет собой стиль барокко. Маленькие фигурки, которые сделали резчики по дереву – резьба по дереву, является основной отраслью в деревне, – почти везде барокко, судя по фотографиям, которые я видел, вся деревня Обераммергау – барокко. В тот вечер я отправился в театр со старушкой. Спектакль называется очень точно «Schuldig», что означает «Виновный». Я ожидал увидеть народную пьесу, но это была современная постановка – что-то вроде немецкого Голсуорси, о человеке, которого двадцать лет держали в тюрьме, за преступление, которое он не совершал, затем он, вместе со своей женой, отправляется на поиски преступника и убивает его, и становится «Виновным». [Именно чтобы увидеть эту пьесу, Вулф отправился в Обераммергау] Актеры были похожи на тех, кто играет в Маленьком Театре во вселенной декорации, все было в густо-сером мраке. Можешь представить, как весело я себя чувствовал с больной головой.

На следующий день, старушка повела меня повидать своих друзей-актеров – Марию Магдалену, вдову, пытавшуюся свести концы с концами, Ирода, и перед моим ночным отъездом – Христа – Антона Ланга. Он гончар, живет в большом доме. Он хорошо устроился, старушка говорит, что он хорошо обеспечен, но всегда притворяется, что ему тяжело. Он женился на проницательной женщине, дочери деревенского кузнеца. Она увидела его в образе Христа на афише, и извлекла из этого максимальную выгоду. Мы ждали его в гостиной. Маленький мальчик, его сын, возился на полу, что-то вырезал на деревянной игрушке. Христос заставил нас ждать. Мы уже были у него пару раз. Думаю, он чувствует свою значимость, ему скучно со старушкой, которая знает его с детства. Полагаю, она это знает, и ей от этого горько. Она рассказывала, каким красивым он был в молодости, она привезла его в Мюнхен, после того, как он впервые сыграл роль, ему было чуть больше двадцати. Она все время говорит о нем, каким он был тогда. «Любая женщина полюбила бы его до смерти», – говорит она. Думаю, что она влюблена в него. Она очень зла на его жену, считает, что та его сделала грубым. Кажется, ей все еще трудно различать Христа и человек, играющего эту роль. Он постоянно меняется в ее сознании от человека к Христу. Он пришел после нашего ожидания, и был похож на человека вежливого, делового и серьезного, который дает понять, что его время не будет потрачено зря. У него все еще длинные волосы как у Христа, но я забыл про это, настолько он был земным. На нем был рабочий костюм. Он сказал, что весь день «печётся», выполняя большой заказ из Америки, который нужно срочно выполнить.

Алине Бернштейн

Суббота, вечер [13 октября 1928 года]

Моя дорогая:

Сегодня я получил твое письмо – первое за две недели – если бы та видела, с какой жадностью я открыл письмо и начал поедать каждое слово, ты бы потратила еще пять минут, и написала бы больше. Это третье или четвертое письмо от тебя, из Америки, все они были прекрасными вспышками молний – ты не могла написать ничего прекраснее, а мне хотелось бы, видеть молнии чаще. О моих многостраничных письмах из Франкфурта, ты говоришь – «Очень интересно». Скажи мне, где ты научилась так тщательно уничтожать людей? Я проклял тебя за то, что получив такое длинное письмо, ты ответила одной фразой, скорее всего, ты его не читала. Твое письмо должно было показать, хоть какую-то отзывчивость, но ее не было. Ты часто заявляла, что у тебя мало здравомыслия. Я верю, что это правда, верю, что у тебя не так уж много здравомыслия, но у тебя есть нечто другое, что заменяет его в десятки раз больше. Я думаю о твоем прекрасном низком лбе, на твоем лице есть некое сияние, которое излучает не разум, а душа. У меня есть немного разума, доказательство тому – беспорядок в моей жизни. Разве ты не замечала, что люди с разумом, почти всегда устраивают беспорядок в своей жизни? В своем письме ты написала, что возненавидела меня, когда перевозила мои книги. Ты сказала, что впервые испытала это чувство, и оно тебя напугало. Возможно, ты не осознаешь, что эта фраза стала частой в твоих ответах. Несколько раз ты возненавидела меня, несколько раз пугалась этого чувства. Думаю, ты знаешь, сколько горечи в твоих письмах. Твои признания в любви злобно выглядывают из-за стены. Позволь мне сказать следующее: я знаю, что заслуживаю этого, и даже больше. Знаю, до глубины души, как плохо я себя вел, мое сердце мертво от такого отчаяния, я едва могу говорить. Я чувствую себя так же, как в ту ночь, когда тонул в грязи на Октоберфесте. Мне было все равно, что я потеряю, я чувствовал, что моя душа затерялась в грязи, и спасения нет, во мне не осталось ни капли надежды, чтобы взывать к спасению. В конце письма ты говоришь, что любишь меня и верна, спрашиваешь, заслуживаю ли я этого. Нет, не заслуживаю. Когда-то меня любила красивая и элегантная женщина, а сейчас я сижу и пишу тебя – если бы ты могла меня видеть! Грубиян с прической монаха, с шрамом на голове, глаза налиты кровью, нос разбит. Это не первый неравный поединок в истории – ты, не единственная несчастная сестра, у нас была компания.

Я потерял всякий импульс – словно летучая мышь, вслепую летающая по вселенной. Я должен дойти до конца, до предела, я должен закончить это письмо, но не знаю, как это сделать. В понедельник я уезжаю отсюда, сначала в Австрию, в Зальцбург, затем в Вену. Я словно атом, блуждающий по баварской земле, я заблудился. Мюнхен – не большой город, но иногда он кажется мне огромным. Я прихожу в ужас от расстояний. Я постоянно хожу по Людвигштрассе, смотрю на огромные тевтонско-итальянские здания, которые меня утомляют. Длина королевской библиотеки – 142 моих шага, примерно 500 футов. Я был внутри – огромное пустое пространство, длинные шкафы, заваленные книгами. Мое сердце замерло. Сколько здесь книг? Я спросил у одного служителя, он сказал 500 тысяч. Я поблагодарил его и дал ему монету. Второй служитель сказал, что книг 750 тысяч. Уже лучше. Третий сказал, что книг более четырех миллионов. Я чуть не закричал на него, что он не прав, и бросился прочь. Мои глаза ослепли, пока я читал немецкие надписи на книжных витринах. Тысячи, миллионы книг о всякой ерунде, о том, как строить самолеты, паровые машины, и про медные рудники. Я обошел сотни комнат в немецком музее – но все еще, не дошел до конца.

Алине Бернштейн

Воскресенье, утро [14 октября 1928 года]

Кажется, я не рассказал тебе, что случилось со мной, после того как хирурги осмотрели мои раны и перевязали голову, как я нашел врачей, которые за мной ухаживали. После хирургического кабинета, меня отвели в полицию, которая находится в соседнем здании, там мне задавали много вопросов, на которые я не отвечал. Там я увидел двух мужчин, в окровавленной одежде, возможно, там был кто-то еще, кого я не увидел. Меня отпустили, ничего от меня не добившись. Я потерял шляпу, был весь перепачкан кровью и грязью, на улице шел сильный дождь. Ко мне подошел незнакомый молодой человек, я спросил его, чего он хочет, на что он ответил «это не важно». Мы вернулись в центр города на машине, на Одеонсплац я пожал ему руку и вышел. Во время обеда, мужчина и две женщины познакомились со мной, мы пошли на ярмарку. Там же я познакомился с молодым американским врачом, он приехал сюда учиться. Я вернулся к моим спутникам, что бы спросит его адрес. Супружеская пара была в спальне, а женщина с доктором. Увидев меня, они испугались, женщина заварила для меня чашку чая. Молодой врач дал мне адрес врача из Америки и велел прийти к нему на следующее утро незамедлительно. Они проводили меня почти до дома, хотя я в этом не нуждался. На следующее утро я поймал такси и поехал через весь город в больницу. Мое появление чуть не вызвало землетрясение в больнице, люди на улице глазели на меня. Меня направили к доктору фон Мюллеру – он, один из величайших врачей в мире. Недавно ему исполнилось семьдесят лет, его фотография была во всех газетах. Больница находится рядом с Зендлингерторплац. Я вошел в кабинет великого человека, доктор Дю Буа, его ассистент, сказал, что фон Мюллер дома. Я чувствовал себя неловко и собирался попросить Дю Буа осмотреть мою голову, что было большим нарушением. У него французское имя, но я никогда не встречал более чопорного американского врача. Он был очень опрятен, носил очки, голос его был осторожным. Я почувствовал себя виноватым, и рассказал ему, что случилось со мной, где я попал в драку. Он внимательно меня выслушал, затем сказал, в своей осторожной манере, что должен подумать, как помочь мне. К тому времени, я уж думал что умер. Позволь мне рассказать про доктора Дю Буа. Он профессор Корнельской медицинской школы, оттуда его профессиональный тон и манеры. Он, один из величайших и добрейших людей, которых я когда-либо встречал. В своей чопорной манере, он несколько дней проявлял ко мне удивительную доброту, а потом отказался принимать какие-либо вознаграждения, хотя мы приехали на такси в мою гостиницу и он помог собрать мои вещи. Позже, когда я лег в больницу, он навещал меня каждый день, иногда по два раза в день, приносил мне книги, пока я находился в больнице. Он первым делом спросил великого фон Мюллера, где находится хирургический корпус, что бы меня осмотрел великий Люксер, лучший главный хирург в Германии.

Алине Бернштейн

Зальцбург

Понедельник, вечер [15 октября 1928 года]

Дорогая:

Сегодня я затаил дыхание пока не перешел границу. Это было похоже на бегство. Этой ночью – не смотря на отчаянный холод, от которого я слепну – я чувствую, что буду свободнее, счастливее и мудрее, я уже предчувствовал это, и верю, что все так и будет. Мюнхен чуть не раздавил меня. Там я поранил голову, разбил нос, смертельно замерз, холод обжигал меня как огонь, я почти не мог дышать. За пять недель я вобрал в этом городе жизненного опыта на пять лет. Старушка, которая живет ради «Обераммергау», и мечтает написать последнюю книгу о «Страстной игре», – снова преследовала меня вчера (в воскресенье). Несколько дней она жила новостью о полете «Цеппелина», как и вся Германия. Я пишу это письмо поздним вечером находясь в Зальцбурге, я не получал никаких новостей о том что «Цеппелин» приземлился. Приходят тысячи новостей, правдивых и ложных, но ничего не может дать людям надежду. Жаль мне немцев, я надеюсь, что их «Цеппелин» доберется и удачно приземлится. В стране царит огромное национальное напряжение и надежда, словно успех этого полета сблизит Германию с Америкой и со всем миром.

Старушка жила в трех домах от меня, в большом холодном доме на Терезиенштрассе. В доме было много обветшалой изящной мебели, старых гобеленов. Домом управляла фрау Оберст, пожилая вдова армейского майора. Старушка вернулась из Обераммергау через пару дней после меня, и несколько раз заходила ко мне, но меня не было в гостинице, я ходил по Мюнхену, и по его бесконечным музеям. Позже, я сам зашел к ней, она была в гостиной и встретила меня с выражением безумного удовольствия. На ней были радио-наушники. Она спросила, где я был, я ответил, что был в Немецком музее. Она никогда не была там, даже не слышала о нем, хотя прожила в Мюнхене более пятнадцати лет. Она начала лепетать и заикаясь рассказал про нечто захватывающее, чем все музеи мира. Она рассказала о «Цеппелине», словно никто и никогда о нем не слышал. Она дала мне несколько фотографий с «Обераммергау». Христос [Антон Ланг] передал мне две фотографии с автографом – я заплатил старушке за них. В американской церкви мне рассказали, что у нее мало денег. Она хочет попасть в дом престарелых в Обераммергау (за это надо платить). Я сказал: «Благослови вас Бог, я никогда вас не забуду». Она поцеловала меня как мать, и умоляла меня больше не попадать в неприятности. Она сказала, что накануне вечером, про эту драку сообщили по радио – мое сердце бешено заколотилось – она запомнила слова – американский «Verbrecher» (преступник) ростом метр восемьдесят. Бедная старушка была так потрясена и впечатлена моим рассказом о драке на Октоберфесте, и о моих трудностях с полицией, что[…]

Алине Бернштейн

Зальцбург

Отель «Виноград»

Четверг [18 октября 1928 года]

[Вверху страницы Вулф написал: «Эта часть письма, вторую часть я отправлю в другом конверте, достаточно большом, чтобы ее уместить»]

Должно быть, это последняя часть безумного письма. Надеюсь, тебе не придется отправляться за ним в таможню, оно того не стоит. Моя голова наконец-то прояснилась, я испытываю дикое чувство победы – словно победил огни тьмы. Знаю, что это глупо, просто много событий произошло со мной за короткий срок. В понедельник я пересек границу Австрии. Два дня я пролежал в постели, не выходя из своего маленького отеля. Глаза слезились, нос был заложен, лёгкие не дышали, кашель раздирал горло, кашлял кровью, был жар. Знаю, что теперь меня не возьмёт никакая болезнь. Я пил аспирин с содой, сегодня мне стало легче. Завтра утром я отправляюсь в Вену. Сегодня я гулял – побывал на высокой горе, поднялся туда на фуникулере и осмотрел город. Был в городском музее и в доме, где родился Моцарт, – вот и все достопримечательности, которые я осмотрел. Я перехожу к важным вещам, [так быстро?] потому что у меня помутился рассудок. Возможно, и я не смог увидеть все за один раз. Я не мог продолжать долго ходить в ту ночь – я был слишком слаб, меня одолевала лихорадка. Старуха умерла, вот что я хотел тебе сказать, но не смог. В тот день она пришла ко мне, чтобы предупредить, что полиция уже на подходе – я, как фанатик, знал, что эта история неправда, потому что они уже трижды видели меня, задавали свои дотошные вопросы, и все было кончено. Она услышала по радио два слова – «Американский Вербрехер» (преступник). Она сразу подумала, что говорят про меня. В воскресенье вечером я ходил в театр в Мюнхенский театр, вернулся домой после обеда, около часа дня, и улёгся между проклятыми сырыми и холодными простынями. Я приехал сюда в понедельник, в два часа дня – после того как покинул Мюнхен. В понедельник, в полдень, я вернулся в гостиницу, чтобы собрать вещи – старушка жила через три дома от меня. Я зашел к ней и попрощался. Мария Магдалина, с которой я познакомился за неделю до этого в Обераммергау, была там же со своим отцом – стариком, который играл Иуду два или три раза, но теперь стал слишком стар для этого. Он был преданным другом старушки; она рассказывала мне о нем и сказала, что «любит его до смерти», говорила какой он артист, и как комичен. Он – маленький старый крестьянин с морщинистым комичным лицом, проницательным и хитрым, но добрым, с всклокоченной бородой. Он плакал, когда я встретил его в гостинице – они собираются отвезти старушку обратно в Обераммергау и похоронить там, во дворе католической церкви, вместе со всеми Лангами. Один из Лангов назвал в ее честь своего ребенка – единственного ребенка католика (она говорила мне об этом сотни раз), которого окрестили протестантом, – ей разрешили принять участие в церемонии. Ребенок умер, его похоронили во дворе деревенской церкви; ее похоронят там же – она все еще протестантка, хотя перед смертью тысячу раз говорила, что станет католичкой. В гостинице сказали, что пытались связаться со мной накануне вечером, но меня не было дома. Старушка сидела в холодной гостиной в 10:30 с радио-наушниками на голове, ожидая очередного сообщения о «Цеппелине». С ней был молодой немец из гостиницы – на нём так же были радио-наушники. Когда передавали [эту] новость, показалось, что она потеряла сознание, сидя на диване. Ее привели в чувство, с ней все было в порядке. Чуть позже она поднялась в свою комнату. Через несколько минут горничная услышала, как что-то в ее комнате грохнулось на пол. Они вбежали в комнату и обнаружили ее на полу. Она упала и ударилась головой о маленький шкаф у кровати. Она ушибла голову. Она была жива, но после падения, так и не пришла в сознание. Они позвали ее врача – старого немца, которого она знала еще в Мюнхене, – он сказал, что у нее был туберкулез, а сердце болело уже более [десять?] лет. Она сказала, что ей 74 года, но на самом деле, ей было 78, возраст подтверждают ее документы. [Луиза Парк Ричардс родилась в 1851 году, в 1928 ей было 77, умерла она в 1931 году.] Жители деревни Обераммергау плакали, вспоминая, какая она была раньше. Две недели назад, когда я был там, жители деревни были терпеливы, но создалось впечатление, что она им надоела – она стала старым ребенком, у них не было на нее времени, как раньше. Я спросил их могу ли я приехать на похороны, но они ответили, что в этом нет необходимости, похоже, они не хотели меня видеть – мой дикий вид, (я задыхался от холода) возможно, отпугнул их.

Я не могу более ничего сказать тебе об этом – рассказал все выше. Не знаю, чувствую ли я что-нибудь, кроме облечения. Я не черствый и жестокий – я рад, что старушка Ричардс на свободе. Так же я испытываю радость, что пересек границу. Только не осуждай меня за такие слова, то, что я действительно чувствую, я и пишу. Я не сделал ничего плохого этой старушке. Я никому не причинил вреда, разве что себе и тебе. Возможно, я привнес в ее жизнь немного счастья.

Встреча со старушкой, когда мне было одиноко, общение с двумя странными людьми, гнев старушки, когда я отказался ехать в Обераммергау, драка на Октоберфесте, пребывание в больнице, мой визит в Обераммергау и, наконец, смерть старушки – все это, очень странная история. Не знаю, что все это означает, – напишу тебе об этом позже.

Дорогая, не думай, что я жесток – но я рад, что старушка умерла. Я был здесь и все видел. Когда-нибудь, я расскажу тебе об этом.

Я рад, что жив. Я хотел прожить хорошую жизнь, но живу плохо и расточительно. Не смотря на расточительство и грех, я верю – забывая о всякой логике – в красоту. Я люблю тебя, пока я могу думать о тебе, валяясь в грязи, рядом со смертью, пока ты приходишь ко мне в моем сознании, значит не все еще потеряно, не все, что было хорошего во мне, мертво.

Я напишу тебе более понятное письмо из Вены. Сейчас со мной все в порядке. Я победил смерть. Я победил Германию, (это я объясню позже) я кое-чему научился.

«Господин тайный советник», как мне кажется, плохо справился с моим носом. На мой взгляд, нос безнадежно кривой, хотя жители Мюнхена настаивали, что он выглядит нормально. Волосы у меня короткие, как у жителей Африки, на голове виднеются шрамы.

Я люблю тебя, моя дорогая. Ты – моя единственная надежда. Не такой уж я сумасшедший, как ты можешь понять, читая это письмо. Я должен был все описать.

Том

P. S. Я все время думаю, может ли прекрасная женщина полюбить грубияна со сломанным носом. Ужасная погода Мюнхена, не поддается описанию. На днях выпал снег – и это в середине октября! Боже, как я ненавижу свинцовое небо с тусклым солнцем. Волшебство вокруг Зальцбурга, кругом все бело и прекрасно!

Алине Бернштейн

Вена

23 октября 1928 года

[Видимо, это неотправленная часть письма, которую Вулф не подписал]

Дорогая Алина:

В Вене я уже пять дней. Я отправил тебе длинное письмо в двух частях, на следующий день после приезда. Надеюсь, обе части придут одновременно, и ты сможешь их прочесть – знаю, что это будет нелегко, поскольку трудно разобрать мои каракули, к тому же письмо сильно испачкано и помято. Оно передает мое состояние, когда я его писал. Последние пять, шесть недель, я не часто писал, но и ты писала редко. Сегодня я получил странное и неприятное письмо от миссис Скотт. Письмо, полное намеков, предчувствий и нежелательного сострадания. Лучше бы я вообще не получал писем. Я потеря всякую способность и желание писать. Я то думал, что хочу писать. Целыми днями я бродил по лабиринту здешних улиц – таких странных, кривых и узких. Я ходил по старой части города, записывая названия книг в витринах книжных магазинов, безумно царапал в записной книжке, записывая названия книг, осознавая, что я не в силах продолжить писать свою книгу. У меня нет ни уверенности, ни надежды. Огромная масса печатной продукции, заполнившая этот мир, отравила меня и ввела в оцепенение, по крайней мере, на время, я утратил всю творческую энергию. Мой разум еще жив, несмотря на мое отяжелевшее каменное сердце, мой разум продолжает работать, словно животное ищущее выход из лабиринта. Я не думаю о своем побитом лице, сломанном носе, о голове с шрамами, на которой не растут волосы. Все это мне безразлично, лишь бы мое сердце и душа жили. Будучи эгоистом, я нахожусь в странном положении. Многие люди обвиняли меня, что я эгоист, хотя обвинения всегда казались мне глупыми. Например, «Почему всегда ты, а не я и все остальные?»

Алине Бернштейн

Вена

Четверг, вечер 25 октября 1928 года

[Вулф поставил знак вопроса в скобках после числа 25]

Дорогая Алина:

Попробую написать тебе короткое письмо. Свои последние длинные письма–каракули я отправил по частям, на следующий день как приехал сюда. Надеюсь, ты прочитала обе части вместе и смогла разобрать их содержание, не смотря на то, что письмо было уродливое и гнусное. Прошло три с половиной месяца, как приплыл в Европу, что я могу сказать? Я написал тридцать или сорок тысяч слов, заполнил три или четыре записные книжки, надеюсь использовать эти записи в будущем. Я немного выучил немецкий язык, хотя все еще очень плохо говорю на нем. Мое сердце полно безнадежности, у меня кривой, сломанный нос, короткие волосы и большой шрам на голове. Великая, неувядающая любовь к тебе, моя дорогая, которая кажется мне единственным прекрасным моментом в моей жизни. Эта любовь, настолько лучше, чем все остальное во мне, что я не могу поверить, что она часть меня. Год назад, когда я увидел, что твое чувство ко мне умирает, что твоя привязанность находит другое место, я, как дикий зверь, метался в поисках облегчения и спасения. Я так и не нашел его, во мне больше нет прежней ярости, но есть гораздо более глубокая печаль, есть ощущение расстояния, которое я не могу преодолеть. Это не расстояние в милях между Веной и Нью-Йорком, это душевное расстояние. Твой прекрасный образ, является ко мне, словно солнечный свет – я помню тебя, цветущую, сияющую, улыбающуюся.

Я кружил по лабиринту улиц Старого города, как маньяк, записывал названия сотен книг в витринах – пытался найти в этой пыли, забвения и хлама, которым наполнена Европа, хотя бы капельку красоты и мудрости. Эта ужасная тень печати, покрывающая землю, парализовала меня своей безнадежностью. Я не могу понять голову, у меня нет ни надежды, ни уверенности, ни веры, что я смогу приподняться над всем этим. Во мне нет импульса, жизнь мертва. Я уверен, что многое, что было начато с надеждой, было лучшим для тех, кто ступил на этот путь. Подумать только, что в этом мире полно людей, пишущих, говорящих и рассуждающих о литературе, они плавают в мировом океане. С чувством удовольствия. Я не могу угнаться за ними, понять их.

Простуда почти прошла. Венский лес желтеет, на днях я был в Гринцинге, спелые персики и виноград свисали перед винными магазинами, где пили новое вино. На холме Кобенцль и на прекрасных холмах вокруг, Венский лес желтеет. В Шонбрунне, где были мы с тобой, дорожки к дворцу покрыты желтыми листьями. Солнце было тусклым и красным, над Веной уже висел призрак луны, наступала осень. Весь славный город в желтых листьях. Я еду в Будапешт, позже вернусь сюда, а потом поеду во Флоренцию, Рим, Неаполь, и наконец – домой. Я буду трудиться и постараюсь заработать хоть немного денег. Да благословит тебя Бог, моя дорогая. Надеюсь, ты мне напишешь. Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Венский оперный театр

Вена, 26 октября 1928 года

Дорогая мама:

Я не мог написать тебе раньше. В Мюнхене я получил травму и был вынужден несколько дней лежать в больнице. [Том получил эти травмы, когда на него напали на пивном фестивале, известном как «Октоберфест». Об этом рассказывается в романе «Паутина и скала», в главе 47 «Посещение ярмарки» и в главе 48 «Больница»]. У меня был сломан нос и несколько глубоких ран на голове и несколько маленьких на лице. Теперь со мной все будет в порядке. Еду в Будапешт (Венгрия), а отсюда в Италию. Из Италии домой.

С любовью ко всем.

Том

Алине Бернштейн

Вена

Воскресенье, вечер, 27 октября [1928 года]

[Вулф, очевидно, не точно написал дату, 28 октября – воскресенье]

Моя дорогая Алина:

В некоторых письмах, ты умоляла меня использовать «драгоценное время» – не тратить его впустую – сделать что-то, пока у меня есть шанс. Эти слова ранят меня – я знаю, что ты права, как мало я использую свой шанс – я растратил все самое ценное – в первую очередь себя – я разрушил все, что хотел сделать прекрасным. Почему так получилось? Я не знаю. Кажется, что люди, потерявшие разум, больше всего пытаются его найти. Я всегда искал смысл вещей – сейчас я ищу его еще больше, чем когда либо, – мой разум устал и нуждается в отдыхе, но не может его получить. Я словно птица в клетке, тщетно ищущая выход, которого нет.

Дорогая, если бы у меня было, хоть немного твоей уверенности, спокойствия, мудрости, прекрасного видения жизни. Если бы у меня было, хоть немного ложной уверенности людей, которые считают, что картина не хороша, если не похожа на Пикассо, что роман не хорош, если он не такой как у Гертруды Стайн, Чарльза Диккенса, Луиджи Пиранделло. Я переживаю ужасную борьбу внутри себя, если я не найду выхода – мне конец. Эта борьба продолжается уже несколько лет. Ты видела эту борьбу внутри меня, но никогда не понимала, так как ты уверена в своей работе, для чего ты лучше всего подходишь. Дорогая, счастливая Алина, ты была права насчет меня. Я бездельник, но всегда хотел стать лучше. Я не потерян, во мне есть надежда на жизнь, с божьей помощью, а так же твоей, я выкарабкаюсь. Дорогая, храни эти письма. Несмотря на их беспорядочность, они дают достаточно последовательную картину моей жизни, за последние четыре месяца. Особенно храни последнее письмо про Октоберфест – словно это был кошмарный сон, который я описал без лишнего литературного блеска. Я еще не смог все осознать, чтобы понять, что это было, мне кажется, что это странная и трогательная история, мои отношения с бедной старушкой, которая приехала в Мюнхен из кругосветного путешествия на пароходе. Она была на Суматре, потому что, ей понравилось название этой страны, как мне разбили голову и сломали нос, про мою поездку в Обераммергау, как я встретил Пилата, Иуду, Марию и деловитого Христа, и чем всё закончилось. Что всё это значит? Из моей глупости, изуродованного лица, головы со шрамами, из всей безуспешной глупости, я хочу получить что-то, ведь за это пришлось заплатить. Я не чувствую что это происшествие меня подкосило. Сейчас я довольно низкого мнения о себе, но я стал лучше относиться к окружающему миру. За своими сухими и чопорными манерами профессора, я обнаружил невероятную доброту и отзывчивость. А старушка! Она была разбита, как и я, но хотела мне помочь. Мое желание поехать в Обераммергау, которое появилось, пока я лежал утром в постели, самое странное в моей жизни. Я не рассказывал тебе про людей в больнице. Я пробыл там всего три дня, мне хотелось поскорее уехать, еще один странный опыт для меня. Знаешь, что я никогда не забуду? Над дверью моей палаты было распятие Христа, не смотря на то, что Бавария католическая земля. Сиделки и монахини, которых я никогда не забуду, действительно прекрасные и невинные, выражение их лиц напомнило о тебе, моя дорогая. У них нет жизненного опыта, они как маленькие девочки. Ты напоминаешь мне маленькую девочку. Помнишь, однажды вечером у меня разболелся зуб. Ты и миссис Скотт были со мной, и старушка Скотт начала рассказывать, как она впервые встретила тебя, какая ты была изящная, похожая на маленькую девочку. Ты начала плакать, когда ощутила бег времени, которое безвозвратно убегает в прошлое. Мне пришлось воображать, чтобы увидеть тебя вновь маленькой, изящной девочкой. Так же было с сиделками и монахинями, они приносили мне еду по восемь раз в день, огромные порции, два завтрака, колбасу и пиво, и всегда с радостной, детской улыбкой на лице. Однажды в коридоре я разговорился с пациентом, он попал сюда из-за того, что поранил руку возившись с автомобилем. Он был в Америке и хотел проверить свои знания английского языка. Он спросил, как я поранил голову, я рассказал ему драке на Октоберфесте. Две монахини стали хихикать, как девочки, когда услышали мой рассказ[.] они были настолько невинны, что восприняли мой рассказ, как шутку, словно то была басня про парня, который напился и попал в драку, они не знали что самую глубокую рану я получил в сердце. Я практически не испытывал боли, разве что когда великий Лексер впервые промыл мои раны, так же болела рана на затылке, которую орлиные глаза великого человека не замечали три дня, пока рана не загноилась. Разве это не комедия и трагедия – врачевание? Они так усердно учатся, притворяются, что знают так много, а на самом деле знают так мало. Что же касается великого Лексера, я не знаю проклинать его или благословлять его память. В первый день он осмотрел голову, прочистил раны, сильно надавил на голову своими толстыми пальцами. С моим носом он ничего не сделал. Он сказал: «Es steht gut» – и велел своему молодому помощнику засунуть мне в нос вату, смоченную йодом, вот и все что было сделано, три дня я дышал ртом. Кажется, мой нос скривился вправо. Мы никогда не помним, как выглядели раньше. Дю Буа разогнул мой страх, сказав, что я, вероятно, заплатил великому Лексеру за бездействие. Он так же сказал, что даже начинающий хирург, смог бы выпрямить нос, с помощью винтов и зажимов. Лексер не заметил большой шрам на голове, а Дю Буа сказал, что непременно зашил бы его. Шрам прекрасно зажил, но он белеет на голове и волосы на нем не растут. Великий Лексер считает себя сущим дьяволом. Монахини и молодые врачи трепетали перед ним, как перед всемогущим божеством, они говорили «Herr Geheimrat», словно произносили заклинание. Пару дней я был молчалив, а Лексер обращался со мной как с грязью, но я терпел, так как чувствовал свою вину. Потом я обнаружил рану на затылке, которую он не увидел. Ночью рана адски разболелась, но мне сказали, что это из-за повязки. Мне побрили только часть головы, так что рана была незаметна. На следующее утро, он вбежал в палату, словно мясник в белом халате, гаркнул на меня, этого я не выдержал. Я сорвал с головы повязку и указал на рану, которую он не заметил. «Was ist?» [«Что такое?»] – спросил он с испуганным видом. Задыхаясь, я ответил: «Вы этого не увидели?» он растерялся и поспешно вышел из палаты, за ним последовали его помощники. Уходя, он пробормотал, что у меня слишком длинные волосы, их надо сбрить. Прихрамывая, вошел Иоганн (чтобы побрить меня на лысо)[.] Лексер тоже прихрамывал, я был в ярости и ненавидел их, за то что они хромали. На этот раз моей голове было не так больно. Нагноившаяся рана заживала медленно, но сейчас все в порядке, правда осталась шишка, которая не прошла. В свой первый день в больнице, я чуть не сошел с ума. Наутро я встал с засохшей кровью на лице, с окровавленной повязкой на голове, я не нервничал, но был подавлен. Врачи действовали мне на нервы. Они не говорили ничего хорошего или вовсе молчали. Дю Буа предостерег меня, потому что я носился вверх и вниз по лестнице в гостинице и в больнице, он помог мне сесть в такси и выйти из него. Когда врачи занялись мной в ужасной белой комнате, полной стеклянных ящиков и инструментов, а медсестра раскладывала инструменты и резала бинты, а позже велела мне лечь на операционный стол, силы начали меня покидать. Жаль признавать, но я сказал Дю Буа, как испуганный ребенок: «Они ведь не собираются меня усыплять?», а он ответил «нет», так мягко и милосердно, что я это запомнил. Я был рад, что американец рядом со мной, он положил на меня руку, успокоил, словно ребенка. У него очень благородная душа. Все что хотел Лексер, посмотреть на мой нос, было не больно, но он мог бы сделать это и раньше. В первый день врачи убили во мне всякую надежду – даже Дю Буа учувствовал в этом. Они говорили, что все пройдет, но всегда есть «опасность инфекции». Я решил, что у меня проломлен череп, а они скрывают это. Я спросил Дю Буа, и он неохотно сказал, что череп в порядке, а затем добавил, что нос – часть черепа. Можешь представить, как это меня развеселило. На следующее утро в палату без предупреждения ворвался следователь и задал пятнадцать тысяч вопросов. Он был вежлив, но его манеры, как мне показалось, были зловещими. Он скрупулезно записывал мои слова. Теперь я думал, что убил двух или трех человек, и меня арестуют, как только я выйду из больницы. Я ухитрился попросить несколько газет, Иоганн принес мне несколько газет за последние дни. Визит следователя смутил меня, я понимал, что меня поймают, если я попытаюсь сбежать. В одиннадцать часов дня монахиня принесла визитную карточку протестантского священника. Это была католическая больница, видимо они делают все возможное, чтобы спасти проклятых. Я согласился прийти, будучи уверенным, что смерть неизбежна, священник пришел ради моего духовного утешения. Он вошел сам, был одет в рясу, маленький человек с усами, на вид лютеранский Бог, в руке у него была библия. Несколько минут он ласково разговаривал со мной, спросил кто мои родственники. Потом он встал и спросил: «У господина есть желание?» Я понял, что он имеет в виду желание «перед смертью», и ответил, что хотел бы почитать газеты. Я хотел прочитать о своем преступлении в газетах. «Что-нибудь почитать!» – воскликнул он и вышел, а затем вернулся с кипой немецких протестантских церковных трактатов, призванных спасти грешников. Одна книга называлась «Свет и Жизнь».

Пришел Иоганн и сказал, что я должен прийти в операционную на «Verbindung» (перевязку, но звучало это еще хуже)[.] Он помог мне встать с кровати и осторожно повел меня по коридору в белую комнату с ужасными инструментами, там же была медсестра, нарезающая бинты и молодой ассистент. Одним движением он снял мою повязку. Рана начала затягиваться. Лексер зашел на полминуты, на нем был привычный халат мясника, он посмотрел на мой нос, потрогал голову, и сказал задорно, словно произнес немыслимую мудрость: «Dies ist gut, aber das ist besser.» [«Это хорошо, а вот это лучше»] медсестра и ассистент восторженно задышали, словно наступила кульминация всего сущего. Затем Лексер дал десятисекундное наставление ассистенту, и ушел хромая, чтобы уделить другому бедняге сорок секунд своего драгоценного времени, а после прочитать студентам медикам трехчасовую лекцию – говорят, он бывает многословен.

Не смотря на то, что произошло утром и рассердило меня, чувствовал я себя спокойно, я был рад тому, что этот великий человек мой врач. Я чувствовал, что врач, который после беглого взгляда сказал: «Это хорошо, а вот это лучше», – с таким авторитетом, не может ошибаться. Однако, ночью разболелась другая рана, утром я утратил всякое почтение к великому Лексеру. Он сказал: «Это хорошо, а вот это лучше», но не увидел свежей раны, которая начала гноится. Пока я лежал в больнице, он не сказал мне ни одного вежливого или хотя бы приличного слова, все время ворчал, так что я чувствовал свою вину. Когда Дю Буа привел меня к нему в первый день, он был одет как биржевой маклер – брюки в полоску, сюртук, толстая сигара в руке. Он был олицетворением тяжелого процветания. Глядя нам мое окровавленное лицо и бинты, он пробурчал: «Как это случилось?» когда Дю Буа сказал, что я был на Октоберфесте, он фыркнул и сказал: «Natürlich!» [«Естественно»]. Я не считаю его плохим врачом, говорят он отличный хирург, но я вспоминаю его без особой симпатии.

Моя палата была большой, а кровать – одной из тех, которыми мучают себя немцы: четыре толстых, но жестких матраса, и дюжина огромных, но не мягких подушек. Окно выходило в сад с высокой стеной – листья желтели и опадали: из окна я видел монахинь, прогуливающихся по парам, и больных пациентов с жетонами, а так же кресла-коляски. По ночам я слышал гул Октоберфеста, и то как, захмелев люди, возвращались домой, распевая песни и крича.

Остальную историю, полагаю, ты уже знаешь, я описал все подробно, потому что хотел рассказать тебе все в мельчайших подробностях. Однако, абсолютно все я не могу рассказать, пока не увижусь с тобой.

Свой день рождения я провел в больнице, гадая – не написала ли ты мне письмо, или хотя бы телеграмму в тот день. А в голове все роились и кружились мысли и воспоминания. О, горе мне.

Алине Бернштейн

[Вена, 29 октября 1928 года]

Дорогая Алина:

Ужасная гостиница, куда я прихожу только спать, не предоставляет мне хотя бы писчую бумагу, я не собираюсь за нее платить. [Вулф написал это письмо на четырех разрезанных конвертах.] Сегодня я ходил смотреть великолепные картины – хоть что-то возмещает эту ужасную гостиницу. Картины в большой галерее лучше, чем я думал – разве Брейгели не великолепны? Видела ли ты картины лучше? Слышала ты когда-нибудь, что бы о них говорили? Там было несколько прекрасных картин Тернирса и Гольбейна. [Давид Тенирс (1610–1690) – фламандский живописец, Ганс Гольбейн (1497–1543) – немецкий живописец.] Тенирс был хорошим художником, не смотря на то, что мы устали от него, так как его картины повсюду. Однако, разница между Тенирсом и Брейгелем огромная. В чем же она заключается? Тенирс был прекрасным художником, полный сил и оригинальности, но он не нарисовал ничего, что могло бы сравниться с картиной свадьбы Брейгеля. [«Крестьянская свадьба», «Несение креста», «Битва масленицы и поста», «Вавилонская башня» – картины Брейгеля, о которых рассказывает Вулф, хранятся в галерее Альбертина.] Что это за картина? Двое мужчин несут тарелки с едой странного цвета на большой доске. Музыкант с волынкой позади гостей. Все что нарисовал Брейгель, даже крестьянская свадьба, обладает странной сверхъестественной силой воображения. Сегодня я понял, что его картины нужно не смотреть, а изучать. То, что он вложил в свои картины, потрясает. Картины, такие как «Несение креста», «Битва масленицы и поста», «Вавилонская башня», вмещают в себя космос вселенной. В каждой из картин – тысяча историй, когда начинаешь их рассматривать, то видишь, что каждая история наполнена сверхчеловеческим, неземным качеством. Думаю, что причина, по которой мы считаем Питера Брейгеля одним из величайших художников, заключается в том, что Брейгель, вероятно, был величайшим рассказчиком и драматургом, рисовавшим красками, а не чернилами. Он сумел перенести свой талант на полотна, так же как Рабле перенес его на бумагу.

Алине Бернштейн

[Вена]

Понедельник, вечер [29 октября 1928 года]

[По-видимому, это неотправленный фрагмент письма]

Дорогая Алина:

Сегодня вечером я получил два благословенных письма от тебя и телеграмму от «Скрибнерс». В моем нынешнем состоянии «Скрибнерс» не вызывает никаких чувств, я видел столько печатной продукции, что считаю преступлением пополнять ее. Возможно, ты поможешь вернуть мне немного тщеславия, хвастовства, веру в себя. Видит Бог, мы все должны их иметь. Весь мой эгоизм исчез, оставил меня в грязи. Я люблю и лелею каждое слово в твоих письмах. Моя дорогая, я возвращаюсь в Америку, найду работу, и тогда, если ты захочешь, мы снова сможем жить вместе. Все что я пишу тебе – многословно, впредь я буду краток. Я очень люблю тебя, я хочу искупить свою вину, я хочу вновь тебя увидеть, хочу быть с тобой честным и найти для себя работу. В следующем месяце, я возвращаюсь в Америку. Одну неделю буду в Будапеште, две недели в Италии, а домой отправлюсь из Неаполя. Я буду выглядеть как уродливое чудовище со шрамами, но я уверен, что все в моей жизни станет лучше, насколько это возможно.

Сегодня я был в галерее Альбертина – несомненно, это одно из самых красивых мест на земле[…]

Алине Бернштейн

Вена

Вторник, вечер, 30 октября [1928 года]

Моя дорогая:

Слава Богу, я нашел бумагу на дне моего чемодана с книгами – бумага в Вене – драгоценное золото, продается втридорога по одному листу на человека. Кроме того, я нашел карандаш, которым могу писать. Ручка, которой я благородно начинал писать, лежит где-то в грязной пыли Октоберфеста. Сегодня я получил письмо от миссис [Мадлен] Бойд, она едет в Париж, и сообщает, что какой-то мистер [Перкинс] заинтересовался моей книгой. [Мадлен Бойд – литературный агент, написала письмо Вулфу 15 октября, но оно дошло до него 30 октября. В письме она писала: «Вот что произошло: в издательстве «Ковичи-Фриде» прочитали книгу, хотя они были поражены некоторыми отрывками, не взялись за ее публикацию. Следующим был мистер Максвелл Перкинс, он очень заинтересован, и хочет увидеться с вами, чтобы все обсудить, где же мне вас найти?] Она дала свой адрес в Париже, я сразу же ответил ей, что она может на меня положиться, я буду держаться за нее крепче, чем клей, если у нее что-то получится. Она надеется, что моя новая книга почти готова, мое сердце забилось, как больной зуб. Я сделал тысячу заметок, писал то тут, то там, ходил, исследовал жизнь и изучал все вокруг. Надеюсь, что моя ужасная привычка совать нос в темные углы, не приведет к тому, что его еще раз сломают. Дорогая Алина, я обожаю и люблю тебя, я отдал бы свой кривой нос и плохо видящий глаз, за толику твоей силы и способностей. Ты любишь театр, это прекрасная, удивительная и грандиозная вещь, и в то же время, ограниченная в своем завершении. Не отмахивайся от слова «ограниченная». Это прекрасное слово – мы ничего не можем сделать. Пока не узнаем свои пределы. Я никогда не доходил до своего предела. В настоящее время, в духовном плане, я червь, изнывающий от страха, почему какая-нибудь катастрофа не может уничтожить мою бессозидательную, безатомную, никчемную жизнь. Здешний театр – пирог и пудинг для меня: «Фауст», «Верная жена» Сомерсета Моэма, английская пьеса-загадка «Норд Экспресс 133», «Старая леди показывает свои медали» Барри на немецком языке, одно актовые пьесы Стриндберга, Мольнара, скучная опера Легара, в которой, как я уже говорил, я вижу себя трагическим эгоистом, у которого совершенно не осталось силы и веры. Лучшее, что осталось во мне, это любовь к тебе, искреннее преклонение перед прекрасным произведением, которого коснулся свет гения. Я достаточно умен, чтобы увидеть это, но этого так мало, по сравнению с океанами мусора. Кроме того, большинство людей, которые прославились на весь мир, были глупыми ослами, совершенно абсурдно веря в себя. Кто, кроме великого простака, мог бы посвятить годы своей жизни, читая лишь романы Дюма, а ведь именно так поступил Толстой, и сегодня его читают миллионы людей[…]

Алине Бернштейн

Среда, вечер [31 октября 1928 года]

Сегодня вечером я пошел в театр, чтобы посмотреть на русскую актрису, кажется, ее зовут Орска. [Мария Орская (1893–1930) – актриса театра и кино] она играла три одноактных пьесы, одна из них Стриндберга, в которой две женщины, одна говорит без остановки, а вторая молчит, пока первая не сведет ее с ума. Это было весело. Потом была комедия Мольнара, и главное «шоу» – пьеса Барри – «Старая леди показывает медали». [Август Стриндберг (1849–1912) – шведский писатель, пьеса – «Сильная женщина», Ференц Мольнар (1878–1952) – венгерский романист и драматург, пьеса – «Натюрморт», Филипп Барри (1896–1949) – американский драматург, пьеса – «Старая леди показывает свои медали». Эти пьесы были представлены в Венском камерном театре 31 октября 1928 года.] Пьеса Барри – главный хит, вечера я не мог отделаться от мысли, что в Америке хитом был бы Стриндберг, а Барри подвергся бы жестокому осуждению и немалому сарказму. Людям в этой стране нужны пьесы, что бы поплакать. В Америке мы все двадцати двух летние юнцы, (что для нас хорошо!) но мы обязаны страдать, когда даем постановки хорошего, серьезного писателя, такого как Стриндберг, и в противовес ему мы даем шанс в театре лживому плуту из «Сатурдей Ивнинг Пост». У меня сломан нос, голова в шрамах, я не слишком привлекателен, к тому же я человек мрачный как невротик, но проклятый оптимизм янки у меня в крови. Оптимизм в отношении чего – не знаю, мои перспективы не ясны, но я продолжаю верить в лучшее. Тысячу раз мне доказывали, что европейцы другие. Поедем сюда? Пойдем туда? Сделаем это? Почему бы и нет? Они равнодушны и не надеются на чудо, поэтому они получают удовольствие от происходящего прямо сейчас, а мы этого лишены. Я многое узнал и увидел, но меня не покидает вопрос – что я собираюсь с этим делать. Что мы можем сделать в Америке со знаниями, полученными от Европы? Как мы собираемся использовать эти знания? Мы должны создавать что-то свое. Не правильно получить навыки и знания в Европе, а потом, используя их, писать книги про Америку. Не нужно достоинство невежественным, грубым и простым, как делал Андерсен, когда писал свои грандиозные истории. Возможно, это хорошо для начала, но потом это быстро надоест, так как станет литературной модой, и не будет иметь отношения к реальной жизни мы не такие грубые, как кажется, у нас огромная индустриальная страна, писать будто мы – простые и суеверные крестьяне-протестанты, просто смешно.

В четверг или в пятницу, я отправляюсь в Будапешт на четыре или пять дней. Затем я вернусь сюда, и отправлюсь в Италию, где сяду на корабль до Нью-Йорка. Венгрия – самая далекая земля от дома. Венгры кажутся мне странным, почти что восточным народом. Я предвкушаю восторг от города, и от того, что я там увижу – все, кто был там, рассказывали о его красоте. Интересно, есть ли там хорошие картины, смогу ли я найти с венграми общий язык. Мне не хочется быть туристом, которого как ребенка возят по главным улицам, а гид рассказывает обо всем по памяти на английском или французском языке. Я никогда этому не поддамся. В Вене я был во многих местах, расскажу тебе о них, когда вернусь домой. Я по-прежнему считаю, что Вена красивый и очаровательный город, здесь такой колорит, какого нет нигде. Есть в этом городе и грусть, которую я не замечал в то великолепное лето, когда мы были здесь. Здесь многолюдно на всех улицах, опера и театр открыты – это навевает грусть. Познал я тысячу и одну грусть в этом городе, но об этом расскажу тебе позже. Сейчас скажу лишь следующее: старый город очарователен и интересен, здесь находится опера. Нет здесь причудливости старого Франкфурта, но именно здесь можно оказаться на старой узкой улочке, со старинными, великолепными домами, в красивом стиле барокко.

Алине Бернштейн

Четверг [1 ноября 1928 года]

Твое трудолюбие вызывает у меня зависть и печаль. Я хочу работать из-за всех сил. Жаль, что я не увидел «Гедду Габлер», [пьеса Генрика Ибсена, впервые была поставлена в 1891 году] надеюсь, театр «Сивик» будет давать показы этой пьесы весь сезон, тогда я ее увижу. Дорогая Алина, письма мои не были веселыми, но они полны любви, заметила ли ты это? Думаю, единственный раз я испытал чувство горечи, когда мне показалось, что ты пишешь мало. Видит Бог, я написал слишком много. Я ставлю точку в этом письме. Сегодня я собираюсь посмотреть великолепных Брейгелей, а так же другого великого художника – Пахера. [Михаэль Пахер (1435–1498) – тирольский живописец и резчик по дереву] Да благословит тебя Господь. Хотел бы я снова увидеть твое лицо. Том

Алине Бернштейн [*]

[Вена, 1 ноября 1928 года]

Дорогая Алина:

Единственное, что мне хочется писать, это бесконечное письмо тебе. Ты единственная с кем я могу и хочу говорить – мое одиночество стало походить на ужасную шутку. Каким-то образом, я утратил способность нарушать свое молчание. Венцы – народ дружелюбный, приятный, я уверен, что мне не составит труда поговорить с ними, что я и делаю время от времени, когда встречаю их, особенно в кофейнях, которые являются их домом. Но это не настоящая беседа, а какой-то глупый лепет: «Вена вам нравится?» – «Да, она очень хороша, и люди очень приятные». «Вы давно здесь?» «Уже две недели, и, возможно, пробуду здесь еще неделю. Скоро я поеду в Будапешт. Вы знаете Будапешт?» «Он очень хорош». «Я слышал про это», и так далее. Тем временем мое сердце, душа и разум, склонились над крышей и смотрят вниз на эту глупость, как горгульи Нотр-Дама. Я живу в странном мире. Я могу целый час кружить над картой Вены, которую ношу в кармане, изучая огромную паутину улиц. А потом вдруг выбегаю на Ринг, ловлю такси и выкрикиваю какой-то адрес на окраине города, о котором водитель никогда не слышал. Ему приходится изучать мою карту – мы едем и едем, пересекая большие расстояния – сегодня это было большое голое пятно на карте, обозначенное как Спортплац. Когда мы туда приехали, то увидели огромное поле травы с забором вокруг, которое используется как футбольное поле. Вокруг стояли обшарпанные здания с маленькими магазинчиками на первом этаже и людьми, в окнах второго этажа. Водитель удивился и взглянул на меня, чтобы понять, не совершил ли я ошибку. Но я выскочил из такси, заплатил ему и побежал за угол забора, пока он не уехал. Потом я пошел дальше, прямо по длинной улице, которая, казалось, достигала Волшебных гор – мягких холмов Венского леса, вырисовывающегося на горизонте. Это был День всех святых – большинство магазинов были закрыты, и люди вышли на улицу. Почти все они шли в том же направлении, что и я, – к Волшебным горам. Ставни в большинстве маленьких магазинчиков были закрыты, во всем царила странная тишина, как мне показалось. Это было удивительно похоже на сон, в котором мне снилась темная улица и темные дома с закрытыми ставнями. На улице был только свет и звук, который исходил от карнавала. Я пришел на карнавал, катался на карусели, окруженный шумом, огнями и множеством людей. Затем мне показалось, что я смотрю сквозь решетку ярких деревянных ворот на темную улицу (с карнавала). На этой улице не было ни звука, ни машин, ни движения, кроме огромной толпы людей, которые молча и уверенно шли в одном направлении. Они не разговаривали друг с другом, не поворачивали головы, – даже когда они проходили мимо ворот карнавала и над ними падал белый свет. Я видел, что в белом свете лица этих людей выглядели худыми и жуткими – бледными и проклятыми; что означало их шествие и все это молчание, я не мог понять, но я чувствовал, что смерть, гибель и конец всего сущего были там, в этом месте; но был ли это я мертв на том карнавале, или странные призрачные фигуры, были видением, я не мог понять, ни того, ни другого. Это видение вернулось ко мне сегодня, когда я шел по длинной улице, где все люди неуклонно топали в сторону [волшебной] страны, как ни странно, когда я оказался на окраине города, где здания стояли как попало и были разбросаны по открытой местности – уродливой и грязной, как и подобает окраинам больших городов, – я начал натыкаться на маленькие убогие карнавалы – маленькая карусель и несколько качелей, непрерывно выкрикивающих старые мелодии Шуберта и Штрауса. Я шел все дальше и дальше, холмы были очень близки и красивы – теперь я находился на их окраине, справа и слева виднелись окраины Вены, огромные, дымные и неровно очерченные. Здесь я увидел целый выводок оштукатуренных домиков – все на одно лицо и все безобразные, с садиками на задворках, они прикидываются австрийской разновидностью американского коттеджа «в английском стиле», каких немало в наших пригородах. Порой мне кажется, что огромная разница, которая, на наш взгляд, существует между Америкой и Европой, не так уж и велика. Глядя на эти коттеджи-близнецы, нетрудно представить себе австрийского Арнолда Беннетта или Синклера Льюиса, сочиняющих роман об их обитателях. То, что нам с тобой так нравилось в Европе замечательная живопись, архитектура и так далее – принадлежит, как правило, далекому прошлому, сегодняшний же мир, который должен есть, пить и трудиться, заметно американизируется. «Американизация» в общем-то, означает «индустриализацию» с самыми благоприятными последствиями в смысле комфорта и сервиса. Америка вершина современного индустриального прогресса. Но европейцы, которые сильно недолюбливают Америку, делают это прежде всего потому, что Америка богата, а Европа бедна, Америка сильна, а Европа слаба. Но они не всегда могут себе в этом признаться, чаще они кривят душой, выставляя себя поклонниками добра и красоты, ценителями и покровителями искусства, ненавистниками культа наживы, в то время как американцы в их глазах интересуются только деньгами, и так далее. Об этом твердил мне как-то вечером некий толстяк в одной из огромных пивных на улице Нойхаузер в Мюнхене – он накачивался пивом, закусывая его колбасами и копченостями четырнадцати сортов. Вряд ли отыскался бы в мире такой холст или книга, ради чего он отказался бы от своей литровой кружки пива.

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Будапешт,

Среда, 7 ноября 1928 года

Дорогая мама: Это так близко к Востоку, как я никогда не был. Люди здесь – венгры – изначально были азиатами, поселившимися здесь сотни лет назад. Но многие из этих азиатских черт они так и не утратили. Я только что услышал, что Гувер получил должность. Мне очень жаль. Мое сердце было с Альфредом Смитом и Папой Римским.

С любовью – Том

Алине Бернштейн [*]

Будапешт

Четверг, 8 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

Я здесь с вечера пятницы и уже знаю об избрании Гувера. Думаю, что сведения достоверные – меня они потрясли. Очень жаль, что Смит проиграл [кандидат от демократической партии, губернатор Нью-Йорка в 1918–1929 годах, Альфред Эммануил Смит (1873–1944) на президентских выборах 1928 года проиграл X. К. Гуверу]. Ну почему хорошие, достойные люди всегда среди неудачников? Из заграничного далека мне кажется, что наша страна объединилась в безумном стремлении удушить этого человека. Ну и что ему теперь делать? Его талант руководителя не найдет никакого применения, в то время как ничего не смыслящие людишки будут жить припеваючи на высоких должностях. Теперь, когда выборы позади, те, кто голосовал против него на том основании, что он католик, будут это отрицать. Единственная американская газета, которую я имею возможность тут читать, это парижский выпуск «Нью-Йорк геральд», и этот мерзкий листок и мерзкие типы, которые пишут в него письма, почти убедили меня в том, что все достойные американцы остались дома. Мы – нация, которой нельзя слишком долго жить за границей, попытка стать европейцами приводит к тому, что мы превращаемся в праздношатающихся и никчемных болванов. Но в Америке жить тоже не просто – для тех очень многих из нас, кто не желает с воплями «ура» ринуться с толпой голосовать за гуверов и кулиджей. Куда нас может занести эта толпа? К ку-клукс-клановцам и к сенатору Хефлину, Джону Рочу Стретону, Методистской церкви и Рокфеллеру [Хефлин, Джеймс Томас (1869–1951) – американский политический деятель, демократ, сенатор от Алабамы (1920–1931), Стретон, Джон Роч (1875–1929) – баптистский проповедник, известный непримиримой ортодоксальностью своих взглядов]. Моя Америка не имеет с ними ничего общего. Я с теми, кто голосовал за Смита, но за него проголосовала лишь четверть избирателей.

Но я возвращаюсь в Америку. Я американец и должен найти себе место дома. Я не собираюсь негодовать и бунтовать. Я устал от борьбы и готов шагать в ногу, только не знаю, как это делается. Как? У меня нет искренней убежденности в том, что какая-либо другая нация ближе нам по духу, что какая-либо другая нация больше заботится о добром и прекрасном, чем о деньгах. Все они, насколько я могу судить, уродливые, хваткие, жадные люди – если не более, то гораздо более грубые в своих желаниях, чем мы, и их вопли против нас исходят из грязной зависти к деньгам и ненависти к ним. Это касается всех, кого я видел на этот раз, кроме австрийцев; австрийцы – мягкий равнодушный народ, который хочет мечтать, который живет в мире образов. У них отняли так много, что у них нет надежды когда-нибудь вернуться к какой-либо силе или великолепию. Поэтому они мечтают – и приходят в упадок.

Я гражданин одной из самых больших и интересных держав современности, но, видит Бог, я не вижу, как это отражается на моем существовании.

Алине Бернштейн

[Вечер, 8 ноября 1928 года]

Я только что пришел, пройдя много миль по этому городу. Ты должна приехать сюда летом. Тогда, я думаю, ты поймете все его великолепие. Это одно из самых уродливых мест, которые я когда-либо видел, и одновременно одно из самых красивых. Здания очень уродливы, за редким исключением. Они выглядят так, будто их строили французские архитекторы с немецкой кровью. Это большие массивные уродливые здания, начиная с 1880 года и до наших дней. Они из серого оштукатуренного камня или тусклого кирпича с бессмысленными выступами и балконами. Но ночью вдоль реки это волшебное зрелище. Дунай – великий поток, подобный Гудзону, он проносится между Будой и Пештом грандиозным изгибом. Я живу в Пеште, который, безусловно, является самой большой частью города. Но Буда, безусловно, самая красивая. Буда расположена на ряде прекрасных холмов, которые начинаются сразу за рекой. На одном холме находится большая крепость, на другом – огромный дворец, где Мария Тереза [императрица Мария Тереза (1717–1780) – королева Венгрии и жена императора Священной Римской империи Франциска I] или Франц Иосиф [Франц Иосиф, или Франциск I (1768–1835), император Австрии, был последним из императоров Священной Римской империи после того, как Наполеон предписал указ о распаде империи после поражения Австрии в 1805 году] и остальные короновались как на королевство Венгрии, а потом, конечно, больше в них не жили. А на других холмах и впадинах стоят дома – не очень красивые дома (я видел их на днях). Это и маленькие оштукатуренные виллы, и лепные коттеджи, и серые уродливые многоквартирные дома. Но ночью огни, ярко и четко освещающие холмы, придают всему этому месту эффект сказочной страны. Ты слышала, что здесь красиво, и это так, но красота почти полностью заключается в расположении города. Венцы говорят, что эти люди – варвары, и они правы. Это то, ради чего ты захочешь приехать сюда. Несомненно, это и делает место интересным. Я был в картинной галерее, большинство картин – второсортные и третьесортные Тицианы, Луини. [Бернадино Луини (1480/1490–1532), миланский религиозный художник, известный, прежде всего своими Мадоннами и необычными фресками, содержащими много светских элементов.] Есть и хорошие картины – лучший [Эль] Греко, которого я когда-либо видел, и несколько прекрасных Гойя, и несколько хороших картин Кранаха. Но нет ничего такого, ради чего стоило бы проделать весь путь через всю Европу. Так же обстоит дело и с большинством общественных зданий и памятников. Здесь есть великий дом Парламента, которым они безмерно гордятся и настаивают на том, что все должны его увидеть. Он был построен в 1890-х годах, ты можешь немного представить себе, на что он похож. Но он находится прямо на реке, на стороне Пешта, и в лучах вечернего солнца кажется, что он поднимается и плывет по воде. С наступлением темноты огромный купол и шпили тают в лучах света, и он претерпевает это сказочное превращение, которое, кажется, принимают все здания вдоль этой великолепной реки по вечерам. Я уверен, что они думали, что следуют примеру английских домов парламента – из-за реки и всего остального. Но когда смотришь на купола и шпили этого места издалека, видишь купола и минареты Турции повсюду. А когда заходишь внутрь, начинаешь понимать, что такое Восток. У них есть Верхний и Нижний дом, как и у нас, с большим куполом между ними.

Алине Бернштейн

Пятница, 9 ноября 1928 года

Сегодня я купил тебе самую великолепную книгу. Это лучшая книга о костюмах, узорах и крестьянских домах с иллюстрациями – в ней есть все. Там есть указатель – (на простом венгерском языке, который ты, как культурный человек, расшифруешь мгновенно) – и затем 250 или более великолепных листов. Это одна из тех прекрасных книг, которые, кажется, уничтожают все плохое. Если бы в мире было всего несколько тысяч таких книг, мы могли бы сжечь на костре все остальные. В ней есть все – люди, костюмы, дома, двери, мебель, кастрюли, сковородки – все прекрасно сделано, фотографии превосходны, а дизайн великолепен. Ради всего святого, немедленно найми кого-нибудь, чтобы он сделал для вашего театра венгерскую пьесу используя эту книгу, все остальные дизайнеры в Нью-Йорке сошли бы с ума от зависти и отчаяния. Я только что снова любовался ее яркими красками – знаю, тебе понравится. Это новая книга – она вышла всего месяц назад. Также я посылаю тебе маленькую фотографию, сделанную австралийской девушкой, которая занимается фотографией со своими такими же скучными родителями. Она была сделана в венгерской деревне в двух-трех часах езды отсюда – в воскресенье, когда люди наряжаются. Она показала мне снимок, и он мне понравился – он получился таким четким и хорошим, я подумал, что он может тебя заинтересовать. Я попросил ее сделать еще одну [фотографию], сегодня вечером, когда я пришел, обнаружил [фотографию] в своей шкатулке вместе с несколькими мелкими монетами и запиской, в которой говорилось, что она должна их мне. Эти монеты сводят меня с ума – я не помню о долге; в отеле полно сумасшедших женщин. В моей шкатулке было еще два письма от двух сумасшедших гарпий. Если я покажусь тебе хвастливым, оставь мне мой маленький кусочек триумфа. В последнее время меня нечасто удостаивали такой чести дамы некоммерческого толка. Здесь живет бедная седовласая полуразвалившаяся женщина, которая работает декоратором интерьеров в Нью-Йорке, но бросила свое дело и скитается по Европе, пытаясь обрести хоть какой-то покой, видимо, для своей проклятой души. Согласно ее истории, в которую вплетены тысячи душевных болезней, у нее была одна любовная связь в конце ее девичества. Мужчина бросил ее в Испании и женился на другой. Она сумасшедшая и больная, но мне нет нужды уточнять [почему], ведь я тоже такой. Именно она познакомила меня сначала с собой, потом с австрийцами и с парой венгерских девушек, очень милых и очаровательных, которых она встретила в поезде, идущем из Вены. Похоже, она умеет знакомиться с людьми – в ней затерялась очень интересная и умная женщина; но она также обладает некоторыми неприятными качествами своей расы, к которой принадлежишь и ты. На ее бедном измученном лице застыла улыбка напряженной и христоподобной сладости, которая, в конце концов, раздражала меня до невыносимости. Я сходил с ней в несколько музеев – у нее нашлось несколько очень толковых слов о здешних зданиях и магазинах, – но одного дня было достаточно. Она тает как маслянистая вымученная сладость. Она тает от людей. Если я ронял коробок спичек, она разжимала руки и умоляла меня простить ее [поднять их]. Думаю, она действительно в таком состоянии. Она таяла на мне на улице – я заходил в сточные канавы, прижимался к стенам, если мы стояли на месте, я мгновенно отступал назад, совершая огромные комические полукруги, но всегда эта женщина была со мной, с ее молочной вымученной улыбкой и тяжелым мягким телом, прижимавшимся ко мне.

Вечер пятницы, 9 ноября 1928 года

(Я закончу рассказывать тебе о Парламенте[.]) Убранство восточное – тяжелые варварские узоры с золотом, полосами и мозаикой. Они любят темно-красный плюш и даже покрывают перила лестниц толстыми красными складками. Они любят красные ковры и мраморные колонны насыщенных оттенков – дома Сената в парламенте круглые, с большими турецкими балконами для дипломатов и журналистов, а над ними еще один балкон с турецкими узорами на мраморе.

Алине Бернштейн

Суббота, вечер, 10 ноября 1928 года

Мой гарем покинул меня сегодня, не попрощавшись и не сказав ничего. Мои манеры стали такими холодными и надменными. Почему? После нескольких недель одиночества я просто изголодался по общению с людьми. Я взволнован, И благодарен им за общение. Весь мир теряет свою свинцовую окраску. Жизнь снова становится хорошей и счастливой. А потом, по прошествии дня, эти же люди приводят меня в бешенство. Я удивляюсь, как я мог быть таким глупцом и позволить себе ввязаться в это. Я нервничаю, у меня дергаются пальцы, я потираю свою пушистую голову и постоянно пальпирую свой шрам – все, что они говорят, раздражает меня, и мне не терпится поскорее уйти. В этот момент я готов на все, лишь бы снова остаться одному, я говорю вещи, которые оскорбляют и злят их. А потом еще раз мучаюсь из-за того, что сказал их. В конце концов, я сказал нью-йоркской женщине, после того как я почти [уперся] в половину зданий и стен в Будапеште и обошел всех по самому очевидному кругу[,] пожалуйста, ради Бога, идите по ее собственной стороне тротуара, постоянное приставание, сводим меня с ума. Она сказала, что, не осознает этого, рассказала мне несколько историй из жизни, все ужасно запутанные, сказала, что была ребенком, и девственницей в сорок с лишним лет, невинной в этом мире, и так далее. Она хотела только помочь мне, сделать все, что мне понравится. Это приторно сладкое христолюбие в отношении ребенка раздражало меня еще больше – мне кажется, она сама верит в эти басни, потому что они ее оправдывают. В конце концов, я окончательно отбился от рук в тот вечер, когда должен был пойти выпить с ней и венгерской девушкой. Больше мы с ней не виделись, но она оставила в моем столе маленький венгерский словарь в качестве подарка, со святой запиской вокруг него. Я очень приятно поблагодарив ее, а вчера вечером там лежал флакон Eau de Cologne, перевязанный красной лентой. А также снимок крестьян австралийской девушки и 50 филлеров (1/2 паго – 9 центов, что сводит меня с ума, потому что я не знаю причины), и записка на немецком от венгерской девушки, где я могу найти хороший костюм и книжки с картинками. Теперь все они уехали – из Нью-Йорка и Австралии, а венгерскую девушку я уже не найду. Удивительно, как много нас, больных и ищущих.

Завтра в семь утра я еду в маленькую деревушку – Мезё-Кёвесд. Вставать надо в шесть, а сейчас уже два, так что я вообще не собираюсь ложиться спать. Я просто лягу, не снимая одежды, – гостиничные работники получили указание разбудить меня во чтобы то ни стало. Я отправлюсь туда в 9:30 или 10 и вернусь рано утром. Мне очень интересно посмотреть на это место – деревня и город в этой стране резко разделены. В Будапеште люди гордятся тем, что они европейцы – они живут жизнью европейцев, гордятся своими улицами, своими зданиями, своим парламентом, своими поездами, своими кофейнями – «лучше, чем в Вене». Это очень плохо – они страдают от сравнения, как страдают все подражатели. Их подражание молодое и очевидное – во многом оно похоже на негра-каннибала, курящего сигару и носящего шляпу с печной трубой миссионера, которого он только что съел. Если бы ты была здесь, то твой опытный глаз увидел бы все это в сотне мест. Например, сегодня вечером я проходил мимо магазина, где продавались только светильники. Это место, которое невозможно описать, и в которое никто не может поверить, пока не увидит его. С потолка на сотне цепей свисают кошмарные лианы из стекла. Огромные фестоны и фонтаны кристаллов, цветных, прозрачных, бессмысленных, обескураживающих. Это было похоже на викторианский бальный зал в руках турок. В другом магазине кухонных принадлежностей стояла огромная газовая плита из белой эмали, вся разрисованная узорами и крестьянскими рисунками. Кастрюли и сковородки были жестких необработанных цветов, которые они любят, сотни маленьких латунных узоров, которые можно было купить отдельно и которые, очевидно, не служат никакой цели, кроме как быть прибитыми к стене в любом месте, куда направит эстетическая фантазия.

Алине Бернштейн

Будапешт

Суббота, 10 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

Эта маленькая фотография [фотография прилагается] была сделана в прошлое воскресенье австралийской девочкой в маленькой венгерской деревне Мезё-Кёвесде. Люди одеваются так по воскресеньям – это мужчина и его маленький мальчик, – она показалась мне такой хорошей и четкой, что я попросил девушку сделать для меня еще одну, чтобы я мог послать ее тебе. Завтра я еду в эту деревню. Другую фотографию мне сегодня подарила женщина, которая держит магазин крестьянских костюмов. Это хороший магазин, в нем полно настоящих вещей – варварских и диких. Она дала мне эту фотографию, на которой изображен крестьянин и его невеста в свадебном костюме, после того, как я сказал ей, что у меня есть друг, который когда-нибудь придет к ней и выкупит весь ее магазин.

Я пишу тебе большое длинное письмо об этом месте и обо всем, что со мной произошло. Я нашел еще два или три отличных места, где можно проломить голову и сломать нос, только в следующий раз я буду использовать другую сторону. Я купил тебе самую великолепную книгу – костюмы, люди, мебель, кастрюли и сковородки, фотографии рисунков – все удивительно ясно и точно. Опубликована она всего месяц, и это лучшее, что у них есть. Я возвращаюсь домой; я попытаюсь за что-нибудь взяться и сделать что-нибудь в своей жизни. Я люблю тебя всем сердцем и всей душой. Полагаю, ты снова с кем-то встречаешься, позволишь ли ты мне позвонить тебе?

Да благословит тебя Господь, моя дорогая. Это Восток, это встреча Европы и Востока. На следующей неделе я возвращаюсь в Вену. Но свое длинное письмо я отправлю отсюда. Том

Я выгляжу как черт, но я люблю тебя.

Алине Бернштейн

Вечер понедельника, 12 ноября 1928 года

Моя дорогая:

Если все остальное мое путешествие было пустой тратой времени, если я мало что сделал для себя, но то, что я увидел за последние два дня, может почти компенсировать это – не тем, что я могу получить от путешествия, а теми новостями, которые я теперь могу передать тебе. Когда ты снова приедешь в Европу – когда ты снова пересечешь Атлантику, – ты также должна пересечь большую часть Европы и приехать в Венгрию. Здесь, в Будапеште, ты должна воспользоваться услугами двух или трех интеллигентных венгров, говорящих по-английски, – я могу сообщить тебе их имена и адреса. К сожалению, у меня не было с собой этих людей с самого начала, многие вещи, которые я видел, могу описать, не зная точно, что они означают, хотя мой ум расшифровал большинство вещей, и сегодня, проконсультировавшись с венгром, я обнаружил, что большинство моих догадок были правильными. Вчера, в шесть часов утра, меня разбудили служащие отеля, и я отправился на Восточный вокзал. В семь часов я уехал с вокзала на скоростном поезде, направляющемся в деревню Мезё-Кёвесд, примерно в ста милях отсюда. Куда именно, я не знал, потому что перед поездкой не посмотрел на карте где это место и был так очарован своими фантазиями, что с тех пор не решался посмотреть на карту. Это не могл быть запад, в сторону Вены, ведь я приехал именно туда; не думаю, что это могло быть север, ведь границы Чехии находятся всего в 25 милях от Будапешта. Я не думаю, что это могло быть на юге, через великую равнину Альфёльд, которая простирается до Юго-Славии, потому что, хотя я ехал по огромной и унылой равнине и нашел этот город, посаженный в грязь на равнине, я мог видеть невысокие холмы вдалеке. Теперь я уверен, что ехал на бухарестском экспрессе – кондуктор на вокзале спросил, туда ли я еду, – Мезё-Кёвесд находится к востоку или юго-востоку от Будапешта. Стоял серый сырой туманный день из тех, что в это время года, кажется, поражают всю Европу от Англии до Венгрии и даже дальше. Пейзаж был удручающим. Некоторое время после отъезда из Будапешта виднелись невысокие холмы и унылая местность – возможно, и сейчас все выглядит уныло. Затем, на протяжении большей части пути, простиралась огромная грязная равнина, тянувшаяся бесконечно долго, пока она не скрылась в дымке на горизонте. Эта великая равнина – одна огромная ферма: земля испещрена полосами вспаханного поля и полосами зеленого невспаханного поля [Здесь Вулф разделил свое письмо и пометил его как «Вторая часть письма», чтобы из-за большого объема поместить каждую половину в отдельный конверт] – эти длинные полосы тянутся до горизонта, насколько хватает зрения. Это также усиливает впечатление безнадежности.

Алине Бернштейн

Вторник, вечер, 13 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

Завтра я возвращаюсь в Вену, потом в Италию, а затем домой. Я не буду задерживаться в Италии, хотя мне хотелось бы увидеть что-нибудь во Флоренции и Риме. Я видел достаточно – все, что я могу вместить в настоящее время. Временами меня распирает от моего большого невежества; но другие люди тоже невежественны, у меня есть такой же шанс научиться, как и у других людей. Однако на самом деле я чувствую не столько свое невежество, сколько непомерный океан хлама, через который приходится пробираться в этом мире, прежде чем прийти к чему-то хорошему. Дело не в том, что искусство долгий процесс, а в том, что хлам бесконечен. Дорогая, сердце мое радуется при одной мысли – как бы мне хотелось увидеть твое лицо, утопающее в улыбкае и любви. Я должен закончить рассказ о Мезё-Кёвесде, ибо это одно из приятных мест. Я приехал туда чуть раньше десяти часов – поезд остановился на унылой станции, окруженной бескрайними грязными полями. Сначала я не понял, где находится деревня – вдалеке показались разбросанные дома, – я пошел прочь от станции по огромному полю грязи. На этом поле собралось множество молодых людей из деревни; раздались звуки горна, и они выстроились в военные ряды – от маленьких мальчиков до молодых парней 18-20 лет. Шел дождь, кругом были лужи, большие жирные утки и гуси были всюду – на грязных улицах, в полях и во дворах всех домов. Я был ужасно подавлен, и задавался вопросом, зачем я приехал сюда – место казалось таким бесплодным, таким потерянным, я подумал, что Россия должна быть такой же. Но тут я услышал вдалеке звон церковного колокола, из маленьких белых домиков, окаймлявших дорогу, стали спешить женщины, одетые в эти удивительные костюмы. Наконец я добрался до главной улицы – это была еще одна грязная яма, но, похоже, первоначально она была вымощена. Я свернул налево – не сторону центра, а подальше от главной части города, – и шел по этой улице довольно долго, пока вдруг последний белый домик деревни не остался позади, и начались огромные мокрые поля, а грязная дорога устремилась прямо в вечность. Я понял, что большинство людей, которых я видел, шли в противоположном направлении. Я развернулся и пошел назад так быстро, как только мог – все люди смотрели на меня, перешептывались, хмурились и хихикали, маленькие дети в странных костюмах смеялись надо мной – любой из этих людей остановил бы движение в Нью-Йорке – дети находили меня странным и комичным, но мужчины с их вышитыми фартуками и нелепыми шляпами-дерби, торчащими прямо из головы, и женщины в их странных костюмах не казались детям странными. Вскоре я увидел впереди церковь и стал проходить мимо маленьких магазинчиков деревни. Это очень грешное место – все было открыто и занималось бизнесом. Полагаю, люди работают в течение недели, а воскресенье – лучший день для продаж и торговли. Улица выходила на площадь перед церковью – очевидно, это был центр города. На рынке шла оживленная торговля фруктами и овощами, а десятки мужчин слонялись группами, бездельничая и сплетничая, как это принято в наших маленьких городках. Я направился прямо к церкви, предоставив всему рынку новую тему для сплетен, вошел в нее и обнаружил, что она переполнена. В маленьком холодном притворе у дверей толпилось несколько пожилых женщин, бормотавших службу или стоявших на коленях на грязном бетоне возле дверей. Я вошел в церковь и встал у дверей. Священник в роскошном облачении читал проповедь – церковь была переполнена: все проходы и свободное пространство, а также сиденья были заполнены людьми. На одной длинной скамье сидели все замужние женщины в черных конусообразных чепцах и костюмах. В другой части сидели старики, главные мужчины этого города, я полагаю, в тех замечательных одеяниях, которые являются одними из немногих красивых вещей, виденных мною в Венгрии, ибо все, что я видел здесь, кажется скорее диким и странным, чем красивым. В большой книге, которую я купил для тебя, есть фотографии этих чудесных одеяний – это одежда, в которой каждый мужчина выглядит как император. Большой клок толстой жесткой белой шерсти или войлока с короткими рукавами, хотя большинство стариков носят его как накидку. Она сидит на плечах крестьянина самым царственным и великолепным образом – ее можно расшить по краям, на двух руках и плечах так, как это соответствует их варварской фантазии, и некоторые из украшений были великолепны. Большинство стариков носят что-то вроде тюрбана – очень красивого, из пушистой черной шерсти, – и, конечно, жесткие высокие сапоги, которые носят почти все мужчины. Боже, как же они грязны – после церкви я посмотрел на некоторых стариков, с восточными лицами, усами, раскосыми глазами, их бороды были жесткими и покрытыми грязью. Молодые незамужние женщины собрались во всем своем великолепии в другой части церкви, а молодые мужчины, я полагаю, в другом месте, хотя большинство молодых невест слонялись по рынку. Священник закончил проповедь и оставил свою клетку в стене; затем начался длинный католический ритуал перед алтарями. Люди прекрасно знали порядок службы, внимательно слушали, исполняли все молитвы, время от времени начинали петь, потом снова слушали, пока священник высоким голосом распевал по-латыни – то, что он говорил, было неразличимо и, казалось, рассчитано лишь на то, чтобы в церкви стоял странный гул. Старухи стояли на коленях на жестком холодном полу во время всей службы, там были жалкие люди в грязных лохмотьях, над всем помещением витал теплый запах сена и навоза – здесь безошибочно чувствовался запах хлева. Нигде и никогда я не видел так ясно простую и живую природу людей, как в этой церкви. Все время я думал об этом, пока они все стояли там, ощущая запах хлева и слыша о своем родстве с Богом. Когда все закончилось, они медленно вышли, тут же двое мужчин, в синей униформе, у церкви начали быстро бить в маленькие барабаны. Толпа разделилась на две части и собралась в два больших круга вокруг барабанщиков. Когда все затихли, один барабанщик отложил барабан, достал из куртки листок бумаги и начал быстро читать. Старики в шерстяных халатах стояли вокруг с мудрым видом и задумчиво попыхивали своими смешными трубками. Как я узнал позже и догадался тогда, это своего рода еженедельный официальный журнал – вероятно, с указами, законами, объявлениями о налогах и так далее. По окончании чтения обе толпы разделились и быстро направились по улице – вероятно, посплетничать, поесть или пошли по домам. Я начал искать ресторан. Меня предупреждали, что это безнадежно, что мне лучше взять с собой несколько бутербродов, потому что я не смогу есть ту еду, которую там готовят. Но такая подготовка не по мне – на площади было место с надписью «Etterem», что означает «Ресторан», и я зашел туда. Я уверен, что это самое прекрасное место в городе, потому что никого из нарядных крестьян там не было; только толстый официант в грязной белой рубашке с сальными черными волосами. А также несколько городских денди – они, должно быть, есть во всей Европе, как Мопассан изобразил их в своих французских провинциальных городках, – человек в шлепанцах, в венгерско-английским костюмом, с чувственным ухоженным лицом, с острыми усиками и сочной улыбкой, показывающей его старые жемчужные зубы. Уверен, он часто ездил в Будапешт и был большим гулякой. Таких [денди] было несколько – один пришел с лысой бугристой головой, в костюме для гольфа в клетку, чулках, шлепанцах и элегантных коричневых туфлях, в которых можно было разглядеть лицо. Это была самая чертовски привлекательная обезьяна из всех, кого я видел. Молодой парень рисовал их карикатуры за 17 или 18 центов за штуку. Все собрались вокруг, посмотрели, сказали, что очень хорошо, заказали себе портрет и, увидев его, разразились хохотом. Потом они разнесли рисунок по всей округе, показывая его своим друзьям. Я попросил его нарисовать меня – возможно, я пришлю рисунок тебе. Я узнал себя, но как будто несколько лет пробыл в аду. Он очень ловко воспользовался самыми важными моментами для преувеличения – моим заостренным носом, который я, видимо, еще не утратил, и тяжелым выступом верхней губы. Я подумал, не съесть ли мне что-нибудь, но неудачный визит в писсуар уничтожил мой голод, я заказал бутылку пива, зная, что с этим они ничего не смогут сделать. Затем я покинул заведение и стал осматривать деревню. Я вышел у церкви и пошел по грязной главной улице или дороге в направлении, противоположном тому, по которому я только что шел. Я шел прямо, мимо кладбища, мимо маленьких белых домиков, пока снова, как и раньше, не оказался на открытой местности. Ничего, кроме земли – огромной грязной земли, простирающейся в никуда. Слева от меня виднелись холмы. Я был ужасно подавлен – бесплодие, серость и однообразие этой жизни пугали меня. Мне казалось, что жизнь людей в деревне на Среднем Западе должна быть прекрасной по сравнению с жизнью здесь – я до сих пор думаю, что так оно и есть. Дорога тянулась все дальше и дальше, пока тоже не скрылась в тумане и дымке на горизонте. Я повернулся и пошел обратно к церкви. Но вместо того чтобы пройти весь путь, я свернул с главной дороги и пошел по грязной тропинке направо. Здесь за церковью раскинулась основная часть деревни, о которой я раньше не подозревал. Это одно из самых странных мест, в которых я когда-либо бывал. Все улицы, которые я видел до этого, отходящие от главной, были прямыми грязными переулками с маленькими белыми домиками, аккуратно расставленными вдоль дороги. Эта прямолинейность и ощущение открытого пространства с ужасной бескрайней землей вокруг угнетали меня. Однако, вернувшись в эту часть города, я сразу же повеселел. Маленькие грязные дороги, служащие улицами, петляли, извивались и скрещивались друг с другом в лабиринте. Маленькие белые домики были покрыты крышами из сухого связанного тростника, толщиной в фут. На тростнике рос зеленый мох. Дома были одноэтажными, возможно, с полутораэтажным чердаком – верхняя часть часто была деревянной с резными узорами. Конец дома выходил на улицу; дверной проем с очень узким деревянным навесом во всю длину дома выходил на боковой двор, где крякали гуси, а сзади всегда стояло то, что сначала показалось несколькими стогами красиво уложенного сена с приятным запахом. Потом я обнаружил, что это вовсе не стога сена, а то, чем покрывают сеном свинарники и коровники, – свиньи копались в грязи и хрюкали. Посреди грязной улицы люди набирали воду из колодца – эти колодцы так же хорошо знакомы в Венгрии, как тот странный [танец?] на картинах Петера Брейгеля – я имею в виду колесо на вершине столба. Колодец – это ведро, прикрепленное к длинному шесту, который качается вверх-вниз, как я полагаю, с помощью гирь и весов. Как я уже сказал, вернувшись в эту часть города, я потерял большую часть своей депрессии. Хотя на улицах была грязь, а гуси и свиньи крякали и хрюкали повсюду, маленькие белые домики с толстыми стенами и маленькими окнами, в которых собиралась влага, создавая тепло, и тростниковая крыша, а главное, как мне кажется, мягкий покров из сена над сараем и хлевом, закрывали ужасную пустоту равнины вокруг и придавали всему теплый вид. Они ютились здесь вместе со своими свиньями и гусями, но я чувствовал, что они, должно быть, получают огромное удовлетворение от тщательно продуманного ритуала и условностей своей жизни – насколько тщательно, я тогда не знал, да и сейчас не знаю до конца. Мой поезд в Будапешт – единственный до ночи – отправлялся в 14:30 – время было 13:30; я нашел турецкий шпиль церкви над домами и направился к нему, зная, что там находится площадь. Когда я снова оказался на площади, то увидел одно из самых необыкновенных зрелищ, которые я когда-либо видел, – оно и сейчас кажется мне таким же ярким, странным и удивительным, как и в тот момент, когда я его увидел. Когда я вышел из ресторана за час или около того до этого, площадь была пустынна. Теперь же она была заполнена сотнями людей – одни стояли, другие ходили взад-вперед. Сразу же бросалось мне в глаза, что эти люди не были смешаны в огромную толпу – они были разделены на группы и роты с военной формальностью – пылающие цвета и зрелищность, все полки, заставили меня вспомнить одну из старых картин о сражении, на которой вы видите роты, выстроенные в блоки на равнине за городом. Молодые мужчины группами по двадцать или тридцать человек расположились в разных местах вокруг площади; замужние женщины – в другом месте; мужчины постарше – еще в другом месте; а молодые девушки, сами по себе группами по двадцать или тридцать человек, маршировали туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз. Конечно, этот взрыв цвета, превративший тот серый день в праздник, исходил в основном от девушек. Я не могу дальше описывать костюмы – они были бесконечно разнообразны, – но единственной единой деталью были чудесные шали, которые они надевали поверх всего остального этого умопомрачительного действа. Эти шали были из какого-то нежного материала – вероятно, шелка – с самыми разнообразными узорами вокруг шеи. Затем они окаймлялись толстой каймой из шерстяных ниток – они были сплошного цвета и были либо ярко-желтыми, либо малиновыми, либо красными. Любопытно, что группы с красным и так далее, казалось, держались вместе. Что касается остального – ты можешь понять это лучше, чем я – длинные плиссированные юбки, покрытые странными узорами – юбки представляют собой одну густую массу оборок, и когда девушки ходят, юбки раздуваются и расходятся, показывая дюймы толщины там, где их задирают ноги. Поверх этого они надевают фартук – похожий, если не точно такой же, как у юношей, мне сказали, что фартук на юноше – признак холостяцкой жизни. Фартук черный или синий, но через него проходит полоса вышитых цветов и листьев, которая иногда превышает половину его длины. Когда девушки поднимаются и спускаются группами, молодые люди стоят вместе или идут колоннами по двое – все они ухмыляются и хихикают между собой, но в остальном ведут себя так, словно других здесь нет. Мне это не показалось смешным. Мне не показалось это наивным и восхитительно детским. Я испытывал чувство ужасного отвращения и омерзения к этому изощренному и злому ритуалу. Эти огромные складки, рюши и шали, скрывавшие телесные линии девушек, были лишь пеной для злобного любопытства молодых людей, чьи разговоры – я готов поспорить, ведь я сам родился в деревне, – были в основном о груди и блуде. Огромные сексуальные ритуалы общества ослаблены и рассеяны в больших городах, потому что они существуют в основном под пристальным наблюдением. А в деревне они всесильны по этой причине – если ты попытаешься нарушить обычай, то, скорее всего, разобьешь и свое сердце. Именно по этой причине я верю в города больше, чем в деревни, – мне кажется, в них больше добра, больше жизни и больше духовной свободы. Я достаточно прост, чтобы понять деревню – именно это я почувствовал в Мезё-Кёвесде на днях – в этом была злая и варварская сложность, которую я ненавидел. Я понял, что это одна из самых замечательных вещей, которые я когда-либо видел. Удивление вызывает не сама по себе странная вещь, а прикосновение привычного к странному – вот что делает его странным. Все то время, пока я ощущал странность этого парада на днях, меня просто колотило от его фундаментального сходства со всей деревенской жизнью. Когда я учился в колледже на Юге, молодые люди по воскресеньям ходили в соседний город – в город, где было две или три школы для девочек. Молодые люди выстраивались группами у церкви, где учились девушки, и ждали, пока они выйдут. Затем они переговаривались между собой, как и девушки. Но девушки молчали. Позже в течение дня или вечером, возможно, они отправлялись ухаживать за ними. И в Эшвилле, и во всех американских маленьких городках молодые парни выстраиваются в очередь перед аптекой или почтой и смотрят на проходящих мимо девушек. Я смотрел на этот парад в Мезё-Кёвесде столько, сколько осмеливался, – никогда не забуду эти кварталы и роты, с девственницами, марширующими вверх и вниз с ритмично развевающимися юбками. Конечно, я гармонировал с этой сценой примерно так же, как китаец на собрании Ку-клукс-клана, и на меня бросали много недружелюбных взглядов; но мое любопытство было сильнее скромности и хороших манер – я принимал все это с замиранием сердца. Потом мне пришлось бежать на поезд, и я сел в него, проспав, как мог, большую часть пути через эту унылую затхлую равнину на жесткой скамье вагона третьего класса. Я вернулся в Будапешт чуть позже 16 часов, но уже наступила темнота; улицы кишели беспорядочными шумными толпами, в одном месте они дрались, чтобы попасть в кино, где играл Чарли Чаплин; в другом – перекрывали движение перед редакцией газеты, слушая результаты футбольного матча; все кофейни были забиты. Моя догадка о том, что город и деревня здесь, в Венгрии, абсолютно разделены, оказалась верной – в Америке жители маленьких городков одеваются, ведут себя и выглядят точно так же, как и горожане. Я отправился в ресторан, перекусил тем, что у них было – Я пришел слишком рано для ужина по-будапештски – и отправился в отель, где проспал двенадцать или четырнадцать часов.

На следующее утро я встал и спросил, где они хранят крестьянские костюмы и мебель. В путеводителе об этом месте почти не упоминается – они используют свое пространство скорее для Дома парламента, Художественного музея, полного итальянских, голландских, испанских и немецких картин и ужасного «современного» хлама современных венгров, то есть таких-то и таких-то, умирающих у ног императора такого-то и такого-то, олеомаргарина, обнаженных и так далее, и Мункачи и Ласло. [Михаил Мункачи (Лейб), (1844–1900) – известный венгерский религиозный художник, удостоенный, помимо прочих наград, Почетной медали и Креста Почетного легиона. Многие считают его незаслуженным обладателем этих наград. Филипп Алексиус де Ласло (1869–1937) – венгерский уроженец, натурализованный британский художник-портретист, всемирно известный своими портретами знаменитых людей, среди которых Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон.] В действительности они эксплуатируют свои второсортные вещи (свою «европейскую» часть) и очень мало говорят о том, чем должны гордиться больше всего. Во всяком случае, я нашел это место – Этнографический музей – далеко на окраине города, расположенный в большом белом здании. Это уже вторая прекрасная вещь, которую я здесь нашел, но эта настолько хороша, что ради нее стоит проехать через всю Европу. Это место, которое божественно создано для тебя – я был одновременно чрезвычайно взволнован и ужасно разочарован тем, что ты не смогла быть со мной. Музей посвящен их народной культуре – в нем нет того огромного разнообразия, которое мы видели в Мюнхене и Нюрнберге. Я имею в виду баварский национальный и германский, но это все – зерно для твоей мельницы. Вещи прекрасно представлены, в них есть поразительное единство – как мне кажется, почти вся культура этих людей принадлежит земле. Прежде всего, это самый великолепный музей костюмов, который я когда-либо видел: все виды и разновидности крестьянской одежды в разных частях Венгрии, от огромных шерстяных пальто до шалей, курток, сапог, украшений, кнутов, а также крестьянская мебель – изящная и странная, бесконечно превосходящая тот ужасный хлам, которым обставляет свой дом кудрявый Будапешт – все это грамотно и четко представлено. Затем – семейная утварь, посуда для приготовления пищи и выпечки, гончарные изделия – все, что угодно. Все это занимает один огромный этаж. Наверху представлены культуры других стран – не столь тщательно проработанные, но очень интересные. Там было несколько очень красивых китайских и индийских вещей, но больше всего меня заинтересовали костюмы балтийских и околоазиатских народов. Можно проследить путь Востока, начинающийся в Венгрии и продолжающийся через Албанию, Черногорию, Боснию и так далее до Востока – видно, как драгоценности становятся тяжелыми и восточными, как женские платья превращаются в брюки, как варварски все украшено. А еще есть эскимосы, монголы, славяне, арабы, племенные народы. Все это очень интересно, но главное, что ты должна увидеть, – это венгерская народная культура.

Моя дорогая, я писал эти последние страницы в среду вечером. Тысяча и одна вещь – театр, цыганская музыка, венгерская литература – да, да, у них есть литература – венгерская еда (очень вкусная и насыщенная всеми цветами – я должен рассказать тебе об этом позже. Люди здесь были очень добры ко мне – они хотят сделать все возможное, чтобы заинтересовать мир в своем деле; и, конечно же, они подвергаются убийственному обращению. До войны их было двадцать миллионов, а теперль лишь семь миллионов. Более двух третей их страны было отдано чехам, румынам и югославам. Как они могут продолжать существовать, они не знают. Они презирают тех, кто сейчас владеет большей частью их богатств и земель – румын, чехов и так далее. Они называют их крестьянами и варварами, а о себе с гордостью говорят как о «высококультурном народе». А австрийцы говорят о венграх как о варварах! И так далее! А что знаем мы? Мы говорим, что мир тесен, но на самом деле он слишком велик. Что может знать человек в Небраске об этом народе и его бедах? А ведь у них обширная литература, огромная столица, тысячелетняя история и честь дважды спасти Европу от турок, ворвавшихся с Востока. Сами они были восточным кочевым народом, поселившимся на этих равнинах много сотен лет назад, и теперь их молодые деревенские мужчины носят вышитые фартуки, старики – большие халаты из белой шерсти, а молодые девушки пеленаются в замысловатые наряды, каждый стежок, каждый узор, каждый рисунок которых имеет определенное значение.

Здесь, и в Будапеште, у швейной машинки «Зингер» есть агентства, а так же у «Кадиллака», у «Крайслера»; люди читают Джокаи, Херцега Ференца, Биро Лайоша, Мольнара Ференца, Льюиса Синклера, Уоллеса Эдгара, Беннета Арнольда, Такац Сандор и целый ряд других венгерских писателей. [Венгры перечисляют имена в обратном порядке; Вулф подражает этой практике. Мор Джокаи (1825–1904), венгерский редактор и писатель исторических романов; Ференц Херцег (1863–1954), консервативный романист и драматург; Лайош Биро (1856–1931), драматург, сочувственно писавший о представителях низшего среднего класса; Ференц Мольнар (1878–1952), драматург и романист, самый известный из венгерских писателей, чьи произведения были переведены на английский язык в 1927 году; Сандор Такац (1860–1932), историк культуры, специализирующийся на исследованиях XVI-XVII веков.] Но что знают об этом в Ньюарке; или, что знают о Ньюарке здесь.

Что все это значит? Мне кажется, я нашел маленький смысл, основу культуры и понимания, которая является универсальной. Когда-нибудь я попытаюсь рассказать тебе, что это такое.

До свидания, и да благословит тебя Бог за сегодняшний день. Я пытаюсь описать все и не могу записать и десятой доли того, что хочу сказать. Где ты? Как ты живешь? Живешь ли ты вообще, и найду ли я тебя когда-нибудь снова? Дорогая моя, во всей этой глуши ты – единственный надежный ориентир, я даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь найти тебя такой, каким я верю в тебя, где-нибудь еще, кроме как в моем собственном сердце.

Завтра я возвращаюсь в Вену. После я хочу снова оказаться на море и на корабле. Сейчас я кажусь себе настолько далеким от этого, что с трудом верю, что когда-нибудь найду это.

Да благословит тебя Господь. Я посылаю тебе единственную часть меня, которая сохранила всю свою жизнь и славу, – мою любовь. Том

Кстати, этот отель, кстати, находится на берегу реки, с видом на великолепную Буду [Будапешт]. Для меня это великолепие, я заплатил за номер чуть больше доллара.

Алине Бернштейн

Будапешт

Четверг, 15 ноября [1928 года]

Дорогая Алина:

Я знаю, что ты будешь мне благодарна, если я какое-то время буду писать тебе только короткие письма. Вчера я отправил тебе два огромных конверта – части одного письма, которые я не смог втиснуть в один конверт. И вот теперь я снова берусь за дело – но на этот раз всего на страницу или две.

Сегодня была густая серая моросящая сырость, которую, как мне кажется, мы никогда не сможем увидеть в Америке. Я сходил в музей в последний раз, чтобы посмотреть несколько хороших картин – посылаю тебе фотографию Эль Греко. Весь день я бродил по неизведанным частям города – по узким боковым и задним улочкам, которых нет в путеводителях. В одном месте я обнаружил большую церковь с двумя куполообразными турецкими башнями. Я благоговейно вошел в нее, сняв шляпу, и тут же полдюжины мужчин заговорили со мной на шокированно-возбужденном жаргоне. Я надел шляпу. Это была синагога. Если бы ты была здесь, я бы не ошибся. Но интерьер синагоги был просторным и высоким – лучше, как мне показалось, чем тесные, темные, вызывающие недоумение барочные церкви. Казалось, в мире еще осталось место, не занятое вещами. Весь день у меня в голове крутилось то, что написал Эмерсон. Он сказал, что «вещи сидят в седле и начинают ездить на людях».

[Эта строка взята из стихотворения Эмерсона «Ода Ченнингу». Правильная цитата – из седьмой строфы:

Всяк друг при своей работе:

Ковбои служат быку,

Мошенники кошельку,

Обжора – собственной плоти.

Вещь – под солнцем, люди – в тени.

Ткется ткань, дробится мука,

Вещи – в седле, и пока

Людьми управляют они.

Перевод Аллы Шараповой]

До недавнего времени я не понимал, что это значит. На этих маленьких улочках были маленькие грязные переполненные магазинчики, с забитыми витринами, в которых продавалась дешевая одежда, бусы и браслеты, ядовитые на вид сосиски, обувь и антиквариат. Думаю, что в этой глуши вещей ничто так не угнетало меня, как эти тысячи антикварных магазинов, разбросанных по всей Европе. Я помню их десятками в Брюсселе, в Кельне, во Франкфурте, в Мюнхене, в Вене, здесь. Неужели этому нет конца – этим пыльным темным дырам с грязными старыми полотнами грязных недалеких «старых мастеров», сложенных у стен, с гравюрами XIX века, изображающими лихого кавалера, пытающегося соблазнить даму, которая отталкивает его своими жеманными пухлыми руками, с кроватью под балдахином на заднем плане, с барочными Иисусами на кресте, старыми кинжалами, пистолетами, сундуками и стульями, керамикой и расписным стеклом, – я говорю, что этому нет конца.

Сегодня я зашел в другой музей и обнаружил в нем комнату с мебелью, картинами, старыми книгами, доспехами, коврами и крестьянской одеждой – все это, как сказал мужчина, будет продано на аукционе в следующее воскресенье. А когда этот аукцион закончится, место быстро заполнится другим – подлинными вещами ручной работы, старыми сокровищами и так далее. В лондонских и парижских газетах день за днем появляются сообщения о торгах в крупных аукционных залах – день за днем сообщают о продаже рисунков Тициана, головы Грёза, пасторальной аллегории Боттичелли. А художественный критик ежедневно рецензирует выставки пяти новых художников – все они «очаровательны», «значительны», «великолепный телесный оттенок», «один из немногих живущих художников, который…»

Как никогда я убежден, что хорошие вещи хороши – но я уверен, что те, кто создал большую часть этого мусора, тоже считали его хорошим, и теперь он лежит, заплесневев, в грязных маленьких антиквариатах, мертвее, чем погребенный прах бедного дьявола, который его создал. Мой разум и вся надежда сердца парализованы – кажется, почти преступно добавлять что-либо к этой огромной пыльной куче вещей, отягощающей душу. Если бы я мог быть одним из этих людей с магией в их прикосновениях и сиянием жизни и истины в их творениях, но я не чувствую этого сейчас, не верю в это. Вид всей работы – бесполезности почти всей работы – печалит меня почти полной бесполезностью моей собственной жизни в настоящее время. Сегодня в городском парке возле музея я увидел крестьян, которые работали под моросящим дождем. Они были одеты в промокшие куски тряпья, стояли по щиколотку в липкой черной грязи и сновали туда-сюда с несколькими бесполезными лопатами грязи в примитивных маленьких тачках. Их труд был таким бесполезным, таким глупым – и все же они чем-то занимались, а я нет. Наблюдая за этими людьми, я впервые испытал неподдельное восхищение от насмешки. Я мечтал увидеть, как работает огромный плуг, отгребает огромные комья грязи, продвигается вперед, делает все, что нужно, за пятнадцатую часть времени этих мокрых жалких людей. Я кричал от дешевизны и расточительности жизни – от расточительности моей собственной: ведь есть множество других людей, еще менее достойных, чем я, которые являются властелинами творения. Я хотел бы забыть об этом, выйти на улицу, послушать цыганскую музыку и выпить токайского вина. Но то, что я называю своим разумом, продолжает работать, как сорок дьявольских кузнецов: я должен найти работу, в которую верю, а затем поверить в собственное превосходство и значимость как своего рода современного Христа. Я бы в десять тысяч раз предпочел написать «Советы влюбленным» для У. Р. Херста, чем быть виновным в такой ерунде, как «Страдания юного Вертера» – а ведь она создала репутацию Гёте, и сотни молодых людей по всей Европе плакали ведрами слез и застрелились из-за нее. Бернард Шоу не знает ни поэзии, ни литературы, ни истории – он прочитал несколько книг и трактатов о социализме сорок лет назад; но он выскажет свое мнение по тысяче предметов, о которых ничего не знает, не только уверенный в собственной непогрешимости, но и приветствуемый миллионами обожателей как великий пророк века. Большинство из них были ослами, возомнившими себя Всемогущим Богом, я же всего лишь осел, который так не думает. И все же я размышляю над всей огромной серой пустыней жизни, не как Бог, а как Десятый или Сотый Бог – пока я пишу это, мой разум продолжает работать над этим большим склизким моросящим городом, пытаясь составить представление – обо всем этом чудовище, которое я так мучительно собирал, улица за улицей, поворот за поворотом, кусочек за кусочком. В Андраецах они сидят в своих кофейнях, беспрестанно читая свои газеты – «Az Est», «Pesti Hirlap», дюжину других, ни одной из которых я не могу понять. [«Az Est» [«Вечерняя»] и «Pesti Hirlap» были двумя самыми популярными газетами в Будапеште в двадцатые годы. «Az Est» была основана как вечерняя газета, а затем превратилась в сенсационную газету, выходившую днем. «Pesti Hirlap» была дневной газетой.] В десяти тысячах маленьких домов и вилл на холмах вокруг Буды сверкают огни. Трамваи ползут по большим мостам; в маленьких грязных салунах бедняки играют в карты и пьют крепкое вино – внизу, в «Хунгарии», играет самый знаменитый цыганский оркестр в мире – сюда приезжают пообедать. Люди толпятся и протискиваются, чтобы увидеть Чарли Чаплина, Милтона Силлса, Грету Гарбо – в других местах идет опера и венгерские музыкальные комедии с венгерско-американским джазом. В других местах играют Оскара Уайльда и Мольера, и так далее. В большинстве магазинов опущены ставни, но в большинстве книжных магазинов они оставлены поднятыми; сегодня в полночь и позже я совершу обход, чтобы посмотреть, что там выставлено, о чем я должен знать, чтобы пополнить глубину и кругозор моей души. Конечно, за все мои труды и неприятности должна быть какая-то награда, конечно, где-то есть уверенность, какая-то неподвижность. Меня не волнует ни мой сломанный нос, ни моя покрытая шрамами голова, лишь бы я мог привнести что-то хорошее в свою душу – но смогу я это сделать или нет, я не могу знать.

Моя дорогая, я верю в это. Я верю, что снова увижу тебя и услышу твой голос. Вот что я хочу, чтобы ты сделала: в пустой записной книжке напиши под заголовком «Список хороших вещей» все хорошее, что ты можешь вспомнить. Я сделаю то же самое, хотя я начал не очень удачно под ироничным названием «Триумфы европейской культуры», – список, который начинается, я полагаю, с «Ризиденца» в Мюнхене и идет до картин Сальватора Розы [итальянский художник (1615–1673), отмеченный философским и личностным качеством своих пейзажей. Вулф сатирически использует его имя] до площади Пигаль, картин современной венгерской школы, «Экскурсии по Рейну», «Исповеди Альфреда Массажиста» («To Be Had Alfred The Masseur» вдоль Сены), «Манчестер и Лидс», «Дейли Мейл» и «Лондон Таймс», а также кафе «Нью-Йорк» в Будапеште. Это лишь малая часть всего». [Полный список Вулфа, озаглавленный «Триумфы современной европейской цивилизации», можно найти в «Записных книжках», том первый, страницы 224-226.]

Спокойной ночи, моя дорогая, и да благословит тебя Господь. Возможно, в грязи, которой я покрыт, есть немного золота. Посмотрим. Том

Сегодня я купил тебе еще одну славную книгу!

Когда в ноябре 1928 года Вулф вернулся в Вену из Будапешта, его ждало письмо от Максвелла Э. Перкинса, главного редактора издательства «Скрибнерс», которому предстояло оказать самое большое влияние на него и его творчество. В этом письме, датированным 22 октября 1928 года, в частности, говорилось «Миссис Эрнест Бойд оставила нам несколько недель назад рукопись вашего романа «О, потерянном». Я не знаю, возможно ли разработать план, по которому роман мог бы быть опубликован нами, но я знаю, что… это очень замечательная вещь, и что ни один редактор не сможет прочитать ее, не будучи взволнованным… Мы хотели бы знать, будете ли вы в Нью-Йорке в довольно близком будущем, когда мы сможем увидеться с вами и обсудить рукопись. Мы, конечно, с большим интересом ожидаем такой беседы». Следующее письмо – ответ Вулфа.

Максвеллу Э. Перкинсу

Вена

Суббота, 17 ноября 1928 года

Дорогой мистер Перкинс:

Ваше письмо от 22 октября, адресованное в Мюнхен, было отправлено мне сюда. Я пробыл в Будапеште несколько недель и вернулся вчера вечером. Сегодня утром я получил ваше письмо у Кука.

Миссис Эрнест Бойд написала мне несколько недель назад, что собирается за границу, и сказала, что у вас есть моя книга. Я написала ей в Париж, но пока не получила от нее никаких известий.

Не могу передать, как хорошо я себя чувствую от вашего письма. Ваши слова похвалы наполнили меня надеждой и стоят для меня больше, чем их вес в бриллиантах. Иногда, я полагаю, похвала приносит больше вреда, чем пользы, но в этот раз она была крайне необходима, независимо от того, заслужена она или нет. Я приехал за границу более четырех месяцев назад, твердо решив выбросить из головы старую книгу и приступить к работе над новой. Вместо этого я заполнял одну тетрадь за другой, моя голова кипела идеями, но я не написал ничего, что было бы похоже на книгу. В Мюнхене я написал тридцать или сорок тысяч слов, потом мне разбили голову и нос, и у меня начали происходить события со многими людьми, включая полицию. Я научился довольно хорошо читать по-немецки и кое-что узнал из их многочисленных книг. Но у меня было несварение желудка от того, что я слишком много видел и пытался воспринять, и я был подавлен тем, что не смог приступить к работе. Теперь я чувствую себя лучше. Я решил вернуться в Нью-Йорк в декабре и приеду к вам очень скоро после приезда.

Я не заглядывал в свою книгу с тех пор, как подарил экземпляр миссис Бойд. В то время я понимал справедливость всего, что говорили люди, – в частности, невозможность напечатать ее в нынешнем виде и объеме. Но, в то время я был «записан» на нее – не мог вернуться и пересмотреть. Теперь я верю, что могу вернуться к ней с гораздо более свежим и критическим чувством. Я не имею права ожидать, что другие сделают за меня то, что я должен сделать сам, но, хотя я способен критиковать многословие и избыточность в других, я практически не способен критиковать это в себе. Отбор и пересмотр – это просто ад для меня: мои попытки убрать 50 000 слов иногда приводят к тому, что я добавляю 75 000.

Что касается непристойных отрывков и грязных слов, то я прекрасно знаю, что ни один издатель не сможет их напечатать. И все же, клянусь вам, все это казалось мне очень простым и практичным, когда я их писал. Но я уже начал писать вам длинное письмо, в то время как мне следовало бы лишь поблагодарить вас за письмо и сообщить, когда я вернусь. Все остальное можно будет узнать при встрече.

Но ваше письмо вселило в меня новую надежду на книгу – честно говоря, я всегда чувствовал, что в ней есть части, которых мне не стоит стыдиться, и которые могли бы оправдать какую-то более устойчивую форму. Я хочу, чтобы вы знали, что в отношении книги вам не придется иметь дело с очень твердолобым человеком – я, вероятно, соглашусь с большинством критических замечаний, хотя надеюсь, что мое собственное стремление и надежда не приведут меня к слабому согласию со всем.

Мне нужна прямая критика и совет более старшего и критичного человека. Интересно, смогу ли я найти в «Скрибнерс» человека, который был бы достаточно заинтересован, чтобы обсудить со мной всего огромного «Монстра» по частям. Большинство людей скажут: «это слишком длинная книга», «её надо сократить», «части надо убрать» и так далее – но, очевидно, это не очень поможет бедняге, который совершил поступок и который знает все это, не всегда понимая, как ему это исправить.

Мне жаль, что миссис Бойд послала вам письмо, которое я написал для читателя. Она сказала, что это очень глупое письмо, но при этом бодро добавила, что с возрастом я научусь. Хотела бы я иметь столько веры. Я сказал ей, чтобы она вырвала письмо из переплета; но если оно указывает вам на то, что я осознаю некоторые трудности, то, возможно, оно будет полезным. И сейчас я осознаю эти трудности как никогда.

Я с нетерпением жду встречи с вами, и я еще достаточно молод, чтобы надеяться, что из этого может что-то получиться. Для меня будет очень странно, если в конце концов мне удастся завязать отношения с такой фирмой, как «Скрибнерс», которую я, в своем глубоком неведении относительно всех издательских дел, всегда смутно считал солидным и несколько консервативным. Но может статься, что я и есть консервативный и, в сущности, очень правильный человек. Если это так, то, уверяю вас, я не буду очень сильно переживать по этому поводу, хотя когда-то это могло бы доставить мне неприятности. Во всяком случае, я полагаю, что с меня хватит стрельбы из пистолетов только ради удовольствия видеть, как люди прыгают – моя новая книга выдержала уже 40 000 слов, не нарушая языковых норм, – а я и не пытался добиться такого результата.

Прошу простить мне использование карандаша – в Вене бумага, перо и чернила, как и многое другое, что есть в нашей счастливой стране, выдаются понемногу под охраной. Надеюсь, вы сможете разобрать мои каракули – а это больше, чем многие люди, – и не забудете обо мне до моего возвращения.

Мой адрес в Нью-Йорке – Гарвардский клуб, туда я получаю почту. Здесь, в Вене, – у Томаса Кука, но поскольку через неделю я уезжаю в Италию, то, вероятно, не получу больше почты до возвращения домой.

Алине Бернштейн

[Вена, 17 ноября 1928 года]

Дорогая Алина:

Я приехал сюда из Будапешта вчера вечером, а сегодня утром отправился за почтой к «Куку». Я нашел два письма от тебя – то есть ровно два за две недели – хотя, как я с радостью могу сказать, одно из них было длиннее, чем твои обычные письма. Мне жаль видеть, как змея утаивания закралась в твои письма – они не дали мне никакой картины твоей жизни – они все еще говорят, но без особой убедительности, о твоей любви и верности мне и так далее, и о том, как ты поднимаешься по лестнице у Ле Гулля четыре раза в день и так далее. Тем не менее, я очень люблю тебя, как любил всегда – о слабости плоти я знаю кое-что сам, и не имею права делать ничего больше, чем молиться[…]

Алине Бернштейн

Вена

Суббота, 17 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

Я приехал сюда из Будапешта вчера вечером. Сегодня у «Кука» я нашел два письма от тебя. А также новости из дома и письмо от некоего мистера Питерса (кажется) из «Скрибнерс». В его письме были слова похвалы и восхищения, с оговорками, и он хотел бы меня видеть.

Через неделю я отправляюсь отсюда в Италию, а из Неаполя – домой. Домой я приплыву в декабре. Прости, если длинные размазанные письма тебя огорчили. Ты говоришь, что часть про Обераммергау – хорошая история. Надеюсь, что это так. Мне бы хотелось что-нибудь из этого извлечь. Как ты указала в своем письме, часть о смерти старушки – ложь. Я еще слишком трясся, когда говорил свою ложь, чтобы сделать ее убедительной. Это было в Зальцбурге. К несчастью, мой нос и голова – не ложь, а очень уродливая реальность. Я хотел бы знать, что именно заставило тебя в этом усомниться, потому что таким образом я мог бы найти ту странную щель, которая отделяет реальное от воображаемого. Я все еще уверен в своей способности лгать, но я теряю эту уверенность, когда пишу тебе. Думаю, я никогда не говорил тебе важную ложь, не сказав вскоре после этого правду; но я обычно чувствовал, что ты все равно знаешь правду. Я не знаю, почему смерть старухи должна казаться историей. Смерть была бы естественным обстоятельством – ей должно быть уже за 75. Возможно, в каждом из нас живет убеждение, что внезапная смерть неестественна и мелодраматична. Я также очень хотел запечатлеть ее в своем опыте, как и других людей. Во всем остальном не было никакой выдумки – я записывал каждый день или около того, что со мной происходило. Все это было правдой вплоть до Обераммергау (а также, я имею в виду), и радио, и «Цеппелина».

Будапешт и венгры росли со мной от первого до последнего. Я думаю, что они сделали очень мало прекрасного, но много интересного. Я нашел их необычайно добрыми и охочими – гостиничные служащие не только дали мне комнату за очень небольшие деньги, но и приложили неограниченные усилия, чтобы помочь мне. Вена светлее, элегантнее, очень бедная и потрепанная, обветшалая, – я в раздражении из-за дряхлости многих вещей – чертовых дешевых конвертов, которые рвутся и не запечатываются, свинцовых карандашей, которые ломаются каждый раз, когда ты пишешь – чертовой дешевой хрупкости многих самых простых вещей. Но эти люди ужасно нуждаются в этом, им приходится ковыряться и скрести. Сегодня – ноябрьская европейская погода – серая унылая, густая и тяжелая. Неудивительно, что они так медленно продвигаются вперед. И везде! Везде! Бесконечные кофейни – они под наркотиками, и их мечты так бедны – сидеть в кофейне, мечтать и мечтать – о чем? Прочитать, возможно, одно из тысяч маленьких объявлений о проституции, написанных с нелепым изяществом, и мечтать о том, что это может оказаться правдой! «Элегантная и красивая молодая вдова, 32 лет, из хорошей старинной семьи, с гарантированным доходом в 600 шиллингов в месяц желает почетного общения с молодым профессиональным мужчиной, предпочтительно юристом или медиком. Желателен обмен письмами и фотографиями с последующей встречей в кофейне. Рассматриваются только самые высокие рекомендации. Адрес PXZ Kleine Anzeiger 426» и так далее[.] Это я придумал сам, но это типично для сотен [объявлений]. Сегодня или завтра сотая годовщина Шуберта – здесь его фотография [продается] повсюду, они вспоминают его сотней способов – аукционы, статуи, концерты, церковные мессы и так далее. Что касается меня, то у меня противоречивые настроения по поводу музыки, но чаще всего я считаю, что они – паршивая партия. И актеры, и актрисы тоже! Подумать только, такие мужчины, как Джеймс Джойс, идут вслепую, карабкаются по жизни, над ними смеются и свистят дураки в седле, а они толпятся внизу, срывают свои жемчуга, бросают розы, щебечут, рыдают, истекают спермой и задирают юбки ради какого-то вонючего еврея, играющего на скрипке! А такие стервы, как Бернарда и Дузе, довольствуются тем, что разглагольствуют на тему Сарду или Д'Аннунцио [Габриэле Д'Аннунцио (1863–1938) – выдающийся итальянский поэт, романист и драматург. Его произведения часто критиковали за то, что они являются производными от современных литературных стилей. Вулф так и не простил Сарду, что тот раскритиковал эскизы миссис Бернштейн во время постановки «Укротителя львов» в 1926 году]. Толпа из «Нейшн» и «Нью Репаблик» будет унижаться в экстазе, и бросать грязь и насмешки в человека с огромными способностями Герберта Уэллса.

Ты как-то сказала, что мой вкус в других вещах кажется хорошим, а в музыке – дешевым, что я всегда напеваю «Аиду» Селесты, «Самсона и Делилу» и так далее. Ты ошибаешься. Теперь я ненавижу «Аиду», но «Самсон и Делила» не так уж плох. Что касается большинства музыки, хорошей или плохой, я больше не уверен, что любая из них – большая опера, великий композитор – хороша. Что уж говорить о Вагнере, если, по правде говоря, все, что он делает с большинством людей, которые кричат о нем, – это вызывает эротические эмоции и заставляет их делать что-то неприятное в своих трусиках. Если ты не веришь, пойди и посмотри на евреев в очках и с маленькими усиками на нью-йоркском концерте или на немцев в любом оперном театре Германии – я несправедлив, но я начал сомневаться в прошлый раз в Мюнхене. Его большим другом, любовником, любовницей и покровителем был сумасшедший, который чуть не погубил страну своей экстравагантностью, – Людвиг II Баварский [Людвиг II (1845–1886), известный как «безумный Людвиг», был эксцентричным королем Баварии с 1884 по 1886 год. Хотя он был горячим поклонником Вагнера, ему пришлось изгнать его из Мюнхена чуть больше чем через год из-за сильного общественного резонанса. Король был одержим искусством и в последующие годы занимался почти исключительно грандиозной архитектурой. Его самое фантастическое творение, Нойшванштайн, – сказочный замок, украшенный сценами из романтических опер Вагнера]. Крестьяне и сейчас линчуют тех, кто намекнет на то, что этот имбецил был сумасшедшим – а ведь он заставлял их привозить снег из Альп в июле, чтобы он мог кататься на санках, и всякие отвратительные глупости, которые он почерпнул из чтения о Марии-Антуанетте и Людовике. В восемнадцать лет он написал любовные письма Вагнеру – это письма больной любовью женщины; позже он держал Вагнера при себе в резиденции, пока тот не вызвал революцию и Вагнер был изгнан в Швейцарию. Тогда он по ночам переезжал через границу, чтобы увидеть свою возлюбленную. Вагнер хвастался своим завоеванием, как гордая шлюха: из них двоих он был самым презренным, потому что другой был безумен. Неважно. Подлые люди были великими гениями – это я знаю, – но вот Людвиг II, которого немцы до сих пор называют «великим любителем искусства», «душой художника» и так далее. Ты ведь видела его резиденцию, не так ли? Он ответственен за те комнаты, которые украшены золотыми пряниками и золотыми гобеленами. Он отвечает за двадцати и тридцати футовые полотна «Нибелунгов», [Нибелунги (Песнь о Нибелунгах) – самая известная эпическая сага о происхождении германцев. Она передавалась из уст в уста до XIII века, когда сказания были записаны монахами. Знаменитый цикл «Кольцо» Вагнера основан на этом цикле сказок] а также его карета в музее Термена, которую ты когда-либо видела, – здесь, и тысячей других способов, он показал себя не художником, а просто преступным вульгаристом, выкладывающим свои грязные отходы, чтобы осуществить какую-то форму тошнотворного великолепия. И все же, как он любил Вагнера и все его произведения! Вот почему я удивляюсь Вагнеру! Меня самого в некоторых местах «Тристана» захлестывают чувства – но это не сам Вагнер, а, возможно, лишь огромный кусок барокко.

Ну, еще поговорим об этом, когда мы увидимся, дорогая! Не знаю, почему я вдруг стал так плохо относиться к музыке. Возможно, это потому, что я все больше и больше ощущаю несоразмерность вещей – огромную массу хлама, сравнительно небольшое количество прекрасных и долговечных вещей! Но это я чувствую как никогда – эти немногие хорошие вещи стоят почти любых мучений – даже моих собственных! Они стоят того, чтобы их найти, поклоняться им, жить и умереть за них! Да благословит тебя Господь, моя дорогая.

Том

Алине Бернштейн

[Вена]

Воскресенье, 18 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

Сегодня была зимняя погода, как и должно быть. Она была яркой и морозной, а ночью погасли звезды и сильно завывает ветер. Утром я спустился к каналу Донау – блеклые мрачные здания Вены блестели на солнце, вода была светлой и искристой, а холмы Венского леса за рекой выглядели достаточно близко, чтобы бросить в них камень. Все люди были на улице – нужно совсем немного, чтобы сделать их веселыми. В этом месте есть что-то очень смелое и возвышенное: люди – идеалисты и мечтатели, одержали победу над всей ужасной реальностью их нынешней жизни. Помнишь, какой великолепной показалась мне Вена в тот первый раз? И какой счастливой? Стояла золотая погода, и все, что я видел, было тронуто волшебством – широкое голубое небо средней Европы, чудесные парки и сады, где можно было есть под деревьями и слушать венскую музыку. Тысячи людей на берегах реки, все купались или лежали на солнце, все смуглые и белокурые, как Мари Джерица. [Австрийско-американское сопрано. Она выступала в Венской государственной опере с 1912 по 1935 год, а также пела в нью-йоркской Метрополитен-опере с 1921 по 1932 год.] Сейчас это уже не так.

Алине Бернштейн

Воскресенье / 25 ноября [1928 года]

Это следующее воскресенье. На этой неделе в отеле я только спал. Я открыл для себя много нового и интересного – Старый город здесь представляет собой сказочную паутину прекрасных скрытых мест – величественных старинных дворцов, чудесных церквей, маленьких укромных улочек, полных романтики. Но это грустно, грустно. У них отняли так много, что в них не осталось абсолютно никакой надежды – тысячей новых способов я убедился в их миловидности и очаровании. Прошла неделя Шуберта – он умер сто лет назад, и церемонии в его честь на этой неделе были бесконечны. Я посетил три или четыре из них – моя старая роковая слабость, когда у меня сто желаний и только одно тело, одна пара ног и один мозг, не позволила мне увидеть все вещи и побывать во всех местах. Но в прошлое воскресенье я стоял в огромной толпе и думал, что же это такое – в конце концов, толпа разошлась, увидев не больше, чем я. Я прошел вверх по улице и обнаружил новый памятник, открытый в его честь в тот день, – статую, такую же глупую и бессмысленную, как и большинство статуй, – обнаженная женщина, сидящая а-ля Роден со склоненной головой. Связь всего этого с музыкой Шуберта не смогла пробить мою тусклую шкуру, но все люди стояли там терпеливо, полные своей преданности. Их преданность ему поражает – его фотография повсюду, книги о нем повсюду, его [песни] поют, играют, поминают в церквях, опере, концертных залах и общественных местах всю эту неделю – и всегда при большом стечении народа. Я думаю, что Шуберт стал для этих людей великим символом, олицетворяющим все лучшее и великое в «старое доброе время». Он – воплощенная Вена: тысячи его фотографий, на которых он играет свои произведения в теплых гостиных 1825 года, с прекрасными женщинами и умными чувствительными мужчинами вокруг него; они показывают его гуляющим по богатым старым улицам города со своими друзьями; или сидящим за столиком во дворе винной таверны в Гринцинге, сочиняющим композицию, в то время как молодые люди занимаются любовью за соседними столиками, и так далее. Шуберт олицетворяет собой все прекрасное, ласковое и нежное в жизни Вены – люди знают это, и он навсегда укоренился в их сердцах. В прошлое воскресенье после наступления темноты я отправился в ратушу. На улице собралась огромная толпа людей, на ступенях стоял великий Венский мужской хор, исполнявший песни Шуберта. Большинство людей были бедны, неряшливо одеты, но с той элегантностью и изысканностью, которую я никогда не встречал в сравнимой степени в других местах, когда великий хор пел его песни, на лицах всех этих бедняков светилась странная и лучезарная нежность – это единственное место, где я когда-либо видел религиозное чувство. Что это такое, я не знаю, но знаю, что оно приходит только с болью, лишениями и бедностью, а в Америке мы не знаем, что это такое, и не должны знать. Эта музыка под открытым небом ночью была великолепна – большой мужской хор – чудесный инструмент, дерижер играет на нем, как на большом органе. Его единый великий голос шептал над ратушей, потом поднимался, как ветер, и снова разливался. Ратуша была вея освещена внутри и снаружи среди своих готических трассировок, эффект был очень красивым – как подсвеченное кружево. Позже я пошел послушать этот же хор в большом концертном зале – они исполнили дюжину песен Шуберта. Музыка была простой, нежной и величественной: кроме того, у него хватало ума – что редкость для музыканта – выбирать для своих песен великие стихи. Две или три песни были написаны Гёте, одна из них – самая прекрасная из всех, что я когда-либо читал. Вот она:

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья!

Гляжу на небосвод,

И душу ранит.

В той стороне живет,

Кто всех желанней:

Ушел за поворот

По той поляне.

Шалею от невзгод,

Глаза туманит…

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья.

(Перевод Бориса Пастернака)

Все это прекрасно, но больше всего меня тронула часть Ach, der mich liebt und kennt–1st in der Weite [«Ушел за поворот по той поляне»]. Ты можешь перевести ее?

Алине Бернштейн

Понедельник, 26 ноября 1928 года

Вчера вечером я ходил на «Фауста» в здешний театр. Спектакль начался в семь часов и продолжался до одиннадцати, с одной лишь короткой паузой. Я должен добавить ее к числу тех хороших вещей, за которые можно простить всю оставшуюся жизнь. У меня была копия текста, но в темноте я не мог за ним уследить. Но я понимал 2/3 немецкого языка, а ход пьесы всем хорошо известен. Я не могу говорить о ее философии или величии ее поэзии, но могу сказать, что как развлечение она великолепна. Четыре часа – и мне ни разу не было скучно! Сердце бъется при виде всей этой изможденной пыли, и чувствуешь себя богом, потому что другой человек был достаточно велик, чтобы создать все это. Проблема Фауста трогает меня больше, чем проблема Гамлета – его проблема – это моя проблема, это проблема современной жизни. Он хочет знать все, быть богом и попадает в ужасные сети человеческой неспособности. Игра актеров была великолепна – человек, игравший Мефистофеля, был великим актером, а механизм большой сцены был грандиозен и интересен. Я расскажу тебе обо всем подробнее, когда увижусь.

Алине Бернштейн

Среда, вечер 28 ноября [1928 года]

Вчера вечером я также посмотрел «Октобертаг» Георга Кайзера. Я не знаю, ставилась ли она или ставится в нью-йоркском театре, если нет, то почему бы тебе не поговорить об этом с мисс Ле Гальенн. [Эта пьеса была поставлена в Лондоне в 1939 году] Я купил пьесу в Мюнхене и прочитал ее до того, как увидел. И в книге, и на сцене она показалась мне очень реальной и трогательной пьесой – современной по духу, но без эксцентричности в единстве и постановке. Кайзер – лучший из их писателей-экспрессионистов; но в этой пьесе нет ни капли экспрессионистской глупости. Структура, диалоги, все действие изложено очень кратко и просто – удивительно найти такую свободную форму в немецком театре. Я привезу пьесу домой и расскажу тебе о ней.

Сегодня я получил от тебя 350 долларов по телеграфу. На днях я отправил телеграмму и сказал, что мне нужно 250. Это очень щедро с твоей стороны – не думаю, что я был расточителен, но у меня оставалось всего 180 долларов. Я купил здесь пальто и книги. Думаю, я позволю «Куку» составить для меня маршрут до Неаполя – мне не хочется этого делать, но мое время ограничено, и я могу потратить впустую и время, и деньги, если попытаюсь сделать это сам. «Кук» дал мне полную смету, вплоть до того, что я должен съесть на завтрак, и что приведет меня на борт судна, где, по их расчетам, «наша ответственность заканчивается». Все это на две недели с небольшим, включая железнодорожный проезд, гостиницы, поездки на автобусе, экскурсии и все мои обеды, стоит около 115 долларов в Неаполе. Мне кажется, это вполне справедливо, поскольку Неаполь находится далеко. Есть судно, отплывающее 12 декабря, но мне придется поторопиться – ведь у меня не будет полных двух недель. Мне придется остановиться на ночь в Венеции, я хочу разделить большую часть своего времени между Флоренцией и Римом, а последний день провести в Неаполе. Мне просто не терпится снова приступить к работе – у меня есть книги с заметками. У меня есть все, что может вместить моя голова на данный момент. Я должен выпустить из себя часть этого, иначе я лопну. Я исследовал и изучал этот чудесный город – я люблю его и его жителей; но сейчас я больше ничего не могу сделать. У меня бывают противоречивые периоды отчаяния и надежды – я хочу привезти все это с собой в Америку – все произведения и всех жителей. В один момент я раздавлен своими скудными знаниями, а в другой – отягощен всем, что я видел и знал. Но мне снова очень нужны люди, с которыми можно поговорить. Я пытался поглотить слишком много окружающего мира в одиночку и чувствую себя как человек, оказавшийся посреди океана в лодке. Но я знаю одно: сколько бы вещей, книг и людей ни было в мире, ни у кого нет такого же представления о жизни, как у меня, никто не может составить такое же представление [о жизни], как я, – ни плохое, ни хорошее. Я еще не потерял надежду, что [книга] не будет обычной – что каким-то образом она будет спасена от тошнотворной посредственности окружающего мира. Ты говоришь, что мой разум обманут своими фантазиями, но ты не представляешь, насколько безумно буквальным он может быть. Когда я вижу восторженных туристов, бродящих по базару и видящих в каждом венце чувствительного ценителя красоты, искусства и музыки, мой разум начинает работать. Я знаю, что делают сотни тысяч из них, и догадываюсь, о чем сотни тысяч из них думают. Большинство из них работают и хотели бы этого не делать. Их работа не более романтична, чем в Америке, – не более, потому что в Америке человек работает с надеждой разбогатеть, а здесь – только с надеждой быть сытым и одетым. По окончании работы они идут в кофейню, где встречаются со своей девушкой, женой или любовницей. Они оживленно беседуют, но то, что они говорят, редко бывает интересным. Они пьют кофе и беспрестанно читают газеты. Я знаю, что пишут в газетах: криминал, политика, Пуанкаре [Раймон Пуанкаре (1860–1934), скандальный французский премьер с 1922 по 1924 год, который был вынужден уйти в отставку, а затем был восстановлен в должности в 1926 году. Он ушел в отставку в 1929 году.] Рейн, «Граф Цеппелин», спорт, театр, современное радио и так далее. У них есть несколько великолепных музеев, которые они редко посещают, и многие из них закрыты на зиму. Они, как и наши жители, ходят в кино и смотрят самые дешевые американские фильмы. В настоящее время здесь идут «Чикаго» и «Бурлеск». Я думаю, что главное отличие заключается в этом, именно это люди имеют в виду, когда говорят об «искусстве и культуре» Европы. В Америке мы чувствуем себя неловко, если занимаемся работой, которая не приносит нам денег, – даже если у человека достаточно собственных средств, чтобы жить безбедно, он всегда должен заниматься чем-то еще. Американец, имеющий гарантированный доход в 200 долларов в месяц, наверняка постарается за счет дополнительной работы заработать 400 долларов. Но я уверен, что большинство венцев, имеющих даже 100 долларов в месяц, бросили бы работу в магазинах и офисах и провели бы остаток жизни с красивыми девушками в кофейнях. В Америке мы очень правильно ненавидим «безделье», но мы не всегда уверены, что такое безделье. Я уверен, что большая часть культивации в мире может происходить от видимости безделья, и что большинство творений происходит именно таким образом – то есть когда тело человека лениво и неторопливо, а его разум яростно и безжалостно работает.

На днях я снова отправился посмотреть на великие картины в Историческом музее – в Америке мы не посещаем музеи в рабочие дни, потому что считаем, что должны быть на работе. Я думаю, что это фундаментальное различие между Европой и Америкой – у нас совершенно разная ценность времени. Я знаю, что раньше ты сердилась на меня за то, что я так много времени трачу на безделье, но, уверяю тебя, по сравнению с этими людьми я – бодрый и энергичный человек. Время для них ничего не значит, и сердце щемит, когда думаешь, какую большую часть жизни они проводят в кофейнях за чтением газет. Американец не потерпел бы этого – он бы не стал «так тратить свое время». Однако жизнь приезжих людей кажется мне еще более ужасной – я знаю десятки людей в Нью-Йорке, которые рассказывали мне, что проводят по три часа в день, приезжая на работу и уезжая домой на поезде. Таким образом, возможно, это правда, что атмосфера в Европе лучше для работы в сфере искусства. Но почему: как ты знаешь, современная архитектура по всей Европе в большинстве своем отвратительно уродлива, хотя и пытается быть очень красивой. Здания имеют тяжелые бессмысленные украшения, отвратительные статуи, тусклую и не вдохновляющую тяжесть над всем – Будапешт является ужасным примером того, что я имею в виду; и любой немецкий город. Удивительный факт заключается в том, что многое из того, что современная Европа сделала с целью красоты, очень уродливо, и многое из того, что Америка сделала с целью коммерции, очень красиво.

Алине Бернштейн

29 ноября [1928 года]

Сегодня утро четверга, я собираюсь отправить тебе это письмо без промедления. Жаль, что наша старая мансарда на Восьмой улице не свободна – когда я вернусь, то сразу же пойду к «Скрибнерс» и миссис Резор, посмотрю, что можно сделать. Я еще не просил Олина Доуса помочь мне, но он часто говорил, что хотел бы, и если я попаду в затруднительное положение, я могу обратиться к нему. Я уверен, что смогу заработать немного денег, если только смогу добраться туда, где они есть. Я даже подумываю о том, чтобы подработать, возя богатых американцев по Европе летом – я знаю достаточно о разных странах и языкахов, чтобы дать им в десять раз больше, чем они получили бы в одном из обычных туров. Ты не права, когда говоришь, что у меня нет чувства ответственности, но у меня нет и чувства того, что случится со мной в будущем. Во всяком случае, однажды я жил в мансарде и не был там несчастен; я готов работать и еще не совсем потерял надежду. Я не знаю, как ты теперь ко мне отнесешься, но я всегда любил тебя, и это, кажется, единственная неизменная вещь в моей жизни. Теперь я не буду рассказывать сказочные истории нам обоим, не буду верить, что леопард может изменить свои пятна, но я надеюсь, что вместе с борьбой и потерями приходит немного знаний и мудрости, и что голова со шрамом может быть немного лучше, чем голова без шрама.

Если только «Кук» успеет доставить меня в Неаполь к отплытию, я буду дома незадолго до Рождества; о тысяче чудесных вещей я не могу тебе сейчас рассказать. Но я надеюсь, все рассказать, когда вернусь. Все, что я вижу сейчас, – это волшебные башни Нью-Йорка, созданные деньгами и властью. У меня даже появилось чувство силы и гордости, потому что моя страна такая молодая и сильная. Я хочу стать ее частью, использовать ее в своей жизни. Интересно, видим ли мы вещи лучше, когда находимся далеко от них? Отсюда я вижу только славные элементы Америки, великие башни, богатство, надежду, возможности и возможность всего. Но еще глубже в моей душе живет память о других вещах, ужасных, роковых вещах, от которых меня тошнит, когда я там нахожусь: фанатизм, лицемерие, нетерпимость, ку-клукс-кланы, политики – жестокость и злой цинизм людей, стоящих у власти.

Я надеюсь, что среди пятнадцати миллионов людей, проголосовавших за Смита, есть новая Америка – такая, какой я вижу этот старый разваливающийся город. Я понимаю, что многие из этих людей – иммигранты и сыновья иммигрантов. Помнишь, когда я впервые увидел тебя на корабле, ты надела на голову платок и сказала, что ты иммигрантка? Я тоже [это сказал]. Возможно, это и есть та партия и та Америка, к которой мы оба принадлежим.

Да благословит тебя Бог, моя дорогая. Я не буду больше ничего добавлять – я не так глуп, как мое письмо, потому что тысячи вещей, которые я хочу сказать, останавливаются во мне от их количества, веса и усталости. Я люблю тебя всей своей жизнью – я пишу тебе стихотворение, но оно еще не закончено.

Том

Алине Бернштейн

[Вена]

Четверг, 29 ноября 1928 года

Дорогая Алина:

В своем последнем письме, которое я отправил тебе сегодня утром, я, кажется, угрожал послать тебе стихотворение. Вот оно – я решил, что бесполезно пытаться отполировать неполируемое; поэтому я посылаю его тебе почти в том виде, в каком оно было сначала[.] Это не очень похоже на стихотворение, но оно может показать тебе немного то, что я чувствую здесь в последнее время. В первом акте «Фауста», как его здесь играют, он выходит из своей старой готической палаты на крышу дома, где смотрит через стекло на звезды, падая ниц от невозможности идти дальше. Я думаю, что эта сцена – и, конечно, вся пьеса «Фауст» с ее заявлением о моих собственных проблемах – бессознательно подействовала на меня, в результате появилось это стихотворение. Надеюсь, ты сможешь прочесть его – последние строки, в частности, предназначены только для тебя. Ты увидишь, что я не согласен с Робертом Браунингом относительно звезд и их привычек, открывающих сердце; но если его выдающаяся «Тень» испытывает беспокойство, он может быть доволен, зная, что хотя в моих строках, возможно, больше правды, в его, безусловно, больше красоты. Он сказал, что приехал в Вену, чтобы увидеть Брейгеля в картинной галерее. Естественно, мы с тобой видели Брейгеля, и Уайлдер узнал о нем через нас. У меня в рукаве есть еще два или три туза, которые я пущу в ход в подходящий момент. Один из них – Майкл Пакер, один из величайших художников, которые когда-либо жили. В большом музее здесь есть несколько его картин, я везу тебе книгу и несколько фотографий его картин. Что я не могу привезти для тебя домой, так это бесконечное очарование и богатство этого чудесного города. Внутренний город – это лабиринт удивительных вещей: маленькие улочки, которые настолько скрыты, что обычный прохожий никогда их не найдет, великолепные старинные здания и места, которые ведут во дворы, где есть маленькие сообщества магазинов и кафе, о которых никогда не подозреваешь, и чудесные церкви, несколько прекрасных готических и несколько очень богатых – я должен признать – очень прекрасных в стиле барокко. Вчера я был в восхитительном месте – огромное здание на узкой улочке, за которым нужно охотиться. Здание называется Доротеум – вероятно, когда-то оно было огромным частным дворцом, а теперь превратилось в гигантский аукционный дом. Я поднимался с этажа на этаж, из одной огромной комнаты в другую – в дюжине мест проходили аукционные продажи. Залы были переполнены потрепанными людьми, очевидно, приезжими: они сидели на скамейках или вокруг ограждения с перилами и делали ставки. В каждой комнате было по три аукциониста, и вещи продавались с удивительной быстротой. Здесь снова ощущаешь страшную тяжесть всех старых вещей в мире – старой мебели, старой одежды, ужасных старых картин; всего накопленного хлама, который тяготит нас, отправленного сюда на аукцион. Бедные люди, конечно, имеют роковую слабость, присущую бедным людям во всем мире: они накапливают хлам, потому что он дешевый. Становится тяжело, когда видишь, как они тратят свои деньги на ненужные вещи: трезубец землемера, отданный за шесть шиллингов бедной старушке; оперные очки, которые не видят, стереоскопы, которые не работают – все это расхватывают бедняки, становится понятно, почему любой шарлатан может продать свою мазь на углу улицы. Теперь я знаю, откуда уличные гуляки этого города берут свои меховые пальто – вся эта убогость и элегантность приходит из аукционных залов. Здесь есть все, и даже больше чес все. Очень многие люди – смуглые и грязные на вид евреи, я думаю, они занимаются перепродажей, и приходят сюда, чтобы купить свой товар. Здесь есть чудесная старая улочка, называемая улицей евреев, – сотни лет они живут здесь, – они толпами стоят перед своими маленькими магазинчиками и почти затаскивают покупателей внутрь. Такого ажиотажа не увидишь даже на Ист-Сайде.

Алине Бернштейн

[Пятница, 30 ноября 1928 года]

Сегодня я ходил в Академию изящных искусств – туда, где студенты рисуют. Однажды мы были там вместе, но я забыл какие там картины. Там есть несколько хороших, но нет великих. Большинство из них – маленькие полотна; а я чувствую, что не понимаю слишком маленьких картин. Я ненавижу картины высотой в сорок футов и шириной в пятьдесят – Рубенса, Веронезе и так далее. [Итальянский живописец Паоло Веронезе (1528–1588), известный своими огромными потолочными росписями и алтарными образами] Правильный размер – это размер картин тех художников, которые нам нравятся: Брейгеля, Пакера, Кранаха, Дюрера, Грюневальда. Сегодня днем я купил тебе великолепную поваренную книгу – помнишь человека, который подарил жене на Рождество раковину для мытья посуды. Это прекрасная книга, в ней с точностью до декаграмм указано, сколько всего нужно пускать. Я люблю тебя и хотел бы привезти тебе что-нибудь замечательное. Меня распирает от того, чему я научился, в том числе и немецкой литературе, но я также унижаюсь перед своим жалким невежеством. Что я знаю об этих великих немецких авторах – Уэллсе, Драйзере, Голсуорси, Синклере, о господине Оскаре Уайльде (Вельде – так они его называют). И молодых писателей Уайлдера и Жюльена Грина [французский романист (1900-?) американского происхождения, сразу же завоевавший признание своим первым романом «Мон-Анэр» (Дом злословия) в 1926 году, повествующим о доме его тети в Вирджинии. Его второй роман, Adrienne Mesurat [«Закрытый сад»] (1927), был выбран Клубом как «Книга месяца»] и судьей Беном Линдсеем. [Бенджамин Б. Линдсей (1869–1943) адвокат, судья, писатель. Будучи полноправным прогрессистом, Линдсей выразил свои взгляды против привилегированных в книгах «Зверь» (1910), «Возвышение плутократии в Колорадо» (1908) и «Брак со спутницей» (1927).] Витрины [книжных магазинов] заполнены их книгами. Совершенно верно, что порой я испытываю недоумение, глядя на эти знакомые имена. Увидев в витрине десять солидных комплектов Шекспира с его именем, написанным готическим шрифтом, почти забываешь, что он один из наших, а немцы, как мне кажется, и вовсе забыли об этом. В Королевском театре играют Шекспира – разные пьесы – два-три раза в неделю, Шоу – один-два раза. То, что остается, достается «Козлику» и нескольким скучным собакам по имени Грильпарцер и Хеббель, Шиллер и Клейст [Франц Грильпарцер (1791–1872) – первый австрийский писатель, добившийся международной известности и пользовавшийся большой популярностью у себя на родине. Фридрих Хеббель (1813–1863) писал исторические трагедии, в которых речь шла о новых моральных ценностях, присущих процессу перемен. Фридрих фон Шиллер (1759–1805) был известен своими классическими драмами, а его великая историческая драма «Валленштейн» (1800) была вдохновлена Тридцатилетней войной. Генрих фон Клейст (1777–1811) на протяжении всей своей жизни был сложным и мучительным человеком; его драмы свидетельствуют не только о его собственных переживаниях, но и о проблемах его эпохи.] (который был интересным человеком). Шекспир причинил много вреда, но его величайшее преступление привело к тому, что половина немецких классиков – Котцебуэ [Август фон Котцебуэ (1761–1819), плодовитый драматург и политик, написавший около двухсот пьес и либретто, многие из которых были положены на музыку такими художниками, как Бетховен, Шуберт и фон Вебер], Грильпарцеров, Шиллеров и так далее (это гипербола) – я узнал это, и ты не знаешь, как меня это радует. Они поглощают мир своими книгами о путешествиях, своими книгами о химии, горном деле, олеомаргерине, подагре, диабете, полетах, архитектуре, силе и красоте, рекламе и так далее, но мы побеждаем их в рассказывании историй. Существует бесчисленное множество изданий знаменитых рассказов – и буквально девять из десяти – это французские, английские, русские, скандинавские и американские рассказы.

Сегодня вечером я иду на спектакль «Карьер Иды Поппер» и боюсь худшего. Пьеса была написана примерно в 1904 году. Чикаго» [популярная сатирическая комедия Маурин Уоткинс, открывшаяся на Бродвее в театре «Мьюзик Бокс» в декабре 1926 года] шла на днях вечером и, очевидно, стала хитом здесь – это подтверждает их худшие подозрения о нас. А на Пратер-стрит, где я видел Стриндберга [Вулф ходил на великую пьесу Стриндберга «Отец» в пятницу, 23 ноября 1928 года] на прошлой неделе ставят пьесу другого великого немецкого драматурга – Элмера Райса. Пьеса называется «На суде, 1914. немец Роберт Паркер виновен?». По всему городу идут старые американские фильмы, в опере – «Богема», а в Королевском театре – «Превращение капитана Брассбаунда» Джорджа Бернарда Шоу. Но у них дома нет ни Брейгеля, ни волшебных старых улиц, ни людей, таких прекрасных и таких обветшалых, как эти.

«Кукс» связался со мной – слава Богу! Я возвращаюсь домой на корабле, идущем либо 12, либо 20 декабря из Неаполя. Отправлю свои книги на корабль либо в Триесте, либо в Генуе – зависит от того, что я возьму, но я думаю, что последнее, так как времени слишком мало, я хочу посмотреть картины во Флоренции и купить костюм. Уезжаю отсюда во вторник утром. На этом заканчиваю – да благословит тебя Бог, дорогая. Надеюсь, ты прочтешь мое стихотворение. Том

(Я заполняю блокнот за блокнотом)[.] Написано в пятницу

Это мое стихотворение. Не знаю, как его назвать. Оно для тебя.

Кто видел только звезды

Но никогда не знал их

На взгляд они так рядом

Но далеки, что б взять их

Бог создал для нас звезды

Что б мы на них смотрели

Видение небес далеких

И не постичь нам небо

Наш разум так печален

Отяжелело сердце

Тяжелый труд и горе

Бесплодная земля

И лишь горит желанье

Разжечь его, дано нам

Здоровье лишь бы было

Наш дух велик для тела

И слишком мал, для земли

Он так велик для клетки

И так он мал для звезд

Но превращает сердце,

Надежда стала пеплом,

А молодость – стара

Ведя войну вслепую

Пока он не ослепнет

Бесплодные пещеры

Он поедает землю

Чтобы найти звезду

Могущественны люди

Но меньше чем их души

Взлетают в небеса они

Что б тут же пасть с небес

Мы голодаем в джунглях

Равнина – наш покой

Мы вновь глядим на небо

Не можем мы летать

Создатель звезд нас создал

Мы словно пыль земная

Как мы малы и слабы

Чужие в этом мире

Так одиноки люди

Но видят все вокруг

Мудрость приходит поздно

Постель всех ждет под камнем

Мы пали в ад кромешный?

Но Бог восстал и смотрит

На звезды боль роняя

И нет ему спокойства

Что б боль свою унять

И снова смерть вокруг

А ветер дует сильно

И снова дождь идет

Кто не глядел на звезды

И никогда не знал их

Скажу вам – ведь я знаю

То, что они далеки

И нам их не достичь

(Конец)

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Страсбург, вторник, 7 декабря 1928 года

Дорогая мама:

Страсбург – столица Эльзас-Лотарингии, которую французы получили от Германии после войны. Но все они пока говорят по-немецки и выглядят скорее немцами, чем французами. Я еду в Германию. К Новому году буду в Нью-Йорке.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка ] Вид на Храм Сатурна, Рим

Суббота, 15 декабря 1928 года

Дорогая мама:

Рождество я проведу на воде и к Новому году буду дома, в Нью-Йорке. Я передам тебе рождественское послание, если мне придется на радио. Я много видел в Риме, но я полумертв от простуды, попав под их жалкий дождь.

Сейчас мне лучше.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Неаполь

Среда 19 декабря 1928(?)

Дорогая мама:

Послезавтра (21 декабря) я отплываю в Нью-Йорк и должен быть там в канун Нового года. Неаполь Temple of Saturn, Rome город с населением около миллиона человек. Вдали виден Везувий и часть Неаполитанского залива. Он очень красив, но наполнен грязными, оборванными, шумными, вороватыми, попрошайничающими итальянцами.

С любовью,

Том

Маргарет Робертс

Открытка с автографом Неаполи-Парко

Неаполь 19 декабря

Дорогая миссис Робертс – У меня нет открытки, которая могла бы показать вам, как красив – и как грязен – Неаполь. Я возвращаюсь домой через день или два с очень вульгарными – (и кровавыми) [Травмы, нанесенные Вульфу во время пьяной драки на Октоберфесте в Мюнхене. Смотрите письмо 49] историями. С любовью к Боссу (мистеру Робертсу). Да благословит вас Бог, христиан и язычников – Том

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка] Вид на улицу Рома, Неаполь

21 декабря 1928 года

Дорогая мама:

Завтра я отплываю. Сегодня я прошел вакцинацию, дезинфекцию и осмотр вместе со всеми другими эмигрантами. Это итальянский (или американский) закон. Они даже пытались отобрать у меня немного волос, но я пошел на компромисс, отдал их с затылка.

С любовью,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Неаполь 21 декабря 1928 года

Джулии Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл

Сегодня отплываю на «Вулкании» счастливого Рождества

Том

Content

Томас Вулф
Письма. Том первый

Введение Джона Скалли Терри из книги «Письма Томаса Вулфа к матери Джулии Элизабет Вулф»

Письма