Господин следователь. Книга десятая

Пролог

— Нет, ты не кот, — наставительно произнес я. — Собака ты худая и страшная, пусть и мелкая. Ремнем бы тебя по мохнатой жопе.

Кузьма отскочил в сторону, уселся и посмотрел на меня так умильно, как смотрит Анька. Впрочем, барышне до Кузьмы еще расти и расти. Гимназистка называет кота «кусака противный», потому что тот умудряется тяпать ее за лодыжки, несмотря на длинную юбку. Ух, сколько радости, ежели хвостатик подтяпывает мою названную сестренку, а та начинает верещать и бегать за Кузькой с тряпкой, приводя в ужас кухарку.

Меня, по правде сказать, кот тоже пытается тяпнуть, но у меня штаны. Но нынче Кузька причинил ущерб, несопоставимый с укусом.

— И что государь император скажет, если узнает? Это же прямое оскорбление Августейшей особы, — вздохнул я, пытаясь соединить два звена золотой цепочки. Куда там. Придется либо к часовщику обращаться, либо к ювелиру.

Часы в тутошней реальности — не только прибор для измерения времени, но и признак статусности. Все равно, как в моей прошлой, айфон или крутая тачка. Часы лежат в специальном кармашке, зато цепочка возлегает на пузе.

А я ни в той жизни за статусностью не гнался, ни в этой и часы у меня сугубо для ориентации во времени. Вытащил, чтобы завести, цепочка болталась, а Кузьма, решив, что хозяин собирается с ним поиграть, ухватил лапкой цепочку и попробовал на зуб. Я-то испугался, что малыш себе зуб сломает, но порвалась цепочка.

Права Анька, это не кот, а кусака противный.

Глава 1

Царское блюдо

Нынче на службу не вышел, потому что получил от Лентовского парочку выходных. Дескать, уважаемый Иван Александрович, вы и так слишком много работаете, отдохните. Если что-то срочное — вас вызовут, а жалобы посетители оставят в канцелярии. Дурак я что ли, чтобы отказываться? Выходной — это как благодарность перед строем. Подозреваю, что поощрить следователя предложила супруга начальника, а глас жены для Председателя суда закон. Хотя… Мария Ивановна пока в Петербурге, вместе с отцом. Значит, сам решил.

Посему, сыграл «общий сбор», чтобы соавторши явились после обеда — пора работать, претворять указания государя императора в жизнь. Но у старшей соавторши занятия заканчиваются в три часа дня, у младшей — в два, так что, у меня еще куча свободного времени. И почитать успею и еще кое-что сделать. Но младшая приперлась в двенадцать. Дескать — рукоделие отменили, потому что «рукодельница» заболела, а заменить некем. Анька довольна по уши — рукоделие она не любит, это не химия, а я не очень, потому что собирался сотворить своим девчонкам небольшой сюрприз.

Работаю я! И неча отвлекать.

Анька, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным — с Кузьмой поболтать или с Манькой книжку почитать, ходила вокруг меня кругами и изнывала от любопытства.

— Ваня, а что ты делаешь? Омлет? А почему омлет на обед, не на завтрак? А где тетка Таня? Если не приготовила — ты только скажи, я ей задам! И яичек ты маловато взял, надо не меньше четырех штук. А молоко где? Вань, а давай я сама все сделаю? Ты только напакостишь, да голодным останешься.

— Б-гысь! — коротко отозвался я. — Не видишь, новое блюдо сочиняю?

Я занимался очень важным делом — взбивал два яйца. Венчика нет, действую вилкой. Зато яйца свеженькие, курочка вчерашним утром снесла.

— Ва-а-ня…— канючила барышня, да так противно, что рука сама собой потянулась за полотенцем. Сухое, таким лупить никакого удовольствия.

— Сходи, полотенце намочи, — предложил я.

— Шаз, разбежалась.

Ишь, хитрюга, все она понимает.

Яйца нужно аккуратно влить в постное масло. Так, вливаем, теперь снова нужно взбивать. Эх, ну почему миксер до сих пор не изобрели? Соль у меня крупновата, но сойдет. Что еще нужно? Ага, сахар, горчица. Еще бы неплохо лимон, но сойдет и уксус. Процесс изготовления майонеза в домашних условиях видел один раз — бабуля в деревне делала, но помню.

— Вань⁈

— Б-гысь, кому сказано⁈

— Изверг ты. Ну, че-ты? Ванечка, миленький, не томи. Я щас помру от любопытства. Хочешь, я полотенечко намочу? Или за вицей сбегаю?

Вот ведь, неймется ей. Толи дело Кузьма, занявший наблюдательный пост на печке, а теперь посматривающий — чем же хозяин занят? Помалкивает, вопросы глупые не задает. А еще, подозреваю, присматривает — что бы такое вкусненькое стянуть? Шиш, не стянешь.

— Анна Игнатьевна, займись-ка полезным дело. Возьми кусочек сахара, раскроши его в пыль.

Я тут, понимаете ли, занят, а кто-то прохлаждается. Татьяну отправил на выходной, чтобы мне на мозги не капала, а иначе пойдет реветь — дескать, не доверяет хозяин. Правда, кухарка предварительно приготовила обед, а заодно и все необходимое для салата Оливье. Зря мне что ли в поездке попался на глаза консервированный зеленый горошек? Не только учителя его едят, но и судебные следователи. А наши лавочники ничем не хуже уездных. Сделай заказ — привезут. Но есть горошек «голью» не стану, мне он для другого нужен.

Сестричка подозрительно посмотрела на меня — типа, не замыслил ли братец Иванушка какую каверзу? но послушно взяла кусочек сахара, завернула в салфетку и принялась стучать по нему колотушкой.

— Готово, — доложилась барышня, а я кивнул — дескать, сыпь.

Высыпав сахарный песок в получившееся месиво, Анна Игнатьевна авторитетно заявила:

— Ваня, не знаю, что ты такое делаешь, но есть это будет нельзя. И не вздумай Леночке предлагать — у нее пузико нежное, заболит. Выведешь из строя нашу единственную «француженку», а Михаил Терентьевич на тебя до сих пор сердит. Лечить-то станет, но нытьем всех изведет.

— Болтаешь много, — хмыкнул я, опять принимаясь за вилку и снова пожалев об отсутствии блендера. Может, самому изобрести? Если повспоминаю, так и вспомню. В деревне ручной блендер был, ничего сложного. Выковать венчик из стали, шестеренки из чугуна, корпус из стекла. Блеск!

Теперь выносим полученный соус в прохладное место — в сени, и начинаем готовить ингредиенты для царского блюда. Ух, как же я соскучился по салатам!

Татьяна молодец, все сделала, как ей велено. Правда, с изрядным перебором. Зачем мне столько картошки и морковки? И яиц вполне хватило бы пары штук, а она пять сварила.

Стоп. А на фига она свеклу сварила, да еще и две штуки? Я заказал? Теоретически, в салат оливье можно засунуть и свеклу, но лучше не стоит. Но ежели имеется вареная свекла, а в сенях «доходит» соус Провансаль, так может, оно и к лучшему? Оливьюху, при желании, можно и сметаной заправить, а это блюдо делают лишь с майонезом.

— Ань, можно тебя попросить сделать важное дело?

— Сбегать куда-то? — вздохнула Анна.

Бежать по дождю никому не хочется, а уж мне — тем более. А девчонка еще молодая, ей по возрасту положено, и не сахарная, не размокнет.

— Селедка соленая нужна. Зонт возьми.

— А бегать зачем? — удивилась Анька. — Селедка у тебя в сенях стоит, в банке. Я тете Тане купить велела — мол, хозяин иной раз ее с картошечкой навернуть любит.

Гимназистка посмотрела на меня страдальческим взглядом — дескать, совсем ты братишка спятил, если собираешься смешивать курицу с селедкой.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках, — сообщил я девчонке, потом предложил: — Раз уж так жаждешь помочь, почисти мне пару рыбинок. И не забудь…

— Что начинать нужно с морды, чтобы хозяин ей в твою харю не тыкал.

Не упомню — написал ли наш знакомец рассказ про Ваньку Жукова, но я своей Аньке им уже все уши прожужжал. Барышня даже предлагала записать и куда-нибудь отправить, но я это дело пресек. Сказал, что про рассказ слышал, мол тот долговязый студент-медик, встретившийся нам у газетного киоска, его уже пишет. Или уже написал, но не успел опубликовать. Не стоит у Антоши Чехонте хлеб отбирать. Чай, это не Конан Дойл. Девчонка, разумеется, не слишком-то в это поверила, но приставать перестала.

Начал нарезать курочку, как немедленно между рук появилась рыжая лапка, уверенно цапнула увесистый кусочек и сдернула его со стола.

— Ах ты, паразит! — завопила Анька, но я лишь пожал плечами. Наблюдая, как котик утаскивает трофей в уголок, назидательно сказал:

— Все, что зацепилось Кузьке за коготок — его законная добыча и отбирать ее нельзя.

— Весь в хозяина, — мстительно произнесла барышня, потом хмыкнула: — А вот моя Манька никогда со столов не крадет.

— Зато она мышей перестала ловить, — парировал я. — А вот Кузьма Иванович опять пару штук притащил.

— Это он опасается, что тетка Таня тебя кормит плохо, — не осталась Анька в долгу. — Боится — помрет хозяин от недокорма, придется ему на одних мышах жить. Вот он тебя и подкармливает. Супчик вкусный свари.

Мы покивали, продолжая заниматься чисткой и нарезанием.

— Нет, Ваня, шутки-шутками, но ты слишком Кузьку балуешь, — заметила Аня. — Куда годится, чтобы кошки по столам шлялись? Если кошка что-то понюхала — есть нельзя.

— Не шляется он по столам, не разрешаю, — заступился я за кота. — А если что-то сопрет, невелика беда.

Со столов я и на самом деле Кузьму гоняю, неча ему по ним без сменной обуви бродить, а в остальном… Ну да, балую. А кого мне еще баловать, если не кота? Анька-то к подружке ушла.

Отправил Аньку мыть руки после очистки рыбы, поручил ей нарезку вареной картошки, яиц и всего прочего. Да — и соленый огурчик не забыть. У меня всегда кусочки крупными получаются, а для салата лучше помельче. Вот тут Анькины ручки подойдут.

Зато селедку я стану нарезать сам, меленько-меленько, а заодно постараюсь вытащить из нее все косточки, что попадутся под руку, а иначе они попадут в рот. А коли в язык — так еще хуже. Жаль, нет пинцета, но, если поставлю приготовление майонеза на поток, обзаведусь. Главное, чтобы не у Федышинского брать! Поручу Аньке, она полистает каталоги и закажет.

У меня свой рецепт приготовления селедки под шубой. Итак, вначале вареная картошка, натертая на крупной терке, а селедка потом.

Селедку не экономим, не в ресторане. Присыпаем лучком, потом вареная свекла (на крупной терке!), следом морковка (эта на мелкой). Яиц у меня сегодня много, значит, одно можно израсходовать. Как говорит один мой приятель — так скуснее.

Все, первый слой готов. Теперь мы его отчаянно майонезим, ждем минут десять, а потом приступаем ко второму слою. Картошка-селедка-лук-свекла-морковка.

Надеюсь, никто не перепутает[1]?

И снова покрываем майонезом, сантиметра на три, а сверху… В принципе, посыпать готовое блюдо тертым яйцом можно, но необязательно. Лучше потом, когда майонез впитается.

В той реальности у меня есть специальная форма, в которой и делаю селедку под шубой. Потом, когда блюдо «настоится и схватится», вынимаю, и оно напоминает слоеный пирог. Вкусно и красиво. Здесь же придется обойтись глубокой тарелкой. Но, коли «схватится», то все получится.

— Теперь пусть настаивается, соусом пропитывается, — сообщил я, вынося изделие в сени. Подумав хорошенько, убрал в шкаф. И в глаза не бросается, и от Кузьки подальше. Коты вареные овощи не едят, к соленой селедке относятся плохо, но лучше не рисковать и не провоцировать малыша.

Анька к тому времени успела нарезать оставшиеся на ее долю компоненты, заправила салат домашним соусом, а теперь пробовала получившееся блюдо.

— А ведь и вкусно, — раздумчиво сказала девчонка.

— А кто вякал, что ничего не получится? — укоризненно покачал я головой. — Возьму, да и разобижусь на тебя.

Барышня боднула меня в плечо, потерлась лбом и покаялась:

— Вань, так я это… по глупости женской сказала. Не оценила твой соус. Раскаиваюсь. Хочешь — разрешу меня за косу дернуть? Или по филейной части разочек стукнуть? Полотенце намочить?

Вот ведь, хитрюга маленькая, знает, как нужно прощения просить. Впрямь, как мой Кузя — напакостит, а потом подойдет, потрется и все ему сразу простишь, да еще и себя виноватым почувствуешь. Какие уж там косы да полотенца?

— Ты же голодная? — поинтересовался я, хотя можно было и не спрашивать. Завтракала барышня часов в восемь, а теперь уже три. Да я и сам бы перекусил, за компанию с Анькой: — Там Татьяна что-то сварила, нужно вытащить. Я и сам могу, но ты ругаться станешь — типа, опять в саже.

— Я Лену подожду. Все вместе и поедим.

Точно. Леночка должна была явиться еще час назад, а ее нет и нет. Я уже приготовился брать зонт и отправляться на поиски невесты, как во дворе заблеяла Манька, потом стукнула дверь.

— Явилась, потеряшка, — хмыкнул я, пытаясь, чтобы в голосе прозвучало недовольство.

— Простите, директор срочное совещание устроил, — виновато улыбнулась моя невеста, пытаясь стряхнуть со шляпки влагу.

Елена вся мокрая, словно не от гимназии до моего дома шла, а Шексну вброд переходила. И пальтишко насквозь, и юбка намокла.

Мы кинулись раздевать учительницу. В том смысле, что я помогал снимать пальтишко, резиновые калоши, ботиночки, потом Анька потащила подругу в свою комнату (она за сестричкой так и осталась) переодевать. Там у барышни осталось кое-какое барахлишко с прежних времен.

Взяв пальто любимой, с умилением подержал в руках, вздохнул — не заболела бы, часом, вдел в плечики и пристроил к печке — пусть сохнет.

— Ваня, как тебе барышня-крестьянка? — услышал я голос Ани.

Батюшки-святы! Что из моей невесты-то получилось. В коротком крестьянском сарафанчике, в долгополой женской рубахе — красота-то какая! Я и не знал, что у Аньки это имеется. А может, даже и знал, видел, но внимания не обратил. Чего на Аньку-то внимания обращать? А вот на Леночке…

И во всех ты душечка нарядах хороша…

Пока гимназистка пристраивала одежду учительницы на просушку, мы успели поцеловаться.

— Молодежь, не увлекайтесь! — строго сказала Анька, словно решив заменить Анну Николаевну. Вон, даже тетушкин тон скопировала.

А мы и не будем увлекаться. Барышню (которая училка), вначале покормить надо, а уже потом целовать. Да и мелкую накормить не вредно, не говоря о себе.

— Лена, а что за совещание срочное? — поинтересовался я. А вдруг какой криминал?

— Наверное, из-за Лизки Прокофьевой, — предположила Аня, а судя по тому, как учительница французского скривилась — угадала.

— Натворила что-то? — спросил я.

— Ваня, давай не будем об этом, — попросила учительница.

Что ж, если Леночке говорить не хочется, не станем.

— Надеюсь, никакого криминала нет? — спросил я на всякий случай и пояснил: — Спрашиваю, чтобы знать — вдруг сейчас за мной пришлют?

— Избави Господи, никакого криминала, все насквозь житейское, — ответила Лена, потом добавила со значением: — И не для мужского уха.

Житейское, так и ладно. Возможно, набедокурила девочка, может что-то еще. Допустим, забеременела. Всякое случается в высокоморальном девятнадцатом веке.

Если задаться целью, то выясню. Вон, судя по Анькиной хитрой мордахе — эта все знает. Только, надо ли мне это? Лучше девчонок покормлю. Они у меня обе умные, а мозг забывают подпитывать.

Я собирался сам сервировать стол, но барышни взяли хозяйские дела в свои ручки и, надо сказать, сделали это быстрее и красивее.

Обед, разумеется, начали с салата. Леночка, поначалу, отнеслась к незнакомому блюду с сомнением, но глядя на нас с Анькой, вошла во вкус. Беда только, что наевшись оливье, девчонки уже не хотели ни супчика, ни картошки с мясом, что наготовила мне Татьяна. Так, поклевали чуть-чуть, словно два воробья.

— Лена, оценила, какой у тебя жених толковый? — не удержалась маленькая барышня. — Салат — его изобретение. И драники, если помнишь.

— Уже оценила, — кивнула Леночка. — Ваня, как всегда, на высоте. Очень вкусно. О, а ведь соус прекрасно к драникам подойдет.

По моему разумению, к драникам, все-таки лучше подавать сметану.

— Изобретение, допустим, не мое, а какого-то француза, но исполнение мое, — заметил я справедливости ради. — И можно салат немного упростить — вместо курицы забабахать колбаску.

Чаще всего колбасу и используют, но кура вкуснее.

— А соус ты сам придумал? — не унималась Анька.

— Не совсем, — признался я. — Прочитал где-то, решил проверить — возможно ли? Вот, получилось.

Спрашивается, как объяснить, что сам я ничего не изобретал, а просто воспользовался тем, что моем времени является простым и привычным?

— Я по ресторанам бывала — пусть и нечасто, и дядя Роман нам разные вкусности приносил, но такого вкусного соуса не помню, — сказала Анька. Посмотрев на меня, попросила: — Ты потом еще сделай, я дяде Роману в ресторан отнесу. Пусть хозяин попробует. Надо подумать, сколько они за соус заплатят. Я, конечно, помню, как ты его делал, но лучше еще раз посмотреть.

Эх, не зря я хотел сотворить соус в одиночестве, а теперь поздно. Мой домашний вундеркинд, с ее памятью, рецепт уже знает. Боюсь, проведает военная разведка об Аньке, сразу же завербует.

— Аня, ты собираешься с родного дядюшки деньги брать? — слегка возмутилась Лена.

— Почему это с дядюшки? — хмыкнула Анька. — Я не с дядюшки собираюсь брать, а с его хозяина, с Ивана Ивановича Егорушкина. С дядюшки-то, с официанта, что брать? А с хозяина можно рублей сто запросить, а то и все двести. Но к нему за этим соусом половина города заявится, а приезжие — все, поголовно.

Дешево Анька «секретный» соус ценит. По моему мнению, можно взять и пятьсот рублей. Только, заплатят ли у нас столько? Не столица, чай. Я-то вообще собирался указать рецепт в какой-нибудь книжечке или рассказе. А теперь придется подумать.

— Тогда лучше до Петербурга потерпи, там ресторанов побольше, — посоветовал я.

— В Петербурге не до того будет, учиться придется, — резонно отозвалась Аня.

— Пусть секрет соуса станет нашей семейной тайной, — решила Леночка.

— Вот это правильно, — согласился я. Посмотрев на девчонок, сказал: — Вначале чаю попьем, а потом делом заниматься станем? Или параллельно? Нам исправления нужно внести, как государь велел. И самое главное, нужно фамилии для героев подобрать. Имя — это главное!

Те бумаги, что привез мне Наволоцкий, оказались типографскими гранками «Этюда в красных и черных тонах». И автограф государев — «Любезный Иван Александрович, очень прошу Вас перенести действие рассказа на русскую почву. Грех англичанам отдавать».

— Вначале чай, — твердо сказала Леночка. — Если примемся за твоего сыщика, про чай забудем. Поработаем, а ужинать к нам пойдем.

— Нет, Елена Георгиевна, — покачал я головой. — Ужинать тоже у меня будем. У меня закуска интересная есть, станете пробу снимать.

— Мы сегодня у Вани за мышек лабораторных, — хихикнула Анька. — Он поначалу хотел на Кузьке свои закуски проверить, но решил, что лучше на барышнях.

— Будешь подначивать — селедки под шубой не получишь, — пообещал я. — Мы с Леной вдвоем все съедим.

— Лопнете, если вдвоем все слопаете, а мне потом мучайся, сшивай вас обоих. А ежели перепутаю?

— Болтаешь много, Анна Игнатьевна, — осадила подругу Леночка. — Иди-как чай разливай.

— Зато я фамилию подходящую придумала для мистера Холмса — Иван Крепкогорский, а Ватсон пусть будет… Ваткиным, что ли?

— А пусть он будет доктором Кузькиным, в честь Кузьмы, — предложила Лена. — А еще интереснее — Кузякин. Просто и очень по-русски. Доктор Василий Кузякин.

Василий Кузякин? Где-то я слышал это имя и эту фамилию. Но пусть так и будет.

[1] Кто из читателей перепутает — того сразу в ЧС.

Глава 2

Русский немец

— Конь, да путник, али вам не туго?

Кабы впрямь в пути не околеть.

Бездорожье одолеть — не штука,

А вот как дорогу одолеть?

И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога —

Семь загибов на версту.

Правильно, это я пою. А кто еще в 19 веке может знать песню из фильма, который снимут через 100 лет[1]? А что еще петь в дороге? Пытался затянуть «Медленно минуты убегают в даль», но она по ритму не совпадает ни со стуком копыт, ни с движением колес. Нужно приноравливаться. Но у нас еще ничего. Вон, на Востоке, там вообще 27 стихотворных размеров — под темп движения верблюда.

Но на самом-то деле тракт Череповец-Санкт-Петербург не так и плох. Утоптано, слишком глубоких колей нет, а дожди еще не успели размыть дорогу. И ехать не до столицы, а только до села Нелазское — не трое суток, а три часа, из-за темноты — так четыре. Не смертельно.

Сидишь на облучке рядом с пьяным в стельку товарищем, из-под копыт лошади в тебя летит грязь и мокрая вода (чего и сказал-то? но убирать не стану, потому что в пути вода сверхмокрая), в небе уже вовсю светит луна. Вожжи только придерживаешь — кобылка дорогу сама знает, главное — коллегу придержать, чтобы он не упал, да не убился. А как отвлечься? Вот и поешь.

— Нет ухаба, значит будет яма,

Рытвина — правей, левей — кювет…

Ох, дорога, ты скажи нам прямо:

По тебе ли ездят на тот свет?

А тут сосед просыпается, резко вздрагивает и начинает орать, подпевая:

— И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога —

Семь загибов на версту.

Спрашивается — какого лешего приличный, сравнительно интеллигентный молодой человек едет по ночной дороге, вместо того, чтобы спать в своей теплой постельке?

Попытаюсь объяснить, а прав ли я или нет — решайте сами.

С писаниной закончили часам к восьми, осталось только кое-что «пригладить», внести некоторые правки.

Значит, местом действия «Приключений сыщика-любителя князя Крепкогорского», как и приказал государь, станет Россия. Москва, Санкт-Петербург и прочие наши города. Но кто мешает перенести действие некоторых рассказов в Англию или Шотландию? Скажем, сюжет «Обряда дома Мейсгрейвов» никак не желает укладываться на русскую почву, не поменять королевскую корону, спрятанную в доме английского аристократа, на шапку Мономаха.

Дмитрий Крепкогорский нами произведен в отставные поручики гвардии, да еще и в князья. Нам не жалко, а князь звучит гораздо солиднее, к тому же, с титулованными особами считаются больше, нежели с поручиками. Правда, кроме титула и связей (они обязательны!) за душой у Крепкогорского ничего нет, иначе ему не пришлось бы снимать квартиру вместе с доктором. Василий Кузякин, от имени которого и будет вестись повествование — отставной армейский лекарь, раненый на русско-турецкой войне, частнопрактикующий врач, вроде Федышинского, только пьет поменьше. Поручик Крепкогорский, возможно, тоже где-то повоевал, но об этом мы лишь намекнем, а распространятся не станем.

Из агентов сыскной полиции дураков делать не будем, но все равно, на их фоне наш детектив-любитель будет выглядеть очень импозантно.

Дом, где живут Крепкогорский с Кузякиным стоит на Васильевском острове, он двухэтажный и деревянный. Внизу хозяйка, госпожа Ястребова (почему всплыла эта фамилия?), с кухаркой, а сверху комнаты для жильцов. Понятно, что жильцов у Ястребовой не двое, а больше, но акцентировать внимание на этом не станем. А вот гостиная, две спальни, пусть так и останутся. В гостиной камин, у которого герои станут обсуждать свои приключения, пить кофе, а иногда и коньяк.

Вот и все на сегодня.

Девчонок проводил, хотя они и брыкались — дескать, дождя нет, зонт им не нужен, а вдвоем и сами прекрасно дойдут, никто не съест.А вот «селедку под шубой» они попробовали, одобрили и решили, что завтра придут и все доедят.

Так что, все дела переделаны, а на завтра у меня еще один выходной. Посижу, покумекаю — что бы еще такого вставить в повесть? Первое знакомство Холмса и Ватсона, то есть, Крепкогорского с Кузякиным, нам очень важно. Это, по сути, список полезных вещей, которых еще не придумали.

Допустим, князь Крепкогорский станет отыскивать следы крови с помощью перекиси водорода, которая при взаимодействии с кровью начинает шипеть. А перекись водорода уже открыли или нет? Наверняка химикам она известна, а нет — им же хуже.

Еще наш сыщик станет использовать фенолфталеин. Точно помню, что это вещество станут применять в криминалистике через двадцать лет, а мы это сделаем пораньше. И батюшке дам намек, что нужна химическая лаборатория.

Времени уже девять часов, скоро можно на боковую. Почитаю на сон грядущий что-нибудь интересное. Вот, что только? Где-то лежал «Граф Монте-Кристо» на французском языке, потренируюсь. Иначе стыдоба — Анька уже лучше меня французский знает.

И глянуть — где там Кузьма? Небось, убежал к своей рогатой подруге, а ночью стучать станет, в дом проситься. В сени-то он проходит, а в избу пока норку не прокопал. Хоть дырку в двери выпиливай!

Вышел в сени, услышал со стороны улицы залихватскую песню.

— Там далёко, за Балканы

Русский много раз шагал

Покоряя вражьи страны

Гордых турок побеждал

С богом братцы, не робея

Смело в бой пойдём, друзья!

Бейте, режьте не жалея

Басурманина врага!

Что за песня такая, почему не слышал? Не иначе, занесена с русско-турецкой войны. А голос знакомый. Уверенный, громкий, а еще — пьяненький. Так на трезвую голову такие песни и не поют.

Голос знакомый. Стук копыт по булыжнику, скрип рессор. С замиранием сердца подумал — уж не ко мне ли кого черти несут на ночь глядя? Даже знаю, кого несет —аглицкого джентльмена из череповецкой глубинки.

— Тп-рру!

Точно, нелегкая принесла господина Литтенбранта, что увел у меня мою квартирную хозяйку. Все немцы гады, а обрусевшие — тем более. Эх, и чего я лампу не затушил? Сейчас бы прикинулся шлангом — дескать, стучи не стучи, а в доме никого нет.

Скрипнула калитка.

— Ме-еее! — подала голос моя сторожевая коза.

— Ман-нюня — не ор-рать! Ин-наче я тебя на мясо отпр-равлю!

Охренел господин немец. Маньку он мою на мясо отправит. Я бы тебя самого на мясо отправил — плохо, что в тебе кости одни, только на холодец и годишься.

И чего теперь? Придется открывать.

Петр Генрихович, в своем огромном плаще и, на удивление — абсолютно сухой, хотя, если он ехал из Нелазского, до должен был попасть под дождь. И изрядно поддатый.

Господин Литтенбрант, только войдя в сени, радостно заорал:

— Иван Александрович, друг мой родной! Дай я т-тебя расцелую!

Чего я терпеть не могу — так это пьяных поцелуев. Даже женщины, пристающие по пьянке с поцелуем неприятны, а уж мужики — пусть и абсолютно нормальные, без всяких закидонов в сторону нетрадиционного секса, так и совсем противно.

Уклонившись от пьяной морды, провел Литтенбранта в дом. Заведя в прихожую, усадил на стул. Скрипнув зубами, улыбнулся и, как можно благостнее, сказал:

— Петр Генрихович, рад вас видеть. Какими судьбами?

Самому-то хотелось спросить — какого лешего приперся-то на ночь глядя?

— А я з-за в-вами, Ив-ван Александрыч, — пьяно улыбнулся господин Литтенбрант. — Мыж с в-вами уговорились, что вы этим… как там его? вос… приемником воспреемником… восприемником, то есть, станете. Кумом моим, проще говоря. Крестить младенца поедем.

— Крестить? — обрадовался я. Знал ведь, что Наталья вот-вот родит, и я на самом деле обещал стать крестным отцом, но все равно, все случилось неожиданно. Да и время неподходящее. Радость сменилась озабоченностью.

— Петр Генрихович, сердечно рад за вас. Только, куда мы крестить поедем на ночь глядя?

Нет хуже, если на ночь глядя припрется такой вот пьяный друг-приятель, которому от тебя что-то понадобилось. Попробуй, докажи ему, что сейчас не время и не место.

Спать бы Литтенбранта уложить. Только, как это сделать? Жаль, водки в запасе нет, а иначе бы можно ему было предложить, а там, глядишь, сам бы и отрубился. А может, так удастся уложить? Половичок имеется, под голову ему что-нибудь подложу, его же плащом укрою и пусть дрыхнет. Авось, во сне никаких мокрых дел не сотворит. А сотворит — Татьяне придется пол мыть.

Хм… А что мне с его лошадью делать? В прошлый раз, когда Литтенбрант приезжал, он верхом был, а нынче на улице коляска. Ночь, движения нет, а завтра народ покатит. Значит, придется мне в эту коляску сесть, доехать до полицейского участка, оставить и коляску и лошадь на попечение полиции. Дежурный городовой распряжет, коняшку поставит в казенную конюшню.

Литтенбран взял себя в руки, сконцентрировался и сказал вполне осмысленно:

— Так это… Крестины на завтра назначены. Наталья Никифоровна уже с неделю, как родила. Правда, не помню кого.

— В смысле, не помню? — оторопел я. — Не помните, кто у вас родился — мальчик или девочка?

— Нет, эт-то я п-помню, мальчишка у меня. Сынок! Наследник! Не помню — как его называть — Сашка или Шурка? Мы с Наташенькой — Натальей Никифоровной, то есть, уговаривались — если родится мальчик, так Шуркой звать станем, а девчонка, так Сашкой. Или наоборот? А у меня мальчонка, так как называть-то? Сашку крестить поедем или Шурку?

— Господи, Петр Генрихович, мне бы твои заботы, — вздохнул я так, словно не мой сельский коллега, а я был его в два раза старше. — Какая разница? Сашка ли, Шурка ли… Или, — пришла мне в голову светлая мысль, — называй пока Александром Петровичем, а как домой вернешься, супругу спросишь. Наталья Никифоровна женщина умная, подскажет.

— Точно, — обрадовался Литтенбрант. — Александром Петровичем стану звать! Правильно говорят — умный ты человек, господин Чернявский. Дай-ка я тебя расцелую!

И опять пришлось уклоняться от пьяных поцелуев.

— Петр Генрихович, давай я тебе постелю? — предложил я. — Прости, что на полу, но зато под крышей.

— Иван Александрыч, ты каким местом слушал? Я же сказал — щас крестить поедем.

Спорить с пьяными, сердиться на них — дело бесполезное. Но я начал злиться.

— Куда крестить? Уже ночь на дворе. До завтра доживем, с утра и поедем. Давай-ка спать.

— Нельзя завтра, — покачал головой Литтенбрант. — Я Наташеньке, Наталье Никифоровне обещал, что крестного сегодня привезу, а крестить завтра станем, с утра. Вот, как служба закончится, так и окрестим. Уже и с батюшкой договорился, и кума завтра придет. Наталья уже и пирогов напекла, ждет нас.

— И какого же… хрена ночью приехал? Днем-то нельзя было?

Сельский коллега откинулся затылком к стене, посмотрел на меня почти осмысленно, мечтательно улыбнулся.

— Так я же с самого утра приехал. В суд пришел — говорят, Ивана Александровича нет, отдыхает. Я сослуживцам — дескать, радость великая, сын у меня родился, а они — так надо бы пяточки обмыть. Непорядок, если не обмоем. В лавку курьера послали, обмывать начали. Вначале в кабинете Книсница обмывали, потом у товарища председателя Остолопова, а потом господин Председатель пришел — вначале меня поздравил, потом всех выгнал, так мы в ресторан пошли, там еще обмывали.

Как говорится — и смех, и грех. И кто после этого станет говорить, что в царской России все было не так, как у нас? Ишь, по кабинетам они пяточки обмывали. Чиновники хреновы. И Литтенбрант — остзейский немец, тот еще гусь.

— Петр Генрихович, а ты точно немец? — поинтересовался я.

— Точно, Иван Александрыч, вот те крест! — размашисто перекрестился сельский коллега. Вздохнул с толикой грусти: — И папаша мой немцем был, и дедушка с прадедушкой. Плюнуть некуда, одни немцы кругом. Не то из рыцарей-крестоносцев, не то из слуг рыцарских, но какая к хреням разница? Да, Иван Александрович, ты уж меня еще раз прости. За мной долг оставался — сорок рублей. Хотел сегодня вернуть, но сам понимаешь, пяточки обмывали, все и ушло, пришлось еще у прокурора червонец занять.

С такими немцами и русских не надо.

Будь я человеком умным и терпеливым, уговорил бы Литтенбранта лечь, утром бы тронулись. Авось, к окончанию службы успели и чин крещения младенца не нарушили. Но там Наталья Никифоровна не спит, в окошко глядит — где ее законного супруга черти носят? И сам сельский джентльмен меня достал. Еще раза два лез целоваться, говорил о том, что я его самый лучший друг, потому что устроил ему встречу с самой прекрасной женщиной в мире, а теперь, на старости лет, он стал отцом. Счастье, о котором и не мечтал.

Тяжко вздохнув, принялся одеваться. Плащ не забыть, и сапоги. Как хорошо, что до сих пор не успел вернуть те, что одалживала Анька у своего отца. Да, а ведь скоро еще одни крестины — тетя Галя должна родить.

Манька проводила меня встревоженным блеянием, Кузьма вообще провожать не вышел. Ну и ладно, не слишком-то и хотелось.

Усевшись в повозку, взял у Литтенбранта вожжи.

— Иван Александрыч, главное нам из города выехать, — сказал Петр Генрихович, устраиваясь рядом. — А как выедем, мой Барби сам дорогу найдет и до села довезет.

— Барби?

— Мерина моего Барбароссой кличут, в честь императора нашего, но выговаривать долго, так я его Барби называю, так короче.

Ишь, его императора. Нет, все-таки, Литтенбрант немец. Может, скинуть коллежского секретаря в какую-нибудь лужу — пусть поплавает, проникнется идеями Барбароссы и вспомнит, чем закончил свой путь рыжебородый Генрих? Так ведь мне его и вытаскивать. Не Барбароссу, а Литтенбранта. Этот, пусть без доспехов, но все равно тяжелый. Ладно, будем исходить из того, что Петр Генрихович говорит о Германской империи, в которой жили его предки.

Мерин и на самом деле дорогу знал хорошо, поэтому мы приехали без приключений. Песен дорогой попели. Литтенбрант исполнял старые солдатские песни, а я те, что из будущего.

Подкатили к одному из домов, а навстречу выскочили люди — в подштанниках, но сверху накинуты плащи, вслед за ними две охотничьи собаки. Собаки выказали больше радости, нежели слуги — те начали распрягать мерина, а песики запрыгали вокруг хозяина, принялись облизывать ему лицо, а Литтенбрант, успевший за время пути слегка протрезветь, запричитал:

— Ах вы мои хорошие! Соскучились?

Одна из собак так увлеклась облизыванием, что уронила хозяина на мокрую землю, а тот, только радостно хохотал.

— Петр Генрихович, где же вас носит? Ну-ка быстро вставай. Земля мокрая, заболеешь.

А это уже Наталья Никифоровна появилась. Увидев меня, строго спросила:

— Иван Александрович, а пораньше-то не могли приехать? Мне ведь спать хочется, переживаю, а вы где-то шляетесь.

Ну вот, я же еще и виноват. Но не станешь же оправдываться и объяснять, что я тут не причем? Пожав плечами, хмуро ответил:

— Как сумели, так и приехали.

Петр Генрихович полез обниматься с женой.

— Наташенька, душа моя! Не ругайся, мы пяточки Сашеньке обмывали.

Наталья только вздохнула, но не отстранилась, а погладила Литтенбранта по голове. Потом, высвободившись из объятий мужа, подняла упавшую фуражку.

— Вижу, что обмывали. И пяточки обмыли, и попку, и все остальное. Иди-ка ты спать Петенька, завтра разговор будет.

Порадовало, что супруги называют друг друга по имени, а не так, как прежде — по имени-отчеству.

Вошли в дом. Мне бы оглядеться — что за дом такой, у моей бывшей квартирной хозяйки, но темно.

Наталья Никифоровна опять погнала супруга спать.

— Петенька, иди, не мешай, мне Ивана Александровича укладывать надо.

— Так может, я тут, прямо у печки и лягу? — кивнул Литтенбрант в сторону русской печки, около которой уже застыли в ожидании собакены.

— Иди в спальню, не смеши людей. Полон дом гостей, а хозяин на кухне собирается спать.

— Все-все, Наташенька, я пошел, — виновато проговорил Петр Генрихович. Скинув с себя сапоги и плащ, пошел наверх, напевая песню:

— Но согласны и сапог и лапоть,

Как нам наши версты не любить?

Ведь браниться здесь мудрей, чем плакать,

А спасаться легче, чем ловить.

— А вы куда? — рявкнула Наталья Никифоровна на собак, навострившихся за хозяином. — Где место?

Собакены жалобно заскулили, но послушно улеглись на подстилку. О, а тут и мой старый знакомец пожаловал — бывший котенок Тишка, превратившийся в Тихона.

Кот меня признать не соизволил, зато прошелся прямо по одной из собак, улегся посерединке и принялся расталкивать соседей, устраиваясь поудобнее. Когда одна из легавых не поняла намека — тяпнул ее за ухо, а вторую лягнул, метко — с повадками опытного бильярдиста, попав прямо в нос. В конце-концов Тихон разлегся поперек подстилки, предоставив прежним хозяевам места с краю.

Повернувшись ко мне, Наталья Никифоровна вздохнула:

— Вот, он всегда так. Придет, начнет пихаться, а собачки и слова поперек не скажут. А ведь когда-то они его приняли, можно сказать, что усыновили.

Застроил котяра охотничьих собак. А ведь при желании, любая из них способна в два счета придушить наглеца. Уважают!

— Недавно соседская пустолайка на наших нагавкала, — засмеялась Наталья. — Легавые только на охоте храбрые, а в деревне спокойные. Так Тишка, как услышал, из дома выскочил, заступаться кинулся!

Во как! Заступник хвостатый.

— Иван Александрович, я же для вас постель приготовила — перину взбила, а к вечеру гости нагрянули — три сестры, и все с мужьями. Даже и не ждала, а понаехали. Куда их всех подевать? Пришлось класть, как соленые огурцы, и вашу постель отдать.

— Ну, куда-нибудь да пристроюсь, — хмуро ответил я. — Можно на сундуке, или на лавке.

— Только на лавке и остается, — усмехнулась Наталья. — На сундуке уже шурину постелила. Он сейчас мерина распрягает. Есть каморка — там твоя будущая кума спит, но храпит слишком. Есть хочешь?

Но мне уже и есть не хотелось. Упасть бы куда-нибудь, да заснуть. Авось до завтра и доживу.

[1] Текст — Юрий Ряшенцев

Глава 3

Речные кочевники

— Не было печали, черти накачали, — с грустью сообщил пристав Ухтомский, а когда я посмотрел на старика — дескать, что случилось? тот мрачно спросил: — А вы, ваше высокоблагородие, разве, цыган не видели?

В полицейский участок я заглянул, потому что намеревался что-нибудь вызнать у Антона Евлампиевича из его прежних дел, авось в книжку вставлю про сыщика. А еще, потому что нужно было срочно куда-то сбежать — дома состоялся полный «вынос мозга».

Когда мы с Литтенбрантом уезжали, рассчитывал, что быстренько окрещу Сашку-Шурку, перекушу и вернусь часикам к двенадцати или к часу дня. В крайнем случае — к десяти вечера. По другому никак не получалось. Нанять кого-то в Нелазском — нереально, все отмечают крестины, а почтовые кареты не ходят каждый час.

Крещение затянулось аж на три часа. И младенца на руках подержал, и помолился, и вымок весь — не то от святой воды, не то еще от чего-то.

Крестины с днем рождения не совпадают. У Сашки (или Шурки?) Литтенбранта (мужская фамилия склоняется, если что) день рождения выпал на 3 ноября. В детстве слышал, как про этот день песню пели.

День рождения твой

Не на праздник похож:

Третье ноября.

Из гостей только я

И докучливый дождь,

Впрочем как вчера…

Певица, кстати, замечательная. Я бы сам эту песню спел, но не осилю.

Потом был торжественный обед, посвященный крестинам Александра Петровича. Познакомился с кучей родственников Натальи Никифоровны, которые произносили громкие речи, не преминув отметить, что та родила в столь почтенном возрасте (ладно, что не преклонном), когда иные уже готовятся стать бабушками. На месте супружеской четы Литтенбрантов я бы выставил на хрен и сестер, и шуринов, но они терпели.

А я ограничился поздравлением и вручением скромного подарка — пятидесяти рублей, которые догадался прихватить с собой. Может, нужно было что-то другое — какие-нибудь пеленки и распашонки, но крестным отцом был первый раз в жизни, никто не разъяснил — что от меня требуется. Судя по вытянутым лицам родни — вроде, и много подарил.

Так что, вернулся домой только к десяти, но не вечера, а к десяти утра следующего дня. Помылся, побрился, поменял рубашку и прочее, а после обеда явились мои девушки и, началось!

Оказывается, они меня потеряли. Сам виноват — надо было записку оставить. А тут… Анька ворчит, Леночка вытирает слезы, кухарка гремит посудой. Даже коза и та гневно блеет из сарайки. Четыре женщины — и все на меня! И Кузьма, гад такой, не заступился, а повернулся хвостатой задницей, демонстрируя недовольство.

Конечно, девчонки подулись, но меня-таки простили. А куда они денутся?

Потом выяснилось, что я тоже имею право сердиться. Пока меня не было, Анна Игнатьевна выбросила на помойку остатки «селедки под шубой»! Какие остатки, там почти целая тарелка была! Что мы там поклевали? И не убыло.

Варварша. Дескать, запах ей не понравился. У Аньки, кстати, имеется привычка, не свойственная крестьянским девкам, а уж ей, казалось бы, такой хозяйственной и бережливой, тем более. Все, что ее смущает в еде — запах ли, цвет, выбрасывается сразу и беспощадно. Пирожки, правда, дошедшие до кондиции бетона (в поездке!) — это не в счет.

Да какой там еще запах? Рыбой пахнет и луком, чем еще? Селедку под шубой можно дня три есть, а здесь и двух не прошло. Ну, Анька… Коза, она и в Африке коза, пусть и мелкая, камерунская. Козус камерунус!

Так что, и я извинялся, и передо мной извинялись. Потом друг дружку простили, девчонки ушли, и сам я убежал — дескать, дела у меня. На службу пока рано — мне до понедельника выходные дали, так я в участок.

У меня дома свои проблемы, а пристав мне про свое, про цыган.

Цыган я в городе видел. Несколько теток в потрясающих разноцветных тряпках, в окружении толпы чумазых оборванных мальчишек (а где девчонки, кстати?), уже оккупировали две главные площади, кучковались у лавок с провизией, настойчиво приставая к горожанам, интересуясь — как пройти в библиотеку? А когда жители останавливались, намереваясь либо послать подальше, либо указать короткий маршрут, настойчиво предлагали погадать. Некоторым удавалось вырваться, но чаще всего градские обыватели «клевали» и останавливались, заполучив в награду некое предсказание, зато расставшись с толикой денег — от пяти копеек до рубля. Тут уж в зависимости от того, кому сколько не жалко.

Понимаю и разделяю опасения пристава. Вся немногочисленная полиция будет стоять на ушах — вытаскивать чумазых детишек из лавок и домов, где они подворовывают все, что не приколочено, спасать курятники и предотвращать скопление цыганок на проезжей части. Заранее предвкушаю многочисленные жалобы, которые понесут черепане к исправляющему некоторые обязанности прокурора, я стану переправлять их в полицейскую часть, а городовые тоже куда-нибудь направят. Понятное дело, что украденный куренок или разбитое стекло — штука досадная и очень даже неприятная, но не смертельная.

Точно, что до смертоубийства дело не дойдет, а если и украдут что-то, то сумма ущерба составит не более 499 рублей, не подлежащее рассмотрению Окружного суда. Пущай мировые судьи мучаются. Есть, разумеется, шанс, что цыгане попытаются украсть коняшку у жителя города или уезда, их за это прибьют, а мне придется расследовать дело об убийстве конокрадов, но это вряд ли. В том смысле — что украсть-то цыгане украдут, но вряд ли попадутся. Вот наши, доморощенные конокрады, те попадаются, а про цыган не слышал.

— Табор где-то стоит? — поинтересовался я, хотя это и так понятно — если цыгане, то непременно с табором. Как водится, табор становился «за рекой», и туда ездят повесы, а еще девушки накануне свадьбы.

В моей реальности ромалы нигде не кочевали, кур не крали, а проживали в шикарных особняках, зарабатывая на жизнь не гаданием или нехитрыми приворотными зельями, а чем-то другим, порой, не слишком законным. Кажется, правоохранительные органы с ними успешно боролись, вот только количество особняков неуклонно росло. Вполне возможно, что цыгане из 21 века зарабатывали на дома и крутые тачки тяжким трудом на металлургическом заводе или в цехах по производству фосфорных удобрений, но, есть определенные сомнения.

Иной раз женщины выходили на улицу, приставали к прохожим, но без азарта, я бы даже сказал — лениво. Верно, выпрашивать копеечку, чтобы «купить ребенку попить», стремно, насущной необходимости в этом нет, но поддерживать себя в форме нужно.

— Табор, — фыркнул Ухтомский. — Речники к нам пожаловали.

— Речники? — удивился я. — А кто это?

— Речники, это цыгане, которые не в кибитках кочуют, а в лодках плавают.

— А что, есть и такие?

Про морских цыган доводилось слышать, но это, скорее, обозначение их кочевого образа жизни, а не национальной принадлежности. Живут они где-то в Индонезии или в Малайзии, странствуют по морям-океанам на утлых лодках, а на сушу выходят только для того, чтобы продать жемчуг и рыбу, выловленные в водах, да запастись пресной водой. Безо всякого оборудования умудряются нырнуть на глубину в 30, а то и 50 метров. Вот, вроде бы и все, что я знаю. Да, слышал, что накануне цунами морские бродяги уходят в открытое море и там переживают природные катаклизмы.

Но главные сведения о морских бродягах получены из романов Александра Бушкова. Не помню правда — не то из цикла про Мазура, не то про Сварога? Не исключено, что и там, и тут. Но в художественных произведениях все возможно, а вот в жизни?

— Есть и такие, — вздохнул старый служака. — На моей памяти второй раз к нам приходят. Откуда и берутся? Вроде, никто про них не видел, не слышал, а тут — р-раз– и приплыли.

Я только головой покрутил. Речные цыгане? Спросил:

— Они что — на лодках кочуют?

— На лодках, — кивнул пристав, и пояснил. — На лодках у них и кибитки — шатры, то есть, и кухни, и даже кузницы есть. У нас они денька на три задержатся, может даже и на неделю. Им до ледостава Волгу миновать надо, а из нее в Каспий уходят, а потом — толи в Турцию, то ли в Персию. Скорей бы проваливали. Таборных-то цыган, ежели к нам являются, я всех знаю, зло привычное, а от этих неизвестно, чего и ждать.

— В прошлый раз что-то серьезное было? — заинтересовался я.

— Девку они с собой увели, — пояснил пристав. — Дочку Степана Широкова, который бондарную мастерскую держит.

Степана Широкова я не знал, про его бондарную мастерскую даже не слышал. Но мне ни бочки, ни банные шайки ни к чему, а по уголовным делам ни Широков, ни его семья не проходили.

— Силой, что ли? — насторожился я.

Не стоит ли пока Леночку с Анькой запереть? Кто знает… А цыган, в порядке превентивных мер, в кутузку засадить? Нет, места не хватит, да и кормить их кто будет? Лучше, выгнать их на хрен из города, нехай дальше плывут.

Тьфу ты, опять не о том думаю. Сейчас кто-нибудь расизм пришьет заодно с великодержавным шовинизмом.

— Зачем силой? — успокоил меня старый служака, потом вздохнул. — Увидела девка цыгана, влюбилась, да сама потом в лодку прыгнула. Даже свидетели были, что сама. Любовь — это такое дело. Вон, ваше высокоблагородие, Фролку нашего вспомните.

Ну да, Фрол Егорушкин тоже себе девку украл. И я, вместе с господином исправником этому делу поспособствовал — как-никак вместе в Пачу ездили. Недоглядели. Но все-таки, наш фельдфебель крестьянку далеко не увез, а как увез, так женился. Родители в курсе, что дочка жива-здорова, а что еще надо?

Слава богу, здешняя Санта-Барбара закончилась, Анфея с животиком (от него ли, или от старого жениха? Но это уже и неважно), а Егорушкин ко мне уже подходил, очень просил, чтобы я стал крестным отцом ребенка. Отказываться не стал. Скоро предстоит крестить братца или сестренку у Аньки. Вспомнив про крестины Александра Петровича, вздрогнул.

— И что, с концами девка пропала? Родители, небось, с ума сошли?

— Письма от нее приходили, — пояснил Ухтомский. — Сама-то девка неграмотная, но у цыган грамотеи имеются. Писала — мол, матушка да батюшка, не сердитесь, простите дурочку, люблю я своего мужа, счастлива. Искать меня не стоит, не найдете. Родителей потом навестила, лет через пять. В почтовой карете приехала, с двумя цыганятами. Погостила с месяц, потом уехала.

— А что родители?

— А что родители? — пожал плечами пристав. — Поругались, но больше порадовались, что им еще? С одной стороны — позор, вроде бы, с другой, дочка им денег привезла — сколь много не знаю, врать не стану, но они дом поставили новый, младшую замуж выдали.

Любопытно, откуда деньги взяла? Видимо, есть у речных цыган источники, о которых не следует знать официальным лицам.

— Ежели любопытственно, сходите на Старую пристань, они там пришвартовались.

А ведь пожалуй, что и схожу. Интересно же на речных цыган посмотреть. Будь моя воля — я бы даже в цыганский табор сходил, поглазел — так ли все там, как показывают в фильмах, или по-другому? Но табор, как ни крути, не настолько интересно, как «речники».

Кивнув, принялся застегивать шинель. Дождя сегодня нет, до Старой пристани идти всего ничего — с версту, если не меньше, брать экипаж смысла нет.

— А давайте-ка, ваше высокоблагородие, и я с вами, — решил пристав, поднимаясь с места. — У меня там Яскунов поставлен, гляну — живой ли хоть? Может, уже украли?

Мы переглянулись, улыбнулись, но повторно обсуждать «оборотня с селедкой», устроившего поборы на почтовой станции, не стали. Яскунов свою порцию плюх от пристава уже получил, да еще и исправник провел с ним беседу. Так что, со службы парня не турнули, но какое-то время он будет в «черных работах». И на дежурство станет заступать не в черед, и все дыры им станут затыкать.

Пока шли к Старому причалу, я заметил:

— Странно, что цыган русскую девку замуж взял. Вроде, у них чуть ли не с младенчества знают— кто за кого замуж пойдет, а кто на ком женится?

Ухтомский покивал, но заметил:

— Слышал про то. И про то, что не принято у цыган на чужих жениться. Только, в жизни-то всяко бывает. Вон, в Шулме купеческий сын цыганку из табора увел. Десять лет, как вместе живут. Детишки есть — наполовину наши, наполовину цыгане.

Вот это точно. В жизни-то все бывает. И цыганки за русских замуж выходят, и цыгане женятся. А табор, который не на земле кочует, а по воде плывет, то вообще из области запредельного.

Старым причалом не пользуются уже много лет. Из воды торчат бревна, вбитые в дно реки, половина досок отсутствует, вторая половина либо сломана, либо сгнила. Но нынче все это было облеплено лодками — большими и маленькими, под парусами и без. Не поленившись, я принялся считать суда. Получилось не так и много — шесть крупных, которые под парусами и с шатрами, и с десяток мелких, весельных.

Еще на берегу лежали лодки, перевернутые вверх дном, несколько парней, голых по пояс (в октябре!), вооруженных деревянными киянками, что-то с ними делали. Не то конопатили, не то доски приколачивали. Возможно, в пути случилась какая-то авария и теперь суда ремонтировали.

Когда кто-то хочет передать царивший беспорядок, многоголосицу и пестроту цветов, говорят — мол, как в цыганском таборе. И дальше разъяснять ничего не нужно, и так все ясно.

На мой непросвещенный взгляд, причал, напоминал восточный рынок — сочетание ярких цветов и смуглых людей, дымок от костров. Даже запахи напоминали запахи шашлыков, что жарили на мангалах.

Пестрота, шум… В общем, полный бедлам и бардак. Пожалуй, что и не описать.

Но когда мы с Ухтомским подошли поближе, сумели рассмотреть, что на самом-то деле здесь наличествует некая логика. Стойбище (или стоянка?) были ограждены четырьмя большими шатрами, разбитыми на земле, внутри имелись еще два, а костры топились строго по центру.

Нет, фильмах все не так. А здесь нет ни костра, ни цыгана с гитарой в руке, ни пляшущих красавиц. Все просто и буднично.

Народ не обратил внимание на новоприбывших, а продолжал заниматься своими делами. Чуть в сторонке, под двумя навесами, трудились какие-то цыганские мастера. Один, судя по громкому бою молота, был кузнецом, а второй — опять-таки, если судить по звонким ударам молотка, ювелиром. Около мастеров, между прочем, стояло несколько наших обывателей — с кружками, какими-то мисками.

— Что это они? — кивнул я на народ.

— Мастера у цыган первостатейные, — пояснил пристав. — Запаять там, залудить чего — посуда лучше прежней станет. Берут недорого, а прослужит после починки дольше, чем у наших. Подкове, что цыган скует, сносу не будет.

Вот это да. А я и не знал про такие умения. Думал, что цыгане даже подковы воруют.

Мы бы еще попялились, но вездесущие детишки немедленно подбежали к нам, окружили и завопили, мешая свои слова с русскими. Похоже, цыганята просили копеечку. А что же им еще нужно?

Раздвинув ребятишек, к нам подошла пышнотелая матрона, в облике которой было удивительное сочетание нищеты и роскоши — латаная-перелатаная блузка, длинная юбка с оборками, из-под которой выглядывали босые ноги, зато на шее висело жемчужное ожерелье в три ряда, в ушах блестели золотые серьги с рубинами, а руку оттягивал золотой браслет. Тетушка таскает на себе состояние, и немалое.

У цыган, насколько я помню, строгий патриархат, но в любом таборе имеется самая старая и самая уважаемая женщина, которую слушают все. Этой тетке я дал бы лет шестьдесят, а то и шестьдесят пять.

По законам жанра, цыганка должна была сразу же опознать во мне попаданца — то есть, чужую душу, занявшее здешнее тело, испугаться и убегать. Или делать какие-нибудь знаки, вроде обережного круга или крестного знамения. Зашипеть, а потом поднять табор по тревоге и быстро сбежать.

Как же.

— Бахталэс гаджо!— поздоровалась старая цыганка, протягивая морщинистую смуглую ладонь. — Позолоти ручку, погадаю!

— Бахталэс румна, — вежливо ответствовал я, зачем-то вскидывая два пальца к козырьку фуражки. Дальше приветствия и пары фраз мое знание цыганского языка не простиралось, поэтому ответил по-русски. — А гадать мне не нужно, я сам погадаю. Хочешь, все тебе нагадаю? И любовь до гроба, и дом казенный.

— Тэ скарин ман дэвэл, — злобно ощерилась цыганка.

Прозвучало сердито, словно проклятие. Пристав аж напрягся и ухватил казенный палаш за рукоятку, а я усмехнулся. Эту фразу я тоже помню. Ишь, желает, чтобы бог меня покарал.

— Он тебя саму покарает, глупая женщина. Сколько лет прожила, а не знаешь, что проклятие падает на того, кто его посылает? Я к тебе с добром, о делах спросить хотел. Вон — сыр тэрэ дела, румна? А ты хамишь, словно не румна, а бенг рогЭнса[1].

Знание языка, как я уже говорил, небольшое, но и это ознаменовало разрыв шаблона. Ухтомский вытаращился на меня, словно я показал себя невесть каким полиглотом. Не станешь же объяснять, что за время работы в школе сталкивался с разными детками? Поднахватался.

Цыганка оглядела меня с ног до головы. Возможно, искала во мне какие-то знакомые — национальные черты, но это бесполезно. Точно, ни на цыгана я не похож, ни на потомка цыган. И кровь в Иване Чернавском русская, разве что, имеется вкрапление финно-угров.

— Чего пришли? — растерянно спросила женщина. Верно, правильно оценив наши шинели и фуражки, сказала: — Мы тут никому не мешаем, лошадей не крадем, лодки чужие не уводим. Как придет время, традэс чавело сделаем.

— А мы тебе, баба, докладывать должны? — хмыкнул Ухтомский. — Наш это город, где пожелаем, там и ходим. Носом не вышла, чтобы тебе докладывали.

Цыганка только цыкнула и ребятишки, зачарованно слушавшие наш разговор, разбежались по сторонам.

— Начальство, небось? — догадалась старая цыганка. — Смотрите, не увезем ли опять вашу чаялэ? Так сами знаете, что ромалы никого силой не увозят. А у нас и своих гаюри хватает. Идите-ка себе с богом, не смущайте.

О чем речь понятно даже без перевода.

— За девками, если они по любви бегут, пусть отцы да матери приглядывают, — веско ответил Ухтомский. — А тебе, голубушка, пора к своему шатру идти. Старика своего покорми, внучкам сопли вытри. Мы сами решим, на что посмотреть, да когда возвращаться.

Пристав, скорее всего, желал посмотреть — где там его дозорный? Я тоже не узрел городового Яскунова. Возможно, ушел домой. Уж его-то, точно цыганки не украдут.

На речных цыган посмотрел, ничего особенного, пора назад возвращаться. Впрочем, если уж я сюда пришел, то можно кое-что сделать. Иначе не соберусь.

— Скажи-ка, тетушка — обратился я к цыганке, кивнув на навес, под которым трудился ювелир. — Ваш мастер цепочку золотую починить сможет?

Цыганка снова смерила меня взглядом и кивнула. Сама пошла вперед, мы за ней. Ухтомский, шепотом сказал:

— Ты, Иван Александрович, царским подарком-то не свети. Не ровен час, скоммуниздят.

От неожиданности я запнулся и едва не налетел на старую цыганку. Ничего себе! Я Ухтомского такому слову не учил. Не иначе — Анька. Вполне возможно, что я когда-то использовал этот термин, а эта мартышка запомнила.

Подойдя к навесу, под которым трудился совсем еще молодой цыган, румна что-то ему сказала, а парень, вместо вопроса протянул руку. Пришлось расстегивать шинель, вытаскивать из карманчика «царские» часы, на которых прицеплен кусок цепочки, а потом выуживать и оставшийся кусок.

Цыган с уважением посмотрел на часы, щелкнул крышкой, потрогал цепочку.

— Часы хороши, баро, а цепочка — дерьмо, — сообщил он.

— Да ты знаешь, чумазый, от кого эти часы? — возмутился пристав, оскорбившись за императорский подарок.

— Так я про часы худого слова не сказал, — белозубо улыбнулся мастер. — А цепочку, молодой баро, лучше стальную возьми, она надежнее. Вот, погляди.

Цыган вытащил из-под верстака цепочку, продемонстрировал ее, передал мне. Я попробовал цепочку на разрыв, посмотрел на часы — плохо, разумеется, если к золотым часам стальная цепочка, но лучше, нежели обрывок. Не торгуясь, отдал за работу рубль, хотя мог бы сбить цену копеек до пятидесяти.

Убрав часы поглубже, да еще и похлопав по карману для верности, посмотрел на Ухтомского:

— Будем Яскунова искать?

— Да и пес-то с ним, — отозвался пристав. — Еще чего не хватало, чтобы начальник подчиненного разыскивал. Я его по-другому накажу.

Я с подозрением посмотрел на старого служаку, но тот покачал головой:

— Нет, если через морду не получается, придется через карман. Я собирался наградные с него снять за полгода, но такое дело — за весь год долой.

За цепочку, конечно, спасибо, но пойду-ка я домой. Гляну — не украли ли мою Леночку? Аньку, эту точно не украдут. Цыгане — народ умный, связываться не станут. Украдут — горя схватят.

Вечером прицепил к царским часам новую цепочку и продемонстрировал ее Кузьме. Котик, обрадовавшись легкой добыче, ринулся к игрушке, тяпнул одно из звеньев острыми зубками и разочарованно скривил мордочку. Не поддалась цыганская сталь кошачьим зубам!

[1] Не женщина, а черт с рогами

Глава 4

Пролом в крыше

— Ваше высокоблагородие, Иван Александрович, вам-то зачем лезть? — с тревогой и недовольством спросил пристав Ухтомский. — Сейчас человека пошлю, слазает, дыру замерит, все скажет.

Я только пожал плечами, посмотрел на старика удивленным взглядом — мол, как это без меня? — и взялся за перекладину. Проникновение совершено через крышу, надобно лично осмотреть. Посмотреть, пощупать, а не то, знаю я этих торгашей. Вдруг никакой кражи нет, а есть попытка получить страховку?

Сегодня ночью ограбили лавку купца Тугулукова. Чисто формально, с точки зрения закона, если похищение собственности совершено тайно, то это кража. Но купец, примчавшийся в полицейский участок ни свет, ни заря, орал, что его именно ограбили! Приказчик, открывший лавку с утра обнаружил, что внутри хозяйничал посторонний — кое-что из товаров пропало, люк, ведущий на чердак открыт, в крыше зияет дыра! Значит, преступник (или преступники)проникли в помещение сверху.

Центральная часть города Череповца застроена, в основном, двухэтажными зданиями. Первый этаж каменный, где располагалась лавка, второй жилой, деревянный.

Впрочем, имелись и одноэтажные здания — и лавки, и жилые дома. Лавка купца Тугулукова как раз и была одноэтажной. Здание, кстати, одно из самых старых в городе, год постройки едва не начала века. Построена основательно, крыша покрыта железом. Двери на ночь запирались, витрины забирались ставнями.

И лавка одна из самых богатых, потому что там продавалось оружие, патроны, и все, что потребно рыболову-любителю. Да, а еще всякие перочинные ножички. Помню-помню, как титулярный советник Виноградов украл на ярмарке сундучок с красивыми ножичками и пытался продать их купцу за сто пятьдесят рублей. Но, мало того, что украл, так попытался еще и меня подставить.

Но это все лирика, отстраненные воспоминания. А пока — «опергруппа, на выезд», что на практике означает — в лавку отправляется младший городовой, осматривается, на всякий случай материт приказчика (владельца материть не по чину), чешет репу и возвращается в участок. А там уже чешет репу сам пристав — нужно ли сообщать о случившемся судебному следователю, или нет? Не стоит ли вначале доложить господину исправнику, а уж главный начальник сообразит — вытаскивать ли Чернавского или рано? Потом решает — сообщать нужно. Значит, посылают за мной. Коляску не отправляют — у нас все в шаговой доступности. Пока лошадь запрягаешь — сам добегу.

Ухтомский думает — сколько ему человек с собой брать? Выбор-то не слишком большой — народ в разгоне или отсыпается дома. Значит, пристав отправляется сам, прихватив с собой пару человек.

Пока я собираюсь, они уже выдвигаются на позиции и начинают подворовой обход. Или стоят и ждут распоряжений судебного следователя.

И вот, наконец-то являюсь и я, собственной персоной (собирался минут десять, шел еще столько же), и для начала выгоняю из помещения и пристава, и городовых, и приказчика, а заодно и купца (тот что-то вякает — мол, надо товар проверить). Они, паразиты, уже и так мне все следы затоптали, а я и за эксперта-криминалиста, и за служебную собаку.

В общем — пошли все нафиг, пока я сам все не осмотрю, не обнюхаю, никому не лезть! И список украденного, вместе с оценкой ущерба, господин Тугулуков потом составит, попозже.

Осмотрел, зацепиться не за что. Если преступник вошел откуда-то сверху, значит, и я пойду тем же путем.

Когда поднимался услышал, как пристав вполголоса жалуется Спиридону Савушкину.

— Брякнется, с меня потом шкуру снимут.

— Чего это он брякнется-то? — заступился за меня Спиридон, недавно официально назначенный помощником Ухтомского, сдавший недавно экзамены на первый чин. Приказа нет, поэтому Савушкин пока ходит с погонами унтер-офицера, но скоро, надо думать, получит свой просвет и звездочку. Я его уже именую Спиридоном Спиридоновичем (ну почему такие имена-то некруглые?) и на вы. Пусть привыкает.

— Иван Александрович трезвый, а ухватистый, так покруче меня.

— Ухватистый-то ухватистый, да только вся крыша мокрая.

— Так невысоко тут падать, один этаж.

— Ага, невысоко. Он-то ничего, навернется (пристав сказал другое слово), не убьется, а у него девки… барышни, то есть, вредные, живьем сожрут на старости лет, — пробурчал пристав, а Спиридон Спиридонович хохотнул с пониманием.

А Ухтомский-то хорош гусь. Я решил, что старый хрыч, служака, то есть, обо мне переживает, а он боится, что его вредные девки сожрут. Анька — это понятно, эта может, но Леночка-то когда в эту категорию успела попасть? Милейшая барышня, учительница. Надо будет сказать, посмеемся вместе.

От смеха едва не поскользнулся — хватался за край крыши, а она, собака такая, вся мокрая. Лучше с крыши не падать. И авторитет пострадает, и здоровье. Авторитет важнее. Мало мне полена и печки, которую я затопил не открыв заслонку, станут падение с крыши поминать.

Этаж-то у этого дома один, только дом высокий. По меркам двадцать первого века — высота метров в семь, а это два в этажа[1].

Так, а я уже и на крыше. Тут есть поребрик, есть за что зацепиться, а что у нас дальше? А дальше дыра. Или отверстие?

Как бы написали в ориентировке в мое время? Написали бы так — «из лавки купца второй гильдии Тугулукова, методом пролома в крыше, неустановленными лицами[2]… похищены товары…». И перечисляем количество, указываем, что сперли. И сумму, на которую украли.

Черт бы побрал моего коллегу — трудовика, постоянно талдычившего в учительской, что дыра, она у нас, а отверстие либо в детали, либо в стене. Путайся теперь.

Значит, это у нас отверстие, размером — в длину четыре вершка, в ширину два. Или другие цифры? Четыре на два маловато. А чего голову-то ломать? Отверстие соответствует куску кровельного железа, снятого с крыши. И где этот кусок?

Отойдя к краю крыши, спросил:

— Антон Евлампиевич, там нигде железо не валяется?

— Сейчас посмотрим, — в один голос заявили господа полицейский и пошли искать.

— Есть! — радостно завопил Спиридон, обнаружив кусок кровли в пожухлом кусту крапивы.

— Бери его, отложи в сторонку, это у нас вещдок, — приказал я, снова подходя к отверстию.

Кому этот вещдок нужен, пока не знаю. Но заберу с собой. Измерю своей линейкой, уточню. А купец пусть дыру, отверстие, то есть, досками заколачивает.

Крыша покрыта кровельным железом, уложенным… На что кладут? Как называются деревяшки? Стропила? Да, они самые, а между ними деревянная обрешетка. Уточню.

Так, что еще интересное? Оказывается, куски кровельного железа не гвоздиками к стропилам прибивают, как я считал, а загибают и закрепляют медными треугольничками. Для раскрытия дела это значения не имеет, а вот для расширения кругозора — вполне-вполне. Вдруг пригодится?

Значит, для того, чтобы снять лист железа, понадобился инструмент. Снять треугольнички, разогнуть сгибы. Сняли листок, а потом… Судя по всему, обрешетку сначала подтесывали топором, а потом перепилили. В результате и получился лаз, ведущий с крыши на чердак.

Ишь ты, кто-то хорошо подготовился. И топор с собой взял, и пилу. А пассатижи или клещи нужны? Пожалуй, отжать треугольники можно лезвием топора.

Рассматривая отверстие, поймал себя на том, что меня что-то беспокоит. Что-то не так. А что именно?

Елки-палки, так на крыше сижу! А ведь я высоты боюсь.

Вспомнив, что у меня имеется фобия, стало страшно. Как это не свалился? Надобно срочно спускаться. А как? Обратно к краю я не пойду, страшно. Какого… я сюда вообще полез?

Не мудрствуя лукаво, спустил одну ногу, потом другую и полез в пробитое злоумышленником отверстие. Опасался, что высота окажется большая, но ничего, приземлился на обе ноги, не застрял.

Конечно, стоило сначала прикинуть — а куда же ты лезешь? А умный человек пошел бы на чердак другим путем — поднялся по лесенке, открыл люк. Но следователи не ищут легких путей! Зато я теперь уверен, что похитителей было двое, как минимум. В одиночку не справиться. Один стоял внизу и передавал краденое подельнику, который оставался на крыше. Какое именно я пока не знаю, но это в данном случае неважно.

Не исключено, что злодеев было не двое, а трое. Кто-то должен был и на шухере постоять. Лавка на Воскресенском проспекте. Ладно, дело творили ночью, заходили со стороны двора, но, все равно, кого-то оставляли на стреме.

Чердак, света здесь маловато, но кое-что разобрать можно. Например — птичий помет, устилавший пол ровным слоем (селитру не пробовали добывать?), а еще разную рухлядь, вроде сломанных ящиков, старого прилавка, какие-то толстые журналы (может, антиквариат?), а еще… Шарфик. Вязаный. По краям горизонтальные красные полосы, по центру — желтая. Желтая пошире, красные поуже. Напоминает флаг какой-то страны. Точно, испанский. Хрен с ними, с испанцами, но находка явно выбивается из общей картинки.

Шарф ручной вязки (а что, уже имеется машинная?), не слишком новый, но лежит здесь недавно. Вон, даже птички на него не успели покакать. Лежал бы он тут давно — нитки бы выбелились и пах сыростью. А этот?

Подавляя брезгливость, поднес шарф поближе, понюхал — пахнет табаком — но, так, слегка. Не факт, что владелец курит, шерсть табачный дым быстро впитывает. Еще какой-то душистой дрянью. Ежели этот шарф не купец или не приказчик оставили на чердаке, значит, его потерял кто-то из воров. Однозначно, что преступник не крестьянин — у этих вязаные шарфы не в ходу, для купеческого сословия выглядит непрезентабельно, не чиновник (нашему брату шарфы разрешается однотонные носить, под цвет шинели), офицеры вообще без шарфов ходят, значит, кто-то из мещан.

Ага, глубокая мысль. Можно подумать, что я и так бы до этого не додумался. Тьфу ты, опять тавтология.

Шарф с места преступления, оставленный потенциальным злоумышленником — улика хорошая. И что это мне даст? Служебно-розыскных собак еще не завели, тест на следы ДНК тоже не додумались делать. Если только выяснять методом опроса. «Чей туфля?» Пройтись по городу? Но даже такая улика лучше, чем ничего.

Я аккуратно сложил шарф и убрал его в карман шинели. Пусть лежит, потом подумаю, как использовать.

А вот теперь надо спуститься вниз. А люк зачем-то закрыт с той стороны. Чего его теперь закрывать, если все случилось?

Постучал, потянул люк на себя, тот отворился, а внизу стоят мои коллеги — господа полицейские. Спрашивается — а кто разрешал внутрь входить? Ладно, ругать не стану, если бы не зашли, пришлось бы опять, через отверстие в крыше выходить.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался Ухтомский. Как мне показалось — довольно ехидно. Смерив взглядом пристава, ответил очень неопределенно:

— Пока не знаю, нашел или нет. Кое-что надыбал.

Пристав, заслышав очередное непонятное слово, сделал брови домиком, а я осмотрел внутреннее помещение. Бывал здесь несколько раз. Прилавки, витрины горизонтальные и вертикальные. Для лавки, в которой случилась кража, все выглядит слишком прилично. Грязь на полу, нанесенная не то преступниками, не то самим купцом и полицейскими — ерунда. Не то, чтобы помню — как висят ружья на стенах, что там с прилавками, но чисто внешне все выглядит прилично. Ничего не раскидано, в витринах стекла не разбиты. Вон — «Смит и Вессон» лежат, четыре штуки, «бульдогов» парочка, еще что-то огнестрельное, да еще и украшенное. Навскидку — здесь рублей пятьсот, не меньше. Ружье английской работы. Вроде, Литтенбрант про такое говорил — мол, сто рублей. Нашенские, похуже, но все равно — рублей по пятьдесят, худым концом. И перочинные ножички с перламутром — радость подростков, на месте, а каждый стоит хорошие денежки — по рублю, а то и по три. Спрашивается — почему не взяли? И что же через дыру вытаскивали?

Хм… И что мне писать в Акте осмотра? Типа — все нормально, лавка в порядке, зато в крыше дыра?

Перевел взгляд на Тугулукова, спросил:

— Валериан Николаевич, что похищено?

— Всю кассу сняли, а там выручка за неделю, — хмуро отозвался купец. — Я вчера не приезжал, в отъезде был. — Посмотрев на приказчика, отиравшегося за его плечом, спросил: — Андрюшка, сколько денег было?

Андрюшка — парень лет двадцати пяти, в красной жилетке и белой рубахе навыпуск, немедленно отозвался:

— Пятнадцать тысяч бумажками и серебра на три тысячи.

Восемнадцать тысяч за неделю? Выручка — это не чистая прибыль, но все равно, не так и плохо, с учетом, что время для торговли не самое лучшее — навигация еще не закрыта, но пароходов почти нет, а санный путь по Шексне не проторен. И дождь уже неделю льет. Это вам не за хлебушком ходить, а за ружьем. В непогоду не каждый потащится.

Спрашивать — почему выручка не сдавалась в банк бессмысленно. У Тугулукова, как и у всех прочих купцов, свои порядки. Кто-то в банк несет, кто-то домой, а кто-то прямо в лавке хранит. Двери здесь крепкие, ставни на окнах надежные, а вот про крышу никто не подумал.

— Где касса? — поинтересовался я.

Вместо ответа купец подошел к прилавку и выдвинул из него два ящика — оба поделены на секции. В верхнем, там где секции помельче, хранилась «разменка» — вон, медные пятаки и прочие монетки остались на месте — побрезговали, а все серебро выгребли. В нижнем — бумажные деньги по номиналам, и серебряные рубли. В смысле — должны там они быть, а на данный момент отсутствуют.

Ключи к замкам не подбирали, их просто выломали. Ничего сложного всунуть лезвие ножа или топора в щель, а потом нажать посильнее. Я тоже так сумею. Замки сломали, ящики вычистили и вставили обратно. На полу валяется несколько щепочек, в глаза не бросаются.

— А ключи у кого? — зачем-то спросил я.

Теперь уже без разницы — у кого ключи. Просто, у меня выпадает один из явных подозреваемых — приказчик. Вот, если бы замок не сломали, а отперли, все бы стало ясно. Но сломан замок, открыт ли, приказчик все равно под подозрением.

— Ключи у меня, и у дяди Валериана, — сообщил приказчик, заработав недовольный взгляд купца. Правильно — не след поперек хозяина отвечать.

Дядя Валериан? Типа — племянник у дяди работает? В принципе, так обычно и бывает, что в лавке трудятся близкие родственники купцов. Так и надежнее, да и для молодежи полезно перенимать опыт старших. Прежнего приказчика помню — он помогал как-то в деле о смерти артистки. Куда-то пропал. Мог уволиться, мог и на повышение пойти.

— Значит, украдено восемнадцать тысяч рублей? — уточнил я.

— Если бы… — фыркнул купец. Подойдя к дверце — не то кладовка, не то подсобка, резко открыл ее. — Вот, полюбуйтесь.

Да, какая-то комнатенка, с полками вдоль стены. И, что характерно — пустыми.

— Вот ведь, б… этакая, — матюгнулся Тугулуков. — Все вынесли…

— А что здесь было? — полюбопытствовал я. — Оружие? Боеприпасы?

— Шубы тут были, а еще меха.

Купец добавил длинную фразу, которую вычеркнет любая цензура, поэтому я благоразумно ее не упоминаю. В пересказе на общедоступный язык, Валериан Николаевич желал коварным похитителям заполучить все краденое в одно место, а иначе он сам это сделает, но иным способом.

— Шубы и меха? — слегка удивился я. У наших купцов нет какой-то жесткой специализации, но Тугулуков славился тем, что он торговал по уезду именно охотничье-рыболовными товарами. Плюс еще револьверами.

— Нынешним летом в Тотьму ездил, там и купил, — пояснил Тугулуков. — В Тотьме соболь дешевый — по сто рублей шкурка, и шуба соболья тысячу рублей стоит. Двадцать шуб прикупил из соболя, да шкурки — сто штук. Хотел на ярмарке распродать, москвичи с лапочками бы взяли.

Хм… А в Тотьме соболя промышляют? С каких это пор? А, так там же связь с Сибирью еще с 16 столетия налажена, поэтому мех дешевле. Ярмарка у нас в декабре, через месяц. Разумно пока меховой товар попридержать, а там и продать. Понятно, что не с лотка, а тет-а-тет. Но это уже купец сам провернет, ходы-выходы знакомы.

Значит, посчитаем. Соболья шуба… Я своей бывшей квартирной хозяйке привез соболя за тысячу рублей, но шуба маменькина, два года ее носила. А новая стоит не меньше 3 тысяч. Двадцать шуб, да если по три тысячи (это минимум!) — шестьдесят тысяч. Соболья шкурка не меньше двухсот рублей. А уж за сколько ее москвичи возьмут — не могу сказать. Значит, пропажа на восемьдесят тысяч рублей. Ни хрена себе! Мне за такие деньги лет десять книги писать.

Да, еще восемнадцать штук наличкой. Получается, умыкнули у Тугулукова почти сто тысяч. На такие деньги можно уехать во Францию, купить там поместье, да и жить припеваючи до конца своих дней. А если поменять на золотишко, положить в банк — лучше швейцарский, то и детям останется. Про внуков не скажу, но у меня пока и детей-то нет.

Где там мой друг, господин исправник? Ему бы полагалось сюда мчаться на всех парах. Кража на сто тысяч!

Я подошел к дверце, посмотрел, потрогал. Замок навесной, а пробой хлипкий, дерево старое, подъеденное жучками. Замок не взламывали, а попросту выдернули вместе с пробоем. Даже фомка не нужна, топора хватит.

Купцы, блин. Да у меня в сарайке, в котором Манька живет, и пробой надежней, и замок круче. Впрочем — моя коза стоит дороже, нежели какие-то соболя.

[1] Автор подтверждает, что падать с крыши такого дома неприятно. Испытал на себе, когда скидывал снег с крыши (времена студенческие, а стипендии постоянно не хватало). Ладно, что упал в сугроб.

[2] Следователь Чернавский, по своей наивности не знает, что в современной ориентировке написали бы «неустановленным лицом», потому что при возбуждении уголовного дела следователю, сидевшему на «глухарях», пришлось бы открывать дело о краже, «совершенной группой лиц» т.е. по более тяжкой статье. Но следователь откроет ее по «неустановленному лицу». Вот, ежели «уголовка» отыщет этих лиц, начнется работа по доказыванию вины, тогда можно дело переквалифицировать на более тяжкое.

Глава 5

Розыскная собака

Приказчика, являющегося племянником Тугулукова, я пока не вычеркнул из списка подозреваемых. Родственные связи штука хорошая, но даже из своего скромного опыта в должности следователя знаю, что это не мешает не то, что обокрасть родственника, а даже его убить. Увы и ах.

Умные люди воровали. Оружие с боеприпасами не взяли, а вот меха… Оно понятно. Это и укрывать легче, и сбывать проще. И совершили кражу лица, осведомленные о кладовке с богатством. А еще — знающие, куда эти меха сбыть. Доведись до меня — куда я дену такую уйму товара? Скупщиков краденого я не знаю, да и не пойду к скупщику. Нужен кто-то, кто даст приличную цену. Так кто-нибудь из купцов и купит. Только не из наших, а из иногородних. А у нас ярмарка на носу.

Вычеркну приказчика лишь тогда, когда настоящих преступников разыщем. Значит, надо работать.

Оставив пока купца с племянником посмотреть — не пропало ли что-то еще, мы вышли во двор.

— Антон Евлампиевич, поднимай народ, — велел я приставу. — Для начала пусть кто-нибудь на почтовую станцию смотается, проверит — нет ли кого подозрительного с мешками. Подворовый обход, само-собой. Ну, а там поглядим.

Ухтомский и без меня знает, что ему делать, когда похищено товаров на сто тысяч, но нужно же поиграть в начальство. Пристав кивнул Савушкину, собираясь забрать его с собой, но я это пресек. Мне тоже может полицейский понадобится.

— Помощника мне оставь, — попросил я. — Пусть будущий коллежский регистратор на свою должность стажируется. Да, Антон Евлампиевич, пока не ушел… Не скажешь — имеются в городе собаки, способные след брать?

— След брать? — переспросил Ухтомский. — Это как, навроде охотничьих?

Служебно-розыскные собаки в российской полиции пока неизвестны, кинологической службы тоже нет, но то, что собаки умеет брать след и отыскивать что-то по запаху — общеизвестный факт.

Призадумавшись на пару минут, старик покачал головой:

— Даже не знаю, что и сказать. Охотники-то в городе есть, но с собаками мало кто дело имеет. Трудно их и содержать, и соседи все время жалуются. Те, кто собачью охоту любит, они в имениях проживают, зачем им город? Вот, разве что у предводителя дворянства господина Галльского борзые имеются, У кума вашего, Литтенбранта, легавые, но про то вы и без меня знаете.

Легавых у своего кума я видел, но из-за своей бестолковости не знаю, умеют ли они находить потерянное? Или только на утку натасканы? Да и глупо ехать в Нелазское. Туда-сюда получается часов шесть, уже и след простынет.

— Ваше благородие, а вы про собачку бухгалтера позабыли, — вмешался Савушкин. — Он хвастался как-то, что у него собака на медведя может ходить. И все, что угодно унюхать сможет. Собака здоровая, но что за порода никто не знает.

— Бухгалтер, который из уездного казначейства? — нахмурил брови Ухтомский.

— Так точно, — кивнул помощник пристава. — Надворный советник Прилежаев.

— Да какой из него охотник, тем более на медведя? — презрительно хмыкнул Ухтомский и пояснил: — Полежаев за всю свою жизнь на охоте ни разу не был. Бьюсь об заклад — он из ружья в корову не попадет с пяти шагов, а не то, что в медведя. Сидит у него собака на привязи во дворе, орет по ночам, вот и все. Лучше бы дворнягу завел — те умнее.

— И жрет она много, едва ли не по четверти телячьей туши в день, — поддакнул Савушкин. — Знаю, приезжал как-то к Полежаеву из уезда граф Комаровский — он, говорят, охотник знатный, как раз на медведя ходит. За собаку сто рублей предлагал, а Полежаев уперся — мол, самому нужна.

— А в чем тогда дело? — хмыкнул я. — Спиридон Спиридонович, отправляйся-ка к этому бухгалтеру, веди его сюда вместе с собакой. Авось, понюхает одну вещичку, и приведет. В смысле — не бухгалтер понюхает, а собака. Ну, вы поняли.

Я вытащил из кармана кусочек шарфа, осторожно показал полицейским.

— На чердаке нашел, — пояснил я. — Не похоже, что приказчик оставил. Пусть бухгалтер собачку везет, попробуем. В конце концов, что мы теряем?

— Бухгалтер-то надо сказать дерьмо порядочное, — скривился пристав. — Законы знает, может и отказать. Скажет — с чего это он должен полиции помогать? У него своя служба — налоги с уезда собирать, деньги считать. И чин немаленький.

— А это мы оставим Спиридону Спиридоновичу, — улыбнулся я. — Он у нас человек умный, язык подвешен. Авось и сумеет бухгалтера убедить оказать полиции посильную помощь. Шибко давить не надо, но городовой может не попросить, а потребовать, чтобы подданные империи оказали содействие.

Не стал брать на себя еще и эту обязанность. У меня вообще задача доказывать факт совершения преступления, а розыском должна полиция заниматься. Ну, если у Спиридона не получится, придется мне ехать, убалтывать.

Отправив полицейских по делам, принялся заниматься рутиной. Требуется для начала принять жалобу от потерпевшего, сделать Акт осмотра места происшествия (хорошо, что на крышу я уже слазил), допросить и хозяина, и приказчика. Еще составить подробный список похищенного, желательно с приметами. Абрютину список губернатору посылать. Эх, бедный наш телеграф. И я тоже бедный. Впрочем, какие-такие приметы у шуб и выделанных мехов? Уточню цвет, передам списком.

Но для начала поговорю с родственниками без занесения в протокол.

— Валериан Николаевич, говорите, вы вчера весь день отсутствовали? И за вас оставался приказчик? — уточнил я.

— Именно так, — кивнул купец. Посмотрев на меня, спросил: — Ваше высокоблагородие, не возражаете, если я рюмочку пропущу? Нехорошо мне. Такое чувство, словно в душу насрали.

— Пропустите, — не стал возражать я.

Понимаю. Это для меня лавка только абстрактное помещение, где случилась кража, а для Тугулукова — второй дом. Или третий-четвертый? Сколько у него лавок? Впрочем, неважно, все равно неприятно.

Купец полез вниз, под прилавок, вытащил из-под него бутылку и граненую рюмку. Посмотрев на меня, предложил взглядом — дескать, будешь? но я покачал головой, изобразив — служба, дескать. Оба приличия соблюли — он предложил, а я, хоть и отказался, но не из-за тщеславия — мол, не по чину с купчиками пить, а из-за служебного радения.

Валериан Николаевич выпил, занюхал рукавом (а к чему закуска из-за одной рюмки?), малость повеселел. Так настоящий купец и не должен унывать. Ну да, профукал почти сто тысяч, но плакать не стоит, надо думать, как эти деньги вернуть, да еще двести на чем-нибудь наварить. Да и не сто, а поменьше. По миру купец с сумой не пойдет, выкрутится.

— Вы когда шубы и меха в лавку завезли? И сколько народа знало, что помимо оружия еще и меха хранятся? — задал я закономерный вопрос.

— Так я не кричал о покупке, но и особой-то тайны не делал, — хмыкнул купец, покосившись на бутылку. Понимаю — раз в нос попало, хочет еще, но я покачал головой — мол, попозже, а он все понял без слов. — Я же летом в Тотьму на ярмарку ездил, туда купцы из Архангельска приезжают, из Сибири. Наторговал хорошо — ружья продал английские тысяч на двадцать, патроны там, порох еще хорошо идет. Еще иголки привез, американские. Вот их, оказывается, у них и своих полно, даже и распаковывать не стал — обратно привез. Выручил тысяч пятьдесят, а чего обратно пустым ехать? Взял шубы и шкурки задешево. Как же от соболя отказаться? Летом-то они особо и не нужны, пусть до зимы лежат. У нас с Москвы приедут, все подметут. Хотел прибыли тысяч тридцать, если не сорок взять, а вот…

Тугулуков горестно вздохнул и теперь уже без разрешения набулькал в рюмку.

— Ну, подожди-те пока горевать, станем искать, — попытался утешить я купца, но тот лишь поморщился — мол, ищи-свищи.

— Цыгане украли, больше некому, — глубокомысленно изрек приказчик. Посмотрев на меня, сказал: — Я бы вам, господин следователь, посоветовал тотчас же к Старым пристаням идти, у цыган обыск проводить. А еще лучше, если вы весь речной табор заарестуете.

Чего никто терпеть не может, так это советов. Цыгане, оно, конечно. Только ни разу в жизни (ни в той, ни в этой) не слышал, чтобы цыгане совершали кражи со взломом, да еще таким хитроумным способом. Коней увести, стащить то, что плохо лежит — это да. Опять-таки, мошенники они непревзойденные. В моей реальности цыганки по бабушкам ходят, уверяют, что их прислала соцслужба для оказания помощи, а сами умудряются стащить «гробовые» деньги. Или «обменивают» старые деньги на новые.

— Так и сделаю, — согласился я. — И обыск проведу, и заарестую. И тебя с собой прихвачу.

— А меня-то пошто? — вытаращился приказчик. — Чего сразу я-то? Не хочу я к цыганам идти.

Как всегда. Все горазды напраслину возводить, а коснись — я не я, никуда не пойду.

— А кто станет шубы опознавать, меха? Вряд ли они у вас в мешках хранились. И ты пойдешь, и хозяин твой. Я же в мехах не разбираюсь, мне все едино — что собачий мех, что соболий.

Приказчик хотел что-то вякнуть, но я поднял руку, пресекая его болтовню:

— Стоп. Теперь, господин приказчик, отвечай на мои вопросы, а с цыганами, да с прочими подозреваемыми я сам разберусь. Начнем с того — как обнаружил кражу?

— Да как обнаружил? — пожал плечами приказчик. — С утра пришел лавку открывать, гляжу — люк, который на подволоку идет открыт, замки сломаны, меха пропали. Я на подволоку — а там дырища, дождь хлещет. И след оставлен, по которому ступали.

След в голубином помете я и сам заметил. Значит, выносили тоже через пролом.

— Сам на чердак поднимался?

— Не подымался, — замотал головой Андрюшка. — Я только на лесенке постоял, на дыру посмотрел, испугался, а потом за дядей Валерианом побежал.

— Да, Андрюшка ко мне часов в семь прибежал, я только-только чай уселся пить, наспех оделся и сюда прибежал, — подтвердил купец. — Посмотрел, по лесенке на чердак поднялся, потом в полицию побежал.

— Андрей, опиши-ка вчерашний день, — потребовал я. — Кто приходил, не было ли подозрительных?

— Так день как день, — принялся рассказывать приказчик. — Вчера и народу-то почти никого не было — дождь лил, только к вечеру затих. Так, пара реалистов забегали, перочинный ножичек купили, отставной поручик Дьякин к ружью приценивался — говорит, взял бы, если рублей за семьдесят, а за сто дорого. Договорились, что за семьдесят мы ему ружье подыщем, правда, время потратить придется, не меньше месяца. Мужики приходили — этих не знаю, откуда-то из уезда, так вот они накупили рублей на сорок — крючки там, блесны. Еще патронов взяли и дроби на сто рублей. Сказали, что соседи им назаказывали, едва ли не со всей волости. По выручке вчера день плохой был — даже тыщу не вытянул.

— А в прочие дни? Кто-нибудь приходил, мехами интересовался? Так, между делом?

— Так может и интересовался, но не упомню. За день столько людей проходит — где ж тут упомнить-то? — нервно отозвался приказчик.

— А шарфик чей? — спросил я, вытаскивая из кармана и предъявляя улику. — Не твой ли?

Задним умом подумал — вот будет весело, ежели они шарфик опознают, как свой. Купец-то ладно, он вне подозрений, а вот приказчик. С его слов к пролому не подходил…

— Не мой, — отказался от «испанского» шарфика приказчик.

— Не Андрюшкин, — подтвердил и купец. — И не мой.

— Не помните, видели такой шарфик на ком-нибудь? — поинтересовался я. — Покупатели, а может — какие-то случайные люди, знакомые?

Оба запожимали плечами — понятно, что не помнят или не видели. Но стопудово, что кто-то был осведомлен о наличие в подсобке мехов. Ладно, пойдем дальше.

— Валериан Николаевич, ты вместе с кем в Тотьму ездил? И шубы с мехами как вез — в мешках или так, на возу?

— Шубы с мехами, понятное дело, в мешках везли. Неделя пути — что им сделается? Потом, конечно, все разложить надо, чтобы не слежались. А в Тотьму со мной Федор Неуроков ездил, старший приказчик, — пояснил Тугулуков. — Но он у меня уже лет двадцать, как служит, человек надежный, доверенный. Федор нынче в Пошехонье уехал, там у меня еще одна лавка, надо товар завести. Федор и при складе состоит.

— А склад где?

— А склад у меня тут, в подвале, — потопал ногой купец по полу. — Он глубокий, все камнем выложено. Там у меня и порох, его лучше в безопасном месте хранить, патроны готовые. Мало ли что.

— Сколько шуб в один мешок входит?

Мой вопрос может показаться лишним, но злоумышленники, скорее всего, добычу в мешки и складывали. Сколько мешков разыскивать?

— Если по правилам — так не больше двух шуб в мешок, чтобы продух был, а коли плотно — так и четыре влезут. А меха — по двадцать шкурок войдет.

— Значит, грабители должны были где-то мешки взять?

— Так мои и взяли, — хмыкнул Тугулуков. — Тута у меня пустые мешки лежали, не помню, сколько.

— Десять мешков, — уточнил приказчик.

Десять мешков. Похитители и это знали. Точно, к краже причастен кто-то из своих. Придется, помимо приказчика Андрея, проверить и второго, Неурокова. Еще нужно установить имена возчиков. Кто все это добро из Тотьмы в Череповец вез? Кто товары из склада перевозит?

— У мешков особые приметы есть? — спросил я. Глядя на вытянувшиеся лица торговцев, уточнил: — Бывает, что название лавки на мешках рисуют, какие-нибудь заплаты пришивают, чтобы не перепутать.

Ага, бренды набивают по трафарету…

— Да нет, мешки, как мешки. Из рогожи.

Я терпеливо составлял Акт осмотра — лучше сразу, чтобы что-то не упустить, жалея, что нет господина исправника, который бы составил мне план, как во дворе застучали копыта, а потом раздался собачий лай. Ага, сумел Спиридон бухгалтера убедить одолжить собачку. Судя по голосу — собачка не маленькая.

Не удержавшись, вышел встречать. А там, в коляске, кроме Савушкина и бухгалтера казначейства господина Полежаева сидело настоящее чудовище. Сидело оно, понятное дело, на полу коляски, но голова находилась на уровне человеческих голов.

— Пальма, выскакивай, — приказал казначей своей собаке и та, оттолкнувшись задними лапами, соскочила.

Мне показалось, что от мощного толчка и коляска перевернется, и лошадь упадет. Нет, устояли.

И что за монстр такой? Величиной — с лошадь, не меньше. Ладно, не с лошадь, тут я преувеличиваю, но с пони — это точно. В холке сантиметров семьдесят, не меньше.Сколько такая «поня» весит? Явно не меньше меня, а во мне, нынешнем, пудов пять.

Цвет интересный. Сама вся бежевая, а уши темные. Что за порода такая? Видел же, должен вспомнить.

Такой псине впору собаку Баскервилей без грима играть. Встретишь ночью, точно, сердце не выдержит.

Мне почему-то захотелось вернуться в лавку, а еще лучше — удрать домой. В кармане револьвер, но от такого чудища и оружие не спасет. Догонит и проглотит, а револьвер выплюнет.

Но, посмотрев в глаза собаки, малость успокоился. Глаза добрые, морда печальная, вся в складках. А что за порода-то? Что за собака играла в «Участке» вместе с Безруковым? У той тоже рожа грустная, и вся в складках и комплекция подходящая. Бладхаунд? Похоже, но не бландхаунд. И откуда возьмется такая порода в Череповце?

У этой псинки складок поменьше, а сама она покрупнее. Так что за зверь?

Следом за собакой с коляски спрыгнул и ее хозяин — надворный советник Прилежаев — немолодой дядька, с бородкой аля-Ришелье и с выражением жуткого недовольства на физиономии. С места он сразу же принялся атаковать меня. Ну да, если у тебя рядышком такая псина, можно и со следователями ругаться.

— Господин Чернавский, что это за судейские штучки?Что за кража оружия? Какие революционеры-террористы? И какое отношения имеет уездное казначейство к полицейскому расследованию?

Я искоса глянул на Савушкина, а тот только хлопал глазами и улыбался. Чего он такого Полежаеву наговорил? Оружие украли, готовятся к террористическому акту? Ладно, потом отмажемся. А вдруг и оружие украдено? А вообще — молодец унтер. Бухгалтера он доставил, а дальше моя забота. Кстати, а как бухгалтера-то зовут?

Я распустил улыбку на половину лица, во все свои зубы, включая и тот, что иногда побаливает, протянул бухгалтеру руку, а потом демонстративно ее отдернул.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — начал я. — Хотел с вами поручкаться, но вы меня по чину постарше, да и по должности. Так что, еще раз простите великодушно за намечавшееся панибратство. К тому же — защитник у вас имеется, или защитница. Начну с рукопожатиями лезть — без руки останусь. А собачка у вас замечательная. Красавица, а еще, я слышал, большая умница. Я бы ее даже погладил — с вашего разрешения, разумеется, но боюсь.

Недовольство с лица бухгалтера уездного казначейство пропало, словно грим с лица клоуна.

— Пальма у меня еще никому ничего не откусывала, — заулыбался Полежаев. Потом хихикнул. — Даже ревизору ничего не отъела, хотя тот и заслужил. Но лучше ее не гладить.

— Как скажете, ваше высокоблагородие, — поспешно согласился я. — Но право слово — замечательная собака.

И тут я внезапно вспомнил, что за порода!

— Это, если не ошибаюсь, мастиф? Я таких только на картинках видел. Удивительное создание!

Правильно говорят — хотите подружиться с человеком, хвалите его животное. Вон, если желаете, чтобы я с вами дружил — хвалите моего Кузьму.

Полежаев расплылся в улыбке.

— Эту собачку мне брат родной из Петербурга прислал. Щеночка в английском посольстве приобрел, но оставить у себя не смог.

— Вон, ваше высокоблагородие, какой у вас брат заботливый, — похвалил я неизвестного братца. — И связи у него неплохие, раз из посольства щеночков получает.

— А, какие там связи, — скривился бухгалтер. — У повара тамошнего купил, за два рубля. Купил, а супруга потребовала — убирай, мол! Вот мне и отправил. И кличку какую-то дурацкую дал — Пальма, видите ли. А что вы все меня ваше высокоблагородие, да высокоблагородие? Можно и по имени называть, Александром Ивановичем. Запомнить несложно — вашего батюшку так зовут.

Нет, определенно, с именами-отчествами здесь не слишком-то большой выбор. Но я только улыбнулся, и опять похвалил собачку.

— Нет, все равно красавица. Так как, поможет она нам? Вот, у меня здесь и тряпочка есть — понюхает?

Глава 6

«Дикая охота»

Мне кажется, такой суматохи в Череповце не было со времен пребывания в нем государя императора Александра I. С тех пор прошло уже 60 лет, а наши горожане до сих пор вспоминают, как на Соборной площади кричали «Ура».

Сегодняшний день вряд ли будет занесен в официальную городскую летопись, но в памяти горожан он отложится надолго. Будет о чем поговорить осенними вечерами.

Мы бежали по Воскресенскому проспекту не разбирая дороги. А как ее разобрать, если мастиф несется, словно ракета? И пофиг ему, то есть, ей, что впереди и люди, и кони. Ладно, что городок у нас небольшой, движение не слишком интенсивное, но все равно, туда-сюда едут и коляски с седоками, и крестьянские телеги с дровами и сеном.

Едут они… Да при виде нас пешеходы замирают как вкопанные, лошади шарахаются в сторону, извозчики едва-едва удерживают вожжи, останавливаются, а потом, разинув рот, беззвучно матерят тех, кто напугал их своим появлением. Попробовали бы вслух произнести нехорошие слова.

Нет, ничего бы им не было. Я понимаю и пешеходов, и лошадей. Напугаешься тут… Не преследование преступников, а самая натуральная «дикая охота».

Впереди неслась Пальма, за ней, крепко ухватившись за поводок правой рукой (левой держался за сердце), бежал господин Прилежаев, а следом за ними я.

И мы мчались так, что коляска, набитая полицейскими, за нами не успевала!

Когда-то, давным-давно, смотрел (не то у деда, по видаку, не то — по ящику) «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». И там есть эпизод, где оба друга бегут за собакой, идущей по следу. Помнится, мне было жалко и сыщика, и доктора, но сейчас пересмотрел свои взгляды.

Подумаешь, немножко размялись. При их сидячем образе жизни это даже полезно. Бульдожек бежал чинно, как и положено четвероногому джентльмену, а за ним, неспешно трусили и Холмс, и Ватсон. А тут…

А вообще, мастифов пускают по следу? Ни разу про это не слышал. И про то, что необученная собака способна взять след. Их натаскивать полагается, и все прочее.

Наверное да, так оно и есть. Но вот, поди же ты. И след мастиф (девочка — тоже мастиф или мастифша?) взял, и чешет вперед, как ни в себя.

Я человек молодой, крепкий, пусть за последнее время нетренированный, так и то почувствовал, что в боку закололо, дыхание перехватило. А каково Александру Ивановичу? Дядька немолодой, позабывший, наверное, каково оно бегать? А он, вишь, бежит, словно молоденький.

Пальма, пролетев Воскресенский проспект, свернула на Крестовскую улицу, где напротив друг друга стоят Окружной суд и Мариинская женская гимназия. Очень надеюсь, что «дикую охоту» не видели ни гимназистки, ни мои коллеги по судейскому цеху.

На повороте мы все-таки спровоцировали ДТП, напугав лошадку, тащившую куда-то телегу, загруженную чурбаками. Возчик — не то по неопытности, не от растерянности, не справился с управлением, а кобылка, испуганно заржав, рванула в канаву, а следом за ней туда съехала и телега, с которой во все стороны полетели чурбаки.

Вот тут уж возчик не сумел сдержаться и высказал, все, что он думает о нечистой силе, что бегает по улицам, и о тех, кто бежит следом.

Надеюсь, лошадь не пострадала?

От Окружного суда до Александровского проспекта саженей двести. Обычно прохожу этот участок пути минуты за четыре, может за пять. Сейчас пролетел за одну минуту.

— Не могу больше… — прохрипел бухгалтер, опускаясь на задницу, а собака, вместо того, чтобы остановиться, рвалась вперед, волоча за собой хозяина. Кажется, до ноздрей донесся запах паленых штанов.

Я успел перехватить поводок, и дальше бежал один. Нет, коляска с полицией все-таки не отставала.

Добежав до перекрестка, где Крестовскую пересекает Александровский проспект, Пальма остановилась. Может, вспомнила о хозяине? Авось остановится, я отдохнуть успею. Куда нам спешить?

Как же! Я даже дух толком не успел перевести, как мастиф заметалась, словно выбирая, куда свернуть — направо или налево? Надеюсь, что не налево. Если налево — там у нас реальное училище, бежать будем прямо перед окнами. Боюсь, что реалисты, завидев такую картину, сорвут уроки и побегут следом.

К счастью, Пальма рванула вправо. Если побежит до упора, там учительская семинария. Но семинаристы — парни дисциплинированные. Авось, не выбегут.

Нет, не туда. Собака добежала до одного из домов — одноэтажного, но добротного, высадила ворота, волоча меня за собой, потом наткнулась на запертую дверь, остановилась и залаяла.

Все. Ждем подкрепления. А еще — самого хозяина, которого полицейские догадались забрать в коляску. Что мне дальше делать с собакой, не знаю. Отродясь не имел с ними дела. А мастиф, мало того, что орет — ему уже все дворняги отозвались, так еще начал, начала, то есть, биться башкой о дверь. Башка у собаки крепкая, но дерево крепче. Я же эту дуру не удержу!

Наконец-то подъехали.

Первым соскочил Савушкин, помог слезть бухгалтеру. А тот, на полусогнутых, но доковылял-таки до нас.

Полежаев, тяжело дышал, заметно, что сил у него уже не осталось, но все-таки, собрав всю волю в кулак, взял у меня поводок и попытался оттащить собаку в сторону.

— Пальма, Пальмочка, что ж ты творишь-то, дура такая! — запыхтел хозяин.

А собака, не обращая на него внимания, рвалась вперед, пытаясь таранить дверь.

Определенно, имеет место недостаток дрессировки и неопытность самого хозяина.

К нам подъехала еще одна коляска, из которой выбрался купец Тугулуков, а вместе с ним еще и приказчик Андрюшка. Верно, не усидели, взяли извозчика и помчались следом. А лавку-то на кого оставили? Если у них там еще и ружья украдут — в открытии уголовного дела откажу.

— Ну-ко, пасть заткни! — рявкнул купец на собаку, а та, к моему немалому удивлению, послушалась.

— Так что, мы с Пальмой можем уйти? — спросил Полежаев, довольный, что собака опять начала его слушаться.

— Подождите немножко, — попросил я.

Собака недовольно заурчала, а Полежаев, по примеру купца, рыкнул:

— Сидеть, дура!

Нет, ни за что на свете не заведу собаку. Рявкать на нее не смогу — жалко и стыдно, а строгость в этом деле нужна. Пусть уж лучше кот у меня живет. С котом и договориться легче, и выгуливать не нужно.

— Кто в этом доме живет? — поинтересовался я.

Пристав Ухтомский открыл рот, чтобы сообщить, но его опередил приказчик:

— Так тута Федор Николаевич наш живет…

— Тот, что у вас старшим приказчиком служит? — догадался я.

— Именно так, — мрачно подтвердил Тугулуков. Потом растерянно сказал: — Но Федор в Пошехонье. Если бы вернулся, так бы в лавку пришел. Надежда, жена у него дома, а еще сынок, Витюшкой зовут. Нет, сынок у него реалист — на уроках должен сидеть.

— Давай, Валериан Николаевич, стучи, — приказал я. — Пусть открывают, а иначе дверь придется ломать.

Тугулуков, нервно оглянувшись на нас, принялся молотить кулаком в дверь.

— Надежда, открывай давай!

Из-за двери послышался женский голос:

— Боюсь я открывать. И полиция, и собака страшная.

— Не откроешь — дверь выломаю к е…й матери! — заорал купец, разозлившийся не на шутку.

— Ой, ой, Валериан Николаевич, чего ты слова-то такие говоришь…

— Выломаем, — сурово сказал Ухтомский. — А ты у меня под арест пойдешь, вместе с сынком.

— Сейчас открою.

Дверь отворилась, за ней оказалась невысокая и очень напуганная женщина лет сорока.

— Валериан Николаевич, а что случилось-то? Мужа дома нет, ты же его сам в Пошехонье отправил. С неделю уже, как уехал. Вот, завтра-послезавтра должен вернуться.

— Надежда, шубы и меха где? — с порога спросил Тугулуков.

— Какие шубы? Какие меха? — недоуменно спросила женщина.

Отодвинув купца, я вышел вперед и вытащил из кармана «испанский» шарф.

— Узнаете?

— Сыночка моего шарф, сама и вязала, — кивнула женщина, а потом вдруг спохватилась. — А может и не его, бывают же схожие? Он же у меня в реальном учится, там надзиратели шарфы с формой носить не разрешают, а у моего горло больное. Нет, не его это шарф.

Ох, голубушка, поздно отговариваться. Ты при свидетелях шарф опознала. Да это уже и не столь важно. Отыщем мы теперь тех, кто сыночка в этом шарфе видел.

— Сынок ваш где в сегодняшнюю ночь был? — поинтересовался я.

— Так дома был, спал он. Понадобится — где хошь о том подтвержу.

А вот тут, судя по лицу, женщина точно соврала. Ответила, пусть и сразу, но уж слишком быстро. И что это значит — подтвержу?

Я покачал головой, грустно улыбнулся:

— Что ж, уважаемая Надежда… Прости, отчества твоего не знаю. Не обессудь, сейчас обыск в твоем доме проводить станем. Сами не отыщем, собачку о том попросим. И лучше, если ты сама краденое выдашь. И для тебя лучше, и для сына.

Посмотрев на пристава, сказал:

— Антон Евлампиевич, съездите в реальное, и парня задержите. Вначале сюда… Впрочем, — передумал я, — можно сразу в участок.

— Слушаюсь, — вскинул ладонь к фуражке старый служака.

— Господин следователь, не виноват Витюшка! — запричитала вдруг женщина. — Это Федор его заставил!

— А он разве не в Пошехонье? — удивился купец. — Ему там еще два дня положено быть.

Надежда замолчала, только испуганно оглянулась в сторону дверного проема.

— Ага, — хмыкнул я, собираясь войти внутрь. Сейчас зайду, да заарестую.

А вот теперь уже меня отстранили в сторону и, не кто иной, как унтер-офицер Савушкин.

— Нет уж, ваше высокоблагородие, не лезьте, — строго сказал помощник пристава. — Задерживать — наше дело. Вначале мы входим, а потом уже вы.

Спорить я не стал, просто отошел в сторону, пропуская вперед Савушкина и еще одного из парней, чью фамилию я не знал.

Шума и криков не слышно, значит, приказчик голову не потерял и предпочел сам сдаться. И это правильно. Подождал, до тех пор, пока Спиридон не крикнул:

— Входите, господин следователь.

Только собрался войти, как Тугулуков попытался ворваться в дом раньше меня, поэтому пришлось его перехватить и передать на руки Ухтомскому.

— Подержите-ка господина Тугулукова, — попросил я пристава. — Нечего ему тут делать.

— Да как это нечего? — возмутился купец. — А товар мой? А Федька, сволочь такая?

— Если товар тут, никуда он не денется, — успокоил я Валериана Николаевича. — Мне все равно все шубы переписывать, меха пересчитывать. С собой пока заберу. Как закончу, я к вам курьера пришлю, что можно забрать. А вы, поезжайте-ка лучше в лавку, пока все остальное не растащили. Вы же ее наверняка не заперли?

Тугулуков злобно посмотрел на племянника, а тот только развел руками.

— Так дядя Валериан, вы сами велели извозчика срочно взять, так я и взял.

— А сам на… поехал? Чего не остался? — зарычал купец.

— Так вы поехали, и я с вами. Думал — вы лавку запрете.

— Ух, не дай бог еще что украдут — шкуру спущу!

Вот так с потерпевшими. И смех, и грех.

— Поезжайте-ка в лавку, Валериан Николаевич, — посоветовал я. — Водочки выпейте, в чувство придите. Вы, небось, сейчас морду своему приказчику кинетесь бить?

— Так я ему, сукину сыны не то, что морду…

Тут купец выдал целую тираду непечатных слов, а потом горестно сказал:

— Ведь двадцать лет у меня служил! Двадцать лет! Кто ж мог подумать? Я же Федору, как себе доверял! Я же ему семьдесят рублей в месяц платил!

— Вот-вот, а мне только тридцать, — влез в сетования дядюшки младший приказчик.

Лучше бы он промолчал. Дядька отвесил племяннику такую плюху, что парень с ног слетел. Сам виноват. Зато купец слегка облегчил душу.

— Антон Евлампиевич, увозите господина купца в лавку, пусть он пока официальную жалобу составит, подскажете что писать.

— А с мальчишкой-то что? — деловито поинтересовался пристав. — Арестовывать или нет?

— Сколько лет парню? — спросил я жену старшего приказчика, так и стоящую у входа.

Надежда не плакала, но пребывала в каком-то оцепенении. До нее не сразу дошел мой вопрос.

— Тринадцать лет минуло.

Тринадцать… А уголовная ответственность у нас начинается с десяти лет. В принципе, следуя «Уложению о наказаниях», парня можно смело арестовывать и сажать в участок, а оттуда, после допроса, переводить в тюрьму, чтобы ждал суда. А суд решит — заслуживает ли реалист наказания, нет ли. Вынесут вердикт, что виновен — пойдет отбывать наказание. А ведь и присудят. Уж слишком крупная кража. Разве что, каторжные работы ему не дадут, а только ссылка на поселение. Но можно и повременить. В Окружной тюрьме для малолеток отдельных камер нет, определят парня вместе с уголовниками. Отца вначале допрошу, там подумаю.

— Если тринадцать, то арестовывать мы его пока не станем, — решил я. — Отвези господина купца, а потом обратно возвращайся.

Ухтомский повел купца вместе с причитающим приказчиком, а я пошел к злоумышленнику.

А тот сидел в передней на лавке рядом с городовым (вспомнил фамилию — Иванов!), а Спиридон Савушкин деловито втаскивал из соседней комнаты мешки.

По правилам положено сейчас вытащить из мешков все содержимое, разложить, пересчитать и переписать в присутствии задержанного. Не хочется это делать, а ведь придется, куда денешься? Это я купцу сказал, что позже составлю перечень, чтобы тот убрался пока с глаз долой.

— Чего сидим, кого ждем? — поинтересовался я у подозреваемого. — Бери мешки, вываливай все на пол, показывай, считай, а я записывать стану.

Усевшись с краю стола, вытащил из-под шинели свою папочку. И как я ее не выронил в суматохе? Ручка на месте, чернильница — подарок служителя, тоже. А листы бумаги у меня стандартные, не типографские. Опять-таки, кое в чем нарушаю закон, проводя следственные действия без открытия уголовного дела. Но Акт изъятия могли и городовые составить, а не следователь, а дело я сегодня же и открою.

Федор Неуроков такого приказа не ждал, но встал и послушно начал вытаскивать из мешков и шубы, и меха, а я все исправно записывал в Акт изъятия, а попутно расспрашивал — как это старший приказчик, при семидесяти рублях в месяц, решился так круто хозяина обокрасть? И, мало того, что сам пошел на дело, так еще и сына с собой прихватил.

Неуроков все еще раз расскажет, под протокол, но если я заранее буду знать, что и как, то и протокол допроса составлять станет легче и быстрее.

Конечно же, первое, что услышал, так это то, что его бес попутал. Эх, сколько же раз я это слышал? Конечно же виноват, я даже спорить не стану. Ежели говорить языком закона, то беса можно отнести к соучастнику преступления. Более того — он является зачинщиком, что замылил преступное деяние и склонил к нему иных и прочих. Как правило, зачинщику, по сравнению с прочими, суд добавляет годик-другой каторжных работ.

Вот только беда, что нечистую силу к уголовной ответственности привлечь нельзя. Во-первых, нечисть не является подданными Российской империи, а во-вторых она не находится на ее территории. А уж про то, что бесы — фигуры не имеют, существа нематериальные, вообще промолчу.

А вот Федор Николаевич, задумавший обокрасть своего хозяина и фигуру имеет, и пребывает на той территории, где действует Уложение о наказаниях.

Умный он человек, старший приказчик. А иначе бы в старшие не выбился. Ну да, любой бы решил, что к преступлению причастен кто-то из своих. Но Федор Николаевич в момент совершения преступления официально находился в Пошехонье. А то, что он вернулся оттуда раньше, умудрившись приехать тайно, сидел дома, проверять бы никто не стал. А то, что сына привлек — так кого же еще? Звать на дело кого-то чужого — себе дороже. Витька парень здоровый, на крыше постоять сможет, мешки примет. Что еще хорошо, так это то, что он парень неболтливый. Ну да, Витька не хотел, но отца ослушаться побоялся.

(Молодец приказчик! Полностью сына отмазать не может, это он понимает, но теперь присяжные парня могут и оправдать. Волю отца исполнял, не то из уважения, не то из страха, а как же иначе?)

А у Тугулукова денег много. Конечно, потерять тридцать тысяч (про недополученную прибыль говорить не станем) — это плохо, но ведь не последние деньги у купца? А ярмарка, которая будет в декабре, так ведь и сам Неуроков про это знает. И купцы ему известны, которые мех и шубы возьмут, и не спросят — откуда взял? Двадцать шуб из соболя можно за пятнадцать тысяч оптом отдать, а шкурки — по пятьдесят рублей каждую. Двадцать тысяч заполучить — это не семьдесят рублей в месяц, ему столько за двадцать лет не скопить. Вон, он двадцать лет отработал на купца, а что заработал? Ну да, вроде и грех жаловаться — и дом свой, и Витька в реальном училище учится, а что потом? После реального куда он пойдет? В приказчики, как отец? А с двадцатью тысячами уже о своем деле можно подумать.

Дурость, конечно, что мешки они несли по проспекту, надо было огородами пойти, но уж очень ночь была сырая. И так пришлось два раза возвращаться — за один раз не успели. Но кто же про собаку-то мог подумать?

Глава 7

Железной дороге быть

Узнал от нашего служителя, что в город вернулся Иван Андреевич Милютин, а вместе с ним и супруга нашего начальника. Не знаю, откуда Петр Прокопьевич узнает последние новости, стоя на одном месте с восьми утра и до восьми вечера, но это так.

Городской голова был в отсутствии почти месяц, теперь мне жуть, как интересно — а чем закончился визит к императору и в министерства? Будет у нас железная дорога или нет? Вроде, Его Величество был настроен решить вопрос положительно, но все может быть.

Странно, что меня вообще это интересует. Прекрасно знаю, что служить мне в Череповце осталось немного — меньше года, а по железной дороге от Санкт-Петербурга до Вологды, вполне возможно, ездить не придется, а вот, поди же ты. Стал квасным патриотом маленького городка.

Наверняка Милютин станет докладывать о результатах поездки на заседании Городской думы, можно бы самому сходить, но официального повода нет, а если припрусь просто так, то напугаю всех гласных. Начнут головы ломать — с чего это следователь явился? Сам надумал или его папочка послал? Пытается что-то и под кого-то накопать? Нет уж, лучше я в приватной беседе узнаю. Надеюсь, Иван Андреевич найдет оказию?

И я не ошибся. Мой начальник лично зашел ко мне в кабинет и пригласил на ужин. Разумеется, с благодарностью принял его приглашение.

— Наверняка знаете, что тесть вернулся, — сообщил Николай Викентьевич. — Желает непременно с вами поговорить. И не расспрашивайте меня, пусть Иван Андреевич сам обо всем расскажет.

Ишь, тайны мадридского двора. Мог бы хоть намекнуть. Любопытно же.

Еще Лентовский поинтересовался — как идет расследование кражи из лавки купца Тугулукова? Доложил, что зачинщик преступления определен в Окружную тюрьму, сообщник — родной сынок Витюша, допрошен, но оставлен дома, под надзор матери. Подаваться в бега Неурокову-младшему смысла нет, да и возможностей тоже.

Само-собой все изъятое возвращено владельцу под расписку, на ответственное хранение. Вроде бы — Тугулуков и продать свои шубы до суда не имеет права, но тут уж не мое дело. Да и присяжные заседатели не станут требовать, чтобы им показали краденой.

Мне еще кое-какие концы с концами свести, допросить парочку человек, включая соседей, так можно передавать дело в суд. Но торопиться с этим не стану, сроки терпят.

Николай Викентьевич покивал и сообщил, что уже отправил доклады и на имя министра, и губернатору — все-таки, кража на 80 тысяч рублей немаленькая даже по масштабам столицы, а раскрыла ее полиция очень оперативно. Само-собой, Председатель окружного суда отметил роль судебного следователя в раскрытии преступления.

И вот я в доме Лентовских. В ожидании, пока хозяйка позовет нас на ужин, мы с Иваном Андреевичем заняли кабинет Марии Ивановны.

— Хотел похвалиться, — сказал Милютин, вытаскивая из жилетного кармашка перстень с императорским вензелем. — Был удостоен высочайшей аудиенцией и личным подарком. Один у меня уже есть — от покойного государя, теперь второй.

— Искренне за вас рад, — отозвался я, не покривив душой.

И впрямь — даже для меня, не считавшего себя монархистом, аудиенция у государя императора стала событием, о котором не стыдно и похвастаться. Вытащить, например, из кармана наградные часы и небрежно обронить: «Вот, зашел это я как-то к государю, поболтал с ним немножко». Кстати, а что круче: перстень с вензелем или часы? Если по размеру да по количеству золота судить — так часы, а ежели, по «наглядности», то перстень. В чем преимущество перстня, так это в том, что кот его не разгрызет, как цепочку. Впрочем, мой Кузьма, ежели не попортит подарок, то «заиграет». Укатит куда-нибудь, ищи-свищи. У него же, в отличие от всех прочих, нет уважения к монаршей особе, а правилам этикета и хорошим манерам кошки сами кого хочешь научат.

Перстень с вензелем императора я рассматривал с преувеличенным почтением и, даже постарался изобразить на лице зависть. Кажется, получилось. Возвращая Ивану Андреевичу подарок (или награду, как посмотреть), спросил:

— Надеюсь, порадуете новостями?

— Порадую, — кивнул мой собеседник. — Его Императорское Величество одобрил проект железной дороги Санкт-Петербург — Вологда, уже отдал приказ Министерству финансов выделить на строительство первые пять миллионов. Весной начнутся топографические изыскания, а мы пока станем искать подрядчиков, выпустим акции. Бог даст, через год-два начнем строительство.

Раньше бы год-два показались несусветно далекими, а нынче, привыкнув к неторопливости бытия, понимаю, что это не срок.

— Иван Андреевич, я запамятовал — железная дорога будет узкоколейной или нормальной?

Я вовсе не запамятовал. В прошлый раз, когда Милютин предлагал посмотреть проект, отказался — все равно ничего не пойму, а тут вдруг спохватился. Железная дорога будет однопутной, но это ладно, большого движения точно, что не предвидится, а лет через двадцать можно вторую линию проложить.

Вспомнилось вдруг, что железную дорогу от Вологды до Архангельска построили с узкой колеей, а во время Первой мировой ее пришлось перешивать. Так что, не нужна нам узкоколейка. Как выяснилось, Иван Андреевич полностью со мной согласен.

— Зачем нам узкоколейка? Конечно, строить ее дешевле, но нужно, чтобы железная дорога — мы ее уже Александровской называем, по общероссийским стандартам шла — в 5 футов.

— Еще хочу вам сказать Иван Александрович… — сказал Милютин, понижая голос. Переведя взгляд на закрытую дверь, попросил: — Но это, сугубо между нами…

— Разумеется, Иван Андреевич, между нами, — кивнул я, стараясь держаться как можно небрежнее, хотя любопытство уже ухватило за пятки. О чем это Городской голова хочет со мной посекретничать?

— Я предложил государю составить, а потом и довести до его сведения докладную записку о реорганизации Новгородской губернии, — сказал Иван Андреевич, зачем-то переходя на шепот. — По моему мнению, управление губернией обустроено очень неудачно. Сто четыре тысячи квадратных верст! При такой раскинутости, приказы и распоряжения губернатора доходят до нас через три, а то и четыре дня. Даже почта из Петербурга в Череповец приходит быстрее. Зачем Новгороду целых одиннадцать уездов, если губернатор не успевает ими управлять?

— Иван Андреевич, — улыбнулся я. — Думаю, что проект реорганизации у вас уже составлен. Не ошибусь, если выскажу предположение, что в состав Череповецкой губернии войдут Белозерский и Кирилловский уезды, Устюженский, понятно, что наш, Череповецкий. Еще можно прихватить Тихвинский.

Тут никаких Америк открывать не нужно. Помню, что некогда — с 1918 по 1927 годы существовала Череповецкая губерния именно в таком составе. Потом ее упразднили, «пристегнули» к Ленинградской области, а в 1937 году все бывшие Череповецкие уезды, кроме Тихвинского, присоединили к Вологодской области.

— А чтобы губерния стала «кругленькой», можно присовокупить к ним Весьегонский и Пошехонский, — подхватил Милютин. — Череповец становится губернским городом, а население нашей губернии составит 700 тысяч человек.

Еще и Весьегонский с Пошехонским? Аппетиты, однако. Однозначно, что против выступят губернаторы тех губерний, от которых Иван Андреевич собирается «отщипнуть» кусочки. И Новгородский, лишающийся 5 уездов, и Ярославский с Тверским. Какой же начальник потерпит, чтобы у него изъяли часть власти? Грудью лягут.

— И как государь отреагировал на ваше предложение? — поинтересовался я.

— Сказал, что предложение важное и нужное, что он и сам уже думал о необходимости уменьшить губернии, но…

Иван Андреевич сделал паузу, со значением посмотрел на меня, потом продолжил:

— Его Величество сказал, что примет докладную записку не раньше, нежели когда будет построена железная дорога до Череповца. Сами понимаете — чтобы сделать наш город губернским, необходимо, чтобы в нем имелась и промышленность, и жителей насчитывалось не пять тысяч, а хотя бы тысяч десять-пятнадцать. Не сомневаюсь, что с появлением в наших краях железнодорожной станции, население города увеличится тысяч до восьми, а лет через пять будет и тысяч двенадцать.

Тысяч до восьми, на мой взгляд, слишком оптимистично. За счет чего увеличится население? Понятно, потребуются железнодорожники, телеграфисты, диспетчеры. Нет, диспетчеров пока еще нет. Но имеются дежурные, рабочие, которые ходят и стучат по колесам. Сколько нужно народа для обслуживания станции? Депо какой-нибудь, где ремонт проводят. О, а ведь я отчего-то забыл, что у нас не электровозы, а паровозы. Значит, понадобится водонапорная башня, чтобы доливать воду в котел, а еще помещение, в котором хранится каменный уголь. Или паровозы, что станут обслуживать нашу линию, бегают на дровах? Дрова нужно где-то заготавливать, пилить, колоть. Технический персонал, начальники — а их всегда много, уборщики и прочее. Опять-таки — ресторан с буфетом, приезжие крестьяне, которые начнут продавать свои товары проезжим. Им где-то надо останавливаться, что-то кушать. Еще появится пара жандармов, потому что порядок на железных дорогах поддерживает именно жандармерия, а не полиция.

Увеличится население, но, не чрезмерно. По моему скромному разумению, человек на сто, максимум двести прибудет.

Хотя, пока строят железную дорогу, пока то да се, начнется какая-нибудь движуха.

Но все-таки, Череповцу позарез нужно крупное промышленное предприятие. Вон, в моей реальности, захолустный городишко стал флагманом российской металлургии, увеличив население с тридцати тысяч до трехсот за какие-то двадцать лет. Но для этого нужно, чтобы в Воркуте начали добывать каменный уголь, а на Кольском полуострове железную руду. И нужно, чтобы товарищ Сталин принял решение о строительстве металлургического комбината не на сырье или топливе, как принято, а на пересечении дорог. Но это не сейчас, а когда начнется социалистическое планирование экономики, лет через пятьдесят.

А пока… Не знаю, чтобы такое и придумать для города, ставшего мне родным. Какое-нибудь промышленное предприятие. Не замахиваюсь на десятки тысяч рабочих мест, а хотя бы человек на 500–800.

Что бы такого присоветовать? Из полезных ископаемых у нас только торф. Что еще? Насколько помню, в Вологодской области, в Чагодощенском районе, имеются стеклозаводы. А стекло — это кварцевый песок. Бутылки, стеклянная посуда — это же золотое дно.

В Чагоде я как-то бывал, запомнилось, что построили поселок в 1926 году, в виде серпа и молота, по проекту архитектора Троцкого (не родственник Льва революции!). А неподалеку от Чагоды, километрах в пятнадцати, на реке Песь, есть еще один стекольный завод.

Может, предложить Милютину стекольный заводик запустить? Наверняка кварцевый песок имеется не только на реке Песь, но и где-то поближе. Или нет? Пожалуй, лучше не умничать. Уверен, будь в Череповецком уезде кварц, то стеклозавод уже стоял бы.

— Иван Андреевич, а за счет чего вы собираетесь увеличить население Череповца? У вас на заводе трудится человек сто. Не маловато?

— Так у нас лес под боком, — с удивлением посмотрел на меня Милютин. — Можно бы и сейчас поставить не два лесопильных завода, как сейчас, а все пять, а то и восемь. Только, с доставкой у нас плохо. Возим по Мариинской системе, а она только в период навигации хороша. Вон, в затоне, на Ягорбе, у нас штабеля бревен со сплавов — их еще пилить и пилить. Будет железная дорога, то мы круглый год сможем в столицу и бревна возить, и брус, и обрезную доску. Лесопилки — это работа, а работа — это деньги. Жалованье — это и люди, и все прочее. У меня народ по двадцать да тридцать пять рублей в месяц зарабатывает, а ведь можно и больше. Мужики потянутся, дома поставят. Лесопилка — четыре пилорамы, на каждую по два мастера, да подсобные рабочие. А еще возчики нужны, чтобы бревна подвозить. Даже если не восемь поставим, а только пять, так уже пятьдесят, если не семьдесят работников понадобится. А ведь за каждым семья — жены, дети. А им и жить где-то нужно, и есть, и деток учить. И лавки наши торговцы откроют, и школу наверняка придется еще одну открывать. Леса больше пилить станем, значит, его больше и сплавят. Возможно, судостроительный завод придется расширять.

Молодец Иван Андреевич, правильно мыслит. Сколько рабочих мест создает один промышленный рабочий? Не то четыре, не то пять. Но судя по расчетам Милютина — будет больше. А городской голова продолжил:

— Я уже прикидывал, что придется несколько складов вдоль железной дороги ставить, чтобы бревна поближе было возить. В селе Никольском[1] место для станции хорошее, там и склад поставлю. А когда до Вологды железку доведем — благодать. Я, когда в столице был, наводил справки — бревна наши и в заграницы возьмут. Англичане с французами корабли в Архангельск отправляют за древесиной, а мы поближе. Только, невыгодно круглый лес продавать. Зачем продавать бревно за три рубля, если брус дороже отдать можно?

Я покивал с умным видом. Знаем-знаем, что сырье продавать невыгодно, а обрезная доска или брус — это уже готовая продукция. Ну, почти готовая.

— А вы времени зря не теряли, — похвалил я Ивана Андреевича.

— А как же иначе? — посмотрел на меня городской голова с довольным видом. — У государя императора на приеме я и всего-то полтора часа был, у министров тоже не слишком-то задержался. Все больше со своими собратьями-купцами общался. Очень интересует столичное купечество наши края, если сюда дороги хорошие будут. Мой старый приятель интересуется — а будет ли возможность построить в окрестностях Череповца бумажную фабрику? Бумага нынче большим спросом пользуется.

Бумажная фабрика — это просто замечательно. Правда, результате «технической революции» окрестности Череповца, а еще — реки и прочие водоемы будут загажены, но это издержки производства. Сами загадим, сами потом и убирать будем, а без ущерба для природы прогресса не бывает.

— Эх, Иван Андреевич, если Череповец станет губернским городом, на голову Городского головы — то есть, на вашу, столько хлопот свалится, что нынешние мелочью покажутся, — вздохнул я. — Ладно, губернских чиновников государь сам назначит, но размещать-то вам придется. Казенные учреждения, жилые дома. Это же и губернатору дом построить, и вице-губернатору! А сколько всяких-разных губернских комитетов да отделений? Еще какой-нибудь полк у нас разместят, а то и два. Казармы для солдат строить, штабы, да и прочее.

Но Милютин, вместо того, чтобы расстроиться, радостно всплеснул руками.

— Так это и хорошо! Жилые дома да казенные строения строить— тоже люди нужны. Лес у нас свой, а кирпич мы по железной дороге возить станем. Или — если отыщем в губернии подходящую глину, можно туда железнодорожную ветку проложить, а кирпичный заводик свой поставить.

Ничем Городского голову не проймешь. Ладно, не стану портить ему настроение, напомнив, что и Земство у нас из уездного превратится в Губернское. Да, и уездное-то тоже никуда не денется. Два земских правления — губернское и уездное, многовато. У нас Николай Федорович Румянцев опять отличился — попытался воспользоваться отсутствием Городского головы, чтобы подмять под себя «Общество взаимного страхования имущества», находящегося в ведении Городской управы. Разумеется, не самолично, а через «Общество взаимного кредита уездной земской управы», которым руководит один из сподвижников нашего земского деятеля Козьма Федорович Макаров. Толку от этой организации маловато, потому что денег в Обществе нет, а купцы и мелкие торговцы берут кредиты в Городском банке, который в руках Ивана Андреевича, но амбиций у земцев много. Как по мне — «Общество взаимного кредита» больше напоминает организацию по выдаче микрозаймов — кредиты мизерные, проценты большие, а кому идет прибыль не очень понятно. Официально — на развитие земских учреждений, а реально их никто не контролирует. Я даже удивляюсь — а как вообще находятся люди, берущие в долг десятку, прекрасно зная, что возвращать придется двадцать пять рублей?

Макаров, с подачи Румянцева, разослал череповецким мещанам и купцам «подметные письма» — извещения о срочном созыве собрания, на котором был поставлен вопрос о «передаче Общества взаимного страхованияв руки земства, как главной общественной власти в городе и уезде». Вернее — о слиянии «страховщиков» и «взаимокредиторов».

Как и следовало ожидать, затея Румянцева закончилась пшиком, потому что соединять «микробанк» и страховое учреждение — не самая лучшая затея. На собрание явилось с десяток мещан, о чем-то поговорили, но разошлись, так ничего и не решив. Моя бы воля — провел бы в уездном земстве ревизию, точно, что отыскал бы растраты и неправомерные выплаты, да и открыл бы уголовное дело. Но организация ревизии финансовой деятельности уездного земства не в компетенции судебного следователя. Или попробовать?

Только решил обдумать эту мысль, как позвали к столу.

[1] Ныне поселок Шексна

Глава 8

Дом трудолюбия

Мария Ивановна проводила нас в столовую, где суетилась прислуга, переставлявшая тарелки. Иван Андреевич, привычно усаживаясь на правую руку, кивнул на пустое место во главе стола, где полагалось сидеть хозяину дома — моему начальнику и зятю городского головы:

— Приболел?

— Заснул, — сообщила Мария Ивановна и вздохнула: — Ночью почти не спал, но на службу вышел, а как вернулся, то слег. Попросил прощения — мол, начинайте без него, пусть потом горничная разбудит. А я подумала — заснул, так и пусть спит.

Мы с Милютиным покивали с сочувствием. Со здоровьем у Николая Викентьевича было неважно — повышенное давление, как я полагаю, хоть он и пытался казаться совершенно здоровым и о своем самочувствии не распространялся. Но от сослуживцев такого не скроешь, тем более, что иной раз председатель оставался дома на несколько дней.

— Кофий ему надо поменьше пить, особенно на ночь, — проворчал Городской голова, забирая салфетку и аккуратно заправляя ее за воротник. — И еще курит Николай Викентьевич много. Я уже ему не раз говорил, так и ты бы поговорила.

Дочка только досадливо повела рукой — мол, говорено-переговорено любимому мужу и о кофе, и о папиросах, все бесполезно. Что да, то да. Мой отец (в той реальности) обещал матушке бросить курить еще тогда, когда я родился. А воз, как говорится, и ныне там.

А я и не знал, что мой начальник такой кофеман. На службе мы с ним чай пивали, но на службе и условий для приготовления кофе нет, а растворимый, если я не ошибаюсь, еще не изобрели.

— Водочки налить или вино предпочитаете? — поинтересовался Иван Андреевич, указав на графин и бутылки с красным и белым вином.

По мне — отказался бы и от того, и от другого, но недалеко от меня устроилась тарелочка с кусочками селедки, посыпанной колечками лука. И как, спрашивается, соблюсти трезвость, тем более, что сам Михаил Афанасьевич говорил, что селедку без водочки не едят[1]!

— Лучше водочки, — решил я.

— Это правильно, — кивнул Городской голова, наливая в граненый лафитник на серебряной ножке. Взяв открытую бутылку с белым вином, налил дочери, не преминув слегка укорить: — Машенька, пили бы вы с Николаем правильные напитки — водочку там, настойку, то и болезней бы не знали.

Я уже бывал за столом с Лентовскими, знаю, что ни тот, ни другой не перепьют — Мария Ивановна хорошо, если половину фужера выпьет, а супруг — ладно, что до конца допьет. Да и мы с Иваном Андреевичем выпьем не больше, чем по два (ладно, если селедка вкусная, то по три) лафитничка. До господина Федышинского нам еще расти.

Н-ну, вздрогнули, закусили и принялись за ужин.

Кухня у Лентовских выше всяческих похвал, поэтому, первое время мы просто ели и помалкивали. Но к счастью, в этом доме не было принципа, которого придерживалась моя бывшая квартирная хозяйка, а еще Анька, пытавшаяся навязать мне чужие правила. Иван Андреевич, расправляясь с отбивной, поднял на меня взгляд:

— Новая идея у меня появилась. Собираюсь открыть у нас дом для падших женщин.

— Для падших женщин? — захлопал я глазами.

Городской голова собирается открыть в Череповце официальный бордель? Интересная мысль. Брать со жриц любви налоги, назначить управляющим представителя Городской управы. Там и врач будет (приходящий), чтобы девушек обследовать, вахтер, чтобы порядок блюсти. Другое дело, что сие насквозь незаконно.

Мария Ивановна, оценив мое изумление, улыбнулась:

— Батюшка неправильно выразился. Городская управа собирается открыть дом для женщин, оставшихся без мужа, и с маленькими детками на руках. Что-то вроде Дома трудолюбия. Будут все вместе трудиться и помогать друг дружке.

Фух, гора с плеч. А я уже невесть что подумал.

— Хорошая идея, — одобрил я.

Идея у Ивана Андреевича и на самом деле неплохая. У нас же и вдовы есть с младенцами на руках, и девушки, которые родили до замужества — и среди крестьянок такие есть, а в городе — те же горничные, «осчастливленные» своим хозяином, а потом выставленные на улицу. Бывали случаи, когда несчастные матери убивали своих новорожденных детей.

В Череповце, да и во всем уезде, обманутых и брошенных женщин не так и много, но они есть.

— Думаю, дом двухэтажный поставить на Крестовской, — сообщил Милютин. — Местечко свободное есть — домишко ветхий, я как-то у наследников за пятьдесят рублей откупил. Думал — зачем, а теперь сгодится. На первом этаже мастерская будет — пусть девки шитьем занимаются, на жизнь себе зарабатывают, а на втором жилые комнаты.

А на Крестовской — это где? На этой улице, ближе к Торговой площади, наш суд стоит, а напротив — только чуть в глубине, здание Мариинской женской гимназии. Потом вспомнил, что ветхий домишко с завалившейся крышей, на углу Крестовской и Александровского проспекта. Неподалеку у нас реальное училище, так реалисты в домишко курить бегают. Скорее всего — скоро спалят. Если Милютин прикажет его снести и поставит двухэтажный дом — будет красивее.

— И во сколько все это обойдется? — поинтересовался я. — Не меньше, чем в тысячу?

— Ежели дом деревянный ставить, в тысячу — бревна-то у меня свои, а на каменном этаже — так в две, а то и в три. На дрова, да на жизнь девкам еще деньги понадобятся, а там, глядишь, сами себя обеспечивать начнут. Пока железную дорогу не запустили, лишние деньги в городской казне есть. А вот потом их точно не будет. Первое время постоялицы пусть бесплатно живут — с полгода, а может и с год, потом за жилье станут деньги платить. Копеек пятьдесят в месяц, может и рубль. Прибыли городу не будет, нужно, чтобы, через пару лет Дом трудолюбия без убытков был.

Согласен с Иваном Андреевичем. Нужно помочь человеку встать на ноги, а дальше пусть он сам шагает, без нянек. И женщины, оставшиеся с ребенком на руках, на первых порах помощь получат — и моральную, и материальную, а вот дальше пусть сами на себя рассчитывают. Иждивенчество — штука опасная, да и нет у города в расходах такой графы, а рассчитывать на благотворителей не стоит.

— Сколько девушек собираетесь заселить? — спросил я.

— Десять, может двенадцать.

— Вы хотите, чтобы у каждой женщины с ребенком свой угол был?

— Хотел бы, да не получится. Ежели, десять-двенадцать комнат, то сколько печей понадобится? Так что, придется селить по трое, по четверо. Но ежели, комнаты будут большие, так мамки смогут для себя сами уголки выделить — ширмы какие-нибудь поставят, занавесочки. Так, чтобы и отдельно, но, чтобы тепло проходило.

— Иван Андреевич, а женщины работу себе найдут? — поинтересовался я, вспоминая ту самую портниху, что приходила жаловаться на жену и тещу любовника. — Вроде бы, и портних хватает, и швей. Или, — вдруг догадался я, — вы наперед мыслите? Типа — на вырост?

— А как же иначе? — хмыкнул Иван Андреевич. — Я о будущем-то как раз и думаю. Получится — и девкам глупым поможем, и городу польза. На первых порах сам им стану работу подкидывать — пусть мешки шьют, мешки мне всегда нужны. Голицы для кузнецов, передники. Я же все равно их заказываю. А девки же не все шить умеют, пусть учатся. Выучится какая, так бог даст, ее и замуж возьмут. Дитя есть — так все бывает, а если девица хорошая, то муж ошибку молодости простит. А приданного нет, так ремесло за приданное сойдет — не нужно у портнихи заказывать, жена сошьет. Одна уйдет, тогда на ее место можно какую другую взять.

— Иван Андреевич, у меня слов нет… — покрутил я головой, преисполняясь восхищения к планам Милютина. Дополнил: — С учетом того, что в Череповец станут приезжать, в основном, мужчины, так и на девушек с ребенком на руках спрос будет.

Городской голова лишь улыбнулся и хитренько посмотрел на меня. А я подумал, что будь в нашей истории побольше таких Иванов Андреевичей, то мы бы уже жили при развитом капитализме.

— Зингеры бы швеям купить, — предложил я, а увидев недоуменные взгляды отца и дочери, пояснил: — «Зингер» — швейная механическая машинка. То, что пять швей за час сделают, машинка за десять минут управляется.

За точность цифр не ручаюсь, но швейная машинка «Зингер», на которой стоит дата «1886 год» моей матери досталась от бабушки. Не помню — пользовалась ли мама этой машинкой, но «Зингер» сопровождал нашу семью при всех переездах. Ленка (та, из 21 века) великая рукодельница, в отличие от меня, безрукого и безмозглого в житейских делах, о ней вздыхала, а мама со смехом обещала, что как только мы с ней официально поженимся, то отдаст ее мне «в приданое».

— Стоит, небось, такая машинка, как хороший дом, — заметила Мария Ивановна, молчавшая, но внимательно слушавшая наш разговор.

— Не дом, но с полдома. Видел где-то, что в Северо-Американских штатах она по сто долларов — огромные деньги. Если на наши перевести — то рублей двести.

Сумму я брякнул наобум. Не помню — каков курс рубля по отношению к доллару? Какой он к франку — знал, а к остальным деньгам нет.

— Сто долларов, да еще за пересылку платить, — отмахнулся Милютин. — Ежели, свои машинки выпускать станем, тогда и купим. А сейчас пусть вручную шьют. Иголками швейными я девок снабжу, а нитки пусть сами покупают.

Хм… А в России выпускают свои швейные иглы или нет? Не помню.

— Иван Александрович, расскажите батюшке — что за история произошла с господином Вавиловым. — попросила Мария Ивановна. — Мы же только третьего дня вернулись, а к нам сразу же Вавилов приехал. Просит, чтобы Городской голова его от Чернавского защитил.

— От Чернавского защитить? — удивился я. — Так я его пока еще и не обижал. Грешен, имелась такая мысль, но мне Василий Яковлевич Абрютин запретил. Сказал, что сам купца к себе в кабинет вызвал, провел с ним беседу и Вавилов больше дурить не станет. А у господина купца какая версия?

— Вавилов сообщил, что ваша названная сестричка его сына каждый день бьет, а вы ей в этом потакаете.

— Да? Он так и сказал? — переспросил я. Покачав головой, хмыкнул: — Сидел бы себе дурак тихо, как мышь под веником. Всего-то один раз Аня его сыночка побила, так и то, за дело, а вони…

— Иван Александрович, а что за история? — заинтересовался Милютин. — Я вашу Анечку знаю, барышня умная. Неужели она и на самом деле каждый день Вавилова-младшего подстерегает и бьет?

Пришлось наскоро пересказывать, как реалист ухватил Аньку за мягкое место, огреб — абсолютно по заслугам, а потом пожаловался папаше, а тот устроил шум на пустом месте. Причем, такой шум, что если бы не Абрютин, было бы купцу плохо.

И дочь, и отец только диву дались, выслушав про человеческую дурость.

— Дурак он, господин Вавилов, — сказала Мария Ивановна. — А ты, батюшка, радовался — мол, купец первой гильдии в город перебирается. Нечасто такое бывает. Теперь понятно, почему он к нам переехал. Верно, в своем городе уже со всеми поскандалить успел.

— Никогда не вмешивался, если дети с кем-то дрались, — пожал плечами Милютин. — И Васька — старший мой иной раз с синяком приходил, и Машка, бывало, со щекой поцарапанной.

Я с улыбкой посмотрел на мадам Лентовскую. Ишь, с поцарапанной щекой пришла.

— Всего-то один раз и было! — возмутилась Мария Ивановна. Пояснила: — Мы с Зинкой, с Зинаидой Дмитриевной подрались… А из-за чего, уже и не помню. Я ее укусила, она меня поцарапала. Подрались, потом поревели обе, потом мириться пошли.

— Да, а как там Зиночка? — поинтересовался я.

— Еще не виделись. Горничная ходила, сказала, что горюет барышня, два раза в день на почту ходит, а писем из Петербурга уже месяц, как нет. Может, у ее жениха совесть проснулась?

Не стал говорить Лентовской о том, что совесть проснулась не сама по себе, а с помощью полицейского, присланного товарищем министра к брачному аферисту. Но это наши с отцом дела.

— Будем надеяться, что Зинаида за ум возьмется, — высказал общее пожелание Иван Андреевич. Помешкав, сказал: — Еще вот что вспомнилось про Вавилова. Он же мне сказал, что кроме девчонки крестьянской его сыночка еще «александровцы» побили, а реалисты даже заступаться не стали. Обычно-то не позволяют своих трогать, а тут только стояли, да смотрели. Теперь понятно, почему реалисты заступаться не стали. Ябед никто не любит.

Ишь, побили «александровцы». Я даже догадываюсь, кто мог побить. А Городской голова продолжил:

— Вы, Иван Александрович, не трогайте дурака, сами с ним разберемся. Хочет в миру и в согласии жить — пусть живет, а нет, никто не неволит.

После ужина, когда по правилам хорошего тона следовало немного посидеть, Иван Андреевич сказал:

— Слышал от кого-то, что вы не любите подарки…

— Нет, почему же? — слегка возмутился я. — Иные подарки я очень люблю…

Не стал намекать на пирожные, которые Мария Ивановна традиционно вручала мне в конце вечера, но все всё поняли.

— Иван Александрович, — заулыбалась дочь городского головы. — Коробочка для вас уже собрана — и вам, и сестренке вашей, и невесте, на всех хватит.

Как же, хватит. Девчонки у меня пирожные от Лентовской трескают, как не в себя. Ладно, если мне хотя бы одно достается. Но пусть хоть пирожные трескают, потому что обе они у меня худенькие — хоть Леночка, а хоть Анечка.

— Пирожные, тут и слов нет, вещь очень полезная и вкусная, но я про другие. Что-нибудь этакое, серьезное, чтобы на стол поставить и похвастаться перед друзьями или родственниками не стыдно было.

Я слегка загрустил. Наверняка Городской голова припас мне что-то такое, бронзовое и монументальное, вроде коллекционных фигур, стоящих у батюшки в кабинете. Буду я с них пыль вытирать, а еще стану опасаться, что в один не слишком прекрасный день, бронзовое страшилище брякнется, да и отдавит кому-нибудь ногу.

Впрочем, можно украсить свой кабинет. Подарки, которые мне действительно понравились, бывают редко. Ну, чернильница, что затрофеил Петр Прокофьевич под Балаклавой, да шпага с «аннушкой» от Абрютина. Да, подарок государя тоже в тему пришелся —нужная вещь, тем более, что свои собственные часы я утратил.

Смущало всегда и то, что на подарок требовался «отдарок». Вот, вручит мне Иван Андреевич уменьшенную копию Клодтовского коня, что в ответ дарить стану? Я себя бедным человеком не считаю, но с миллионщиком мне не тягаться.

— Иван Андреевич, так вроде бы повода нет, подарки мне делать, — попытался увильнуть я. — Мария Ивановна пирожные обещала — за глаза хватит.

— А мне, понимаете ли, захотелось вам что-нибудь подарить. Без повода, а просто так, от души. Машенька, доставай, — скомандовал Иван Андреевич дочери и та вытащила из-под столика коробку. Лукаво на меня посмотрела и передала мне…

— Сразу и посмотрите, скажете, понравилась или нет…

Коробка не слишком тяжелая, значит, не бронза и не хрусталь. Заинтригован, однако.

Я полез в коробку, снял верхний слой стружек, просунул руки и вытащил на свет божий… козу.

Фарфоровая коза, стоящая на задних ногах, да еще и в каком-то национальном костюме. Так, а кто это может быть? Красная юбка, белая рубаха на лямках, корсаж, передник. Кажется, немецкий национальный костюм называется трахт? Точно, немка.

А для полноты эффекта еще и коса, заплетенная вокруг изящных рожек. Вылитая Анька, только, применительно к национальности данной козы — Анхен.

— Ух ты! — вырвалось у меня. — Красавица! Не то баварка, не то австриячка.

— А я говорила, что Иван Александрович угадает, — повернулась Мария Ивановна к отцу.

— Замечательный подарок, — поблагодарил я отца и дочь. — Я даже догадываюсь, кто выбирал…

А чего тут угадывать? Милютин — человек солидный, вникать в какие-то забавные тонкости, касающиеся домашнего быта судебного следователя Чернавского ему некогда, да и по лавкам антикварным он бегать не станет. А вот супруга моего начальника живо интересуется такими мелочами. А уж коза, ставшая знаменитостью на весь город, не могла пройти мимо ее внимания.

— Надеюсь, фигурка понравилась? — поинтересовался Иван Андреевич.

— Не то слово. Я в нее прямо-таки влюбился.

Пожав руку Городскому голове, поцеловал в щечку его дочь — сама подставила, не отказываться же?

[1] Справедливости ради, это говорил не сам Михаил Афанасьевич, а один из его героев — Виктор Мышлаевский, удивленный, что родственник Турбиных не пьет.

Глава 9

Ночное происшествие

Иной раз жалею, что живу в простом — практически, в деревенском доме. И нет у меня высокого каменного забора, где на воротах нес нелегкую службу Аргус неусыпный — днем дворник, а по ночам — сторож, чтобы не пускали ко мне случайных прохожих. А уж неслучайных — тем более. Чтобы в шею. В-крайнем случае, сгодится злая собака. А у меня что? Деревянный забор, калитка, которая открывается по принципу «дерни за веревочку, она и откроется», а Манька, козлушка толковая, и голосистая, но все равно, напугать никого не сможет.

Правда, не так и часто меня будят. Но иной раз бывает. Вон, как в прошлый раз приперся пьяный господин Литтенбрант и пришлось мне ехать в село Нелазское, Сашку крестить.

По ночам я совершаю путешествия во времени, отправляясь туда, где ездит такси, где можно помыться не раз в неделю, в банный день, а тогда, когда в башку стукнет. И с невестой можно в любой момент связаться по телефону.

Вот, сегодня приснилось, что Надька Зуенко — моя однокурсница, пригласила всю группу на день рождения, а когда гости собрались в какой-то комнате, похожей на лифт, она встала на входе и принялась собирать подарки в сумочку, вроде той, с которыми ходят кондукторы в автобусе, только зеленого цвета и с логотипом Луи Виттона. Не понял, как туда поместились и телевизор, и ноутбук? У меня подарка при себе не было, решил дать деньгами, тем более, что Надюха сказала, что может взять серебряными рублями — мол, из них блесны «уловистые» получаются, хорошо на щуку ходить. Не знал, что Надюха рыбачка. Серебра с собой оказался целый горшок. Только-только начал выгружать, как однокурсница уехала вверх, а передо мной оказалась коза.

Коза с сумкой от Луи Виттона даже для сна перебор, но тут услышал блеяние Маньки, а еще — гулкие удары в дверь и отборный мат. Если бы только стучали, решил бы, что кого-то убили и полиция прибежала за мной, но городовые у нас люди воспитанные, нецензурную лексику себе не позволяют.

Открывать не хотелось. Полежал, прислушиваясь к стукам и матам. Вначале надеялся, что грубияну надоест ломиться в закрытую дверь и он сам уйдет, но нет — отошел от двери, а теперь стучал кулаком по оконной раме, время от времени попадая кулаком по стеклу. Рамы двойные, но стекла — штука хрупкая. Этак он мне окно высадит! Придется вставать и сходить набить морду хулигану.

А ведь ночью встать с постели и выйти к дверям на нежданный стук — тот еще квест. На горшок (прошу прощения), я дорогу нахожу не просыпаясь, каждый вершок на ощупь знаю, а выходить во двор посложнее. Надо предварительно спички найти, свечку зажечь. Есть у меня керосиновая лампа, но она под потолком висит — это ж снимать! А где я оставил спички? Должны быть на табурете, рядом с кроватью, но их тут нет. Точно, у Татьяны «хозяйственные» спички вчера закончились, и я ей отдал свои. Собирался ведь достать коробок из буфета — но забыл, а теперь придется искать его на опечке. Во времена Настасьи Никифоровны и присутствия Аньки, хотя бы зажжённая лампадка висела перед образами — какое-никакое освещение, а сам-то все время забываю ее зажигать. Да и запах горелого масла, по правде-то говоря, не очень нравится.

До печки дошел, едва не наступив на Кузьку — но обошел и хвост остался в порядке, спички на ощупь отыскал.

Ну ё-моё, как же люди хорошо живут, если имеется электричество! Шиш вам, а не план ГОЭЛРО в эпоху императора Александра под номером три.

А теперь еще свечку с подсвечником снять со стола — а воск, как выяснилось, слегка перелился через край, припечатав осветительный прибор к столешнице. Это я сам виноват — подсвечник поставил криво. Посмотрел на часы — половина второго, еще бы спать да спать.

А мерзавец продолжает стучать так, что оконные рамы вот-вот готовы вылететь. Нет, убью гада.

Сунул ноги в калоши, накинул прямо на нижнее белье шинель и пошел к дверям. Подумав, вытащил из стола револьвер и сунул в карман. Кто знает, что там за тип?

— И кого там несет? — почти вежливо поинтересовался я.

— Следователь, открывай! — завопили со двора. — Мне п…й дали, сапоги сняли.

Ничего себе, он ко мне еще и на ты? Застрелить его, что ли, а потом сообщить в полицию, что напали? А ведь и сойдет мне это с рук. Я даже похороны дурака из собственного кармана оплачу, хрен с ним. Но не уверен, что с первого раза убью, а добивать, вроде, и неудобно. Подстрелю, Федышинскому работа, опять будет месяц на меня рычать. Вздохнув, открыл-таки дверь.

Осенней ночью во дворе мало что рассмотришь, свеча тут мало поможет, но разглядел, что передо мной не то мастеровой, не то приказчик — мужик, лет тридцати пяти, пьянехонький, в приличном пальто, в картузе, но босой. Босым в эту пору ходить по улицам не слишком весело.

— Чего орешь?

— Я ж говорю — мне п…й дали, да еще и сапоги сняли.

— Ступай в участок, жалобу приставу напиши, — посоветовал я, собираясь закрыть дверь.

— Тык побили меня — п…й дали, ограбили — сапоги сняли. В участке мне еще раз п…й дадут, да еще и запрут. А ты следователь — злодеев поймать должен, которые меня пи.ли и сапоги снимали..

Вот ведь заладил — люлей да люлей. Нет бы какое-то иное слово употребил. Заело у мужика, словно старую патефонную пластинку. А в полицейском участке, там точно, церемониться с пьяным не станут — поддадут, а наутро добавят.

Объяснять пьяному человеку, что задача следователя — не ловить грабителей, а расследовать преступление, бесполезно. И разъяснять, что обращаться к представителю власти на ты — тем более. В морду бы ему дать, так рука не поднимется пьяного человека бить. К тому же — будь передо мной какой-нибудь купчик или чиновник, врезал бы без зазрения совести, а рабочего человека иной раз пожалеть нужно. Разумеется, мыслю неправильно, но все равно — воспитан так. Так что, бить я его не стану, но в полицейский участок определю.

В кармане шинели у меня револьвер, а еще свисток. Можно стрельнуть, или свистнуть, но лучше этого ночью не делать. Выстрелю — всю улицу всполошу, а на свист городовые могут и не прибежать — дежурный в полицейском участке наверняка спит, не услышит.

Затушив свечу, закрыл поплотнее дверь (на ключ запирать не стану, авось никто не зайдет), кивнул:

— Пошли.

— Куда? — не понял мужик.

— Сапоги искать, — ответил я, ухватывая потерпевшего за руку и поворачивая его лицом к Воскресенскому проспекту.

— Так мне п…й-то дали на Александровском, а мы куда?

— А мы туда.

Мужик не сразу и понял, куда мы идем, но когда понял, попытался вырваться, но уже поздно. Ежели, я кого ухватил, не отпущу. А то, что руку ему немножко вывернул и сделал больно, так он сам виноват — не нужно дергаться. А я злой спросонок.

Не сильно-то я его и обманул — все равно, без полицейского участка не обойтись.

А в участке, конечно же, свет в оконце, но дверь заперта изнутри. На мой стук голос Федора Смирнова посоветовал идти… В общем, далеко бы пришлось идти.

— Федор, у тебя что, борзометр зашкалил? — поинтересовался я. — Своих спросонок не признаешь? Сейчас пешком пойдешь до китайской границы.

Дверь тотчас же открылась и на пороге показался старший городовой Смирнов. Пусть и босой, в расстегнутом мундире, но уже проснувшийся.

— Виноват, ваше высокоблагородие! — покаялся полицейский, а увидев, что я придерживаю трепещущую «добычу», опознал пьянчугу и хмыкнул: — О, Мишка Сазонов нажрался. Сколько ему было говорено дураку — пить не умеешь, не пей.

Воспитательную работу в два часа ночи мне проводить не хотелось, и я просто толкнул пьяного в руки Смирнова.

— Федор, забери этого сукина сына, запри его в камеру, пусть до утра посидит. Утром решим, что с ним делать.

А что тут делать? Пьяный или не пьяный — неважно, а грабеж, он и есть грабеж. Придется жалобу принимать, злодеев искать. Но пущай пока потерпевший в чувство придет.

Сазонов еще покочевряжился, пытаясь что-то доказать, но Смирнов уже тащил его в сторону ближайшей камеры. Открыл дверь, придал ему небольшое ускорение (коленкой, но я этого не видел) и вернулся обратно.

— Готово, ваше высокоблагородие, — радостно доложил Смирнов, а потом рассмотрел — как выглядит господин следователь. Думаю, что в шинели, из-под которой торчат ноги в подштанниках, да еще и в калошах на босу ногу, у меня вид был впечатляющий.

Пришлось объяснить — отчего это у коллежского асессора неподобающий вид.

— Вишь, вломился ко мне во двор этот засранец, козу напугал, чуть стекла не выбил. В чем был, так и выскочил, только шинель накинул, — сообщил я. Но слишком сильно оправдываться, или, тем паче извиняться перед нижним чином не стану.

— Завтра, как пристав придет, пусть показания у него запишет. Мне сказал, что побили (я чуть было сам не употребил нецензурное слово, но сдержался), сапоги сняли. Скорее всего — с кем пил, те и сняли. Завтра расспросите — станет жалобу подавать, нет ли, но внушение за снятые сапоги сделать нужно. Без лишнего членовредительства, но так, чтобы доходчиво.

— Так ваше высокоблагородие, я и так знаю, кто с Мишки сапоги снял. Ванька Курицын да Петька Белов. И сапоги, небось, у Мишки уже дома стоят. Не в первый раз, чай.

— А что, бывало такое? — удивился я.

— Уже раза два бывало. Мишка — мужик неплохой, мастеровой отменный, токарем на заводе Ивана Андреевича Милютина работает. И пьет-то редко. Может, два раза в месяц, может — и всего один раз. Но как напьется — ищет на свою жопу приключений. Прохожих задирать начинает, стекла бьет. И морду ему уже били, и в участке раза четыре ночевал. Как проспится — сам бежит стекла вставлять, прощения просит у того, кого обидел. На него даже мировому судье жалобы не подают — прощают. А в последнее время Курицын с Беловым — дружки Мишкины, с кем он пьет, приноровились так делать — как увидят, что Мишку на подвиги начинает тянуть, наземь его роняют, сапоги снимают, а потом их домой относят, да Вальке — жене Мишкиной отдают. А куда Сазонову без сапог? Босой он сразу домой идет, спать ложится. Валька у Сазонова баба тихая, до поры до времени, но суровая. Пока Мишка трезвый — она пылинки с него сдувает, а как напьется, то может и скалкой огреть. Но тут, значит, к вам пошел, правду искать.

Стало быть, грабежа нет, так мне его и не надо. А если Сазонов жалобу станет писать на друзей, который ему люлей навешали — это уже дело частного обвинения. Тем более, что не заметил я у пьянчужки каких-то повреждений — ни синяков, ни крови на физиономии.

Вроде, мне уже и Мишку Сазонова стало жалко, но я человек злопамятный. Куда годится, чтобы по ночам следователя будили, да еще с матюгами? И я, как не знаю кто, брожу в калошах на босу ногу. Тьфу.

— Рапорт с утра напиши, — приказал я Смирнову. — Дескать, Михаил Сазонов, мастеровой, в нетрезвом виде нарушал общественный порядок — ну, сам знаешь, что написать, потом Антону Евлампиевичу его отдай. Пусть отправит Сазонова к мировому судье, надеюсь, тот ему небольшую отсидку определит.

— Так может вы сами и напишете? — робко поинтересовался Смирнов.

Ленятся господа полицейские бумаги писать. Или сами не хотят хорошему мастеровому жизнь портить. А я, понимаете ли, работу городового делаю, пьяных хулиганов с улиц утаскиваю. А еще, возможно, жизнь дураку спас. К утру заморозок ожидается, замерз бы по пьяни.

— Если я сам напишу, так сколько мировой судья Сазонову забабахает? — поинтересовался я. — Дней десять или двенадцать тюрьмы, да еще и штраф. А если полицейский?

— Дней пять, не больше, — уверенно сказал Федор. Подумав, добавил: — Но, если господин Соколов рассматривать дело станет — так тот не больше трех дней дает.

— Вот и я про то. Без наказания Сазонова оставлять нельзя — все-таки, козу мою напугал, меня разбудил, но десять или двенадцать суток — жестоко. А вот трое суток — самое оно.

Кивнув на прощание старшему городовому, пошел домой, надеясь, что никто не увидит возвращения следователя в подштанниках и калошах. Как же! Только свернул с Воскресенского на свою улицу, увидел, что около калитки стоит женщина — в простеньком шушуне, в платке и с сапогами в руках.

— Сазонова Валентина? — поинтересовался я, хотя и так ясно, что это жена, ищущая непутевого мужа. А кто еще станет бродить по осеннему городу в три часа ночи?

— Она, батюшка, она, — часто закланялась женщина, потом спросила: — А мой-то дурак где?

— В участке он, — хмуро отозвался я.

— Ой, батюшка, да пошто в участке-то? — запричитала женщина, а услышав ее рыдания, из сарайки подала голос Манька. Не иначе, выражала женскую солидарность. Не знаю, кто жалостливее выл — тетка или коза? Но Манька моя голосистее, это точно.

— А что с ним делать? Он, муженек-то твой, мне чуть стекла не выбил, дверь выломать хотел. Козлушку напугал. А Манька — скотина нервная, натура у нее тонкая. От шума да криков понос прохватить может. Ежели заболеет — точно, в тюрьму твоего супруга упеку за непочтительное отношение к животным.

Малость преувеличил, да и с формальной точки зрения есть к чему придраться. Стекол у меня нет, они в окнах, но тетка все поняла правильно.

— Ой, батюшка, так ты бы ему в ухо дал, а стекла он бы завтра вставил. И козлушку твою завтра бы капусткой накормил. Он же, дурак этакий, к тебе правду искать пошел.

— В участке посидит — думать станет, когда и к кому в гости ходить. А правду — пусть на трезвую голову ищет, — сурово ответил я, мечтая об одном — поскорее оказаться в теплой избе. В подштанниках, пусть сверху у тебя и шинель, да в калошах — невелико удовольствие. Но потом спохватился:

— А что за правду Михаил собирался искать? Он ко мне заявился — мол, избили, ограбили — сапоги сняли. Я и велел его до утра в камере подержать, а завтра обидчиков искать станем.

— Так вот, сапоги-то его, — потрясла Валентина парой не новых, но еще крепких сапог. — А правду — так это то, что мастер его на заводе штрафует ни за что, ни про что.

— Мастер штрафует? — заинтересовался я.

Конечно, не мое это дело в производственные дела встревать, но если имеется несправедливость — нужно принимать меры. А как фамилия мастера? За что штрафует? Но замерзшие пятки помешали нести справедливость в жизнь, и я торопливо сказал:

— Пусть твой супруг ко мне в суд придет, только трезвый. Мы с ним обо всем поговорим. Дома я о делах разговоры не веду. Он же с собой токарный станок не приносит, верно?

Не стал говорить, что у меня неплохие отношения с Милютиным, попрошу того разобраться. И фамилию мастера хозяин завода должен и так знать. Мастеров у него и всего-то человек пять.

— Поняла батюшка, благодарствую, — принялась кланяться женщина. — Токмо, батюшка, завтра ему котел на «Громком» чинить, клапан у него полетел, а это недели на две, не взыщи. Пока не сделает, не придет. Ему кольца точить нужно, а кроме моего Мишки некому. А у моего дурака работа сдельная, дорогая.

Котел ему, видите ли, на «Громком» чинить. Как же, ему в каталажке сидеть. А «Громкий», это же из флота Ивана Андреевича. М-да, дела. Что, неужели кроме Сазонова кольца никто точить не умеет? А ведь вполне возможно. Фрезеровщики с токарями у нас в дефиците, а хорошие мастера — те вообще, на вес золота. Получается, накажу я не только Мишку Сазонова, но и всех, кто работает вместе с ним? А хорошему мастеру можно много простить.

И опять вспомнился кузнец, укравший лошадь[1].

Эх, грехи наши тяжкие. Ведь не хотел же я пьянчужку жалеть, полагал, что посидеть несколько суток ему не вредно. А вот, опять проявляю слабохарактерность. Или подождет «Громкий» дней пять? Рабочие, оставшиеся без работы и денег, вздрючку своему коллеге устроят. Авось, хоть это проймет.

— Значит, сделаешь так, Валентина, — сказал я. — Сейчас иди домой, поспи немного, время еще есть. А утром, часам к семи, пойдешь в полицейский участок, скажешь там, что Чернавский его простил — пусть трудится. И не вздумай ему похмеляться давать.

— Ужотка я ему так похмелюсь, так он… смешается, — потрясла тетка сапогами. — Позабудет, в какое горло воду пить.

Судя по воинственному виду женщины — сапогами она точно муженька, отметелит. Так что, одного наказания достаточно.

— В общем, ступай домой, — еще раз велел я Валентине, а сам почесал к родному порогу.

О чем-то там Манька орала — наверное, требовала, чтобы я с тетки штраф взял в виде кочана капусты, но перебьется. Не до нее, замерз я. Если лечь спать, так еще к приходу кухарки и выспаться сумею.

[1] Это опять вспомнился Роберт Рождественский и его «Сказка о кузнеце, укравшем лошадь». У автора, в его биографии, было нечто подобное, когда он служил в армии. Должны были отправить на гауптвахту (признаюсь, заслужил!), но был единственным специалистом-кислородчиком, поэтому не отправили. Посадили бы, пришлось бы полеты отменять.

Глава 10

Идет коза рогатая

Нет в мире совершенства. Когда случаются какие-то происшествия, из-за которых приходится отрывать задницу от стула, бегать, кого-то допрашивать, что-то выискивать, вздыхаешь и думаешь — зачем мне это надо? Вон, как хорошо жить, если ничего не происходит. Ходишь на службу, пишешь свои опусы, а жалованье идет, а заодно и стаж. Я же хочу выслужить свои двадцать пять лет и уйти на пенсию. И дослужить бы оставшиеся 24 года в тиши и в мире.

Но, если все тихо-мирно, тоже беда.

Цыгане благополучно уплыли, ничего не натворив, не украв и, не увезя с собой ни одной девки. Если кто-то сам за ними рванул — их дело. Городовой Яскунов нашелся — он, оказывается, просто уходил домой обедать, не поставив в известность начальство. Нагоняй, конечно же, получил, но в пределах разумного. Кража шуб и мехов раскрыта.

Нет, скучно, когда ничего не происходит. И мне, да и всему городу. Но у нас все-таки разные критерии для волнений.

Недавно Череповец был взволнован — даже ошарашен, поступком купца Ивана Ильича Высотского — хозяина нескольких складов железоделательной продукции и кузниц, а заодно и хозяина Игната Сизнева — Анькиного отца. Я с ним однажды имел дело, когда ходил замолвить словечко за Игната, когда тот профукал купеческие деньги. Собственно говоря. Игнат был сам виноват, но купец его с должности снимать не стал, ограничившись тем, что велел взыскивать с управляющего складом утраченные деньги. Но с учетом того, что Сизнев получил повышение, растрату он покрыл за четыре месяца, без особого напряга для домашнего бюджета.

В доме купца в течение нескольких месяцев происходили странные события. Впрочем, почему странные? Самые, что ни есть обычные, пусть и неприятные — мелкие кражи. Такое, иной раз, случается. Пропадали деньги — не настолько большие, чтобы обращаться в полицию или идти ко мне и требовать, чтобы следователь открыл дело, но все равно — деньги, они и есть деньги. Тут три рубля исчезнет, да еще прямо из кармана купеческого пиджака, там пропадет серебряная мелочь, а здесь куда-то задевается бумажный рубль, выложенный для дворника. Или исчезнет серебряная заколка супруги купца, а как-то пропала золотая брошь. Как водится, грешили на прислугу, Елизавета Степановна жаловалась, а купец, не слишком-то разбираясь, успел уволить трех девок. Те, разумеется, рыдали и отпирались, да кто им поверит?

А вот в один не слишком прекрасный день, Иван Ильич лично застукал воришку, коим оказался его собственный отпрыск — белобрысый реалист Федька, занимавшийся тем, что вдумчиво обшаривал карманы родителя.

Шум, крик, основательно побитый юноша — это-то все ладно, это в порядке вещей, но дальше случилось самое интересное. Купец, не довольствуясь телесным наказанием, приказал заложить коляску, посадил в нее жену и сыночка, уселся сам, а потом принялся объезжать деревни, куда вернулись бедные девки. А там, отыскав дома, где проживали бывшие служанки, останавливал лошадей, выходил сам, выводил жену и сынка, а потом вся семья становилась на колени и просила прощения.

Посмотреть на богатого купца, явившегося просить прощения у простой девки, сбегалась не только деревня, но и вся волость. Однако, никто не подсмеивался, а напротив — проникались почтением и уважением. Надо ли говорить, что прощение было даровано немедленно? Но кроме всего прочего, Иван Ильич дал каждой из девушек по пятьдесят рублей, что для нашей деревни означает либо собственный дом и корову, либо лошадь с козой.

Мнение горожан разделилось. Кто-то говорил, что купец второй гильдии Высотский, отправившись просить прощения у каких-то крестьянских девок, унизил себя, да еще и сына в придачу. Ну-ко, теперь все будут знать, что Федька Высотский вор! А девки? Ну так и что, не убудет с них. Другие говорили, что купец, в общем-то, молодец, но хватило бы и денег, которые можно отправить либо с посыльным, либо просто по почте.

А что касается моего мнения, встретив как-то Ивана Ильича, пожал ему руку и сказал, что я и прежде относился к нему с уважением, а теперь оно подскочило до небес. Еще сказал, что на такой поступок способен только сильный человек. Высотский слегка застеснялся, зато сообщил по большому секрету, что сынок таскал деньги не на какие-то там свои делишки — на табачок или еще на что-то, нечто постыдное, вроде игры в карты или продажных девок, а чтобы подарить их своей зазнобе.

Не то, чтобы это оправдывало кражу, но, смеем надеяться, наследнику урок пойдет впрок и ко мне, за какое-то серьезное правонарушение — сиречь, преступление, он в будущем не попадет.

Но высказать слова уважения человеку, отважившемуся на такой поступок — это одно, а дело — совсем другое. А как бы я сам поступил, оказавшись на месте Ивана Ильича? Гипотетически, разумеется. Увидел, как мой сынок вытаскивает из моего кармана деньги. Неприятно, сыночке бы вставил, как следует, а вот что дальше?

Нет, отдаю самому себе полный отчет — я бы на такой поступок не отважился. Наверное, просить прощения у бывших служанок все-таки поехал — совесть-то у меня осталась, сам же девок увольнял, выплатил бы им некую компенсацию. Даже и не по пятьдесят рублей, а по сто. Но на колени бы вставать не стал, это раз. И два, это то, что сына бы с собой не стал брать и, вообще, его имя бы светить не стал. Возможно, что народ бы догадался и сам, так и ладно. Вслух не сказано, а додумывать никому не запретишь.

Но дело с покаянием купца Высотского и его сына, меня, в общем-то, не касалось. К расследованию руку не прикладывал, довольствуясь слухами и сплетнями, а в остальном, ходил в свой кабинет и скучал. Вроде и другие дела делаю — вспоминаю и записываю «шерлокиану», по-прежнему учу французский и немецкий языки (не знаю зачем, но вдруг-таки пригодится), но делать-то что? Никто никого не убил, не ограбил. Ну скукотища же!

И тут…

Когда я был учителем, то проходил по обществознанию такое явление, как девиантное поведение. В дебри не полезу, но напомню, что это поведение, отклоняющееся от общепринятых в обществе социальных норм. Тема достаточно интересная, а еще можно сообщения деткам давать — скачают с Интернета, выступят перед классом — пятерочка на халяву обеспечена. А мне что, жалко, что ли?

Как правило, распределение девиаций происходило спокойно. Какая разница, о чем сообщать: о пьянстве с наркоманией, преступности или самом опасном виде девиаций — терроризме?

Но особый интерес вызывало коллекционирование.Вроде — и к девиации его сложно отнести, но, тем не менее, не так и мало у нас людей, тратящих деньги и время на старинные (и не очень) монеты, награды не существующих государств, почтовые марки, спичечные коробки или значки Олимпиады-80. Еще собирают оловянных солдатиков (кто-то предпочитает однотонных, а кто-то раскрашивает), елочные игрушки, кирпичи, старинные бутылки, киндер-сюрпризы, пожарные каски и многое-многое другое.

Коллекционирование — любопытная тема, поэтому желающих сделать по ней сообщение было больше, нежели тех, кто хотел поделиться своими соображениями о терроризме. Тут можно и собственного папу упомянуть, что тратит семейные средства на игрушечные машинки или дедушку, заполонившего собственный дом подстаканниками — от серебряных, времен Российской империи, до мельхиоровых или стальных РЖД, которые навязывают проводницы.

Правильно говорят умные люди, что коллекционирование — скрытая форма тихого помешательства. Но кому от них хуже?

В нашей империи коллекционеры имеются. Тут вам и Третьяковы, и Щукины, и Морозовы. Но они, насколько я помнил, предпочитали собирать картины. С учетом того, что эти коллекции стали основой для художественных музеев и выставочных залов — дело важное. К тому же, меценаты очень полезны художникам. Что бы делал Репин или Суриков, если бы у них не было Павла Третьякова?

Не сомневаюсь, что во второй половине 19 века в России есть люди, собирающие старинные рукописи или первопечатные книги, античные монеты и компасы первопроходцев, гравюры и камеи.

Но эти коллекционеры где-то там, далеко — в Москве или Санкт-Петербурге. Все-таки, чтобы собирать картины и платить художникам по пять, а то и десять тысяч за холст, нужно иметь серьезную финансовую основу, вроде парочки полотняных фабрик или пай в акционерном обществе. Наши олигархи пока еще не настолько богаты, чтобы тратить деньги на картины. Вкладываются в благотворительность, в образование — уже хорошо. Возможно, это даже лучше, нежели вкладываться в художников. Кто знает, кто выйдет из земской школы или городского училища

В реалиях провинциального городка я знал только одного коллекционера — Сергея Николаевича Веселова, свихнувшегося на эпохе Наполеона и собиравшего все, что связано с «наполеоникой» — от книги с автографом императора до поеденного молью мундира.

К чему это я? А к тому, что буквально на днях осознал, что помешался.

Подарок Ивана Андреевича и его дочери пришлось отнести на службу, потому что Кузьма — уже не котенок, но пока и не кот, принялся проявлять к фарфоровой фигурке своеобразный интерес: то покушался на ее рога, пытаясь отгрызть, то норовил уронить на пол. С чего бы Кузьме Ивановичу сердиться на Анхен? Кажется, ни Анька его не обижала, ни Манька?

Я, было, поставил козлушку в книжный шкаф, но он с открытыми полками, а рыжий и там пытался ее достать. Конечно, можно фигурку куда-то спрятать, но тогда пропадала вся прелесть обладателя. Какой смысл иметь красивую вещь, и прятать ее подальше?

Посему, отнес ее в Окружной суд и поставил на стол. Но и там покоя моей «Аньке с рожками» не было. Коллеги, заходившие в кабинет почесать языки, покурить (понял, что выгонять бесполезно), норовили ее потрогать, постучать ноготком и с умным видом заявить — мол, немецкий фарфор!

То, что немецкий, я и без них знаю, но точно убедиться, что это фарфор можно только одним способом — разбить фигурку и посмотреть на скол. Ежели он ровный — точно, фарфор, а нет — то фаянс. Но что за дурная привычка брать в руки хрупкие вещи, да еще не свои?

Зато товарищ окружного прокурора господин Остолопов, посмотрев на мою козочку в немецком костюме, хмыкнул, а на следующий день принес в подарок… фарфорового дядьку в костюме 18 столетия — в камзоле, треуголке и в ботфортах, сидящего верхом на козле. Причем, и дядька и козел были в очках, а на рогах животины закреплены ножницы. Надворный советник сказал, что это настоящий мейсенский фарфор, а на мои робкие попытки отказаться — дескать, неудобно же, отмахнулся — мол, досталась от дядюшки — вице-губернатора, а фигурка эта ему никогда не нравилась, хотел выкинуть, но рука не поднималась. А вот в подарок хорошему человеку — в самый раз.

Словно подслушав мысли Остолопова (а может, просто узнав в разговоре?) окружной прокурор Книсниц принес мне в подарок французскую пастушку и симпатичную козочку.

Когда мелких и рогатых скотинок, воплощенных в фарфоре, стало три штуки, в кабинет заглянул один из судебных приставов — Пашка Знаменский. Впрочем, парень недавно был произведен в первый классный чин, поэтому стал Павлом. Коллежский регистратор похихикал, а потом вытащил из-за пазухи скульптурку мальчика, бодающегося с козленком.

Но я окончательно осознал, что все, «приплыл», обнаружив, что рассматриваю в лавке мещанина Строкотова, где у нас продается всякая бакалея, фарфоровые фигурки и вспоминаю песенку из далекого-далекого детства.

Мы старинные игрушки —

Дамы, принцы и козлушки.

Динь-донь!

Нет, там были не козлушки, а пастушки. Но козлушки — куда как интереснее.

Если тронешь нас — как блюдца,

Наши ручки разобьются.

Не тронь!

Мы фарфоровы, мы тонки.

Уходите прочь, девчонки,

От нас!

Если тронешь нас — как блюдца,

Наши ножки разобьются

Сейчас!

Опустите снова крышку,

Отпустите нас, мальчишка!

Динь-донь![1].

А я рассматриваю всю эту красоту и отыскиваю в ней что-нибудь козлиное. Все, что нашел — женскую фигурку со всеми признаками прекрасного пола, зато с рожками и копытцами. Сатиресса? Что ж, сатиресса — это не совсем коза, но и не женщина. Кажется, по мифологии это существо происходят от богини Артемиды и бога Пана[2]?

Тяжела наша жизнь и сурова.

Избегают мужья сатиресс.

Я всечасно должна быть готова,

Что супруг от семейного крова

Удерет легкомысленно в лес.

Что ж, берем в коллекцию полукозу, тем более, что хозяин просит за нее смешные деньги — 50 копеек. Мол — за прочие фигурки, особенно те, что с красавицами, не грех и пять рублей взять, а эту барышню с рожками никто не берет — дескать, ни то, ни се.

Так что, теперь в моей коллекции аж пять фигурок. Маловато будет. Конечно, можно бы пойти по самому простому пути, по которому идут все начинающие коллекционеры — брать все подряд, а потом начинать сортировку. Типа, как нумизмат-первогодок вначале «сметает» все подряд, потом начинает понимать, что уважающий себя коллекционер не станет пополнять собрание монетой — пусть даже редкой, если она в плохом состоянии! Почему бы и мне не пополнить коллекцию не фарфором, а глиной? Есть же у нас изделия местных мастеров? Но я твердо решил, что в своей коллекции стану держать только фарфор! Ну, если, разумеется, в поле зрения не появится что-то интересное.

Чем отличается коллекционер от банального собирателя-барахольщика? А тем, что настоящий коллекционер изучает и саму вещь, и эпоху, в которую создан предмет коллекционирования.

И я тоже принялся изучать фарфоровую козу, подаренную мне Милютиным. Увы, Мария Ивановна не смогла сказать — что за фигурка, чье производство. Не озаботилась. Увидела в антикварной лавке и купила. А что я могу сказать? Судя по всему — немецкое производство. Вряд ли французы или англичане станут наряжать зверюшку в национальный немецкий костюм. Клеймо, что я обнаружил, представляло две буквы «Р. Н». Но что это означает — не знаю.

Значит, придется искать справочники, каталоги, изучать историю возникновения европейского фарфора. Я только всего и знаю, что в Европе давно хотели постичь загадку китайской «глиняной бумаги», но тщетно.Наконец, Август Сильный — курфюрст Саксонии и король Польский — тот самый, что был союзником Петра Великого (союзник, надо сказать, из него скверный), постоянно нуждавшийся в деньгах из-за огромных трат на любовниц, поставил задачу какому-то алхимику — создать философский камень. Камень, превращающий навоз в золото, тот так и не создал, зато открыл фарфор.

На русском языке нужной литературы пока нет, значит, станем читать на иностранном. Зря я что ли языки учу? А знания, касающиеся фарфоровых предприятий Европы не исключено, что могут и пригодиться.

[1] Эсфирь Эмдем. Дом с волшебными окнами.

[2] Считается, что сатиресса — плод фантазии писателя Александра Кондратьева (1876–1967 гг.), но тот ссылается на античные вазы, хранящиеся в Эрмитаже.

Глава 11

Просто грустная

Иной раз и в ноябре выпадает ясный солнечный день. Но вместо того, чтобы радоваться солнцу, на меня что-то накатило.

Редко со мной такое, но бывает. Наверное, от безделья. Я же хотел в парикмахерскую сходить. В ту, где с моей легкой руки появилась вывеска «Мастер Жан, он все умеет, двадцать лет стрижет и бреет», но вместо этого отчего-то потянуло на Покровское кладбище. Раньше, в своей реальности, кладбища не слишком любил, да и теперь нельзя сказать, что они мне нравятся, но стал относиться к ним как-то проще. Наверное, осознал, что со смертью, на самом-то деле еще ничего не заканчивается. Но прав я, нет ли, со стопроцентной гарантией сказать не могу, значит, спорить о том не стану.

Я вообще не люблю ни с кем спорить, допуская, что каждый верит в то, во что хочет верить. Вон, четыре миллиона американцев искренне верят, что их похищали инопланетяне. И что, мне им не верить? Не исключено, что и похищали.

Поискал могилу Екатерины Михайловой, но не нашел. Возможно, что бедную женщину похоронили не здесь, а увезли в деревню, а может, искал плохо. Скорее всего, на кресте нет ни табличек, ни прочих опознавательных знаков. (Ага, еще скажи — фотографии).

Или вообще — не там искал. У нас же еще одно кладбище имеется, только оно в другой части города, за бывшим селом Федосьевым. Интересно, оно уцелеет в вихре времени, или нет[1]?

Да нет, вру я, зачем мне могила Екатерины?

Прошелся между могилами, почитал надписи на памятниках. Опять подивился стихотворению, оставленному друзьями на надгробии мещанина Демидова, прошел подальше, за ограду, где хоронили самоубийц и тех, кто не являлся жителями Череповца.

Здесь должны быть могилы офицеров-самоубийц, к чьей смерти я имею самое прямое отношение. Все три на месте. Без крестов, одни холмики, уже размоченные дождями, проросшие сорняком. Ладно, «иногородние» поручики, но могилу Сомова-младшего отчего никто не укрепит, бурьян не вырвет? Или некому? Ну да, и мать и отец поручика здесь, неподалеку, в семейном погребении, а прочим и дела нет. И я не возьму лопату и не приду облагораживать могилы. Скорее всего, лет через пять, если не раньше, когда кладбище станут расширять, холмики совсем оплывут, сольются с землей, о погребениях позабудут, выроют на этом месте новую могилу. Могильщики откопают истлевший гроб, меланхолично выбросят из ямы черепа и кости, потом перетащат за новую ограду и прикопают не слишком и глубоко. Главное, чтобы собаки не вырыли, а то ведь и так бывает — выроют, а потом черепа попадут на глаза детишкам.

Опять сердце резануло чувство вины. Думал, что все отболело, отмучило, ан, нет. Нахлынуло. А иначе чего бы я на кладбище-то пошел?

Немножечко постоял возле могил, невесть, в который раз подумал, что не стоило бы, наверное, доводить до самоубийства этих парней. Сомов-младший, мерзавец, но вдруг бы он исправился? А эти два дурака, что повелись на жалобы полкового друга о судейском канцеляристе, который гнобит поручика? Жили бы они себе и жили, тянули службу.

Офицерская честь — вещь серьезная, но жизнь-то важнее. Или не так? Не знаю. Помолиться бы за них, да говорят, что нельзя. Ладно, я просто так постою, подумаю, повспоминаю.

Молиться за самоубийц нельзя, но, как-то, само-собой вышло, что снял фуражку, осенил себя крестным знамением и прочитал «Отче наш». Я не о поручиках помолился, а для себя, но на душе сразу же стало легче.

Возвращаясь, увидел на скамеечке знакомую женщину. Ну да, Нина Николаевна Вараксина, вдова покойного Сидора Пантелеймоновича, у своих могилок — мужа, а еще Степы с Ксюшей. Скамеечка новая. Точно, она же мне говорила, что прежнюю-то снесли, когда супруга хоронили.

— Здравствуй Ваня, — поздоровалась она со мной. — Ничего, что я так, попросту?

Я раскланялся, снова снял головной убор, перекрестился на могилки, присел рядом.

— Нина Николаевна, я вам еще в прошлый раз говорил — вам можно.

— В прошлый раз я тебя не Ваней, а Иваном звала, а теперь, как к мальчишке обращаюсь, — улыбнулась Нина Николаевна. — А ты человек солидный, при чине высоком, при орденах.

Для женщины, которой шестьдесят, мой возраст и на самом деле покажется мальчишеским. А чины-регалии, ей уже побоку.

— Главное — Ванькой не называйте, не люблю, — попросил я.

Ванькой меня батюшка называет, терплю, разумеется, понимаю, что он любя, но не нравится. Поэтому, Аню стараюсь Анькой пореже называть, но не всегда получается. Но Анька звучит не в пример приятнее, нежели Ванька.

— А мне не нравилось, если меня Нинухой зовут, — поведала мне вдова. — Аж всю коробит.

— Нинухой я вас точно, что называть не стану, — позволил я себе легкую улыбку.

— А ты, если не трудно, называй меня тетей Ниной.

С чего вдруг? Но мне не жалко. Не так-то просто перейти с официального обращения к простому, но если понадобится, постараюсь.

— Как скажете, — покладисто ответил я. С некоторым затруднением добавил, — тетя Нина.

— Вот так и лучше. А не то соседки — которые старухи, меня Ниной зовут, даже Нинухой — а мне такое не нравится, но терплю. А прочие либо бабкой кличут, либо по отчеству, Николаевной. А тетя Нина, как-то даже по-родственному. Вроде, племянник нашелся, пусть и дальний.

Что ж, для хорошей женщины готов и племянником побыть. Понимаю, что тяжело жить, если рядом нет ни одно родимой души. А мне самому здорово повезло, что обрел и отца, и мать. Наверное, этому поспособствовало тело реципиента.

— Да, тетя Нина, — вспомнил вдруг я, — вы же мне поручение давали — свечки поставить, да панихиды по мужу с детишками заказать, так я все выполнил. Теперь, если в храм захожу — обязательно ваших вспоминаю.

Не врал ни капельки. И свечку ставил перед «Голгофой», и в молитве вспоминал. Даже усилий не прикладывал — все само-собой получалось.

Женщина положила руку мне на запястье, легким пожатием поблагодарила, выдохнула беззвучно: «спасибо», потом заметила:

— Что-то ты часто на кладбище ходишь.

— Разве часто? — удивился я.

Попытался вспомнить, когда был на кладбище в последний раз, получалось, что давненько, но, Нина Николаевна — теперь тетя Нина, заметила:

— Часто. Вон, иные и на родительские могилы приходят только на Троицу, а тебя я уже в который раз вижу? Наверное, раз третий или четвертый. Ты как-то заходил — но я уже уходила, окликать не стала. Мучаешься из-за самоубивцев своих? Считаешь, что ты в их смерти виноват?

Глупо спрашивать — как она догадалась? Случай с тройным самоубийством известен, а уж если женщина не в первый раз заприметила на кладбище человека, у которого здесь нет ни друзей, ни родственников — все очевидно.

— Сложно сказать, — пожал я плечами. — Вроде, не виноват, а все равно что-то гложет. Иной раз отходит, а потом снова накатывает.

— Не знаю, что и сказать-то тебе. Сказать — не мучайся, все в руках божьих, так без толку. Все равно, как мучился, так и станешь дальше переживать. Так ведь?

— Так.

— Значит, крест у тебя такой, — вздохнула женщина. — Тебе его самому и нести, никто не поможет. Смирись, да молись, вот и все.

Спасибо, утешила. Так я и несу, а куда деваться? Я даже в жилетку никому плакаться не стану, не вижу смысла.

Мы посидели, помолчали немножко, потом тетя Нина продолжила:

— Думала — не поставить ли оградку вокруг могил, потом решила — зачем? Меня рядом с Сидорушкой похоронят, родственников нет, за могилками ухаживать некому. Да и к чему эти могилки? Здесь только прах наш земной лежит, а сами-то мы уже ТАМ пребывать станем. Сколько здесь народа лежит, под крестами-то? А тех, о ком позабыли?

Я покивал. Согласен. Вообще, уверен, что на одну обихоженную могилку приходится с десяток заброшенных. Да какой там десяток! Сотни, если не тысячи!

— А я Ваня, завещание составила. Дом свой решила тебе оставить. Думала — даже и говорить не стану, после смерти узнаешь, но вот, не удержалась.

— Дом? Мне? — вытаращился я на женщину с изумлением. — Почему мне?

— Я ж говорю — родственников у меня нет, помру, а дом куда дену? Подумала — надо бы хорошему человеку оставить, поэтому и решила — пусть он тебе достанется. Я уже у нотариуса была, все написала — Ивану Александровичу Чернавскому. Но тебе только стены останутся, да печка. Мебель, одежду — все продать, да в Воскресенский собор, на помин души. И моей, и Сидорушки, и Степочки с Ксюшей.

От удивления, едва не уронил фуражку, которая так и лежала на коленях.

— Теть Нина, а что мне с твои домом-то делать? — перешел я на ты. — У меня свой имеется. А еще, меня могут перевести куда-нибудь. Тогда и свой придется продавать.

— Тебе не нужен, сестренке названной отдашь, — решительно заявила тетушка. — Дом у меня хороший, крепкий, на каменном фундаменте. Тебе все равно свою Анечку замуж выдавать придется. Знаю — ты человек не бедный, да и родители богатые, на приданое не поскупитесь. А дом, он лишним никогда не будет. Сестренка с мужем хоть жить там сможет, а хоть и продать. Двести рублей — это тебе не баран начихал.

И почему все мою Аньку хотят замуж-то выдать? Послушать, талдычат одно и то же — вот, вырастет девка, то есть, уже барышня, нужно ей жениха искать. Сама найдет. Тем более, что у девчонки другие планы на свое будущее. А тут уже и приданое предлагают.

Хмуро сказал:

— Рано девчонке о муже думать. Пусть подрастет, выучится.

— Ой, Ваня, ты оглянуться не успеешь, как Анечка твоя вырастет. Видела я ее — красавица! Небось, уже от женихов отбоя нет?

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но женихи пока в очередь не выстраиваются. И не надо нам женихов. Иначе, мы с Манькой их отгонять станем. Коза рогами, а я какую-нибудь оглоблю возьму.

— Иван Александрович, дом я на тебя отписала, — строго сказала тетушка Нина. — Нужен он тебе, нет ли, но мое дело сторона. Сам решай — что с ним делать. Сестренке отдашь, продашь, в карты проиграешь. Главное — ты его не поджигай, пожалей соседей. Зато я расстраиваться не буду — вот, что с домом-то станет, когда помру? Тебе отписала, сразу на душе полегчало.

На душе у нее полегчало. А мне-то зачем новая тяжесть?

— Нина Николаевна… Тетя Нина… Ты помирать-то когда собираешься? — поинтересовался я. — Надеюсь, не завтра?

— Да нет, Ваня, помирать стану, как бог даст, — сообщила женщина. — Чужой век доживать не буду, а сколько самой отмеряно не знаю. Мне же мои родимые каждую ночь снятся, говорят, мы тебя ждем, но ты не спеши. Сидорушка говорит — я тут, на новом-то месте, обустроюсь, а как все готово будет — так дам знать. Но это не скоро будет. Так что, про приданное для сестренки твоей, я глупость сказала. Может так статься, что Анечка успеет детей нарожать, а я еще и жива буду.

Вот, уже лучше. Помирать она все-таки не планирует, дай бог еще годиков десять проживет. А там, авось, на кого-нибудь другого завещание перепишет.

— Пойдем-ка лучше домой, — решил я, поднимаясь с лавки. Собрался протянуть руку, но вспомнил, что женщина это не любит.

— И впрямь, пойдем домой, — согласилась женщина. — Заболталась я с тобой, а мне еще соседок кормить.

Мы пошли по дорожке, а я, между делом спросил:

— А что за соседок-то кормить?

— Есть у меня соседка — тетя Юля, под девяносто ей, — принялась рассказывать тетя Нина. — Плохая совсем, ничего не видит, почти не слышит. Ладно, что до уборной сама добредет, под себя не делает. Дочка у нее, Авдотьей звать, моего возраста, но умом не шибко сильна. Вроде бы — и дочка-то неродная, взяла крестьянскую девчонку, от которой мать отказалась. Но тут я не знаю. У тети Юли не спрашивала, врать не стану. И что, что дурочка? Зато Авдотья добрая очень, работящая. Полы помыть сможет, воды принесет, баню истопит, печку протопит. Вот, что плохо, так это то, что готовить не научилась. Разве что картошку отварит, но одной картошкой питаться, куда годится? Я раньше на четверых готовила, а теперь-то на троих. Наготовлю — там им и понесу. А что делать? Авдотья на огороде справно работает — картошку посадит, окучит, выкопает. Раньше-то у нас два огорода было, теперь один. Но нам, трем старухам, всего хватает — и картошки, и лука. Мне за Сидорушку пока пенсию платят — семь рублей в месяц, невелика, деньга-то, но много ли на троих надо? На курочку да на мясо по праздникам, на сахар с крупой.

Семь рублей — не так, чтобы плохо. Кухарка получает пять рублей в месяц. Но семь рублей на троих — маловато. Она что, пенсией с соседками делится?

— А у соседок какие-нибудь сбережения есть?

— Все сбережения, что были, у них еще до царской реформы вышли. У тети Юли муж столяром был, какие там сбережения? Она, пока на ногах была, что-то делала — белье стирала, венки плела на могилы, картошку с луком на базаре продавала. А что делать? Сама вдова, а дочку господь разумом обделил. Авдотью, когда она помоложе была, даже в няньки брали. Теперь устарела, не берут, боятся, как бы чего не вышло. А чего боятся-то? Вот, иной раз нанимают лужок обкосить, сено убрать. Девка она, хоть и старая, но силенок много. Кое-кто, по доброте своей, нанимает дрова поколоть, в поленницу сложить — за гривенник. Но дрова — это редкость, сам понимаешь. И гривенников лишних ни у кого нет. А так, помогаем, конечно, а что делать?

Вот это да. Я еще раз восхитился мужеством этой женщины. Потеряла детей, а теперь и мужа — ну, мужа, наверное, она давно потеряла, но сохранила и стойкость, и чувство юмора, и жизнелюбие. Другая бы замкнулась в себе, в своем горе, а эта еще и соседкам помогает. Таким женщинам нужно при жизни памятник ставить.

— Тетя Нина, давай я тебе денег дам? — предложил я, вспоминая, сколько меня денег в бумажнике. — Давай я тебе рублей тридцать дам? Ну, хотя бы десятку?

— Нет Ваня, денег не надо, — замахала руками женщина. — Не обижайся — вижу, что ты от чистого сердца, но еще родители покойные завещали — деньги за просто так не брать! С голода помирай, но милостыню не проси.

— Так я не милостыню, — обиделся я. — Сама же меня в племянники произвела, дом отписала. Читай, что помощь от родственника.

— А вот от родственника, тем более — от племянника, еще хуже. Старшие должны младшим помогать, а не младшие старшим. Это уже мой муж так решил, когда головой тронулся. Глупость, это я понимаю, но что поделать? Раз уж Сидорушка так решил, пусть так и будет. Пока он жив был, я соглашалась, а что же теперь-то поперек идти?

Помню-помню. С покойным супругом я и познакомился, когда Сидор Пантелеймонович ко мне с жалобой на соседей приходил. Дескать — хорька в его курятник запускают, а он курочек продает, чтобы детям помогать. и приходил ко мне с жалобой — дескать, у него курятник, он курочек да яйца продает, детям помогает. А то, что деток на свете давным-давно нет, старик позабыл.

— Теть Нина, а ты не себе возьми, — хмыкнул я. — Да, точно, я не тебе деньги предлагаю, а соседкам твоим — тетушке Юле, ну, для меня-то она бабушка, да ее дочери. Возьмешь?

Нина Николаевна остановилась, с некоторым удивлением посмотрела на меня. Подумав, сказала:

— А знаешь, для соседок, возьму. У них как раз чай закончился, и сахар. У Авдотьи-то именины скоро, порадуем девку.

Я радостно вытащил бумажник, выцарапал оттуда три десятки, протянул тете Нине. Но она, осторожно взяла лишь одну бумажку.

— И хватит этого. Но, так я тебе скажу — взяла у тебя первый раз, но и последний. Если бы не именины, так и для них бы не взяла.

— Тогда еще рубль возьми, серебряный, — выудил я из кармана твердый кругляшик. — Вот это, станем считать, не деньги, а подарок. Как же именины, да без подарка?

— Давай, что уж теперь, — усмехнулась Нина Николаевна. — Отдам Авдотье — скажу, лисичка на хвосте принесла, на именины. Она же, как ребенок! Пусть сама в лавку бежит, чего захочет, того и накупит. Зато радости у нее будет!

[1] Уцелеет. Главное кладбище, на котором хоронили первых лиц города исчезнет, а это существует до сих пор.

Глава 12

Никита-Кожемяка

Я сидел в допросной камере полицейского участка и думал — почему бы не поменять стул? В этом помещении провожу немало своего драгоценного времени, а сидеть на качающемся стуле невелико удовольствие. Пусть бы хоть табуретом заменили, что ли. Вспомнил, что еще и в прошлый раз думал об этом, но как закончил допрос, то благополучно забыл. Нет, на этот раз точно скажу Ухтомскому — пора, господин пристав мебель в допросной менять.

Итак, Никита Савельевич Коврижных, 27 лет от роду, православного вероисповедания, холостой, мещанин города Череповца…

— Никита Савельевич, а чем на жизнь зарабатываешь?

— Так это, кожемяка я, кожевенник, то есть…

А мог и сам догадаться. Парнище, сидевший напротив меня, хотя и одет довольно чисто и опрятно, но запах, исходивший от него — убойный. Я даже затрудняюсь сказать, что это за запах такой — не то дохлой кошки, не то каких-то химикалий. В общем, вонючий запах. А мне тут сиди, допрашивай, и терпи. Впрочем, если дышать ртом — то полегче.

Кожевенники в Череповце живут наособицу — на окраине города, у реки Ягорбы. У них там целая слободка — дворов пятнадцать. Если проходить мимо, а ветер дует с востока — хана. Милютин говорил, что некоторые жители требуют, чтобы слободку подальше от города перенесли, на другую сторону реки. Ну да, согласен, пахнет убойно, но как вот взять, да перенести? И без кожи-то как жить? Выделанные шкуры наших кожевенников (понятно, что не мужиков, а живности) дешевле, нежели привозные, а качество, говорят, наилучшее. Не зря же готовые изделия на корню скупают сапожные мастерские «магната» Пятибратова.

— Значит, Никита Савельевич, сегодня вы ударили гирей приказчика Трясунова Семена. Было такое?

— Какой-такой гирей? — возмутился кожевенник. — Кулаком я его вдарил! Если бы гирей — так сразу бы наповал. А он еще живой, в земской больнице. Я ж его сам в больницу-то и отнес.

Сам вдарил, сам же первую помощь и оказал, и в больницу отнес. Значит, умысла на совершение убийства не было, все произошло спонтанно. Что ж, коли помрет приказчик, то на суде зачтется.

— Кулаком? — хмыкнул я, посмотрев на руки парня. Вообще-то, таким кулачищем и без гири можно убить. Но у меня имеются сведения, что она была. — А мещанин Самохин, которому лавка принадлежит, говорит, что гирей.

— Так самого-то купца там не было, — хмыкнул Коврижных. — Откуда он может знать — гирей или кулаком?

Резонно. О гире я со слов городовых знаю, которые с Самохиным разговаривали и самого Никиту задерживали. Сам бы я обязательно эту гирю изъял как орудие преступления. Но мне все равно допрашивать потерпевшего, заодно выясню у медиков, чем ударили. Уж это-то они и без Федышинского определят. Ежели гиря, так схожу, изыму. Даже если ее помыли, для присяжных сойдет.

В принципе, с допроса потерпевшего мне и следовало начинать, но курьер, что прибежал от Ухтомского, доложил, что злоумышленник в участке, потерпевший в больнице, без сознания. Ну, коли без сознания, чего я к нему пойду? Схожу пока в полицейский участок, допрошу злодея. Стоп. Не допрошу, а опрошу, потому что, пока не открыто уголовное дело, следственных действий, вроде допроса, я проводить не имею права. А вот взять объяснение обязан. Потом можно сравнить, сопоставить. Покамест, нужно подобрать ключик к подозреваемому.

— Фамилия у тебя сибирская, — заметил я. — Возможно, предки вместе с Ермаком Сибирь покоряли.

— Точно, ваше благородие, сибирская, — отчего-то обрадовался кожевенник. — Но вы первый это заметили, а то, как услышат в первый раз, спрашивают — не из хохлов ли?

Охотно верю. Меня самого иной раз спрашивают — не из поляков ли я? Замаялся разъяснять, что из русопятых, а фамилию получил из-за предка, служилого дворянина, получившего имение на реке Чернавка.

— Странно, что не знают, — посетовал я вслух. — Ежели фамилия заканчивается на их, или на ых, вроде твоей, так однозначно — из Сибири. Черных, Майорских, Коврижных.

Это для меня просто определить истоки фамилии, но я, все-таки, в прошлой жизни истфак заканчивал и ономастикой увлекался, а здесь все, что не на ин или ев и ов заканчивается, считается нерусским.

— Не, не с Ермаком мы туда пришли, а от патриарха Никона убегали, — сообщил Никита. — Пращуры мои староверами были, а вот прадед от своих откололся, солдатом стал, а потом в России и жить остался, в Череповеси застрял.

Я с уважением посмотрел на кожевенника. Первый раз встречаю человека из простонародья, который бы знал о своих корнях, да еще так глубоко — на двести с лишним лет!

— Так Никита Савельевич, зачем было приказчика бить? — поинтересовался я.

— А что с ним еще-то делать? Сто раз говорено, паразиту — перестань обманывать! В твой гире донышно подпилено, и не фунт в ней, а меньше. Три золотника точно каждый раз уворовываешь!

Фунт у нас 409 грамм, а три золотника, сколько помню — 12 грамм. На первый взгляд — не слишком и много, но с каждого покупателя, так и прилично наберется[1]. Обманывать покупателей продавцы начали с тех пор, как возникли товарно-денежные отношения. При раскопках древних городов мои коллеги находят и подточенные гирьки, и укороченные аршины. Классика.

— Тут ведь что обидно-то, ваше благородие, — горячо заговорил Никита. — Даже не то, что именно с меня за каждую покупку копеечку рвет, а просто обидно, за обман. Да и копеечек жалко, я их сам зарабатываю. Себя кормлю, а еще сестренка вдовая у меня живет, а с нею детишек трое. Я сам иной раз в лавку хожу, а сестренка дома, на хозяйстве. Так вот, соли сегодня брал четыре фунта, да сахару два, а еще муки — пять. И на сколько он меня обвесил?

Да, на сколько он Никиту обвесил? Это же считать надо, а я в уме не умею. Но Кожемяка уже подсчитал без меня.

— Тридцать три золотника получается! 12 золотников с соли — это четыре копейки, с сахара — 6 золотников, еще восемь, да с муки 15 золотников — еще четыре копейки. Он, кровосос поганый, у меня 16 копеек украл. А кто-то за такие копейки полдня работает.

— Никита Савельевич, ты городское училище заканчивал или школу грамоты? — поинтересовался я, поразившись, что человек проводит в уме такие сложные вычисления. Вон, я до сих пор цен толком не помню, а уж высчитать с такой точностью — вообще слабо. Правда, я и по лавкам почти не хожу, откуда мне знать? А он и цены знает, и умудряется все вычислять с точностью до золотника.

— Так я ни школ, ни училищ не заканчивал, — вытаращился на меня Никита. — Батька меня грамоте и счету учил. Если неправильно считал, он мне сразу затрещину давал. А рука у моего батьки — царство ему небесное, тяжелая была, похлеще моей.

Вон как. Действенный метод, однако. Может, если бы и меня так учили, то и я бы математику знал? Но лучше таким негуманным способом детей не учить, иначе, вместо приобретенных знаний, заикой станешь.

— Никита, а по-хорошему нельзя было с приказчиком поговорить?

— Как с такими обманщиками по-хорошему? — воскликнул Никита, размахивая руками. — Я ж ему не раз говорил — не обманывай, а он опять гирьки подточенные берет. Таким только по лбу бить, чтобы поняли.

Правая рука парня едва не вошла в соприкосновении с моим лбом, отбил его ладонь чисто автоматически, и попросил:

— Ты, пусть и Никита Кожемяка, но я-то тебе не змей крылатый, а судебный следователь. Зашибешь невзначай…

Коврижных, с неким недоумением посмотрел на свою ладонь, зачем-то ею потряс и хмыкнул:

— Зашибешь вас, как же. Чую, сами кого хошь зашибить можете. — Посмотрев на меня, с интересом спросил: — А вы, господин следователь, откуда про Никиту Кожемяку знаете и про змея?

— Ну, Никита Савельевич, — слегка обиделся я. — Понимаю, что ты человек умный, но отчего других-то считаешь глупее себя?

— Не, господин следователь, я вас глупым не считаю, — слегка смешался Никита. — Просто подумал — а откуда вы мужицкие сказки знаете?

— Почему мужицкие? — пожал я плечами. — Сказки ни мужицкими, ни господскими не бывают, они у нас общие. А про Никиту Кожемяку ученые считают, что это вовсе не сказка, а легенда.

— Да ну, какая это легенда? Легенда, это про монаха, который Череповецкий монастырь основал — мол, лодка на мель села, затмение солнечное настало, а про Кожемяку — сказка. Где это видано, чтобы огромные змеи по небу летали, да чтобы простой мужик такого змея поймал, запряг, и пахать заставил?

Во мне проснулся историк. Вернее — учитель истории, разъясняющий детям, что же такое легенда.

— Никита Савельевич, любая легенда основана на чем-то реальном, настоящем. Кто знает — может, и драконы — огромные змеи, когда-то по небу летали? Или того проще — под змеем подразумевается вражеский отряд, движется он, вытянулся в длину, словно змея, а Никита — простой кожемяка, поднявший народ на борьбу с врагом. А может, он целым князем был? Вначале рассказывали так, как оно было на самом деле, потом забывать стали, от себя дополнять. Тут слово поменяли, там другое вставили, а потом получилось, что не князь с врагами сражается, а простой кожемяка со змеем дерется.

Самое главное теперь — выключить проснувшегося историка, загнать его обратно в спячку. Сложно, но можно.

— Скажи-ка, Никита Савельевич… — сделал я паузу, посмотрел на кожевенника. — Ты замечание приказчику высказал, а он как на это отреагировал?

— Да как он отреагировал? Отпираться стал — дескать, гири у него самые наиточнейшие, хозяин их каждый год в Городской управе сверяет.

— Может, насмехаться над тобой начал? — предположил я. — Или, предположим — матерно тебя послал, в грудь толкнул?

— Нет, господин следователь, врать не стану, такого не было — не матерился, не толкал. Отпирался, паскуда, крестился, а тут я ему прямо в лоб и дал…

М-да… Хороший же парень Никита-Кожемяка. Честный. Даже и чересчур честный. Ну как мне с таким работать? И я хорош. Следователь, который своему обвиняемому (ладно, потенциальному обвиняемому) пытается помочь — навести на нужные мысли и слова. А ведь не впервые со мной такое. И что поделать, если начал симпатизировать парню? Вроде, уже и запаха неприятного не чую. Принюхался. Да и сам не люблю, когда меня обсчитывают. И я сейчас не про здешнюю реальность, а про ту. Или кто-то скажет, что в 21 веке все продавцы честные? Конечно, в большинстве своей народ честный, но попадаются, знаете ли, не очень щепетильные. И я возмущаюсь, но кулаком, а уж тем паче гирей — в лоб никого не бью. Правда, гири в нашей торговле уже лет тридцать, как не используют. Любопытно, а электронные весы можно перепрограммировать так, чтобы они завышали вес? Но тут специалист-компьютерщик нужен.

Но, по большому-то счету, в лоб следовало бить не приказчика, а его хозяина, которому лавка принадлежит. Не может такого быть, чтобы покупателей обвешивали без его ведома. И, не исключено, что по прямому приказу мещанина Самохина. За состояние мер и весов отвечает хозяин, а не наемный работник. В принципе, если хозяев лупить, так и продавцы честнее станут. (Это не следователь сказал, а покупатель).

— Никита Савельевич, а как ты определил, что донце у гирьки сточено? — поинтересовался я. — Мне, скажем, такое не определить.

— А у меня пальцы чувствительные, — ответил кожемяка. Встретив мой удивленный взгляд, пояснил: — У меня, ваше благородие, лапы здоровые, но кожа чувствительная, оттого что я ее кислотой да настойками коры постоянно сжигаю.

Да? Кожа на руках у Никиты темная, почти черная. Не иначе, от красителей да настоек коры. Но я думал, что такая кожа сама «продубилась» и утратила чувствительность.

— А чем вы шкуры обрабатываете? — спросил я. Это не для протокола, а из любопытства. Знаю, что шкуры, прежде чем пустить на производство сапог или курток, как-то выделывают. Но в моем времени для этого используют разные химические вещества, а здесь?

— Ежели, мех нужно сохранить, то вначале мездру киселем овсяным хорошо смазывать, еще можно тестом мягким, а потом мять, — пустился в объяснения Никита. — А если полностью выдубить — то вначале все отскоблить — и внутри, и снаружи, а потом в чан замачивать. Для коровьих кож хорошо собачье дерьмо идет, с дубовыми листьями, а для конских — свиное, но там уже кору ивы настоять и смешать. А вот ежели кожа тонкая, вроде шевро — сафьян по-нашему, то лучше всего кровь для закваски брать, да с корнями ревеня.

Удивительно, но кожемяка даже ударение в слове поставил правильно. Я и сам, пусть и знаю, что нужно говорить реве́нь, всегда произношу ре́вень.

Словом, везде свои тонкости. Собачье дерьмо, переброженное с листьями дуба, свиные какашки с ивой, кровь с ревенем… Как тут не пахнуть?

— В общем, Никита Савельевич, — подвел я итог нашей беседы. — В тюрьму я тебя пока определять не стану, посидишь в участке. Посоветую — молись, чтобы приказчик остался жив. Если помрет — посажу в тюрьму, а там суд твою судьбу станет решать, а оклемается приказчик, в сознание придет — домой тебя до суда отпущу.

А ведь самое интересное, что присяжные за убийство приказчика… Нет, не оправдают, все-таки, убийство, оно убийство и есть, но точно, что вынесут вердикт, что заслуживает снисхождения. Хм… А ведь могут и оправдать. Будь я защитником Никиты-Кожемяки, упирал бы на то, что приказчик, своими действиями, сам довел до убийства рабочего человека. А у того на иждивении сестрица вдовая, дети маленькие.

Отправив Коврижных в камеру (лично, тем более, что рядом), пошел к Ухтомскому, а тот уже поджидал меня с виноватым видом.

— Ваше высокоблагородие, прощения у вас прошу, — заявил коллежский секретарь.

— А что такое?

— Получается, зря мы вас гоняли. Дела-то и не будет. Яскунов из больницы пришел, сказал, что Трясунов в себя пришел. Разговаривает пока плохо, но уже заявил — мол, претензий он к Коврижных не имеет, сам упал. Доктор говорит — сотрясение мозга у мужика, недели с две пролежит.

Стоило бы отругать пристава — дескать, большое начальство по ерунде вызывает, но не стану. Гора с плеч. Не надо ломать голову, как кожемяку от каторги отмазать. А Ухтомский все сделал правильно. Жив приказчик, так и слава богу. Сам упал — совсем хорошо. Зачем нам лишняя канитель? Но Никите-Кожемяке воспитательную работу нужно провести.

— Антон Евлампиевич, кожевенника до утра в камере подержите, водички дайте, хлебца кусочек, пусть посидит и подумает. Про то, что Трясунов оклемался, пока не говорите. Вороватых приказчиков наказывать надо, но не так, чтобы те с копыт долой, а самому в тюрьму идти, а то и вовсе на каторгу.

— Эх, Иван Александрович, — вздохнул старый пристав, потом изрек: — Если всех купцов, да ихних приказчиков по лбу бить, или в лоб — останемся без купцов. А Никитка пусть посидит. Парень он неплохой, но впредь подумает — как руки-то распускать.

Что верно, то верно. Честных торговцев не бывает. Есть, конечно исключения — тот же Милютин или Пятибратов. Но кто знает, что у них за душой? Не поверю, что Иван Андреевич ни разу законов не нарушал, или не обходил. А Леонтий Васильевич, сподобившийся получать заказ от военного ведомства? Наверняка и взятки приходилось давать, протекцию кому-то оказывать. Впрочем, если до полного маразма дойти, то взяткой можно посчитать и фарфоровую козу, подаренную мне, а еще пирожные, которыми нас с девчонками угощает Мария Ивановна.

— Да, вот еще что нужно сделать, — вспомнил я. — Во-первых, изъять из лавки Самохина все весы и гири, провести проверку на соответствие стандартам. А во-вторых, самого Самохина в камеру определить, денька на два, чтобы он людей не оговаривал. Ишь, гирей его приказчика стукнули.

— Гири с весами нынче же изымем, только придется еще почетного потомственного гражданина Волкова брать, из городской управы. Он в управе за весы отвечает. А Самохина в камеру определить… Не знаю, ваше высокоблагородие. Ежели дела нет, что мне господин исправник скажет?

— Валите все на меня, — предложил я. — Василию Яковлевичу скажете, что Чернавский шибко злой на купца, то есть — на мещанина. Мол — тот следствие пытался ввести в заблуждение, а за это уголовная ответственность полагается. А за подпиленные гири и за обман, что полагается? Штраф? Штраф выплатит, но все на приказчика свалит. А так — пусть посидит. Если что-то не так — меня исправник отругает, не вас.

— Вас отругаешь, — пробурчал под нос пристав, потом заметил: — А с другой стороны — когда же еще вороватого купчишку прижать? У меня жена тоже на его приказчика жаловалась. Обвешивает, да еще и в глаза улыбается. Так что, спасибо.

Уже во дворе вспомнил, что опять забыл сказать приставу, чтобы тот заменил стул в допросной. Ладно, в следующий раз.

[1] И тут автор снова вспомнил армейского хлебореза и кусочек пергамента, который вставлялся внутрь «шприца» для масла. Сколько можно урвать от солдатской пайки в 20 гр.? Какую-то долю грамма, но в месяц хлеборезу «набегало» по несколько килограммов. Возможно, что хлеборез делился добычей либо с завстоловой, а то и с начпродом.

Глава 13

На деревню Анечке

Начальнику дозволительно заходить в кабинеты подчиненных без стука, но Председатель окружного суда всегда отличался деликатностью. Впрочем, это не мешало Николаю Викентьевичу при необходимости и власть применить, и устроить кому-то из судейских чиновников основательную головомойкку.

Вот я почти с удовольствием вспоминаю разнос, что устроил мне господин Лентовский за драку в трактире. И правильно сделал, я его понимаю. Я тоже бы подчиненному разнос устроил, чтобы все слышали, а потом извинился и похвалил.

— Иван Александрович, хотел сообщить вам пренеприятнейшее известие, — сказал Председатель, усевшись на стул для посетителей. Увидев, что я захлопал глазами, ожидая какую-нибудь пакость, вроде моего перевода в столицу, усмехнулся: — Петербургская судебная палата решила, что нет смысла проводить выездное заседание Череповецкого окружного суда, коль скоро в Устюжне случилось лишь два дела, подпадающие под нашу юрисдикцию. Гораздо проще провести слушания здесь, нежели тратить средства на выездную сессию.

Фух, от сердца отлегло. Не переводят. А то, что отменяется поездка — так и фиг с ней.

— А почему известие пренеприятнейшее? — удивился я, думая — успел ли Лентовский углядеть, как его подчиненный, вместо того, чтобы заниматься текущими делами — имеется бумажка, которую я рассматриваю второй день, прячет в ящик стола очередное пополнение коллекции — глиняную козу с колокольчиком на шее. Пусть это фаянс, не фарфор, но работа достаточно тонкая и раскрашена мелкая рогатая скотинка в два ярких цвета — синий и красный. Хотел брать в коллекцию только фарфор, а вот, не удержался. А как удержишься? Коза симпатичная — пастенка открыта, глазенки с интересом смотрят на мир.

Смущало, что у нее наличествует лишь один рог, расположенный посередине. Я бы эту животину вообще в единороги записал, но все остальное было козьим — и морда, и борода.

Осторожно упихав животное, сделал вид, что обдумываю слова начальства.

— Не надо в Устюжну ехать — так это и хорошо. Тащись тут, потом ночуй, неизвестно где. В незнакомых местах клопы злые и тараканы здоровые. И рестораны там непонятно какие. Вдруг плохо кормят?

— Эх, Иван Александрович, Иван Александрович, — покачал головой Председатель. — Видно, что вы человек холостой, да еще и малопьющий. В общем — насквозь положительный.

Ну да, я и сам знаю, что холостой и малопьющий. Да что там — практически не пьющий. Вообще, ангел, только без крылышек. Непонятно лишь, какая связь моей положительности с выездной сессией? Но начальник пояснил:

— Это же другой город, пусть и уездный. И Череповца нашего побольше. Командировочные для гостиницы выпишут, а на ночлег можно остановиться у друзей да знакомых — бесплатно, а у нас оплатят по счету. Там же у всех полно приятелей. Опять-таки, женщины имеются не слишком строгие…

Наш генерал смущенно покашлял, а я врубился. Для моих старших коллег поездка в Устюжну — возможность «оторваться», отдохнуть от дома и от семьи. В Череповце-то все у всех на глазах. А там, считай, другой город, другой мир. А я-то дурак не догадался.

Странно лишь, что Председатель решил лично довести эту новость до меня. Я бы так и так зашел в канцелярию, а управляющий делами, Игорь Иванович все бы сказал. Значит, сейчас меня чем-нибудь озадачат.

— Приличествует ли действительному статскому советнику быть порученцем? — между тем поинтересовался у меня господин Лентовский.

— Так это смотря у кого, — дипломатично отозвался я. — Если вас послала супруга, то ничего страшного.

А кто же еще мог сделать чин 4 класса курьером? Либо государь император, либо жена. Третьего, как говорится, не дано. Зато понятно, почему генерал сам зашел ко мне.

— Супруга, — кивнул Лентовский, подтверждая мои мысли. — Правда, по поручению Ивана Андреевича. Мой тесть — со слов Марии Ивановны, очень хотел бы вас видеть в Городской управе.

— Так это от вас зависит Ваше превосходительство, — хмыкнул я. — Прикажете — отправлюсь, а нет — так какой с меня спрос?

Лентовский только рукой махнул — дескать, какую ты чушь несешь, коллежский асессор? Приказать я тебе не в праве, дело не служебное, касается исключительно органов городского самоуправления, а мы государственная структура, но коли Машенька просит — надо идти.

— Иван Александрович, сегодня в три часа по полудню в Городской управе состоится совместное совещание гласных Думы и членов Череповецкого земства. Наш председатель управы, так нелюбимый вами Николай Федорович Румянцев пожелал выяснить — на каком основании члены Городской управы вторгаются в сферу его деятельности?

— А они вторгаются? — удивился я.

Может и впрямь, городские власти или сам Милютин вторглись в какие-нибудь земские дела, но я здесь при чем? Городской голова желает заручиться поддержкой сыночка товарища министра? Нет, Иван Андреевич не тот человек, чтобы прятаться за чьи-то спины, пусть даже и «мажоров», вроде меня.

Но дело оказалось в другом.

— Господин Румянцев считает, что строительство железной дороги, проходящей по территории уезда, должно было быть согласовано с земством. Кроме того, Николай Федорович полагает, что железная дорога нанесет ущерб крестьянским хозяйствам, поэтому, пока еще есть время, необходимо отозвать проект о строительстве.

— Николай Викентьевич, вы с Румянцевым чаще общаетесь, нежели я. Скажите, а у него с головой все в порядке? — озабоченно поинтересовался я. — Как это он себе представляет возможность отозвать проект? Проект согласован с государем, он утвержден.

— Так вот вы и сходите, послушаете, а потом мне расскажете, — приказал начальник. — Можете прямо сейчас отправляться домой. Пообедаете, сходите на заседание, обратно на службу можете не возвращаться. — Уже выходя из моего кабинета, его превосходительство повернул голову и ехидно сказал: — Заодно новый экспонат в свою витрину пристроите.

Вот ведь, господин начальник, просек-таки мою «обновку». Да, а откуда он про витрину узнал? Кажется, я не хвастал. Но в нашем городе новости распространяются быстро. Скорее всего, кто-то видел, как в дом следователя заносят стеклянный шкафчик, про мое увлечение всем известно, а Николаю Викентьевичу — Председателю суда, ранее трудившемуся прокурором, связать два и два не сложно.

Коли начальство велит идти — всегда пожалуйста. Но вначале все-таки рассмотрю жалобу, которую мне подкинули.

Понял, почему я волокитил с ее рассмотрением. Потомственный почетный гражданин Калинкин требует привлечь к ответственности мещанина Белева за то, что тот обозвал его свиньей. Дело вообще не наше, чего заваливать окружной суд макулатурой? А, слышал, что бытует такое мнение — дескать, если к мировому судье жалоба от прокурора идет, то истец не станет платить государственную пошлину. Экономные вы наши. Платить будете, как миленькие.

Написал в углу резолюцию «Передать на рассмотрение мировому судье участка номер 1». Расписался. Теперь занесу в канцелярию — пусть ставят штамп и отправляют судье.

Татьяна при моем появлении разохалась — мол, еще немножечко, но я отмахнулся — мол, знаю, что обед не готов, ничего страшного, потерплю. Тем более, пришел раньше времени.

Подумал еще — есть же разница, между Анькой, которая, будучи моей кухаркой, при появлении хозяина, явившегося на час раньше, зафыркала бы и наехала — дескать, чего это приперся? А здесь пожилая женщина считает себя виноватой, что еда не готова.

А вот и витринка — стеклянный ящик на ножках. Специально заказал, чтобы можно было любоваться, а еще чтобы Кузьма до фигурок не добрался. Есть у него какая-то слабость к безделушкам. Наверное, из врожденного чувства прекрасного.

Моя прелесть — фарфоровые и фаянсовые козлушки. Пять штучек. То есть — пять коллекционных единиц, а нынче я добавлю сюда шестую.

Так, а это что за нелепица?

На нижней полке стояла коза, не вписывающаяся в канон коллекции — матерчатая, больше напоминающая подушечку для иголок. Рожки черненькие, глазки из мелких пуговиц, туловище в горошек.

Понятное дело. Мои барышни шуточки шутят! И которая? Игрушка сшита неплохо. Стало быть — работа Леночки, а не Аньки. Моя сестричка не слишком-то дружит с ножницами и иглой, а вот у невесты рукоделия получается.

Значит, вот оно как! Я тут, понимаете ли тружусь, для дома и будущей семьи, а она так себя ведет. Мартышка… Нет, мартышка у меня уже есть. Она же козлушка. Но для Леночки никакого эпитета из живой природы подобрать не сумел.

А ведь была вполне приличная барышня, серьезная. Вот что бывает, если они дружат со всякими Аньками! Правильно говорят, с кем поведешься, от того и наберешься. Но Лена была вчера, а игрушка объявилась сегодня.

Пошел на кухню.

— Татьяна, а маленькая барышня сегодня забегала? — поинтересовался я.

— Забегала Иван Александрович, забегала, — поспешно отозвалась кухарка, отрываясь от горшка. У, пахнет вкусно.

— И что делала?

— В ваш кабинет пробежала, дверцей стеклянной гремела, — доложила Татьяна.

Ага, все ясно. Одна козлушка игрушку сшила, вторая ее в витрину поставила.

— Иван Александрович, позвольте вопрос задать?

Вишь, генеральская прислуга. Прежде чем вопрос задать, разрешения спрашивает. Еще бы сказала — разрешите обратиться?

— Задавай, — кивнул я.

— Иван Александрович, вы уж меня простите, дуру старую…

Ну все, начинается. Еще бы на коленки брякнулась и лбом о пол постучала. Старой дуре лет пятьдесят — даже по здешним меркам не так и старая.

— Татьяна, а покороче?

— Простите… А кто же все-таки ваша невеста?

— В смысле? — вытаращился я. — А ты разве не знаешь?

Кухарка захлопала глазами, потянулась к фартуку. Не иначе, собирается реветь. Да что за хозяева-то у нее были? Вон, я с ней на вы как-то пытался заговорить — неудобно ж с пожилой женщиной на ты, так реву было!

Стараясь, чтобы звучало ласково, сказал:

— Татьяна, ты же знаешь, что за вопросы я никого не бью, даже не кусаю.Что за дела? Откуда сомнения?

— Да я, Иван Александрович, знаю, что ваша невеста Елена Георгиевна, но сегодня засомневалась…

Кухарка опять поджала губу, верно, опасаясь рассказывать. Как же мне набраться терпения, не рявкнуть — мол, давай быстрее, не тяни Кузьку за причиндалы. Так ведь опять заревет.

— И что сегодня?

— Анна Игнатьевна прибегала, меня отчитала, — всхлипнула кухарка. Вишь, уже и слезы текут.

— И что такого? Анна Игнатьевна всех отчитывает, даже меня.

— Так вас-то ладно, вы и внимания не обращаете, а мне-то как?

Я попытался усадить кухарку на табурет, но куда там! Сидеть в присутствии барина — ни-ни. Все-таки, что за сволочь была ее прежние хозяева? И те, что помещики — забыл их фамилию, и покойный генерал. Это же рабовладельческий строй какой-то. Тетка — еще далеко не старуха, а всего на свете боится, ревет, как не в себя. Посмотришь на такое, начинаешь понимать, почему в 1906 году, а особенно — в семнадцатом мужики барские усадьбы жгли. Даже если сами крепостное право не застали, но были либо отцы-матери, либо бабки, поротые на конюшне. А в тех регионах, где не было помещиков, иных господ хватало.

— Таня, а ты мне все-таки расскажи, — улыбнулся я, погладив женщину по плечу. — Анне Игнатьевне я ничего не скажу. Еще и задам за то, что она тебя до слез довела.

А вот это была моя тактическая ошибка. Кухарку, кажется, уменьшительным именем называли сто лет назад. Слезы полились рекой.

Сейчас женщину успокаивать бесполезно, по опыту знаю. Ничего, минуток через десять отойдет.

Я пошел разбирать почту. Отложил в сторонку газеты — почитаю, пошелестел письмами. Ну, как всегда, Лейкин пересылает письма восторженных читателей, а особенно читательниц на мой адрес. Девчонки их отчего-то любят, хихикают и комментируют. Особенно им доставляет удовольствие почитать послания дамочек, резко возлюбивших автора и желающих встречи.

Потом все письма отправляются на кухню, на растопку. Даже те, в которые вложен конверт с маркой для ответного письма — ответь разочек, потом замучаешься.

Еще с почтамта пришло извещение о денежном переводе на сумму двенадцать тысяч рублей… Хм… Что-то и много. Впрочем, если тираж газеты растет, то автоматически вырастает гонорар и роялти автору. За это, кстати, Анне Игнатьевне спасибо.

Двенадцать штук — деньги большие, придется самому идти получать, не стоит девчонке рисковать. Но она тоже заявит — мол, все вместе сходим, втроем. Ладно, сходим втроем. Но револьвер я с собой возьму.

Но вот совсем любопытный конверт, на котором написан весьма странный почтовый адрес и еще более странный адресат: «В город Череповец Нижегородской губернии. Барышне Анне, блестяще разбирающейся в химии и медицине».

Даже и удивительно, что письмо дошло. Штемпель столичный, значит, петербургские почтовики географию знают получше отправителя. А то, что в Череповце нас нашли, тоже понятно. Барышни с таким именем у нас имеются, но кто еще может разбираться в химии?

Я даже догадываюсь, кто написал письмо. Любопытно, о чем там, но…

Кухарка проревелась и начала накрывать на стол. Я думал — что не скажет, но выдала:

— Я ведь, Иван Александрович, пусть и дура, да не совсем. Я почему спросила… Анна Игнатьевна нынче меня отругала — мол, отчего у Ивана Александровича вчера была рубашка позавчерашняя?

— А ты здесь причем? — удивился я. Я и на самом деле вчера ухватил рубашку, которую собирался кинуть в стирку. Не смертельно.

— Вот и я говорю — барышня, так камердинера, чтобы за барином следил, у него нет. А я ведь не знаю, не гляжу — чистая рубашка или нет. А она — ну, ты же женщина, должна понимать, что Иван Александрович больше двух дней в одной рубашке не любит ходить.

Я смущенно почесал затылок. Ну да, не люблю, но никогда не задумывался, откуда у меня чистые рубашки берутся. Привык, что грязное белье пропадает, а чистое появляется. В той реальности я бы стиральную машину включил. А здесь у меня Анька есть.

— Ладно, я все понял, только, какая связь — чистые рубашки и невеста?

— Так Иван Александрович, та барышня, что невестой считается, она же мне замечания не делает, а маленькая — она всегда за вами следит, словно не сестра — как вы о ней говорите, а невеста или жена. Еще все время спрашивает — хорошо ли хозяин кушает?

Я улыбнулся, но отвечать ничего не стал. Желает кухарка ломать голову — пусть ломает.

А я раздумывал о предстоящем совещании. Что там опять выдаст господин Румянцев? Или он выразит опасение, что железная дорога опасна для сельского хозяйства? Дескать — из-за железки гусаки перестанут метать икру, а коровы потеряют оперение.

В голову сразу полезли читанные в прошлой реальности жуткие прогнозы о том, что железные дороги — штука бесполезная, потому как русские вьюги не потерпят иноземных хитростей, занесут все колеи снегом, откапывай их потом. У пассажиров из-за быстрого движения начнется воспаление мозга, отравленный дымом воздух убьет пролетающих мимо птиц… дома близ дороги погорят…

Но, вообще, все это высказывалось лет пятьдесят назад, но нынче-то уже 1884 год. Когда у нас первую железную дорогу открыли? Да, в год смерти Пушкина, в 1837 году. А теперь в России несколько линий. Не так много, как требуется, но общеизвестно, что железная дорога не так страшна, как ее малюют. Проблем, разумеется, много, но, когда дело новое, с этим всегда так.

Нет, Румянцев и иже с ним не настолько отсталые, чтобы нести совершеннейшую чушь. Еще они должны понимать, что железная дорога — государственное дело и не уездному земству вякать. Когда кузнец кует — лягушка лапу не сует.

Ладно, сходим, послушаем.

В Городской управе вначале столкнулся с господином исправником. Василий, вместо того, чтобы сидеть в своем кабинете на втором этаже, стоял недалеко от дверей и посматривал на гласных Думы и членов земства, входивших в зал заседаний. За спиной исправника мрачно стояли городовой Смирнов и помощник пристава Савушкин.

Пожимая мне руку, Абрютин поинтересовался:

— А вы тут в каком качестве? В качестве товарища прокурора или следователя?

Пожав руку другу, кивнув полицейским, пожал плечами:

— А это, ваше высокоблагородие, как пойдет. — Оглядевшись по сторонам — не слышит ли кто, вполголоса сказал Василию:

— Сам толком не знаю, но городской голова позвал. А сам чего?

Точно также, как и я, снизив голос, исправник пояснил:

— Смотрю — не явился ли кто подшофе… Сам понимаешь.

Это я понимаю. Органы городского самоуправления и органы уездного, дружат не шибко. Совместные заседания же проводить приходиться. А что поделать, если много вопросов, касающихся и совместного землепользования, и налогов? Вон, Румянцев до сих пор пытается брать с Милютина налог за туэрные цепи как с объекта недвижимости и, хоть кол ему на голове теши.

Ладно, если заканчивается лишь словесной перепалкой, но гласные могут и на рукопашный бой перейти. Куда годится, если подерутся представители народовластия? Так что, Абрютин вынужден присутствовать на подобных заседаниях, чтобы вовремя гаркнуть, а то и разнять драчунов. Не сам, разумеется — исправнику несолидно, а с помощью полицейских.

Еще хорошо заранее убрать из зала заседаний тех, кто перед походом в Городскую управу зашел в трактир или ресторацию. И так бывает.

Вроде как время подошло, пора начинать заседание.

Зал заседаний не велик — примерно, как школьный класс. Да и депутатов с гласными не так уж много — десять гласных и двадцать земцев.

Спереди стол, вроде учительского, за которым сидят Городской голова Милютин и председатель земской управы Румянцев.

Мы с Абрютиным уселись рядком, в последнем ряду, а полицейские встали в разных углах — мало ли что.

Открывать заседание полагалось бы Ивану Андреевичу Милютину — как-никак, это его территория, зал принадлежит Городской Думе. Но господин Румянцев, посмотрев на часы, убедился, что уже три, резко вскочил.

— Господа, железная дорога, о которой так печется наш городской голова — преступление!

После слов председателя земской управы по залу пронесся легкий шум, присутствующие вначале посмотрели на городского голову, а потом запоглядывали на нас с исправником. Все-таки, мы считаемся в уезде главными в том, что касается преступлений. Но народ, пусть подавляющее большинство состоит из крестьян, не лыком шит и прекрасно понимает, что слова — это одно, а поступок — совсем другое. Тем не менее, Милютин вправе подать жалобу в Мировой суд, если посчитает себя оскорбленным. Но Иван Андреевич из-за такого пустяка тратить свое время не станет.

А Милютин, в адрес которого прилетело такое обвинение, лишь усмехнулся.

— Вы, Николай Федорович, обвиняете меня в уголовном преступлении? — уточнил он.

— Преступления бывают не только уголовные, но и иного свойства, — колыхнул бородой Румянцев. Приняв самую обличительную позу, главный земский деятель с пафосом сказал: — Вы, господин городской голова, ради пополнения своей мошны, готовы лишить куска хлеба сотни, если не тысячи людей в нашем уезде.

— И каким образом, позвольте спросить? — с интересом спросил Иван Андреевич. Тем, что в столицу станет легче поставлять товары? Или тем, что на дорогу станем тратить не трое суток, а одну ночь?

— Иван Андреевич, жители нашего уезда не часто бывают в столице, — поморщился Румянцев. — Кроме вас, да еще тех, у кого имеется казенная надобность, в столице и не бывают. А коли нужно — есть почтовые кареты.

При воспоминаниях о почтовых каретах я поморщился. Ужас ужасный. Я и в автобусе-то отказываюсь ездить, если ночные переезды. Не могу я спать сидя. А если и сплю — то плохо. Вон, Ленка все время сердилась, что я не хотел отправляться в дешевые автотуры. Ей-то что — автобус тронулся, а она уже дрыхнет, а я мучайся. По мне — лучше на поезде или на самолете, чтобы ночью спать в гостиничном номере, не трястись по дорогам.

Впрочем, если ехать зимой в кибитке лежа, как это было во времена Пушкина — может, и ничего.

— Я считаю проект по строительству железных дорог преступлением, потому что он не согласован с органами народного самоуправления, — заявил Румянцев.

Ишь ты, органы народного самоуправления. Есть среди земцев простые мужики, у которых семеро по лавкам, а из имущества лишь дом да корова? Ага, как же.

— Николай Федорович, мы уже много раз с вами встречались, обсуждали, — вздохнул Милютин. — Что вы на этот раз скажете? Кому будет вред, ежели по территории уезда пройдет железная дорога?

— Прежде всего вред будет всему уезду. Будет нанесен удар по Мариинской системе. А она основа нашего благосостояния. Народ нанимается в бурлаки, в селах, которые по Шексне — стоянки для бурлаков. А ремонт барж? — начал перечислять Румянцев. — А почтовые станции, которые обслуживают наши крестьяне? Что с ними будет?

Допустим, почтовые станции — государственные, а не земские. Но их обслуживают и на самом деле крестьяне. Это же не только сами постоялые дворы, конюшни, но и дрова, и продукты, и прислуга. Здесь Румянцев прав. С появлением железных дорог погибнет целая инфраструктура, потому что железнодорожные станции не будут ставить через каждые двадцать верст, как почтовые. Смысла нет. Но он о чем переживает? О том, что жители уезда лишатся рабочих мест или о том, что с закрытых трактиров уже нельзя брать налоги?

— Я уже неоднократно говорил, что плюсы во сто крат перевесят минусы.

— Конечно, для вас железная дорога дело выгодное. Вы для себя стараетесь. Зерно с ваших складов будет поступать прямо в вагоны, а как нам быть?

Милютин посмотрел на Румянцева с неким сожалением. Ну, как же председатель земства не понимает самых простых вещей? Или он просто не желает понимать?

Наверное, на месте городского головы я бы гаркнул — мол, проект утвержден и обратной дороги нет. К чему тратить свои нервы и время?

Но, судя по всему, Иван Андреевич Милютин, как опытный управленец понимает, что ему нужны союзники. Причем, искренние. Остановить строительство дороги никто не сможет, а вот затянуть — вполне возможно.

Иван Андреевич только улыбнулся в бороду, потом сказал:

— Господа, у меня есть предложение… Давайте мы сейчас послушаем не мои рассуждения, а мнение человека, который в нашем Череповце живет недавно. Он, с одной стороны, вроде и посторонний, но вместе с тем, уже свой.

Так, уж не меня ли Иван Андреевич собирается под танк кинуть?

Я как в воду глядел.

— Иван Александрович, не желаете выступить перед нашим обществом? Можете прямо со своего места.

Глава 14

Заседание

Спасибо, Иван Андреевич, удружил. Мог бы предупредить. Вам это, господин городской голова дорого обойдется. Как минимум — в дюжину пирожных.

Конечно же, выступать не желаю, но придется. А с места — нет, мне надо видеть, к кому обращаюсь. И лучше стоя, чтобы доминировать.

— Господа, прежде всего, хотел бы поприветствовать всех присутствующих и поблагодарить за то, что вы пригласили меня участвовать в заседании… — начал я.

— Я вас не приглашал, земство тоже не приглашало… — нервно бросил Румянцев. — Вас приглашала Городская дума, так что, благодарите ее гласных.

— За что же вы меня так не любите, Николай Федорович? — деланно удивился я, хотя и знал, что Румянцеву меня любить не за что. Я, как молодой и образованный человек, должен бы поддерживать все прогрессивное, вроде идей земства, а я стою на позициях консерваторов. А еще арестовал соратника Румянцева — дворянина и землевладельца, оказавшегося отцеубийцем.

— А вы не барышня, чтобы любить, — огрызнулся председатель земства.

— Согласен с вами целиком и полностью. Подход у вас правильный, — не стал я спорить. — Любить следует барышень, а вот закон следует уважать. Я полагаю, что Земской управе пора обзавестись собственным юристом, который бы помог избежать нарушения законов империи. Например — напомнить, что решение о строительстве железных дорог принимает государь, а не уездное земство.

— Господин Чернавский, в составе земства достаточно образованных людей, — опять огрызнулся Николай Федорович. — В случае необходимости мы можем получить консультацию у лучших юристов — хоть Санкт-Петербурга, а хоть Москвы. А государь — он тоже человек и вправе ошибаться. Вот, если бы в его окружении были достойные советники, то ошибки бы не произошло. Но государь может прислушаться к голосу уездного земства и остановить строительство.

Ну вот, опять Румянцев повторяет легенду о Совете из выборных людей, который, якобы, завещал создать покойный Александр Освободитель. Сейчас ведь договориться до того, что исправнику придется арестовывать предводителя земцев. Василий арестует, а мне дознание проводить?

— Давайте мы сейчас не станем уходить от основной темы, — улыбнулся я. — Вы считаете, что строительство железной дороги — это ошибка. А я считаю — это огромная удача и для уезда, и для уездного земства. Половина Вологодской губернии и треть Новгородской, которые без дороги останутся, от зависти удавятся.

Румянцев собирался еще что-то сказать, но я, как можно мягче его оборвал:

— Николай Федорович, с вашего позволения, все дебаты потом. Люди приехали издалека, а мы с вами станем препираться, как два студента. Не будем? Спасибо. Прошу прощения, но у меня имеется несколько предложений. Не сомневаюсь, что присутствующие их выслушают…

Я снова поступил по старой учительской методике — обвел взглядом зал, мысленно поделил его на квадраты, пробежался взором по каждому из земцев или из думцев. Теперь, когда стану держать речь, время от времени посматривая в условный квадрат, каждый из присутствующих — купцов ли, крестьян или дворян, будет считать, что я обращаюсь к нему. Лестно же, если лично на него смотрит сынок товарища министра, да не простого, а МВД. К тому же, у меня у самого кое-какой авторитет имеется. Вот, теперь нужно использовать совокупность папенькина должностного авторитета, и моего, личностного. А начать надо с какой-нибудь шутки. Ага.

— Хочу начать с того, что у каждого свой собственный — не побоюсь этого слова, шкурный интерес к железной дороге. Например, лично у меня появится возможность почаще навещать родителей. Сейчас это сделать трудно. Нужно брать отпуск недели на две, а это, сами понимаете, для судебного следователя не всегда возможно. А если бы в городе была железнодорожная станция, а то и вокзал — ничего сложного. Сел в вагон, проспал до утра, потом взял извозчика, навестил родителей, а вечером обратно.

Что-то они меня слушают не очень внимательно. Видимо, не слишком прониклись тем, что коллежскому асессору нужно навещать отца и мать. Ладно.

— Или, предположим, такая проблема… — сказал я и сделал паузу. — Хочу сообщить, если кто не знает, что в Череповце у меня невеста, а ее родители живут в Белозерске.

Вот это уже интереснее. Народ навострил уши.

— Так вот, я уже с полгода не могу сыграть свадьбу, — пожаловался я. — Надо, чтобы и родители жениха, и родители невесты, все в сборе были. А у меня, сами понимаете, батюшка серьезный пост занимает. Ему в Череповец ехать — это у государя отпуск брать, недели на две, а то и дольше. Думаю, Череповец не в восторге будет, если сюда товарищ министра пожалует.

При этих моих словах Абрютин издал звук, напоминавший рык. Не то меня морально поддерживает, не то и впрямь, как нормальный уездный «воевода» не слишком жаждет появления высокого начальства.

— Если нам с невестой в Петербург ехать — тоже свои сложности. Тесть будущий, он тоже при должности. А с железной дорогой — гости в вагон уселись, хоть туда, хоть сюда. Понимаю, что для вас это мелочь, но мне каково? Обвенчаться и без родителей можно, но потом долго придется прощение у них вымаливать. Согласны?

В принципе, присутствующим до лампочки личная жизнь какого-то следователя. Мелочь. Но! Именно через мелочи иной раз доходит что-то важное. Да и солидный человек, вроде меня, да без законной жены — это только наполовину солидный человек. И все это понимают.

— Еще такая деталь, на которую следует обратить внимание. Сегодня, чтобы заказать какие-то товары, приходится ждать с полгода, если не год. Пока их привезут в Санкт-Петербург, пока нам доставят. Вон, послал прислугу в «керосинку», а в лавке нет керосина.

В зале слегка зашевелились, а наш «керосиновый король» — Никита Алексеевич Шангин, что держит керосиновые лавки в уезде, начал оправдываться:

— Ваше высокоблагородие, керосин к нам из Нижнего Новгорода второй месяц везут, судно на мель село. Но должны вот-вот снять и доставить.

— Ежели твое судно в лед не вмерзнет, — хохотнул его сосед.

— Не вмерзнет, а вмерзнет, так лед пока слабый, снимут, — отмахнулся Шангин.

Комментарии, как говорится, излишни. Была бы железная дорога, керосин бы прибыл давно, не пришлось бы нам с девчонками при свечах писать.

А теперь можно поговорить и о серьезных вещах.

— Господин Румянцев совершенно правильно отметил, что основа благосостояния города и уезда — Мариинская водная система. Напомню, что еще государыня Екатерина Великая, при основании нашего города упомянула, что Череповец построен для пользы водной коммуникации. А ведь при Екатерине Алексеевне Мариинской водной системы не существовало, поэтому ее слова можно истолковать так, что она ставила задачу впрок, на будущее. Исходя из опыта других стран, хочу заверить, что водная система никуда не денется. У англичан, скажем, и поезда по всему острову бегают, и каналов полно, а еще и новые роют. Так и у нас — водная система будет расширена, а русло канала станет постоянно углубляться. Существуют проекты строительства Волго-Донского канала.

Про Волго-Балтийский канал и создание Рыбинского водохранилища говорить не стану, не поймут. Скажу о другом.

— Здесь прозвучали слова, что строительство железной дороги выгодно только господину Милютину, потому что он приобретет возможность грузить зерно с барж в вагоны. У меня вопрос — ежели Мариинка будет загублена, то откуда Иван Андреевич станет брать зерно? Он что, будет рубить сук, на котором сидит? Из Нижнего Новгорода или из Рыбинска зерно пешком не придет.

Я краем глаза посмотрел на Румянцева. Все-таки, дошли до него очевидные вещи или нет? Неужели он сам до этого не додумался? Или же из природной вредности?

Но я продолжу.

— Железная дорога при всем желании не сможет заменить водный транспорт, потому что одна баржа перевозит больше, чем может утянуть железнодорожный состав. Железная дорога только дополняет водную систему. Допустим, летом используется одна дорога, а на зиму набивают другую… Подскажите, как она называется? — наморщил я лоб, сделав вид, что забыл. — Из головы вылетело.

— Зимник, — подсказал кто-то, сразу же став моим союзником. И не только он, но и еще несколько человек.

Я легким поклоном поблагодарил подсказчика и продолжил:

— Все тоже самое. Чем больше дорог — тем выгоднее. А чем плохо, если Иван Андреевич станет еще богаче? И не он один. Сколько купцов занимается хлебоперевозками? Человек десять, не меньше. Чем они богаче, тем больше смогут сделать для города, и для уезда. Гимназия у нас есть, реальное училище, учительская семинария. Будут деньги, будет железная дорога, то можно в Череповце и высшее учебное заведение создать. Если не университет, то высшее училище или институт.

— Да ну… — с недоверием произнес кто-то.

— А почему бы и нет? — хмыкнул я. — Если появятся лишние деньги, можно отстроить университетский городок — общежития для студентов, учебные корпуса, дома для преподавателей. Желающих стать профессорами достаточно, а жилье дадим — прибегут. Все упирается в желание и в средства.

— А еще — в целесообразность! — назидательно сказал один из гласных Городской думы, которого я знал. Кадобнов, первый помощник Милютина.

— Абсолютно с вами согласен, — не стал я спорить. — На данный момент у нас такой возможности нет, да и смысла тоже, но это я так, на будущее…

Нет пока такого убойного клейма как «Нью-Васюки», но я-то такое помню. Стало быть, буду говорить о реальных вещах, не забегая вперед.

— Поэтому, Мариинский канал и железная дорога — единое существо. И те из вас, кто каким-то образом причастен к существованию нашей Мариинки, может не волноваться — работы на его век хватит. Еще и внукам с правнуками останется. Но, опять-таки, не вам объяснять, что водные коммуникации — дело сезонное. С ноября по апрель вы теряете деньги, а земство — налоги. Но коли появится железная дорога, то она не разорит, а напротив (я малость сбился, подбирая правильное — а главное, умное выражение. Не хотелось открытым текстом говорить — наполнит карманы. Ага, придумал)…сумеет поспособствовать процветанию нашего края…

— И каким же образом? — мрачно поинтересовался бородатый дядька в поддевке, по виду похожий не то на сельского купца, не то на богатого крестьянина, которых уже начали называть кулаками.

— Помочь материально уезду вы сможете тем, что у нас с вами — про себя, как вы понимаете, это я образно… появится новый источник заработка. Господин Румянцев, — кивнул я на председателя земской управы, — верно подметил, что у уезда существуют некоторые трудности. Ну да, господа, череповецким хлебом мы столицу не накормим, но у нас есть другое. Молоко, масло, яйца. Все это нужно везти и продавать.

Народ вытаращился на меня с неким недоумением. Большинство из присутствующих и так этим занимается.

Что ж, разовью свою мысль.

— Сегодня в столицах — особенно в Санкт- Петербурге, фунт масло стоит шестьдесят, а то и восемьдесят копеек. Зимой цены упадут копеек до пятидесяти, а летом опять подпрыгнут. Верно?

Выборные деятели закивали, не слишком-то понимая, к чему я веду речь. Всем известно, что летом масло дорожает, потому что доставлять его в столицу сложно. Конечно же привозят, но, в основном, из ближних к Петербургу уездов, да из Финляндии.

— Появление железной дороги сделает доставку сливочного масла, а еще яиц выгодной для хозяйств Череповецкого уезда. Сейчас, насколько мне известно, крестьяне, в основном, продают масло только зимой. Летом его везти в Петербург не слишком-то выгодно.

— Пока везешь, оно и растает, — заметил кто-то из зала. — Льдом перекладывать, так где лед по дороге брать? Привозишь, приходится за бесценок отдавать. Соленое за копейки берут. Или перетапливать надо. А топленое дешевле, да и много ли натопишь?

— Вот-вот… Только зимой, по санному пути. Да и много ли увезешь? Даже обоз снарядить — все равно, прибыль маленькая. Зато в вагон влезет…

Я призадумался, вспоминая грузоподъемность вагона, — 64 тонны, но нынешние в два раза меньше вагонов из моего времени, перевел тонны в пуды.

— В вагоне можно перевезти две тысячи пудов. И зимой, и даже летом.

Народ призадумался. Две тысячи пудов можно отвезти только на 100 телегах, или на семидесяти санях. А кто себе сможет такое позволить? Купеческие обозы, в лучшем случае — двадцать телег.

— Так господин следователь, да кто же столько молока взять, чтобы две тысячи пудов масла сбить? — хохотнул дядька в поддевке. — У меня маслобойка, так хорошо, если десять пудов в неделю.

Десять пудов в неделю? По нашим меркам — очень даже много. Но можно еще больше.

— Понятно, что с одной маслобойки столько не взять.Но, если объединить усилия не деревни, а целой волости — вполне возможно. Насколько я знаю — наш земляк, господин Верещагин, уже несколько сельскохозяйственных артелей организовал. И в Тверской губернии, и в Ярославской.

— И в Вологодской есть, — подсказал кто-то из зала.

— Видите, вы лучше меня все знаете. Если Верещагин создал артель под Вологдой, так кто мешает нашему земству съездить туда, опыта поднабраться? Опять-таки, если станут появляться сыроваренные заводы, то для земства это отлично.

Я посмотрел на Румянцева. А ведь призадумался. Масломолочный или сыроваренный завод — недвижимое имущество. Считай — налоги в пользу земства.

— Да, знаю, что масло вы в столицу сами возите или отправляете на продажу. Но объемы-то незначительные. Не сравнить с Вологодским уездом. Но там-то как раз есть железная дорога, по которой масло прямым ходом идет в Москву, а оттуда в Петербург. Но вы-то поближе.

Не зря я статистические справочники смотрю! Все-таки, земские учреждения статистику хорошо поставили.

— Еще в Петербург можно возить яйца — какая-никакая, а прибыль.

Земцы призадумались. В целом идея им нравилась, но крестьяне всегда отыщут какие-то заковыки. Вот и теперь…

— Так все равно, летом сложно масло возить. Сколько дорога займет времени?

— А в чем проблема? Имеются специальные вагоны-холодильник. — пожал я плечами. — В Европе свежих устриц из Франции до Берлина возят. А устрицы портятся быстрее, нежели масло.

— С маслом, господин следователь, вы все ладно рассказываете, — поднялся с места один из земских деятелей — судя по костюму-тройке, наверняка он был из помещиков средней руки. — А мне как быть?

— А у вас что… в том смысле — какие претензии к железной дороге? —

— Претензии у меня такие, — начал интеллигент. — У меня почти конезавод в Никольском — там лошадей под сотню. Я их и государственной почте в аренду сдаю, у меня гужевые перевозки от Ярославля до Санкт-Петербурга. Мне как быть? Построят дорогу, так что, лошадок моих под нож?

О как! Даже не знал, что в нашем уезде имеется такой крутой коневладелец. И что человеку сказать? С развитием железнодорожного сообщения и на самом деле ямщики станут не нужны, да и перевозки сойдут на нет. Правда, все это будет не скоро.

— Во-первых, дорогу построят еще не скоро, — начал я. — И как построят, то пассажирские составы запустят не сразу — года через три, не раньше. И с грузами все тоже самое. Пока раскачаются, пока то да се, на ваших лошадок хватит. Во-вторых, внутренние перевозки никто не отменял. Допустим, дорога пройдет от Петербурга до Череповца. А как доставлять грузы в Устюжну, Белозерск или Кириллов? Опять-таки — тамошний народ тоже захочет свои товары поближе к железнодорожным станциям подвозить. Череповец станет больше, кто жителей из одного конца в другой повезет? Дрова там перевозить, еще что-то… Так что, — подвел я итог, —пока не появится какой-то вид транспорта, что не по рельсам бегает, а по дорогам, вам опасаться нечего.

Заседание закончилось. Кажется, всех убедили, за исключением председателя. Румянцев ушел, не попрощавшись. Ну так и черт с ним.

Зато остальные пожимали мне руку, пытались задавать еще какие-то вопросы, уточнять, но я только устало улыбался, давая понять — мол, устал. И Милютин пришел на помощь.

— Господа, у Ивана Александровича был сегодня тяжелый день. Он к нам прямо из рабочего кабинета, у него много дел. Государственных!

Абрютин тоже не бросил друга. Но исправник поступил проще — встал рядом со мной, закрыв своим корпусом, давая понять, что следователь устал, пора и честь знать.

Проводив взглядом последнего земца, Василий сказал:

— Ты так красочно расписывал про производство масла, что мне самому захотелось завести маслобойку.

— Давай, — кивнул я. — У меня Анька собиралась маслобойку завести, даже проект составила. Я тебе ее в помощницы дам — живо все изладит.

— Так сам понимаешь, не положено исправнику маслобойки иметь, — уклончиво сказал Василий. — Мы обязаны на свое жалованье жить.

Ага, не положено. Не хочет признаваться, что ему с Анькой связываться не хочется — знает, что застроит. А зря. Я бы ему секрет вологодского, то есть — пока «парижского» масла выдал.

Милютин, подойдя ко мне, долго тряс мою измученную рукопожатиями руку.

— Иван Александрович не знаю, как вас и благодарить. И все изъяснили доходчиво, словно учитель в школе. С примерами, с аргументами. А я ведь переживал — как народ воспримет? Вон, вдохновились. Надеюсь, что идея с артельными маслозаводами им по душе придется.

Хмуро посмотрев на Городского голову, сияющего, словно медный самовар, сказал:

— Иван Андреевич, мое выступление вам обойдется в дюжину пирожных и одну козу.

— Козу? — удивленно посмотрел на меня Милютин, а исправник хохотнул:

— Вы, Иван Андреевич, своей козой из господина следователя коллекционера сделали. Он теперь по всем лавкам ходит, коз разыскивает. И городовые лавочников трясут — есть ли у них фарфоровые козы? Мол — Ивану Александровичу подарим.

— По козам у меня Маша, Мария Ивановна знаток, — засмеялся Милютин. — А пирожные — хоть сейчас. На ужин придете?

— Нет, на ужин сегодня не смогу, — покачал я головой. — Дела домашние.

Ну да, ужин у Милютина — прекрасно, но меня письмо рассеянного профессора заинтересовало. О чем оно?

— Тогда пирожные я вам сегодня со слугой пришлю, — пообещал Иван Андреевич, потом сказал: — Вы тут про вагоны со льдом сказали, хотел с вами поподробнее поговорить. Еще хотел вас с братом познакомить.

Про брата Ивана Андреевича я слышал. Но тот, в отличие от Городского головы, фигура непубличная, в Городскую думу ходить не любит, предпочитая заниматься конкретными делами.

— Обязательно, — кивнул я.

— Да, задержу вас на минутку… Хотел сказать, что знаком я с Николаем Васильевичем Верещагиным, который кооперацией да маслом занимается. Он же после Реформы у нас мировым посредником был. У нас женился, отсюда в Швейцарию уехал сыроварению и маслоделию учиться. Жалко, что не получилось у него близ Череповца школу сыроварения открыть — денег не нашлось, так он в Тверь уехал. Тамошнее губернское земство мудрее нашего оказалось. И я тогда Николая Васильевича поддержать не смог. А масло он и на самом деле хорошее делает. И секрет имеет.

— Хотите выдам? — усмехнулся я. — Маслобойку не желаете завести?

— Так есть у меня маслобойка, — хмыкнул Милютин. — У меня даже сельскохозяйственная школа имеется. Правда, маленькая.

— Сливки, из которых делают парижское масло, нужно как следует вскипятить. Еще — при изготовлении масла требуется стерильная чистота. Вот и все.

Сообщив этот выдающийся «секрет», от частого упоминания которого на научных конференциях у меня уши свернулись в трубочку, собрался откланяться, но Городской голова меня остановил, буквально ухватив за рукав:

— Подождите-ка Иван Александрович, не уходите. Скажите, сколько вам за секрет? Десятой части прибыли хватит?

— Господь с вами, — испугался я. — Я сам случайно этот секрет узнал. Ничего не надо.

— Нет, Иван Александрович, так нельзя, — заволновался Милютин. — Я же теперь производство смогу развернуть. Получится, что я вам должен буду, а я этого не люблю.

Исправник же пришел в окончательный восторг. Ухватывая меня за плечо, Василий развернул лицом к выходу, освобождая от чересчур честного купца.

— А вы ему еще одну фарфоровую козу купите, — посоветовал Абрютин. — И Иван Александрович будет доволен, и у вас на душе спокойней.

Глава 15

Сложный выбор

Абрютин пошел к себе — ему еще целый час в кабинете сидеть, а я отправился домой. Василий, возможно, немного обиделся, что я отказался от нашего традиционного чаепития, но мне не терпелось. Все-таки, о чем Ане написал Бородин? Скорее всего, сообщил новость, которую мы уже и без него знаем — мол, Высшие курсы реорганизованы в Медицинское училище, как только появится аттестат — милости просим.

Удивительно, что вообще светило медицины и музыки вспомнил о своей случайно попутчице. Впрочем, у профессора большой опыт общения с учеными барышнями. Пройти мимо такого уникума, как моя названная сестрица, пусть это и простая крестьянская девчонка — просто глупо.

По дороге вспомнил, что нужно получить деньги. Револьвера с собой нет, авось да не ограбят по пути.

Двенадцать тысяч сумма большая, да что там — огромная и деньги мне вручали в кабинете почтмейстера — надворного советника Попова.

А тот, самым тщательнейшим образом все сосчитав, вручил перо, чтобы я расписался в ведомости, потом вздохнул:

— Это же мое жалованье за десять лет!

Я только руками развел — дескать, не виноват, что столько прислали, рассовал бумажки по всем карманам шинели. Удалось, но теперь у меня все оттопыривалось.

— Ме-еее! — поприветствовала меня рогатая постоялица, заслышав скрип калитки и шаги. В другое время я бы открыл дверцу сарайки, поговорил с ней, но тут только отозвался:

— И тебе здоровья.

Скоро снег выпадет, надеюсь, сарай хорошо утеплили? Не замерзла бы.

В своем собственном доме я застал обеих барышень, сидевших за столом и перерабатывающих очередной наш рассказ о Шерлоке Холмсе. То есть — о князе Крепкогорском. Князь, вместе с верным Василием Кузякиным расследует скандал в Моравии. Король Моравии Карл (а какое имя еще должен носить король?), затеял интрижку с провинциальной актрисой Ириной Хостинской (творческий псевдоним Ирэн Хоста), бросил ее, а несчастная женщина поклялась отомстить.

Ну и так далее, по тесту. Увы, не придумал — что бы такого «прогрессорского» вставить в рассказ, но решил, что и так сойдет. Переизбыток научной информации тоже вреден.

При моем появлении барышни оторвались от увлекательного занятия и кинулись встречать главного соавтора. Могли бы и раньше — небось, слышали, как Манька мекает.

Анна взяла шинель, Леночка подставила щечку для поцелуя, а когда я уселся снимать обувь, склонилась ко мне и предложила:

— Помочь?

— Лен, да ты что? — слегка испугался я.

Обе девчонки захихикали, а Анна объяснила:

— Елене Георгиевне в гимназии сказали, что примерная жена должна мужа встречать с тапочками в руках, да еще и сапоги с него снимать.

С тапочками — это ладно. Мой знакомый пытался заставить жену, чтобы та встречала его с работы рюмкой водки и огурчиком. В результате пить ему пришлось бросить.

— И кто такой умный? — поинтересовался я.

— Есть у нас одна дама — преподаватель чистописания, — отмахнулась Леночка. — Сама, правда, отродясь замуж не выходила, но гимназисток учит. Мне интересно стало — что ты мне скажешь, если я с тебя сапоги снимать стану?

— Решу, что ты заболела, — вздохнул я. Подумав, добавил: — Впрочем, все в этой жизни бывает. Допустим, я сам заболею, с работы приползу на четырех костях или мы с господином исправником малость э-э…переберем, и тоже на четырех явлюсь.

Леночка обхватила меня за плечи, прижала к себе.

— Больной, пьяный, какой угодно… Главное, чтобы ты снова с пулей не пришел.

Мне стало неловко. Знает ведь, что пуля попала вскользь, да и ранение-то пустяковое, но отчего-то переживает.

Я сидел, обхватив Леночку, она обнимала меня за голову. Подошла Анька, приобняла нас за плечи, назидательно сказала:

— Глупые вы у меня оба. И чего вы плохое вспоминаете? Ну-ка прекратите.

А тут явился Кузьма. Наш кот-подросток, оценив ситуацию, ткнулся в меня мордочкой, а потом ловко вскарабкался на колени — дескать, а меня-то забыли? А я не ваш? Ну вот, вся семья в сборе…

Но Анна не сторонница долгих объятий. Отстранившись, глубокомысленно изрекла, нарушая торжественность момента:

— Лена, как ты считаешь, твоему будущему мужу стричься не пора? Что-то он пооброс.

Вот, прагматичная особа, все-то бы ей испортить. Теперь и Леночка, вместо того, чтобы прижимать мою головенку к своей груди (приятно же!), отстранилась и провела ладонью по волосам жениха.

— Пожалуй, что и пора.

Ух ты, а ведь я собирался заскочить к мсье Жану, но отчего-то не заскочил. Не помню, что отвлекло?

— Лена, ты сама с ним сходишь, или мне? — деловито поинтересовалась Аня.

— Куда это? — не понял я.

— С тобой, с оболтусом, к парикмахеру. Иначе ты опять попросишь, чтобы подстригли покороче, состригут все, до самой лысины.

Забавно, но история повторяется. В той своей жизни я тоже просил подстричь меня покороче (чтобы лишний раз в парикмахерскую не ходить, а моя Ленка ворчала — дескать, подстригся до «до самых семечек».

В этом мире с прической вообще интересно — не носят тут «уставные стрижки», к которой со школьных лет приучил меня отец-офицер из той реальности. Но в этой-то я такого не знал, поэтому шел и стригся так, как привык. Еще пришлось объяснять — что такое канадка, чтобы куафер не путал с канаткой. Сослуживцы поначалу косились, а потом…

Потом к мосье Жану побежали наши юные судебные приставы, для которых, оказывается, я стал «иконой стиля». (Они же еще решили, что работать по дому — мыть полы и колоть дрова, это есть последний столичный шик!) Следом — уездная и городская интеллигенция. Сейчас только купцы и те из собратьев-чиновников, кто постарше и носит окладистые бороды, не носят канадку, потому что уж слишком кустисто выглядит борода, при короткой стрижке. Есть опасение, что канадка станет самой модной прической вначале в уезде, а потом эта мода расползется дальше.

— Не надо со мной никуда ходить, — попросил я. Клятвенно пообещал: — Завтра же сам схожу, попрошу, чтобы не слишком коротко, не до лысины.

— Ты мне об этом на прошлой неделе говорил, — хмыкнула Аня, зато Леночка, поцеловав меня в нестриженую макушку, пообещала:

— Ничего, я тебя и волосатым любить стану, и с лысиной.

Анна же, сердито покашляв — надо же дать понять, кто здесь главный, грозно сказала:

— Ну-ко, детишки, хорош обниматься, лапчонки мыть, и за стол. Я накрывать пошла. Лен, а ты пока бумаги убери. А хищному зверю в мисочку еда наложена, пусть лопает.

Анька ухватила котенка, уже угнездившегося на коленях и бесцеремонно поставила его на пол. Ладно, что не скинула — знает, что за такое непочтительное отношение к домашнему божеству я стану ругаться.

— Тетка Таня опять на Кузьку ябедала — мол, она стояла, картошку резала, а этот зверюга подскочил, за ляжку укусил.

За ляжку? Врет, кухарка. Там же у нее юбка толстая, как это кот — пока еще даже котенок, сумел быв том месте укусить? Да и не может такого быть, чтобы Кузенька — ангел, кого-то кусал. А если и укусил, то имелся веский повод. Наверняка парня плохо накормили, он и обиделся.

— А где кухарка наша? — поинтересовался я. Сейчас разберемся — чего это она на Кузьму поклепы возводит?

Вообще-то, Татьяна у меня не только за кухарку, но и за прочую прислугу. И кормить обязана не только меня, но и прочих членов семьи — Маньку и Кузьку. И Аньку с Леночкой, если те забегают. Потому и жалованье у нее не пять рублей, а семь, да я еще разрешаю сдачу — если медью, себе оставлять. Слышал, что прочие служанки города ей завидуют лютой завистью — мол, работы мало, а деньжищи огромные огребает. Спрашивается, зачем кухарка язык распустила и своим жалованьем хвасталась?

— Так мы ее домой отпустили, — пояснила Лена, отправляясь собирать бумаги и чернильницу с обеденного стола. — Ужин она сготовила, а уж мы с Аней как-нибудь сами на стол накроем, и накормим нашего мужчину.

Ишь, как сказала — нашего мужчину.

Пока Анька гремела посудой на кухне, мы успели разочек поцеловаться. А потом, когда гимназистка опять закашляла (она что, через переборку видит?), разбежались по сторонам. Конечно же я не удержался от «разборки». Выудив из стеклянного шкафчика мягкую игрушку, спросил:

— Елена Георгиевна, а что ваша коза в моем шкафчике делает?

Леночка прыснула, потом ответила:

— А я решила, что нужно разнообразить ваше стадо. Фарфор — это скучно. К тому же — коллекцию пополнила. А вообще-то, если честно — я для тебя фигурку искала, а лавочники лишь руками разводят. Дескать их из-за фарфоровых коз третий день трясут. А где их взять?

— Ну вот, никакой серьезности, — нарочито тяжко вздохнул я. — Я тут решил коллекцию фарфора собрать, чтобы потом, в старости, ее в какой-нибудь музей передать, как самое выдающееся собрание козлушек в России.

— У тебя уже есть выдающаяся козлушка, — сказала Аня, появившаяся из кухни с подносом и принявшаяся расставлять тарелки. — И это не я. Слышишь, как орет?

Если Манька орет, значит, кого-то принесла нелегкая. Пошел в сени, открыл дверь и увидел слугу Ивана Андреевича Милютина, собиравшегося постучать в мою дверь.

От неожиданности, парень даже отскочил.

— Ой, напугали, — пробормотал посыльный, потом протянул корзинку. — Иван Андреевич велели передать.

Точно, это же мой гонорар — пирожные. Не думал, что их так быстро доставят.

Забрав пирожные вместе с корзинкой, отыскал в кармане штанов какую-то монетку на чай, отпустил посыльного.

Вкусняшки девчонки встретили радостно.

— Ты же нынче к Лентовским не ходил? — с подозрением посмотрела на меня Анна.

— Зато я в Городской Думе выступал, а еще подарил Ивану Андреевичу секрет парижского масла, — похвалился я.

— А, тогда понятно, — кивнула сестричка, кивая — дескать, давай за стол.

Что-то такое странное с барышней. Нет бы отругать — мол, продешевил братец, секреты по дешевке отдаешь. А тут, вишь, о чем-то задумалась. Наверное, это как-то связано с письмом? Собирался выяснить сразу, с порога, но девчонки меня отвлекли.

Какое-то время ели молча, потом я спросил:

— Аня, что там за письмо от Бородина? Видел я — на деревню Анечке…

— Хочешь — сам почитай, — предложила Аня.

— Не буду, — помотал я головой. — Сама знаешь, что чужие письма читаю лишь по служебной надобности. Лучше на словах.

— А на словах: профессор Бородин пишет, что через два месяца, с января следующего года начнутся занятия в Женском медицинском училище при МВД, он меня приглашает стать слушательницей. Или учащейся — как станут называть тех, кто в медицинском училище учится?

— Подожди, но в училище, как и на Высшие медицинские курсы, наверняка набирают барышень с аттестатом? — удивился я, проигнорировав вопрос о слушательницах. Как-нибудь да придумают.

Профессор, конечно, человек рассеянный, но не до такой же степени. В вагоне мы отмечали Анькины именины, раза два повторили, что барышне пятнадцать лет. Да и по внешнему виду заметно, что она еще девочка, а не девушка. Выпускницы, они покрупнее. Про учебу в гимназии вообще речь не шла. Или шла? Вот это не помню. Помню, что Анька с профессором долго болтали, обсуждая какие-то проблемы химии. Всю ночь нам с матушкой спать не давали.

— Я в прошлый раз Александру Порфирьевичу малость соврала, — призналась Анька. — Сказала, что учусь в гимназии, хотя на самом-то деле еще не училась. Вернее, он меня сам спросил — мол, гимназистка, а я кивнула. Про школу грамоты как-то неловко было отвечать.

Ну, тут ничего страшного. Надо же было Анечке что-то ответить. Не скажешь ведь, что на тот момент она пребывала в официальном статусе моей прислуги и полуофициально — в ранге воспитанницы министерши. И в Мариинку она тем же летом поступила. Значит, не особо и соврала. Да и вопрос был задан для проформы. Кем еще могла быть юная барышня? Только гимназисткой.

— Все равно, я пока не очень-то понимаю, — признался я.

На помощь младшей подруге пришла Леночка, успевшая ознакомиться с письмом.

— Профессор Бородин написал, что готов взять Анечку на первый курс без документа об образовании, при условии, что она предъявит аттестат следующим летом — как раз, когда барышень станут на второй курс переводить. Он готов составить Ане индивидуальное расписание, чтобы та смогла учиться в гимназии.

С чего вдруг такая спешка? Из интереса к знаниям Анны или в училище слушательниц недобор? Могло быть и так, и этак. Или все вместе.

Теоретически, можно перевести Аньку в какую-нибудь столичную гимназию. Не обязательно в учебное заведение императрицы Марии Федоровны, есть ведь еще частные гимназии. Напишем письмо матушке — та расстарается. Но переведут-то мою гимназистку в шестой класс, а в гимназии нужно учиться семь. Значит, придется ей летом сдавать экстерном. А нужно ли так спешить? Опять-таки — где один год обучения без аттестата, там и два. Можно решить вопрос с руководством училища, тем более, что оно в прямом подчинении товарища министра. Неужели батюшку не уговорим? Сами не можем — маменьку подключим.

Но самое главное — не это. Главное — Анька уедет, а как же я? Останусь без сестренки? Но коли желает учиться — мешать не стану.

— Аня, а ты сама как считаешь — нужно тебе в следующем году поступать, или подождешь? Можно закончить шесть классов, а потом, все вместе в Петербург уедем. Там еще годик поучишься, спокойно закончишь седьмой класс, поступишь.

Девчонки переглянулись. Словно по команде, обе вздохнули.

— Ваня, очень хочу в медицинское училище. А здесь, я уже не знаю — чему учиться? Думаешь, в Петербурге чему-то больше научат?

— Это точно, — подтвердила Лена. — Мои сослуживцы уже не знают — чему Анну Сизневу учить, если она все знает? Жалуются иной раз — такие вопросы задает, что неизвестно, что отвечать. А господин Белинский жалеет, что барышню в шестой класс взяли, а не в седьмой. Помучились бы годик, да выпустили, а теперь два года майся.

М-да, вундеркинд. Как экс-учитель понимаю, если в классе учатся умные дети — это опасно. Жаль, я с такими не встречался.

— Ваня, я и в училище хочу, и вас с Леночкой оставлять не хочу. А ведь еще и батька, и Петька с тетей Галей. Потом еще маленький должен народиться. Но уезжать-то все равно придется. Вот, мы с Леной подумали, решили, что поступать надо. Пока зовут — нужно ехать. Все равно, и вы скоро уедете. Уж как-нибудь полгодика поскучаю. Но если с гимназией, да с училищем, то и скучать некогда.

Мне немножко взгрустнулось. Анька же говорила, что без братца она жить не сможет, а вот, намыливается в столицу. Но она права. Пока зовут — надо ехать. Кто его знает, что будет через год-два? Вдруг опять какое-нибудь перемещение, закрытие?

Плакать-вздыхать не станем. Нужно конкретные дела делать. С платой за обучение даже и заморачиваться не стану — сама оплатит. Что у нас еще?

— Какие документы тебе понадобятся, кроме аттестата? — поинтересовался я. — Кажется, метрическое свидетельство, разрешение родителей на поступление и свидетельство о благонадежности? Разрешение у отца сама возьмешь, выписку из метрической книги я выправлю — завтра даже на заутреню схожу, а свидетельство тебе Василий Яковлевич выпишет.

— Там еще удостоверение из благонадежной семьи должно быть, — сказала Аня.

— В смысле, из семьи?

— Я же из Череповецкого уезда, значит, стану проживать на съемной квартире либо у родственников, — пояснила будущая медичка. — Стало быть, либо квартирный хозяин, либо родственники должны взять на себя ответственность за мое поведение и гарантировать оплату за обучение.

Ну, накрутили бюрократы из МВД! Ишь, удостоверение из благонадежной семьи. А если квартирная хозяйка не захочет стать гарантом? Скорее всего, не захочет. Плата за обучение приличная, брать на себя лишнюю обузу? Пожалуй, нужно потолковать с батюшкой, чтобы МВД озаботилось не только зданием для Медицинского училища, но и общежитием для девчонок. Уверен — желающих учиться будет много, но вот квартирный вопрос станет препятствием для многих талантливых женщин.

— Удостоверение о гарантиях тебе господин товарищ министра даст. Ты ведь не собираешься квартиру снимать?

— Я бы сняла, так Ольга Николаевна обидится, — сообщила Анька. — А зачем мне со своей будущей начальницей ссориться?

— Почему с начальницей? — удивился я.

Теперь ответно удивились девчонки.

— Ваня, а ты газеты читаешь? — поинтересовалась Леночка.

— Вообще-то да, — кивнул я, но вспомнил, что вчера и сегодня газеты я не читал. Вчера про Крепкогорского дописывал, сегодня тоже не до них было. — Правда, свежие номера не смотрел.

Маленькая барышня меня просветила:

— В «Правительственном вестнике» сообщают, что почетной попечительницей Женского медицинского училища при министерстве внутренних дел назначена Великая княгиня Мария Александровна, а исправляющей делами начальницы станет супруга тайного советника Ольга Николаевна Чернавская.

Значит, маменька решила податься на службу? И зачем это ей? Возможно, заскучала в столице, решила себе дело найти. Плохо, что там будет еще и великая княгиня. Делать князья ничего не станут, а вот мешать — всегда пожалуйста.

Мария Александровна? Которого Александра дочь? У нынешнего императора дети маленькие, а у прошлого я дочерей не помню.

— Барышни, а вы не напомните, кто у нас Великая княгиня Мария Александровна? — поинтересовался я.

— Ваня, а разве в гимназии о правящем доме не рассказывали? — с удивлением спросила Леночка.

— Наверное и рассказывали, да я забыл. Да и зачем помнить, если у меня есть такие умные барышни? — безмятежно отозвался я.

Леночка вздохнула и сообщила:

— Великая княгиня Мария Александровна, дочь в Бозе почившего императора Александра Николаевича. Сейчас она в Лондоне, замужем за английским принцем и носит титул герцогини Эдинбургской.

Моя невеста сморщила прелестный носик, с грустью сказала:

— У великой княгини, кроме титула герцогини Эдинбургской есть еще какой-то, но я забыла. Он в три слова.

Господи, чему девчонок в этих гимназиях учат! Зачем им это надо? Вот мне самому, вроде и полагается всех персон знать, но как-то обхожусь без этого знания.

— А как княгиня станет руководить училищем, если она в Эдинбурге живет?

— Великая княгиня, скорее всего, живет в Лондоне, — предположила Лена. — А то, что она в Англии, так это и хорошо. Вон, в нашей гимназии почетная попечительница госпожа Дроздовская, так мы ее и не видим. Живет она в Санкт-Петербурге, так пусть там и живет. Приезжает раз в год на окончание гимназии, аттестаты подпишет, девочкам-выпускницам напутственное слово скажет — и все. Да, еще она ежегодно по две тысячи рублей присылает.

— А мне, несчастной, опять жить под одной крышей с педагогом, — деланно вздохнула Анька. — Ольга Николаевна писала, что она мне отдельную комнату приготовила.

— Ага, Ольга Николаевна не Елена Георгиевна, — засмеялся я. — С моей маменькой не забалуешь!

— Скажешь Лене — сразу убью! — пообещала Анька, показывая мне кулачок. Но потом хмыкнула: — Я ей сама расскажу.

После такого у Леночки загорелись глазки. Нет, определенно, любая женщина, даже самая лучшая — существо любопытное.

— А о чем? — затеребила она подружку. — Ань, так нечестно….

Анька махнула рукой, потом мрачно сообщила:

— Ольга Николаевна меня по заднице била.

Мы с Леночкой переглянулись и дружно засмеялись. Отсмеявшись, преподавательница иностранного языка выдала:

— Хоть кто-то осмелился Анечке наподдать…

— Вот-вот, — поддакнул и я. — Маменька сделала то, о чем я все время мечтал.

Леночка посмотрела на меня, ничего не сказав, но в ее карих глазах можно было прочесть, что и ей иной раз хочется шлепнуть подружку.

— Да ну вас, влюбленных дураков, — фыркнула Анька, а потом тоже засмеялась. — Давайте лучше чай пить. Мы же про пирожные-то совсем забыли.

Девчонки спохватились, начали собирать со стола грязную посуду, а я тоже вспомнил:

— Барышни, а ведь у меня тоже новость. Сегодня нам очередной гонорар пришел — куча денег.

Глава 16

Аттестат зрелости

— Да перекрестятся наши педагоги, если узнают, что ваша Анечка уходит, — сообщила мне Виктория Львовна, свояченица моего друга, а заодно и классная дама 6 класса.

И чем же маленькая козлушка всех достала?

Впрочем, она может. Другое дело, что я почему-то об этом не знаю. Хорош следователь! И Леночка ни разу не говорила об Анькином поведении, за исключением вчерашнего вечера.

— У меня никаких претензий к барышне нет. Вежливая, послушная, умеет быстро решения принимать. Вон, неделю назад крыша протекла — класс заливает, все стонут, ахают, а Анечка побежала вниз, к служителю, взяла у него молоток, гвозди, отыскала какую-то доску, залезла на крышу и за десять минут дырку залатала.

По сердцу прямо-таки резануло. Девчонка полезла на крышу, куда взрослые смотрели? Поубивал бы всех. Представил себе на секунду, чтобы было, если в моей реальности ученица полезла на крышу, чтобы залатать дыру. Директору школы бы не увольнение грозило, а уголовное дело.

Виктория Львовна продолжила:

— Но преподавателям не нравится, что задает слишком много вопросов. Скажем — наш математик, кандидат, как и вы, пообещал, что застрелится, если Анна Сизнева опять спросит, что-нибудь — кто такой Фибоначли и чем прославился? А где он жил и когда жил? Как он умер? Чем этот ученый знаменит, математик знает, но биографию не помнил.

Наверное, речь идет о Фибоначчи, но Виктория Львовна имя восприняла на слух, так что, ничего страшного. А я, если повспоминаю, то и вспомню, что у него есть задача о кроликах.

— Иван Александрович, а что это с вами? — забеспокоилась Виктория Львовна. Вы ж прямо задумались и с лица спали.

— Ох, я просто числа Фибоначчи вспомнил, и его задачу, — улыбнулся я. — Возьмем пару кроликов, предположим, что эта пара каждый месяц рожает еще пару, то сколько кроликов появится через год? Ответ — 233 штуки. Вру. Не кроликов, а пар кроликов.

— Так отчего бы вам не вспомнить, если вы сами на математическом факультете учились? — резонно отозвалась Виктория Львовна.

Так, чего это я? Я даже с таблицей умножения путаюсь, а тут чуть ли не высшая математика.Откуда я могу знать? Неужели’лезет' дремавший во мне студент-математик Чернавский? Нет, не хочу. Сейчас кролики вылезли, потом еще что-нибудь. Пусть знаток точных наук уходит в спячку.

— Математик домой побежал, чтобы в справочник заглянуть, биографию Фибоначчи в памяти освежить.

— А в гимназии справочника нет? Или энциклопедии? — удивился я.

— Есть французская энциклопедия, но она старая, да и читают на французском языке не все. Учить-то его все учили, но как учили? Опять-таки, если на иностранном языке долго не говорить, не читать, так и забыть можно. А на русском у нас только «Настольный словарь по всем отраслям знаний», но он в кабинете директора лежит, на руки никому не дают.

Пожалуй, нужно некоторую толику денег на Мариинскую гимназию потратить. Совсем плохо, если энциклопедий нет.

Сегодня решил заскочить к Абрютиным. Василия еще нет, задерживается начальник уезда, зато обе женщины — и супруга, и свояченица, на месте. А мне как раз и нужна Виктория Львовна, чтобы «провентилировать» кое-какие вопросы.

Разумеется, есть домашний консультант, но Лена в гимназии без году неделя, некоторые тонкости не знает. А Виктория Львовна дама многоопытная, да еще и член Попечительского совета.

Верочка, завидев меня, кинулась целовать (на месте Василия я бы уже приревновал), а на мои робкие попытки объяснить, что я всего-то на пять минут заскочил, даже раздеваться не стану, только хмыкнула и принялась стягивать с меня шинель.

— Ваня, никаких нет, — твердо заявила Вера. — Сейчас Василий вернется, останешься ужинать. И так в гостях уже с месяц, как не был.

— Вера, так меня дома девчонки ждут, и ужинать без меня не сядут, — попытался я увильнуть, пропуская мимо ушей упрек, что редко бываю в гостях. Ну да, редко, но что поделать, ежели, у меня имеется некий психоз, касающийся ее болезни? А вдруг…?

— Ничего, мы сейчас к ним Степаниду отправим, та передаст, что Иван Александрович задерживается, пошел по важным делам, пусть барышни ужинают без него. А мы тебе сто раз говорили — приходите все вместе, и с Леночкой, и с Аней, будем рады.

Ладно, дождусь господина исправника. Он-то мне тоже нужен, чтобы справку составить. Опять-таки, не сам Абрютин писать станет, а канцелярист.

Вера Львовна пошла давать поручение прислуге, а я продолжал допытываться до ее сестрицы:

— Виктория Львовна, как вы считаете — удастся Ане экстерном экзамены сдать?

— Она-то экзамены сдаст без всяких проблем, — бодро отмахнулась Виктория Львовна. — Другое дело, что у нас в гимназии никто ни разу экстерном не сдавал. Я даже сказать не смогу — возможно ли такое? Канцеляристы, которые на первый чин экзамен сдают, бывает, что и приходят, но там экзамен не сложный — по уровню прогимназии. Нас ведь просят не свирепствовать, да мы и не свирепствуем сильно. Ведь кто идет? Те, кто в канцеляристах не по одному году просидел, службу знают получше, чем выпускники гимназий, а то и университетов. Закон Божий, диктант по русскому языку, да математику. А по истории только и спрашивают — когда Русь крестили, да кто крестил? В каком году первый царь из Романовых на престол вошел, как его звали?

— Бывает, что не сдают? — полюбопытствовал я.

— Бывает, — вздохнула Виктория Львовна. — Вот, был у нас… не стану фамилию называть, канцелярист. Без чина лет двадцать ходил, седой весь, семья, но на нем все его учреждение держалось. Закон Божий, история — прекрасно. Математика — задачки от зубов отлетали. А с русским языком беда. Диктант раз пятнадцать писал! Последние пять раз ему одно и тоже диктовали — страничку о приезде Гринева в Белогорскую крепость. Так он в каждой строчке по две ошибки делал. Мы уж ему говорим — давайте, вы эту страничку наизусть выучите, а он — нет, так нельзя.

— И как?

— Ой, жалко нам старика стало, положили ему текст и сказали — перепишите. Так он все равно с ошибками написал. Подумали, плюнули — зачтем, пусть коллежского регистратора получает.

— Вот это правильно, — кивнул я. — Если дядька практик, то можно ему ошибки по русскому языку и простить. Не знаю, сам-то бы сдал экзамены на первый чин, или нет?

Я-то говорил искренне, но Виктория Львовна улыбнулась — мол, кокетничает кандидат Московского университета. Потом сказала:

— Надо вам к директору зайти, узнать об экстернате. Если хотите — могу я спросить.

— Не нужно, — покачал я головой. — К директору схожу, но надеюсь, что вы меня поддержите, если что.

— Все вас поддержат, — кивнула Виктория Львовна.

Ух, Анька! Я же всегда говорил, что ты коза. Но если экстерном сдавать не запрещено — значит, имеем право.

Старик-служитель, едва ли не грудью встал на защиту учебного заведения от судейского чиновника. Да что там, он встал, раскинув передо мной руки, словно скульптурная композиция.

— Ваше высокоблагородие, что хошь со мной делайте! В тюрьму сажайте, на каторгу отправляйте, а Его превосходительство велел — никаких посторонних мужчин впускать нельзя. Только педагоги, а если родители мужского пола — только с классными дамами. А уж если Чернавсокого — тем более. Запустишь следователя, уволю!

— А за что мне такая немилость?

— Как это, за что? Да с вами сплошное попрание нравов! То гимназистке предложение делаете, то преподавательницу у всех на глазах целуете. Сплошные беды от вас. Сегодня придете, опять что-нибудь отчебучите, а меня снова наградных лишат.

Ишь, старика наградных лишали из-за меня. Бедолага.

Да, у меня к нему еще есть вопрос.

— Скажи-ка любезный, отчего на крышу девчонка полезла, а не ты?

Будь здешний служитель помоложе, поговорил бы с ним по-другому.

— Так ваше высокоблагородие, я даже и подумать не успел, как ваша барышня прибежала, молоток с гвоздями забрала. Я ей — мол, да все сам сделаю, так она только отмахнулась — сама.

Ну, это в духе Аньки. Нужно с ней разговор составить, чтобы не лезла туда, куда лезть не положено.

— А ежели мне по служебной надобности? — поинтересовался я. — Или, допустим, в кабинет к господину директору надо зайти?

— Все равно, ваше высокоблагородие, не пропущу! — затряс головой старик. — Уволят, так на старости лет больше никуда не возьмут, а у меня дочь вдовая, двое внуков на шее.

Отшвыривать в сторону старика некрасиво, а уговаривать — несолидно. Придется старым-добрым способом.

— Скажи-ка, друг мой… — поинтересовался я. — А ты в уборную ходишь?

— Куда? — не понял служитель.

— В уборную, — повторил я, вытаскивая из кармана беленькую бумажку. Сошел бы полтинник, а то и гривенник, но пусть это станет компенсацией за лишение наградных.

— Держи, отлучись в уборную. А я к директору. Хочешь — скажу Фридриху Дементьевичу, что ты бился как лев?

Служитель быстро ухватил бумажку и умчался со своего поста, торопливо пряча деньги куда-то за пазуху. Наверное, боится, что передумаю.

Нет, эту страну погубит коррупция! Это не я сказал, но я к этому делу тоже приложил руку. Увы и ах.

В тутошних кабинетах еще нет предбанников с секретаршами, поэтому я просто постучал в дверь и, дождавшись «даканья», вошел внутрь.

— Здравия желаю, Ваше превосходительство, — почти по-военному поздоровался я с господином директором, памятуя, что штатским генералам подобное обращение всегда приятней. — Разрешите представиться — Чернавский Иван Александрович. Мой визит сугубо частный.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — почти радушно поздоровался директор. Посмотрев на меня, сказал: — И представляться не нужно — я вас прекрасно знаю. Наверное вы по поводу Анны Сизневой? Не удивляйтесь, ко мне сегодня заходила Виктория Львовна. Очень рад был услышать, что нашу ученицу приглашает к себе на учебу сам господин Бородин. Это огромная честь для нашей гимназии.

— Совершенно верно, — кивнул я, порадовавшись, что свояченица Василия уже проторила дорожку. Значит, мне будет легче.

— Я уже говорил Виктории Львовне, что закон не запрещает ученицам гимназии сдавать экзамен экстерном. Проблема в том, что это может занять много времени.

— А почему много времени? — удивился я. — Все преподаватели на месте, думаю, каждый сможет выкроить часок, чтобы проэкзаменовать Анну. Понимаю, нагрузка у учителей большая, но я готов компенсировать затраты времени. Например, заплатить каждому педагогу по десять рублей. Если мало, могу дать и больше, по двадцать.

— То есть, вы готовы заплатить двести рублей? — удивился Белинский.

— А что такого? — пожал я плечами. Пристально посмотрев в глаза директора, поведал толику правды: — Если честно, то деньги-то не совсем мои. Доходы родителей не чета моим, хотя я и сам человек небедный. Нынешним летом поехал в Санкт-Петербург вместе с барышней. Так вот, моя маменька, познакомившись с Анной, воспылала к ней почти что родственными чувствами. Готова взять ее хоть воспитанницей, а хоть и удочерить. Очень хочет, чтобы барышня жила у нее и училась.

— Отрадно, что вы и ваша матушка так высоко оцениваете труд педагогов, — покачал головой директор. — Но проблема-то не в нас, а в начальстве. Университеты сами вправе решать — допускать претендента к сдаче экзаменов, нет ли, а вот мы… Чтобы гимназистка сдавала экзамены экстерном, мы должны согласовать все это с разными инстанциями, а наша бюрократия… Барышня малолетняя, прошение о допуске к экзаменам экстерном должен писать ее отец. Мы, на заседании попечительского совета — а оно у нас проходит раз в месяц, должны утвердить, составить соответствующий протокол, потом согласовать наше решение с инспектором народных училищ. А он постоянно в разъездах. Сколько просогласовываем — одному богу известно. Потом все это отправят на утверждение четвертого отделения Собственной Его Императорского величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии. Там тоже проволокитят. Этак до следующего учебного года протянется канитель. Принять на учебу в нашей власти, а вот экстернат…

Слушая директора едва сдержался, чтобы не сказать пару слов. Тупик. Но есть еще один вариант, о котором мне сообщил один сведущий человек. Важно лишь осторожно подвести к нему господина директора.

— М-да, не знаю, что и сказать… Представляете, мы летом ездили сдавать экзамены в Московский университет. В том смысле, — уточнил я, — сдавал-то я, а маменька поехала вместе со мной. Морально поддержать, да и материально. Я вам скажу, что экзамены экстерном — сплошные расходы. Пришлось платить за пять лет обучения — представляете? А еще оплачивать время каждому профессору, а это… Да, еще мне пришлось два месяца бесплатно отработать в Московском окружном суде.

Поймав недоуменный взгляд господина Белинского, пояснил:

— Так вот, маменька мне выделила деньги не только на оплату педагогов, которые станут принимать экзамены, но и компенсировать вам уход платной гимназистки. Какая жалость, что столько волокиты.

Я вытащил из кармана конвертик, аккуратненько положил его на стол, придавил ладонью.

— Нет, какая все-таки беда, наша бюрократия. А я-то еще хотел сделать безвозмездное пожертвование гимназии. Теперь придется отправлять обратно всю тысячу. Фридрих Дементьевич, — посмотрел я в глаза директора, — а может, сумеем обойти бюрократические препоны? Анна Сизнева вполне заслуживает аттестата, душой никто не покривит. У гимназии наверняка имеются расходы — книг не хватает, парты старые…

— А еще бы крышу перекрыть, устали дыры латать, просили у канцелярии, та отправляет в учебный округ, а округ опять деньги не хочет выделять, — печально сказал директор. — Мол, Череповец город богатый, попросите у Милютина, тот даст. Дать-то он даст, да сколько можно просить?

— Тогда, Фридрих Дементьевич, держите, это на крышу, — подтолкнул я конвертик директору. — И на кровельное железо хватит, и на парты, да еще и справочники какие-нибудь купите. Я же уверен, что вы что-нибудь придумаете для Анны.

Фридрих Дементьевич думал не долго, смахнул конвертик в ящик стола, вытащил из него же типографский бланк, где были пропечатаны слова «Аттестатъ», наименование Череповецкой Марiинской женской гимназiи, перечень учебных предметов, а самое главное — там стояла печать гимназии и автографы главной попечительницы со всеми членами попечительского совета.

— Я тут подумал — к чему переписку разводить? Зачем тянуть? Анна и на самом деле умная барышня, а у меня совершенно случайно остался чистый экземпляр прошлогоднего аттестата.

Так кто бы сомневался? Это в моей реальности директорам школ аттестаты выдают под строгий отчет, все они пронумерованы, внесены в реестры, а здесь подобных строгостей нет.

— Такое во всех учебных заведениях случается, — поддакнул я. — В типографии заказали, подписали, а кто-то из учеников-учениц — бац, и заболел, а то и покинул гимназию перед выпуском.

— Именно так, — кивнул Белинский, положив перед собой бланк. Надев очки, снял с чернильницы крышечку, вооружился ручкой и начал проговаривать вслух:

— Предъявительница сего ученица…

Белинский сделал паузу.

— В бланке стоит — ученица седьмого класса. Переправим?

— Так может, пусть и будет седьмой класс? — предложил я. — Медицинскому училищу без разницы, да и вам тоже. Кто этот аттестат потом увидит? Зато вопросов лишних не будет.

— Ага, пусть останется. Значит, седьмого класса Череповецкой Мариинской женской гимназии Сизнева Анна Игнатьевна, по происхождению… Иван Александрович, — поднял на меня взгляд директор. — А ваша барышня из крестьян? Доходили некоторые слухи о ее, так сказать, ином происхождении.

— Слухи оправданы, но официально она из крестьян. Пишите, как оно есть.

— Значит, из крестьян, православного вероисповедания. А когда она родилась?

Если Аньке пятнадцать…

— Год рождения одна тысяча восемьсот шестьдесят девятый. А дату не помню.

— Ладно, пусть и без даты.

Ох ты, редко о том задумываюсь. Анька-то, оказывается совсем старушка. Старше моего отца на сто лет! И даже на целый год старше товарища Ленина.

А Фридрих Дементьевич продолжа писать:

— Напишем, что поступила на учебу четыре года назад, так правдоподобнее. Теперь… В обязательных предметах… В законе Божием, разумеется, отлично, а вот русский язык и словесность — это я по вступительному экзамену помню, у Анны не слишком, поэтому ставим хорошо, математика, физика, естественная история и география — это отлично, а история хорошо.

— А почему история хорошо? — удивился я, потом поспешно сказал: — Нет, мне не жалко, пусть будет хорошо, но что у барышни с историей? Мы же с ней некоторые события обсуждаем, знаю, что Аня историю очень любит.

— Историк наш — Федор Федорович Лавров шибко на нее осерчал. Ваша барышня заявила, что приводить в пример Шекспира, если речь идет о Ричарде третьем — совершенно неправильно. Мол, у Шекспира — это художественный вымысел, а ученые давно знают, что Ричард никаких принцев не убивал.

— Не убивал, — подтвердил я. — Об этом уже писано-переписано. А Шекспиру нужна была красивая пьеса — чтобы крови побольше.

— Ну, не знаю, что там с Шекспиром — пусть англичане со своими королями сами разбираются, у нас своя история есть. Так вот, ваша Анна из-за Шуйского поспорила.

— Из-за Василия? — уточнил я.

— А из-за кого же еще? Федор Федорович рассказывал, что Василий Шуйский в польском плену принял присягу на верность польскому королю Сигизмунду и руку тому целовал, а Анна спросила — какие исторические источники о том говорят? Польские? А разве враждебным источникам можно верить? Федор Федорович пытался объяснить, что о присяге Шуйского свидетельствуют великие историки Татищев и Карамзин, а ваша барышня фыркнула — мол, а разве Николай Михайлович Карамзин является свидетелем? Он ведь жил почти через двести лет после смерти Шуйского. Да и Татищев, если ей память не изменяет, жил во времена Петра Великого и Анны Иоанновны. Вот тут Федор Федорович окончательно рассердился, велел Сизневой из класса выйти, чтобы умы гимназисток не смущать, а она — да, господин учитель, разумеется, я выйду, но таким способом бороться с оппонентами некрасиво. Федор Федорович потом у меня в кабинете час рыдал, еле-еле его коньяком отпоил.

— Хм… А ваш Лавров — он точно историк? Какое учебное заведение он заканчивал?

— Духовную академию, но сан принимать не стал, пошел на гражданскую службу, — пояснил директор гимназии, потом насторожился: — А что вас смущает?

— Не припомню, чтобы Татищев писал, что Шуйский королю руку целовал. Я же историю изучал, когда в университете учился, — на всякий случай пояснил я, не уточняя, в каком именно. — Василий Никитыч остановился на времени Иоанна Грозного. Нет, — спохватился я, — у Татищева есть несколько статей и о Смуте, в том числе о царствовании Василия Ивановича, но там без подробностей — Шуйского, после его свержения, доставили к королю, царь заплакал, пожелал Сигизмунду иметь более верных подданных.

У нас с Анькой как-то был разговор о свержении Шуйского. Ладно, что я ей не сказал о тенденциозности историков, которые ставили своей задачей умаление предшественников Романовых. Так это тоже классика, когда монарх пытается показать своего предшественника хуже, нежели тот был на самом деле. Как знать, в каких красках бы описывали Ивана Грозного, если бы на престоле остались его прямые потомки?

— Тогда ставим Сизневой отлично и по истории, — решил директор. Подняв на меня взгляд, попросил: — Только, вы сами не вступайте в дискуссии с господином Лавровым. Все-таки, он до надворного советника дослужился, человек немолодой, жалко. И стаж у него приличный — может в любое время на пенсию уйти, уйдет — кто историю вести станет? Выпускника университета я точно, что не сыщу.

Мне стало неловко. Неужели у меня такая плохая репутация в городе? Да я ни разу ни с кем личные счеты не сводил.

— Да что вы, Фридрих Дементьевич, — развел я руками. — Я не историк, а взаимоотношения учителей и учениц — не мое дело.

Директор благожелательно покивал, опять принялся за работу:

— Из предметов необязательных… Французский язык у Анны на отлично, немецкий — на хорошо, про педагогику не помню, но тоже, пусть будет хорошо. Так… — опять призадумался господин Белинский, — дальше у нас чистописание и рукоделие… Не знаю, какие успехи.

— Ставьте удовлетворительно, — предложил я. Про рукоделие — точно знаю, что за него Аньке и тройки лишка, чистописание — пишет неплохо, разборчиво, но будущему врачу иметь хорошую отметку за чистописание — неприлично.

— Тогда чистописание — хорошо, а рукоделие… Удовлетворительно по этому предмету ставить неловко, пусть будет хорошо. Нет, подождите, барышня не так давно нас от потопа спасла. Пусть и рукоделие станет отлично. Рисование и пение не изучала, прочерк.

Глава 17

Пропажа покойника

Сижу себе, работаю, никого не трогаю и приключений себе ни на которое место не ищу. А тут, конечно же, стук в дверь. Надеюсь, не Николай Викентьевич? Никак не хочется отрывать задницу и куда-то идти. Ни в Городскую думу, ни в земскую управу. Нет, начальник стучит иначе — не в косяк, а прямо в дверь. Усвоил уже манеру Его превосходительства. Наверняка кто-то из сослуживцев, решивших заскочить в гости, обдать меня клубами вонючего дыма, вывалить какую-нибудь свежую новость франко-китайской войны — дескать, Англия выразила протест против блокады французами острова Тайвань — удержат ли китайцы свой остров? Потом поинтересуется — вступит ли Англия в войну на стороне Китая? Сослуживцы предполагают, что не вступит, но как далеко зайдет британская забота о Китае?

А я уже знаю, что Англия станет поддерживать Китай до тех пор, пока это ей выгодно, но в следующем, 1885 году, уговорит китайцев уступить Вьетнам французам. Не помню точно — зачем англичанам это нужно, скорее всего, это было (то есть, будет) как-то связано с политикой Британии в Средней Азии. У нас же скоро грянет Афганский конфликт и дело едва не дойдет до войны между Россией и Англией.

К счастью, войны не случится — никому она не нужна, ни нам, ни англо-саксам. Мы разгромим афганские отряды, во главе которых стояли английские офицеры, они сильно обидятся, но в крупную драку не полезут. Да, не в стычке ли с русскими был ранен доктор Ватсон? У сэра Артура про то не сказано.

Войны не будет, поэтому надо заниматься мирным трудом — строить и открывать. Что-нибудь этакое, вроде полезных ископаемых на Кольском полуострове. Там же около 1000 минералов! Ну да, много чего интересного, что пока и не нужно, но пригодится позже. Типа редкоземельных металлов. Но до них еще дело не скоро дойдет, хватит и того, что сейчас позарез нужно. Железо, апатитовая руда, марганец, медь, никель. Где-то еще и платина была.

Их бы открыть прямо сейчас, но как? Еще требуется построить железную дорогу до Мурманска. Мурманска нет, но ничего, построим.

С дорогой, тут попроще, не я один такой умный. Разговоры о необходимости иметь порт на Кольском полуострове уже ходят вовсю. Куда годится, что у России лишь два порта на северо-западе — Санкт-Петербург и Архангельск? При этом, случись война с европейцами, Санкт-Петербург можно блокировать со стороны Балтийского моря, а Архангельский порт, он сам блокируется на всю зиму. А в Мурманске (опять прошу прощения, города еще нет) незамерзающий залив и круглогодичная навигация.

Как бы подвигнуть государя на строительство железной дороги до Кольского залива? А ведь построили же, когда прижало. Вроде, за два года умудрились по тундре «железку» провести? И как императора убедить? Нужны весомые аргументы, а еще люди, вроде Милютина, которые займутся организацией и поиском денег.

Государь Всея Руси Александр и так знает, что железные дороги нужны. И до Кольского полуострова, и до Архангельска, и до Владивостока. Но все упирается в факторы производства — земля, труд, капитал. Вот с этим у нас проблемы, и на все сразу не хватит. Станем думать, уговаривать. Полезные ископаемые и незамерзающий порт пойдут в одной связке с железной дорогой. Осваивать нужно, а освоение края без дорог невозможно.

Поэтому, я занят важным делом — рассматриваю карту Кольского полуострова и пытаюсь сделать привязку к месторождениям полезных ископаемых. И как это сделать? Русская Лапландия, елки-палки. Белые пятна, непонятные синие линии, обозначающие реки. Хибины на карте есть, но насколько точно изображение горного хребта? И где там апатитовая руда, на которой стоит город Апатиты? Оленегорск, с его железной рудой, где искать?

Впрочем, одну подсказку нашел. На карте обозначена река Монча. Мончегорск не по гидрониму ли назвали? Скорее да, чем нет. А Мончегорск, как я помню — медно-никелевая руда. Но опять-таки, ни медь, ни никель прямо на реке не лежат.

Эх, все-таки, мудрят авторы, что пишут книги о «попаданцах». Как у них хорошо. Явился прогрессор в кабинет какого-нибудь деятеля — царя там, министра, сказал ему — а давайте вот это изладим. А тот — а, давай! Откуда деньги берут, материалы и тех, кто этим всем заниматься станет?

Но я человек практичный и реалистичный. Предположим, явлюсь в кабинет государя (еще ведь и повод надо найти, чтобы к нему явиться и заполучить не десять минут, а хотя бы час), потрясу картой — вот, изобилие-то где! Севером и Сибирью прирастать станем! Но он, точно что не примет все на веру, а прищурится и хмыкнет. И возникнет у царя-батюшки закономерный вопрос — откуда дровишки? То есть, откуда информация? А что ответить? Типа — озарение? Так он мне сразу на дверь покажет — мол, иди-ка Чернавский, проспись и с похмелья на аудиенции не приходи.

И что бы сотворить-то?

Нет, о том, что на Кольском полуострове имеются полезные ископаемые, ученые знают. Кое-какие экспедиции были, некоторые образцы имеются. Другой вопрос — сколько там того же никеля с медью, сколько железа? Где залегает?

А если пойти с двух сторон? Во-первых, в каком-нибудь из своих опусов описать обилие Кольской земли. Мол — англичане не зря на Кандалакшу в 1855 году нападали. Это была операция по устрашению. Хотели, гады, захватить полуостров, поживиться нашими полезными ископаемыми. Они-то, вместе со шведами и норвежцами давным-давно разведку провели, все знают, секретные карты составили. Вот, смотрите — публикую. Наши доблестные разведчики из кабинета британского морского министра выкрали. Вариант? Слабенький, конечно, но что я теряю? Зато общественное мнение будет подготовлено. О, пусть наш князь Крепкогорский раскроет шпионскую сеть, что сплел британский агент Солсбери в Петербурге. Оный коварный британец как раз и держал в своем кабинете секретную карту. Крепкогорский, предположим, на английских шпионов вышел случайно — они занимались шантажом богатых людей…

Нет, не так… Вот оно! Крепкогорский и Ватсон, то есть, Кузякин, пообещали одной девушке, что раздобудут письма, которые она отправляла до свадьбы своему прежнему возлюбленному. Теперь она вышла замуж, счастлива, а письма у бывшего любовника (нет, именно возлюбленного) выкрала коварная горничная, нанятая англичанами. Пришли разбираться с Солсбери, а его убили на их глазах. Наши сыщики отыскали нужные им письма, а заодно, совершенно случайно, прихватили и карту.

Солсбери или Милвертон? Спрошу у барышень, какая фамилия им больше нравится.

Ага, план напишу, а девчонки превратят все в конфетку.

Литература — это во-первых. А во-вторых, нужно просчитать — во сколько влетит организация экспедиции на Кольский полуостров? Такой, чтобы и геологи там были, и топографы. Еще ботаники. Не сомневаюсь, что уже известны растения, растущие (тьфу, повтор) на каких-то полезных ископаемых. Пусть ищут вместе.

И что нам нужно? Для этого потребуется приказ свыше, наличие специалистов и деньги.

С приказами станем думать, специалисты отыщутся, если «сверху» прикажут, а вот как с деньгами? Ломал я голову — на какое благое дело потратить средства, теперь знаю. Считаю, что вполне справедливо, если с гонораров, полученных с украденных текстов будущего времени, порадею за здешнее будущее. И государь император, услышав, что научная экспедиция не запросит казенных денег, станет добрее и сговорчивее.

Нужно минимум тысяч десять. В «заначке» у меня тысячи три, сколько не хватает? Семь. Значит, их надо где-то достать.

Может, девчонки со своих гонораров подкинут? Нет, барышень я просить не стану, это мое дело. Пару тысяч Милютин даст, тысяч пять можно у батюшки одолжить. Значит, десять тысяч найду прямо сейчас. Но, чует мое сердце, этого мало.

Попробую посчитать хотя бы примерно. Сколько потребуется ученых? Штук пять, как минимум. К ним нужны рабочие. Не сами же доценты с кандидатами станут землю копать и камни раскалывать. Рабочих — человек десять. Ученые жалованье получают, но станут ли им выплачивать его во время экспедиции? А хоть бы и платят, дополнительная денежка еще никому не мешала.

В археологичку, куда я ездил в студенческие времена, нас кормили (на макаронах с тушенкой поправился килограмма на два!), предоставляли палатки, матрасы и что-то платили. Но сколько — не упомню. Позже, уже будучи старшим преподавателем, руководителем археологических практик не был — и листа открытого нет, да и сама археология не слишком увлекала. Начальствовал на историко-архивной, но там и дел-то — загнать студентов в архив, архивные бабушки их озадачат «великими» делами, вроде нумерации страниц и сшивания дел, потом получить отчеты, проверить — поставлены ли подписи и печати, да дневники практики сдать в учебный отдел.

Ладно, кладем в месяц на одного ученого рублей пятьдесят. Мало? Ок, пусть будет сто. На рабочего — рублей тридцать, а лучше сорок. Девятьсот рублей в месяц. Да, а ведь еще понадобится начальник экспедиции, какой-нибудь профессор, не ниже надворного советника. Ему придется платить рублей сто двадцать, а то и сто пятьдесят. Вот уже и тысяча пятьдесят рублей, округляем до тысячи ста.

Сколько времени продлится экспедиция? Месяца три? Если три, то лучше закладывать сразу четыре. Допустим, с мая по сентябрь. Тогда уже пять. Сколько денег на оплату?

Пять с половиной тысяч. Опять-таки, нужен какой-то резерв для начальника. Не исключено, проводника понадобится нанимать (не знаю, как они в тундре его найдут, но все бывает). Округляем до шести тысяч.

Пойдут пешком или на лошадях? Пешком лучше не ходить, ноги собьют и далеко не уйдут. Значит, шестнадцать лошадей, а к ним еще и штук пять рабочих коняшек. Нет, даже десять. На чем палатки везти, оборудование, полученные образцы? Двадцать шесть лошадей… Лошадка у нас стоит по-разному, но кладем пятьдесят. Вот и еще тысяча триста.

Идем дальше.

Ученые тоже люди, их кормить надо. И рабочих тоже. Лошади и на подножном корме проживут, только потом ноги протянут. Овес нужен, ячмень. Крупа для людей, какие-нибудь консервы. В две тысячи впишутся? Не факт.

А еще теплая одежда, сапоги, те же палатки и одеяла. Телеги нужны? А это еще деньги. И в экспедицию телеги с деревянными осями на пошлешь, железо нужно. Охо-хой…

Что я забыл? Да, какое-никакое оборудование надо. Пусть лопаты, топоры и недорого стоят, но за просто так никто не отдаст. Теодолиты, компасы. Котелки, кружки. Канцелярские принадлежности, бумага. Мелочь, но любая мелочь важна. Керосин с лампами потребуется? Нет, обойдутся свечками. Не потому, что жалко, а тяжело, и опасно.

Оружие и боеприпасы. И от шальных медведей отстреливаться, да и вообще — вдруг захотят свежего мяса?

Уже понял, что в десять тысяч не впишемся, а реально — возникнет множество дополнительных трат, о которых я представления не имею. Минимум готовить двадцать тысяч.

Двадцать — это не десять. Это уже много. Вот, уговорить череповецких купцов, чтобы на экспедицию скинулись. Так не уговорю. Может, взятку бы кто дал? Так не дают. Давали бы, я бы их быстро нашел, куда потратить. Но стану брать — так ведь быстро «вложат». Тратил бы я нечестные деньги на какие-нибудь драгоценности, женщин или на скачки, отнеслись бы со всем пониманием. Но если я эти деньги на благо пущу — не поймут.

Значит, пороть горячку не станем. Следует изучить вопрос. Подобрать соответствующую литературу об экспедициях на Кольский полуостров. Не может такого быть, чтобы Академия наук или какие-то учебные заведения не проводили хоть какие-то исследования. Зайду после службы в библиотеку — уточню.

С теорией — тут все понятно, а теперь практика: еще рассказиков пописать, книжку-другую опубликовать, денег подзаработать честным путем. Ну, относительно честным. И не стоит рассчитывать ни на батюшку, ни на меценатов.

Да, и кто там стучит?

В кабинет, на сей раз, явился не Председатель, не кто-то из коллег, а помощник пристава Спиридон Савушкин. Все жду — когда же парню присвоят чин коллежского регистратора, а то надоело именовать его по имени-отчеству. Пока выговариваешь Спиридон Спиридонович, язык сломаешь. Стану называть его благородием, так оно легче.

— Покойник у нас, ваше высокоблагородие, — мрачно сообщил Спиридон. — Коляска у входа, за господином доктором уже послали.

Нет бы сказал — в полицейском управлении самовар докипает, чай купили китайский, лучшего сорта, пирожные от господина Милютина привезли, только вас и ждут. А тут покойник.

— Покойник? — переспросил я, вставая с места. Убирая карту и рукопись в ящик стола, поинтересовался. — Где?

— В сарае должен быть, около выгона на поскотину, — ответил унтер.

В смысле — он не есть, а только должен быть? В принципе, к следователю должны бежать, когда точно известно, что наличествует жмурик. Но я сам полицейским говорил — дескать, коли поступила информация, вызывайте. Лучше лишний раз понапрасну съезжу, нежели следы затопчут.

— Информация проверена?

Савушкин только пожал плечами и пояснил:

— Как вы иной раз говорите — а хрен его знает, господин майор. В участок Марья Спицына пришла — вдова мельника. Сказала, что своими глазами видела, как ее сосед мужика окровавленного в сарай тащил.

Накидывая шинель, ухватив фуражку и папочку, принялся на ходу задавать вопросы:

— Марья сейчас где?

— Домой ушла, — доложил Спиридон, а встретившись с моим удивленным взглядом, поспешно уточнил. — Господин пристав отпускать не хотел — сказал, чтобы до прихода следователя сидела, так она в рев. Дескать — внучка маленькая, дома одна, да еще и болеет, а дочка с зятем в Рождество уехали, муку божату повезли. Антон Евлампиевич матюгнулся в сердцах, но тетку и пожалел дескать, иди пока, но знай, что ежели господину следователю понадобишься, он тебя вызовет.

Плохо, конечно, что информацию получу не из первых рук, свидетельницу следовало в участке держать, до моего прихода, но что поделаешь? И причина уважительная, а пристав у нас не зверь.

— Сарай известен?

— Так точно, — по военному отозвался помощник пристава. — Сарай известен, их около выгона и всего-то два — остальные снесли, дома строят, имя соседа — Кузьма Пряхин.

— Покойника, как я понял, Спицына не опознала?

— Говорит, не разглядела. Кузьма покойника на плече тащил.

— А то, что покойник в крови — это увидела? — хмыкнул я, на что Савушкин только пожал плечами — за что купил, за то и продаю.

Тащил покойника на плече? В принципе, если мужик здоровый, тогда мог.

Мы с Савушкиным уселись в коляску, на облучке были Федор Смирнов и кучер, из числа тех, кто приписан к полиции, но не носил форму. Я бы их назвал «вольнонаемными», но такого термина еще нет.

— Куда сначала? К покойнику или съездим, да Пряхина арестуем? — поинтересовался Спиридон.

— Само собой, что к покойнику. Посмотрим, проведем осмотр места происшествия, дождемся доктора, потом и к Пряхину.

Череповец городишко маленький. Если двигаться по Воскресенскому проспекту, то приедешь к мосту через Ягорбу. Переедешь мост, а потом еще с версту — будет Макарьинская роща, около которой началась моя следственная карьера. Справа — деревня Борок — «историческая родина» моей Нюшки, чуть подальше — Старые пристани. А слева от моста — несколько жилых домов, потом сараи и выгон для скота.

Кстати, почему та часть, что слева — это город, а справа еще деревня? Как по мне — и тут деревня, и там.

— Вот тут, — сказал Спиридон, когда мы подъехали. Ну да, я сам бы точно не догадался.

Оба сарая стояли пустыми, у одного даже двери были настежь открыты. Приходи кто хошь — забирай. Правда, эти сараи уже который год бесхозные. Прежние хозяева куда-то съехали, дома перевезли, а вот сараи так и остались. Не то деньги у людей лишние, не то наоборот, денег не было, чтобы разобрать. И соседи не стали прихватизировать. Скорее всего, эти сараи либо снесут, либо мальчишки сожгут.

В первом сарае, кроме старого, превратившегося в труху, сена ничего не было. Во втором не было даже старого сена. А где покойник?

Глава 18

По остывающему следу

Вместе с полицейскими обошли вокруг сараев. Никого и ничего. Для очистки совести порылись в сенной трухе, разворошили, разогнали в разные стороны устроившихся на зимовку жуков — а вдруг там яма, а преступник просто припорошил покойника сверху? Проверили ближайшие кусты. Даже хватило ума подогнать поближе пролетку, чтобы с нее глянуть — а не закинул ли злоумышленник труп на крышу?

— И куда же он подевался? — раздумчиво протянул Смирнов, а Савушкин хмыкнул: — А был ли покойник-то?

Ну да, ну да. А был ли покойник? Может, и покойника-то никакого не было? Нет тела, нет дела.

М-да, сейчас еще Федышинский приедет, спросит — а где покойник-то? Порадую, конечно, Михаила Терентьевича, но все равно — опять изворчится. Оторвали его от важных дел. Понимает, что я тут не при чем, но останусь крайним.

Я переглянулся с помощником пристава. Тут и без слов понятно, что тетка могла попросту наврать. А вдруг у Марьи Спицыной неприязненные отношения со своим соседом? Сплошь и рядом бывает. Решила за что-нибудь отомстить. Например — куры Пряхина в ее огород забредают или коза в избу зашла, слопала фикус, а тетка зло затаила. Правда, слишком замысловатая месть — видела, как сосед окровавленный труп тащил? Хм… Такое и придумать-то трудно, фантазия должна быть хорошая. Если лажа — позову тетку в соавторы, напишем что-нибудь вместе.

— У Спицыной с головой все нормально? — поинтересовался я.

— На вид, баба, как баба, на сумасшедшую не похожа, — отозвался Савушкин. — От соседей на нее жалоб не помню, да и сама никогда ни на кого не жаловалась. Муж у нее мельницу на паях с отцом держал, потом муж помер, так зять зерно мелет. Зять у нее примак, но мужик хороший, с женой не дерется, с Марьей тоже.

Теща и зять не дерутся, уже хорошо.

— Сейчас съездим к Пряхину, посмотрим — имеется ли кровь на одежде, — решил я. — Если крови нет, мужик нормально выглядит, значит — поклеп возвела, проведем с теткой профилактическую беседу.

Елки-палки, а ведь тетку, ежели она и на самом деле поклеп на соседа возвела, не накажешь. Сообщение подавала устно, никаких письменных свидетельств нет. И уж тем более, я ее к присяге не приводил. Отмажется — ошиблась, простите дуру. Но все равно, тетке будет несладко, если насвистала. Своей властью посажу в кутузку денька на два — пусть потом жалобы пишет. Хотя… Я себя знаю. Начнет рыдать, я не выдержку — выругаю, пожалею и отпущу.

К Пряхину и ехать не надо — живет в четырех шагах от сараев, поэтому мы просто пошли пешком. А наша пролетка пусть обозначит ориентир для доктора — куда ехать.

Пока шли, услышал, как Спиридон Савушкин напевает под нос:

— Гоп-стоп, мы подошли из-за угла.

Гоп-стоп, собака следа не взяла.

Куда же делся наш покойник?

Куда он делся?

Куда сбежал[1]?

Пожалуй, не стоит спрашивать — где и от кого городовой из девятнадцатого века подцепил песню, написанную в двадцатом. Правда, в моем варианте было немного не так, но у нас народ творческий, переделает. А когда я успел «заразить» полицейского? Не помню.

Отвлекая Спиридона от пения, спросил:

— А Кузьма Пряхин — кто таков, чем занимается?

Вместо помощника пристава ответил старший городовой Смирнов:

— Столяр он. Полки ему заказывают, столы, даже кровати. Сундуки хорошо делает. У него дом на две половины поделен — в одной живет, в другой мастерская.

— Один живет?

— Нет, зачем один? Жена у него Клавка, двое деток — парень и девка. Вот, сколько годков — не скажу. Детишки отцу помогают, да и Клавка — иной раз то с доской ее вижу, то шкаф какой-нибудь помогает вытаскивать.

— А как он по части выпить?

— Да как все, — хохотнул Смирново. — Неделю работает, день пьет. Бывает, что и в запой уходит, но не часто. Ум не пропьет, добро из дома тоже ни разу не пропивал.

— Убить способен? — зачем-то спросил я.

— Если Кузьма трезвый — то мужик тихий и смирный, а пьяный, так кто знает, что в башку стукнет?

Дом Кузьмы Пряхина по городским меркам, большой — в шесть окон. Пожалуй, побольше, чем мой, который в четыре. Впрочем, если в доме мастерская, так он и должен быть больше.

Как и положено — обнесен забором. Огородик свой, баня, сарай.

Стучать не стали, тем более, что открыто. Первым вошел Спиридон, за ним Смирнов, а я замыкающим.

В сенях две двери. Видимо — одна на жилую половину, вторая в мастерскую. Куда нам?

А чего гадать? Вначале откроем одну дверь, увидим, что там доски, верстак и куча стружки, а еще наличествуют два подростка — мальчишка, лет десяти и девчонка, лет двенадцати, занимающиеся тем, что старательно шкурили какие-то деревянные рамки.

Интересно, почему это они не в школе? Время утреннее, самая пора для занятий. Спросить, что ли?

— Бог в помощь, — сказал Спиридон, потом спросил: — А батька где?

— Дома батька, — отозвался мальчишка со смущением в голосе.

Мне же стало интересно — чем они заняты?

— А это у вас что?

— Так к черепанкам это, заказ дали, — с неким недоумением, словно бы удивившись вопросу, пояснил мальчишка. — Батька вырезал, а мы с Танькой ошкуриваем.

Я покивал с умным видом — дескать, все понял. Черепанками здесь женщин зовут, а девушек — черепаночками. Куда эти рамки вставляют? Потом дошло, что «черепанка» — это еще и название местной гармошки. Значит, столяр еще и корпуса для гармоней делает, при этом, эксплуатируя собственных ребятишек.

Но долго раздумывать некогда. Ежели, здесь мастерская — нам в другую дверь.

Тутошние городские дома не слишком и отличаются от домов деревенских Разве что — есть крошечная прихожая, а потом будет одна большая комната, посередине которой русская печка с закутком.

— Клавдия, мужик твой где? — вместо приветствия поинтересовался Савушкин.

Из закутка выглянула хозяйка — женщина, лет тридцати — тридцати пяти, в «городском платье» и переднике.

— Спит он, — испуганно ответила женщина, кивая на комнату.

В комнате кровать, под образами стол, лавки вдоль стен. Пара сундуков, а еще наличествует шкаф.

На кровати, мордой вниз храпит мужик. Судя по запаху — принял вчера крепко.

А у женщины руки красные, мокрые, передник тоже сырой. Интересно, что это она стирала? Или застирывала?

Городовые прошли прямо в комнату и принялись трясти спавшего.

— Кузьма, вставай, разговор есть.

Пряхин вставать не хотел — да и кто захочет? Спиридон, без лишних церемоний содрал со столяра одеяло, потом хмыкнул:

— Ваше высокоблагородие, гляньте.

Чего там глядеть? А, понял — у Кузьмы, спавшего в исподнем, на спине небольшое пятно. Вроде, как багровое. Крови, стало быть, много было, если прошла сквозь верхнюю одежду.

Эх, Кузьма-Кузьма, такое имя позоришь!

— Поднимайте, — приказал я, а сам, отодвинув женщину, прошел в кухонный закуток.

Как я и думал — на скамеечке, возле устья, корыто с горячей водой, стиральная доска, а еще — мокрая мужская рубаха.

— Рубаха у Кузьмы испачкалась, стирала, — пролепетала женщина.

— Голубушка, ну кто же кровь горячей водой отстирывает? — вздохнул я, вытаскивая рубаху из корыта. — Ее вначале нужно в холодную воду замочить — часика на три, желательно с мылом. Еще солью хорошо кровь сводить.

Рубаха мокрая, но пятно изрядное — не отстиралось.

Рядом со скамеечкой, на которой стоит корыто, валяется донельзя грязный пиджак. Подняв его, хмыкнул — кроме грязи, на пиджаке еще и кровь. А спина настолько промокла, что непонятно — есть ли смысл стирать? Не проще ли сразу выкинуть?

Но я его выбрасывать не стану, а заберу с собой. Рубаху брать? Пожалуй, нет. В качестве улики мне и пиджака хватит, а рубаха мокрая — не потащу. Но где самое главное?

— А где покойник?

— Какой покойник? — заюлила женщина. — Покойника не было.

— Ясно, — не стал я спорить. — Не было покойника, нам его и не надо. И кровь на одежде невесть откуда взялась. Ничего, еще и не то бывает. Что же ты, гражданочка, глупость такую сделала? Мертвеца из сарая утащила, мужнину одежду сразу стирать ринулась? А на замачивание времени не было. Надо было ее либо выкинуть, либо закопать. Что же тебя жадность-то обуяла?

Откуда вылезло слово «гражданочка»? А ведь уже и не в первый раз. Наверняка из какого-нибудь советского фильма. Глеб Жеглов или Володя Шарапов его не произносили?

— Мужик у меня испачкался — в грязь упал, стирала я, — уперлась женщина. — А как не стирать — выбрасывать придется, а рубаха, и пижнак — все выходное. И про покойника ничего не знаю.

Испуг прошел, уже не лепечет — говорит уверенно. В несознанку пошла, словно арестантка со стажем.

Подхватив женщину под руку, вышел вместе с ней в комнату. Кузьма уже сидел на кровати, но соображал плохо.

— Кузьма, а ты на хрена Леху Трубникова пришил? — спросил я, потом поправился: — Убивать-то было зачем?

Что за Трубников? Какой-такой Леха?

Пряхин, спросонок, да еще и с перепоя, тоже не понял — кто такой Трубников?

— Никакого Леху не убивал, — растерянно ответил Кузьма.

— А кого убил? Президента Кеннеди? Сколько покойников за тобой? Двое или больше? Больше двух — пожизненные каторжные работы.

— Какого Кеннедя? Каких-таких двух? — вытаращился Пряхин. — Я только Петьку Воронина зарезал, вот и все.

— Ну ты дурак! — выругала супруга мужа. — Кто же тебя за язык тянул?

Ишь ты, интересная женщина. Но ты, голубушка — не Манька Облигация, и на понт я тебя брать не стану.

— Петька тоже столяр, он на другом конце улицы живет, — сообщил Смирнов.

— Коллега, значит, — кивнул я, потом повернулся к женщине: — Зря ты, голубушка, мужа попрекаешь. И почему он дурак?

Супруга убийцы, а заодно и сообщница, помалкивала, а я, расхаживая по комнате, продолжил:

— Клавдия, судя по всему, ты женщина неглупая. И мужика своего любишь, пытаешься его от каторги спасти. Если бы вы в лесу жили, или в степи — все бы сошло. А теперь давай немножко порассуждаем… Готова?

— М-мм, — выдавила из себя женщина.

— Как я уже понял, супруг твой убил Петьку Воронина — это факт. У нас и свидетель есть, который видел, как Кузьма тело в сарай тащил…

— Сучка старая, все-то увидит, — фыркнула Клавдия. — А я к ней всегда с добром.

— Не она, так кто бы другой увидел, — хмыкнул я. — Я же сказал — не в лесу живете. Свидетели всегда есть и будут. Значит, свидетель — это еще один факт. Третий — одежда, которую ты пытаешься застирать. Стало быть — убийство было, дело за малым — жмурика отыскать.

При слове «жмурик» запереглядывались все присутствующие. Ну, ладно, гражданские, а разве нашим городовым я этот термин не говорил? Зато теперь знают.

— А теперь, умная женщина, слушай дальше. Муж твой покойника в сарай утащил, ты решила, что место не слишком надежное — стоят у всех на виду, ворота настежь. Не ровен час, детишки наткнутся или соседи увидят. Верно? Значит, ты покойника перепрятала. Может, по твоему разумению, спрятала хорошо. Но, сама понимаешь, тело — не иголка. Вопрос — как скоро его отыщут? Далеко ты труп не могла унести — на себе перла, да?

— На себе, — не стала женщина спорить.

— Ишь, сколько в тебе силушки-то! — восхитился я, потом слегка сбавил тон: — Но все равно, ты у нас не богатырша, далеко утащить не смогла. Сколько в Петьке веса? Пуда четыре? Пять? И не мешок это — тащить тяжело, неудобно. Значит, максимум — полверсты. До Ягорбы тут с версту, а коли даже и утопила — всплывет. Так и топить-то тебе когда было? Вон, ты уже и мужа раздела, спать уложила, воду согрела, стирать стала. Так что, саженей сто, не больше. Так что, я сейчас всю полицию подниму, а ее не хватит — так еще сторожей возьму, дворников. Собак возьмем — а те след отыщут. (Каких собак? Снова с этим монстром я связываться не стану!) Думаю, через пару часов отыщем. Так что, лучше сама скажи — куда Петьку засунула? Врать я тебе не буду — мол, правду скажи, тогда ничего не будет. Будет. Но будет меньше, нежели после того, как мы сами тело отыщем. А сколько дадут — я не суд, не знаю.

Женщина стояла, продолжая бычиться.

— А теперь еще послушай. Покажешь, где тело — на суде станешь дуру изображать. Не круглую, а такую… нормальную дурочку, которая мужа любит и не понимает, что сама в преступлении участвовала. Дескать — увидела, как муж Петьку мертвого тащит, испугалась. Скорее всего, так ведь оно и было? Да, Кузьма, ты коллегу своего не при детях убивал?

— Не-а, спали они, — встрепенулся столяр. — А мы с Петькой в мастерской пили. Вроде и ничего поперву, а потом чего-то сцепились — слово за слово, да спор вышел. Вроде — кто из нас лучше стол может сработать? Я говорю — мой стол сам Милютин купил, а он — а мой — предводитель дворянства. Я ему — да супротив нашего Милютина, твой предводитель — тьфу. И стол твой — тьфу. Косой да кривой, заусеницы торчат. Он мне в грудь стукнул, а я его стамеской, да прямо в горло. Сам не знаю — чего это на меня нашло? А кровишшы! Я перепугался, Петьку на себя взвалил, да в сарай понес. Думал — никто не увидит, так пусть лежит. Не знал, что Клавдея видела.

— Так проснулась я, оттого что ты засовами брякаешь, — вздохнула женщина. — А ребятишки спали, из пушки не разбудить.

— Дети не видели — это хорошо, — выдохнул я. — Я на ваших детишек посмотрел — славные оба, работящие. Жаль, что в школу не ходят.

— Так Гаврилка в приходскую ходил, два класса закончил, читать и считать умеет, а что еще надо? — пожала плечами Клавдия. — А Таньке-то зачем грамота? Еще пару годиков — замуж пойдет.

Что ж, матери виднее. Да и не время о пользе образования говорить. И не место. Мне о другом нужно думать.

— Значит, расклад простой, врать не стану. Сейчас я вас обоих арестую, потом отвезу в тюрьму. И станете вы суда ждать. Кузьма — тебе за убийство либо тюрьма, либо каторжные работы назначат. Но, скорее всего, тюрьма. Тебе, Клавдия, если не покажешь покойника — светит пособничество в убийстве. На каторгу не отправят, но точно, что не увидишь, как Танька замуж выходит. Покажешь где Петька, потом на суде, если ты не совсем дура, а ты далеко не дура, — заметил я, — есть шанс отвертеться. Но в Окружной тюрьме, до суда, все равно посидеть придется — когда дело станут рассматривать, не в моей власти. Может, месяца два, может дольше. Но это, сама понимаешь, не четыре года, даже не год. Так что, покажешь?

— Покажу, — мрачно сообщила женщина. — Так можете и сами найти. В сарае он в нашем, там где доски лежат. Я его притащила, стружками присыпала, замок навесила. Думала, Кузьма очухается, ночью на носилки положим, утащим подальше, да закопаем.

Что ж, очень разумно. Если бы соседка не увидела, не проявила бдительность… Но все равно, рано или поздно отыскали бы тайную могилу, а мне бы пришлось опознавать, потом преступника отыскивать. Сейчас не скажу — отыскал бы я его, или нет?

— Ладно, начинай мужика своего собирать, — велел я женщине. — И сама собирайся.

Клавдия принялась метаться по дому, собирая вещи, а старший городовой Смирнов давал советы — что брать, а что в тюрьме не понадобится. Теплые вещи, белье, сухарей, сахар. И, самое главное, табачку побольше.

Женщина достала из сундука юбки, рубахи, ушла в закуток одеваться. Вернулась, принялась собирать непутевого мужа. Прямо при нас вытряхнула его из грязного белья, заставила надеть чистую смену. Вытащила штаны, рубаху.

Тот не слишком-то помогал, но не противился.

— Э-э, господин следователь, — подал голос Кузьма. — Можно мне голову поправить? Болит сильно. Не похмелюсь, так помру, до тюрьмы не доживу.

Я только плечами пожал — не жалко, поправляй свою голову. Я же гуманист. После поездки в Пачу сам пережил похмелье и, понимаю, как это тяжко. Но супруга внесла коррективы в желания мужа.

— Чем же ты голову-то поправишь? — буркнула Клавдия. — Ты же, дурак, как Петьку в сарай отнес, все, что в доме было, все выжрал. И брагу допил, которую я на Танькины именины готовила.

— То-то я думаю, че мне так худо? А сколько ж я выжрал? — горестно вздохнул Кузьма. Посмотрев на супругу, жалобно попросил: — Клашенька, а может, найдешь чё-нить?

— От ведь, дурак. Че я найду-то? — покачала головой Клавдия и рявкнула. — Помирай теперь, с больной-то башкой!

— Клавушка⁈

— Скотина пьяная, скотина и есть…

Одарив мужа нелестными словами, Клавдия, взглядом спросила у меня разрешения, убежала в закуток и принесла болящему с полстаканчика чего-то мутного.

— На, подавись…

У меня и слов нет, кроме, как вслед великому поэту сказать — есть женщины в русских селениях…

Что ж, оба супруга готовы, в том смысле, что собраны. Теперь дождаться доктора, да идти за покойником.

А вот, судя по звукам, доносящимся с улицы, подъехала коляска с нашим эскулапом. Сейчас примется стенать по поводу следователя Чернавского, который опять работой заваливает. А мне Акт осмотра места происшествия делать.

— Господин следователь, можно мне к детишкам сходить, попрощаться? — смахнула слезу женщина. — Они ж у меня такие… Поняли, что батька напился, а заказ выполнять нужно. Вот, сами пошли, никто не гнал.

— С детишками попрощайся, — разрешил я, потом спросил: — Гаврилку с Таней есть с кем оставить? Детишки у тебя славные, но маловаты, чтобы самим по себе жить. Месяца два, а то и четыре. Это долго.

И что, их в приют придется вести? Приют у нас есть. И надзиратели (да-да, именно так) неплохие, и купечество вкладывается — не голодают дети, не мерзнут и одежда добротная и трудом их не слишком донимают, хотя и приходится работать по шесть часов в день (а в семьях, думаете, меньше работают?). Но приют, он и есть приют, что тут говорить?

Про приют я вслух говорить не стал, но Клавдия и сама все прекрасно понимает.

— Сестра у меня есть, поживут пока у нее. Или они здесь, сестра навещать станет.

— Сестра, это хорошо, — обрадовался я. — Где живет? Заедем к ней, сообщим.

— Знаю я Клавкину сестру, — сказал Смирнов. — Таська Соболева. У нее муж недавно фотосалон открыл. Я схожу.

— Клавдия, — остановил я женщину. — Будешь с детьми прощаться, скажешь — ждите, не бедокурьте. Мамка скоро вернется, а отец… Ну, отца придется ждать дольше, но и он, все равно вернется. Сейчас не вы с Кузьмой главные — а ваши дети. Ваш грех — вам и отвечать, детки здесь не при чем. Пусть они вас любят и ждут. Поняла?

Клавдия кивнула и пошла прощаться с детьми. Смирнов с Савушкиным подхватили Кузьму, а заодно и узлы, что собрала жена убийцы, пошли на выход. Отправим Кузьму, потом его супругу, проведем осмотр. Телега понадобится, чтобы покойника в морг везти.

Чуть не забыл — нужно еще и стамеску изъять, которая послужила орудием убийства. Сейчас за Клавдией пойду — сразу и заберу.

Прихватив окровавленный пиджак, опять вспомнил про такую полезную вещь, как пакет под вещественные доказательства.

Не знаю — зачем я все это сказал Клавдии? Не то злость неизвестно на кого, или на что. Ну как же так⁈ И семья-то хорошая, невооруженным глазом вижу. И любят друг друга, и детки славные.

Кузьма — сукин ты сын. Ты-то дурак за дело сядешь, а близким за что страдать? А ведь у убитого Воронина, наверняка, тоже жена есть, может, и дети.

Кузьма — убийца, Клавдия, если рассматривать дело формально — пособница, пусть и неудачная. Пыталась помешать расследованию, да еще и труп унесла.

Так почему же мне ее жалко? Но пожалеть и оставить на свободе женщину не могу. Нет здесь подписки о невыезде или домашнего ареста. И не малолетка она, как сын вороватого приказчика. И дело касается не кражи, а убийства.

Наверное, стоит посоветоваться с начальством. А может, не стоит женщину в тюрьму отправлять?

[1] Кстати, тоже непонятно, откуда ГГ «подцепил» переделку известной песни Александра Розенбаума, сотворенную слушателями факультета повышения квалификации института МВД в далеком 1994 году?

Глава 19

И опять женщины…

В душе я изрядный разгильдяй, но у моих коллег, а еще у присяжных сложилось впечатление, что следователь Чернавский зануда и педант. Говорят — он единственный, кто составляет не только Акт осмотра, но еще и схемы места происшествия.

Мне немного смешно, что все так считают, но не пытаюсь никого разубеждать. Схемы составляю. Увы, если Абрютин не поправляет, получается примитивно.

Уж как умею.

А вот то, что мои коллеги игнорируют схемы, мне кажется странным, потому что согласно статьи 318 Уголовного судопроизводства от 1864 года 'При производстве осмотров и освидетельствований судебный следователь обращает внимание не только на явные признаки преступления, но также на местность и предметы, окружающие следы преступления. В случае надобности он делает надлежащие измерения, а если возможно, то и чертежи осмотренных мест и предметов.

Здесь дело не в том, что это может потребоваться на уголовном процессе, а в том, что так и самому работать проще.

Итак, дело можно передавать прокурору, но не самому себе, а Книсницу. Но все равно, проверю, все ли на месте.

Но сразу папку с делом прокурору не понесу. Положу ее в стол, пусть вылежится до завтра, а утром, еще разок просмотрю, чтобы свежим глазом.

Значит, имеется рапорт (копия пошла в губернию) господина исправника Череповецкого уезда надворного советника Абрютина на имя Его Высокопревосходительства Новгородского губернатора о том, что в городе Череповце совершено убийство мещанина Петра Воронина, 35 лет. Убийство совершил мещанин Кузьма Васильевич Пряхин. Преступление раскрывали пристав Ухтомский, помощник пристава Савушкин, при участии городового Смирнова. После раскрытия материал передан судебному следователю Чернавскому.

Это не Василий решил уменьшить мою роль в раскрытии преступления, я сам его попросил, чтобы рапорт выглядел как можно нейтральнее и правдоподобнее. Не мое дело преступления раскрывать, для этого полицейские чины есть. Иначе потом опять батюшка скажет — куда Ванька лезет? Зато я теперь честно отвечу — сам никуда не лез, дождался вызова, отправился, произвел осмотр места происшествия, всех допросил, установил, уточнил и прочее. Все по закону, согласно которого следователь имеет право проверять, дополнять и отменять действия полиции по произведенному ею первоначальному исследованию.

Акт осмотра места происшествия есть, про схемы я уже говорил. Акт судебно-медицинского заключения гласит, что смерть наступила мгновенно, в результате повреждения сонной артерии острым предметом.

Федышинский меня нынче удивил. Чисто выбрит, мундир стал выглядеть гораздо приличнее — все пуговки на месте, вычищен, а воротничок у рубашки свежий. Что это с ним? Не то прислугу поменял, не то женщину себе завел? Если женщину — так это прекрасно. Михаил Терентьевич, хоть и прикидывается стариком, но 55 — разве это старость?

Но самое удивительное, что Федышинский почти не ворчал. Так, прошелся — дескать, опять ему работы подкинули, но не упирал на то, что Чернавский во всем виноват. Эх, даже и скучно.

Еще сказал, что ему прислали медицинский журнал. Не слишком-то свежий — 1878 года, но даже в таких изданиях бывает что-то интересное. Плохо, что журнал английский, он сам языка бриттов не знает — не было надобности, только и понял, что несколько статей посвящено гинекологии и акушерству. Если Анна заскочит, то может взять почитать. На время! Вдруг да отыщет что-нибудь интересное для себя? А то, что барышня по-аглицки не шпрехает, так у нее братец имеется, переведет. Был как-то в библиотеке, библиотекарь сказал, что Иван Александрович разумеет язык Робинзона Крузо.

Я ведь и забыл, что нужно Аньке сказать про журнал. Из головы вылетело. Наверное, из-за того, что журнал английский, переводить придется. Сегодня же скажу. А с переводом… Не уверен, что осилю специальные термины, но попробую.

Забыл спросить — а кто доктору прислал английский журнал? Что, отправитель не знал, что Михаил Терентьевич английского языка не знает?

Так, что там у меня в деле? Акт осмотра предмета, послужившего орудием убийства и протокол приобщения его к уголовному делу в качестве вещественного доказательства.

Листаем дальше. Наличествует рапорт пристава Ухтомского о том, что получено сообщение об убийстве, на расследование отправлены городовые. Отправились, установили имя жертвы, имя преступника.

Протокол допроса жены убитого мещанина Воронина — Антонины Ивановны Ворониной, 33 лет. Стоп, она у нас не Антонина, а Антонида. Имена, вроде схожие, но разные. На суде могут и придраться.

Сейчас аккуратненько исправлю буковку «н» на «д». Вроде и ничего, незаметно.

Антонида Воронина, вместе с двумя малолетними детьми, объявлена лицом, потерпевшим от преступления, правда, из-за ее неграмотности жалобу пришлось писать самому. То, что она и семья понесли убытки — несомненно, потому что иных источников существования, кроме тех, что имелись у мужа, у них нет.

Вред и убытки, понесенные в результате смерти мужа ею определены в 300 рублей. Вдова долго думала, считала и пересчитывала. Ишь, неграмотная, но считать умеет.

Как по мне — сумма не такая и большая, но для Ворониных — вполне приличная. А для Пряхина почти неподъемная. Как он компенсировать станет, сидя в тюрьме? Да никак. Все, что заработает — при условии, что отправят на работу, все на его содержание и уйдет. Если только семья обвиняемого заплатит еще до процесса. Теоретически, можно дом продать. Дом большой, с сараем и баней, но больше 200 рублей за него не дадут — от центра далеко.

Две семьи сразу лишились кормильцев из-за пьяной ссоры, а город потерял сразу двух столяров. Конечно, свято место пустым не будет, найдется кто-то, но все равно — досадно. И с чисто человеческой стороны жаль, и с деловой. А Милютин мечтает, чтобы количество жителей города увеличилось.

Кузьма Пряхин допрошен, ничего нового не добавил — напились, поссорились, а уж как стамеской ткнул — сам не знает. Ну, этот хоть на беса не кивал, как иные и прочие. Дурак пьяный, что еще скажешь? И никаких смягчающих обстоятельств нет. Разве что — убитый первым его ударил. Но примет ли это суд и присяжные заседатели? Все-таки, ответ Пряхина не равнозначен удару в грудь. Допустим, если бы ранил Пряхин своего собутыльника, тот жив остался — могли бы и смягчающим обстоятельства посчитать. И адвокат — то есть, присяжный поверенный слишком стараться не станет, потому что защитника Кузьме дадут казенного, то есть, бесплатного, а забесплатно никто стараться не станет.

Малолетних детей допрашивать не стал — отправил к ним городового. Гаврилка с Танькой, как и предполагалось, ничего не поведали — спали, не знали, не слышали. Утром, как мамка их завтраком покормила, пошли в мастерскую.

Марию Спицыну, допрашивал сам. Нужно было и время убийства уточнить — Кузьма-то мало что помнил, и, вообще.

А Клавдию Пряхину, после допроса, я взял, да и отпустил домой. В сущности, в самом убийстве она участия не принимала, а то, что захотела следы преступления скрыть, и все прочее — так не из корыстных побуждений старалась, а ради мужа. Общественной опасности женщина не представляет, на ход и проведение следствия повлиять не может. Так чего ради лишать детей матери, а еще — тратить казенные деньги на ее содержание в тюрьме? Сбежать Клавдия не сбежит, куда ей бежать от дома, от детей, да и от мужа, которому станет передачи носить?

И с начальством советоваться не стал. А смысл? Хоть Председатель Лентовский, а хоть Окружной прокурор Книсниц пожмут плечами, скажут — задержание и содержание под стражей подозреваемого, целиком в компетенции следователя. Еще подумают, что я ответственность на чужие плечи пытаюсь переложить. Ну нет, ответственность остается на мне, зато душа не болит — как там ребятишки без мамки?

— Принимаете посетителей, господин коллежский асессор?

Ох ты, Федышинский. Легок на помине.

— Михаил Терентьевич, всегда рад вас видеть, — поздоровался я, а потом быстренько покаялся: — Замотался с делами, до сих пор Ане не сказал, что у вас для нее журнал.

— Я так и подумал, — кивнул статский советник в отставке, положив на мой стол «The lancet». Название даже без перевода понятно, год 1878-й, как и говорил доктор, номер 4. Обложка скучная — без картинок, только с текстами, вроде анонсов. — Решил, что если Чернавский с сестрой не идут, так самому проще зайти.

— Еще раз прошу прощения, — замахал я руками. — И сам зашился, да и у Анны дел очень много.

Аттестат у нее теперь есть, в гимназию не ходит, сидит то у меня, то у Десятовых и учит французский язык и латынь. Я ее немного «попинал» — мол, еще немецкий понадобится, но она барышня обстоятельная, сказала — мол, если ей в Париж ехать, к Пастеру, то нужен французский, а латынь она вообще не изучала, а понадобится. А немецкий выучит позже, как время будет. А ведь выучит, я даже не сомневаюсь.

— Слышал, что ваша названная сестричка собирается в Санкт-Петербург уезжать, на курсы? — поинтересовался доктор. Посетовал: — Раньше-то мы с Аней почаще виделись, но в последнее время то она занята, а то у меня времени нет.

— Собирается, — кивнул я. — Только не на курсы, а собирается поступать в Женское медицинское училище при МВД.

— Даже не слышал про такое, — удивился доктор. — Были Женские курсы при академии, куда делись?

— Военный министр собирался их закрывать — денег нет, да и профиль не тот, а мой батюшка решил, что министерству внутренних дел медицинские курсы позарез нужны, — пояснил я. — Как же губерниям без квалифицированных акушерок, да без детских врачей? Мужчины на эти специальности не слишком охотно идут, а женщинам в самый раз. Подал ходатайство государю, поэтому курсы попросту превратили в училище.

— Похвально, молодец ваш батюшка, — похвалил товарища министра доктор. — Странно только, что курс в январе набирают.

— Так тут всем странно. Но дело, вроде бы в том, что нужно было педагогический состав сохранить, чтобы профессора не разбежались. А курс короткий — лекций побольше поставят, да семестр до самого августа продлят.

— Это да, выкрутятся, — махнул рукой доктор. — Но я, Иван Александрович, по другому поводу к вам пришел.

— А что такое? — удивился я. — С вашим Актом что-то не так?

— Да нет, с Актом все в порядке. Да и что с ним не так может быть? Я таких актов уже штук сто написал… Ну, может поменьше, но все равно, изрядно.

Определенно, желает Федышинский со мной о чем-то поговорить, но стесняется, мнется.

— Михаил Терентьевич, может, вам на богадельню деньги нужны? — вспомнил я ту нехорошую историю, из-за которой я едва не перестал уважать отставного военного лекаря, но, слава богу, все разрешилось. Сколько у меня с собой есть?

— На богадельню деньги всегда нужны, — повеселел эскулап. — Если есть лишние — так давайте, не откажусь.

Эх, вроде и не жалко, но все равно, убывает. Как же плохо, что не хватит гонораров на все то, что действительно требует денег. И на инвалидов надо, и на детей безнадзорных. Много на что. А еще на экспедицию на Кольский полуостров. Но немного — все лучше, чем ничего.

Покопавшись в карманах, опустошил бумажник и выдал Михаилу Терентьевичу рублей пятнадцать с серебряной мелочью. Федышинский аккуратно сложил бумажки, убрал в карман, а серебро отодвинул в мою сторону.

— Уж совсем-то вас грабить неудобно. А тут как раз вам на два обеда хватит.

Не стал говорить — что это мои не последние деньги, дома еще имеются, но не стал. Уже понял, что хвастаться своими доходами — дурной тон. Просто все сгреб обратно и распихал по карманам и спросил:

— А теперь колитесь, ваше высокородие, что стряслось?

— Ох уж эти ваши словечки, — покачал головой Федышинский. — Разговариваете так, словно вы в университетах не учились.

— Деградирую, я же вам уже говорил.

А может про деградацию я не ему говорил, а кому-то другому? Замечания по поводу моих словечек иной раз и Абрютин высказывает, и Лентовский, и Анна Николаевна Десятова и иные-прочие. Даже Анька и та порой уточняет термины.

Федышинский наконец-таки решился.

— Иван Александрович, помните, пару месяцев назад вы ко мне барышню посылали, на обследование?

Конечно помню. Забавная ситуация, такое не забывается. Барышня запрыгнула в койку к женатому любовнику, но не учла, что ее уже поджидают в засаде и жена хахаля, да еще и ее мать. А дальше — таскание за волосы, кошачьи бои, да еще и испорченная блузка. Вроде, шелковая, дорогая, а уж насколько дорогая — этого не упомню.

Чуть было не брякнул обо всем этом Федышинскому, но вовремя успел прикусить язык. А нет ли какой-то связи его вопроса и того, что мундир у старого эскулапа чистый, и рубашки свежие?

Приняв задумчивый вид, принялся старательно имитировать воспоминания.

— Конечно, всех подробностей я не помню, только основные детали. Да, пришла ко мне девушка, если не ошибаюсь, по имени Софья… отчество не упомню…

— Софья Ильинична Прыгунова, — подсказал доктор.

— Да-да, именно так, — закивал я. — Бытовая ссора. Дело здесь самое обыденное, не наше, а мирового судьи. И ущерб причиненный девушке меньше 500 рублей, и телесные повреждения небольшие. Но я, как исправляющий некоторые обязанности прокурора, имею право жалобу принять, а потом отправить ее по подследственности, к мировому судье. Не помню, под каким номером это в уложении, могу посмотреть…

— Не нужно номера, — в некотором раздражении сказал доктор и поторопил: — Вы суть скажите.

— Так суть-то проста, — хмыкнул я. — Жалобу я у барышни принял — если уж совсем точным быть, то сам я и составлял, потому что она неграмотная, но посоветовал к доктору сходить, чтобы тот причиненные побои или царапины зафиксировал. Иначе, ей у мирового судьи ничего не доказать. Она была одна, а против нее две соперницы. Стало быть, их показания перевесят, а если со справкой от доктора, тут уже совсем другое дело. Официальным документам доверяют больше, чем словам. А адрес ей ваш назвал, потому что других докторов не знаю. А что потом было, вы лучше меня знаете.

Ну да, Михаил Терентьевич, пребывавший в запое, при появлении барышни, начавшей обнажать телеса, поначалу решил, что у него белая горячка, а потом — что это происки следователя Чернавского. Месяц на меня дулся, потом простил.

— А что вы с самой жалобой сделали? — поинтересовался доктор. — Переслали?

— Не переслал. Мы с Софьей Ильиничной договорились, что жалобу я перешлю, когда у нее при себе справка от врача будет. Все вместе и отправлю, а иначе нет никакого смысла. Я ее жалобу даже регистрировать не стал. Если регистрировать — нужно и жалобу, и справку, чтобы вместе были. Но коли истица свои намерения не подтвердила, то подержал у себя бумагу месяц, а потом, как полагается по инструкции, уничтожил. А теперь, как я думаю, она и жалобу передумала подавать.

— Иван Александрович, а из-за чего ссора возникла? — спросил Федышинский, напряженно посмотрев мне в глаза.

А ведь похоже, что я прав. Замутил, господин доктор роман с молодой швеей, а теперь начал ревновать. Теоретически, имею полное право сказать, что при всем моем уважении к чинам, орденам и заслугам бывшего военного врача, разглашать служебные тайны не могу, не имею права. Но я служебные тайны разглашать не стану, но и Федышинского обижать не буду.

— Михаил Терентьевич, вы слишком многого от меня хотите, — сделал я невинный вид. — У меня была конкретная жалоба — девушку били и царапали две женщины. А уж каковы причины, так кто его ведает? Вероятно, какие-то производственные разборки. Может, клиентов не поделили, может, кто-то у кого-то выгодный заказ увел? Вы уж простите — не убили, не искалечили, так и слава богу. Если бы дело было мое — все бы подробности узнал, а так, к чему оно мне? Будет заседание мирового суда, так пусть Соколов выясняет — кто виноват, из-за чего и все прочее. Пришла бы Софья ко мне со справкой, скорее всего, поговорил бы с ней более обстоятельно, уточнил детали, возможно, что-нибудь бы еще написал. А так, что тут сказать? Если уж вам так интересно, зайдите к ней, да сами спросите. И повод хороший есть. Слышал, что она швея хорошая, берет недорого. Вон, за штаны, — вспомнил вдруг я, — три рубля, если со своей тканью. Я за свои брюки в три раза больше платил. Нужно как-нибудь зайти, спросить не сошьет ли она сюртук?

— Не шьет Соня сюртуки, только штаны да пиджаки, — покачал головой доктор. — Зато она сюртук обновить может, подшить…

Спохватившись — вроде, что-то не то ляпнул, притих.

Ишь ты, уже и Соня. Понятно, что не будет статский советник швею по имени-отчеству звать, но сказал бы — Сонька. Любопытственно.

Прямых вопросов задавать не стану, и так вижу, что доктор стесняется.

— А вы с Софьей Прыгуновой как виделись? Она что, насчет освидетельствования заходила? — прикинулся я шлангом. — Жалобу и сейчас не поздно подать — пусть зайдет, новую составлю, но коли все царапины зажили, так уже и смысла не вижу. И кофточку ей вряд ли компенсируют.

— Нет-нет, жалобу подавать не станет, передумала. Кофточку она зашила, почти не заметно, что рвали. А я так, из чистого любопытства, — засуетился Федышинский. — Встретил ее как-то, извинился за свое поведение. А она, пусть и простая швея, неграмотная, но человек хороший, добрый. Прошу прощения за беспокойство, пора.

Доктор ушел, а я похвалил себя, что сумел сдержаться. Не засмеялся, удержался от ненужных вопросов. Ишь, старый греховодник. Спутался с женщиной, которая ему в дочери годится. А вообще — не мое это дело. Доктор вдовец, Софья не замужем. Если молодую женщину все устраивает, то почему бы и нет?

Все равно, в самое ближайшее время узнаю подробности. Город у нас маленький, все на виду, а информация, в виде сплетен, разносится быстро. Вечером Аньку пытать стану — уж она-то все знает.

Глава 20

Рыжий «александровец»

Времени уже десять минут восьмого, но я сегодня никуда не спешу. И кухарка в курсе, и барышни предупреждены, что приглашен на ужин к Ивану Андреевичу Милютину. Он меня собирается познакомить со своим таинственным братом Василием, про которого говорят — дескать, Иван Андреевич прожекты пишет, а Василий Андреевич денежки зарабатывает.

И впрямь, в отличие от старшего брата, младший — фигура непубличная. Не входит ни в какие благотворительные общества, в Городскую думу не баллотируется и, вообще, чаще бывает либо в Рыбинске, либо в Нижнем Новгороде.

Как я понимаю, братья отлично дополняют друг друга. Старший идеолог, а младший исполнитель.

Мы с Милютиным собирались встретиться неделю назад, если не больше, но как-то все завертелось. То у меня убийство случилось, то у него на заводе какая-то печь сломалась. Я даже не знаю — что у него за печь? Понятно, что не русская, потому что в ней металл плавят, какая-то доменная, но не блюминг и не мартен. Потом выяснилось, что сломалась не сама печь, а что-то рядом. Никто не погиб, не покалечен, печь не погасла. Иначе бы пришлось новую ставить, а это огромные траты.

А мне надо с Иваном Андреевичем важный вопрос обсудить. Нет, он касается не будущего Череповца, не железной дороги, но для меня он куда важнее. Узнать — не собирается ли господин Милютин в ближайшее время съездить в Санкт-Петербург? А если не сам, так возможно, туда едет кто-то из его хороших знакомых или приказчиков?

Мне же нужно до января отправить в столицу Аньку. Она, разумеется, хорохорится — дескать, сама доеду, карета довезет. Ага, как же. Чтобы я ее отправил одну? Пятнадцать лет девке, три дня и три ночи, мало ли что. Возможно, она одна и доедет, но я за это время с ума сойду.

Милютин или кто-то из его доверенных лиц — идеальный вариант. А нет — так придется мне брать отпуск и самому с ней ехать, либо попросить Абрютина, чтобы тот откомандировал кого-нибудь из городовых, кто посерьезнее и постарше. И того, кому я доверю свою сестренку. Савушкину, скажем, или Ухтомскому. Дорогу и все расходы, включая командировочные, понятное дело, я оплачу, Василий мне не откажет (да и Верочка словечко замолвит), но для него — человека честного, отдавать подчиненного в распоряжении посторонней барышне — нарушение дисциплины.

С Петром Порфильевичем, разумеется, я распрощался за руку. И ритуал соблюли — он мне козырнул, и я ему отдал честь. И оба довольны. Он — потому что с ним ручкается цельный коллежский асессор и кавалер, а я, потому что пожимаю руку ветерану Крымской войны. Заметил, кстати, что глядя на меня и прочие судейские стали пожимать руку нашему служителю, а раньше только кивали.

— Мальчишка за углом стоит, наверняка вас дожидается, — сообщил мне служитель, кивая в сторону Крестовской улицы.

— Меня?

— Так все остальные-то уже по домам разошлись, даже Его Превосходительство, только вы и остались, — пояснил ветеран. Предложил: — Может, мне с вами пройтись? Мало ли что…

— Так что мне мальчишка сделает? — удивился я. Отмахнувшись, сказал: — Предупрежден, значит вооружен. А вообще — спасибо.

Не первый случай, когда Петр Порфильевич предупреждает о визитерах, не решающихся войти. А мальчишка… Нет, на самом-то деле любой мальчишка способен на многое — нож в спину или удар дубинкой по голове никто не отменял, но я теперь знаю, что меня ждут и буду готов. Конечно же, револьвер я опять не взял, так в мальчишку-то все равно стрелять не смогу.

А за углом… Нет, бояться нечего, свои. Мой рыжий приятель из Александровского технического училища — Лешка Смирнов, который вместе со своим лучшим другом Тохой Чистяковым не раз помогали череповецкой полиции и судебному следователю. А еще — отмутузили реалиста-ябеду, жаловавшегося отцу на мою Аньку.

— Алексей, а вы не меня ли ждете? — поинтересовался я.

— Вас, Иван Александрович, — кивнул тот. — Посоветоваться мне нужно.

Надеюсь, он не собирается просить руку и сердце моей сестренки? Парень неплохой, мне нравится, но не настолько, чтобы за него Аньку отдавать. Учится в Александровском, значит, из технарей, да еще и рыжий! Нет, против рыжих я ничего не имею. У моей Леночки волосы каштановые — почти рыжие, можно сказать, но одно дело барышня, другое — парень. Рыжие лысеют рано, зачем Аньке лысый муж?

Так, чего это я опять не туда? Анька сама себе выберет, а уж кого — лысого, волосатого, как девичье сердце подскажет.

— Алексей, а вы не замерзли? —поинтересовался я.

Парень и на самом деле одет слишком легко для ноября — без шинели, в какой-то короткой куртке, но с «александровцев», в отличие от реалистов, соблюдение форменной одежды в неучебное время не требовали. У них даже инспектора нет, который за учащимися следит.

— Да ничего, я тут живу неподалеку, не замерз, — отмахнулся Алексей.

— Так все мы живем неподалеку, — усмехнулся я и предложил: — Давайте-ка Алексей пройдемся, теплее будет, а заодно и расскажете.

Лешка шмыгнул носом, кивнул.

— Я, вот о чем с вами посоветоваться-то хотел… —начал парнишка. Замолчал, задумался, потом выпалил: — Я тут, дело нехорошее сделал. Согрешил…

— Так Леша, ежели, согрешил, тебе не ко мне, а к батюшке надо, — хмыкнул я, переходя на фамильярный, зато менее официальный тон. В данном случае он подойдет лучше, нежели официоз. — Я тебя только выслушать могу. Даже советовать побоюсь, если грех.

— Был я у батюшки, — мрачно ответил «александровец». — Исповедался я ему —сегодня, после общей молитвы, а отец Василий сказал, что грех мне отпустит, но чтобы я, после исповеди, к вам пошел, и все рассказал, а вы уж сами решите — что со мной делать.

Вот те раз. А я-то думал, что он о чем-то другом желает поговорить. Отец Василий? В Воскресенском соборе такого нет, значит, в Благовещенском.

— Ох, Лешка, — вздохнул я. — Только не говори, что ты деньги у кого-то украл, не поверю.

— А почему не поверите? — удивился рыжий.

— Не похож ты на человека, который ворует. Побить кого-то — это ты можешь.

— А я вот украл.

Так. Явка с повинной. Вести такой разговор на ходу не слишком удобно. Надо бы в кабинет возвращаться, но у меня рабочий день закончился. До дома Милютина пятнадцать минут хода, значит, в запасе еще минут двадцать — двадцать пять, чтобы послушать парнишку. А мы как раз удачно идем мимо кофейного заведения, а там никого нет. Ну да, все кофеманы по домам разбрелись, а заведение закроется в восемь.

— Давай-ка мы с тобой в кофейню зайдем, — решил я. — Присядем в уголочке, чтобы никто нас не слышал, ты все расскажешь.

— Так у меня денег нет.

— Считай, что я нынче тебя угощаю, а ты, когда-нибудь, тоже меня угостишь, — улыбнулся я. — Не обессудь — разговор у нас деловой, поэтому, никаких печений или пирожных. Да и времени у меня мало. Только кофе.

— А можно мне какаву?

Я только кивнул, открывая перед парнем дверь.

Мы с Лешкой уселись. Официант, недовольный появлением запоздавших посетителей уныло принял заказ — кофе и какао с сахаром и ушел. Надеюсь, уложусь в двадцать минут? Так, а у меня у самого-то деньги есть? Я же Федышенскому все из карманов выскреб. А, серебро осталось, значит, хватит. Михаил Терентьевич, как чувствовал, оставляя мне мелочь.

А парень-то замерз. Пока на улице были — не так заметно, а сейчас — вон, растирает руки, а из носа течет.

С некоторых пор таскаю с собой два носовых платка. Иной раз задействую только один, но иной раз и второй. Вот, как сейчас. Отдал Лешке, а тот, старательно прочистив нос, решил вернуть мне платок.

— Не надо, — усмехнулся я. Вот только чужих соплей мне не хватало. — Рассказывай. Сколько украл — рублей десять? Или двадцать?

Если бы было украдено больше, не исключено, что я бы о том уже знал. А из-за двадцати рублей никто жалобу не понесет. Впрочем, как знать.

— Двадцать. Только, я их не то, чтобы украл… Я их возле трактира нашел, — понурил голову парень.

Не украл, а нашел. Уже хорошо.

— А владельца не пытался сыскать? — поинтересовался я.

Рыжий посмотрел на меня, словно на дурака. Сам-то я, будучи в его возрасте, начал бы отыскивать владельца? Вот уж, чего не знаю, того не знаю. Нет, скорее всего, просто бы прошел мимо. С детства вбито, что чужое лучше не трогать, а то, что валяется — оно не твое. Но и в полицию не пошел бы сдавать — знаю, что там вопросами замучают.

— Ясно, — хмыкнул я, вытаскивая часы. Еще десять минут у меня есть. Вот, как раз и кофе с какавой несут.

Кивнул официанту, вытаскивая серебряные гривенники — пять штук. Тут и за наши напитки, и чаевые. Лучше я сразу рассчитаюсь. Подождав, пока повеселевший «бариста» (чаевых положено пять копеек с заказа, а тут гривенник) заберет деньги и отойдет, спросил:

— А с чего ты покаяться решил? Совесть замучила?

Алексей притих, громко хлюпая какао. Выдув половину стакана, сказал:

— Федька Полоскин видел, что я деньги нашел.

— Федька тебя видел, и что? Требует, чтобы ты деньги в полицию отнес?

— Нет, он половину потребовал. Мол — отдавай мою долю, иначе инспектору скажу. А у нас за кражу сразу из училища выгоняют. Я говорю — какая ж это кража, а он мне — раз чужое взял, значит, кража.

Полоскин прав. Тайное хищение чужого имущества все равно является кражей. Чисто формально я должен запротоколировать разговор, принять меры к тому, чтобы отыскать хозяина потерянных денег, взять с него жалобу, а потом передать материал в мировой суд. Ага, щас. Делать мне больше нечего, как с такой ерундой маяться.

Нет, для кого-то это немалые деньги — кухарка получает пять рублей в месяц. Но потерял кто-то у трактира… Рабочий люд по двадцать рублей в карманах не таскает. Скорее всего — либо купец какой, либо мещанин, а то и мой брат, чиновник. С голода семья не умрет из-за двадцати рублей.

— А деньги ты уже потратил, — констатировал я.

— Потратил, — кивнул мальчишка. — Я их в тот же вечер мамке отдал. У меня ж батьки нет — под пароход упал, под колесо затянуло. Господин Милютин нам с мамкой пенсию назначил — 200 рублей в год, и учусь я бесплатно. Но денег-то все равно не хватает. Нет, на двоих-то хватало бы, но у мамки еще дед старый. Ну, отец ейный. Мамка деду то рублик подкинет, а то два. А что делать? Дед-то старый совсем, огородом живет, а что с огорода? Я летом рыбу ловлю, раков — в трактиры продаю. А у меня сапоги совсем развалились, мамка на новые денег ходила занимать, отдавать надо. Я, когда деньги увидел, аж подскочил от радости. Решил, что Господь мне подарок дал.

Нашел двадцать рублей, но не потратил на свои мальчишеские нужды, вроде крючков или ножичков, а отдал матери, чтобы та отдала долг. Интересно, а мать спросила, где деньги взял? Возможно, что и спросила, но, скорее всего, особо не заморачивалась.

— А когда ты деньги нашел?

— С неделю назад. Я мимо трактира Степана Телегина шел, гляжу — две красненькие бумажки лежат. Ну, как же не взять?

— А Федька когда тебя стал шантажировать?

— Вчера.

То, что Лешка нашел деньги и не отдал их владельцу — это плохо, но, в сущности, дело житейское. А вот Федька — изрядная сволочь. В принципе, если он видел, как товарищ нашел двадцать рублей — мог бы и сразу подойти, потребовать — дескать, делись! Тут никаких претензий нет. А он подождал, зная, что товарищ деньги обязательно потратит, а уже потом начал шантаж. Ай да Федька, далеко пойдет!

Нужно будет эту идею в каком-нибудь рассказе о князе Крепкогорском развить. Вор — это плохо, но шантажист, на мой взгляд, если не хуже, то гораздо подлее.

Забавно, а ведь я не помню, что говорит по этому поводу Уложение о наказаниях Российской империи. То, что по Уголовному Кодексу Российской Федерации присвоение чужой собственности именуется кражей — это помню. С детками на уроке разбирали. Я им разъяснял, что в случае, если вы нашли чужое имущество, то обязаны отнести его в полицию. А если через шесть месяцев владелец не сыщется — деньги перейдут к вам. Деточки кивали, записывали в тетрадь, но посмеивались. Дураков нет, чтобы найденные деньги в полицию отдавать. Там ведь их точно, что присвоят.

— И что ты Федьке ответил?

— Сказал, что денег у меня нет.

— А он?

— Ответил, что его это не волнует. Мол — выплачивай по десять копеек в неделю, тогда он никому не скажет. А нет — сразу к инспектору побежит.

— Не побоится, что его наушником станут считать? Побьют?

— Побить-то побьют, да мне-то от этого не легче, — рассудительно отозвался парнишка. — Мне же в училище всего год остался, а там, глядишь, на пароход поступлю, но не в простые матросы, как батька — Царствие ему Небесное, а в помощники машиниста или механика. А выгонят — куда я пойду? Навигацию закрыли, теперь до следующей весны ждать, а на заводе у Ивана Андреевича рабочих хватает, да еще все боятся — как бы не уволили лишних.

Вот как? Рабочие нашего «градообразующего» предприятия боятся, что их могут уволить? С чего вдруг? Надо у Милютина спросить.

— А другу своему, Анатолию Чистякову, ты говорил? — поинтересовался я. Нет, никаких намеков на то, что шантажисту попросту следовало начистить морду. Двое на одного — нечестно. Я спросил потому, что Анатолий оказал бы другу моральную помощь.

— А че Тоха? Федька сказал, что ежели, я скажу кому-нибудь, так мне придется по двадцать копеек платить. Или — он сразу к инспектору пойдет, и тогда уже и про меня, и про Тоху расскажет.

— Ясно, — кивнул я, поднимаясь из-за стола. Времени у меня уже впритык, а опаздывать не люблю. — Тебе, Алексей, это на будущее хороший урок. Осознал?

— Осознал.

— Осознал, это хорошо. Полоскова, то есть, Полоскина посылай лесом. Если что, говори — деньги я следователю Чернавскому отдал. Хотя… — замешкался я, продумывая верное решение: — Лучше ты так сделай. Ты его завтра же лесом пошли — мол, иди к инспектору, а я тебя после уроков подкараулю (Господи, чему я мальчишку учу?). Но ты его не подкарауливай — не стоит хмыренок того, чтобы его приличные люди били. Пусть Федька идет к инспектору, ябедничает, а когда тебя вызовут, вот тогда и скажешь — мол, деньги нашел, потом встретил Ивана Александровича, а тот меня в свой кабинет привел, и при мне обе десятки в конверт положил, и в шкаф спрятал. Сказал — мол, наведу справки у полиции. Если найдется хозяин — то вернем, а нет — пошлю на какую-нибудь благотворительность. Вон, хотя бы в Благотворительный тюремный комитет… Ежели инспектору не лень, пусть проверяет. А я вашему инспектору — у вас же Потапов Николай Иванович в инспекторах, да? твои слова подтвержу.

— Спасибо, Иван Александрович, — пробормотал парнишка. Кажется, он даже слезу смахнул.

— Но вот что, Алексей Смирнов, — перешел я уже на другой тон — суровый и нравоучительный. — Кража — это нехорошо, некрасиво. Я грех на себя возьму, совру, но ты, как в механики или в помощники машиниста пойдешь, обещай мне, что вот что сделаешь…

— Что сделать? — встрепенулся парнишка.

— Со своего первого жалованья… Ладно, не с первого, первое у тебя небольшое будет, мамке отдашь. Вот, как денег накопишь. Так вот, отправишь двадцать рублей в Череповецкий тюремный комитет, на благотворительность. И не открыто, а тайно. Можешь по почте послать, в конвертике.

Я кивнул официанту, улыбнулся мальчишке и пошел к выходу. Отметил, что все-таки малость опоздаю — минутки на две, на три. Ну, простят, не такое и серьезное опоздание.

А сюжет интересный, точно, использую. И что-то мне еще сегодняшняя встреча с Алексеем подсказала. Какой-то рассказик. Ба, «Союз рыжих»! Пожалуй, что не зря с мальчишкой встретился. А если вдруг отыщется владелец двадцати рублей (кто знает?), так из своих отдам. Я за рассказ больше заработаю.

Глава 21

Семья Милютиных

Кроме меня, на ужине присутствовали родственники Ивана Андреевича. Дочка с мужем, что приходится мне начальником, да брат. Тот самый, с которым Городской голова собирался меня познакомить. Кстати, я до сих пор не знаком с сыновьями Городского головы, но они вечно в разъездах, живут своими домами, а повода пересечься нет.

Василий Андреевич моложе брата на три года, но выглядел так, словно между ними разница не меньше лет семи, если не десяти. Наверное, из-за того, что Милютин-старший пониже, посолиднее, а волосы и борода обильно украшены сединой. Младший же, несмотря на то, что ему тоже за пятьдесят, мог похвастать черными волосами и черной же бородой. В бороде, правда, седина пробивалась, но слегка.

Еще Василий Андреевич отличался немногословием. Таких людей я очень уважаю. Наверное, потому, что сам люблю поболтать, а еще привык быть в центре внимания. Впрочем, «центр внимания» — издержки прежней профессии.

В прихожей меня «мариновать» не стали, а сразу же повели за стол. И правильно, время идет, а яства имеют свойство остывать.

— Иван Андреевич, вы в ближайшее время в столицу не собираетесь? — сразу взял я быка за рога.

— В столицу? — призадумался Милютин. — А вам зачем, если не секрет?

— Наверное, Иван Александрович собирается заказать вам еще одну фарфоровую козочку, — предположил Председатель суда и пояснил: — В нашем суде все изрядно озадачены увлечением господина следователя. В сарайке у него живая коза живет, а в доме — фарфоровые пасутся. А глядя на него и иные начали собирательством увлекаться.

Родственники дружно засмеялись. Даже Василий Андреевич улыбнулся. Промолчу — из-за кого я «подсел» на собирательство козочек, но они и сами должны помнить.

Фарфоровые экспонаты — это прекрасно, но, если за тебя их ищет кто-то другой — неинтересно. Как говорил мой отец (тот, что полковник), в период «застоя», самым тяжким было отсутствие книг. Стояли в очередях, меняли, доставали по блату. Деду было полегче — как директор школы и член райкома КПСС, он имел доступ к дефициту. Вон, то же «черненькое» издание Конан Дойла получал через какой-то распределитель. И журнал «Искатель». «Искатель» до сих пор перечитываю с удовольствием.

Зато сколько счастья, если удавалось раздобыть интересную книгу! Вот мне, допустим, этого счастья не понять. Нужна бумажная книга — полез в Интернет, нашел и купил.

С коллекционированием фарфора гораздо интереснее. Одного боюсь — сейчас увлекся, но вполне себе могу и остынуть. В школе пытался собирать значки и монеты, но бросил. Нет во мне азарта.

— Нет, Иван Андреевич, козу мне везти не надо — ни фарфоровую, ни живую, я вам свою названную сестричку хотел поручить, — пояснил я. — У Анны сразу же после Рождества, учеба в медицинском училище начинается, а ее одну отпускать — волноваться стану.

Мне пришлось опять объяснять — что за медицинское училище, почему учебный год начинается в январе. Выслушал похвалу моему батюшке, придумавшему такой замечательный план по обучению женщин. Вот тут я согласен. Товарищ министра, тайный советник Чернавский хорошо придумал. И кадры не растерял, и новую смену педиатров с акушерками подготовит. А раз я сын своего собственного отца, так и мне немножечко славы перепадет.

— Это хорошо, что такая славная барышня, как Аня, учиться станет, — одобрил Иван Андреевич, потом спросил: — От города не надо ли какого-нибудь вспоможения? Училище-то наверняка платное.

— Спасибо, ничего не надо. За Анну я сам готов плату за обучение внести, но, скорее всего, родители все оплатят. У Анечки с моей матушкой свои секреты — письма друг другу пишут, — улыбнулся я. — А в остальном, так и расходы невелики. Главное в столице — жилье, но барышня в родительской квартире жить станет, там же и столоваться, так что — не такие и большие траты. Лучше потом какую-нибудь умненькую девчонку отправьте. В гимназии умные барышни есть, но не у всех возможность учиться.

Умолчу, что Анька сама в состоянии оплатить училище. Да что там — она способна себя профинансировать в Европах — хоть в Германии, а хоть и во Франции. Не помню, сколько у нее денег — не меньше пяти тысяч, если не больше. Если перевести на французскую валюту, получится двадцать тысяч франков. Хватит на учебу хоть у Пастера, хоть в Сорбонне (не помню, принимают ли туда женщин или пока нет?), а еще на квартиру останется в Париже. В том смысле — что на свою.

— Иван Александрович, не обижайтесь, но дело-то не в этом, — пришел на выручку старшего брата младший. — Медицинского училища до сей поры не было, а тут появилось, а одна из первых учениц — из Череповца. А вдруг дочка крестьянина Игната Сизнева знаменитостью станет?

Хм… А вот в таком аспекте я не задумывался.

— А ведь и на самом деле, — согласился я. — Именная стипендия от города для талантливой студентки…

Деталь для будущего биографа. Анна Игнатьевна — дочь крестьянина, учившаяся в школе грамоты (выяснить — есть ли у нее какая-нибудь справка?), закончившая женскую гимназию за четыре года (так в аттестате, но историки раскопают, что за два месяца!), получившая стипендию от Череповецкой городской думы. Череповецкие меценаты углядели, поддержали. Пора мне уже потихонечку готовить материалы для книги про Анну Сизневу. Наверняка будет такая в серии «Жизнь замечательных людей». Если Анька пойдет в науку — точно, что-то там и откроет. Глядишь, и я вместе с ней прославлюсь. Мол — увидел, поддержал, принялся поливать росток, пробившийся из нашей болотистой почвы.

Шучу, конечно. Все еще может быть. И, скорее всего, все пойдет не так, как я мечтаю. Главное, чтобы Анька в революцию не ушла.С ее-то умом — жуть, что может случиться. А если предлагают учебу оплатить — зачем отказываться? Найду, на что деньги потратить.

Как водится, начали ужин с некого ритуала, о котором я говорить не стану. Н-ну, вздрогнули, закусили, а уже потом принялись за еду.

Ловко орудуя ножом и вилкой, Иван Андреевич пообещал:

— О стипендии для Анны Сизневой на ближайшем же заседании Городской думы решим. Не сомневаюсь, что отыщем для нее деньги. Я сам и выделю, или кто-то из Демидовых захочет дать, а то и Высотский. Этот мне как-то говорил — ума палата у девки. Жалеет, что сын у него непутевый, иначе бы Анну сосватал. Девка бы складами руководила, а у отца бы на душе было спокойно.

Если это тот сын, что деньги у отца воровал, а потом девчонок-горничных подставлял — не надо. Понимаю, что парня нужно воспитывать, направлять, так сказать, на путь истинный, но пусть его направляет кто-то другой.

Но Милютин идею сватовства развивать не стал.

— Вы мне потом запишите — какова плата за год, сколько лет продлится учеба. А вот соберусь ли на Рождество в Петербург, пока сам не знаю. Рождество собирался дома встречать, но все может быть. Если соберусь, тотчас же дам вам знать и с удовольствием составлю компанию вашей Ане.

Мария Ивановна же сразу «насела» на мужа:

— Коленька, а ты, разве Ивана Александровича в отпуск не отпустишь, чтобы он сестренку в столицу отвез?

— Да как же не отпущу? — оторопел Его Превосходительство. — Но он у меня пока и не просился. Как только прошение напишет — сразу и подпишу. Хоть на неделю, а хоть на месяц.

— Коленька, а без прошения?

Мария Ивановна умница. С прошением у меня время отпуска из стажа вычтут, а без прошения нет. Но тут уж наш генерал не согласился:

— Нет, Машенька, пусть лучше прошение будет. Напишет, я подпишу, а там и посмотрим. Если что, так придумаем, куда бумажку деть.

Намек понятен. Отсутствующий подчиненный без прошения — это одно, а с прошением, да официально, совсем другое. Понятно, что из Судебной палаты никто на праздники проверять не явится, но лучше подстраховаться. А прошение мое не обязательно вкладывать в личное дело, его можно вместо черновика использовать.

— Спасибо, Николай Викентьевич, — поблагодарил я начальника, хотя еще не знаю — а смогу ли сам ехать в столицу?

Вообще-то, следовало отправляться в Санкт-Петербург и праздновать вместе с родителями. Разумеется, на уровне Череповецкого уезда, коллежский асессор и судебный следователь по особо важным делам — большая шишка, но на уровне Российской империи я всего лишь сын товарища министра, что налагает определенные обязанности. Как их правильно обозвать? Представительские или семейные? Батюшка меня в праздники и начальству должен показывать, и подчиненным, а еще следует поздравить дедушку, который генерал. Боюсь, на меня опять начнут давить — дескать, нам очень нравится твой выбор, но, пока не связал себя узами брака, не лучше ли тебе обратить внимание на какую-нибудь особу, у которой и приданое побольше, и связей?

А мне хотелось Рождество вместе с Леночкой встретить, но здесь тоже своя закавыка. Родители моей кареглазки, скорее всего, в Череповец не приедут. У Бравлина-старшего в Белозерске не только дом, но и служба, и подчиненные. Рождество — праздник узкосемейный, но службу следует отстоять вместе с семьей, в главном храме, на глазах у «бомонда» — предводителя тамошнего дворянства, исправника и прочих влиятельных персон. И сам статский советник Бравлин входит в число первых лиц уезда.

Зять мог бы вместе с тестем в храме стоять, а вот у жениха дочери, тем паче, иногороднего, пока статус не тот. Его даже на праздник не полагается приглашать. Плюнуть на все, да и рвануть в Белозерск? Авось, будущий тест и теща не выпроводят за порог? А выпроводят, так гостиницу найду.

Сейчас Леночка пытается убедить родителей, что в Белозерске, для представительства семьи хватит и брата Николая — малолетнего картежника (надеюсь, это только родственники знают?) и гимназиста, а ей лучше остаться в Череповце, чтобы тетушка Аня не слишком скучала. Беда лишь, что все разговоры ведутся в письмах, а письмо в Белозерск идет аж два дня, да два обратно.

— Иван Александрович, мы с Василием и Машей все просчитали, прибыль будет, так что не меньше десяти процентов ваши, — отвлек меня от тягостных раздумий Городской голова.

Что они просчитали? Какие десять процентов?

Видя мой недоуменный взгляд, Иван Андреевич разъяснил:

— Ферму нашу учебную расширять станем. Земельки нужно прирезать — с эти трудно, но решим, стало увеличить голов до ста-ста пятидесяти.

— Лучше уж сразу двести, — подал голос Василий Милютин. — Близ Мяксы заливные луга неплохие, но мужики продавать сразу не хотят, цену заламывают, придется поторговаться. Думаю, сторгуемся, вот тогда и коровок побольше прикупим. У меня уже в Ярославль посланы люди, прикупят.

— Ну, пусть двести, — не стал возражать старший брат.

— Пока луга покупаем, коров, тут и помещение надстроим. Я уже толковому человеку задание дал, чтобы и сепаратор купил побольше, и чаны, чтобы сливки кипятить.

Мы сделали небольшую паузу, чтобы дождаться, пока прислуга поменяет тарелки.

Кажется, старший брат удивился длинной тираде своего младшего брата, но тот, как я понял, уже увлечен новым делом, а раз увлечен — так все и сделает. Но пусть они сами со своими коровами разбираются. Мне интересно другое.

— Сегодня услышал, что рабочие на вашем заводе переживают — не уволят ли их? С чего вдруг такие волнения? Я считал, что завод Милютиных — самое стабильное место во всей губернии, а то и в России.

Братья переглянулись, дружно вздохнули. Отвечать начал старший:

— Не только у нас, по всей Волге так. Вон, на заводах Бернадаки, что в Сормове, убытки за прошлый год с полмиллиона, а сколько за этот будет — пока не считали. У нас за минувший год убыток пятьдесят тысяч, в этом, думается, поменьше, но за счет того, что ни одного судна на воду не спустили, только ремонтами пробавлялись. А как на следующий год будет — подумать страшно. Покроем, конечно, за счет зерна, но все равно — жалко завод терять. Литейный цех свой, паровой молот новый, а самое главное — людей мы поштучно собирали. Восемьдесят человек! Уже подумываем — не перепрофилировать ли завод во что-то другое? Может, плуги начать выпускать, сеялки.

В Сормове, насколько помню, крупнейший завод по производству речных пароходов. Череповецкий судостроительный — муравей против этого гиганта. Но все равно, переходить на плуги с сеялками, после производства барж и паровиков — явная деградация.

— А что с пароходами не так? — поинтересовался я. — Кажется, неурожаев ни в том году, ни в этом нет, зерно возят.

— Зерноторговцы пароходы перестали брать, да и баржи тоже, — ответил Иван Андреевич. — Того, что уже есть — достаточно, а новое пока никому не нужно. Так хоть вот нас с братом взять. У нас и своего флота хватает, зачем нам больше? Но мы бы еще с десяток барж продали, так никто не берет.

Все ясно. Говоря научным языком — «кризис перепроизводства». Про кризисы в экономике России я знал, пусть досконально и не изучал этот вопрос. Ну да, серьезный кризис случился после отмены крепостного права, когда исчезли помещичьи мануфактуры, основанные на крепостном труде. Но как это часто бывает с кризисами — за ними обязательно идет подъем. Вот только, иной раз борьба с экономическими кризисами приводит к такому, что лучше не вспоминать.

— Иван Андреевич, а вы с братом не желаете паровозами заняться? — поинтересовался я. — База у вас имеется, рабочие тоже. Река рядом, чтобы сырье и уголь возить.

— Слабенькая у нас база, и рабочих квалифицированных маловато, — с сожалением сказал Иван Андреевич. Посмотрев на брата, улыбнулся: — Но, если будет к нам железная дорога подведена, то можно с Губониным потолковать — не захочет ли он у нас свой заводик открыть? Разумеется, с нами на паях.

— Прошу прощения — а кто такой Губонин? — поинтересовался я. Вот, ни о чем мне эта фамилия не говорит.

— А Губонин, это главный пайщик «Общества механических и горных заводов», — ответил вместо тестя Николай Викентьевич. — Если не самый богатый в России купец, но уж точно — один из главных богачей.

Если общество механических и горных заводов, значит, специализируется на паровозах и пароходах, а еще на добыче полезных ископаемых. Неудивительно, что человек богатый.

— Ну вот, — хмыкнул я. — Будет паровозостроительный завод — будет и город расширяться.

— Дай-то бог, — кивнул Иван Андреевич. — Вы, когда на собрании выступали, интересную идею подсказали.

Я идею подсказал? Кажется, ничего интересного не выдал. Даже не предлагал отправить телеграмму на Марс, чтобы приобщить марсиан к развитию города.

— Я в тот раз много чего наговорил, — развел я руками. — Напомните, о чем хоть болтал? О вагонах-холодильниках, в которых можно масло возить?

— О вагонах тоже дельная мысль, — кивнул Городской голова. — Если начнем разворачивать паровозостроительный завод, так можно заложить цех и под вагоны. Но вы еще говорили о высшем учебном заведении

— А, вот вы о чем, — вспомнил я и принялся развивать идею. — Наши университеты и институты, все больше по крупным городам создаются. Это понятно — там и преподавательский состав, и ученая молодежь. А если высшее учебное заведение построить в провинции? Конечно, свои минусы есть. Поначалу преподавателей будет мало, опять-таки — материально-учебную часть придется с нуля создавать. Но это решаемо. Есть молодые амбициозные ученые, которые захотят профессорами стать, поедут и к нам. И студенты понаедут, потому что и жить здесь дешевле, и диплом станет модным. С железной дорогой и добираться не сложно — это вам не на лошадях ехать неделю. А главное, чтобы после окончания технического института, выпускники работу получат. Создать этакий городок, где имеются учебные корпуса, общежития для студентов, дома для преподавателей. Все компактно, все рядом. И для города польза. Студентов с преподавателями кормить и поить нужно, дома ремонтировать, дровами снабжать. Еще и одежду чинить, и в бане мыть.

— Это, как в Англии? — спросила Мария Ивановна. — Оксфорд с Кембриджем так существуют.

— Примерно так, — кивнул я. — Можно ведь ничего нового не изобретать, а развернуть Александровское техническое училище до технологического института, чтобы инженеров готовить. Преподавательский состав у вас и так сильный, если приедет пара-тройка докторов наук для солидности— будет вообще замечательно. И места достаточно, чтобы рядом жилые дома возвести.

К моему удивлению, услышав такое предложение, Иван Андреевич поморщился:

— Я ведь Александровское училище с иной целью создавал — чтобы у нас специалисты среднего звена имелись. Допустим, инженеров хватает, рабочие есть, а где же взять мастеров, машинистов? Да тех же чертежников? Десять с лишним лет понадобилось, чтобы раскачаться. Начинали-то со школы при заводе, с двадцати человек, так и тех, еле-еле наскребли… Верно, Василий?

— Верно, — кивнул младший брат, — Начинали всего с двадцати, а теперь двести учащихся. Конкурс — на одно место три-четыре человека. Со всей Волги к нам едут, из Санкт- Петербурга, даже из Варшавы. И плата у нас такая же, как в гимназии или в реальном, а все равно едут.

Еще бы не ехать. Будь я на месте родителя, рассуждал бы так — неизвестно, что выйдет из ребетенка после гимназии, или реального, поступит ли куда, нет ли, а тут надежно. Механик или машинист — верный кусок хлеба. А машинист паровоза получает сто рублей в месяц. Из шкуры вывернешься, а деньги на обучение отыщешь. Понятно, что безлошадный крестьянин себе такого позволить не сможет — ему бы семью прокормить, но есть и другие.

— Так кто мешает готовить и средний персонал, и инженеров? — хмыкнул я. — Насколько я знаю, срок обучения в училище 6 лет. Четыре года — теория, два практика. Предположим, пришел мальчишка на учебу, отучился 6 лет и решил — все, хватит, да и денег у семьи лишних нет, пойду-ка я лучше в машинисты парохода — или паровоза, или в механики. Тут он уже и жалованье, почет и уважение. А другой подумал, да и решил — я инженером желаю стать. Не беда, что еще года три за партой сидеть. Зато, после выхода, станет он инженером-механиком.

— На практике за обучение платить не надо, — поправил меня Милютин, — они сами жалованье получают.

— Жалованье на практике — это хорошо. Но после практики не каждый пожелает опять за учебу браться. Но кто-то и пожелает. И плюс здесь какой — на инженера станет учиться не вчерашний реалист, который отвертки от молотка не отличает, а практик. Из таких и инженеры выйдут толковые. А ежели железных дорог станет больше — а их станет больше, то инженеры позарез нужны.

— А ведь интересная мысль, — посмотрел Иван Андреевич на брата.

— Не спорю, — отозвался тот, потом с осторожностью сказал: — Думать надо, просчитывать.

— Просчитывать, — фыркнула Мария Ивановна, превратившись на пару секунд из серьезной женщины в своевольную барышню. — Дядя Вася, просчитывать мне придется, так и скажи.

— Так Машенька, ты у нас самая умная, — улыбнулся Василий Андреевич племяннице. Потом покачал головой. — Учебный корпус, общежития, дома для преподавателей — деньги немалые. Боюсь, на первых порах нам самим придется все расходы нести, а уж потом казна раскачается.

— Так ведь не первый раз, — улыбнулся городской голова. — Надеюсь, тысяч в сто уложимся?

— С александровским в двадцать пять уложились, с реальным — в тридцать, — сообщила Мария Ивановна. — С техническим институтом, думаю, в семьдесят. Вот только, что нам Новгород скажет? Губернское земство крик поднимет — мол, опять учебное заведение у Череповца?

— А земство-то нам зачем? — удивился я. — Училище у кого в подчинении? У министерства финансов?

— У него, — кивнул городской голова. — В ведение департамента торговли и мануфактур. Но там у меня хорошие знакомые есть, поддержат. Еще хорошо бы министерство внутренних дел подключить…

Взгляды всего семейства переключились на меня. Ага, что ж я сразу не догадался, что они собираются использовать мои родственные связи? Да нет, конечно же догадался, как только Милютин заговорил о вузе. Высшее учебное заведение в провинции все равно согласовывать с губернатором, а это, считай, что с МВД.

А чем можно заинтересовать министерство внутренних дел? Учебные заведения, особенно высшие, в наше время потенциальный источник революционной опасности. О, придумал!

— Нужно в проект отдельную страничку вписать, — предложил я. — О том, что в случае революционных брожений высшее учебное заведение, находящееся в провинции в виде студенческого городка, проще контролировать. Студенческие общежития на виду, это не частные квартиры, в которых обитают столичные студенты. Ищи-ка их, свищи. (Про агентуру, которую можно внедрить к студентам, я умолчу, но это очевидно. Впрочем — там, где народу много, агентура появится). Еще — в том случае, ежели провинциальный технический вуз охватят студенческие беспорядки — для столицы это не опасно. Вот здесь уже и батюшку можно подключать, поддержит.

Председатель окружного суда, слушая мою речь, усмехнулся:

— Проще говоря — ежели, в Череповце студенты начнут буйствовать, чего-то требовать — так и ладно, пусть себе буйствуют. Поорут — перестанут.

— Это точно, — согласился я. — Да, Ивана Андреевич, еще есть идея. Когда своих друзей и знакомых станете к проекту технического института привлекать — помимо прочего, пообещайте, что присвоите им звание почетных докторов.

— Почетных докторов? — удивился Милютин-старший.

— Ну да, ученая степень, но в данном случае — лишь почетное звание, — пожал я плечами. — Вы же наверняка в попечительский совет нового института войдете. Диплом красивый дадите, можно медальку. Вам не жалко, а они на стенку повесят, хвастаться станут.

Глава 22

То не лед трещит…

— Ваня, ты когда Ане судака принесешь? — хитренько улыбнулась Леночка.

— Судака? — не понял я. — Какого судака?

Судака барышня сама купит, если нужно. Если я пойду выбирать, так обязательно несвежего подсунут. Не посмотрят, что начальник.

— Ну, мы же с тобой теперь кумовья, — разъяснила Анька. — Значит, ты должен своей куме — мне, то есть, судаков таскать.

Я снова не понял, пришлось Лене напеть своим нежным голоском:

— Эх, не лёд трещит, не комар пищит,

Это кум до кумы судака тащит.

А, вот они про что. Мы же и на самом деле с Анькой теперь кум и кума. Позавчера крестили дочку Игната и Галины Сизневых, а мы выступали в роли крестных. Так уж повелось, что крестьяне деревни Борок тоже прихожане Воскресенского собора, поэтому в храме было не протолкнуться. Тут вам и «боровчане», и некоторые черепане, которым было любопытно поглазеть на сыночка товарища министра, снизошедшего до крестин крестьянского младенца. Можно подумать — невесть какое чудо свершилось. Вон, наш первый император не гнушался крестить детишек простых солдат, да и супруга у него любила быть крестной матерью, а уж мне-то, сам бог велел. И что с того, что коллежский асессор стал крестным отцом у крестьянской девчонки. Им бы другому удивляться. Тому, что Игнат с супругой решили назвать девочку Анной. Да, согласен, что в святцах так выпало. Но я же святцы смотрел — на этот день есть и другие, не менее красивые женские имена — Прасковья, Феврония, Неонила. Мало Игнату одной Аньки, вторую хочет? Правда, младшая станет зваться по-деревенски — Нюшкой, не перепутают. А про имя — вроде бы, тетя Галя так захотела. Дескать — назвать Анной, чтобы умом пошла в старшую сестру!

И с подарком пришлось голову поломать. Спасибо куме — подсказала, что самое лучшее, что можно крестнице подарить — серебряный рубль. Но я решил, что преподнесу новорожденной «лобанчик». Он у меня все равно без дела лежит, даже не помню — откуда и взялся? Скорее всего, матушка сунула еще при моем отъезде из Новгорода, я ее в стол засунул, да и забыл.

Анна сказала, что «лобанчик» для младенца — вроде, и жирно, но мне можно. Все-таки, крестный отец — не крестьянин, не мещанин, а фигура, сопоставимая в деревне если не с образом государя, то очень близко.

Интересно, долежит мой «лобанчик», он же «арапчик» до взрослого состояния крестницы или его потратят гораздо раньше?

Я хоть посмотрел на Анькину мачеху — понравилась. Невысокая, кругленькая, очень скромная, с милой — но очень усталой улыбкой. И Петька понравился. Серьезный мальчишка, надежный — он даже руки тянул, чтобы помочь нам подержать сестренку. Надеюсь, Анькины труды по его воспитанию не пропадут, в Александровское техническое училище поступит, а там, если все удачно сложится, так и технический институт закончит. А уж мы со старшей сестрой, чем сможем — тем поможем.

Так что, отстояли мы с Анькой в храме, потом торжественно дошли до деревни Борок, уселись за стол. К счастью, на этот раз мне не было надобности высиживать до конца. Попробовал вкусные пироги тети Гали (пожалел бедную женщину — хлопот полон рот, а ей еще пришлось пироги печь!), поздравил, вручил золотую монетку и ушел. Хозяева удерживали, но в пределах разумного, не настаивали. Мне честь оказали, я тоже честь оказал, формальности соблюдены, а что еще? Без барина односельчанам свободней будет, а мне рассиживать… Ну, вы меня поняли. Хотел еще Аньку с собой забрать — незачем девчонке торчать среди пьяных родственников, но барышня отказалась — дескать, кому-то придется за порядком присмотреть, мачехе помочь, гостей выпроводить, чтобы не слишком засиживались. Мужикам-то — всем двоюродным и троюродным дядьям с утра не горит, а отцу завтра на работу рано.

Настрожив Аньку — мол, как вернется, чтобы не к Десятовым ночевать шла, а ко мне забежала, доложилась — дескать, все в порядке, а иначе я в Борок городового пошлю. Или сам приду.

Теперь, кроме Аньки-старшей придется переживать и за Аньку-младшую. Странно, о Сашке Литтенбранте не беспокоюсь, а ведь он тоже мой крестник. Наверное, потому что подспудно мечтаю, чтобы у меня когда-нибудь появилась дочка, а за девчонок беспокоишься больше, чем за мальчишек. Впрочем, и за мальчишек беспокойств не меньше.

У батюшки консультировался о правах и обязанностях крестного отца, тот объяснил, что самое главное — молиться за своих восприемников, да на собственном примере показывать им образец православной нравственности. Какой из меня образец нравственности? Конечно, я не самый плохой человек в этом мире, но мне еще самому до образцов расти и расти.

Сегодня мы с барышнями занимаемся срочным делом — нужно подготовить к печати три рассказа о князе Крепкогорском. «Союз рыжих» — с этим все просто, только поменяли Британскую энциклопедию на «Историю русской коммерции» Чулкова; «Тайну Нелазской долины» (долин там нет, но кто об этом знает?); а еще «Убийство Чарльза Огюстена». Хотел Абрютина припахать, чтобы тот карту Кольского полуострова нарисовал, но постеснялся. Пришлось Лене потрудиться.

У нас уже кое-какой запас есть — отправлен издателю, Лейкин вообще жаждет, чтобы мы выдавали по рассказу ежедневно, обещает увеличить гонорары и роялти чуть ли не до гонораров графа Толстого (врет, Лев Николаевич в таких газетах не сотрудничает), но у нас на это попросту здоровья не хватит. Тем более, Анна заявила, что ее участие в нашем проекте (термин девчонкам понравился) под вопросом, потому что пока не знает — насколько она будет занята в Санкт-Петербурге?

Значит, пока барышня в Череповце, придется напрячь мозги и сочинить «Смерть на Волге», о том, как Крепкогорский стал невольным свидетелем убийства молодой женщины — наследницы огромного состояния, месяц назад вышедшей замуж и отправившейся в свадебное путешествие. Сюжет помню, напишу, а девчонки распишут все остальное. И реалии среднерусской равнины распишут лучше, нежели окрестности Нила. Не придумал пока — что такое падало на голову девушки, и что такое можно осмотреть?

Пусть будет Свияжская крепость, а падало какое-нибудь чугунное ядро. Но это будет целая повесть — номеров на пять, а то и на дольше. Лейкин и так каждый рассказ растягивает на несколько номеров — и «воздуха» напускают, и рисунки вставляет.

Читатели ругаются, но покупают, зато издатель доволен. Ну и мы немножко.

Так что, все при деле — девчонки пишут, расширяют мои наброски, дополняют. А еще задают странные вопросы, сбивая с мысли.

— Ваня, а как ты думаешь — почему кум тащил судака не своей законной супруге, а куме? — поинтересовалась Леночка.

Это что, какой-то намек?

— Наверное, потому что кума умеет варить рыбный суп лучше, нежели законная супруга, — предположил я.

Барышни посмотрели на меня с недоумение, углубились в работу. Но ненадолго.

— Хорошо, что мы о судаках вспомнили, — заявила Анька. — Не забыть бы с собой с десяток взять.

— Аня, куда тебе десяток? — попытался сопротивляться я, но кто меня станет слушать?

— Судаков возьмем, а еще дядька Степан хряка колол — нужно хотя с десяток фунтов взять, засолить. За его салом из Миргорода приезжают, там нет такого. Но мне продаст.

Я только махнул рукой. Вези.

— Ваня, не возражаешь, если прощание с классом в твоем доме устрою?

Разумеется буду против. Набежит целая толпа девчонок, грязи нанесут. Убирай потом за ними и дом, и места общего пользования. Конечно, не сам стану убирать, но все равно, память-то никуда не делась.

Но напрямую отказывать нельзя, нужно какое-то обоснование.

— А зачем тебе какое-то прощание с классом? — поинтересовался я. — Ты с ними и знакома-то всего месяца три. Неужели успела привязаться?

— Ваня, это не Аня к одноклассницам привязалась, а они к ней, — вступилась за младшую старшая барышня. — Хотят ее торжественно проводить, поплакать, песен попеть. Потом они станут друг другу письма писать, о жизни рассказывать.

Письма писать? У Аньки и так переписка огроменная. Мне пишет лишь матушка (один раз в две недели, она же посылает приветы от батюшки и от деда), вот и все. А названная сестренка переписывается с княжной Геловани (думал, что девчонки после расставания обменяются парочкой писем, так ведь нет), с издателем ( Лейкин обязательно напишет хотя бы раз в неделю), с профессором Бородиным (с ним-то о чем переписываться?), а еще — с Ольгой Николаевной Чернавской. С матушкой Анька обменивается письмами часто, причем, каждая исписывает по две, а то и по три страницы! О чем там писать-то? Мелкая еще и меня пинает — а ты письмо матушке написал? Вот, пишу: «У меня все хорошо, служба идет нормально. Погода в Череповце то пасмурная, то дождливая, но снег еще не выпал».

Ежели Леночка вступается, скорее всего, у девчонок уже все решено.

— И куда мы весь класс рассадим? — хмуро спросил я.

— Так за стол же, — с недоумением ответила Анька, а для эффекта еще и постучала по столешнице.

— Весь класс⁈ Девчонки на головах сидеть станут?

— Ваня, так шестой класс и всего-то семь человек, —улыбнулась Лена. — Было восемь, но одна барышня ушла, а теперь и Аня уйдет, шесть останется.

— А почему так мало? — пришел я в недоумение. — Я думал, в классе человек двадцать учится.

Нет, на самом-то деле я думал, что человек тридцать, потом вспомнил, что в гимназиях народу поменьше, нежели в наших школах. Я в Мариинку заходил, но там девчонки в коридоре толклись, а сколько штук — не считал. Но класс, где семь барышень? Лафа учителям. Мне бы классы по семь человек — а хоть бы по десять-двенадцать, они бы отличниками были. Я бы до каждого достучался. А когда тридцать с лишним, то треть урока на поддержание дисциплины тратишь.

— Ваня, а в твоем классе двадцать было? — удивилась Леночка.

Ну да, вспомню я — сколько человек училось вместе с Иваном Чернавским в Новгородской гимназии, но бойко ляпнул:

— Двадцать и было.

— Так ваш класс, скорее всего, вместе с параллельным слили, — предположила учительница. — И учился ты в губернском городе, там и учеников побольше. А у нас, ты не забывай, уезд. Набирают в первый класс двадцать пять — тридцать девочек, потом, потихонечку, отсеиваются. Кто-то экзамены не сдаст, кто-то в Череповец приехать не сможет — к нам же из других городов едут, а у кого-то родители заплатить не могут. Классу к пятому, дай бог, гимназисток семь-восемь и остается. Обычно, они до седьмого и добираются, ежели, кто-то замуж скоропалительно не выскочит.

— Ты как-то на педсовете была по поводу какой-то барышни, — вспомнил вдруг я. — Не она ли замуж выскочила?

— Ну да, Лиза Прокофьева, — кивнула Лена. — Землячка моя — из Белозерска. Не из самого города, из уезда. На той неделе замуж вышла.

— Скоропалительно, — хмыкнул я. — Не иначе, срок уже приличный был?

Лена только смущенно пожала плечами, а Анька хмыкнула:

— Педсовет и собирали из-за того, что ее из гимназии исключали. У нее срок уже месяцев пять, если не шесть. Под венец пришлось с пузом идти.

— Аня! — одернула старшая младшую подружку. — Я тебе сколько раз говорила? Ты же на акушерку собираешься учиться. Что ты своим пациенткам говорить станешь?

— Лен, прости, вырвалось, — вздохнула Анька. — Забыла, что нужно говорить — в интересном положении.

— Подожди-ка, — заинтересовался я. — Допустим, барышня в интересном положении и что, ей уже крест на гимназии надо ставить? А как же аттестат?

— Ваня, какой аттестат, если замуж вышла? — с удивлением посмотрела на меня невеста, а вместе с ней и Анька. Дескать — какая учеба, если с животом?

На моей памяти ученицы старших классов замуж не выходили, но одна беременная девушка как-то была. Правда, не шестнадцать ей, как нынешней шестикласснице, а восемнадцать. И, ничего, и ЕГЭ сдавала, и аттестат получила. Надеюсь, и в жизни у нее все хорошо будет.

— От меня что-то нужно, кроме согласия? — поинтересовался я. Спохватился: — Надеюсь, ты девчонок водкой или вином поить не станешь?

— Даже шампанским поить не стану, — пообещала Аня. — Все будет чинно и благородно.

— А они сами бутылочку не прихватят? Втихаря, а потом по глоточку в сенях, да куролесить начнут.

— Ваня, да ты что? Какие бутылочки? — возмутилась Лена. — Им,если дома и наливают, то по большим праздникам и, по чуть-чуть. Не положено барышням даже шампанское, пока семнадцати лет нет.

— А я чё? Это я так…

Ага, дома не наливают, но кто их знает?

Анька, между тем, уже развивала свою идею.

— Закусок мы наготовим, пирожных и конфет купим. Они же не есть придут, а чаю попить. Самовар большой — хватит, на всякий случай еще твой кабинетный задействуем. Скамейку из сеней занесем, если стульев и табуретов не хватит. А стол, если этого не хватит, из моей комнаты вытащим.

— Главное, чтобы в мой стол не лезли. Деньги — шут с ним, но там у меня револьвер.

— Ваня, ты о наших гимназистках думаешь, словно они пьяницы какие, или разбойники, — обиделась Леночка. — Шестиклассницы — мои ученицы. Всего на два года младше, можно сказать, что я вместе с ними училась. Все наши девочки очень воспитанные.

— Если твои девчонки хотя бы вполовину на Аньку похожи — так они все разбойницы, — отшутился я, но подумал — что девочки-то воспитанные, но револьвер пока в служебный кабинет унесу, от греха подальше.

Нет, у меня профессиональная деформация родом из той реальности. Ежели подростки где-то собираются, то без присмотра взрослых обязательно случится какая-нибудь бяка. Напьются, подерутся. Или и то, и это. А девчонки пакостницы не меньше, нежели мальчишки. Коли драться начнут — это опаснее, нежели драка парней. Парней-то хотя бы просчитать можно, разнять, а что выкинет барышня — никто не знает. Мальчишек и разнять можно, а вот дерущихся девчонок я не рискну разнимать. Чревато.

— Девочки у нас воспитанные, но кабинет Вани я запру, — заявила Аня. — Им же интересно — как писатель живет? Захотят на твой письменный стол посмотреть, на твои книги.

В свое время Анька давала гимназисткам переписывать мои рукописи, так они теперь знают, кто скрывается под псевдонимами Максимов и Артамонов. Мои соавторши пока свое участие в публикациях не засветили, так уже хорошо. Но они у меня до сих пор считают, что автор-то я, а они так, технические работники, поэтому на лавры модного писателя не претендуют и удивляются — отчего я не желаю славы?

— Когда ты свою отвальную собираешься проводить? — поинтересовался я.

— Почему отвальную? — не поняла Аня. — Я же сказала — что ни вина, ни даже шампанского не будет.

Ишь, а я-то думал, что термин этот здесь неизвестен. Точно же — есть такой обычай. «Привальная» чарка при приезде, «отвальная» — при отъезде. В моем мире «отвальная» бывает при уходе в армию.

— Отвальная — это так, образно, — выкрутился я. — Да и выговаривать долго — мол, чаепитие по поводу убытия Анны Сизневой из гимназии.

— Завтра и проведу. Чего тянуть-то?

— Так если все решено, чего ты меня спрашивала? — усмехнулся я.

— Ваня, я же не сомневалась, что ты согласишься. Тем более — ты сам виноват. Сам мне сто раз говорил, что я коза. Вот, оправдываю.

— Манька себя приличней ведет, — покачал я головой. — Она своих подружек в гости не водит.

— Она в гимназии не училась, — заулыбалась Леночка.

Нет, надо было Маньку учиться отправить, вместо Аньки. Интересно, разницу бы заметили?

Пусть Анька готовится, гостей принимает, у меня служба. Тем более, что выпала самая поганая работа — отчеты! Его Превосходительство приказал — дескать, если следователь уедет в Санкт-Петербург, то неизвестно, когда его обратно ждать, а отчеты следует подготовить заранее. А отчетов мне сдавать две штуки. Один — как судебному следователю по особо важным делам, второй — как исполняющему некоторые обязанности прокурора. Во второй, кстати, приказано внести любые мои беседы или консультации с посетителями, будь это вне кабинета.

И чтобы мне в течение года свой собственный реестр не вести? Сейчас бы горя не знал. Вроде бы, все помню, но некоторые формулировки уже подзабыл.

С теми делами, с которыми я работал как следователь, проблемы нет — все они в канцелярии, пришел, открыл журнал и переписал заголовки.

С отчетом «исполняющего обязанности" сложнее. Нет, вроде бы, всю свою 'клиентуру» помню, другое дело — как мне правильно все сформулировать? Например, появление мещанки Прыгуновой? Напишу — жалоба Софьи Ильиничны Прыгуновой на мещанку Чистову, которая в приступе ревности нанесла ей побои и причинила материальный ущерб. И. о. прокурора рекомендовал обратиться к доктору, за освидетельствованием, а потом — к мировому судье.

Про Никиту-Кожемяку что написать? Там у нас вообще уголовного дела не вырисовалось. Приказчик жалобу подавать не стал, а Кожемяку, который на самом-то деле Коврижных, я отпустил.

Значит — запишу, что ко мне обращался мещанин города Череповца Коврижных Никита, с жалобой на недобросовестность череповецких купцов и приказчиков. Результатом жалобы стала проверка, учиненная лавочникам со стороны полицейского управления, в ходе которой были изъяты неправильные гири.

Что с этим хрюнделем делать, с которого друзья сапоги сняли? Должна же какая-то польза быть от того факта, что я проснулся и отвел засранца в полицию. Не отвел бы — так он, паразит, может бы и простыл, и не смог ремонтировать судовой котел.

Пишем: и.о. прокурора указал сотрудникам полиции… Нет, слово сотрудники пока не используется. Значит — указал череповецким городовым на необходимость принятия мер в отношении пьяного мещанина, который своими выкриками нарушал общественный порядок и мешал спать честным городским обывателям, а также их домашней живности, включая коз и кошек.

Уже хорошо. Видно, что исполняющий обязанности прокурора что-то делает.

Но все равно, надо бы еще что-то вписать. Рыжего гимназиста в отчете упоминать не стану. Мы с парнем беседовали приватно, значит, приватно.

О, а про Пашку Михайлова-то забыл. Он же пришел, когда дело по факту смерти его жены уже было передано в суд. Значит — явился не к следователю, а к прокурору. Впишу — была проведена беседа с сыном мещанки Михайловой, подозреваемой в убийстве своей невестки. Рекомендовано на заседании суда говорить правду.

Что-то еще было, точно помню, что фигня, но какая фигня — не упомню. Вроде, кто-то кого-то обозвал? Наверное, в учетном журнале есть, посмотрю.

Пожалуй, что и хватит. Положа руку на сердце могу сказать, что та десятка, которую мне доплачивают за исполнение обязанностей (некоторых!) прокурора — это даже и много. Но не отказываться же?

Глава 23

Волшебник-недоучка

Составил отчеты, понес Лентовскому, чтобы начальник оценит мое усердие. Но у него посетитель, так что, пришлось подождать. За это время сверил свои записи с теми, что имелись в регистрационном журнале. Кажется, все совпадает. Даже в формулировках не погрешил.

Дверь начальственного кабинета скрипнула и оттуда вышел… титулярный советник Виноградов. Этот-то откуда взялся? Слышал, что продал дом в Череповце, переехал вместе с семьей куда-то туда, откуда удобнее осматривать шлюзы. Александр Иванович презрительно посмотрел на меня, с преувеличенной вежливостью пожал руку главе нашей канцелярии, потом гордо заявил:

— А вам, Чернавский, я руки не подам!

— И это правильно, — кивнул я. — Иначе придется неделю ладонь отмывать.

Титулярный советник дернул щекой, потом выскочил из приемной.

— И что это было? — поинтересовался я у Игоря Ивановича, но тот дипломатично пожал плечами, кивая на кабинет генерала. Дескать — все вопросы к начальству.

Постучавшись для приличия, поздоровался и спросил:

— Николай Викентьевич, нескромный вопрос — а что здесь господин Виноградов делает? Неужели пришел обратно на службу проситься?

— Угадали, — кивнул Лентовский. — Что-то у него там на шлюзах не получилось, не сработался, просится, чтобы взяли обратно. Согласен ехать судебным приставом хоть в Кириллов, хоть в Устюжну.

— И морде не стыдно? — хмыкнул я, вспоминая золотой портсигар, который господин Виноградов украл у собственного начальника.

Господин действительный статский советник вздохнул, дернул плечом. Жалко, что мы эполеты не носим — тогда бы эффектнее вышло.

— Говорит — все понял, больше не повторится. Христос заповедовал врагов прощать, а он разве враг? По службе нареканий не было, взяток не брал. Опять-таки — дочку надо учить. А я, по правде-то говоря, проявил слабину. У меня сейчас вакансий нет, но в Тихвине должность судебного следователя свободна. Округ не наш, но судебная палата у нас одна. Опыт у Виноградова большой, может, еще и послужит. Формуляр чистый, напишет прошение, думаю, что возьмут. Протекцию я ему оказывать не стану, но и пакостить не буду.

Что ж, может, и взялся человек за ум, не станет больше подворовывать. Надежды, конечно, слабые, но теперь это не мое дело. В конце концов, Лентовский генерал, а генералам виднее.

— Николай Викентьевич, если не сложно — посмотрите отчет, — попросил я, выкладывая на стол начальника свои листочки.

Его Превосходительство скользнул взглядом по моим бумажкам, кивнул, потом сказал:

— Все хорошо, но следует указать, что вы проводите — то есть, проводили встречи с представителями городской думы и земской управы, на которых высказывались о неукоснительном соблюдении законности органами местного самоуправления.

— А я проводил? — слегка оторопел я.

— Конечно, — с удивлением поднял на меня очи наш генерал. — Я же вас сам на собрание посылал. Разве забыли? Вы выступали перед земцами, и перед думцами. И выступали не как частное лицо, а как исполняющий обязанности товарища прокурора. А тесть говорил, что господин Чернавский обращал внимание присутствующих на необходимость соблюдать законы Российской империи. В обязанности прокурора, кстати, и это входит, вы здесь все верно угадали. Так что — непременно впишите.

Я покивал и вышел из кабинета. Раз генерал сказал, что призывал к соблюдению законности, значит, так оно и есть. Пока шел к себе, вспомнил, что рекомендовал земцам обзавестись юристом, чтобы впредь они не лезли в такие дела, вроде строительства железных дорог, решение о которых принимает государь. Но это, вроде бы, само-собой разумеющееся. Вишь, сам-то уже забыл, а Милютин помнит.

Склероз надо лечить. Сахара что ли побольше есть? Или рыбы? Приду домой — скажу кухарке, чтобы рыбу почаще готовила. И жареную, и на пару. И еще какую-нибудь.

Времени семь, можно домой идти. Надеюсь, Анька всех гостей выпроводила? Мы точное время не обговаривали, но должна сама догадаться, что Иван придет усталый, а ему толпа шумных девчонок совсем ни к чему.

Собрал бумаги, аккуратно уложил в стол, оделся, спустился вниз. Исполнил ритуал со служителем, понял, что никто меня нынче не ожидает, не караулит.

На всякий случай сделал крюк — а вдруг девчонки еще не разошлись? Но не бродить же мне вечно? Что за дела? Когда толкнул калитку, понял, что празднество в самом разгаре. Не скажу, что дом содрогался, но слышно, что внутри отплясывает не меньше десятка ног. Они что, канкан там танцуют? Нет, канкан бы провинциальные гимназистки плясать не стали, да его, вроде, еще не придумали. Скорее всего — кадриль отплясывают. Танец, хоть и считается простонародным, но пока в моде. Да, а как гимназистки танцам учатся — вальсу там, танго, где требуется партнер? Ах ты, какое танго? Танго еще не скоро появится, да и танец не слишком приличный.

— Ме-а, — вякнула из сарайки Манька. Я ее настроение по голосу узнаю — грустненькая.

Открыл двери — по осеннему времени темновато, но два зеленых глаза в кормушке углядел. Понятное дело — старый друг явился проведать. Нет, отыскал укрытие у подруги.

— Кузя, ты от девчонок сбежал? — догадался я.

— Ме-ее-е, — ответила коза за своего младшего друга, подтверждая мои опасения.

Я Кузьму понимаю. Котик, конечно любит, когда его гладят, но восемь — или, сколько там? девчонок — загладят и залюбят так, что кто угодно удерет.

Мне тоже расхотелось входить в собственный дом. Не то, чтобы опасался, что и меня «загладят», но все равно, лучше бы держаться подальше. Был бы я лет на десять или пятнадцать помоложе, ничем не связан — конечно, рванул бы на тусовку с шестнадцатилетними девчонками. А так, слишком старый. Может, отправиться к Десятовым, к Леночке? Но меня там нынче не ждут, а невесте нужно хоть изредка к собственным урокам готовиться. И есть хочется. Гимназистки уже все слопали или мне что-то оставили?

А может — пойти в гости к Абрютиным? Скажу, что форс-мажор, кормите лучшего друга семьи.

Эх, не успел.

— Иван Александрович, а мы вас уже заждались, — высунулось из дверей существо в гимназической форме, да еще в белом фартуке. Кажется, она как-то к Аньке в гости приходила.

Из распахнутой двери донеслись звуки песни. Ишь, про гимназистку шестого класса поют. Нет, определенно барышни приняли. Много ли им надо? Сбегу.

А следом высунулась Анька. Эта уже в обычной юбке и блузке — имеет право.

— Ваня, мы тебя ждем. В окошко смотрим — все глаза проглядели. Не удирай!

Сказала с такой интонацией — мол, догоним! И ведь догонят, мартышки. Представив, как бегу по улице, а меня преследуют гимназистки — содрогнулся.

— Да я и не собирался. Я, вообще-то, в собственный дом иду. То есть — в наш дом.

— Тогда заходи, не стой, словно незваный гость. Чего возле сарайки-то встал? У Маньки уже один постоялец есть, тебе места не хватит.

В прихожей все завалено маленькими калошами, вешалка не вмещала девчачьи пальтишки.

— Давай, я к себе унесу, — ухватила мою шинель Анька. — Проходи, поужинаешь, потом станем чай пить. Правда, мы с девочками уже попили, но еще попьем, за компанию.

Мне бы еще руки помыть, хорошо, что при выходе из суда догадался кое-куда зайти, а то, при девчонках и неудобно. Что-то во мне школьник проснулся. Ходил же я в школьный туалет, будучи учителем и ничего, не стеснялся.

В столовой, которая еще и моя гостиная, полно девчонок. Анька же говорила, что их немного? Показалось, что здесь их штук сто.

Барышни, пусть и скромно, но пытались познакомиться. Я кивал, понимая, что все равно не запомню — которая Муся, а кто здесь Настя и Катя. Тем более, что Катей оказалось две, а еще, среди девчонок оказалась и Анна. Эту запомню, со своей Анькой не перепутаю — крупная девочка, с круглыми щечками.

Нет, девчонок поменьше, про сто это мне с перепуга показалось. И спиртным не пахло. Гора с плеч. А то я уже себя накрутил — явятся родители, предъявят претензии. Спаивание несовершеннолетних и прочее. Забываю, что в этом возрасте можно повеселиться и без спиртного.

Чтобы не смущать уже поевших девчонок, пошел на кухню, где Аня занималась своими старыми обязанностями — вытаскивала из печки горшок со щами.

Считается, что щами нужно обедать, но я могу ими и обедать, и ужинать.

— Давай я здесь поем, — предложил я, надеясь, что у девчонок проснется совесть и они догадаются, что пора расходится. Куда годится, чтобы хозяин на кухне ел, словно бедный родственник? Как же.

— Тетя Таня щи вкусные наварила, — сообщила Аня, выставляя миску и выливая в нее поварешку щей. Вздохнула. — Пожалуй, получше, чем у меня.

— Не забывай, сколько лет Татьяна варит, а сколько ты, — утешил я девчонку. — Тем более, что на самом-то деле твои щи замечательные. Беги к девчонкам, сметану я сам в состоянии положить.

Щи мне позволили съесть в одиночестве, а потом вытащили в гостиную, усадили за стол, налили чаю, положили пару конфет. Пирожные, похоже, гимназистки уже слопали, но хоть что-то.

Приятно, конечно, когда за тобой ухаживает столько красивых девчонок, но где-то имеется подвох. Наверняка начнут вопросы задавать — а трудно ли писать рассказы? И что я хочу поведать читателю и чему научить?

— Ваня, у девочек для тебя подарок есть, — сообщила Анька таинственным шепотом.

— А что за подарок? — полюбопытствовал я.

— Тебе понравится, — пообещала сестренка, потом кивнула. — Муся, неси!

Одна из барышень — худенькая, с большими глазами и с темными, слегка вьющимися волосами, гордая своей ролью, под смех остальных девчонок вручила мне коробку.

Ух ты! Фарфоровая фигурка козы, стоящей на задних лапах, то есть, ногах, одетой в старинный гусарский мундир, да еще и с саблей. Кивера нет, но зачем кивер, если на голове рога? Стоп, если в мундире и с саблей, это не коза, а козел. Ладно, пусть козлик.

Перевернув фигурку, увидел клеймо — лосиная морда, повернутая в профиль. А кто это?

— Приказчик сказал — Гарднера отыскали, — сказала барышня по имени Муся. — Козлику почти сто лет.

Про завод Гарднера я не только слышал, но однажды протирал тарелки и чашки с изображением орденов. Это когда в музее подрабатывал. Не знал, что он еще и фигурки животных выпускал, да еще и в такой легкомысленной манере. Думал — лепили всякие «орденские» сервизы. Интересно, гусары не обиделись за козлика?

— Здорово! — восхитился я, потом забеспокоился. — Не слишком дорого для вас? Что родители скажут?

— Ваня, мы по полтинничку сбросились. Не бойся — родители у девочек знают, не сердятся, — успокоила меня Анька. Потом, посмотрев на меня так, как смотрит Кузьма, если собирается что-то попросить (а не дашь — так сам заберет!), спросила: — А ты же взаправду нам сегодня споешь? Девочки давно мечтают тебя послушать. Я и гитару от Елены Георгиевны принесла.

Вот ведь, нахальная деточка. Но коли козу такую подарили — придется отрабатывать. Понял, в чем здесь подвох. Гимназисткам, видите ли, мое пение захотелось послушать. Вишь, глазенки-то навострили. Ждут. Нельзя обманывать ожидания детей, значит, спою.

Я выставил табурет на середину комнаты, сел, начал проверять — настроены ли струны, спросил:

— А что мы с вами петь станем?

— Про первоклассника! — предложила Аня-вторая и запела густым басом: Нагружать все больше нас, стали почему-то!

— А лучше — про гимназистку, — заспорила с ней Муся.

Мнения девчонок разделились, поэтому, в опасении, чтобы они не поссорились, я решил взять инициативу на себя. Нужно бы что-то школьное, но если спою «Школьный вальс» — не поймут.

— Барышни, есть песня, которая мне очень нравится. Возможно, вы ее даже знаете? Если да — подпевайте.

Понятно, что девчонки не знают.

— Вычислить путь звезды

И развести сады,

И укротить тайфун

— Все может магия.

Есть у меня диплом,

Только вот дело в том,

Что всемогущий маг

Лишь на бумаге я.

Девчонки песни не знали, но очень скоро самозабвенно подпевали припев:

— Даром преподаватели

Время со мною тратили.

Даром со мною мучился

Самый искусный маг. Да, да, да!

Мудрых преподавателей

Слушал я невнимательно.

Все, что ни задавали мне,

Делал я кое как[1].

Думаю, завтра-послезавтра песня про волшебника-недоучку разлетится по всему городу, охватит все наши учебные заведения, а через месяц-другой начнет гулять по матушке Руси. Пусть гуляет, станет народной.

Для волшебника-недоучки одной лишь гитары мало — нужны и духовые инструменты, но, уж как сумел. А теперь пусть барышни послушают песню, которую я очень люблю.

— Призрачно всё в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь!

Вечный покой сердце вряд ли обрадует,

Вечный покой — для седых пирамид.

А для звезды, что сорвалась и падает,

Есть только миг, ослепительный миг [2].

Пел и играл я еще час, а то и полтора. Исполнил и «У природы нет плохой погоды», и «Песенку первоклассника», и своего любимого Булата Шалвовича не забыл — и про солдатика, и про капли датского короля, и про убитую маркитантку.

Я бы, конечно, много чего мог спеть, да вот беда — не станешь петь песни, в которых имеются какие-то анахронизмы, не соответствующие нынешнему времени. Пришлось выкручиваться. Гумилев с его изысканным жирафом на озере Чад у барышень восторгов не вызвал. А мне-то Николай Степанович всегда нравился. Визбора можно девчонкам спеть. Нет, не стоит. Спою «Милая моя, солнышко лесное» — а я ее еще Леночке не пел. Может, что-то из Боярского? Едва не спел про «зеленоглазое такси», но вовремя вспомнилась другая песня. Видимо, по аналогии.

— У беды глаза зеленые,

Не простят, не пощадят.

С головой иду склоненною,

Виноватый прячу взгляд[3].

Вот эта песня оказалась самой «убойной». Сумела-таки довести до слез тех, кто не поплакал над Рубцовым. Правильно — она и про любовь, и про разлуку, и про вышитую рубашку. В шестнадцать лет девушки любят стихи и песни про несчастную любовь.

Хорошо сидим, хорошо поем, но все-таки, девушкам пора расходится. Иначе родители придут за своими отроковицами. Или прислугу пришлют — если такая имеется.

Но про гимназистку все-таки пришлось спеть. Уж слишком просили. Кое-что я выбросил, но основное оставил.

— Продам я книжки, продам тетради,

Пойду в артистки я смеха ради.

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

Прощайте, други, я уезжаю.

Кому должна я, я всем прощаю,

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

Выучили влет. Наверняка начнут петь реалистам и «александровцам»: «Куда ты лезешь, с такою рожей?»

Барышни в конце вечера дружно унесли грязную посуду. Аня-вторая и Муся принялись мыть, Катя (или Настя?) протирала все насухо. Остальные быстренько расставляли все по местам. Вроде, грязи особой нет, но Татьяне завтра все равно все мыть.

А потом во мне включился учитель. Время-то позднее, десятый час — как девчонки до дома одни пойдут? В Череповце их никто не съест, но все равно — не удержался, пошел провожать. Вернее — мы всей толпой «провожались». Вначале отвели тех, кто жил подальше, потом прочих.

Шли и пели «Волшебника-недоучку». Точно, переполошили половину города. На одном из перекрестков встретили фельдфебеля Егорушкина. Фрол, разумеется, должен был разогнать нашу веселую компанию, но вместо этого пошел с нами, а к концу прогулки уже бодро пел, что «Не хотел бы вновь, встретиться с той козой!».

Мне показалось, что такой поход барышням понравился не меньше, нежели песнопения.

Наконец-таки мы остались с Анькой вдвоем, теперь мне только ее осталось проводить. Дошли до дома Десятовых.

— Ну вот, — хмыкнул я. — Как придешь — скажи Леночке, что у входа стою. Заходить не стану, пусть выскочит на пару минут.

— Ага, пару, — фыркнула мелкая. — Вы с ней с полчаса обниматься станете, пока Анна Николаевна не выйдет, да не разгонит. Знаю я вас. Кстати — Муся с Катей сказали, что коли названная сестра уезжает, то они готовы меня заменить.

— Ань, ты с дуба рухнула? — обалдел я.

— А я-то что? Что сказали, то и передаю. Но я девочкам сказала, что это они должны у Елены Георгиевна спрашивать.

— А они?

— Так они же барышни умные. Понимают, что Елена Георгиевна барышня добрая, но за такое и пришибить может.

Аня уже собралась войти в ворота, но вдруг остановилась:

— Ваня, совсем забыла. Там на твое имя посылка пришла. Я ее в сенях оставила, внизу. При девочках говорить не стала, чтобы не отвлекать.

— А что за посылка? — заинтересовался я. — На что похоже?

Может, Лейкин нам авторские экземпляры прислал? Не то, чтобы мне особо нужны были тоненькие книги под фамилией Артамонов (или Максимов — уже сам запутался), но посмотреть все равно интересно.

— Если бы от господина Лейкина, там бы обратный адрес был, и фамилия. А там написано — Чернавскому, лично в руки. Поэтому, я открывать не стала. И непохоже, чтобы книжки прислали. Коробка узкая, пахнет плохо. Кузька подошел, обнюхал, и нос скривил.

Интересно, что за посылка? Надеюсь, не бомба? Но я не та фигура, чтобы меня взрывать, к тому же — не придумали еще дистанционного взрывателя. Приду — посмотрю.

[1] Слова Леонида Дербенева, музыка Александра Зацепина. Тот случай, когда песня, написанная к фильму получает известность, но кто вспомнит фильм «Отважный Ширак»? И таких песен немало.

[2] Авторы те же.

[3] Слова Татьяны Коршиловой.

Эпилог

Постоять в сенях с Леночкой, пообниматься сумел, но недолго. Анне Николаевне пришло в голову, что барышне пора спать — дескать, завтра у нее тяжелый день. Аж три урока! Свадьба не за горами, наобнимаетесь.

Вышла, понимаете ли, разогнала нас.

Три урока… Мне бы такую нагрузку. Но здесь ситуация иная, учителей гимназий не слишком-то напрягают учебными часами. Вот, в земских школах и народных училищах, говорят, нагрузка большая — 14, а то и 16 часов в неделю.

Так что, пришлось пожелать спокойной ночи и шлепать домой.

Вошел во двор. Разумеется, открыл сарайку, чтобы глянуть на Маньку. Кузьмы там уже не было. Видимо, кот осознал, что барышни разошлись, опасность миновала и отправился в избу, на теплую печку.

Точно, сидит на печке. Кузьма, он вообще большой оригинал. Если надо — в избу попадет без всяких проблем, но, если на него накатит лень — станет «изводиться» за дверью, делая вид, что не может отыскать лазейку.

Разделся, походил из угла в угол. Спать, вроде бы, еще рано, читать при свечке нет никакого желания, а моя керосиновая лампа пуста. Керосин, как закончился в лавке, так его до сих пор и не завезли. А ведь обещал владелец, что в самое ближайшее время «керосиновое» судно с мели снимут, и горючую жидкость нам доставят. Выругал себя. Надо было сделать, как делают все умные люди — покупать керосин с изрядным запасом, чтобы на осень и на зиму хватило. А я отправляю Татьяну в лавку тогда, когда «изживаюсь». Нет, сказываются еще привычки прежнего мира — зачем делать запасы, если купить можно? Но у меня и бочки подходящей нет, а только бочонок, литра на три.

Так, что-то там Анька про посылочку говорила?

Посылка в сенях. Ящичек по форме напоминает коробку из-под обуви, только деревянную. Тяжелая коробочка. Килограмма на три, если не больше.

Взял в руки, зачем-то поднес ящик к уху. Ага, часовой механизм, заведенный в Санкт-Петербурге, да так, чтобы завода хватило до Череповца. И, чтобы бомба взорвалась именно в тот момент, когда я ее в руки возьму.

Положил на стол, прочитал: «Череповец. Чернавскому. Лично в руки». Обратного адреса нет, но коли по штемпелю судить — пришло из Санкт-Петербурга.

А пахнет от коробки не просто плохо — омерзительно. И что-то такое, знакомое.

Взяв на кухне топорик, принялся отдирать крышку.

Отодрал. И что тут внутри? Соль? Какому дураку понадобилось посылать мне соль?

Слегка встряхнул, разгоняя крупицы соли ь по сторонам, обнажая то, что скрывалось под слоем. А там…

Мать твою…

Отрубленная рука.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга десятая

Content

Господин следователь. Книга десятая

Пролог

Глава 1 Царское блюдо

Глава 2 Русский немец

Глава 3 Речные кочевники

Глава 4 Пролом в крыше

Глава 5 Розыскная собака

Глава 6 «Дикая охота»

Глава 7 Железной дороге быть

Глава 8 Дом трудолюбия

Глава 9 Ночное происшествие

Глава 10 Идет коза рогатая

Глава 11 Просто грустная

Глава 12 Никита-Кожемяка

Глава 13 На деревню Анечке

Глава 14 Заседание

Глава 15 Сложный выбор

Глава 16 Аттестат зрелости

Глава 17 Пропажа покойника

Глава 18 По остывающему следу

Глава 19 И опять женщины… В душе я изрядный разгильдяй, но у моих коллег, а еще у присяжных сложилось впечатление, что следователь Чернавский зануда и педант. Говорят — он единственный, кто составляет не только Акт осмотра, но еще и схемы места происшествия.

Глава 20 Рыжий «александровец»

Глава 21 Семья Милютиных

Глава 22 То не лед трещит…

Глава 23 Волшебник-недоучка

Эпилог

Nota bene