Таша Кориелл

Любовные письма серийному убийце

Посвящается всем, кого недооценивали

Серия «Tok. Red flag триллер»

Tasha Coryell

Love Letters to a Serial Killer

Copyright © 2024 by Tasha Coryell

Перевод с английского Т. Масленниковой

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть первая

1

Местонахождение неизвестно

Я не планировала влюбляться в серийного убийцу. Тем не менее сейчас мои лодыжки и запястья привязаны к стулу, и винить я могу только себя.

Я сижу в тускло освещенной комнате с белыми стенами, флуоресцентными лампами и серым ковролином с геометрическим рисунком на полу. Напротив меня – окно, которое позволяет понять, что на улице еще светло и я нахожусь где-то над землей, но никак не намекает на мое географическое положение. Крепко натянутые веревки уже местами натерли, и кожа горит. Мочевой пузырь прискорбно полон. Если бы я знала, что буду похищена, обязательно воспользовалась бы туалетом.

– Ау? – кричу я.

Подозреваю, никто меня не слышит, потому что рот мне затыкать не стали, а посадил меня сюда человек неглупый. Мои подозрения подтверждаются, когда никто не приходит на мой зов.

– Пожалуйста, мне нужно в туалет, – говорю я.

Тишина заставляет волноваться больше всего.

Я не так испугана, как должна быть, но все-таки испугана, и это облегчение. Я всегда очень ценю, когда испытываю эмоции, которые, по идее, должна испытывать в текущей ситуации, – это как достать пирог из духовки и увидеть, что он в точности такой, как на картинке в рецепте.

За страхом, безусловно, следует возбуждение. Будь я снисходительнее к себе, я бы связала это с адреналином, который помогает выжить, но не уверена, что заслуживаю снисхождения. Хоть мне и страшно, но есть что-то волнующее в том, что меня привязали к стулу – как в сцене из фильма. И совершенно очевидно, кто в этой истории протагонист.

Меня беспокоит, что, когда мое тело найдут, меня сочтут недостойной оплакивания. В эту ловушку попадают все мученики социальных медиа. Сначала о твоей смерти скорбят, а потом перебирают множество причин, по которым ты заслуживала умереть.

Мне хочется верить, что я хороший человек. Я голосую на каждых выборах и забочусь об окружающей среде. У меня стикер «Блэк Лайвз Мэттер» [1] на крышке ноутбука, а еще я посылаю деньги всем пострадавшим в национальных трагедиях.

Но все это перевесит одно большое прегрешение, которое я совершила, влюбившись в серийного убийцу.

– Не говори, что ты этого не хотела, – сказала бы Меган, увидев меня. – Никто бы не сделал того, что сделала ты, если бы не считал связывание и вероятность смерти хоть немного возбуждающими.

Меган не ошиблась бы. Меня не радует перспектива умереть, но мне нравится представлять всеобщий траур. Я хочу, чтобы мое имя запомнили, в отличие от полчищ других женщин, которых жестоко убили, а потом забыли. По меньшее мере я хочу подкаст в память о себе.

За дверью я слышу шум.

– Пожалуйста, помогите! – выкрикиваю я.

Несмотря на критичность ситуации, я не могу до конца поверить, что умру. Что это будет за мир без меня?

Я слишком поздно понимаю, что шум за дверью – это не мой потенциальный спаситель, а знакомые шаги человека, который привез меня сюда. Я снова натягиваю веревки – пустая трата сил. Я делаю глубокий вдох и готовлюсь к смерти.

2

Прежде чем влюбиться в серийного убийцу, я работала в отделе коммуникаций одной некоммерческой организации. Эту работу я нашла спустя несколько месяцев после получения степени бакалавра. Я выпустилась во время кризиса, и внезапно все «перспективы», о которых мне всегда говорили, растворились в воздухе. Фраза «Ты сможешь заниматься чем угодно!» превратилась в настойчивые советы от родителей отправить резюме в «Таргет» или «Старбакс», что я и делала. Мне отказывали, потому что у меня не было опыта в продажах. Всем было наплевать на мой диплом по английской литературе и политическим наукам и вторую специальность по немецкому языку. Всем просто нужен был человек, способный писать код.

Предложение от некоммерческой организации в Миннеаполисе стало манной небесной. Оно позволило мне съехать из родительского дома в пригороде и зажить как псевдовзрослый человек, которым я всегда хотела стать. Я решила, что посижу на этой должности пару лет, а потом постепенно начну двигаться вверх по карьерной лестнице, пока наконец не получу работу, которую действительно хочу. Как оказалось, движение вверх невозможно. Люди, которые уже занимают высокие позиции в некоммерческих организациях, просто периодически меняются местами, как в игре в музыкальные стулья. Я безнадежно листала каталоги по недвижимости, мечтая о доме с большим двором для собаки, хотя прекрасно понимала, что сумма на моем сберегательном счете постоянно колеблется где-то между семнадцатью и ста долларами и я никогда не смогу позволить себе даже первоначальный взнос. Я покупала рубашки за пять долларов и ела бранчи за двадцать пять, потому что они были единственной радостью в моей жизни.

Надо ли говорить, что моя мотивация в офисе была на нуле. Целыми днями я листала новостные ленты вместо того, чтобы работать. Я подписывалась на сайты со сплетнями про звезд, чтобы знать, кто с кем спит. Я читала статьи о политике (все плохо), о том, как в Соединенных Штатах относятся к эмигрантам (плохо), женщинам (плохо) и членам разных сообществ (плохо). У меня на компьютере всегда был открыт файл под названием «Текущая работа», который я намеревалась превратить в новый великий американский роман, но он неизменно оставался пустым.

По вечерам я слишком много пила и ходила на свидания с мужчинами, которые никогда меня не полюбят. Я не хочу сказать, что нелюбовь ко мне – это преступление, эквивалентное убийству женщин. В юридическом смысле ничего дурного даже не происходило. Никаких совместно подписанных документов, никакого общего имущества или детей, которые пострадают при распределении опеки, несправедливой для всех сторон. Лишь мое сердце – это ходячее глупое клише – было ранено, измучено и раздавлено до такой степени, что я готова была унижаться ради крох нежности.

Прежде чем я открылась Уильяму, прежде чем я узнала имена Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы, я встречалась с Максом Юлипским. Реального будущего у нас с Максом не было – это я знала с самого начала, что не мешало мне охотно прогибаться под него и раздвигать ноги.

Макс кинул меня в четверг, хотя тогда я об этом еще не знала. Макс всегда был такой – непостижимый и недоступный. Это одна из причин, почему меня к нему тянуло. Макс играл в панк-группе под названием «Ревущие Тюлени», которая очень редко репетировала и была откровенно так себе. И это второе, что мне в нем нравилось. Было очень трогательно смотреть, как он поднимался на сцену и вкладывал все свое маленькое сердечко в исполнение песенок по две минуты, которые мог бы написать старшеклассник. Мне даже подарили их эксклюзивную фирменную футболку, которую изготовили в подвале дома, где Макс жил с двумя соседями. На ней был изображен тюлень в бандане. Я надевала эту футболку только в те вечера, когда Макс не оставался на ночь, чтобы он не видел, насколько я ей дорожу.

Днем Макс работал в очень дорогом специализированном магазине сыров и сэндвичей. Иногда он приносил мне маленькие кусочки сыра в пищевой пленке, и я позволяла себе отрезать понемногу, когда его не было рядом, чтобы почувствовать его вкус. У меня еще оставался сыр, когда Макс исчез. Если бы я знала, что он был последним, я бы растянула его на подольше. И держала бы в холодильнике, пока он не покроется плесенью, а потом все равно бы съела. Рискнуть пищевым отравлением ради кого-то – это знак истинной любви.

Но мы с Максом не использовали слово «любовь» или даже «отношения».

– Я не ищу ничего серьезного, – прошептал он мне на ухо, когда мы впервые оказались в постели.

– Я тоже, – сказала я, расстегивая ему штаны. Это была ложь, которую я произносила уже так много раз, что она перестала казаться ложью. Разговоры с мужчинами стали больше похожи на зачитывание сценария, чем на обмен сокровенными тайнами.

Поскольку мне не хватало искренности, я полагала, что и ему тоже. Конечно, со временем мы бы становились все ближе и ближе друг к другу, пока с неизбежностью не стали бы парой, и тогда в порыве страсти он вынужден был бы признаться, что постоянно думает обо мне и хочет быть вместе навсегда. Только вместо этого после занятий любовью, или секса, или как ему наименее дискомфортно было называть тот животный акт, которому мы только что предавались, он говорил что-то в духе: «Как думаешь, “Макдоналдс” еще открыт?» или «Можешь с утра сделать яйца, как я люблю?»

На наше последнее свидание мы ходили в полувегетарианский ресторан, который недавно открылся в районе, охваченном стремительной джентрификацией [2]. Был октябрь, и деревья хватались за последние остатки ярких цветов, прежде чем превратиться на зиму в голые скелеты.

– Как ресторан может быть полувеганским? – спросила я Макса. – Разве вся идея вегетарианства не в том, что ты целиком за? Хотя, наверное, скорее целиком против?

Он улыбнулся. Нам нем была рукодельная футболка Fugazi с дыркой в подмышке. Больше всего на свете я хотела, чтобы он любил меня вечно.

– Вот что я люблю в тебе больше всего, Ханна. Ты постоянно думаешь, – ответил он. При слове «люблю» я просияла.

Потом я спросила Макса, не хочет ли он вернуться ко мне, и он меня отбрил.

– У меня завтра много дел, – сказал он.

Я не стала напоминать, что он работает в сырном магазине.

– Да ладно тебе, – произнесла я своим самым соблазнительным тоном и прижалась к нему всем телом. Я хотела, чтобы моя плоть была всемогуща. Но нет.

– Извини, – сказал Макс, отталкивая меня. При этом он улыбнулся, но криво.

Отказ не так сильно бы меня расстроил, воспринимай я нас как равных. Макс все еще ездил на машине, которую родители отдали ему в шестнадцать лет, хотя вся конструкция жутко скрежетала каждый раз, когда он нажимал на тормоза. У него не было медицинской страховки, и когда об этом зашла речь, он признался, что не помнит своего последнего планового медицинского осмотра. Предполагаю, такая же ситуация была с дантистом, особенно учитывая то, что он отклонил предложение оставить у меня зубную щетку.

– Для меня это чересчур серьезно, – говорил он.

Однажды Макс объяснил, что не может пойти на нормальную работу, потому что тогда он продастся, а он слишком предан своей панк-группе. А как, хотела я спросить, ты представляешь ваши дальнейшие успехи? Если ты уже достиг всего, о чем мечтал, то что тебя тогда держит? Вместо всех этих слов я пробормотала что-то про талант.

– Я не такой, как ты, Ханна, – сказал он, заканчивая разговор. – Я просто не могу пойти на старую добрую работу.

Этот комментарий меня задел. Я действительно отказалась от творческих устремлений своего детства – театра, искусства и литературы – в пользу сорокачасовой рабочей недели. Но мне, по крайней мере, хотелось верить, что я несу добро, работая в некоммерческой организации.

«Буду менять систему изнутри!» – с энтузиазмом сказала я себе, когда получила должность. И только потом поняла, что система сама медленно пожирает человека, пока он не обратится в ничто.

Я успокаивала себя медицинской страховкой со слишком высокой суммой удержания, благодаря которой недолго проходила на терапию к женщине, больше всего напоминавшей злобную училку. Также я знала, что мне регулярно капают деньги на пенсионный счет, хотя до конца не понимала, что значат эти цифры. А в те дни, когда этого было недостаточно, я находила утешение в тако-баре, однажды появившемся у нас в комнате отдыха, и поглощала кукурузные чипсы до рези в животе.

Но Макс не испытывал ко мне никакого сочувствия. С его точки зрения, это была жизнь, которую я выбрала сама, как будто в моем случае о выборе вообще шла речь.

Мне потребовалось полторы недели на осознание, что Макс меня отшил. До этого момента я носила его футболку, грызла сыр и обновляла страницы в его соцсетях, пытаясь понять, куда он подевался. Когда он выложил афишу предстоящего концерта «Ревущих Тюленей», я наивно решила пойти, думая, что один мой вид непременно спровоцирует у него стояк.

Я надела свое любимое маленькое черное платье, которое извлекла из шкафа, заваленного маленькими черными платьями. Я выпрямила и уложила волосы и нарисовала размашистые стрелки подводкой, решив, что так я выгляжу немного как панк. Я пригласила свою лучшую подругу Меган сходить на концерт вместе, и она явилась в мою студию со своим парнем.

– Он будет нашим трезвым водителем, – стала оправдываться она, признавая, что его появление слегка нарушает договоренности. Этим вечером мы планировали быть только вдвоем, но это понятие сразу начало размываться.

Я напилась прежде, чем мы добрались до мероприятия. «Ревущие Тюлени» играли после других групп, и в ожидании их выступления я убивалась по поводу своего возраста: слишком очевиден был мой переход на темную сторону тридцатилетия на фоне крутых молоденьких панкушек. Я поняла, что моя прическа выглядит глупо, а платье не сидит. К моменту выхода Макса на сцену я уже серьезно накидалась в попытках поддержать свою самооценку. Все их выступление я старалась установить с ним зрительный контакт, чего мне так и не удалось.

После сета он спустился в зал, и я пошла ему навстречу. Я ждала, что он радостно воскликнет: «Ты здесь!», растроганный моей преданностью. Я была в шоке, когда он заключил в объятия другую девушку. Когда они оторвались друг от друга, я поняла, что видела ее раньше на одной из домашних вечеринок, которые устраивал Макс. Ее звали Ребекка или Рэйчел, и они с Максом дружили в колледже, пока он не бросил учебу на втором курсе, заявив, что «колледж – это неаутентичный опыт».

– Они просто друзья, – сказала я Меган, не заметив, что она уединилась в углу со своим парнем.

– Привет! – сказала я, подойдя к Максу.

Его глаза пару секунд фокусировались на мне, будто он не сразу меня узнал.

– О, привет, Ханна, – наконец произнес он.

Я попыталась обнять его так же крепко, как Ребекка или Рэйчел, но он ответил вяло.

– Вы смотрелись просто отлично! – похвалила я.

– Спасибо, – натянуто улыбнулся он.

Я уже чувствовала, как прогрызаю себе путь обратно к его сердцу. В моей голове развернулся план, как мы оба уйдем в пьяный угар и я позову его к себе в квартиру. В нем вспыхнет любовь, ну или хотя бы симпатия, когда он увидит меня голой. С утра мы можем позавтракать вместе. Весь день я буду похмельная, но счастливая, потому что хотя бы ненадолго Макс останется на расстоянии вытянутой руки.

Вот только он не хотел уходить в пьяный угар. Макс отклонил мое предложение пойти к бару, а, что хуже всего, Ребекка или Рэйчел ни на минуту не оставляла нас одних.

– Так чем ты занимаешься, Ханна? – спросила она.

И вот я на панк-концерте рассказываю о своей работе – наименее панковой вещи на свете.

– Работаю в коммуникациях в общественной организации, – ответила я, и мне пришлось повторить это еще раз, потому что музыка в клубе была слишком громкой.

– Круто, – сказала она.

Меган похлопала меня по плечу, прежде чем я успела задать встречный вопрос.

– Мы собираемся идти, – сказала она.

Мне было наплевать на то, что эти двое собираются делать. Парень Меган вообще не должен был приходить, и я уже хотела сказать ей оставить меня здесь, потому что я возьму «Убер» вместе с Максом, но тут он заявил:

– Мы тоже собираемся отчаливать.

Всю дорогу домой в автомобиле я сокрушалась по поводу слова «мы».

– Что он имел в виду? – спрашивала я.

– Наверное, он подвезет ее до дома, – утешала меня Меган.

– Да, но что он имел в виду? – снова повторяла я.

Точное время смерти Анны Ли так и осталось неизвестным – ее тело уже слишком разложилось, – но, по оценке патологоанатома, в тот момент, когда я распаковывала замороженную пиццу, которая лежала у меня в холодильнике настолько давно, что я уже и не помнила, когда ее купила, изуродованное тело девушки сбросили в канаву. Черви уже начали копошиться под ее кожей, когда я откусила пиццу и обожгла нёбо. Я не заявляю, что быть убитой и быть брошенной парнем, с которым у тебя даже не было настоящих отношений, – это одно и то же, но просто хочу сказать, что время для нас обеих выдалось не лучшее.

3

«НАЙТИ АННУ ЛИ» – вот что было в трендах, когда я вернулась в офис два дня спустя.

Наша организация располагалась в ветхом многофункциональном здании. Это, по словам нашего босса, должно было свидетельствовать, что мы – «часть сообщества», но из-за своего удручающего состояния здание быстро пустело. Погода для начала ноября стояла необычайно холодная, и по дороге из машины мне припорошил волосы первый снежок. Обычно первый снег меня радует, но этим утром мне было сложно увидеть что-то уютное в ледяном холоде.

– У тебя усталый вид, – сказала Кэрол.

Кэрол сидела напротив меня с тех пор, как я начала работать. В то время я считала ее дамой предпенсионного возраста, но с тех пор выяснила, что ей всего пятьдесят три года и она собирается работать на корпорацию еще лет сто. Кэрол любила подчеркивать, насколько она старше меня, потому что больше ничем похвастаться не могла. Как и у меня, у нее не было ни власти, ни денег. Так что она пользовалась единственной привилегией отпускать в мой адрес жалкие ядовитые комментарии типа «Лет через десять ты будешь думать иначе» и иронично фыркать, когда я предлагала какие-то новые идеи на собраниях.

– Все в порядке, – ответила я.

Все было не в порядке. После панк-концерта я все выходные отслеживала фотографии, которые Макс выкладывал в соцсетях. Я пыталась разузнать побольше о Ребекке/Рэйчел, которую на самом деле звали Риз, но все ее аккаунты оказались закрытыми, что я восприняла как личное оскорбление. У меня в голове крутились мотивационные речи, в которых я уверяла себя, что слишком хороша для него, что Макс изначально мне не особо-то и нравился, что это отличная возможность найти кого-то получше, но в итоге все равно останавливалась на обнадеживающей мысли, что они с Риз всего лишь друзья и он напишет мне в любую минуту. В любую минуту! Я решила взяться за новую программу упражнений, а в итоге час рассматривала велотренажеры, которые все равно не могла себе позволить и тем более куда-то поставить, а потом просто закрыла браузер. В тот же день я решила посвятить себя цельной диете, но вечером заказала китайской еды на ужин и с тех пор только ее и ела. Дело было не в Максе, вернее, не только в нем. Скорее это была тоска из-за моей очевидной неспособности завести нормальные отношения: мое сердце, как рыболовный крючок, цеплялось за что попало.

Я устроилась за компьютером с первой кружкой кофе. Он делал работу более терпимой, и я тщательно распределяла потребление напитка в течение дня, воспринимая каждую кружку как маленькое баловство. Выпью слишком много – мои руки дрожат и становятся ни к чему не пригодны, выпью слишком мало – к полудню уже падаю на стол, как обессилевший марафонец, употребивший недостаточно углеводов.

Технически нам было запрещено читать соцсети на работе. Технически нам много чего было запрещено. Запрещено парковаться слишком близко к зданию, потому что должно оставаться место для посетителей. Запрещено заниматься онлайн-шопингом или есть на рабочем месте. Запрещено пользоваться мобильными телефонами или носить спортивную одежду, даже в деловом стиле. Сложно было выполнять все формальности. И если Кэрол приходила на работу в своих цветастых хиппарских юбках и уродливых вязаных шарфах, то и я могла сидеть в штанах для йоги и листать твиттер.

Анна Ли появилась до меня: ее лицо мелькало на экране, а ее имя – в последних новостях. На первый взгляд между нами было мало общего. Она почти на десять лет младше, замужем, недавняя выпускница юридической школы. Она обладала конвенциональной красотой – стать такой я могла только мечтать: большие голубые глаза, светлые волосы, миниатюрная фигура. Когда я встречала женщин типа Анны Ли в реальной жизни, я по-черному завидовала их внешности и успеху. Но когда она пропала, она стала обычной женщиной – как я, или моя лучшая подруга Меган, или любая другая женщина, которая посмела родиться на свет, – и я почувствовала острую боль от ее исчезновения.

И поделилась постом.

«Если вам что-нибудь известно, пожалуйста, сообщите, – написала я. – Последний раз ее видели в Атланте, но, возможно, она пересекла границу штата».

Все утро я погружалась в кротовую нору Анны Ли. Я изучила ее инстаграм [3], заброшенный твиттер, профиль на LinkedIn. Я проявила всю свою находчивость, чтобы обойти системы платных сайтов и прочесть про нее несколько статей. К обеду я уже была ближе знакома с Анной Ли и ее жизнью, чем с некоторыми своими друзьями.

Последний раз Анну Ли видели в юридической компании в Джорджии, где она была интерном. Я всегда предполагала, хотя этого не подтвердилось, что в таких конторах кушают бесплатные снеки в комнате отдыха, а не похищают и убивают людей. Потом выяснится, что Уильям Томпсон тоже работал в этой фирме, но пока что мы не знаем этого имени.

Анна Ли, следуя традициям своей семьи, вышла замуж через месяц после выпуска из колледжа и пошла учиться в юридическую школу два месяца спустя. Предполагалось, что она построит успешную карьеру, а потом родит детей и будет сидеть дома и заботиться о семье, пока муж обеспечивает ее финансово. Трудность заключалась в том, что муж Анны Ли, Трипп, был бедным студентом юридической школы, вынужденным пойти в менее престижную интернатуру, пока не достигнет нужной квалификации, чтобы работать в фирме своего отца. Они специализировались на юридическом оформлении травм и несчастных случаев, и их часто критиковали за «охоту за скорыми».

Люди описывала Анну Ли не иначе как неотразимую. Часто мужчины ошибочно принимали ее за безобидную милашку, и она знала, как грамотно воспользоваться этим первым впечатлением. Анна Ли, вопреки желаниям своей семьи, намеревалась стать судьей. И эти грандиозные планы оказались вполне приемлемы на фоне ее исчезновения.

«У Анны Ли большое будущее, – говорили ее родители в новостях. – Она должна вернуться домой».

Они говорили, характерно растягивая слова, непривычно для моего среднезападного уха. На матери Анны Ли были увесистые украшения и очень много макияжа, под которым все равно не удалось скрыть огромные мешки под глазами от слез. Ее отец выглядел как человек, привыкший выплескивать эмоции, стреляя по оленям в лесу. Он явно не знал, куда себя деть, оказавшись на месте того самого оленя, умоляющего вернуть его детеныша.

«Мы знаем, что она еще жива, – говорил он. – Мы просто знаем».

Возможно, ее исчезновение обнаружили бы раньше, если бы Трипп не вернулся домой поздно после посиделок с друзьями. Большинство его приятелей из колледжа были еще не женаты, жили неподалеку и не до конца избавились от привычек молодости. Трипп был пьян, кода вернулся домой в ночь исчезновения Анны Ли. Настолько пьян, что разделся прямо в гостиной и завалился спать на диван в одних трусах. Проснувшись поутру, он громко заорал «черт!!!», потому что опаздывал на работу. Он решил, что Анна Ли уже ушла. Она никогда не опаздывала.

Только вернувшись домой вечером, Трипп заметил, что чего-то не хватает. Анна Ли была ответственной за ужин в их доме. Если она не успевала ничего приготовить, она писала Триппу захватить что-нибудь по дороге или они шли ужинать в ресторан. Это было так органично встроено в их повседневность, что Трипп даже не замечал, как все происходит. Ужин, казалось, материализовывался в доме сам собой, как появляется почта в почтовом ящике. Был человек, который этим занимался, но сам процесс оставался скрытым от глаз Триппа, и его это вполне устраивало.

У него урчало в животе. Где Анна Ли? Он надеялся уговорить ее на доставку. Ему хотелось куриных наггетсов с медовой горчицей. Сколько бы ему ни было лет, от этих детских пристрастий он так и не избавился.

Он послал ей сообщение.

«Ты где?»

Потом отправил еще одно, когда она не ответила.

«Я начинаю волноваться», – написал он.

Трипп позвонил лучшей подруге Анны Ли. Они как-то спьяну переспали на вечеринке в колледже, но Анна Ли об этом так и не узнала. С тех пор он держался от нее на безопасной дистанции.

– Ты Анну Ли не видела? – спросил он.

– Нет, но, когда увидишься с ней, можешь попросить ответить на мои сообщения? Это важно, – ответила лучшая подруга. Потом она сожалела о своей резкости. Она злилась на мертвого человека и даже не знала об этом.

– Просто штука в том… – сказал Трипп, – что она не дома.

Девушка убедила Триппа позвонить в полицию. Она видела в фейсбуке кучу постов про распространение торговли людьми и волновалась, что с Анной Ли могло случиться что-то ужасное.

– Может, она заправляла машину и кто-то схватил ее, – сказала девушка. – Я слышала, такое бывает.

Полиция обнаружила машину Анны Ли рядом с юридической конторой, куда она приехала накануне и откуда как будто бы так и не уезжала. По словам другого интерна, в течение дня девушка вела себя нормально, а в 18:30 зашла в лифт со словами: «Как же не терпится усесться на диван и посмотреть “Друзей”». Где-то между лифтом и автомобилем планам Анны Ли помешали. Может, она получила сообщение от подруги и взяла «Убер» до другого места. Может, кто-нибудь ее подвез. Безобидных вариантов была масса, так что никто и не думал рассматривать убийство.

Я пила вторую чашку кофе и собирала информацию по Триппу, когда впервые наткнулась на форум. Спорадические появления Триппа в соцсетях быстро утопли в полчищах пользователей, стремящихся повесить исчезновение Анны Ли на него. В ответ он закрыл все свои аккаунты, но прежде пользователи успели сделать скриншоты его последних записей. Я зашла на форум в поисках доказательств злодейств Триппа. Вместо этого я нашла единомышленников.

Должна сказать, прежде чем я присоединилась к форуму, я потребляла примерно такое же количество тру-крайм контента, как и любая американская женщина, – то есть много. Мы все одержимы идеей неминуемой смерти и воображаем угрозы даже в самых невинных сценариях. Поищи как следует, и поймешь – ты нигде не в безопасности. Ни на парковке у «Таргет», ни в собственном многоквартирном доме, ни на беговом маршруте добродушного соседа. Однако я не считала себя тру-крайм наркоманом. Я не слушала подкасты и не ездила на сходки. Я проводила четкую разграничительную линию между собой и этими женщинами. Как я себя убеждала, я всего лишь обеспокоенный гражданин.

На той первоначальной стадии форум был един в определении своей миссии. Первая и главная цель – найти Анну Ли. А она напрямую связана со второй – призвать Триппа к ответственности за тот вред, который он очевидно ей причинил.

«В основном насилие против женщин осуществляют мужчины, которые им ближе всех», – писал один юзер.

«Это должен быть Трипп, – соглашался другой. – Это всегда оказывается бойфренд».

Мы анализировали фото. Посмотрите, как он держит эту мертвую рыбу, писали мы. У нее крючок торчит прямо из глаза! Или как он по-хозяйски держит Анну Ли за талию, как будто она принадлежит ему. Это точно не поза двух влюбленных! Или как насчет той его фотографии с кучкой сексуальных девчонок, среди которых Анны Ли нет? Может, он изменял ей? Может, ему было нужно, чтобы она исчезла?

К несчастью для нас, у Триппа было алиби. Многочисленные камеры записали, как он выходит с работы, как он заходит в бар с друзьями, как он заваливается в «Убер» через несколько часов. В баре сохранился чек со всеми напитками, которые он заказывал, включая сет шотов, уничтоженных через несколько минут после исчезновения Анны Ли. И еще была дюжина людей, которые могли поручиться за каждое его движение в тот вечер, включая две партии в пул, одну выкуренную сигару и чудом избегнутую драку.

«Я все равно не доверяю Триппу, – написала я на форуме пост, вызвавший лавину одобрительных эмоджи и гифок. – Есть далеко не один способ убить человека не своими руками».

«Мужчинам, – ответил кто-то, – никогда нельзя доверять».

Всю энергию, которую я раньше тратила на мысли о Максе, теперь я направила на поиски Анны Ли. Видишь, хотела сказать ему я, я совсем о тебе не думаю. У меня есть другие хобби, кроме одержимости мужчинами, которые никогда не почувствуют ко мне того же, что я чувствую к ним. Я волновалась за пропавших девушек, за мертвых девушек. Я была хорошим человеком.

Вместо того чтобы за своей третьей и последней чашкой кофе рисовать графики развития организации за последний год, я рисовала графики роста осведомленности об исчезновении Анны Ли. Я почувствовала тепло и радость, когда число поделившихся перевалило за тысячу. Наконец-то! Мои навыки пригодились для чего-то важного!

Ближе к вечеру прокатилась волна постов против Анны Ли. А что насчет черных женщин, а что насчет представительниц коренных народов, исчезновения которых не оказываются в центре внимания? Да, говорила я. О них мы тоже должны думать. И сразу перепостила фотографии других пропавших женщин, а сразу после этого посмотрела несколько любительских видео с подробным хронологическим разбором исчезновения Анны Ли.

Мы с Меган выбрались выпить на счастливые часы, и эта благословенная встреча не была отмечена присутствием ее бойфренда. Я так же неистово напирала на то, что дико за них рада («Я так рада за тебя!» – сказала ей я, когда они объявили об отношениях официально), как и хотела, чтобы между ними пробежала кошка и окончательно зацементировала статус Меган как моей лучшей подруги, которая всегда будет рядом, несмотря ни на что.

– Ты слышала про Анну Ли? – спросила я.

– Все слышали про Анну Ли, – отозвалась она.

– Это ужасно, – сказала я, отхлебывая «маргариту».

– Думаешь, она еще жива? – спросила Меган.

– Не хочу думать иначе.

– Это хорошо, – сказала она, – поддерживать в себе надежду.

4

Тело Анны Ли нашли в канаве рядом с ее офисом через девять дней после сообщения о ее исчезновении. Ненавижу это слово, «канава». Оно как будто придумано для описания места, где находят трупы. Тело Анны Ли было изуродовано до неузнаваемости, а длинные светлые волосы срезаны. Опознавать пришлось по слепку зубов, которых было предостаточно, потому что она никогда не пропускала приемы у дантиста. Ее задушили и закололи ножом, сообщила полиция, причем так, что это указывало на личные мотивы.

По независимым причинам день на работе у меня тоже не задался. Я узнала, что проект, над которым работала несколько месяцев, в последний момент свернули из-за сокращения финансирования. Никому, казалось, не было дела до потраченного мной времени, и все только повторяли, что «мы не отвечаем за эту ситуацию».

«А за что вы вообще отвечаете?!» – хотелось спросить мне, но в прошлом месяце я уже получила выговор за поведение на собрании, так что прикусила язык.

Сначала я восприняла обнаружение тела Анны Ли как очередную неудачу. Вся наша работа, наши посты и просьбы об информации – впустую. Неделю с лишним я выступала как пламенный защитник всех пропавших женщин в мире, и мне не удалось добиться ни малейшего изменения. Полное разочарование. Но потом я зашла на форум, и там смерть Анны Ли восприняли как возможность раскрыть убийство.

– Не хочешь сходить на обед? – спросила меня Кэрол.

Я взглянула на нее. На ней была кофточка в цветочек.

– Не могу, – сказала я. – Нужно выяснить, кто убил Анну Ли.

– Кто такая Анна Ли?

Я только поморщилась. Очевидно, мы жили в разных вселенных.

– Жертва мизогинии, – ответила я.

Большинство пользователей форума по-прежнему верили, что Трипп как-то замешан. Кому-то удалось навести справки о его прошлом и выяснить, что в старшей школе его задержали за нахождение в нетрезвом виде в общественном месте, и вдобавок он был членом братства, которое много лет подвергалось разным обвинениям, включая жалобы от женщин, которых якобы накачивали снотворным на вечеринках. Ничто из этого прямо не указывало на убийство, но свидетельствовало об определенном уровне морального разложения, которое могло к нему привести.

Весь день я занималась только тем, что обновляла страницу форума и слонялась в комнате отдыха под предлогом налить водички, чтобы рассказать еще кому-нибудь об убийстве Анны Ли.

– Я была действительно вовлечена в ее поиски, – сказала я коллеге. – Выложила сообщение, которое перепостили десять тысяч раз!

– Вау, – сказал он.

Когда Кэрол вернулась с обеда, я подробно изложила ей все подробности дела, начиная с исчезновения Анны Ли и алиби Триппа и заканчивая информацией о теле, которую дала полиция.

– Это так страшно, что в наше время все помешались на убийцах, – сказала она, но выслушала очень внимательно.

– Я не помешана на убийцах, – возразила я. – Я помешана на справедливости.

И чем больше я настаивала на правдивости этих слов, тем больше сомневалась в своем положении относительно этой разделительной черты.

Я выкладывала в инстаграм пост, посвященный жизни и памяти Анны Ли, когда увидела пост Макса. Он не постил в интернете ничего личного – по крайней мере, так он мне сказал, когда я выложила нашу совместную фотографию и он настоятельно попросил меня ее удалить.

– Мне не нравится полицейский надзор, – заявил он.

В основном он выкладывал афиши концертов своей группы с информацией о выступлении, и они набирали лайка по три. Видимо, полицейский надзор его вполне устраивал, если речь шла о концертах его группы. Я удивилась, увидев реальную фотографию. На ней Макс обнимал Риз – девушку, с которой я видела его последний раз.

«Моя самая лучшая девочка» – гласила подпись.

Посту поставили сорок лайков.

И тогда на меня накатила подлинная грусть; эта эмоция была настолько переплетена со злостью, что я не понимала, как их разделить. Мне захотелось оказать скорбящим родственникам и друзьям Анны Ли помощь и восстановить справедливость хотя бы ради того, чтобы стать человеком, с которым Макс захочет сфотографироваться для поста в инстаграме. Я чувствовала свое бессилие как в глобальном, так и в самом частном – я не могла изменить ни мир, ни свою жизнь.

В каком-то смысле было проще смириться с трупом Анны Ли, чем перешагнуть через собственные неудачи. Маленькую зарплату и еще более крошечную квартирку. Рукопись своего романа, которая отказывалась увеличиваться в объеме, как бы часто я ни открывала документ. Мужчин, которые имели меня и уходили, как будто я никто. Я не знала, как придать своей жизни смысл, так что нашла его в теле мертвой девушки.

Начала я с набега на свой склад с шоколадками, который держала в столе на экстренные случаи, интервалы между которыми все сильнее сокращались. Неудачное совещание? Шоколад. Слишком много писем на почте? Шоколад. Разбитое сердце? Шоколад. Нужно раскрыть убийство через несколько штатов от тебя? Шоколад.

Ощущая тающую конфету у себя на языке, я поклялась найти убийцу Анны Ли. Я хотела этого для нее, для ее любимых, а еще это нужно было мне, чтобы удостовериться в своей способности достичь хоть чего-то.

5

Тело Кимберли нашла одна из участниц форума. Она бродила рядом с канавой: искала зацепки по убийце Анны Ли, которые могла упустить полиция, но наткнулась на труп.

«Я сначала даже не поняла, что это тело, пока не увидела накрашенные ногти», – написала она.

Никто не искал Кимберли, потому что никто не объявлял о ее пропаже. У нее был парень, с которым она то сходилась, то расходилась, но, когда девушка исчезла, они с ним как раз разошлись. Он не знал, что она куда-то делась, пока на его пороге не появилась полиция.

Кимберли работала на автозаправке, а это значит, что ее знала куча людей, но никто не обратил внимания на ее отсутствие. Она никогда не была красивой, даже в молодости, но благодаря этому приобрела особенное очарование. Она ко всем обращалась «дорогой» или «дорогая» и помнила, кто какие предпочитает сигареты. Когда приходили соседские детишки, она угощала их леденцами, за которые платила из собственного кармана.

Заправка располагалась на улице, где недавно возвели новый жилой комплекс для молодых специалистов. Внутри этих домов царили минимализм, стекло и гранит. Заправка появилась здесь задолго до них и, скорее всего, простоит еще столько же, путеводной звездой сияя своими неоновыми огнями. Хоть Кимберли и проработала на заправке больше десяти лет, она не могла позволить себе жить в этом районе, поэтому каждый день по часу тратила на дорогу на работу и обратно, так что на какую-либо жизнь времени особо не оставалось.

Уильям Томпсон, успешный юрист, жил в одном из корпусов нового комплекса. Он приходил на заправку, когда хотел побаловать себя фастфудом, ведь дома предпочитал держать только здоровую пищу. Полиция заметила Уильяма на записях с камер за несколько дней до исчезновения Кимберли, но ничто не отличало его от других мужчин, заходивших за пачкой «Эм энд Эмс» с орешками. Все они носили один и тот же бренд одежды, одинаково стриглись и одинаково вежливо разговаривали, как учили их мамы. Разумеется, настоящий убийца никогда не потрудится сказать кассирше «спасибо».

Когда обнаружили тело Кимберли, я сидела в кабинете своей начальницы и нервно накручивала волосы на палец.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она, когда я пришла утром. Мне стало стыдно за все те часы, что провела на форуме, и тревожно, не может ли она отслеживать мою активность в интернете.

Она была моей начальницей всего полгода. Наша некоммерческая организация наняла ее в другой некоммерческой организации. Таких, как она, называют «фиксерами» – она была готова все исправлять и переделывать до тех пор, пока механизм не заработает как надо. Было приятно оказаться под управлением женщины, потому что все мои предыдущие начальники были мужчинами. Я решила, что, может, она лучше сможет понять, какому дополнительному давлению подвергается женщина на рабочем месте – а работа в некоммерческой организации это давление ничуть не снижает.

– Уверена, ты в курсе, что Карли уезжает из страны и нам нужен кто-то на место исполняющего обязанности директора, – начала она.

Забрезжил лучик надежды. Я уже давно положила глаз на однокомнатную квартиру, где можно было держать собак, а повышение меня бы к ней приблизило.

– Я сочла необходимым сообщить тебе, что мы собираемся нанять кого-то со стороны, – продолжила моя начальница.

Я молча на нее уставилась. У нее был корпоративный опыт: о нем свидетельствовал даже костюм. Кэрол как-то сказала, будто слышала, что она из очень богатой семьи, но пришла работать в некоммерческие организации в качестве своеобразного акта альтруизма. Серьги начальницы сверкали под флюоресцентными офисными лампами.

– Понятно, – тупо ответила я. – Спасибо, что дали знать.

Я встала и после некоторого колебания сказала:

– Пожалуйста, дайте знать, если появятся какие-то другие возможности по продвижению.

Она улыбнулась:

– Конечно, Ханна.

Лавина презрения к себе обрушилась на меня еще до того, как я успела сесть за свой стол. Я не могла поверить, что поблагодарила своего босса за отказ в повышении и, что еще хуже, даже подумав, не смогла выдать ни остроумного комментария, ни блестящей остроты, а просто пустилась в жалкие мольбы о крошках с чужого стола.

Ситуация с Кимберли напомнила мне, что можно оказаться и в более неприятном положении: например, лежать мертвой в канаве.

Я взглянула на ее лицо. Найти фото было сложно, потому что ее профиль в фейсбуке оказался завален картинками с котятами. Но в итоге кому-то удалось связаться с женщиной, оказавшейся ее подругой, и она прислала нам старую фотографию, чтобы помочь с расследованием. Даже на этом фото – в розовом платье, с макияжем – Кимберли все равно не выглядела красивой. У ее рта пролегли глубокие морщины из-за долгих лет курения, а черная подводка вокруг глаз делала их маленькими, как бусинки.

Кимберли, надо отдать ей должное, бросила курить пять лет назад. Она наконец достигла того возраста, когда страх смерти перевесил удовольствие от уходов на перекур. От этой мысли мне стало грустно. Вот бы кто-нибудь сказал ей курить, курить и курить не переставая, чтобы впихнуть в свою жизнь максимум маленьких моментов эйфории, прежде чем ее убьют.

Хотя Кимберли всегда приходила на работу вовремя и не пропустила ни одной смены – не считая случая, когда она настолько сильно отравилась, что два дня не могла слезть с унитаза, – главный менеджер заправки все равно решил, что она прогуляла, и стал звонить ей на телефон, чтобы сообщить об увольнении. Только главный менеджер не знал, что отключенный телефон Кимберли лежит в ее сумке в машине, которую оставили рядом с канавой. Машину потом объявили бесхозной и отогнали на штрафстоянку. Все это время Кимберли продолжала гнить, пока девушка с форума случайно не наткнулась на ее тело.

Имя Кимберли в тренды не вошло, и освещали происшествие скудно. О ней писали как о «женщине, обнаруженной на месте гибели Анны Ли». Ужасно, когда тебя вспоминают только как о теле, найденном рядом с другим. Кажется, никто не считал, что их смерти связаны. Потратив несколько лет своей юности на просмотр «Мыслить как преступник», я знала, что у большинства серийных убийц есть типаж. Тед Банди, например, был печально известен своим пристрастием к женщинам с длинными темными волосами, хотя потом, когда его убийства стали совсем маниакальными, отошел от этого. Казалось сомнительным, что после убийства молодой и красивой Анны Ли кто-то пойдет на убийство старой и бедной Кимберли. Женщины умирают постоянно. Почему бы не существовать двум разным убийцам, которые решили выкинуть тела в одну и ту же канаву? В мире происходят и более странные вещи.

– Видела новости? – спросила я Кэрол.

Она оторвалась от экрана компьютера, хлебнула своего травяного чая, пахнущего газоном и отчаянием, и с недоумением взглянула на меня.

– Они нашли еще одно тело на месте обнаружения трупа Анны Ли.

– О господи. Бедные женщины.

Я отметила, что мне не пришлось уточнять половую принадлежность. Под «телом» всегда подразумевались женщины.

– Известно, кто это сделал? – спросила она.

– Нет, пока даже не ясно, связаны ли они.

Участники форума сразу приступили к работе. Мы никогда не говорили о нашей обычной работе или о ее отсутствии. У меня было впечатление, что большинство пользователей – это домохозяйки с детьми, которые расследуют убийства, пока головы их чад повернуты в другую сторону.

Я сделала картинку с хэштегом #НайтиУбийцуВКанаве поверх лиц Анны Ли и Кимберли и выложила ее в инстаграме.

«Если вам небезразлична Анна Ли, вам должна быть так же небезразлична Кимберли, – написала я в комментариях. – Женщины гибнут, а полиция бездействует».

За несколько минут постом поделились больше сотни человек.

Одному из пользователей удалось добыть список осужденных за сексуальные преступления, проживающих в районах рядом со злосчастной канавой. Его прошерстили на предмет возможных подозреваемых. Доказательств, что над Анной Ли или Кимберли было совершено сексуальное насилие, не было, но, когда речь идет об убийствах женщин, особенно таких красивых, как Анна Ли, на ум всегда приходит секс.

Кто-то еще пообещал связаться со своим знакомым, работающим в полицейском департаменте Джорджии неподалеку, и выяснить, есть ли у него какая-либо информация.

Я почти забыла о разговоре с начальницей. Осуществляемая мной деятельность приносила удовлетворение, хоть никак не была связана с моей основной оплачиваемой работой. Я знала, что начальница назвала бы это воровством времени – этот термин она использовала на одной из рабочих встреч. Но мне было все равно. Знала ли она, каково всю жизнь испытывать вину даже за самую маленькую радость? Чувствовать себя настолько недооцененной, что начинаешь забывать о своей способности сделать хоть что-то достойное? У начальницы на столе стояла фотография с ней, ее мужем и двумя детьми на пляже. Я не помню последний раз, когда видела океан. Расследование убийства совсем не было похоже на прогулку по пляжу, а канава – на море, но меня влекла странная свобода ее загадочных глубин.

6

Вскоре я решила заглянуть в приложение для знакомств, чтобы поболтать с новым парнем, который вследствие своей посредственности казался вполне многообещающим кандидатом. Он был не особо привлекателен, но хорошо зарабатывал, а иногда и этого достаточно. Я ждала, пока этот новый парень – которого я записала как «Парень с собакой», потому что у него на фото была собака, – ответит, какие книги он любит. Я постоянно заглядывала в телефон, потом клала его на место и громко вздыхала.

– Нечем заняться? – спросила Кэрол.

– Я работаю, – ответила я и впервые за день открыла свой файл.

Но тут же залезла в твиттер, где запостила: «Восьмичасовой рабочий день должен быть ОТМЕНЕН». Потом все-таки вернулась к работе. Я как раз начала входить в ритм, когда меня отвлекла Кэрол – меня это вывело из себя, хотя я и так постоянно отвлекалась.

– Эй, – шепнула она.

– Что? Я работаю, – ответила я, кивая на свой компьютер.

– Да я не об этом. В той канаве, о которой ты постоянно говоришь, нашли еще одно тело.

– О господи.

Меня это расстроило, разумеется. Тут и говорить нечего. Каждое новое тело – это очередная погибшая женщина. Три трупа, однако, были магическим числом, потому что переводили эти убийства из разряда случайных актов насилия в дело о потенциальном серийном убийце. Появление активно действующего серийного убийцы сродни появлению монстра в шкафу: все их до ужаса боятся, хотя попадаются они крайне редко.

Как и в случае с Анной Ли, лицо на экране показалось смутно знакомым. Но теперь это была не какая-то эфемерная космическая связь, которую я сочла предначертанной звездами. Я на самом деле узнала девушку.

– Я ее знаю, – сказала я.

– Знаешь? – воскликнула Кэрол.

– Ну, не лично, – уточнила я. – Смотрела ее видео в интернете.

Джилл была персональным тренером. Когда-то она весила 350 фунтов, но благодаря строгому режиму, диетам и упражнениям сбросила до 120 [4]. Из-за такой потери веса Джилл приобрела некоторую известность в интернете. Она выкладывала видео с фотографиями «до» и «после», подспудно намекая, что такая же трансформация может произойти и со зрителями.

«Я испробовала все существующие диеты, – говорила она. – Но потом решила, что с меня хватит и что-то должно измениться». Это звучало так, будто есть особый секрет ее успеха, какой-то рубильник в голове, который может сработать и у зрителя, если он посмотрит достаточно ее контента.

Прежде чем похудеть, Джилл работала зубным техником. Она выкладывала фотографии из стоматологического кабинета, где стояла в халате и улыбалась. Это не было лицо страдающего человека, но такой вывод словно следовал из ее габаритов.

«У меня на лице улыбка, но в душе я страдаю», – писала она.

Сбросив вес, Джилл стала персональным тренером в местном фитнес-клубе. Ее клиенты постили фотографии и статусы со своих тренировок и благодарили ее за то, что она заставляет их заниматься до боли в мышцах.

Именно подписчики Джилл первыми забили тревогу из-за ее исчезновения. Им обещали очередную видеотренировку, с помощью которой можно добиться идеальных точеных кубиков. Но она с ним запаздывала.

«Когда выйдет новое видео?» – чуть ли не кричали фанаты.

Через пару дней они дошли до точки кипения и стали обзывать ее жирной шлюхой и тупой сукой, пытаясь угрозами заставить ее выложить видео.

Но никакие угрозы не сработали, потому что Джилл была уже мертва. Когда обнаружили ее тело, агрессивные комментарии сменились на покаянные.

«Я знаю, ты никогда этого не увидишь, но мне жаль, и я скучаю».

«Ты была таким источником вдохновения! Ты помогла мне вернуться в форму после рождения сына».

«Надеюсь, иногда тебе удавалось поесть пиццы, пока ты была жива».

– Такая красивая, – заметила Кэрол. – Какая жалость.

Кэрол, как и некоторые другие пожилые женщины, постоянно отпускала комментарии по поводу внешности других людей, а свое собственное питание критиковала так, что рядом с ней становилось сложно есть.

«Какая я хулиганка!» – говорила она каждый раз, когда кто-то приносил торт на день рождения.

«Мне это не нужно», – сказала она, когда наша начальница неожиданно пришла с коробкой пончиков.

«Не могу поверить, что ты можешь это есть и оставаться такой худенькой!» – как-то заявила она давно ушедшей стажерке.

«Кажется, Ханна, ты хорошо кушала на праздниках», – сказала она мне, когда мы вернулись на работу после Рождества.

Я хотела быть бодипозитивной, любить себя и тело, в котором я живу, но любовь к себе не включается нажатием кнопки. Я выросла на MTV и на девчонках в джинсах с низкой посадкой, которые никогда в жизни не налезли бы на мои бедра. Когда мужчина, с которым я спала, переставал выходить на контакт, я всегда спрашивала себя: если бы я была стройнее, симпатичнее, лучше, он полюбил бы меня? Джилл реализовывала фантазии, которые я до сих пор лелеяла в глубине души, несмотря на свои посты типа: «Любое тело подходит для пляжа». Как выяснилось, фантазий недостаточно, чтобы уберечь тебя от страданий и смерти.

После того как тело Джилл нашли, одна из ее фанаток слила в интернет ее дневник. Было непонятно, как он к ней попал, и на форуме обсуждали, что дневник личный и его стоит читать только в целях расследования, а не ради удовлетворения собственного любопытства. В своем дневнике Джилл методично фиксировала свой вес, свой рацион и свои чувства. Чем меньше Джилл ела, тем острее чувствовала, что казалось естественной корреляцией. Голод пробуждает в человеке множество эмоций, но обычно любовь к себе в их число не входит. Она оставляла записи в духе: «Я хотела съесть только горсточку миндаля, но продолжала возвращаться за добавкой. Я чувствовала себя бездонной ямой, которую невозможно заполнить. Мне столько всего хочется». Было больно читать такие признания после ее смерти, особенно с учетом тех потоков любви, которые лились со страниц соцсетей ее фанатов.

Форум кипел энергией. Разумеется, мы горевали о смерти Джилл, как мы горевали о смерти всех остальных женщин, но ее убийство подкинуло нам больше улик. Два тела, найденных в одном месте, могут быть совпадением; три – уже закономерность.

Пользователи форума смогли раздобыть список индивидуальных клиентов Джилл, который мы как следует прошерстили в поисках зацепок для идентификации убийцы. Еще мы просмотрели ее социальные сети на предмет особенно пугающих комментариев, но это оказалось непростой задачей, потому что на решительных и уверенных женщин всегда смотрят враждебно.

Я согласилась проверить часть клиентов Джилл. Я даже попросила Кэрол помочь мне с несколькими, но все кончилось тем, что она случайно выложила весь список на фейсбук вместо того, чтобы ввести в поиск. Мне пришлось помочь ей удалить пост.

Имя Уильяма Томпсона попало в мой список. Позже, оглядываясь назад, я буду винить себя за то, что не поняла все быстрее. В свою защиту могу сказать, что ничего в Уильяме Томпсоне не кричало «Я – серийный убийца!». Он был не очень активен в интернете. Он вел аккаунт в инстаграме, где в основном постил разные живописные места. Была еще пара фотографий без футболки после пробежки, и я восхитилась его прекрасной формой. Мне не удалось найти его страницу ни на фейсбуке, ни в твиттере. В одном месте он разместил ссылку на юридическую фирму, где работал, и хотя название показалось мне знакомым, в голове не щелкнуло, что это та же самая компания, где была интерном Анна Ли. Правда в том, что я просто не представляла себе, как у такого человека может возникнуть желание кого-то убить. Его жизнь выглядела приятной, спокойной, а если фильмы меня чему и научили, так это что у серийных убийц всегда есть какая-то глубокая внутренняя травма. Какую травму мог пережить этот богатый, привлекательный белый мужчина?

Впоследствии я разочарованно вспоминала, что даже не испытала никакого жуткого чувства при взгляде на него. Я всегда считала себя человеком, способным чувствовать определенные вещи относительно других. Я хвалилась перед друзьями, что могу предвидеть разрыв пары, взглянув только на их посты в интернете. Я предсказывала беременности и расстройства пищевого поведения, но оказалась неспособна увидеть то, что было прямо у меня под носом.

«У меня голяк», – написала я на форуме.

– А это даже весело, – сказала Кэрол после дня расследования.

Я улыбнулась ей. Быть членом форума – это как состоять в тайном обществе, и я только что инициировала нового члена.

Мое настроение слегка упало, когда мне написала Меган и отменила наш поход в бар на счастливые часы. Она не объяснила причину, но я знала, что дело в ее парне. Дело всегда было в ее парне. Мы так долго сокрушались по поводу мужчин вместе, а теперь она бросила меня и сама нашла себе пассию. Иногда самые чудовищные предательства женщины совершают именно по отношению друг к другу.

Настроение упало еще сильнее, когда я опубликовала в соцсетях новый график по трем убитым женщинам. Он выглядел словно художественная инсталляция – можно было в реальном времени наблюдать, как увеличивается количество лиц. Неожиданно мне взбрело в голову заглянуть в инстаграм Макса. Теперь я думала о нем гораздо реже – только когда мне было грустно, одиноко, скучно или когда я ела сыр. У меня выскочила ошибка с сообщением, что страница недоступна. Я нахмурилась, зашла через страницу, которую использовала для работы, и обнаружила, что его профиль все еще активен и на последней выложенной фотографии красуются их с Риз переплетенные руки и надпись «Любовь». А, понятно, подумала я. Он меня заблокировал.

Я послала сигнал Вселенной в форме сообщения Парню с собакой. Я бы никогда больше не вспомнила о Максе, если бы нашла кого-то нового или кого-то получше. Вселенная, точнее, Парень с собакой на мой зов не откликнулся.

Брошенная лучшей подругой, бывшим любовником и потенциальным будущим любовником, я осталась совсем одна. Только мертвые женщины составляли мне компанию.

Я пошла домой и пять часов подряд смотрела видео с тренировками Джилл. Я даже поупражнялась вместе с ней, пока не устала. Потом я вскипятила воду для спагетти и подогрела соус для пасты на плите. Джилл скакала на месте, пока ее тоненькие ножки натягивали гимнастическую резинку.

«Совсем не нужно много приспособлений, чтобы прийти в форму, – говорила она. – Я начала без всякой подготовки. Скорее нужно приводить свое тело в движение так, как подходит лично вам».

Я еще не знала, как именно ее убили, как убийца накинул ей веревку на горло и душил, пока она не перестала дышать. Она боролась с ним, но никаких упражнений не хватило бы, чтобы одолеть такого мужчину.

«Не волнуйтесь, если у вас не сразу все получится, – продолжала Джилл. – Рано или поздно вы всего достигнете!»

7

Кэрол не хотела, чтобы я ходила на свидание с Парнем с собакой, который наконец-то мне ответил. Он извинился за нерасторопность, объяснив, что в последнее время очень загружен на работе.

– Это небезопасно, – заявила она.

Я скинула три фунта [5] с того момента, как стала регулярно заниматься по видео Джилл. Я смотрела ее рецепты салатов и делала собственные, менее диетические версии. Я скакала по квартире, пока сосед не начинал раздраженно колотить в стену из-за шума. Я не чувствовала себя лучше с тех пор, как Макс кинул меня, и мне хотелось, чтобы кто-нибудь это оценил. Общение с Парнем с собакой можно было назвать в лучшем случае спорадическим, но, когда я спросила, не хочет ли он встретиться лично, он ответил почти мгновенно.

– Все будет нормально, – успокоила я Кэрол. – Я много ходила на свидания с мужчинами из интернета.

Тогда я еще не знала об Эмме, четвертой жертве. В отличие от меня, Эмма долго отказывалась от интернет-знакомств. Приложения для знакомств, говорила она друзьям, – это не по-настоящему. Она хотела познакомиться с кем-то спонтанно. Ее подруг одну за другой поглощала романтическая жизнь, а она оставалась в одиночестве. Эмма завела себе кучу хобби, вступила в профессиональную команду по фрисби, начала брать уроки живописи и стала завсегдатаем спортзала. Она была преданным и хорошим другом, хотя ее друзья, в свою очередь, часто предпочитали ей партнеров.

Однажды на очередной вечеринке она вынуждена была признать, что одинока. Тяжело оставаться одной, когда все вокруг либо женаты, либо в длительных отношениях. С каждым годом своей жизни Эмма чувствовала себя все более и более одинокой.

– Почему ты не зарегистрируешься в приложении для знакомств? Мы именно так и встретились, – сказала одна из ее подруг, кивая на своего бойфренда.

Все остальные присоединились и начали настаивать и убеждать ее создать профиль, пока в итоге Эмма не сдалась и не скачала рекомендованное приложение. Она использовала свою старую фотографию, которую всегда ставила на страницы в соцсетях. С тех пор у нее появился десяток лишних фунтов и пара седых волос, но она сказала себе, что это честно: если кто-то действительно полюбит ее, то должен полюбить ее тело таким, какое оно есть.

Ее подруги, годами состоявшие в отношениях, с удовольствием просматривали и изучали отобранных кандидатов. Эмма долго раздумывала, отказываясь кликать на тех, с кем на самом деле не готова была близко знакомиться, но даже в противном случае не вступала в переписку со слишком уж симпатичными парнями. Такие фото профиля казались фальшивыми.

Наконец телефон просигналил о том, что нашлось совпадение. Увидев фото, все ее подружки завизжали от восторга.

– Ой, он такой милый, – сказала одна.

– Напиши ему! – подхватила другая.

– А это не будет похоже на отчаяние, если я напишу слишком быстро? – спросила Эмма. Она не знала правил общения в приложениях для знакомств.

– Ты ищешь любви. Тут все в отчаянии. Напиши ему.

Эмма не знала, что говорить. Как можно кого-то заинтересовать, если ты низведен до короткого текста на экранчике?

«Привет», – написала она. Это выглядело глупо, словно она подросток.

«Привет, – ответил он. – Как у тебя дела?»

«На самом деле ты первый человек, с кем я здесь переписываюсь».

«Это странно. Ты такая сексуальная».

Эмма захихикала, хоть это и не показалось ей смешным. Ей всегда становилось неловко от комплиментов, особенно от незнакомцев. Ей не нравилось, когда на улице кто-то отпускал комментарии по поводу ее внешности, и цифровое пространство никак не устраняло неловкость. К разочарованию своих подруг, она его заблокировала.

– Хорошие отношения так не начинаются, – заявила Эмма.

После нескольких коротких бесед она нашла парня, который ей действительно понравился. Он был симпатичный, юрист, и рост был указан метр восемьдесят пять. Они продолжали переписываться, даже когда Эмма вернулась домой, и перед сном она обменялась с ним несколькими сообщениями. Но не может же все быть так просто? Она столько времени провела в одиночестве, и всю дорогу ответ состоял лишь в том, чтобы скачать приложение?

Они договорились встретиться после двух недель переписки. Эмма раструбила друзьям, что собирается на свидание с человеком, которого никогда в жизни не видела. Она даже придумала шуточное стоп-слово: «нарвал» – на тот случай, если ее надо будет спасать.

– Если я не напишу после десяти вечера, значит, что-то не так, – говорила она.

Они встретились в баре. Эмма не знала, предполагает ли свидание ужин, поэтому поела заблаговременно. Она переживала, что не узнает парня или, что еще хуже, он не узнает ее. Но, к ее облегчению, они сразу заметили друг друга и он выглядел почти как на фотографии: как если бы новая рубашка выглядела на ее обычном теле почти как на модели. Он был не таким высоким, как указал, и внешне не таким симпатичным. Это стало разочарованием, хотя парень все равно был симпатичнее всех, с кем она встречалась раньше.

Первые несколько минут было неловко. Странно встречаться с кем-то первый раз, заранее предполагая романтическое продолжение. Все предыдущие отношения Эммы вырастали из дружбы, и в таких случаях наибольший дискомфорт вызывал физиологический аспект. Приложения для знакомств переворачивали схему. Она встретилась с этим мужчиной, потому что вполне могла себе представить секс с ним, но не знала, есть ли между ними что-то помимо этого.

Дела пошли лучше после пары бокалов. Они оба бывали во Франции и обсудили любимые места. Он предложил заказать еду, и она решила не обижать его рассказом о том, что уже поела, так что согласилась. Закуска Эммы оказалась объективно лучше его, и она поделилась. В конце вечера он поцеловал ее в губы, а потом она полчаса сидела в машине, пытаясь понять, достаточно ли трезва, чтобы вести.

Скажи я вам, что этот мужчина убил ее, было бы вполне правдоподобно. Любая история о мужчине и женщине потенциально может закончиться убийством, как бы безобидно ни начиналась. Но Эмма его больше никогда не видела. Она прислала ему сообщение сразу на следующий день и написала, что хотела бы сходить с ним на второе свидание. Но он словно исчез с лица земли. К собственному удивлению, Эмма почувствовала себя обманутой из-за потери мужчины, которого видела всего раз в жизни. Она не понимала, почему он больше не хочет видеться, хотя они так замечательно провели время. Ей стало стыдно, тем более она уже сказала подругам, что планирует снова с ним встретиться.

Именно поэтому она никому не сказала о втором мужчине, с которым познакомилась в приложении.

Когда я пошла на свидание с Парнем с собакой – этот человек уже никогда не избавится от клички в моей записной книжке, – Эмма пошла на свидание с Уильямом Томпсоном: симпатичным, красивым, богатым юристом, которому нравились все те же вещи, что и ей. О свидании не знал никто. Ни родственники, ни коллеги, ни друзья.

Мы с Парнем с собакой встретились в пивной. Я всегда была равнодушна к пиву, но решила притвориться ради него, ведь, по его словам, он «любил пиво практически больше всего на свете», а я хотела, чтобы он, или хоть кто-нибудь, любил практически больше всего на свете меня.

Уильям с Эммой пошли в итальянский ресторан. Она заказала пасту с чернилами кальмара, а он – лингвини с морепродуктами. Он поделился с ней одной мидией, когда она призналась, что обожает их. В отличие от других мужчин, с которыми встречалась Эмма, Уильям любил читать, так что добрую часть ужина они обсуждали последнюю книгу Салли Руни. Она бы даже написала кому-нибудь из друзей, как ей нравится мужчина, сидящий сейчас напротив нее, если бы так хорошо не проводила время.

Мы с Парнем с собакой обсуждали работу. Он занимал должность в каком-то технологическом стартапе, где, по его признанию, ему «платили очень много денег за очень мало работы».

– Скорее всего, они скоро пойдут ко дну, – сказал Парень с собакой. Казалось, его это не сильно беспокоит.

Он был почти милым, как и большинство мужчин, с которыми я встречалась. Базово с ним все было в порядке, но его неловкость сразу отнимала несколько баллов от потенциальной привлекательности. Я решила, что в мире стартапов это считается достоинством: социальную беспомощность там порой принимают за гениальность.

– А ты чем занимаешься? – спросил он.

– Работаю в некоммерческой организации, – ответила я и пустилась в жалобы по поводу своей начальницы.

Позже официант, обслуживавший Эмму и Уильяма, скажет, что они выглядели не как пара на первом свидании, а скорее как два человека в плену зарождающейся любви.

«Было совсем не похоже, что он хочет ее обидеть», – говорил он.

Уильям оплатил счет, и они ушли вместе. Официант не мог вспомнить, держались ли они за руки.

Парень с собакой пригласил меня к себе под предлогом просмотра любимого телешоу. Его собака радостно встретила меня, и если и было в этом вечере что-то стоящее, так это возможность погладить ее мягкую шерстку.

Я удивилась, когда Парень поцеловал меня, ведь по виду он принадлежал к тому типу мужчин, которые боятся делать первый шаг. Целовался он плохо; его рот был слишком влажным и жадным. Тогда я вспомнила о Максе – при всех его недостатках он был хорош почти во всем, что касалось секса.

– Пойдем в спальню? – спросил он, и я согласилась.

Мы занимались сексом при выключенном свете. У меня возникло впечатление, что его беспокоит собственное тело. Прелюдия была короткой – он немного поводил пальцами под моими трусиками, прежде чем полностью их снять.

Мы трахались в миссионерской позе, потом он кончил и слез с меня. Он поцеловал меня в щеку, оставив слюнявый след. Я даже отдаленно не приблизилась к оргазму. Вот бы Макс увидел, что у меня секс с кем-то новым.

После того как все закончилось, я лежала рядом с Парнем на кровати, пока он проверял почту на телефоне. Когда он начал листать твиттер, я встала и начала одеваться.

– Пойду домой, – объявила я.

– Ладно, – отозвался он, оторвавшись от экрана. – Спасибо, отлично провели время.

– Ага, – сказала я.

Я взяла «Убер» до бара, где оставила машину, и поехала домой. Когда я добралась до квартиры, было уже очень поздно, так что я жадно заглотила стакан воды и отправилась спать.

– Слава богу, ты в порядке, – сказала Кэрол, когда на следующее утро я пришла на работу. – Я за тебя волновалась.

Я закатила свои усталые глаза.

– Не о чем волноваться.

Никто не знал, что случилось между Уильямом и Эммой после ухода из ресторана, но в какой-то момент вечера ее задушили и бросили тело в ту же самую канаву, где нашли Анну Ли, Кимберли и Джилл. Труп Эммы нашли быстрее остальных, и ее легко опознали сестры, в слезах подтвердившие, что это она.

Некоторые люди обвинили в случившемся первого мужчину. Если бы он не кинул Эмму, она бы до сих пор была жива.

«Я был не в том состоянии, чтобы с кем-то встречаться, – написал мужчина в твиттере. – Я находился в депрессии и сожалею о своем поведении».

Через несколько часов он написал еще одно сообщение, в котором сомневался, что его поступок можно характеризовать как «кинул».

«Это было одно свидание. Этого недостаточно, чтобы сломить человека. Мне жаль, что это случилось, но не думаю, что тут есть моя вина».

Уильяма арестовали через несколько часов после обнаружения тела Эммы. Убитых женщин, с которыми он был знаком, оказалось слишком много для простого совпадения. Кэрол включила телевизор с новостями в переговорной, и мы смотрели, как Уильяма ведут под конвоем.

– Похоже на погоню за О. Джей Симпсоном [6], – сказала Кэрол.

– Но он не убегает, – отозвалась я.

Только увидев лицо Уильяма, я поняла, что видела его раньше.

– Он был одним из клиентов Джилл, – сказала я. У меня заурчало в желудке, как после передоза кофе. – Я проверяла его после ее смерти. Я думала, он невиновен.

Кэрол сочувствующе поглядела на меня.

– Уверена, ты сделала, что могла, милая, – сказала она. А после паузы добавила: – Хотя ты могла спасти этой девочке жизнь, если бы догадалась.

С Кэрол всегда было так. Она постоянно сама напоминала, почему изначально мне не понравилась.

Когда Уильяма арестовали, он был на работе, в том же самом блестящем здании, где последний раз видели Анну Ли.

– Ты права. Он не выглядит как убийца, – признала Кэрол.

На Уильяме был дорогой костюм, а его волосы как будто уложили за минуту до того, как за спиной застегнули наручники. Я была разочарована, когда Уильям исчез в полицейской машине. Мне хотелось, чтобы его вели подольше, чтобы я успела разглядеть его злодейскую сущность. Я попыталась зайти на его страницу в инстаграме – поле автоматически заполнилось после той проверки, но профиль уже был удален.

Имя Уильяма Томпсона разлетелось по твиттеру.

«План тренировок Джилл действительно сработал», – запостил кто-то.

«Конечно же, это белый мужчина», – написал другой.

Моя начальница засунула голову в переговорную. Она улыбалась.

– Продуктивно трудитесь? – спросила она. На ней была юбка-карандаш, и меня разозлило, насколько хорошо она на ней сидит: мое платье на ее фоне казалось старушечьим.

Я улыбнулась в ответ.

– Конечно! Просто работаем сообща, как вы всегда говорите.

– Отлично, – сказала начальница, косясь на экран, который Кэрол, к счастью, уже выключила.

– Ну, вот и все, – сказала Кэрол, возвращаясь за свой стол.

У меня завибрировал телефон, и на экране высветилось имя Парня с собакой.

Мы не разговаривали с нашего последнего свидания несколько дней назад. Чем короче я отвечала, тем больше сообщений он слал. Это дало мне чувство власти. Отвратительно, что только мужчины, которые меня не особо привлекают, способны подарить мне это ощущение.

«Когда хочешь встретиться в следующий раз?» – написал он.

Я проигнорировала сообщение, решив ответить позже, но забыла. Я никогда не понимала, как игнор может быть непреднамеренным, пока сама так не сделала. Я не из тех, кто забывает о подобном. Я всегда помню о приемах пищи и с одержимостью слежу за всеми своими сообщениями – любовными или платоническими. Оказалось, что игнорировать людей – это просто. Парень с собакой уже вылетел у меня из головы.

Я думала об Уильяме, даже в тот момент. Этот холодный взгляд, когда его выводили из здания: как будто он идет по красной ковровой дорожке, а не к полицейской машине. Мне хотелось, чтобы его руки не были спрятаны за спину, чтобы увидеть его пальцы – посмотреть на орудия, которые могут причинять такие страдания.

Если бы я только знала, что эти руки скоро коснутся моего собственного тела, что этот конвой – скорее начало, чем конец, то, наверное, весь остальной рабочий день провела бы, сфокусировавшись на своих задачах, а не читая статьи про Уильяма. Или, может, я бы начала прощаться.

8

Я пыталась двигаться дальше.

После поимки убийцы форум начал умирать, и вскоре я снова стала обычным пользователем интернета. Без чувства интриги и возбуждения я ощущала пустоту. Я ходила на работу. Попробовала новые групповые занятия в спортзале. Подруга подарила мне закваску для теста, и я испекла две буханки хлеба, пока не забыла о ней в холодильнике. Я начала вязать одеяло, но бросила, допустив столько ошибок, что исправлять их было уже безнадежно. Я сходила на кулинарные курсы с подругой и целую неделю собиралась бросить работу, чтобы стать шефом, но потом передумала, отравившись недоготовленной рыбой. Мне удалось выдержать три дня из тридцатидневного челленджа по органическому питанию. Я скинула пять фунтов [7], но потом снова их набрала. Я писала Меган и звала ее на счастливые часы, но она столько раз подряд ответила «может быть, на следующей неделе», что я оставила попытки.

Умение двигаться дальше, к сожалению, никогда не было моей сильной стороной. Воспоминания о Максе все еще одолевали меня в моменты одиночества – многочисленные и частые. Я понимала, что это глупость, но мне все равно хотелось увидеть фотографии, которые я не могла посмотреть со своего заблокированного аккаунта. Поистине мазохистский жест. Как-то во время обеденного перерыва Кэрол помогла мне создать фейковый аккаунт. Мы выбрали для профиля фотографию миловидной девушки-панка – такой, с которой Макс мог бы дружить.

– Вот эта! – сказала Кэрол.

Ей тоже было скучно. Наша организация наняла на место замдиректора – место, предназначенное мне, – человека, который выглядел и вел себя как крыса. У него была привычка стоять у тебя за плечом и следить, чтобы ты не отрывался от задач.

– Я взрослый человек, господи боже! – однажды услышала я бормотание Кэрол, когда замдиректора отошел.

Оказалось, что фейковый инстаграм – это не только про Макса. Мы чувствовали особое удовольствие от нашего бунта – от создания образа девочки-панка, которая может бросить вызов ожиданиям окружающих так, как мы никогда не сможем.

Мне хотелось увидеть, как Максу разбивают сердце. Как его группа распадается, а отношения с Риз расстраиваются. Но вместе этого «Ревущих Тюленей» все чаще приглашали на концерты, а Риз официально стала его «девушкой» – этого слова, когда мы с ним спали, Макс боялся как огня. Он выкладывал их фотографии в парке. Как он обнимает ее за плечи. Как они вдвоем проводят время в выходные, сидят в ресторане или пробуют новый бар. Каждая фотография ранила с новой силой, и я не могла оторваться от экрана.

Я не замечала, что новый замдиректора стоит за моей спиной, пока он не заговорил:

– Пора возвращаться к работе, Ханна.

– Конечно, – улыбнулась я, хотя до конца дня просто кипела от возмущения.

Я ненавидела Макса за то, что он до сих пор способен сделать мне больно. Ненавидела нового замдиректора за то, что он занял мое место. Ненавидела Уильяма Томпсона за то, что он убил всех этих женщин, а потом позволил себя поймать и оставил меня без цели в жизни. Я не могла комментировать фотографии Макса и не могла ответить заму, потому что технически он теперь был моим начальником, хотя я гораздо дольше работала в нашей организации. Так что я решила написать Уильяму.

Сначала письмо возникло как нечто абстрактное – просто конструкция в моей голове, которую я выстраивала в течение дня.

Ты монстр. Надеюсь, ты это знаешь, – думала я, готовя слайды к предстоящей презентации.

Ты заслуживаешь всего, что тебя ждет, – сочинила я, прогуливаясь между полок в супермаркете.

Ты – проклятие нашего мира, и хотя я не верю в смертную казнь, я надеюсь, что ты умрешь, – обращалась я к Уильяму, кипятя воду для макарон с сыром из коробки.

Когда мой ужин был готов, я уселась за стол с блокнотом на спирали, чтобы запечатлеть на бумаге слова, роящиеся у меня в голове. Я постоянно покупала блокноты и никогда ими не пользовалась. Я как будто ждала идеального повода, который, конечно, должен был представиться, чтобы замарать первую страницу. И этим поводом оказался Уильям.

Когда Анна Ли умерла, это потрясло меня до глубины души. Ты хоть знаешь, каково это – двигаться по жизни, понимая, что ты нигде по-настоящему не в безопасности? Уверена, вы встречались на работе. Она была такая красивая. Я думаю, ты хотел ее, а она отвергла твои приставания. Женщине всегда опасно говорить «нет».

Ты из тех людей, у которых есть всё. Ты богат, хорошо образован, у тебя до сих пор все волосы на голове. Самое загадочное – это что ты решил делать в этой ситуации. Некоторые люди типа тебя решают забраться на Эверест или пробежать марафон. Джилл была твоим персональным тренером, так что, полагаю, тебя привлекают физические нагрузки. Другие становятся волонтерами или находят работу. Ты решил убивать женщин.

Я постоянно живу с тихой яростью в душе, но в самом худшем случае я просто очень много пью. Должен же ты что-то получать от убийств. Это сексуальное возбуждение или что-то другое? Может, это месть человеку, который тебя ранил: бывшей подружке или матери?

Знаешь что? Всем больно, Уильям. Но только монстры становятся убийцами.

Это нечестно, что самым ужасным людям достается больше всего внимания. Я стараюсь изо всех сил, но эти попытки делают меня еще незаметнее. Больше всего на свете я боюсь кончить как Кимберли. Насколько сгниет мой труп, прежде чем кто-то обнаружит мою пропажу? Твое имя разлетелось по интернету через несколько часов после ареста, и меня от этого тошнит. Надеюсь, имена твоих жертв будут помнить так же, как твое.

Я была на месте Эммы. Разумеется, я не мертва, но я знаю, каково это – возложить все свои надежды и мечты на свидание с незнакомцем. Все могло быть по-другому. Ты бы мог пойти на свидание с ней, а потом еще с кем-то. Вы могли бы влюбиться, пожениться и родить детей. Съехать из своих многоквартирных домов и купить где-нибудь домик. Неужели убийство лучше всего этого?

Иногда мне кажется, что мы делимся на тех, кому пообещали прекрасную, но недостижимую жизнь, и тех, кто живет этой обещанной жизнью, но не хочет ее. С другой стороны, возможно, именно этого ты всегда и хотел. Теперь ты знаменит. Мир навсегда запомнит имя Уильяма Томпсона. Какого актера ты хочешь на свою роль в кино? Конечно же, кого-то симпатичного. Тебе остается только надеяться протянуть достаточно, чтобы увидеть финал истории.

Я хочу, чтобы ты полностью осознал то, что я тебе сейчас скажу: я больше никогда не смогу ходить на свидания без мысли о тебе. Каждую секунду я буду думать: он хочет полюбить меня или убить? И какие отношения могут из этого получиться?

Если в этом мире существует карма, то ты будешь страдать так же сильно, как ты заставил страдать других.

Я писала до тех пор, пока мне не свело руку, а моя миска макарон не опустела. Именно так я всегда и хотела писать. Мне нравилось думать о себе как о подающей надежды писательнице, ограниченной рамками сорокачасовой рабочей недели и недостатком вдохновения. Уильям дал мне то вдохновение, которого я была лишена. Он позволил моему близорукому сознанию обратиться к внешнему миру за пределами меня самой, и тогда слова полились ручьем.

Я не думала, что отправлю письмо – на самом деле я этого не планировала. Я хотела запихнуть его в ящик и забыть, пока не перееду на новую квартиру и посмеюсь над прежней собой, которой хватило глупости написать подозреваемому серийному убийце. Но потом, на следующий рабочий день, я начала искать варианты, как отправить письмо в тюрьму. Я подумала: а почему нет? Что такого страшного может случиться?

Я отправила письмо так же, как раньше отправляла простыни неотвеченных сообщений Максу – даже после того, как наш разрыв стал очевиден. Я отправляла их не ради адресата. Я отправляла их ради себя, потому что хотела. Потому что мне нужно было снять груз с души, пусть я никогда и не получу ответа.

Отправить письмо было приятно. Как поцеловать незнакомца в баре, зная, что никогда его больше не увидишь. Я восприняла это как завершение истории с Уильямом Томпсоном. Я даже вышла с форума на рабочем компьютере и телефоне. Но, как я уже говорила, двигаться дальше у меня получается паршиво.

9

В тот день, когда пришел ответ, шел дождь и я не думала об Уильяме. Мужчины постоянно так делают. Они как будто знают, когда я наконец сосредоточусь на себе, займусь спортом и начну правильно питаться, и снова находят способ вклиниться в мою жизнь.

Зимние холода кончились, но вместе с потеплением пришли проливные дожди вперемешку с остатками снега, которые покрывали улицы коричневой слякотью. Я забыла взять с собой на работу зонтик и мне не удалось найти парковочное место рядом с домом, так что в квартиру я ввалилась мокрая насквозь. Я планировала съесть салат на ужин, и у меня в холодильнике даже были все ингредиенты, но дождь погрузил меня в такую тоску, что я почувствовала необходимость заказать пиццу.

Я так торопилась переодеться в сухую одежду, что даже не проверила почту, пока доставщик не позвонил в дверь, чтобы сообщить о прибытии пиццы. Коробка была теплая и вкусно пахла, и я вполне могла снова не проверить почту, если бы не заметила письма в стеклянном окошке.

Почта, как правило, меня разочаровывала. Я настолько редко получала что-то, кроме спама от банков или других некоммерческих организаций, призывающих меня сделать пожертвование из моей и так мизерной зарплаты, что, увидев настоящий конверт с письмом, остановилась и забрала его.

– Уильям, – произнесла я в пустоту, увидев адрес отправителя.

Хоть мне и хотелось разодрать конверт прямо там, в фойе, я убедила себя подождать. Я всегда так делаю – отказываю себе в немедленном удовольствии, чтобы создать обстановку. Мне нравилось смотреть кулинарные шоу – они составляли мне своеобразную компанию в моей одинокой студии. У поваров есть одно понятие, – «мизанплас». Оно описывает предварительную подготовку всех ингредиентов перед созданием блюда. Чтобы подготовиться к чтению письма от подозреваемого серийного убийцы, я надела свою самую большую и уютную толстовку, положила кусок пиццы на тарелку и налила себе диетической колы со льдом. Я всегда так делала, прежде чем начать запоем смотреть сезон любимого сериала.

Почерк Уильяма оказался мелким и аккуратным – почерк настоящего серийного убийцы. Конечно, я бы сказала так о любом почерке. Я читаю людей так, как мне хочется.

Я сняла конверт и письмо на телефон – они легли рядом, как фотографирующаяся парочка. Я захотела иметь доказательства, хотя еще не знала чего.

Я думала, письмо окажется горячечным бредом сумасшедшего, может, даже с прославлением его злодеяний. Я уже представляла, что надену для съемок обязательного документального сериала о преступлениях Уильяма. Но вместо этого там было нечто еще более пугающее: он хотел узнать меня получше.

Дорогая Ханна, – писал он.

Спасибо за глубокое письмо. Я не могу винить тебя в твоих чувствах. К женщинам, безусловно, отвратительно относятся в нашем обществе. Мне жаль, что я ни в каком смысле не смог стать союзником. Я тебя не знаю, но уверен, ты заслуживаешь лучшего.

Я прикусила язык, когда дошла до конца абзаца. Совершенно идиотская ситуация: ты просто забываешь, как жевать, хотя это самое базовое человеческое действие, которое мы совершаем почти всю жизнь. Но мне было больно оттого, что подозреваемый серийный убийца относится ко мне лучше, чем большинство знакомых.

Из твоего письма я понял, что ты много знаешь обо мне, – продолжал он. – Учитывая, что я в принципе не очень интересный человек, мне хочется узнать побольше о тебе. Какие у тебя хобби? Увлечения? Что тебе нравится и не нравится? Какая твоя любимая еда или аромат свечей? Какую песню Тейлор Свифт ты слушаешь чаще всего?

Немного фактов, которые ты могла не узнать из СМИ: мои любимые ароматические свечи, которые сейчас стоят у меня в квартире, – это кленовый бурбон, а моя любимая песня Тейлор Свифт – Exile, совместно с Бон Ивером. Я делаю вид, что мне она нравится, потому что там есть Бон Ивер, но на самом деле я люблю эту песню из-за Тейлор. Непросто быть мужчиной, да? Любить что-то – это само по себе исповедь.

Я прервала чтение, чтобы съесть еще кусок пиццы. Сердце колотилось, как во время поездки на велотренажере. Я проклинала себя за кофеин перед сном. Я всегда была за идеи, которые помогали людям лучше спать по ночам.

Ты похожа на читающего человека. Мне бы не помешали хорошие книжные рекомендации. Раньше мне очень нравились книги по психологии и саморазвитию типа «Как исправить свою жизнь за 10 простых шагов». Теперь, когда моя жизнь восстановлению не подлежит, я учусь заново получать удовольствие от художественной литературы. Здесь не очень-то хорошая подборка. Много всякой дряни, много классики, и ничего – посередине. Недавно перечитал «Алую букву», которую изучал в старшей школе. Тогда я посчитал ее глупой. Я не знал, что значит быть заклейменным.

Я пойму, если ты не захочешь мне отвечать. Кажется, твои приоритеты выстроены правильно. Я не жду, что у кого-то вызовет жалость мое одиночество. Одиночество – это меньшее, чего я заслуживаю. Но, если у тебя найдется время, я буду очень рад получить от тебя письмо.

С уважением,

Уильям

Когда я закончила читать, царящая в квартире тишина показалась мне оглушительной. Я включила музыку – Тейлор Свифт. Не потому, что Уильям о ней упомянул, но потому, что я слушала ее, пока собиралась на работу, и просто нажала на «плей». Казалось, мои стены стали немного ближе друг к другу, как будто они собирались сдвигаться дюйм за дюймом, пока я не задохнусь. Я напомнила себе просмотреть предложения по сдаче квартир, когда приду на работу завтра утром.

Я поднялась, чтобы взять третий кусок пиццы, и съела его у столешницы, глядя на письмо в руке. Я обругала себя за неуклюжесть, когда жир измазал страницу.

Уильям не признавал вину, но и не объявлял себя невиновным. Вместо этого он циклился на беспрерывном абстрактном самоуничижении, и признаки такого поведения я замечала и за собой. Даже тем, кого не обвиняют ни в каких убийствах, бывает тяжело полюбить себя. Очень часто мне было проще принять какие-то плохие события в своей жизни, чем хорошие, особенно если я не могла признать себя достойной поощрения.

Мой сосед – вечно недовольный всем мужчина – заколотил в дверь.

– Выключите музыку! – орал он.

Я вздохнула, но так и сделала. Я думала, самостоятельная жизнь предполагает некоторую степень свободы, но потом оказалось, что нет, это вовсе не так, особенно если у тебя через стенку сосед, который неестественно рано ложится спать и питает необъяснимое отвращение к твоим музыкальным вкусам.

Я выключила музыку и погрузилась в омут тишины. У меня все еще болел прикушенный язык. Я достала блокнот и села за стол.

Если бы Уильям был обычным человеком, как Макс, я бы подождала с ответом. Нельзя проявлять слишком большой энтузиазм – так ты признаешь, что сидишь дома одна и маешься от безделья и тревожных мыслей. Неважно, как долго я выжидала, чтобы выйти на связь с мужчиной, они всегда будто распознавали мое отчаяние даже в самом скупом тексте. Я могла лишь изображать сдержанность. С Уильямом не надо было о таком волноваться. Мы общались с помощью писем, а точное время их написания было так же сложно определить, как и точное время убийств тех женщин, которых он изувечил и тела которых выбросил. Уильям был в тюрьме, то есть количество способов, которыми он мог общаться с внешним миром, и людей, с которыми он мог контактировать, было ограничено. А что самое важное, он был заключенным. Что такого страшного могло случиться, даже если бы я увлеклась перепиской? Вряд ли он мог меня убить. Он уже был за решеткой.

Дорогой Уильям, – начала я.

На считаные доли секунды я остановилась и задумалась, стоит ли писать «дорогой». Я вообразила, как бы перекорежило Макса, если бы я когда-нибудь призналась, что он мне дорог. Я продолжила писать.

Не уверена, что у тебя есть право задавать вопросы обо мне. На самом деле я, скорее всего, могу пожаловаться на тебя за это полиции. Если бы ты действительно раскаивался в содеянном, то полностью воздержался бы от всяких контактов с женщинами. Не удивлюсь, если такого типа вопросы – это приманка. Для мужчин установлена такая низкая планка, что стоит им проявить хоть малейшее уважение к интересам женщины, они уже считаются иконами феминизма. Любви к Тейлор еще недостаточно, чтобы смыть все твои грехи. Впрочем, это дает тебе фору перед моим бывшим, который называл ее «бездарной кобылой».

Так что я сделаю тебе одолжение, хоть ты этого и не заслуживаешь. Моя любимая песня Тейлор Свифт – Cruel summer, хотя мой любимый альбом – «1989». Я послушала его целиком только спустя много лет после выхода. Раньше я притворялась, что мне не нравится поп-музыка. Не могу вспомнить почему: это как ввязаться с кем-то в ссору, а потом забыть, с чего вообще начался спор. Я считала, что слишком крута для поп-музыки, или хотела, чтобы так считали другие. Хотя не думаю, что кто-то на самом деле так считал. Я чувствую, что чем старше становлюсь, тем меньше волнуюсь о таких вещах. Раньше я бы и думать не посмела выйти из дома не при полном параде, а теперь мне даже лень надеть нормальную обувь. Больно думать обо всем, что я не позволяла себе любить, хотя любила.

Ты единственный из знакомых мне мужчин, у кого есть любимый аромат свечей. Обонятельный опыт остальных парней начинается и заканчивается спреем AXE. Последний, с кем я встречалась, даже не пользовался дезодорантом. Я говорила, что от него не воняет, но это была ложь. Моя коллекция свечей меняется в соответствии с сезоном. Я не могу сама дотащить рождественскую елку, но могу купить свечку с ароматом елового бальзама, а это почти то же самое. Я трачу на ароматизированные свечки больше, чем стоит. Но я не могу ничего с собой поделать. Я живу в квартире-студии, и тут очень сложно помешать запахам с кухни распространиться по остальному пространству. И сложно отказать себе в маленьких излишествах, если что-то крупное тебе в принципе недоступно.

Я остановилась на секунду и взяла шоколадку из миски на столешнице. Я ничего не могла написать о своих хобби и развлечениях, ведь, взглянув на свою жизнь, нашла единственное хобби – самого Уильяма.

Вопросы про хобби и увлечения не срабатывают даже в приложениях для знакомств. Все врут и говорят, что любят гулять. Наверное, гулять – это хорошо. Но что я действительно люблю – так это сидеть перед телевизором и смотреть кучу серий сериала подряд, а еще то чувство, когда пробуешь что-то очень вкусное. Мне нравится ходить в бары, слишком много пить и слишком долго спать. Мне не стоит признаваться в таких вещах, но тебе я могу рассказать, ведь даже мои самые худшие привычки ничто по сравнению с твоими.

Я думала порекомендовать ему какую-то книгу, но меня всегда пугала практика рекомендаций. Это как глядеть на свое отражение в окне автомобиля – ты видишь только искаженный, смутный образ. Эти вопросы всегда казались проверкой, типа как в колледже парни спрашивали, какую группу я люблю. Тогда я только насчет Neutral Milk Hotel была уверена, что это снищет их уважение. Но я оценила, что Уильям любит читать. Это несколько подправляло его моральный облик на фоне всех тех непростительных ужасов, которые он совершил. Я тоже читала «Алую букву» в школе и помню, как мальчики за партой позади меня шутливо обзывали героиню шлюхой.

Я не знала, как подписаться. Писать «С уважением» или «Всего наилучшего» казалось неправильным. Так что я остановилась просто на «Ханна». Лучше, чтобы рядом с моим именем никаких приписок не было.

Я выдрала лист с письмом из блокнота и положила в конверт. Мне понравился химический привкус клея, когда я провела языком по клапану и запечатала его.

Прежде чем лечь в постель, я снова открыла форум на своем ноутбуке. Все развивалось очень медленно, потому что до суда было еще далеко и Уильям сидел в тюрьме. Возникли обычные споры, виновен он или нет, появились какие-то мелкие незначительные новые факты, но ничего стоящего. Я знала, что если напишу: «Угадайте, от кого я сегодня получила письмо?», то на меня посыплется лавина комментариев. Всем неожиданно захочется поговорить со мной: я превращусь в эксперта.

Но я сдержалась. Было приятно, что письма Уильяма принадлежат только мне, что этот секрет доступен только для меня. Мне доставляло удовольствие знать то, что другие не знают, испытывать близость, которой можно наслаждаться только на расстоянии.

Улегшись в кровать, я начала трогать себя под одеялом. Для меня было обычным делом помастурбировать перед сном. Необычно было то, насколько мне понравилось. Я всегда считала самоудовлетворение чем-то второсортным по сравнению с настоящим сексом. Но той ночью оргазм был такой, будто у меня внутри взорвалась Вселенная. Я испытала удовольствие, которое, казалось, способно создать новую жизнь.

10

Я освободила в своей жизни место для писем Уильяма, как другие освобождают комнату под новые хобби. Только я не училась танцевать ча-ча-ча или распознавать виды птиц. Вместо этого я ближе знакомилась с серийным убийцей.

Я проверяла почтовый ящик, когда уходила на работу с утра, а потом мне весь день не терпелось вернуться домой, чтобы еще раз проверить его вечером. На выходных я находила оправдания спуститься, чтобы проверить, не пришло ли чего. Первый раз в жизни все мое белье было перестирано, потому что по дороге в химчистку я проходила мимо почтовых ящиков. Я часто задумывалась, каково жить без постоянного гнета смартфонов – такой недолгий опыт я переживала только в детстве. Но одержимость почтой научила меня, что люди постоянно от чего-то зависят, просто по-разному.

Можно я расскажу тебе секрет?

С этих слов начиналось его второе письмо. Да, больше всего на свете я хотела узнать, что таилось в самых темных и глубоких уголках его души.

Я никогда не хотел быть юристом.

Разочарование. Секреты должны быть про любовь и смерть, а не про выбор профессии.

Все мужчины семьи Томпсонов были юристами. Мой отец, мои дяди, их отцы до этого. С самого раннего детства мой брат Бентли хотел продолжить династию. А я решил стать другим. Когда я подрос, то точно знал, как вывести отца из себя: просто пригрозить, что не пойду в юридическую школу и стану актером или журналистом – в общем, выберу любую профессию, которую он презирал. В итоге я все-таки решил стать юристом, потому что это казалось практичным выбором. Я подумал, что, возможно, смогу сделать что-то хорошее для этого мира. Я ошибался. Хотелось бы мне иметь достаточно храбрости, чтобы выбрать собственный путь.

Полагаю, ты уже поняла, что мне не хватает человеческого общения, как ты и предположила в прошлом письме. Мне не нравилось проводить время с юристами, когда я был одним из них, и теперь, когда я подзащитный, мне нравится это еще меньше. В каких-то случаях речь идет исключительно и целиком обо мне, а когда-то они делают вид, что меня вообще нет в комнате.

Когда родители приходят меня навестить, мама постоянно плачет и жалуется офицерам на условия, в которых меня содержат. Как будто меня должны определить в какую-то тюрьму класса «люкс». Отец убежден, что я смогу как-то выпутаться из этой истории, если приложу достаточно усилий. Мне тяжело разговаривать с ними. Ты понимаешь то, чего они не поймут никогда, – я это заслужил. Я заслужил каждую плесневую спору на куске хлеба, и неудобную одежду, и кашель, который напал на меня в первый же день и никак не отпускает.

Ты права, мне не стоит с тобой общаться. Не потому, что такой контакт как-то угрожает твоей жизни, а потому, что это неправомерная передышка от жизни, которую я сам себе создал. Ты упомянула, как сложно отказываться от маленьких излишеств, и именно так выглядит для меня наше общение – как маленькое излишество. Я очень долго жил полной роскоши жизнью, которую не заслуживал, и ждал, когда Вселенная заберет ее у меня. Есть что-то успокаивающее в идее кармы, пусть даже ее гнев обрушился именно на меня. Как бы то ни было, я считаю, что ты можешь покупать себе свечи без всякого чувства вины.

Похоже, люди принимают тебя как должное, Ханна. Просто знай, что я к тебе никогда так не отнесусь. Я понимаю, что мы еще по-настоящему друг друга не узнали, но я ценю все, что ты готова мне рассказать.

С уважением,

Уильям

Все утро на работе я писала ему ответ. Я рассказала, как годами хотела поступить в аспирантуру, но думала, что слишком стара для этого.

Мне кажется, я упустила шанс создать для себя новую жизнь, – писала я. – Кроме того, я сама не знаю, чего на самом деле хочу.

Я писала про наряды Кэрол и про мечты о том, чтобы наша контора перешла на четырехдневную рабочую неделю.

Кем бы я стала, будь у меня больше времени?

Я почти забыла, что делюсь мыслями с обвиняемым в серийных убийствах, а не с обычным парнем из приложения для знакомств. Почти, но не до конца.

Надеюсь, судьи запрячут тебя на пожизненный, – завершила свое письмо я.

С уважением,

Ханна

Свое третье письмо он начал с признания: «Я никому раньше это не рассказывал…», а затем пустился в описания своего детства.

Хоть наша мать и сидела дома вместе с нами, нас с братом вырастила армия нянь. Существовала договоренность, что обязанность мамы – следить, чтобы дом выглядел хорошо, чтобы мы были подобающе одеты и ходили в правильные школы. Все остальное, в том числе самые неприглядные стороны детства, доставалось няням.

У нас с братом были сложные отношения. Во многих смыслах мы с ним полные противоположности, и не в последнюю очередь в политических воззрениях. Но, с другой стороны, мы очень близки. Мы много дрались в детстве. Мы не единожды избивали друг друга так, что приходилось ехать в больницу. Несколько фингалов под глазами, пара сломанных рук, все в таком духе. Не думаю, что кто-то из нас действительно хотел заходить так далеко, но иногда ситуация просто выходила из-под контроля.

Я всегда был черной овцой. Мой брат делал все, чего от него ожидали родители. Он рано женился на женщине, похожей на нашу мать. Они познакомились, когда он учился в юридической школе, а она была еще старшеклассницей. У них двое детей, которых я люблю, но совершенно не знаю, как с ними общаться. Я надеялся, что пойму, когда у меня появятся собственные дети, но теперь это невозможно. Думаю, дети Бентли продолжат семейную традицию и тоже станут юристами, когда повзрослеют.

Мой отец обладает способностью быть одним человеком на публике и совсем другим – дома. Я не раз слышал, как люди называли его добрым, но лично у меня с ним это определение никак не вяжется. По отношению ко мне и Бентли он проявлял жесткость, как и все отцы, которые считают, что если детей не пороть, то они станут избалованными. Это спорно – ведь мы были избалованными, несмотря на порку. Деньги – это не панацея, и богатые родители тоже портят своих детей.

Мы обязаны были преуспевать во всем, а если что-то шло не так, нас наказывали. Для всех стало разочарованием, когда я не прошел в студенческую команду по футболу. Бентли занял место квотербека. Меня даже не слушали, когда я говорил, что вообще не хочу играть в футбол. «Им занимаются все мужчины в нашей семье», – говорил отец. Иногда, когда на людей слишком давят, они могут ломаться.

На этом месте я поняла, что он не просто делился. Он раскаивался, хотя напрямую не признавался в преступлении; описывал, как избивал своего брата до такой степени, что тому приходилось оказывать медицинскую помощь, пусть и называл это случайностью. Наша переписка была больше похожа на сериал, чем на кино, – каждое следующее письмо добавляло что-то к предыдущему.

Я тоже рассказала о своих отношениях с родителями.

Мои родители любят несуществующую версию меня. У меня никогда не было с ними доверительных отношений: я не рассказывала им о мальчиках, которые мне нравились, или о своих мечтах и надеждах. Они считают, что я могу быть лучше всех, если только поверю в себя. Они не понимают, что вера в себя не поможет найти работу получше или получить ипотеку. Они хотят знать, почему я до сих пор не замужем, но сознают бестактность таких вопросов.

Это выглядело ужасно тривиально по сравнению с тем, что рассказал мне Уильям. Меня никогда не пороли; мои родители не верили в порку. Едва ли у них были какие-то ожидания, не соответствующие моим способностям или желаниям: отчасти потому, что я не столь многое о себе скрывала. Однако мне не казалось убедительным, что в этом отсутствии насилия в семье заключается вся разница между мной и Уильямом; что именно поэтому он стал серийным убийцей, а я иногда пропускаю спортзал, хотя обещаю себе пойти. Такая корреляция была слишком поверхностной, слишком простой, а Уильям был совсем не такой.

– Что с тобой происходит? – спросила меня Меган, когда мы наконец-то встретились в счастливые часы. – Ты как-то по-другому выглядишь. Не пойму, в чем дело.

Она вгляделась в мое лицо, как будто могла при более тщательном рассмотрении заметить новую стрижку или побелевшие зубы.

– Я пишу Уильяму Томсону, – ответила я приглушенным тоном.

– Кто такой Уильям Томпсон? – спросила Меган, и для меня это прозвучало как «Что такое воздух?». Мне и в голову не приходило, что, в отличие от меня, у людей не все мысли могут быть заняты Уильямом. Общалась я в основном с пользователями форума, которые были так же заинтересованы его личностью и исходом суда, как и я. Возникло ощущение, что мы с Меган живем в разных мирах.

Мы с Меган были лучшими друзьями, – писала я Уильяму. – А потом она нашла себе парня и забыла про меня.

– Мужчина, которого обвиняют в убийстве Анны Ли. Ну, знаешь, серийный убийца.

На лице Меган отобразился интерес, смешанный с отвращением.

– О господи, ты ему пишешь?

Сидя взаперти, чувствуешь облегчение, потому что здесь люди показывают истинное лицо практически всегда, – написал в ответ Уильям.

– Ну да, то есть я писала ему всего пару раз. Не то чтобы мы друзья по переписке или что-то такое. Я не ожидала, что он ответит, правда! Похоже, ему одиноко в тюрьме.

Еда правда такая отвратительная, как говорят?

Хуже.

– Ну и дичь, – сказала Меган. – Но, с другой стороны, это же круто, да? Ты общаешься с серийным убийцей. Как будто переписываешься с Тедом Банди.

– Тед Банди убил как минимум тридцать женщин, – сразу заметила я, чтобы установить некую дистанцию между Уильямом и Тедом.

Должна признать, ты совсем не такой, каким я тебя представляла, – написала я.

Аналогично, – ответил он.

– А это имеет значение? – спросила Меган. – Сколько женщин нужно убить, чтобы это считалось непростительным?

– Я думаю, убивать людей – это вообще непростительно. Я пишу ему не потому, что оправдываю. В первую очередь я пытаюсь докопаться до истины. Ну, знаешь, чтобы добиться справедливости для жертв.

– Только не становись одной из тех женщин. Ну, знаешь, типа той, которая пришла на суд к Теду Банди. – На словах «эти женщины» у Меган снова скривилось лицо, как будто они были прокаженными.

– Кэрол Энн Бун? Я не она. Я просто с ним переписываюсь. У Кэрол Энн Бун был секс с Тедом во время заключения, и она носила его ребенка. Не думаю, что смогу заняться сексом в тюрьме, а если и удастся, то точно заставлю его воспользоваться презервативом.

Я вспомнила, как Уильяма вели под конвоем. Как костюм облегал его фигуру. В другой жизни, где он не был бы серийным убийцей, а я не жила в нескольких штатах от него, он бы мне понравился.

Официант принес нам по второму коктейлю, прервав наш разговор. Я слизала соль с кромки бокала, прежде чем жадно всосать свою «маргариту».

Меган не смотрела мне в глаза, когда снова начала говорить.

– Я хотела сказать тебе… – начала она, и у меня внутри все сжалось еще до того, как она успела закончить. – Я обручена.

И только тогда я увидела сверкающее кольцо на ее пальце. Я должна была заподозрить неладное сразу, как только Меган пригласила меня выпить. Прошло много недель с тех пор, как я видела ее последний раз, – наша традиция встречаться в счастливые часы давно канула в Лету. Дело было не в том, что она «скучала по мне», как написала в сообщении. Просто она обручилась и боялась моей неадекватной реакции.

– Поздравляю, – сказала я, натянув фальшивую улыбку.

– Я хотела сказать тебе раньше, чем напишу об этом в интернете.

– Да, конечно.

Я всосала слишком много жидкости через трубочку и закашлялась.

– Вы уже назначили дату? – спросила я, прочистив горло.

– Мы думаем про декабрь.

– Зимняя свадьба.

– Да.

– Очень рада за вас.

Ужасно, что я завидую, когда с другими случается что-то хорошее, – написала я Уильяму, вернувшись домой. – Но я ничего не могу с собой поделать. Почему такого не случается со мной? Иногда я думаю: может, родители правы и я сама порчу себе жизнь?

– Спасибо, – сказала Меган, а потом набрала воздуха, как будто хочет сказать что-то еще, но передумала и промолчала.

Мы оплатили свои счета отдельно.

– Рада была с тобой повидаться, – сказала она.

– Да, я тоже.

Меган обернулась перед уходом.

– Не влюбляйся в серийного убийцу, пожалуйста, – в шутку сказала она.

Я посмеялась. Смех показался фальшивым.

– Ха-ха. Не буду.

Я вернулась домой и настрочила пьяное письмо Уильяму. Я писала таким кривым почерком, что потом волновалась, сможет ли он его прочитать.

Она вроде как моя лучшая подруга, и при этом у меня такое чувство, что она проводит со мной время только из жалости, – написала я.

Интересно, понимала ли Меган, до какого уровня меня низвела ее помолвка? Я превратилась в человека, который может обратиться за утешением только к серийному убийце.

11

Я осознаю свою привязанность к мужчине, когда чувствую, что могу умереть, если не смогу связаться с ним. С Максом это выражалось в поедании сыра вплоть до угрозы запора и в написании длинных простынь сообщений на условно интересную тему в надежде, что он все-таки ответит. Когда от Уильяма долго не приходили письма, что случалось достаточно часто в связи с неторопливостью тюремной почты, я без конца листала форум в поисках новых крупиц информации. Другие пользователи не знали, что я переписываюсь с Уильямом, и, думаю, если бы я призналась, модераторы сразу заблокировали бы меня, предварительно расспросив обо всех подробностях. Было определенное удовольствие в этой секретности: это как крутить роман на стороне, а вечером возвращаться домой к супругу и делать вид, что все нормально.

Когда приходило новое письмо, я готова была поклясться, что чувствую прилив дофамина в мозг, как после первых глотков кофе за день.

Я купила защитный чехол для писем Уильяма и носила его с собой в сумке, чтобы всегда иметь к ним доступ. Я перечитывала любимые куски во время затишья на работе или по вечерам, когда пыталась сосредоточиться на новом сериале по телевизору. Я говорила себе, что ищу подсказки: то, что могла пропустить при первом прочтении. Наконец, я начала анализировать его тексты так, как хотела бы моя школьная учительница по английскому.

Я осуждал брата, когда он женился, – писал Уильям в одном из писем. – Я считал, что он еще слишком молод и невеста ему не подходит. Но теперь я завидую их отношениям. У него есть человек, который всегда будет рядом, несмотря ни на что. Не помню, почему меня так пугала перспектива серьезных отношений. Думаю, я боялся, что мне причинят боль или, хуже, что я причиню боль кому-то другому. Но сейчас я бы ухватился за любой шанс быть рядом с кем-то.

Может, это прозвучит глупо, но я скучаю по своему дивану, – писал он в другом. – Знаешь это чувство, когда ты очень устал после долгого дня и наконец оказываешься дома на диване и для тебя это самое большое облегчение? Признаюсь, иногда я рад, когда меня оставляют одного в камере после долгой сессии с юристами, хотя сейчас я почти всегда один. Одиночество – это цена, которую я обязан заплатить. Но вот позволили бы мне такую малость, как лишняя подушка! Я массу вещей воспринимал как должное, но никогда не задумывался, что мебель – одна из них.

Ты очень смешная, Ханна, – написал он в третьем. – Признаюсь, мне нравится представлять, как ты выглядишь. Надеюсь, это звучит не слишком дико. Может, пришлешь мне как-нибудь свою фотографию, если это допустимо, чтобы я понимал, с кем разговариваю?

Я знала, что отстаю по работе, но не осознавала насколько, пока однажды начальница не отвела меня в сторону.

– Ханна, это катастрофа.

– Извините. Время так пролетело… – извинилась я и уставилась на свои руки. Я не привыкла косячить.

Одной из моих самых крупных задач на год была помощь в планировании торжественного вечера, который мы устраивали каждый апрель. Это значило, что я должна была вдохновить наших самых состоятельных жертвователей спонсировать нас и в следующем году. До начала работы в некоммерческой организации я не осознавала, насколько сбор средств дорогая затея. Я всегда считала, что достаточно просто послать несколько писем или имейлов в конце года, и все. Это, конечно, демонстрировало мое обывательское невежество в отношении того, как работает благотворительность. Сбор средств среди богатых людей предполагает организацию роскошных вечеринок, по итогу которых гость может подписать чек, позволяющий организации худо-бедно жить дальше.

В этом году я первый раз планировала вечеринку самостоятельно и заверила начальницу, что справлюсь. Как выяснилось, самостоятельное планирование вечеринки – это вовсе не так просто и приятно, как я себе представляла.

Было глупо даже думать о том, чтобы изменить мир, – писала я Уильяму.

– У нас до сих пор нет ни кейтеринга, ни фотографа. О чем ты вообще думала?

Март на календаре осуждающе смотрел на меня с рабочего стола. Пугающее количество дней уже было позади. Я не знала, как объяснить начальнице, что для меня время совсем не соответствует этим маленьким квадратикам.

– Я работала над другими проектами, я…

– Над какими проектами? Чем ты занималась, Ханна?

Я попыталась вспомнить последние несколько месяцев моей жизни, и единственное, что всплыло у меня в голове, – это лицо Уильяма.

– Извините, – снова сказала я.

Начальница приставила ко мне замдиректора, чтобы он наблюдал за моими трудами. Кэрол приподняла бровь, когда он отодвинул стул и сел рядом со мной. Я мысленно велела ей заткнуться. У меня в голове всплыли слова Уильяма:

Поверь мне, Ханна. Не стоит оставаться там, где тебя не ценят.

Всю следующую неделю я провела в бесконечных звонках кейтеринговым компаниям и наконец договорилась с эфиопским рестораном, который мог удовлетворить все наши требования, правда, со значительным превышением бюджета. Я думала, что смогу подбить баланс в конце и найти недорогого фотографа, но выяснилось, что не существует недорогих фотографов, готовых предоставить такое количество нужного нам качества фотографий.

– Вот почему надо было заняться этим раньше, – сказал замдиректора, когда я со страдальческим видом повесила трубку.

Под постоянным наблюдением я не могла целыми днями листать форум или строчить письма Уильяму в блокноте, и меня от этого ломало так же, как раньше ломало от желания заглянуть в смартфон. Я приходила домой и сочиняла для Уильяма целые тома о том, как я ненавижу свою работу, своих коллег и свою квартиру. Мне становилось почти неловко писать о таких мелких бытовых проблемах, когда он всего этого лишен, но потом я напоминала себе, что он серийный убийца. Пусть берет, что дают.

Несмотря на мои сомнительные успехи, весенний благотворительный вечер состоялся, как было запланировано.

Дома я собралась и надела новое платье, которое купила на распродаже в интернет-магазине. Я уже давно не носила ничего, кроме деловых костюмов и растянутой спортивной одежды, переквалифицировавшейся в домашнюю, так что было приятно нарядиться. Я сделала несколько фотографий в зеркале, чтобы выложить в соцсетях, а потом, после недолгих раздумий, заказала распечатать парочку, чтобы отправить Уильяму.

Я понимаю, насколько опрометчиво отправлять свои фотографии серийному убийце, но раньше меня ничего не останавливало от рассылки фото мужчинам. Как выяснилось, не надо близко знакомиться с человеком, чтобы он счел уместным попросить голые фото вместо сообщения. Сначала я всегда отказывалась, понимая, что такого рода фотографии могут оказаться на просторах интернета, но после нескольких просьб невольно сдавалась. Было приятно думать, что другой человек считает меня настолько привлекательной, чтобы с удовольствием смотреть на мои голые фотографии, хотя весь мир порно у него под рукой. В ответ мужчины любили посылать мне фото своих пенисов, которые меня не особенно волновали и становились скорее поводом для шуток с Меган. Во всяком случае, так было, когда мы встречались с ней регулярно. Без Меган, которой я могла бы их переслать, эти лишенные тела члены выглядели предельно трагично.

Отправить Уильяму фотографии в тюрьму казалось чуть ли не более безопасным, чем посылать обнаженку всем этим мужчинам. Как минимум на них я была не голая и они были распечатаны, так что особо распространиться не могли. Кроме того, мне нравилась мысль, что теперь с моим именем у него будет связан внешний облик; это казалось честным после того, как я пересмотрела его конвоирование столько раз, что запомнила даже походку.

Когда я зашла в зал, где проходил вечер, я растеряла всю уверенность, с которой туда отправлялась. Внезапно я оказалась в окружении избыточной роскоши. Все это напоминало школьный выпускной для богатеев и, как и мой настоящий школьный выпускной, принесло лишь разочарование.

Я рассеянно хватала какие-то закуски со стола и вела светские беседы с теми, на кого мне указывала начальница.

– О боже, это лучшее место работы! – врала я. – Более благородной цели для пожертвований просто нет!

Богатые люди делятся деньгами, чтобы потом считать себя вправе делать что угодно, – писал Уильям.

Когда моя начальница подошла к микрофону, чтобы поблагодарить гостей за щедрые пожертвования, она опустила мое имя в длинном списке лиц. Я знала, что она исключила меня намеренно.

В какой-то момент вечера женатый мужчина за пятьдесят подошел ко мне и спросил, есть ли у меня кто-то. Я его не знала, но он присутствовал на вечере, а значит, был достаточно состоятелен.

– Я не замужем, – ответила я с вежливой улыбкой.

– Что? Не могу поверить, что тебя никто не захомутал, – ответил он, стрельнув глазами в сторону моей груди.

– Ну, знаете. В наши дни сложно найти пару, – сказала я ему и отошла.

Я похлопала вместе с остальными, когда начальница объявила, что собранная сумма превысила результат прошлого года. Мои косяки, как выяснилось, не имели никакого значения. Когда она вызвала меня к себе в понедельник после мероприятия, я ожидала поздравлений с удачно прошедшим вечером. Но вместо этого увидела ее хмурое лицо.

– Ханна, какие у тебя здесь цели? – спросила она. В кабинете было холодно. Сколько бы слоев одежды я ни надевала, я никогда не могла согреться на рабочем месте.

Я промямлила что-то про помощь людям. Я не привыкла попадать в неприятности. Я была из тех, кто всегда делает то, что ей говорят.

– Послушай, – продолжила начальница, – я не знаю, что происходит у тебя в личной жизни, но ты сама на себя не похожа. Ты всегда была сотрудником, на которого можно положиться. Но в последнее время ты как будто где-то витаешь. Извини, Ханна, но я вынуждена поставить тебе испытательный срок.

Испытательный срок. Слова, которые используют по отношению к людям, совершившим преступление. Мое тело сжалось, как в те моменты, когда стоматолог вкалывает тебе в десну новокаин. Вспышка боли, а за ней – онемение.

– Извините, – ответила я. – Этого больше не повторится. Просто у меня сейчас много чего происходит…

Я не стала уточнять. Я знала – что бы она себе ни представила, это более приемлемо, чем правда. Было нечестно требовать от нее трагических выводов из моего туманного намека, но это был простейший способ выбраться из кабинета.

– Мы все за тебя болеем, Ханна, – сказала начальница мне вслед, как будто она – Тайра Бэнкс, а я – красавица-модель.

Все это такая хрень, – написала я Уильяму тем вечером. – Наверное, это облегчение – вырваться из системы? Знать, что ты уже ни при каких обстоятельствах не вернешься к прошлому?

После работы я забрала в магазине хозтоваров заказ с распечатанными фотографиями. Хотя я сделала эти фото всего несколько дней назад, на меня как будто смотрел другой человек. Эту женщину с сексуально поджатыми губками не волновал испытательный срок на работе, ее не беспокоило, что она все больше отдаляется от семьи и друзей. Она уверенно смотрела в камеру, будто говоря: «Что ты сделаешь, если доберешься до меня?»

12

После того как я послала Уильяму свои фото, поток писем иссяк. Каждое утро я пялилась на свое отражение в зеркале, не понимая, что в моем лице такого ужасного, если даже запертый в одиночной камере серийный убийца не хочет со мной разговаривать. Я смотрела на цифровые версии фотографий и пыталась увидеть, что его так от меня отвратило.

На традиционный ежемесячный ужин с родителями я явилась с зияющей раной на лице: я сильно расковыряла прыщ, и теперь он не заживал.

– Что случилось? – спросила мама, глядя на мой лоб, когда мы садились в машину.

– Врезалась в дверь, – соврала я, стесняясь дурацкой привычки ковырять прыщи.

Я забронировала столик в одном из моих любимых ресторанов, где не могла позволить себе поужинать за свой счет. Он существовал в загадочной вселенной мест, где я оказывалась только с потенциальными любовниками или родителями.

– Как дела на работе? – спросил папа.

Он готовился выйти на пенсию. Он посвятил работе такую огромную часть своей жизни, что мне с трудом удавалось представить его в отрыве от нее.

Мои родители были отличными родителями. Просто они не понимают, каково жить в наше время, – делилась я с Уильямом.

– Хорошо. Мы организовали самый успешный благотворительный вечер за свою историю, – сказала я, опустив тот факт, что мне дали испытательный срок, так как я слишком много рабочего времени тратила на маниакальное увлечение серийным убийцей.

Они никогда не оскорбляли меня. Но вместо этого подавляли масштабом своих ожиданий. Когда я была маленькой, они думали, что я гений. Если я получала что-то ниже пятерки, они спрашивали, что случилось, и рассуждали о не полностью раскрытом потенциале. Они не слушали, когда я объясняла, что, даже приложив все усилия, по некоторым предметам я все равно могу получить лишь четверку. Они всегда говорили, что меня ждут великие дела, и чем я занимаюсь сейчас? Работаю в коммуникациях в некоммерческой организации, где меня даже не ценят. Что бы я ни говорила, они отказываются видеть реальность, в которой я живу.

– Это же отлично! Есть шанс на повышение? – спросил папа.

Я глотнула своего дорогого коктейля. Лучше бы бокал был побольше.

– Может, в следующем году! – ответила я своим самым радостным голосом.

Они думают, что все по-прежнему работает так же, как когда им было по тридцать. Они спрашивают меня о повышении зарплаты, о продвижении по службе и сколько дней отпуска мне дают, как будто я могу позволить себе отпуск. Отец без конца спрашивает, закрыла ли я свой студенческий кредит, как будто вообще существует такая возможность. Поскорее бы они поняли, что есть вещи, которые для меня недоступны.

– А что с тем романом, который ты писала? Есть какой-то прогресс? – продолжал давить папа.

– Ну, творческий процесс – это сложно… – начала я и почти испытала облегчение, когда мама меня перебила и спросила, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Это была ее любимая линия допроса. – Я бы сказала, если бы с кем-то встречалась, – соврала я.

Я спиной чувствовала письма Уильяма в своей сумке, висящей на стуле. Интересно, что бы сделала мама, узнав, что большую часть времени я посвящаю своему нездоровому увлечению серийным убийцей? И пока мы сидим здесь, в ресторане, часть моих мыслей все равно крутится вокруг того, почему он не отвечает на мои письма.

– Извини, что спрашиваю. Просто раньше ты бывала не слишком-то откровенной, – сказала мама.

Я закатила глаза.

– Я не буду рассказывать вам о каждом человеке, с которым ходила на свидание. Но обещаю, что расскажу, если заведу с кем-нибудь серьезные отношения.

Наша перепалка продолжила раскручиваться, когда мама заявила, что я слишком скрытная, а ей хотелось бы знать больше про мою жизнь: это было нашим камнем преткновения долгие годы. Она не была неправа; я действительно хранила секреты. Меня ужасала идея раскрыться перед ними полностью, так что я скрывала всё – мужчин, с которыми встречаюсь, музыку, которую слушаю, еду, которую ем, свои успехи на работе. Я не смогла бы объяснить матери, которая считала меня умной и красивой, почему я на регулярной основе унижаю свое достоинство.

– Давайте сменим тему, – наконец сказала я, и папа начал рассказывать о планах на пенсию.

Я слишком много съела, а потом еще заказала десерт, потому что не хотела упустить возможность себя побаловать. От мороженого у меня заболел живот, как и всегда, о чем я очень удобно забываю, прежде чем сделать заказ. Вместо того чтобы сгладить мои эмоции, три выпитых коктейля их обострили. Все предстало в преувеличенном свете: прыщ на лбу показался горной вершиной.

– Ты кажешься раздраженной, – сказала мама, когда мы возвращались к машине.

– Ничего такого, – раздраженно ответила я. – Просто устала.

Письма не будет, говорила я себе в машине. Надежда на письмо приведет к еще большему разочарованию, а я и так чувствовала себя совершенно разбитой. «А что, если, – говорил тоненький голосок в моей голове, – письмо будет?» Нет. Больше не будет никаких писем. К тому же какая разница? Он серийный убийца. Он не достоин любви.

Я ввалилась в фойе своего дома, заранее злая из-за пустого почтового ящика. Я пыталась убедить себя, что это игра света и тени, когда увидела торчащий край конверта в окошке. Мне понадобилось несколько попыток, чтобы ввести правильный код от почтового ящика. Мои пальцы осознавали степень моего опьянения четче, чем удавалось мозгу. Когда я наконец отперла замок, то вырвала конверт из ящика, разодрав бумагу.

Извини за задержку с письмом, – обращался ко мне Уильям. – Я несколько дней формулировал то, что должен сказать.

Я простила его тут же, хотя и страдала от его молчания, и рана на лбу, которую я сама же себе нанесла, пульсировала как напоминание.

Ты действительно очень красивая, Ханна. Не знаю, как так получилось, что я сижу в тюремной камере, а мне пишет красивая девушка. Если есть какой-то лучик света во тьме, то это ты. Надеюсь, ты знаешь, что заслуживаешь кого-то лучше меня.

Красивая. Червь моего сознания вцепился в это слово, и я тут же кинулась пересматривать отправленные фотографии. Час назад я высмеяла бы эти фото за уродство, а теперь, внезапно, я на них засияла.

Я не хотела думать, что настолько падка на лесть, потому что считала свою самооценку вполне адекватной. Но, возможно, лесть влияла на мои решения больше, чем я хотела признавать. Когда я впервые встретила Макса на вечеринке у друга Меган, куда она меня и затащила, ни в одном уголке моей души не мелькнуло мысли, что он может вызвать у меня романтический интерес. Во-первых, он не показался мне особо симпатичным и, во‑вторых, был тридцатилетним мужчиной, который до сих пор поет в панк-группе. В конце вечера мы очутились на улице вдвоем и раскурили по пьяной сигарете.

– Ты ошеломительная, знаешь об этом? – спросил он.

Я рассмеялась. Это точно было не обо мне.

– Я серьезно, – настаивал Макс. – Ты красивая, ты умная и смешная.

Я без колебаний дала ему свой номер, хотя и не планировала с ним встречаться. Пару недель он мне писал и приглашал то туда, то сюда, пока я наконец не согласилась пересечься. И как-то между делом в наши беседы вклинился секс.

И какой же пощечиной было обнаружить, что он мне все-таки нравится, а сам, в свою очередь, решительно не хочет ничего большего. Он назвал меня ошеломительной, сказал, что я красивая и он хочет снова увидеться. Эти комплименты были единственной причиной, почему он меня вообще привлек, а с разбитым сердцем осталась я.

Я видела, как схема повторяется, когда читала письмо Уильяма.

Красивая, – писал он.

Ситуация с Уильямом отличалась от ситуации с Максом, потому что он был гораздо хуже, чем тридцатилетний мужик с панк-группой. Уильям был серийным убийцей. И все же мое сердце заныло, когда я прочла эти слова.

Если и были какие-то шансы свернуть с рокового пути, они умерли той ночью.

«Не становись одной из тех женщин», – сказала мне Меган, когда мы разговаривали последний раз. Она как будто смогла учуять это во мне. Как будто «те женщины» имели особый аромат, который я наносила каждое утро.

Письмо, которое я отправила той ночью, стало точкой невозврата. Конкретным моментом между до и после того, как я перестала притворяться, что все еще презираю Уильяма как убийцу, и осознала, что люблю его как мужчину.

Но тогда я не понимала, что превратиться в одну из «тех женщин» – это не то же самое, что покрасить волосы или сделать маникюр. Это скорее похоже на татуировку, которая навсегда остается на твоей коже у всех на виду.

Как бы мне хотелось сегодня с тобой поужинать, – писала я.

Я думаю о тебе все время и не могу это объяснить, – продолжала я.

Я не оправдываю то, что ты сделал, но все заслуживают второй шанс, – уверяла я, порывшись в холодильнике и обнаружив остатки «Пино Гриджо» на дне бутылки.

Почему ты принимаешь в моей жизни больше участия, чем все остальные? Я была так одинока до встречи с тобой, а мы еще даже не встречались, – строчила я, приканчивая бокал.

Будет странно, если я скажу, что хочу обнять тебя? Ты можешь коснуться женщины, не отнимая ее жизнь? – спросила я, прежде чем перейти черту и заменить свое прощание на:

С любовью,

Ханна

13

Как только зажегся зеленый свет, у нас остались лишь чувства.

Думаешь, я красивая? К твоему сведению, все только и говорят, какой ты симпатичный, – написала я Уильяму, пока была на работе.

Ты неописуемо красива, – ответил он. – Я повесил твою фотографию на стену. Я смотрю на нее по ночам перед сном.

Я думаю о тебе больше, чем должна, – призналась я.

Я говорю с тобой так, будто мы уже встречались, – говорил он.

Я показала письма Кэрол. Не смогла удержаться. Мне хотелось, чтобы кто-то видел, как я нравлюсь Уильяму. Я глупо хихикала, когда показывала их. Фальшивый смех должен был доказать, что ситуация ерундовая, тривиальная, ничего не значащая.

– Ты отправила ему свою фотографию? – спросила она и поморщила лоб: непривлекательное зрелище.

– Но это же были не голые фотографии.

– А это тебя не пугает?

– Что?

– Что он знает, как ты выглядишь.

– Почему это должно меня пугать?

– Потому что он убийца.

– Он в тюрьме, – ответила я, как будто тюрьмы кого-то уберегали от опасности.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала Кэрол.

Меня смутило, что она так за меня волнуется. Это неприятно омрачило мою радость.

Я все еще читала форум – так же, как знаменитости читают соцсети в поисках своего имени. Каждый раз при виде слов «Уильям Томпсон» мой мозг вставлял: «мужчина, который считает меня красивой», и неважно, какие ужасы описывались потом. Меня все еще волновали Анна Ли, Кимберли, Джилл и Эмма, но примерно так же, как кровавые злодейства далекого прошлого. Да, их смерти имели значение. И да, я с трудом вспоминала их имена, когда Уильям писал мне вещи типа:

Твои слова – это лучшая часть моего дня.

На форуме все еще оставались люди, настаивающие на невиновности Уильяма или хотя бы считающие, что он действовал не один. Меня беспокоило, что среди огромного количества тем, которые мы с Уильямом обсуждали, не было его виновности. Это всегда предполагалось – как исходная предпосылка, настолько очевидная, что к ней даже не стоит возвращаться. Какая-то часть меня хотела, чтобы он оказался невинен и я могла любить его без стыда. Но другая желала, чтобы он так мне доверял, что рассказал бы все о совершенных преступлениях: этот секрет навсегда связал бы нас, отделив от остального мира.

А так я знала ровно столько же, сколько и любой другой пользователь, сидевший на форуме месяцами. Было неприятно чувствовать себя такой обычной.

Я просматривала форум, когда к моему столу подошла начальница и спросила, не может ли она поговорить со мной у себя в кабинете. Я не знала наверняка, как долго она стояла у меня за спиной. Видела ли она фотографии Уильяма? Может, наблюдала, как я хихикаю над комментарием одного из пользователей форума и печатаю ответ?

– Ханна, пожалуйста, присядь, – сказала начальница, когда мы оказались у нее в кабинете. На ней были жемчужные серьги, и мне стало интересно – настоящие ли?

Я не предвидела того, что произойдет, – как белая женщина из среднего класса, я была убеждена самой системой, что всегда буду успешна во всем. Когда начальница сказала: «Мы вынуждены с тобой расстаться», я подумала, что не так расслышала.

– Что? – переспросила я.

– Мне очень жаль, Ханна.

Я не могла поверить в искренность ее сожалений, хотя звучали они именно так. Тот, кому действительно было бы жаль, меня бы не уволил. Тот, кому действительно было бы жаль, дал бы мне шанс, а потом еще один и еще. Он бы принял мою отстраненность, мою неспособность взяться за работу как крик о помощи, а не как симптом моего истинного «я».

Она перечислила причины, почему со мной расстаются: частые опоздания, невыполнение обязанностей, личные дела в рабочее время, болтовня с коллегами, нарушение субординации. До меня с трудом доходило, что она говорит. Мне казалось, меня сейчас стошнит, и я жалела о пончике, съеденном в комнате отдыха на завтрак.

Когда она закончила, я все еще неподвижно сидела на стуле.

– Ханна? Ты в порядке?

Я безвольно кивнула. Я не хотела оставаться в ее кабинете, но уходить тоже не хотела. Я знала, каково это, когда людей увольняют – как все шепчутся у них за спиной. Пару лет назад кого-то уволили за сексуальные домогательства, и все об этом знали. Его уволили даже не за сами домогательства, а за попытку поквитаться с женщиной, которая пожаловалась на него в отдел кадров. Он написал ей письмо с требованиями, чтобы такого больше не повторялось. «Учись принимать комплименты», – посоветовал он. Именно этот имейл, а не постоянные сообщения и звонки и не попытки зажать ее в темном углу с предложениями пойти на свидание, послужил причиной увольнения. Разумеется, я была не так ужасна, как он. Я никого не обидела. Я просто была небрежна, невнимательна.

Я представила, как Кэрол будет шептаться обо мне после моего ухода, как будто она уже это не делала.

«Ханна помешалась на этом серийном убийце, – будет рассказывать она, понизив голос. – Она послала ему свои фотографии». Как будто это самый страшный грех.

Эти комментарии, пусть и существующие только в моем воображении, глубоко ранили. Мне хотелось раствориться в воздухе и исчезнуть.

Из кабинета начальницы я вышла с картонной коробкой в руках. Я недавно полностью посмотрела сериал «Дневники вампира», пока вязала новую большую вещицу. Помимо жажды крови и бессмертия вампиров от людей отличала способность отключать эмоции. Я притворилась, что сделала именно это, когда принесла коробку за свой стол и начала собирать в нее личные вещи. Я взяла немного. Пару кофейных кружек, ручек и наборов клейких бумажек, которые, наверное, официально принадлежали компании, но мне было плевать. Я не стала разбирать ящики стола или рыться в шкафу с документами. Я не попрощалась ни с кем из коллег, даже с Кэрол, напротив которой сидела много лет. Концепт «дружного коллектива» внезапно оказался бессмысленным. Я была сделана из камня, непроницаема.

Пока я шла к машине, коробка выскользнула у меня из руки, и кружки разбились. Это показалось мне символичным, как всегда кажутся символичными маленькие трагедии, происходящие на фоне больших бед. Я оставила коробку у здания.

– Пусть сами уберут, – пробормотала я.

В машине я заплакала. Задыхаясь и громко всхлипывая, я так сильно рыдала, что вести была не в состоянии.

– Мне нужно домой, – сказала я себе вслух через несколько минут. – Дома станет легче.

Мне удалось остановить рыдания на то время, пока я выезжала со стоянки, но слезы возвращались на каждой остановке у светофора, и это мешало вести машину. Я как-то добралась до дома, но слезы снова полились рекой, когда я осознала, что без работы больше не смогу платить за аренду.

– Что же мне делать? – взвыла я.

Я окинула мысленным взглядом свое будущее. Мне придется переехать в дом родителей и признаться в своей несостоятельности во всех областях жизни. Мое резюме ограничивалось работой в некоммерческой организации, и, конечно, никто не захочет нанимать меня без рекомендаций от компании, где я проработала почти десять лет. Что еще хуже, меня теперь никогда не позовут на свидание, ведь я безработная и живу с родителями. Жизнь, казалось, кончена. Впереди была только тоска.

К счастью, меня ждало письмо от Уильяма, как будто он знал, что нужен мне. Впрочем, за доброту, которую я приписывала Уильяму, скорее нужно было благодарить исполнительную почтовую службу.

Лицо все еще болело от слез, когда я присела на диван и распечатала письмо. Самая большая несправедливость обладания телом заключается в том, как больно быть несчастным. Я могу поплакать днем, а наутро проснуться с опухшим лицом.

Я прочла строки Уильяма и неожиданно воспарила.

Может, говорить об этом неправильно, но я больше не могу сдерживаться. Я устал быть один в этом мире, и, хоть я и понимаю, что мы не можем быть вместе физически, и очень об этом жалею, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Вот так. Если ты только примешь меня.

Уже много лет никто не использовал слово «девушка» по отношению ко мне. Это было таким табу, что уже звучало как оскорбление. Я была достаточно привлекательна, чтобы мужчинам хотелось спать со мной месяцами напролет, но выразить готовность к моногамным отношениям – это совсем другое. Это для мужчины признание, что я делаю его менее одиноким.

Может, если бы письмо пришло в другое время – не после увольнения, когда будущее представлялось огромной черной дырой, готовой меня проглотить, – я бы чуть дольше поразмыслила над ситуацией вместо того, чтобы приходить в восторг. В конце концов, Уильям был буквально завернут в один большой красный флаг, как убитые женщины были завернуты в брезент перед тем, как их сбросили канаву. Как бы то ни было, я не хотела задумываться. Парень – серийный убийца – это все равно парень. Во многих отношениях Уильям был лучше и привлекательнее многих мужчин, с которыми встречались мои подруги. Он был умным, начитанным, внимательным. Он слушал Тейлор Свифт и любил приятные запахи в доме. И, что самое важное, он хотел меня. Только меня.

Я сразу же написала ему ответ.

Да, я буду твоей девушкой, – объявила я.

Я задумалась, прежде чем написать следующую строчку. Как и во всех шутках, в ней была доля серьезности, и я сомневалась, передаст ли это бумага. Но я все равно решила написать. Это нужно было сказать, как всегда нужно просить мужчину опускать стульчак после туалета.

Но ты должен пообещать не убивать меня, – написала я.

14

Утром после увольнения я села за стол с твердым намерением обновить свой LinkedIn. Последний раз я искала работу много лет назад и понятия не имела, где люди ее находят. Но я всегда была экспертом по редактированию профилей в соцсетях и решила, что это неплохое начало.

Меня, как обычно, отвлек форум. Оказалось, я все та же – неважно, работаю я или нет. Профессия – не такая неотъемлемая часть нашей личности, как мы привыкли думать.

Именно тогда я впервые увидела пост с вопросом: «Кто-нибудь еще собирается ехать на суд? Была бы рада пересечься».

До этого момента мне даже в голову не приходила мысль о возможности поехать на суд. Меня как будто спрашивали, нет ли у меня желания залезть в шкаф и поискать там Нарнию. Уильям не был для меня полностью реален, и перспектива увидеть его походила на предложение отведать турецкий лукум, который я никогда не пробовала, ценой собственной жизни.

Я бросила недоделанный профиль на LinkedIn и начала выяснять, сколько займет путь на машине до Джорджии. Потом я проверила баланс на своем счете и скривилась. У меня были деньги, чтобы добраться дотуда, но недостаточно, чтобы остаться надолго. Повезло, что у меня остался оплаченным всего месяц аренды. Если я подам заявку на биржу труда как безработная и заведу новую кредитную карту, все может получиться.

– У меня намечается поездка, – сказала я маме по телефону.

– Поездка?

Я понимала ее недоумение. Я никогда не предупреждала ее, если куда-то уезжала. Я взрослый человек. Но мне нужно было сказать ей на тот случай, если я по той или иной причине больше не вернусь. Так семьи Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы прощались с ними в последний раз, даже не зная об этом. А может, мне хотелось, чтобы она копнула глубже, спросила, куда я на самом деле собираюсь, и подспудно поняла, что добром это не кончится.

– Да, в Джорджию.

– В штат Джорджия?

– Да. Не думаю, что в страну [8] можно добраться на машине.

– Но зачем?

– Мне нужно немного развеяться.

– А на работе тебя отпустили?

– Да. – Ну, технически это была правда.

Я не сказала родителям, что меня уволили. Я знала, что они будут винить работодателя, и от этого станет только паршивее. Конечно, их замечательная дочь не могла настолько облажаться, чтобы ей указали на дверь. Наверняка я могла исправить допущенные ошибки!

– Я так рада, что ты наконец-то едешь в отпуск, – сказала мама.

– Я тоже, мам. Мне правда нужна передышка.

Я в равной степени была и благодарна, что она не стала задавать никаких вопросов, и обижена, что она не распознала такую явную ложь с моей стороны. Мать должна чувствовать, когда ее дочь отправляется через полстраны, чтобы поглядеть на серийного убийцу, с которым состоит в страстных отношениях.

Я сразу начала собираться, срывая фотографии со стен и запихивая одежду в дорожные сумки, которые зачем-то покупала, при этом долгие годы торча в одной квартире. Я боялась, что, если остановлюсь, если оставлю слишком много рубашек на вешалках или книг на полках, мой план развалится.

Постепенно демонтируя жизнь, которую я так долго выстраивала в своей маленькой студии, я немного загрустила. За все эти годы я столкнулась с бесконечным количеством бытовых проблем, и их решение заняло немало времени. Кратковременное нашествие блох, когда сосед взял домой бродячую кошку. Многочасовые страдания со слезами, похмельем и разбитым сердцем. И все-таки эта квартира была единственным местом, принадлежавшим мне, и только мне. Со всеми своими недостатками, она была частью меня.

Попытки романтизации вскоре разбились об осознание, что почти все мои вещи – хлам. У меня никогда не было достаточно денег, чтобы вложиться в хорошую мебель или качественную одежду. Мебель, которую я не купила с рук, я собирала сама, с сопутствующими приступами плача в попытках дешифровать плохо составленные инструкции. Существовала прямая корреляция между ценой, которую я заплатила за тот или иной предмет, и точностью попадания штырей в пазы.

Я предупредила компанию-арендодателя, что не буду продлевать оплату, и сняла склад для своих вещей на то время, пока не вернусь к прежней жизни. Мне было слишком стыдно просить о помощи друзей, так что мелкие вещи я за несколько подходов отвезла на машине сама, а спустить мебель на улицу попросила помочь соседей.

Перед отъездом я встретилась с Меган. Свадебные приготовления были в самом разгаре и, кажется, занимали все ее свободное время. Она вела себя так, будто сходить выпить со мной – это великодушное одолжение с ее стороны, а не наша давняя традиция, когда-то доставлявшая радость.

Она выглядела похудевшей. Когда мы обе были без пары, она всегда смеялась над девчонками, садящимися на экстремальные диеты перед свадьбой.

«Если он не любит тебя такой, какая ты есть, зачем вы вообще женитесь?» – говорила она и клялась, что сама никогда не сядет на диету перед свадебной церемонией. «Если это когда-нибудь случится», – прибавляла она.

А Меган, сидящая передо мной, заказала маленькую «маргариту» и сказала, что я могу «взять закуски», но она «ничего есть не будет».

– Как подготовка к свадьбе? – спросила я и тут же об этом пожалела, потому что подруга стала описывать все заведения, которые они с женихом обошли, все торты, которые попробовали, и всех фотографов, с которыми беседовали.

– Просто я думаю, что идея зимней свадьбы – это так романтично! Людям ведь так нужна любовь в это время года, правда? – сказала она, прежде чем наконец-то спросить, как дела у меня.

– Я ушла из своей компании, – ответила я.

На лице Меган отобразилась вся эмоциональная палитра от расстройства до восторга, пока оно не приобрело фальшиво-нейтральное выражение.

– Наконец-то, – сказала она. – Я видела, что ты уже давно недовольна работой. Ты уже устроилась куда-то?

– Нет, я еду в путешествие. Хочу выделить время на себя.

– Это потрясающе, Ханна! А куда ты едешь? Мы сейчас планируем медовый месяц, и это просто кошмар.

– Джорджия.

– В смысле штат? – с недоумением посмотрела на меня она.

– Ага.

– О господи! О господи! Ты хочешь увидеть его, да?

Я улыбнулась. Не смогла удержаться.

– Кого его? – спросила я, хотя мы обе знали ответ.

– Того серийного убийцу, о котором ты постоянно говоришь. Уильяма Томпсона. Кажется, так его зовут.

Я лукаво на нее взглянула.

– Может быть.

– Какого черта?! Зачем?

– Он не такой, как все думают.

Или такой? Я не знала. Я надеялась, что хотя бы суд поможет мне определить, кем на самом деле является Уильям.

– Ты его любишь или что?

Меган смотрела так, будто у меня на лице сидит омерзительный жук. Я не могла подобрать ответ. Сказать «нет» казалось ложью, а сказать «да» было невозможно. А слово «парень», которое я так лелеяла, в этом контексте прозвучало бы комично.

– Не любишь, – сказала она, прежде чем я успела открыть рот. – Ты не знаешь, что такое любовь. Почему тебе просто не найти кого-нибудь нормального? У меня на работе есть очень милый парень. Я могу вас представить.

– Я не хочу никого «милого», – огрызнулась я. «Милый»! Это просто мягкотелая тряпка по сравнению с тем, кто вполне может быть убийцей.

– Ты же знаешь, что я просто желаю тебе счастья, да?

Наши глаза встретились, а потом мы обе отвели взгляд.

– Ну да, знаю, – наконец ответила я.

Мы допили коктейли практически в полной тишине. Меган спросила про моих родителей, а я – про ее. Потом она кинула пару расплывчатых фраз о том, чем мы могли бы заняться после моего возвращения. Мы расплатились по своим чекам, и Меган крепко меня обняла, когда мы дошли до машин.

– Будь осторожна, Ханна, – сказала она.

– Буду, – пообещала я.

Я думала, что говорю правду. Даже тогда я не могла представить себе вселенную, где Уильям сможет ко мне хотя бы притронуться.

15

Я столкнулась с Максом Юлипским и Риз в продуктовом, когда покупала снеки в поездку. Моя квартира почти опустела. От этой пустоты я была как на иголках. Я знала – впереди меня что-то ждет. Я просто не представляла, насколько глубокая подо мной пропасть.

Сначала Макс и Риз меня не заметили, и я смотрела, как они смеются в отделе с выпечкой, а потом складывают крендели с арахисовым маслом себе в тележку. Они были настолько явно влюблены, что я даже притвориться не могла, что это не так.

«В другой жизни, – думала я, – это могла быть я». Разумеется, это неправда. Это ни при каких обстоятельствах не могла быть я. Я ничего не могла сделать, чтобы Макс меня полюбил. Неважно, стала бы я стройнее, смешнее или загадочнее. Он меня не любил, потому что он меня не любил.

Макс посмотрел в мою сторону и застыл. Наши взгляды встретились. Я думала развернуться и уйти. Нет, решила я. Я не поступлю так, как удобно ему. Я пошла прямо им навстречу, позабыв о рисовых печеньях, которые хотела бросить в корзину.

– Привет, Макс. Привет, Риз.

– Привет, Ханна.

– Давно не виделись, – сказала я, будто мы так долго не встречались по чистой случайности.

– И правда.

– Но у тебя все хорошо?

– Да, – сказал Макс и посмотрел на Риз. – Все отлично. А у тебя?

Я знала, что не должна этого говорить. Я старалась сдержаться, но слова вырвались сами по себе, как приступ рвоты:

– Все отлично. Я встретила мужчину.

На лице Макса изобразилось облегчение. Не ту эмоцию я хотела увидеть.

– Такие дела, – продолжила я. – Он юрист. Очень симпатичный и небедный. Красивые волосы. Все такое.

У меня в голове возник список всего, что я не включила в портрет Уильяма.

Возможно, серийный убийца;

сидит в тюрьме;

может получить смертный приговор;

живет в Джорджии.

– Очень рад за тебя! – сказал Макс. Риз слегка сжала его плечо. Я узнала этот жест. Подружка утаскивает парня, как бы говоря: «Нам пора!»

– Было приятно с тобой повидаться, – сказала я.

Потом я буду жалеть о том, чего не сказала. Почему я оказалась недостаточно хороша? Вот что я должна была спросить. Что в Риз достойно такой любви, чего нет во мне? Это из-за секса? Или моего тела? Или какого-то дефекта, очевидного для всех, кроме меня?

– Мне тоже, Ханна, – ответил он.

Эти двое ушли. Я схватила те же крендели с арахисовым маслом, что взяли они, потому что внезапно мне приспичило съесть именно такую булку.

– Нужно убираться из этого города, – пробормотала я себе под нос.

Миннеаполис большой, но иногда все города кажутся слишком маленькими.

Последнее, что я сделала, прежде чем закрыть дверь своей квартиры в последний раз, – написала письмо Уильяму.

Я всегда скептически относилась к идее, что все происходит неслучайно. Никогда не верила в судьбу или во вторые половинки, но сейчас я чувствую, что все происходящее – совсем не случайно. Думаю, спустя годы я буду воспринимать этот момент как решающий – изменивший в моей жизни все.

Мне было предначертано потерять работу, чтобы я могла увидеться с тобой. И в нашем случае у слова «увидеться» смысл самый буквальный. Я знаю, что мы не сможем прикоснуться друг к другу, не сможем поговорить. Но будет приятно хотя бы находиться в одном помещении.

Я не знаю, что ждет впереди, но понимаю, что обязана действовать. Ради себя, ради тебя, ради нас.

Перед отъездом из города я съела сэндвич и выпила большой кофе. Проводить меня было некому.

Мои пальцы вцепились в руль, а тело вытянулось как струна. Я будто собиралась лезть на гору, а не сидеть в машине почти семнадцать часов. Я сделала глубокий вдох и попыталась оседлать свой страх. Мне всегда было противно, насколько опасливо я проживаю свою жизнь. Поступление на литературоведа не должно быть самым отважным поступком в жизни человека.

Мои плечи немного расслабились лишь через пару часов. Я поставила машину на круиз-контроль и на полную громкость завела свои любимые песни юности. Spice Girls, думала я, одобрили бы мой поступок. Бритни похлопала бы моему решению. Майский воздух был теплым, но не слишком влажным, и я попыталась открыть окно, чтобы ветер подхватил мои волосы, как у легкомысленной героини из кино. Вместо этого длинные пряди прилипли к лицу и закрыли весь обзор. Я подняла стекло обратно и обрадовалась тишине. Моя хватка на руле ослабла. Я подпевала песням, хотя мои голосовые связки не способны были взять такие ноты по определению.

После десяти часов езды я остановилась в мотеле в Кентукки. Я была слишком переполнена впечатлениями, чтобы идти искать ресторан, так что соорудила себе ужин из снеков в вендинговых автоматах. Когда я легла, чтобы попытаться заснуть, мое сердце колотилось с яростью бас-барабана. Я как будто была внутри рассказа Эдгара Аллана По, только единственное сердце под половицей было моим собственным [9].

Весь следующий день был как одно большое сонное пятно. По пути мне встретились несколько дорожных знаков, предупреждавших не садиться за руль в усталом и невыспавшемся состоянии. Я к ним не прислушалась. Чтобы поднять себе настроение, я пыталась подпевать тем же песням, что и вчера, но обнаружила, что они больше не помогают. Хотя я никогда такое не слушала, я включила выпуск криминального подкаста про убийства Анны Ли, Кимберли, Джилл и Эммы, а также отчасти про Уильяма. Я в голос смеялась над рассуждениями ведущих, потому что они столько всего не знали! Мне хотелось перебить их и рассказать все, что я узнала на форуме и из писем Уильяма.

Иногда я сомневаюсь, что кто-то когда-то знал меня по-настоящему, – написал мне Уильям в одном из писем.

Я нашла дешевый отель в Атланте. Оплатила номер с новой кредитки, которую завела специально для поездки. У них во дворе был бассейн, заросший подозрительного вида водорослями, но здесь хотя бы подавали континентальный завтрак каждое утро.

Я села на кровать. Матрас тихо скрипнул под моим весом. Номер четко отражал свою невысокую стоимость. На потолке виднелись желтые разводы от воды, а ванну очень давно не обновляли. Я содрогнулась, представив, что могло твориться в этой ванной или на шерстяном покрывале. Была какая-то новизна в этой убогости – как будто я участвую в ролевой игре, не имеющей никакого отношения к моей жизни.

Я посмотрела на телефоне расстояние от отеля до суда и выбрала наряд, в котором явлюсь в первый день. Я остановилась на красном платье и черном кардигане. В подмышке он был немного прорван, но я надеялась, что это останется незамеченным. В груди возникло знакомое ощущение – как в первый день в старшей школе или в момент переезда от родителей в общежитие. В обоих случаях я говорила себе, что это шанс начать все сначала, шанс на обновление. Впрочем, потом я обнаруживала, что осталась в точности тем же человеком, что и была.

Я буду в красном платье, – написала я Уильяму за несколько дней до отъезда в надежде, что письмо успеет дойти.

Я металась между попытками убедить себя, что приду на суд ради расследования и изучения дела Уильяма и что я явлюсь в качестве его подружки. На самом деле для меня это было одно и то же. Я хотела быть с ним не вопреки его злодействам; я хотела быть с ним из-за них.

В тот момент я не волновалась, что он убьет меня. Я боялась только, что он сочтет меня некрасивой, когда впервые увидит вживую. Как будто я, Ханна, стану разочарованием для него – серийного убийцы на суде. Теперь мне кажется, что страхи в моей голове шли в совершенно неправильном порядке.

Часть вторая

16

Местонахождение неизвестно

Его лицо настолько близко мне знакомо, что я не знаю, как воспринимать такой уровень насилия серьезно.

– Ты очнулась, – говорит он.

Я почти рада его видеть. Последние несколько часов я дрейфовала где-то между сознанием и сном – видимо, это эффект вещества, которым он меня накачал. В какой-то момент я опи2салась, но была не в том состоянии, чтобы смущаться. По крайней мере, если он здесь, то я не умру в одиночестве. Какое будет облегчение, когда он накинет мне веревку на горло и будет стягивать, пока я не перестану дышать. В окне за моей спиной садится солнце, и только так я могу понять, сколько прошло времени.

Я натягиваю веревки. После фильмов у меня сложилось нереалистичное представление, что в любой момент узлы могут ослабнуть и я освобожусь. У протагониста всегда есть какой-то скрытый талант, который приходит на подмогу в самую нужную минуту. Но ничего в моей жизни не готовило меня к такому. Работа с потоком на занятиях по йоге сейчас кажется глупостью.

– Не сказала бы, что хорошо поспала, – отвечаю я.

– Я не хотел этого делать, – говорит он.

Ему не нужно уточнять, чего «этого». Мы оба знаем, что он имеет в виду убийство.

– Думаю, что хотел. Ты делал это раньше.

– Да, но тогда было по-другому. Я не знал их так, как знаю тебя.

Он говорит «знаю» с такой значительностью, как будто знакомство жертвы с преступником кого-то уберегало от беды. Как правило, знакомство с мужчиной скорее угрожает безопасности женщины.

– Ты можешь меня отпустить.

– Не могу.

– Я никому не скажу.

– Я тебе не верю.

Вероятно, правильно не верит. Я всегда плохо хранила секреты. Самое веселое в секретах – это когда решаешь, кому бы их рассказать. Если честно, все тайны, что мне доверяли, были ерундовыми. В школе все делились тем, кто кому нравится, – эта информация почему-то оберегалась, словно банковское хранилище. Даже не помню, почему это было так важно.

В левой руке он держит кейс. Мне в голову приходит иррациональная мысль, что он предложит мне подписать соглашение о неразглашении. Все становится понятнее, когда он ставит чемодан на стол, достает кусок тряпки, разворачивает ее, а внутри оказывается набор ножей, которые обычно используют для разделки рыбы. Дальше идет моток веревки. Теперь уже бесполезно притворяться, что это не место преступления.

Я вспоминаю фотографию лица Анны Ли, сгнившего до неузнаваемости. Не могу перестать волноваться о внешнем виде своего трупа. Пусть после смерти я буду красивой!

– Можешь хотя бы сделать это быстро? – говорю я. – Что-нибудь безболезненное: таблетки, может быть…

Он смотрит на меня.

– Не думаю, что ты этого хочешь, Ханна. Думаю, ты хочешь страдать.

– Никто не хочет страдать.

– Тогда зачем ты причинила себе столько страданий? Все происходящее – результат твоих решений. Ты решила продолжать расследование после суда. Если ты не этого хочешь, то я не понимаю чего.

Что-то похожее обо мне говорила и Дотти.

«Это так сексуально, да? Что Уильям такой опасный, – сказала она, подмигнув. – Конечно, я верю в его невиновность. Мы все верим».

Я смотрю на мужчину передо мной. Я не возбуждена, вовсе нет, хотя все мое тело звенит. Возможно, это побочный эффект от адреналина или от наркотика, который он мне вколол. Что бы это ни было, но я как будто наэлектризована.

– Это ты психоанализ проводишь? – спрашиваю я. – Пожалуйста, расскажи еще. Что еще ты усвоил из вводного онлайн-курса по психологии?

– Я знаю, что тебе никогда не будет достаточно нормальных отношений, Ханна. Ты не хочешь быть с тем, кто любит тебя и кого любишь ты. Ты влюблена в недостижимое. Тебе нужно, чтобы человек всегда скрывал какую-то часть себя. Нужен мужчина, который никогда не раскрывается полностью. К счастью для тебя, я принадлежу именно к такому типу. К несчастью для тебя, это значит, что я вынужден тебя убить.

Это возмутительно, с какой легкостью он меня читает. Отчетливо проговаривает вещи, о которых я лишь догадываюсь. Мне хочется сказать, что он неправ. Я могла бы жить в американской мечте, будь у меня шанс. Двое детей, собака и белый штакетник. Мне совершенно не нужно, чтобы в закоулках моего сознания мелькали мертвые женщины. Мне не нужен убийца, чтобы влюбиться.

Но все же он прав. Мир нашел способ меня искалечить, а я нашла способ насладиться своей искалеченностью. Как бы ни хотелось это отрицать, но я получаю удовольствие от того, что сижу привязанная к стулу, а к моему горлу приставлен нож.

17

Я встретила Дотти в очереди на досмотр перед зданием суда.

Я не спала ночью накануне процесса. Я без конца воображала момент, когда мы с Уильямом впервые увидим друг друга. Как наши взгляды встретятся поверх голов простых зрителей. Он одними губами произнесет что-нибудь трогательное типа «я тебя люблю», и я безошибочно уловлю его послание, хоть мы и не сможем услышать друг друга.

Я боялась, что он сочтет меня некрасивой при встрече.

Я вскочила с кровати в четыре часа утра и стала изучать свое лицо в ярком, безжалостном свете гостиничной ванной, жалея, что не сходила на одну из тех косметических процедур, когда с лица отскабливают до мяса кожу, не отбелила зубы и не покрасила волосы. Я наивно полагала, что мои седые пряди очаровательны, а кривоватые нижние зубы придают мне индивидуальности. Какой же я была идиоткой. Уильяму не нужна социально ответственная девица в хлопковом платье с карманами. Я предполагала, что ему нужен кто-то типа Анны Ли: женщина, способная заставить каждый свой волосок лежать на положенном месте. Женщина, которая стоит убийства.

– Ну не красотка ли?! – было первым, что сказала мне Дотти. Она дружески протянула мне руку.

После этого она могла говорить что угодно: я уже хотела с ней подружиться.

Дотти жила в пригороде Нэшвилла. Она увидела фотографию Уильяма в вечерних новостях и была поражена в самое сердце. После этого она рассталась с мужем и рисковала лишиться опеки над своими двумя детьми, потому что посвящала слишком много времени Уильяму, на котором помешалась.

«Это просто неправильно, – говорил ее муж, – восхищаться при детях таким человеком».

Один раз она показала мне фотографию мужа. На нем была рубашка поло с логотипом любимой студенческой команды по футболу, и через ткань отчетливо проступал пивной животик. Его волосы очевидно начали редеть, но он пока не смирился с этим процессом, так что продолжал носить их чуть длиннее, чем стоило: его затылку это явно не льстило.

– Он был таким красавчиком! – сказала Дотти. – Не знаю, что с ним случилось!

Оценка Дотти своего мужа была, на мой взгляд, применима и к самой Дотти. Она пользовалась автозагаром и была подтянутой – такого рода фигура наводила на мысли, что над ней работают. На ней была свободная рубашка, сандалии на ремешках, а лицо украшал идеальный макияж.

При иных обстоятельствах меня бы напрягла одержимость Дотти Уильямом, но в тот первый день перед зданием суда я была благодарна за компанию.

Потом она говорила, что сразу догадалась о моей любви к Уильяму по сережкам: «Такие блестящие штуки не надевают ради человека, которого не пытаются впечатлить».

Я, в свою очередь, догадалась о ее любви к Уильяму по второй произнесенной ею фразе:

– Ты же здесь ради него, да?

Мы понимающе переглянулись, и я кивнула.

Очередь окружали протестующие с плакатами, проклинающие Уильяма.

«Дайте ему пожизненное!» – было написано на одном из плакатов.

«Справедливость для Анны Ли!» – гласил другой.

«План тренировок Джилл!» – было черным текстом написано на третьем, а поверх него размазана искусственная кровь.

– Ну и тарарам они тут устроили, – сказала Дотти.

– Ага, – откликнулась я, изучая толпу.

Я знала из постов, что многие участники форума будут здесь. Я успокаивала себя тем, что никто из них не видел моих фотографий и не знал моего настоящего имени. Они еще не знали, каким извращенным способом я их предала.

Мое тело вибрировало от энергии. Мне казалось, я могу взять в руку лампочку и зажечь ее от напряженного ожидания, сочащегося из моих пор.

– Надеюсь, мы попадем внутрь, – сказала я, пытаясь разглядеть начало очереди.

Я чувствовала благодарность за все меры предосторожности, хотя испытывать их на себе было неприятно. Тут были люди, хотевшие убить Уильяма. Скорбящие семьи, разгневанные женщины и мужчины, мечтающие смыть свои собственные грехи. Помимо реально совершенных им преступлений, Уильям играл роль козла отпущения за все, что только можно.

– За место можно и убить, если придется, – подмигнула мне Дотти.

Когда мы наконец дошли до пункта осмотра, я нервно положила сумку на ленту сканера. Я наблюдала, как письма Уильяма медленно уплывают от меня в темноту. Мне казалось, что досмотрщики могут прочитать слова с помощью рентгеновского экрана. Помимо стопки писем я принесла еще и блокнот, чтобы писать Уильяму прямо во время процесса. Было что-то романтичное в том, чтобы писать человеку, с которым сидишь в одной комнате, но не можешь разговаривать.

Оказавшись в зале суда, мы с Дотти смогли занять два задних местечка. Я оглянулась вокруг. Все это напоминало свадебную церемонию наоборот. Семьи и друзья жертв собрались вместе на первых рядах. Я узнала сестру Джилл, которая сидела рядом с Триппом и родителями Анны Ли. В другой части зала толпилась стайка журналистов, что-то царапающих в своих блокнотах.

Семья Уильяма сидела за столом подзащитного.

Из его многочисленных описаний я решила, что родители Уильяма будут выглядеть как откровенные злодеи. Однако его отец обладал той привлекательностью, которая сохраняется и в самом зрелом возрасте. Острые черты матери Уильяма украшали массивные драгоценные камни, бросавшиеся в глаза даже с другого конца зала. Брат Бентли был чуть более высокой копией самого Уильяма. Рядом с ним сидела стройная женщина – по-видимому, его жена. По понятным причинам детей в суде не было.

Несмотря на то что его сына судили за убийство, к отцу Уильяма люди относились почтительно. Мужчины подходили к нему и жали руку, и каждого пришедшего он радушно приветствовал. Если он и нервничал, то не показывал этого.

Я же, напротив, была на взводе. Пока Дотти болтала о своих детях («Джексон и Эвери»), постоянных склоках с парикмахершей («Я не могу пойти ни к кому другому – только она добивается правильного оттенка…») и, наконец, об Уильяме («Есть в нем что-то…»), во мне с каждой секундой нарастало волнение. Я была уверена, что моя грудная клетка лопнет, обнажив бьющееся сердце, если я прожду еще хотя бы минуту.

Дотти говорила о бейсбольной лиге своего сына («Некоторые люди ведут себя так, будто им там деньги платят…»), когда по толпе прокатилась волна шепота. Появился Уильям.

В прошлом году я была на свадьбе у подруги, и, когда она появилась из-за угла и вошла в церковь, где совершалась церемония, у меня внезапно затуманилось в глазах. Не то чтобы она была так уж невероятно красива, хотя это тоже правда. Слезы скорее вызвал масштаб чувств и эмоций. И не имело значения, что я не особо знакома с женихом и не очень ему доверяю – главной была сама идея любви.

Выход Уильяма выглядел так же – как появление невесты на собственной свадьбе. Я надеялась, что из-за выступивших на глазах слез не размажется подводка, которую я так тщательно наносила. Наконец-то мы с моим парнем были вместе в одном помещении. Как я ждала этого момента! Мысль о нем пульсировала во мне, пока я ехала через всю страну; о нем я фантазировала, лежа в постели этой ночью.

Костюм Уильяма был такого же фасона, как и тот, что был на нем во время ареста, только чуть-чуть другого цвета. Он выглядел похудевшим, и я вспомнила его комментарий о плохом качестве тюремного питания.

Я отчаянно глядела на него.

«Посмотри на меня», – крутилось у меня в голове.

Пожалуйста, пожалуйста. Посмотри на меня.

Но тут было слишком много людей, слишком много журналистов, скорбящих родственников и друзей, соперничающих за его внимание. Как он мог увидеть меня в толпе? Мое разочарование было почти осязаемым. Горючая смесь бурлила под крышкой, пока заглушка не слетела.

Внезапно мое платье показалось мне неуместным. Красная помада стала аляповатым пятном на лице, а не чувственным акцентом. Все было не так, неправильно. Совсем не похоже на то, как я себе рисовала.

Неужели я совершила ошибку? Было еще не поздно сесть в машину и уехать домой. Мне даже не придется расставаться с Уильямом. Просто надо перестать отвечать. Я уже держала в руках сумку. Я была готова уйти тут же. Меган была права. Что за идиотская идея – ехать в Джорджию, чтобы увидеть процесс над совершенно незнакомым мужчиной, которого обвиняют в совершении чудовищных актов насилия над женщинами.

И тут, прямо перед тем как сесть, Уильям обернулся, и наши взгляды встретились. Я уловила легкую улыбку, понимающее подмигивание. Его рот не двигался, потому что слова были не нужны. Я и так знала, что он хочет сказать.

Зрительный контакт длился всего секунду, но в нем заключалось все.

Вот он. Мой парень. Моя любовь. Мужчина, который может быть виновен или не виновен в серийных убийствах. На радость или на беду, но я была рядом с ним. Ради его и своего блага я обязана была выяснить правду.

18

Чтобы доказать вину Уильяма, обвинитель должен был установить его связь с погибшими женщинами, присутствие на месте преступления и мотив. Первая часть была самой простой. Уильям работал в одном офисе с Анной Ли, часто посещал заправку, где трудилась Кимберли, ходил на персональные тренировки к Джилл и был на свидании с Эммой в ночь ее убийства. С другими двумя компонентами было сложнее. Хотя все трупы нашли в одном и том же месте, было непохоже, что все убийства произошли там же. Скорее было другое, до сих пор не обнаруженное место, где они совершались. Поэтому было сложно раздобыть какие-то материальные улики, кроме найденного на самих жертвах. Выявление мотива, вероятно, было самой сложной задачей из всех.

Главными обвинителями были мужчина в возрасте с пышной бородой и белая женщина – по моим прикидкам, примерно моя ровесница. Один или два раза родители предлагали мне пойти в юридическую школу, потому что юриспруденция считается подходящим делом для людей со склонностью к чтению и письму. Я отказалась, потому что все мои знакомые из колледжа, планировавшие стать юристами, были мудаками и потому что выглядеть респектабельно в чужих глазах не казалось мне достаточным поводом для начала карьеры, которая меня даже не интересовала. Я жалела об этом решении в те дни, когда баланс на моем счете был особенно низок, но сейчас я все равно считала себя слишком старой, чтобы возвращаться к учебе.

Я присмотрелась к прокурорше, стоявшей на трибуне. На ней было узкое серое платье и черный блейзер. Я не могла ручаться за ее юридические навыки, но весь ее облик выдавал в ней юриста, способного безжалостно запереть человека на всю жизнь.

Возможно, третьей, тайной причиной, почему я не хотела быть юристом, был страх, что я просто не потяну. Прокурорша выглядела как женщина, которая не дает себе спуску. Она, вероятно, никогда не пьет слишком много, не ест слишком много и не спит слишком много. Ее, вероятно, никогда не увольняли с работы. И она почти наверняка никогда не влюблялась в серийных убийц.

– Выглядит как сука, – прокомментировала Дотти.

Я всегда относила себя к типу людей, осуждающих мизогинию со стороны женщин. Но ошибалась. Я промолчала, а обвинители тем временем начали со вступительного слова.

В своем блокноте в начале новой пустой страницы я написала:

Дорогой Уильям! Сегодня я увидела тебя в первый раз. Пусть мы не можем поговорить или обняться, но я ценю время, проведенное с тобой.

Я не могла сосредоточиться на письме, пока говорил прокурор. Было странно после долгих месяцев борьбы с желанием говорить лишь об Уильяме оказаться там, где все остальные тоже хотят про него говорить.

Я перелистнула на пустую страницу, написала на ней: «Доказательства» — и разделила на две части: «Виновен» и «Невиновен».

До моего сознания долетел голос Дотти.

– Ты делаешь список за и против Уильяма? – спросила она.

– Иди к черту, – ответила я, начиная злиться на этот суррогат лучшей подруги. – Это ничуть не менее надежно, чем суд присяжных.

Женщина-прокурор мерила шагами зал суда, цокая высокими каблуками.

– Мы намерены продемонстрировать, что Уильям Томпсон, без тени сомнения, виновен, – сказала она. – Это человек, обладающий всеми возможностями для убийства, человек с опытом насилия в прошлом и с мотивом.

Я взглянула на затылок Уильяма, но это ничего мне не дало. Я написала в блокноте «опыт насилия в прошлом?» и два раза подчеркнула. Было ли что-то еще, кроме драк со старшим братом, в которых он признавался мне в письмах? Если наносить травмы своим братьям и сестрам считается более или менее приемлемым в обществе, то наносить травмы людям вне семьи – уже нет.

Мужчина-прокурор подробно обрисовал состояние тел после обнаружения, подчеркивая, что преступник приложил огромные усилия, чтобы скрыть свою личность.

– Только очень умный человек мог проделать такое, и я должен вас заверить, что Уильям Томпсон – умный человек, – сказал он. – Помимо ума, – продолжил прокурор, – убийце был необходим доступ ко второй локации, скрытой от посторонних глаз, где он мог совершать убийства. Уильям, с его успешной юридической карьерой, обладал всеми средствами, чтобы оплатить такую локацию. Также ему была необходима достаточная физическая сила, чтобы поднимать тела. Ею Уильям тоже обладал: в старшей школе он играл в футбол, а в последнее время ходил на персональные тренировки.

Только прокурор забыл упомянуть, что Уильям был не слишком хорошим футболистом, потому что ему не хватало ни габаритов, ни так называемого футбольного интеллекта, чтобы преуспеть в этой игре. Это был первый из тысячи случаев, когда мне приходилось подавлять желание поднять руку и поделиться своими персональными сведениями об Уильяме.

Потом он погрузился в мрачное прошлое Уильяма, где «опыт насилия» ограничивался двумя выговорами за драку – одним в средней школе и одним в старшей. Во втором случае, сказал он, подравшемуся с Уильямом парню пришлось поехать в неотложку и наложить швы. У меня были сомнения, что этот инцидент имеет отношение к делу и что нанесенная во время стычки двух школьников травма может в будущем перерасти в убийства женщин.

Когда прокурор закончил, его напарница завершила их вступительное слово перечислением причин, почему Уильям мог захотеть убить этих четырех женщин.

– Возможно, Уильям, как иногда бывает, получил травму, – сказала она. – Мы знаем, что он играл в американский футбол. У него может быть хроническая травматическая энцефалопатия – его мозг подвергся на поле таким повреждениям, что это изменило всю его биохимию.

Она по очереди прошлась по каждой жертве, рассуждая о событиях, которые моги привести к гибели.

– Я допускаю, – обратилась прокурорша к присяжным, – что Уильям проявлял к Анне Ли интерес в сексуальном плане. А когда она его отвергла, он задушил ее у копировальной машины, пока муж ждал ее дома.

Может, у Кимберли закончились любимые шоколадки Уильяма или она отказалась разменять ему купюру в сто долларов, и в отместку Уильям убил ее, завернул в брезент и протащил пару кварталов, чтобы закинуть в свою машину у жилого комплекса.

Легко представить, что мужчину типа Уильяма могли напугать спортивное телосложение и физические навыки Джилл. Что, если она слишком надавила на него во время одной из тренировок, как-то унизила его атлетические способности и в качестве наказания он схватил ее за шею и душил, пока она не перестала дышать?

А с Эммой все просто, – заключила прокурорша. – Мужчины постоянно убивают женщин на свиданиях. Она не похожа на фотографию в приложении? Мертва. Пытается пораньше сбежать со свидания? Мертва. Не хочет заниматься сексом? Мертва. Делает все правильно? Мертва. Невозможно понять, почему одни женщины погибают, а другие продолжают жить, но определенные демографические страты женщин более подвержены риску, чем другие. Как у белой цисгендерной женщины из среднего класса, все было на стороне Эммы, но все же она погибла после свидания не с тем мужчиной. Это печально.

После такого красноречивого перечисления доказательства в пользу виновности Уильяма казались неопровержимыми. Я посмотрела на свой список, где в колонке «Виновен» значилось «умный», «богатый» и «есть мотив». А в списке причин, по которым его можно посчитать невиновным, не было ничего.

Я знала, что мой парень мог быть серийным убийцей, но слышать это от кого-то постороннего – совсем другое дело. Сестра Джилл в первом ряду плакала, а мать поглаживала ее по спине. Я выводила каракули на странице блокнота, пока ручка не проделала в бумаге дыру.

Дотти рядом со мной ковыряла кутикулы. Было непонятно, скучает она или нервничает.

Я почувствовала облегчение, когда пришла очередь защиты. Разбирательство в суде – это никоим образом не спортивный матч, но я не могла не думать о них как о членах своей команды, которая на этот момент состояла только из меня, Дотти, адвокатов и самого Уильяма. Это была ситуация Давида и Голиафа, где Давида обвиняли в убийстве толпы женщин.

Оба адвоката Уильяма были пожилыми белыми мужчинами, которые обладали неуловимым сходством с его отцом и таким сильным южным акцентом, что он казался фальшивым. Как минимум у Уильяма было преимущество в виде хороших связей в юридическом мире. При иных обстоятельствах их надменная манера вывела бы меня из себя. Они явно были из тех, кто привык получать желаемое вне зависимости от того, по скольким головам придется пройти. Но сейчас я была рада, что мы на одной стороне.

– Обвинение пытается убедить вас, что у них дело в шляпе, – начал один из адвокатов. – На самом деле – отнюдь нет. За исключением простых совпадений, мистера Томпсона с этими четырьмя женщинами не связывает абсолютно ничего. Улик не нашли: ни в его машине, ни в его квартире нет следов ДНК или отпечатков пальцев.

Клянусь, что услышала одобрительное урчание со стороны Дотти.

– Уильям Томпсон хороший человек. Он юрист, налогоплательщик, достойный член общества, оказавшийся в неприятностях из-за близости трагедии. Как бы вы себя чувствовали, если бы кого-то из ваших знакомых убили, а пока вы оплакиваете его смерть, вас же в ней и обвинили?

Я записала: «хороший человек?» в колонку «Невиновен» ровно напротив «опыт насилия в прошлом?» в противоположной колонке. Я снова посмотрела на затылок Уильяма, который оставался все так же нем.

– Думаешь, он это сделал? – спросила я Дотти в конце первого дня.

Она взглянула на меня.

– Есть вещи, которые должны быть известны только Богу, – ответила она.

Как мне предстояло выяснить в последующие недели, все мы по-разному справляемся со своей любовью к человеку, которого мир не велит нам любить. Просто некоторые из нас более честны с собой, чем другие.

19

Когда обвинение начало допрос свидетелей и судмедэкспертов, я составила собственный список людей, с которыми хотела бы побеседовать – в частности, с другими членами семьи Томпсон. Обвинение интересовали события, сопутствующие смертям жертв, а мне хотелось узнать самую сердцевину личности своего парня.

Я смотрела на затылок Уильяма, а следовательно, смотрела и на членов его семьи, которые сидели за ним. На третий день суда я увидела, как мать Уильяма направляется в дамскую комнату во время перерыва, и поспешила за ней.

Родители Уильяма, Марк и Синди, были парочкой еще в старшей школе. Марк играл в футбольной команде, а Синди была чирлидершей. Отец Марка был юристом, а отец Синди – генеральным директором банка. Обе их матери были домохозяйками. В зависимости от слушателя это могло звучать и как идеальная история любви, и как медленная смерть от удушья.

Они вместе отправились в колледж, уже зная, что поженятся после выпуска. Синди забеременела в первую брачную ночь, и они купили домик в родном городе, заранее предполагая, что переедут в имение Томпсонов сразу после смерти отца Марка.

В своих письмах Уильям рассказывал о любви отца рассуждать о том, как он своим трудом пробился на вершину. Хотя на самом деле он уже родился на вершине.

Отец полагает, что в нашем обществе всем воздается по заслугам, но ему просто никогда не намекали, что собственных заслуг у него нет.

Он дружил с мэром, половиной городского совета и несколькими членами законодательного собрания. Каждое утро Марк завтракал с другими юристами в городе – в местечке, где цены на завтраки не менялись тридцать лет. По выходным он играл в гольф в местном клубе, который помогал основывать его дед, и на куче билбордов по всему городу красовалось его лицо.

Единственная причина, по которой отец сам не пошел в политику, в том, что он любит дергать за невидимые ниточки. Никто не может тебя критиковать, если не видит, что именно ты делаешь.

Синди не так идеально вписалась в уготовленный ей шаблон, хотя со стороны это ни для кого не было заметно. Ей не нравилось быть матерью и заниматься домом, и она решила проблему, наняв бригаду нянь и вступив в попечительские советы всех благотворительных организаций, куда ее допустили.

Люди считают мою мать хорошим человеком, потому что она – волонтер множества фондов. Как сотрудник некоммерческой организации, ты наверняка понимаешь разницу между попечителями и теми, кто по-настоящему пачкает руки. Моя мать любит ходить на обеды и торжественные вечера и фотографироваться. Она – специалист по аукционам, тематическим вечеринкам и выбиванию налоговых льгот для отца.

Пусть их жизнь и была чуть сложнее, чем казалось со стороны, но в одном Марк и Синди Томпсон были уверены: ни один из их сыновей не станет серийным убийцей, когда вырастет. Поэтому для них были крайне неприятны текущие обстоятельства, повлекшие собой отклонение от давно проторенного маршрута.

Признаюсь, я испытываю некоторое злорадство, уничтожая идеальную картинку, которую мои родители демонстрируют миру. Мэр отказывается появляться с отцом на публике, а мать попросили оставить официальные посты некоторых благотворительных организаций, продолжая, конечно, жертвовать анонимно.

Когда я зашла вслед за Синди в уборную, я не совсем понимала, что делать дальше. Я потеряла ее из вида, прежде чем она зашла в одну из кабинок, и, хотя ее красные туфли узнать было несложно, под двери я все-таки решила не заглядывать. Я ждала ее выхода у раковин, игнорируя собственный переполненный мочевой пузырь.

И тогда я познакомилась с Лорен.

– У вас есть тампон? – спросила она.

Я увидела ее лицо в зеркале – молодое и красивое. Я предположила, что она одна из подруг Анны Ли. Я порылась в сумке и протянула ей тампон, предварительно сдув с пленки пыль и ниточки.

– Спасибо, – сказала она.

Синди вышла из кабинки. Мы с Лорен смотрели, как она моет руки, прежде чем освежить помаду.

– Это мать Уильяма Томпсона, – шепнула мне Лорен, когда Синди вышла.

– Я знаю, – ответила я.

Рыбак рыбака видит издалека – мы сразу все друг о друге поняли. Лорен приехала на суд вовсе не из-за Анны Ли, а из-за Уильяма: он оказался вторым убийцей, в которого она влюбилась. Первым был сорокапятилетний Крис Купер – белый мужчина, обвинявшийся в поджоге собственного дома, в результате которого погибли его жена и сын. Купер настаивал, что ничего не поджигал и никогда бы не причинил зла своей семье.

«Вы не представляете, каково это: когда тебя обвиняют в самой большой трагедии в твоей жизни», – говорил он журналистам.

Лорен узнала о Крисе Купере из тру-крайм подкаста, когда была десятиклассницей. Она превратила увлечение тру-краймом в одну из ключевых характеристик своей личности, считая себя лучше других девчонок, которые строят свою индивидуальность на «игре в школьной команде по футболу» или на «любви к лошадям». В подкасте приводились убедительные доводы в пользу невиновности Купера, и Лорен, которой всю жизнь повторяли, что она способна на все, твердо решила его освободить. Но в итоге Купер проиграл суд по апелляции, а родители Лорен, обнаружив его весьма откровенные письма к их несовершеннолетней дочери, навсегда запретили ей с ним общаться. Сложно запретить кому-то письма, так что Лорен прятала марки по всей спальне, чтобы иметь возможность поддерживать с ним контакт. К ней потерял интерес сам Купер, когда нашел девушку помоложе, совсем свеженькую и страстно в него влюбленную.

Лорен пожала плечами, рассказывая об этом.

– Я была молода, – сказала она. – Я не знала, что такое настоящая любовь.

У ныне девятнадцатилетней Лорен были длинные темные волосы и хрупкая фигура, вызывавшая зависть. Она не была красива в конвенциональном смысле. Хуже – она обладала уникальной красотой, которая так ценится в зрелом возрасте, но остается незамеченной в жестоком мире старшей школы.

– А парни твоего возраста тебя не интересуют? – спросила я.

Лорен рассмеялась.

– Парни моего возраста скучные. Они только и хотят, что играть в видеоигры.

Я не знала, как открыть ей глаза на то, что потом лучше не становится. Подозреваю, если она решила провести летние каникулы на суде над серийным убийцей, то, наверное, уже в курсе.

В нашей маленькой группе была особая сплоченность. Сидя между Лорен и Дотти, я наслаждалась чувством товарищества, которое не ощущала со времен старшей школы, когда все мои друзья собирались в театральном классе перед первым звонком. Тогда я принимала эти моменты как должное, а спустя годы ужасно по ним тосковала. Как глупо, что, повзрослев, человек должен помешаться на серийном убийце, чтобы завести новых друзей.

Я не рассказала им, что Уильям мой парень. Это было бы похоже на выдумку, хотя в виде доказательства у меня с собой были его письма. Дотти и Лорен думали, что мы одинаковые. Три женщины, состоящие в односторонних отношениях с серийным убийцей. Я не хотела рушить установившуюся между нами крепкую связь и объяснять, что нет, наши с Уильямом отношения вполне двусторонние и взаимные. Особенно учитывая то, что я не получала от него писем с момента приезда в Джорджию.

Пока обвинение вызывало свидетелей, я писала Уильяму письма и помечала в блокноте особо важные заявления свидетелей.

Дорогой Уильям!

Твои волосы сегодня особенно хорошо выглядят. В тюрьме разрешают пользоваться специальными средствами или это все от природы?

Виновен:

полиция нашла визитку Уильяма в одной из сумочек Анны Ли.

Дорогой Уильям!

Я подружилась с парой девочек на суде. Ты, наверное, видел, как я сидела между ними. Ты же видел меня, да?

Невиновен:

в той же сумке у Анны Ли лежали визитки многих других людей. Она активно работала над выстраиванием деловых контактов.

Дорогой Уильям!

Ты же получаешь мои письма, да? От тебя уже давно нет никаких вестей. Так странно быть в Джорджии совсем одной. На самом деле я никогда не была по-настоящему одна, ни разу в жизни. Рядом всегда были родители или Меган.

Виновен:

запись с камер на заправке Кимберли за несколько дней до ее смерти.

Дорогой Уильям!

Я нашла хорошее местечко с пончиками рядом с судом. Хотелось бы мне принести тебе один. Я лично люблю съесть хороший классический пончик. Если я в тебя им запущу, сможешь поймать?

Невиновен:

сотни людей посещали заправку в тот же самый временной интервал.

Дорогой Уильям!

Сегодня после суда я сидела у бассейна. Ощущение почти как на отдыхе, не считая постоянного шума от воздуходувки.

Виновен:

Джилл сделала в календаре заметку о персональной тренировке с Уильямом за два дня до исчезновения.

Дорогой Уильям!

Сегодня ты был так близко ко мне, что я чуть не протянула руку, чтобы дотронуться до тебя. Не уверена, что ты меня заметил.

Невиновен:

никто не видел Уильяма в фитнес-клубе в день смерти Джилл.

Дорогой Уильям!

Я попробовала тако из фургона, который сегодня остановился у суда. Тако со свининой просто 10/10.

Виновен:

Уильям был последним человеком, с которым видели Эмму.

Дорогой Уильям!

Надеюсь, что ты скоро мне ответишь. Я скучаю по твоим словам.

Невиновен:

ни одна другая женщина из числа тех, с кем Уильям встречался благодаря приложению для знакомств, не была убита. Впрочем, одна погибла в не относящейся к делу автомобильной аварии.

Если какие-то показания было неприятно слушать – а таких было много, – я сосредотачивала свое внимание на семье Томпсонов.

Когда судмедэксперты показывали фотографии посиневших и гниющих трупов, я наблюдала, как Марк обнимает Синди за плечи. Когда описывали, каким пыткам подвергались женщины, прежде чем их все-таки убивали, я заметила, как Марк шепчет что-то на ухо брату Уильяма.

Пока присяжные пытались определить, виновен Уильям или нет, я искала в поведении Марка и Синди признаки того коварства, в котором он обвинял их в письмах. Разумеется, приглядываясь достаточно долго, я замечала, как маски местами сползают с лиц, обнаруживая под собой монстров.

20

По окончании суда я каждый день возвращалась в гостиничный номер. Прежде чем отправиться к себе, я всегда проверяла у сотрудников на ресепшене, не пришло ли мне письмо. Я так и не получила ничего от Уильяма с самого приезда в Джорджию полторы недели назад. Я волновалась, что он не получил мой новый адрес или, что еще хуже, увидел меня и передумал быть моим парнем.

– Ждете что-то важное? – спросила женщина на ресепшене.

– Письмо от друга, – ответила я.

– Любовное письмо? – приподняла бровь она.

– Что-то в этом духе.

Через несколько дней она догадалась, что я жду письма от Уильяма Томпсона. Тем более я упомянула, что приехала сюда на суд, и сказала ей не пугаться, когда адресом отправителя окажется тюрьма. Я изобразила смущение, когда она сопоставила факты, но, думаю, я на самом деле хотела, чтобы она знала.

– Я помешана на нем, – призналась она, узнав, что я приехала в город на суд. – Мне нравится весь тру-крайм. Всегда говорят о серийных убийцах прошлого, но это просто сумасшествие, когда он живет в одно время с тобой, буквально у тебя на заднем дворе. Знаете, сестра моей подруги ходила в одну школу с Кимберли.

– Вау, ну и совпадение, – прокомментировала я.

Я сдержалась и не стала хвастаться, насколько я ближе к Уильяму, чем она. Близость к опасности легко может превратиться в соревнование: так некоторые люди спорят о том, чье детство было паршивее и травматичнее.

– Я буду внимательно следить за всеми входящими письмами, – заверила она.

Мне было неприятно, что она прикоснется к конверту раньше меня. Такие вещи становятся важны, когда весь физиологический аспект отношений реализуется через бумагу.

Проверив ресепшен, я возвращалась в свой номер, который уже казался абсолютно моим. Жизнь в отеле – это не то, о чем я фантазировала в детстве. Я покупала буханку хлеба, арахисовое масло и пластиковые ножи, чтобы сделать на ужин сэндвичи в целях экономии. Однако мой голод – и реальный, и воображаемый – обычно брал надо мной верх, так что я завела привычку останавливаться в фастфуде по дороге домой. Я обычно не позволяла себе такое дешевое баловство в нормальной жизни.

Я съедала все в кровати, выпуск за выпуском глядя передачи про ремонт. Я пыталась заниматься по видеотренировкам Джилл, когда у меня была энергия – то есть почти никогда. Суд изматывал как физически, так и эмоционально. Иногда я писала письма Уильяму, но чаще просто пораньше укладывалась в кровать и засыпала на крошках от ужина за неимением других занятий.

Через полторы недели судебного разбирательства я так и не сблизилась с семьей Томпсонов, как планировала. Атмосфера суда делала затруднительными попытки завязать разговор. Мы с Дотти и Лорен были не единственной образовавшейся коалицией. Друзья и родственники жертв тоже сложились в небольшие группки, основанные на скорби. Друзья Анны Ли сошлись с друзьями Эммы, а сестра Джилл проводила им занятия по потоковой йоге в незанятых помещениях суда: они выпускали негативную энергию, скопившуюся в плечах и спине. Они ходили в уборную, к фонтанчику с питьевой водой и к фургонам с едой небольшими стайками. Я знала, что стайки обычно формируют для защиты, а не для нападения. Но все же чувствовала себя подавленной: как будто они самые популярные девчонки в школе, а я – уродина.

Я хотела объяснить, что изначально была на их стороне. «Я одна из тех, кто помог разоблачить Уильяма», – хотелось сказать мне. Только это была не совсем правда, потому что я видела фотографию Уильяма и отсекла его, как неспособного на такое преступление. Они избегали меня, как будто чувствовали на мне его воздействие, хотя я даже его не касалась. Очевидно, у «тех женщин» все-таки был особый аромат.

Я знаю, я здесь не чтобы заводить друзей, но все-таки мне бы хотелось, чтобы они были дружелюбнее, – писала я Уильяму.

Эгоцентрическое заявление, учитывая, что Уильяма ненавидели единодушно.

Раз я не могла добраться до Томпсонов в зале суда, я решила попробовать пообщаться с ними за его пределами. Тогда я начала понемножку следить за всем семейством.

Вместо того чтобы вернуться в свой номер после суда, я вышла вслед за Марком и Синди Томпсон. Их имение находилось в нескольких часах езды от города, и, чтобы не обременять себя долгими поездками, они арендовали квартиру – достаточно большую, чтобы там мог устроиться и брат Уильяма с женой. Подозреваю, им стало бы не по себе, узнай они, насколько просто отследить их местонахождение.

В первый вечер слежки я доехала с ними до квартиры, припарковала машину на противоположной стороне улицы и стала ждать, когда что-нибудь произойдет. В какой-то момент к ним приехал курьер с пакетами еды, и мой живот тоже заурчал, напоминая, что надо поесть. Вскоре мне стало скучно, и я поехала домой, набрав себе ужин в вендинговых автоматах.

На следующий вечер я вернулась на то же место с ноутбуком с кучей скачанных фильмов, но так их и не посмотрела, потому что Марк, Синди, Бентли и его жена буквально через десять минут вышли из квартиры и поехали в ресторан.

Ресторан оказался стейк-хаусом, который не подошел бы мне по ценовой категории даже в лучшие времена.

– У вас забронировано? – спросила хостес, когда я вошла. В этом вопросе таилось презрение. Если ей приходилось спрашивать, она уже понимала, что человеку здесь не место.

– Нет, – призналась я.

Она вздохнула:

– Сколько?

– Только я.

– Вы можете сесть за стойку, если хотите, или ожидайте около часа.

Я приняла предложение сесть у бара, хотя, к моему разочарованию, стулья были развернуты в другую сторону от остального зала. Мой стул оказался втиснут между парочкой, наслаждающейся закусками, и двумя подружками, пришедшими выпить. Внутри кольнуло при воспоминании о Меган.

Отсутствие цен в барном меню меня напугало, так что я заказала самое дешевое, что нашла из еды, – зеленый салат. У меня уже болела шея от того, что я постоянно оглядывалась. Наконец я заметила семейство Томпсонов за столиком в углу. У Марка и Бентли были одинаковые коктейли янтарного цвета, а Синди что-то потягивала из бокала для мартини.

Я сразу поняла, даже издалека, что Марк и Бентли направляли беседу. Таков их тип – эти мужчины любят завладевать вниманием любой компании, в которой оказываются. Периодически Синди или ее невестка вклинивались с комментарием или смешком, но в основном они молчали. Я напрягала слух, пытаясь расслышать их разговор, но среди гула ресторана это было решительно невозможно.

Мой салат оказался маленьким, невкусным и стоил шестнадцать долларов. Я с ужасом думала о том, сколько всего можно купить в «Тако Белл» за такие деньги. Я ждала, пока что-то произойдет, но ничего не происходило. Мужчины заказали еще выпить. Это была серьезная доза алкоголя для четверга, но и я не трезвенница; несколько лишних коктейлей еще не означают, что семья прогнила насквозь.

Я прикончила свои овощи минут за пять. Пара рядом со мной заказала стейки, и я наблюдала, как женщина режет сочащееся кровью мясо. Вообще я не люблю стейки, но, когда он тебе недоступен, конечно, хочется только его. Я попросила бармена еще раз дать мне меню и предприняла отчаянную попытку найти какой-нибудь отруб по приемлемой цене. Ничего не обнаружив, я скрепя сердце заплатила за свой салат и отправилась в уборную перед уходом.

Это был один из тех красивых туалетов с большими вращающимися дверями, где посетителю предоставляется полная приватность, а гигиенические средства настолько мощные, что устраняют любой запах, угрожающий проникнуть в воздух. Я вышла из кабинки и увидела жену брата Уильяма, Вирджинию, – она мыла руки у одной из раковин. Наши взгляды встретились в зеркале, на ее лице вспыхнуло узнавание, но она быстро отвернулась. Открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но потом снова его закрыла. Вытерла руки бумажным полотенцем и молча ушла.

Из ресторана я вышла в плохом настроении. Столько времени и денег потрачено впустую! Я так и не внедрилась в зловещее семейство Томпсонов и не приблизилась к тайне Уильяма и убитых женщин. Вместо этого я просто наблюдала, как они поглощают ужин, и жевала какие-то вялые овощи, которые совсем не наполнили мой желудок.

От голода я ослабла, и в этом уязвимом состоянии меня начали одолевать мысли, почему Уильям не пишет с самого моего приезда в Джорджию. Я вообще была ему интересна или он просто хитростью заманил меня на суд, чтобы я просиживала там по восемь часов, пялясь на его равнодушный затылок? В нормальных отношениях, думала я, мне бы точно не пришлось следить за его семьей. Напротив, он бы сам мне ее представил, и я могла бы наблюдать их психозы воочию.

Будь Уильям Максом или любым из тех мужчин, с кем я встречалась, – с рабочим мобильным телефоном под рукой, – я бы уже строчила ему отчаянные, сумбурные сообщения, которые неизбежно отвращают от меня мужчин; впрочем, заставить себя их не писать я тоже не в состоянии. Но в данной ситуации я могла лишь написать ему возмущенное письмо и уже сочиняла текст, когда шла в свой номер.

Ты предложил мне стать твоей девушкой, а теперь отвечаешь гробовым молчанием. Я понимаю, что у меня заниженные ожидания, но все же не настолько. Я все-таки человек, знаешь ли. Я не как те убитые женщины, которые уже ничего с тебя не спросят. Это большой плюс трупов, да? Они не могут раскритиковать тебя за твое поведение, в отличие от живых, на которых ты наплевал.

Ты действительно хотел, чтобы я приехала, или это все для тебя игра? Наверное, было глупо воспринимать всерьез твои слова об отношениях. Ха-ха. Наивная маленькая Ханна, вечно в поисках любви. Ну что же, ты меня поймал.

Ты столько понаписал о своей семье, но я наблюдала за ними последние пару дней, и, должна сказать, мне они кажутся абсолютно нормальными. Даже достойными восхищения. Думаю, внутри тебя что-то сломано, поэтому ты и причиняешь людям зло. Хватить винить весь мир вокруг, и прими уже ответственность за свои поступки.

Дверь моего номера пискнула, когда я прокатала ключ-карту, а потом громко за мной захлопнулась. Все слова, которые я затверживала у себя в голове по дороге домой, испарились, как только я увидела кровать. На ней лежала стопка конвертов с запиской от сотрудницы ресепшена: «Хотела быть уверена, что они до вас дойдут».

Уильям наконец ответил мне.

21

Когда мы встречались с Максом, у него была привычка писать мне по ночам и спрашивать: «Не спишь?» В переводе эта фраза значила: «Не хочешь настолько унизиться, чтобы вылезти из кровати в такой час и приехать ко мне потрахаться?» Мне каждый раз хотелось оставить его без ответа, но ведь после любого сексуального контакта он потенциально мог в меня влюбиться, так что я никогда не находила в себе сил отказать. И всегда приезжала.

Уильям не мог писать мне сообщений. Какая бы контрабанда ни просачивалась в его тюрьму, мобильных телефонов там не было. Но и ему удалось лишить меня сна. Я не умею любить мужчин, при этом не отказываясь минимум от одной базовой потребности.

Я разложила конверты на кровати в порядке написания. Я была как жена военного, муж которой наконец-то вернулся на базу.

Дражайшая Ханна!

От одного вида почерка моего парня у меня по спине побежали мурашки.

Однажды ты описала депрессию как чувство изоляции, которое преследует даже в толпе. Именно это я ощутил, когда вошел сегодня в зал суда. В воздухе витало столько ненависти, что я как будто вдыхал ее. А потом я увидел тебя, Ханна. В жизни ты даже красивее, чем на фотографиях. Я знаю, ты многим пожертвовала, чтобы приехать сюда ко мне, и я не могу выразить, как ценю это. Само осознание, что ты здесь, рядом, помогает мне прожить очередной день.

Мое плохое настроение рассеивалось с каждым словом. Было глупо сердиться на Уильяма из-за недостатка общения, ведь он лишился контроля почти над всеми аспектами своей жизни. На самом деле он был более надежен, чем большинство мужчин, с которыми я встречалась. По крайней мере, он у меня перед глазами пять дней в неделю.

Я продолжила читать рассказ Уильяма о том, как, несмотря на ненависть, ему приятно выбраться из тюрьмы и надеть обычную одежду.

Я не чувствую себя собой без своей одежды, – делился он. – Я рад возможности хорошо выглядеть при тебе. В тюрьме тебя стараются обесценить всеми возможными способами, и один из них – отнять все, что когда-то внушало тебе самоуважение.

Непосредственно про разбирательство Уильям ничего особо не писал, и это меня разочаровало, хотя я понимала, что адвокаты порекомендовали ему распространяться как можно меньше. Для обвиняемого в серийных убийствах не существует такой вещи, как тайна переписки, и мне не хотелось, чтобы прокуроры использовали что-то из писем ко мне против него. Но, признаюсь, мне нравилась идея дачи показаний, и кучу времени на суде я развлекалась фантазиями о том, что сказала бы в качестве свидетеля.

Иногда я представляла сценарий, при котором я заявляю о его невиновности.

«Послушайте, – говорила бы я с трибуны. – Этот мужчина попросил меня быть его девушкой. Как подобный человек может быть серийным убийцей?»

А иногда я поддерживала обвинение: «Этот мужчина попросил меня быть его девушкой. Кем он может быть, как не серийным убийцей?»

Хотя камеры в суде были запрещены, в этих фантазиях каждое мое заявление сопровождалось щелчками десятков старомодных фотоаппаратов, настырно стремящихся запечатлеть лицо девушки Уильяма Томпсона.

На самом деле я бы не смогла выйти на трибуну. Любые мои слова стали бы предательством по отношению к одной из сторон.

Но к двум моментам на суде Уильям возвращался постоянно, отвлекаясь от иронизирования над едой, которой его кормили, и пересказов книг, которые он прочитал.

Первый касался упоминания обвинением его так называемого «опыта насилия в прошлом».

Прокурорам нравится рассуждать о моем «опыте насилия в прошлом». Но подразумевает ли эта фраза только насилие, которое совершил сам человек, или насилие, примененное к нему, – тоже? Я не хочу воображать, что мне в детстве причинили больше вреда, чем большинству людей; в некотором смысле – в частности, в финансовом – я гораздо более привилегирован, чем средний человек. Но я искренне полагаю, что испытал в юности такое, что ни один ребенок не обязан испытывать.

Я не считаю, что хоть кто-то входит во взрослый возраст невредимым. Сейчас, по крайней мере, я могу не прикидываться, что я в порядке.

В другом письме он делился:

Мне хочется думать, что если бы люди меня как следует узнали, по-настоящему узнали, то испытали бы большее сочувствие к моей ситуации. Но, боюсь, это заставит их проклинать меня еще больше. Я никак не могу понять, чего заслуживаю.

Второй и, скорее всего, связанной с предыдущей темой была физическая близость его семьи на суде.

Хотел бы я иметь возможность пригласить тебя сесть поближе, – писал он. – Адвокаты – друзья моего отца, да и все на свете как будто друзья моего отца, так что он обеспечил себе непосредственный доступ ко мне. Я бы от этого отказался, если бы меня спросили. Я бы предпочел, чтобы там была ты.

Этот суд причиняет им боль. И они постоянно мне об этом напоминают. Отец помешан на гордом имени семьи Томпсонов. «Это все, что у нас есть», – любит повторять он, как будто не обладает всеми возможными материальными благами. Гарантирую тебе, он ни на секунду не задумался о том, как его собственные поступки могли довести нас до такого. Иногда я так злюсь на него, что меня трясет. В такие моменты я думаю о тебе, Ханна. Ты мой единственный свет в сумраке этого мира.

Я разрывалась между раздражением из-за туманности его формулировок и восторгом из-за его любви. Что-то – или очень много «чего-то» – случилось с Уильямом в детстве, это было ясно. Но мне хотелось услышать, что именно. Тогда бы я заверила, что смогу любить его, несмотря ни на что. Или же, решив, что для меня это чересчур, что не смогу любить вовсе.

У меня никак не получалось соотнести Томпсонов, изображенных в письмах Уильяма, с Томпсонами, за чьим ужином я шпионила тем вечером. Люди далеко не всегда такие, какими пытаются выставить себя на публике. Как женщине, мне хорошо это известно. Это одна из причин, почему люди часто не доверяют женщинам, обвиняющим в насилии своих очаровательных обидчиков. «Мы уверены, – говорят они, – что заметили бы в этом человеке монстра».

Я вспомнила, как люди в суде общались с Марком Томпсоном – как будто он член семьи одной из жертв, а не отец предполагаемого убийцы. Если он и был монстром, то на поверхности это никак не проявлялось.

По своей заученной привычке я ответила Уильяму сразу. Я не упомянула ни слежку за его семьей рядом со съемной квартирой и в стейк-хаусе, ни съеденный мною жалкий салат. Я написала только:

Находиться рядом с тобой – величайший дар. Я очень счастлива быть здесь и поддерживать тебя.

22

Впервые что-то подозрительное в поведении Марка Томпсона я заметила на вторую неделю разбирательства.

Я проснулась рано утром в субботу и поехала к их съемной квартире. Я обрадовалась, увидев машину Марка и Синди у дома. Выходные после судебной недели были одинокими: Дотти уезжала домой провести время с детьми, а Лорен ходила по барам, которые были для меня слишком молодежными. Пусть торчание у дома Томпсонов и не дарило неожиданных открытий, но у меня хотя бы было занятие.

Первым я увидела Бентли. Он неожиданно выбежал из-за угла в спортивном костюме, так что я еле успела пригнуться и спрятаться. Бентли был очень симпатичный, о чем Дотти ежедневно мне напоминала.

– Так жаль, что он женат, – говорила она. – Я бы его сразу взяла в оборот.

Ты тоже замужем, не стала напоминать ей я.

Бентли постоял у двери, нервно поглядывая на часы, а потом зашел внутрь.

Спустя полчаса вышел Марк и сел в машину. Я поехала за ним, скрестив пальцы. Я была не самым уверенным водителем, и мне совсем не улыбалась идея гоняться за ним по всему городу. К счастью, Марк почти сразу остановился у заправки, припарковал машину у входа и зашел внутрь. Буквально через секунду я поняла, что это не случайная автозаправка, а та самая, где работала Кимберли до убийства.

Марк оставался внутри несколько минут. Потом вышел с одноразовым стаканчиком и пакетом печенья с орехами и сел в машину. Он завел двигатель и уткнулся в телефон. Я не видела, что он делает, но заметила, как мужчина двигает губами, будто говорит с кем-то.

В какой-то момент Марк все-таки тронулся с места, и я попыталась сесть ему на хвост. Но он был умелым водителем и шустро петлял по улицам, так что на шоссе я потеряла его окончательно. Но это не имело значения. Интуиция подсказала мне, куда он направляется. Я ввела в GPS адрес спортзала, где работала Джилл. Я совсем не удивилась, увидев его машину на парковке. Я остановилась неподалеку. В машине его не было – видимо, он уже зашел внутрь. Но я не последовала за ним. Моя одежда, пусть и вполне удобная, никак не сходила за спортивную.

Марка не было целый час, и я успела сделать в блокноте несколько заметок о его активности.

«По всей видимости, Марк Томпсон посещает места, где убитых женщин видели последний раз. Мне кажется, он делает это не впервые. Это выглядит почти как ритуал».

Марк продолжил свой убийственный тур: после тренировки он поехал в ресторан, где ужинали Уильям и Эмма. Я незаметно проскользнула вслед за ним. На этот раз Марк сел у бара, а я заняла столик за его спиной.

К счастью, у ресторана оказались вполне доступные комплексные обеды. Я заказала пасту, к которой шел салат и хлебные палочки. Я бы описала свой ланч не иначе как питательный. Мы с Марком оба смотрели в телефоны во время еды – с той только разницей, что я не переставала наблюдать за ним, пока он читал. Я не могла поверить, что никто вокруг не осознает происходящего. Это же Марк Томпсон, отец Уильяма Томпсона, обвиняемого в убийстве женщины, с которой он ужинал в этом самом ресторане непосредственно в день ее гибели! Тем не менее его обслуживали как любого другого посетителя.

Я ела быстро, чтобы точно закончить раньше Марка. Ему осталось посетить только одно место – бывший офис Уильяма. Поскольку была суббота, необъятная парковка почти пустовала, и здание казалось заброшенным. Марк не пытался зайти внутрь. Он просто стоял на парковке и глядел на сверкающую стеклянную башню, пока я наблюдала за ним из машины. Он меня не заметил, а если и заметил, то никак себя не выдал.

Я надеялась, что после этого он сделает еще что-то и это позволит разгадать его скрытые намерения. Но он просто отправился обратно на съемную квартиру и оставался там до тех пор, пока мне не надоело торчать в машине.

– Вам не кажется, что в Марке Томпсоне есть что-то подозрительное? – спросила я Дотти и Лорен в понедельник, когда процесс возобновился.

– Мне кажется, все богатеи подозрительные, – ответила Лорен.

– Подозрительно то, что его сына сейчас судят, если ты об этом, – сказала Дотти. – А в остальном мне он кажется совершенно нормальным.

Я рассказала им, чем занималась в выходные: как по очереди ездила за ним по всем местам исчезновения убитых женщин.

– И что ты предполагаешь? Думаешь, он их убил? – спросила Дотти.

– Я не знаю, что предполагать, – ответила я. – Но что-то с ним явно нечисто.

Я решила отправиться в собственный убийственный тур: на этот раз без Марка.

На следующий день по пути в суд я заехала на автозаправку Кимберли за кофе. У дверей стоял пожилой мужчина и ел шоколадный пончик, который, видимо, купил на заправке.

– Извините, – обратилась к нему я. – Прошу прощения за вопрос, но вы часто здесь бываете?

– Вы же не хотите втянуть меня в неприятности, а? – спросил он шутливым тоном. Будь он помоложе, это можно было бы принять за флирт.

– Нет, ничего такого. Я просто хотела спросить: вы, случайно, не были знакомы с женщиной по имени Кимберли, которая здесь работала?

– А, вы одна из них.

– Кого?

– Женщин, которые тут ошиваются и спрашивают про Кимберли. Сейчас они поуспокоились, но раньше их тут были толпы. Я скажу вам то же самое, что и всем остальным. Да, я знал ее. Она была по-настоящему добрым человеком, и мне очень жаль, что она умерла. Нет, я никогда не видел парня, который вроде как ее убил, ну, или мне так кажется. Сюда ходит куча людей, похожих на него. Я их между собой не различаю. – Он усмехнулся. – По мне, они все выглядят как белые парни.

Я пихнула обратно в задний карман телефон, который уже подготовила, чтобы показать ему фотографии Марка и Уильяма. Меня смутило, что этот мужчина сразу отнес меня к «тем женщинам»: совсем как Меган. Мне хотелось объяснить, что я не просто одна из многих, как он предполагает, а самая настоящая девушка Уильяма Томпсона. Внезапно я поняла, почему девочки из «Семьи» Мэнсона в качестве выражения любви охотно вырезали у себя на лбу свастики. Им хотелось, чтобы их воспринимали как особо приближенных, как преданных последовательниц – пусть это и обрекало их на всеобщую ненависть до конца жизни.

Я зашла внутрь, выбрала самый большой стакан и налила себе кофе. После недолгих колебаний я тоже взяла себе шоколадный пончик на кассе. Мои покупки были противоположностью изысканности, и я испытала от этого странное удовлетворение. Иногда тело просто хочет закинуть в себя какую-то гадость.

Новой кассиршей оказалась молодая, симпатичная черная девушка. В целом я не очень одобряю идею использования огнестрельного оружия для самозащиты, потому что чаще всего из пистолетов стреляют по тем, у кого есть пистолет. Но я понадеялась, что они дали ей оружие или хотя бы тревожный свисток для защиты от потенциальных убийц.

Я хотела спросить ее про Марка, но передумала после разговора с мужчиной у дверей. Я не хотела, чтобы она посмотрела на меня так же – как на какую-то сумасшедшую. Я расплатилась и ушла, не сказав ни слова.

Когда я вышла из дверей, мужчина все еще стоял снаружи.

– Эй, – окликнул меня он.

– Да?

– Будьте там поосторожнее.

Я улыбнулась.

– Спасибо.

– Никогда не знаешь, от кого ждать беды, – продолжил он.

Мне не понравилось, как изменилась его интонация. Во время нашей первой беседы мужчина казался безобидным, даже дружелюбным, но теперь в его тоне было что-то зловещее.

– Ну да, – сказала я и зашагала к машине. Я надеялась, что он не примет мою спешку за попытку убежать, хотя именно это я и делала. Я на какой-то момент забыла, что члены семьи Томпсонов – не единственные опасные люди на свете.

В суд я приехала с вымазанным шоколадом лицом и привкусом плохого кофе на губах.

– Что с тобой случилось? – спросила Дотти. – У тебя что-то на лице.

Я чувствовала себя отвратительно. Мой визит на автозаправку доказал только то, что Кимберли, видимо, никогда и нигде не могла чувствовать себя в безопасности.

Я взглянула на Томпсонов в дальнем конце зала. Бентли наклонился к отцу и шептал ему что-то на ухо. Марк рассмеялся. Я знала некоторых участников форума, которые бы распяли их за такое поведение. По их мнению, семья Томпсонов обязана была вечно пребывать в скорбном смирении.

– Мне кажется, я должна поговорить с Марком Томпсоном, – сказала я.

23

На четвертую неделю суда внезапная возможность сблизиться с семьей Томпсонов пришла откуда не ждали.

Когда я ехала за Марком в фитнес-клуб, где работала Джилл, мне пришла мысль самой завести абонемент. Так, подумала я, получится убить двух зайцев одним выстрелом. Это позволит расширить область расследования смерти Джилл, разузнать о роли в ней Марка, а заодно и потренироваться. К сожалению, полноценный абонемент я себе позволить не могла, так что взяла пробный на неделю.

Сестра Джилл все еще часто посещала спортзал. Они с ней были очень близки. Когда им было по двадцать с лишним, они несколько лет жили вместе, вместе занимались и вместе избавлялись от лишнего веса. Единственное, что сестра Джилл не сделала вместе с ней, – не умерла.

Во время дачи показаний она вспоминала, когда в последний раз видела сестру живой.

– Мы пораньше встретились, чтобы пойти на тренировку. Мы занимаемся – занимались – несколько раз в неделю. У меня было хорошее настроение, потому что я побила личный рекорд по весу в приседе.

– И что случилось потом? – спросила женщина-прокурор.

– Я пошла в раздевалку, чтобы потом поехать на работу. – Ее голос, даже в спокойном состоянии чуть слышный, теперь задрожал. – Я помахала ей на прощание. К ней уже пришел клиент. Я… Я даже не представляла, что вижу ее в последний раз.

– Когда вы начали подозревать неладное?

– Я послала ей с работы смешное видео с собакой в разных забавных нарядах, а она все не отвечала. Иногда она реагирует не сразу. У нее не всегда при себе телефон, когда она работает с клиентами, так что я не придала этому значения. Через пару часов мне позвонили из клуба и сообщили, что Джилл пропустила тренировочную сессию. Это было совсем на нее не похоже. Я попыталась ей дозвониться, но она не брала трубку.

– Когда вы позвонили в полицию?

Тут сестра Джилл начала плакать. И это были не тихие девичьи слезы, а настоящие рыдания, с оглушительными захлебывающимися всхлипами и текущим носом.

– Я все еще верила, что она в порядке. Ну, знаете, она могла забыть внести тренировку в расписание или что-то в этом духе. Только когда она не ответила на телефон на следующий день, я им позвонила. Я не могу выразить, насколько об этом жалею. Может, если бы я позвонила раньше, она все еще была бы жива.

Во время судебного процесса я заметила, что при разговоре о смерти, вне зависимости от ее причины, друзья и родные всегда пытаются взвалить вину на себя: это общий симптом скорби. Исключением была Кимберли, ведь она ни с кем не была настолько близка, чтобы ее захотели спасти – даже имея такую возможность.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы Джилл упоминала человека по имени Уильям Томпсон? – спросила прокурорша.

– Да, – с однозначной уверенностью ответила сестра Джилл.

– И что она про него рассказывала?

– Она говорила, что он постоянно пытался с ней соревноваться – упорно доказывал, что он сильнее ее. Это было странно, и Джилл даже раздумывала предложить ему взять себе тренера-мужчину.

После этих слов я взглянула на затылок Уильяма. В своих письмах он утверждал, что всегда был посредственным атлетом в глазах своего отца, который возлагал на него большие надежды. У меня сложилось впечатление, что соревноваться скорее любили его отец и Бентли, а Уильям был так, за компанию. Я не знала, было ли у него искаженное представление о самом себе, или он просто врал. А еще, возможно, сестра Джилл все преувеличивала в свете трагических событий.

– Я слышала, – шепнула мне на ухо Дотти, – что она фанатично занимается по видео Джилл.

– О, – прошептала я в ответ, как будто это была для меня новость и я сама уже давно это не практиковала.

На перекрестном допросе защита уточнила, опасалась ли Джилл еще каких-то мужчин.

– Конечно! – ответила ее сестра. – Джилл была знаменита. Ей поступало множество угроз. Люди злились, когда она не уделяла им внимания, и говорили, что ее потеря веса – обман. Но это были просто люди из интернета. Они не были знакомы с ней лично, как Уильям.

– А от Уильяма реальные угрозы поступали? – спросил один из адвокатов.

– Нет, – вынуждена была признать сестра Джилл. – Он никогда ей по-настоящему не угрожал – во всяком случае, я от нее такого не слышала.

Я осознавала, насколько странно ходить в тот же спортзал, что и сестра Джилл. С другой стороны, не страннее, чем следить за семьей Томпсонов. Тем более мне повезло быть белой женщиной с невыразительной внешностью: никто бы при взгляде на меня не заподозрил неладного.

Из инстаграма сестры Джилл я узнала, что, как и сама Джилл, она предпочитает заниматься ранним утром. Она выкладывала фотографии в спортивной форме с подписями типа: «Занятия спортом – единственное, что удерживает меня на плаву. Без них я бы просто легла в постель и не вставала».

Я никогда не была из тех, кто получает эндорфины от занятий спортом, хотя всегда стремилась к этому. В ближайшее утро перед судом я явилась в спортзал с заспанными глазами и в легинсах, к которым прилипло подозрительно много шерсти для человека без домашних животных. Отыскать сестру Джилл оказалось несложно. Здесь она была знаменитостью.

– Как у тебя дела? – подходили и спрашивали у нее как белые мускулистые ребята, так и пожилые черные женщины.

– Как прекрасно, что ты здесь! – говорили они. – Джилл гордилась бы, что ты продолжила свой спортивный путь, несмотря на трагедию.

Я понятия не имела, что делаю. Я старалась откровенно не подглядывать. Я взяла двадцатифунтовый вес, потом поменяла на пятнадцатифунтовый [10]. Даже живые тела имеют свойство постепенно атрофироваться. Затем я сделала становую тягу и направилась к тренажерам. Я четко следовала инструкциям и надеялась, что выполняю упражнения не совсем криво и неправильно. Ближе всего я подобралась к сестре Джилл у питьевого фонтанчика, бросив ей «привет» – простое проявление вежливости.

Весь остаток дня я ходила сонная и голодная и использовала тренировку как повод взять себе три тако в фургоне у суда. Я с трудом разлепляла глаза, когда судмедэксперт рассказывал, что для всех четырех убийств использовалась одна и та же веревка. Это была совершенно обычная веревка, говорил он. Такую можно купить в любом хозяйственном магазине.

Я ни разу не встретила в спортзале Марка, зато медленно сближалась с сестрой Джилл. На третий день наша беседа разрослась до целого «Привет, как вы?». Казалось, что между дружеским приветствием и настоящей дружбой не такая большая дистанция.

На суде очередной судмедэксперт описывал повреждения на телах, которые нельзя было отнести ни к причинам смерти, ни к травмам, полученным при падении в канаву.

– Очень похоже, что эти ранения были нанесены еще при жизни, – говорил он.

После него давал показания психиатр, заявивший, что такого рода действия очевидно указывают на тип убийцы, получающего удовольствие от причинения боли. Это были не убийства по необходимости или из корысти. Это были убийства ради воплощения фантазий.

К концу моей бесплатной недели в спортзале все мое тело ныло, а мозг почти отказывал. Вместо того чтобы продолжить следить за Томпсонами, я проводила вечера в компании дешевой пиццы, которую брала по дороге до отеля.

Только в последний день пробного абонемента сестра Джилл узнала меня.

Она занималась на стойке для приседаний.

– Вы уже заканчиваете? – спросила я, когда она поставила штангу на перекладины. Как будто я знала, что делать с этой штангой!

Она кивнула и глотнула воды из бутылки.

– Извините, что так надолго заняла стойку. Тяжелая была неделя, – сказала она.

Я воспользовалась возможностью вставить заготовленную фразу:

– Я слышала про вашу сестру. Соболезную.

– Спасибо, – отозвалась она. По ее позе было понятно, что она считает разговор оконченным.

Я маячила за ее спиной, пока она заканчивала свой комплекс упражнений. Она была по-настоящему сильной – до такого мне было далеко. Я задумалась, каково это: иметь подобный контроль над собственным телом.

– Я все, – сказала она, хлебнув еще воды. И снова взглянула на меня. – Я видела вас раньше. Вы наблюдаете за судом. Вы из его группы поддержки, да? – Ее голос становился громче с каждым словом. На нас начали посматривать остальные люди в зале.

О нет. Как и мужчина на автозаправке, она учуяла это во мне. Этот аромат.

– Нет, я… – пробормотала я в поисках оправданий. Но их не было. Я его не просто поддерживала, я была его девушкой.

– Вам лучше уйти, – сказала она.

Я заметила, что на меня глядят подтянутые молодчики; два пожилых гражданина на эллиптических тренажерах тоже кидали на меня косые взгляды.

– Хорошо, – сказала я. – Извините. Я правда не хотела вас обидеть.

Мне хотелось, чтобы она сказала еще что-то. Но она молчала.

Весть о нашем конфликте добралась до суда. Я видела, как Джилл показывает на меня со скамейки, где она сидела с остальными друзьями и родственниками жертв. Они хотели кого-то ненавидеть – кого-то более доступного, чем Уильям Томпсон.

– Оставь в покое сестру Джилл, – прошипела мне одна из подруг Эммы, когда мы стояли в очередь на досмотр.

– Как ты на себя в зеркало смотришь? – кинула другая, когда я мыла руки в туалете.

Они нашли мою страницу в инстаграме – настоящую, а не ту, которую я завела для слежки за Максом, – и обзывали меня в комментариях чокнутой сексисткой. Хотя сама я давно провела по каждой из них маленькое интернет-расследование, для меня стало неожиданностью, что со мной могут сделать то же самое. Я забыла, что я не невидимка и мои поступки могут влиять на других людей. Я не без сожаления закрыла свои профили в соцсетях и заблокировала всех девчонок по очереди.

А в завершение истории ко мне подошел не кто иной, как Марк Томпсон.

– Я заметил, как отвратительно эти женщины с вами обращаются, и решил представиться, – сказал он. – Моя семья очень ценит вашу поддержку по отношению к моему сыну.

У Марка было твердое рукопожатие и еле уловимый южный акцент. Странно, я никогда не представляла Уильяма с акцентом. Внезапно я осознала, что не знаю, как звучит его голос.

– Приятно познакомиться. Я Ханна.

– Не терпится узнать вас поближе, Ханна.

Так и завязались мои запутанные отношения с остальным семейством Томпсонов.

24

Я перестала следить за Томпсонами, как только они узнали меня в лицо и по имени, зато начала здороваться с Марком где только можно: у фонтанчика с водой, у уборных, в коридоре, по пути к машине вечером после суда. Осложняло дело то, что Уильяму бы точно не понравилось мое общение с его отцом, так что взаимодействовать с ним можно было только там, где он нас не видел.

Марк пригласил нас на вечерний коктейль, когда обвинение завершило свое выступление и представление доказательств. Я подумала, что это будет интимное мероприятие: только я, Дотти, Лорен и узкий семейный круг, за исключением, конечно, Уильяма, который по-прежнему сидел в тюрьме. Но когда я зашла в зал ресторана, который Марк зарезервировал для своего вечера, то увидела огромную толпу народа. Даже несмотря на то, что их сын сидел на скамье подсудимых, у Томпсонов сохранялись обширные связи, и многие были совсем не прочь поприсутствовать на их вечеринке, тем более если она проходила за закрытыми дверями.

Марк в качестве хозяина чувствовал себя в своей стихии. Он с энтузиазмом приветствовал каждого гостя и провожал его за стол с закусками или к бару. Не зная, невозможно было догадаться, что в данный момент его сына судят по обвинению в серийных убийствах.

Марк приветствовал меня объятиями, которые остро напомнили мне о нехватке физического контакта.

– Я так рад, что вы выбрались, – сказал он.

Синди встретила меня прохладнее. Хоть она была гораздо старше меня, она напомнила мне популярных девчонок из школы, которые могли поставить тебя на место одним взглядом. Стоило ей посмотреть на меня, и я сразу вспомнила о своих секущихся кончиках и древней туши, которой намазала ресницы перед выходом из отеля.

– Приятно познакомиться, – сказала она, продолжая анализировать стоимость всех моих внешних атрибутов. – Я вас видела, вы разговаривали с моим мужем.

В ее тоне сквозила такая неприязнь, что мне стало не по себе, хотя я не могла понять, в чем провинилась. Я представила, что чувствуют мухи, когда люди пытаются их прихлопнуть, хотя они всего лишь невинно летают по комнате.

Мы с Лорен были лишними на этом сборище. Мы были слишком молоды, наша одежда – слишком потрепана, а наш акцент контрастировал с тяжеловесным южным говором, разносящимся по залу. Дотти же, напротив, вписалась идеально. Это место кишело людьми ее круга – богатыми и белыми. Всего за несколько минут она собрала вокруг себя группу женщин, которые рассказывали ей про свои любимые фитнес-клубы и салоны красоты.

Я заказала напитки в баре, встала неподалеку от стола с закусками и стала наблюдать за Марком. Сначала мне показалось, что его компанейская натура – это полная противоположность жестокому хладнокровию, которое описывал Уильям. Но чем дольше я за ним наблюдала, тем больше его дружелюбие напоминало психопатию. Его сын сидел в тюрьме, а он здесь предлагал людям угощаться напитками и едой.

– Привет! – присоседился ко мне пожилой мужчина. Он выглядел, как и все остальные на вечеринке, богатым и пьяным.

– Здравствуйте, – вежливо ответила я. Он закрывал мне вид на Марка. Мужчины вечно мешают женщинам заниматься важными делами под предлогом приветствия.

– Откуда вы знаете Томпсонов? – спросил он.

– Это долгая история. А вы?

– О, мы старые приятели. Я знаю Марка и Синди еще со старшей школы. Это ужасно, что сейчас происходит. Они такие милые ребята. Они такого не заслужили.

Те женщины, подумала я, тоже не заслужили смерти.

– Кстати, – продолжил он, – мне нравится ваше платье.

Я пригладила хлопковую ткань пальцами. Я купила это платье несколько лет назад, когда мы закупались с Меган, – оно шло по самой большой скидке в «Таргете». Оно не особо хорошо на мне сидело, но я хранила его за своеобразную приспособляемость – его можно было надеть при любых скачках веса в ту или иную сторону.

– Спасибо, – ответила я.

– Вы здесь с мужем? С приятелем? – спросил незнакомец, глядя на мой безымянный палец.

– Я здесь с друзьями.

Мужчина подошел ближе, и я слишком поздно поняла, что нужно было соврать и выдумать какого-нибудь Брэда или Джона, который повсюду меня сопровождает.

Я пыталась сообразить, как бы мне выпутаться из этой беседы, когда мужской голос рядом со мной произнес:

– Вы Ханна, верно?

Я повернулась и увидела стоящего за мной Бентли Томпсона.

– Да. А вы Бентли, – сказала я, благодаря небо за его вмешательство.

Незнакомец глянул на меня в последний раз.

– Мне тут нужно поговорить с одним человеком. Было приятно познакомиться, – сказал он.

– Взаимно, – отозвалась я, хотя это была неправда.

– Это Верн, – сказал Бентли, когда мужчина ушел. – Он пытался за вами приударить, да? Он это проделывает со всеми красивыми девушками.

Я залилась краской при слове «красивая». Я еле сдержала свой первый импульс: кинуться объяснять, что на самом деле нет, я не красивая. Просто достаточно молодая и накрашенная.

– Вы меня прямо спасли, – сказала я вместо этого.

Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой, которая лишний раз напомнила мне о моей ординарности.

– Рад быть полезным, – произнес он.

Мы с Бентли не так много общались. Он почти всегда был со своей женой Вирджинией и к тому же посещал суд не так прилежно, как родители. Из писем Уильяма я узнала, что Бентли работал в юридической фирме их отца: изначально то же самое ожидалось от самого Уильяма. Бентли с Вирджинией познакомились в баре; Бентли был студентом юридической школы, а Вирджиния – несовершеннолетней девчонкой с поддельным паспортом. Уильям писал, что Вирджиния пошла в колледж с единственным намерением – выйти замуж. Я и не знала, что женщины до сих пор так делают. Еще в детстве она поняла, что ей нравится покупать красивые вещи, не работать и общаться с мужчинами, которые могут ей это обеспечить. А Бентли, в свою очередь, нравилось быть добытчиком.

Вирджиния рада, что Бентли принимает все решения за нее, а Бентли рад их принимать, – писал Уильям.

Вирджиния меня пугала. Она обладала модельной внешностью, а ее волосы выглядели так, будто она каждый день ходит к парикмахеру. Как и другие члены семьи Томпсонов, внешне она казалась милой, но ее злобная натура проявлялась на лице чуть отчетливее – наверное, из-за многочисленных косметических процедур, истончивших ее кожу. В ее присутствии на меня нападала паранойя, что женщина именно такого типа должна быть рядом с Уильямом, хотя он клялся, что терпеть таких не может.

Я не хочу жениться на очередной версии своей матери, – заявлял он.

Но на вечеринке Вирджинии видно не было.

– А где сегодня ваша жена? – спросила я.

– Она поехала домой к детям. Я бы к ней присоединился, но обязан был появиться. Большинство людей здесь я знаю с детства. Кроме вас и ваших друзей, разумеется.

Я взглянула на Дотти и ее группу дамочек. Она мне рассказывала, что в старшей школе и в колледже танцевала с жезлами, и наблюдать за ней в компании этих женщин было как любоваться танцем – она жонглировала ими с той же грацией, с какой управлялась со своими летающими жезлами. Как будто специально, женщины выбрали именно этот момент, чтобы разразиться смехом.

Вниманием Лорен завладели несколько немолодых мужчин, похожих на юристов. Я надеялась, что она выглядит достаточно юной, чтобы они не пытались приударить за ней, как Верн за мной, но была не уверена в реалистичности своих ожиданий. Я бы пришла ей на подмогу, но не хотела жертвовать временем в компании Бентли.

– Откуда вы родом, Ханна? – спросил он.

Мы переместились к столу.

– Миннесота, – ответила я. – Миннеаполис, Сент-Пол.

– Далеко же вы от дома, – сказал он и отхлебнул из своего бокала.

– Да, как вы видите, меня очень захватило это дело.

Я поаплодировала себе за выбор столь изящного способа признаться в одержимости его братом.

– Отец говорил.

– О.

Меня одновременно обеспокоило и привело в восторг то, что я являюсь предметом обсуждений в семье Томпсонов. Если бы они только знали реальную степень нашей близости с Уильямом, то, может, приняли бы меня как свою. Я могла бы угощаться стейками за одним столом с ними, а не шпионить издали.

– Расскажите мне побольше о себе, – попросил Бентли.

Сначала я замкнулась. Мне не хотелось слишком распространяться. Это я должна исследовать жизнь Томпсонов, а не наоборот. Но у Бентли явно был талант направлять беседу в нужное русло, и вскоре я неожиданно для себя уже рассказывала про свою работу в некоммерческой организации, про увольнение и про внезапное решение поехать на суд. В ответ Бентли рассказывал о детях, о сложностях жизни в провинции, где все друг друга знают, и о своем недавнем увлечении велосипедным спортом.

– Может, уйдем отсюда? – предложил он.

Я и не заметила, как пролетело время. Лорен уже исчезла, а Дотти спорила с кем-то по телефону – вероятно, с мужем.

– Давайте, – сказала я.

Мы провели остаток вечера в баре. Там была гораздо более интимная и спокойная обстановка, чем в предыдущем заведении. В подобные места Вирджиния точно не ходит. Было странно вот так сидеть в баре с Бентли. И не только потому, что он был братом серийного убийцы, с которым я встречалась, но скорее из-за очевидной несовместимости наших архетипов. Я всегда была слишком богемной, слишком экзальтированной, слишком либеральной и слишком недоверчивой по отношению к богатым молодым мужчинам, чтобы проводить время с таким человеком, как Бентли. И даже если бы мне это не помешало, все эти вещи точно бы отвратили его от идеи провести время со мной. Не то чтобы я считала себя непривлекательной – просто я не была привлекательной в том смысле, какой люди типа Бентли обычно вкладывают в это слово.

– Как вы здесь оказались? – спросил он, попивая олд-фешен. – Я-то обязан здесь быть. Это мой братский долг. Но вы можете выбрать любую точку мира, а вместо этого проводите дни напролет на суде над моим братом. Что такого захватывающего вы в этом находите?

– Я не могу выбрать любую точку мира, – возразила я. Я взяла пиво, хотя обычно его не пью, потому что меня от него раздувает. Но я чувствовала, что мне надо притормозить. – Я не могу позволить себе поехать куда угодно, как вы. И к тому же я хочу быть здесь. Очевидно, мне хочется быть здесь ради Уильяма. Но дело не только в этом. Просто я до ужаса устала от своей жизни. Вы когда-нибудь чувствовали подобное? Что хотите выбраться из своей шкуры и стать кем-то другим?

– Постоянно, – с предельной серьезностью ответил Бентли.

Я рассмеялась.

– Но от чего вам бежать? Ваша жизнь идеальна. У вас хорошая работа, красивая жена, вы отлично выглядите. Чего еще можно желать?

– Думаете, я отлично выгляжу? – подмигнул мне Бентли.

Этот жест застал меня врасплох. Не знай я жизни, я бы приняла это за флирт, но, к счастью, жизнь я знала. Мужчин типа Бентли не привлекают женщины типа меня.

– Ну, с объективной точки зрения да, – пояснила я.

– Что же, спасибо, – сказал он так, будто его никогда в жизни не называли симпатичным. – И все же моя жизнь не идеальна. Начнем с того, что моего брата судят за убийство.

Я неловко засмеялась:

– Действительно, это было упущением с моей стороны.

– С моим браком все тоже не так благополучно, – признался он. – Вирджиния хочет, чтобы я разорвал все контакты с Уильямом, а я просто не могу. То есть я понимаю, что совершённое им чудовищно, но он мой брат, понимаете? Я сделаю для него что угодно.

Я кивнула. Я была единственным ребенком и всегда считала, что любовь моей собственной семьи обусловлена исключительно моими личными успехами, но мне была близка идея иррационального отношения к Уильяму.

– Хотите, скажу кое-что забавное? – спросил Бентли.

– Конечно.

– Моя мама считает, что вы пытаетесь приударить за отцом. Она называет вас «девицей, которая постоянно вокруг него крутится».

– О господи. Нет, – зажала я рот руками. Это объясняло ту холодность, которую буквально источала Синди. Она решила, что меня привлекает ее муж, хотя на самом деле меня интересовал ее сын. Я вспомнила, сколько раз поджидала Марка у здания суда, чтобы сказать «привет». Сколько раз задерживалась в здании дольше, чем следовало. Выводы Синди, пусть и ложные, не были лишены логики.

– Не надо об этом чересчур волноваться. Папа – человек общительный. Такое случается не впервые. Она ревнует его ко всем красивым девушкам, которые пытаются с ним заговорить.

И вот опять это слово – «красивая». Уильям делал мне комплименты в своих письмах, но они исходили от человека, который видел меня только издали. Мне была приятна мысль, что вблизи я тоже могу казаться красивой.

– Если что, я ни в коем случае не пытаюсь приударить за ним…

Если что, я все сильнее подозреваю, что Марк Томпсон как-то связан с убийствами; особенно после его маленькой экскурсии.

– Если что, я влюблена в Уильяма, – наконец произнесла я.

Неожиданно для меня Бентли рассмеялся.

– Так я и думал.

– Правда?

– Вы же здесь, не так ли?

И снова оно – навешивание ярлыка. Во мне опять распознали одну из «тех женщин». Бентли хотя бы казался свободным от предрассудков. Хотя его любовь к Уильяму была другой, можно сказать, что мы оба его одинаково любили. Не считая Дотти и Лорен, он был единственным человеком, с которым я могла обсудить свои чувства.

– Мы пишем друг другу письма, – призналась я и достала чехол с письмами из сумки.

Бентли приподнял бровь, увидев перед собой аккуратную стопку.

– Вау, то есть у вас все серьезно?

На секунду я задумалась, хочу ли я ему рассказывать.

– Мы встречаемся, – все-таки призналась я.

– Встречаетесь? Хотя даже ни разу не виделись?

– Да, встречаемся. Это не так странно, как звучит. Мы переписывались несколько месяцев, прежде чем он предложил мне стать его девушкой. Это как общаться с кем-то в интернете, только мы делаем это при помощи бумаги.

– А еще он в тюрьме, – заметил Бентли.

– Ну да, а еще он в тюрьме. Но дело не в этом. Я не одна из тех женщин, которые сходят с ума по серийным убийцам, тру-крайму и всему в этом роде. Это о Лорен. А мне просто нравится Уильям. И все.

Бентли покрутил обручальное кольцо на пальце.

– Что вы с Уильямом обсуждаете в этой переписке? – спросил он.

– Ой, ну, знаете. Свои надежды и мечты, – отшутилась я.

Я не могла сказать ему правду: что мы, конечно, обсуждаем надежды и мечты, но потом переходим к тому, как именно наши семьи нас искалечили и испоганили нам жизнь. Как сам Бентли стал источником бесконечного стресса для Уильяма. Мы были едва знакомы, но мне не хотелось ранить Бентли намеками, что он сам мог внести вклад в преступные наклонности Уильяма.

Несмотря на мои предосторожности, его лицо сразу посерьезнело. Он был из тех мужчин, которые общаются шутливо, на грани с флиртом, но потом резко прекращают, и разница оказывается значительной.

– Будьте, пожалуйста, осторожнее, Ханна.

– Я осторожна.

– Уильям сложный человек. Он может быть опасен.

– Кажется, я уже в курсе. Его судят по делу о серийных убийствах.

Бентли покачал головой.

– Проблема намного глубже.

– Все в порядке, – заверила я Бентли, заглянув ему в глаза. – Он в тюрьме, так что вряд ли убьет меня или что-то такое.

Я была благодарна, когда он рассмеялся: атмосфера сразу разрядилась.

– Вы правы, – сказал Бентли. – Он вряд ли убьет вас или что-то такое.

Он взглянул на часы – судя по виду, штука была дорогая.

– Мне пора, – сказал он.

Мне не хотелось, чтобы он уходил. Мы могли бы еще так много рассказать друг другу про Уильяма, к тому же было что-то потрясающе нормальное в том, чтобы вот так сидеть с Бентли в баре. Я почти почувствовала себя тем же человеком, что прежде – с друзьями и социальной жизнью, – а не теткой, которая безвылазно сидит в гостиничном номере и строчит письма серийному убийце.

Бентли заплатил за меня по счету, за что я была очень благодарна.

– Было приятно познакомиться, Ханна, – сказал он. – Уверен, нам еще представится шанс поболтать.

Выйдя из бара, мы обнялись.

«Бентли не такой, как я ожидала, – записала я в свой блокнот, возвратясь в номер. – Мне кажется, он знает что-то, о чем не может (или не хочет?) рассказывать. Наверное, было бы неплохо проводить с ним побольше времени, раз уж Синди считает, что я пытаюсь соблазнить ее мужа».

Вскоре я узнаю, что, несмотря на неоправданность опасений Синди по поводу меня, Марка она подозревала не зря.

25

Стратегия защиты основывалась на трех базовых тезисах.

Во-первых, несмотря на то что опосредованная связь Уильяма со всеми четырьмя женщинами была доказана, никакие материальные улики не указывали на его взаимодействие с их телами.

– Леди и джентльмены, не знаю насчет вас, но мы в этом зале суда предпочитаем опираться на факты. А факты не дают никаких оснований полагать, что Уильям Томпсон когда-нибудь притрагивался к любой из этих женщин, – произнес адвокат.

Второй точкой опоры были улики, косвенно доказывавшие существование другого, еще не известного человека, связанного с убитыми женщинами. Было много мелочей. Фрагменты синей ткани на телах Анны Ли и Эммы, которые не совпадали ни с одним костюмом Уильяма. Шерсть одной и той же кошки на Эмме и Кимберли, притом что Уильям аллергик. То, что ни в квартире, ни в машине, ни в офисе Уильяма не было обнаружено веревки, а его автомобиль ни разу не появлялся рядом с канавой.

– Бросаться обвинениями просто, – обратился к присяжным адвокат. – Очень удобно просто ткнуть пальцем в первого попавшегося и сказать: «Дело закрыто! Мы справились!» Но самое простое далеко не всегда самое нравственное. И наш моральный долг – взглянуть как следует на все улики и спросить себя: «Это доказывает вину или невиновность или вообще не дает ответов?» И в последнем случае разве не более нравственно будет предположить невиновность?

Последним доводом служил сам Уильям – вернее, утверждение, что он хороший человек. Довольно сложно определить количество добра в индивиде. В отличие от интеллекта, никакими тестами это не измерить; а даже будь это возможно, то обвинение в серийных убийствах резко уменьшало бы шансы Уильяма на высокую оценку. Тем не менее защита попыталась привести своеобразные доказательства, вызвав несколько свидетелей, которые могли дать характеристику подсудимому.

На вторую часть разбирательства я пришла в предвкушении встречи с Бентли, ведь мы так душевно пообщались накануне. Однако он так и не появился в суде, когда защита начала свое выступление. Я высматривала его в очереди на досмотр и озиралась в здании суда, когда мы сели на свои места.

– Кого ты ищешь? – спросила Лорен.

– Никого, – ответила я.

Бентли нигде не было видно.

Я старалась не расстраиваться. В конце концов, расстраиваться было не из-за чего. Мы с ним были едва знакомы, и, кажется, желание завязать более крепкую дружбу исходило только от меня.

Первой свидетельницей оказалась няня Уильяма, которая заботилась о нем в детстве, – пожилая черная женщина. Уильям никогда не упоминал ее имени, хотя часто писал о няне, вырастившей его вместо матери.

– Вы можете сказать, со сколькими детьми вы успели поработать за свою карьеру? – спросил адвокат.

– С десятками! – ответила женщина. У нее были мягкие манеры человека, который много лет работал с детьми.

– А можете рассказать, каким Уильям был в детстве?

– Он был очень милым мальчиком. Очень умненьким. Всегда старался сделать людям приятное.

– Можете привести пример?

– О, да. Он знал, что я люблю цветы, и однажды нарвал для меня на заднем дворе целый букет. Не думаю, что садовников это обрадовало.

– Вы когда-нибудь замечали в нем жестокость?

– Думаю, все мальчишки иногда бывают жестоки. Ну, знаете, ввязываются в драки и все такое.

– А что насчет животных? Вы видели, чтобы Уильям издевался над животными? – продолжил адвокат.

– Ну, его мать никогда не разрешала держать животных в доме. Я видела Уильяма рядом с животными только во время прогулок в парке. Он очень любил собак.

Следующей свидетельницей была учительница четвертого класса, преподававшая у Уильяма. Она попросила, чтобы к ней обращались «мисс Би» – как делали дети в классе. Мисс Би давно была на пенсии и выглядела очень дряхлой.

– Можете описать, каким Уильям был учеником?

– Уильям учился у меня очень давно, но я до сих пор его помню. Он всегда был очень чувствительным. Любил читать. Я просматривала свои старые бумаги и нашла его сочинение про «радость учиться в школе». Его хорошо описывает это слово – радостный.

– И как он ладил с другими детьми в классе?

– Если я правильно помню, Уильям был довольно популярен.

– А драки? Или какие-то неприятности?

– Нет, ничего такого. Уильям был хорошим мальчиком. Далеко не все они хорошие. Поверьте, на хулиганов я насмотрелась, но он не был одним из них. Не могу представить, чтобы он…

Адвокат прервал мисс Би до того, как она успела закончить. Существовал сценарий, которого все свидетели должны были придерживаться. Вместе они рисовали образ обычного человека из плоти и крови.

Мы ушли на обед. Я с тоской поглядела на расплющенный сэндвич с джемом и арахисовым маслом у себя в сумке, прежде чем встать в очередь к фургончику с тако. К этому моменту владельцы уже выучили мое имя и стандартный заказ и приветствовали почти как друга. Такое отношение дарило мне чувство товарищества.

Мы с Дотти и Лорен сели за деревянный стол в парке. Обед Дотти, как всегда, состоял из одной бутылки диетической колы, а Лорен взяла вегетарианское буррито. Она перестала есть мясо в детстве, потому что не могла вынести мысли о страдании животных.

– У меня новости! – объявила я, запихнув в рот первое тако; по подбородку сразу потек сок. – Вчера вечером после вечеринки мы с Бентли пошли в бар.

– Он разве не женат? – спросила Дотти, отхлебнув из пластиковой бутылки.

– Это было не свидание. Мы просто выпили. И, представляете, он посоветовал мне быть поосторожнее с Уильямом. Сказал, что он опасен.

– Конечно, он опасен, – ответила Дотти. – Именно поэтому он такой сексуальный.

Меня разочаровал такой вялый отклик. Я ожидала оживленного обмена сплетнями, думала, мы втроем по косточками разберем каждое слово, сказанное Бентли. Вместо этого Дотти только зевнула, прикрыв рот рукой. Мне не хватало Меган – во всяком случае, той Меган, которой она была до помолвки. Она всегда была готова посплетничать.

– Мы с мистером Томпсоном сегодня идем пить кофе после суда, – сказала Лорен, будто в этом нет ничего особенного.

Я уставилась на нее.

– Ты и Марк?

После того как Бентли рассказал мне о подозрениях Синди по поводу флирта с ее мужем, я старалась держаться от него подальше. Я наблюдала за ним издали – с расстояния, допускающего только полуулыбки и рукопожатия. Марк Томпсон был мастером эмоциональной нейтральности.

– Мы вчера разговорились на вечеринке, и я рассказала, что думаю поступать в юридическую школу. Он предложил угостить меня кофе и поделился своим опытом.

– Тебе не кажется это странным? – спросила я.

– Нет, это мило. Он очень успешный юрист, между прочим.

Я вспомнила, как ездила за Марком Томпсоном, пока он по очереди посещал места, где последний раз видели убитых женщин.

– Слушай, – сказала я. – Не думаю, что пить кофе с Марком Томпсоном – это хорошая идея. Я не говорю, что у него дурные намерения, но что-то с ним явно не так.

– Чем мой кофе с мистером Томпсоном отличается от твоих посиделок с Бентли? – спросила Лорен.

– Тем, что мы с Бентли примерно одного возраста и оба понимаем, что это чисто платоническое общение. Я не хочу, чтобы ты решила, будто происходит одно, а на самом деле это нечто совершенно другое.

Лорен закатила глаза.

– Между мной и мистером Томпсоном все тоже чисто платонически. Он женат и к тому же лет на сорок старше меня. Я думаю, что он искренне хочет помочь.

Она решила, что я веду себя глупо и излишне осторожно. Я это понимала, потому что мне тоже когда-то было девятнадцать и я считала, что никогда не умру. А в самоуверенности Лорен сомневаться точно не приходилось, с учетом ее увлечения серийными убийцами.

– Просто, пожалуйста, напиши после встречи кому-нибудь из нас, чтобы мы знали, что ты в безопасности. Предосторожность никогда не бывает лишней.

– Конечно, – ответила она тем же тоном, которым я разговаривала с матерью, и запихала в рот остатки буррито.

После ланча защита допрашивала профессора, который преподавал Уильяму писательское мастерство в колледже. Он уже давно оставил академическую карьеру ради бизнеса, но Уильяма помнил и описывал его как «одного из любимейших студентов». Он все еще изображал из себя профессора – на нем был твидовый костюм, несмотря на жаркую погоду. В его волосах виднелись седые пряди, а из-под белой рубашки выпирал толстый живот, но, полагаю, в свое время он был молод и привлекателен – из тех парней, на которых я сама пускала слюни во время занятий по писательскому мастерству в школе.

– На каком курсе учился Уильям, когда пришел к вам? – спросил адвокат.

– Кажется, он был второкурсником. Писательское мастерство не было его основным предметом, он взял его дополнительно.

– Можете рассказать, о чем Уильям писал на ваших занятиях?

– В качестве курсовой работы он написал рассказ про мужчину, который работает на фабрике, принадлежащей его отцу. По сюжету он медленно разбирает станки на части и приводит их в негодность, чтобы на них нельзя было ничего произвести. Уильям говорил, что вдохновлялся «Писцом Бартлби» [11].

– Уильям писал что-то мизогинистское? – уточнил адвокат.

– Нет! Вообще Уильям очень хорошо ладил с девушками на курсе. На писательском мастерстве всегда толпа девушек. Молодому человеку в такой обстановке может быть непросто, но Уильям прекрасно вписывался.

– А была в его произведениях жестокость?

– Нет. Ну, в смысле я сам выходец из рабочего класса, и его описания будней на фабрике могли показаться несколько нереалистичными, но его персонажи к насилию не прибегали, если вы об этом.

Потом я нашла этого преподавателя в интернете. Он был достаточно передовым, чтобы регулярно постить в твиттере, но недостаточно, чтобы догадаться, как быстро свидетельство в пользу подозреваемого серийного убийцы его утопит. Он тогда еще не закрыл свой профиль, но я подозревала, что очень скоро это сделает.

«Только монстры защищают монстров», – написал кто-то под одним из его постов и получил сотню лайков.

Уже не в первый раз я задумалась, насколько ограничено наше представление о концепте «жертвы».

26

Из соображений безопасности я решила проследить за Лорен и Марком Томпсоном во время их встречи в кафе. Я ему не доверяла, но ничего из сказанного мной не убедило Лорен, что ей тоже не стоит ему верить. Я напомнила ей, что он разъезжал по всему городу, специально останавливаясь в местах, связанных с убитыми женщинами.

– И что? Это ты следила за ним, пока он этим занимался.

Они встретились в «Старбаксе» неподалеку от здания суда. Я сходила к машине и взяла солнечные очки – свой единственный метод маскировки. Было значительно проще шпионить за Марком, когда он не знал меня. Иронично, что я всю жизнь стремилась стать более яркой и заметной, а когда добилась этого, снова захотела вернуть себе серость и безликость. Я решила, если кто-то из них меня заметит, я просто скажу, что зашла выпить кофе. В конце концов, я плохо спала: во сне меня преследовали призраки мертвых женщин.

В «Старбаксе» мне пришлось несколько раз оглядеться: сначала я их не заметила и сразу испугалась, что опоздала и что-то уже случилось. Но они действительно оказались в кофейне: они сидели рядом за маленьким столиком, и с виду все было совершенно невинно.

Марк бурно жестикулировал. Лорен внимательно слушала его и кивала, лишь иногда отвлекаясь, чтобы записать что-то в блокнот. Насчет одного она была права: они были больше похожи на отца и дочь, чем на двух человек на свидании.

Я села за стол и открыла книгу – я читала ее уже целую вечность, но у меня не хватало концентрации ее закончить. Я мечтала о латте, о чем-то с карамелью и шоколадом, но позволить себе могла только черный кофе. Люди склонны предполагать, что молодые люди не покупают себе дорогие напитки исключительно из стремления накопить побольше денег на будущее; от этой мысли мой обычный черный кофе стал только горче. Я сделала слишком большой глоток и пожалела о своей поспешности, когда кофе закончился. Я с завистью взглянула на лимонный пирог, который поглощал мужчина за соседним столиком.

Отвлекшись на соблазнительный пирог, я упустила момент, когда Марк и Лорен изменили позы. Его голос, обычно громкий и выразительный, понизился до шепота, и Лорен пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать. Меня задело, что ей доверяют информацию, недоступную мне. Я столько раз с ним здоровалась, заводила беседы в очереди на досмотр или по пути в уборную, а в итоге он пригласил на кофе Лорен, тогда как мне достались только подозрения его жены. Да, дело было в молодости и красоте, но еще у нее был потенциал. Он решил поделиться с ней опытом, потому что у нее впереди была вся жизнь, а у меня – только этот суд и Уильям.

Лорен покачала головой в ответ на какую-то реплику Марка. Его рот задвигался, и я пожалела, что не умею читать по губам. Когда он замолчал, Лорен взглянула в мою сторону с таким выражением, что стало понятно: она в курсе моей слежки. Все-таки очков для маскировки не хватало.

Они оба встали. У меня округлились глаза, когда Марк и Лорен обнялись, но это было весьма целомудренно, и никакого продолжения не последовало. Они попрощались, Марк пошел в уборную, а Лорен – к моему столику.

– Какое совпадение тебя здесь увидеть, – сказала она.

– Я хотела убедиться, что ты в безопасности.

– Что могло со мной здесь случиться? – спросила Лорен и обвела взглядом кофейню, полную людей. – Я умею за себя постоять.

– Все так думают.

– Ну, он не пытался ко мне приставать.

– Нет? А мне показалось, что вы сидели в опасной близости друг от друга.

– В основном он говорил о юридической школе. Сказал, что поможет мне с подачей документов в свою альма-матер.

– А еще он что-то говорил?

Лорен задумалась.

– Да. Спрашивал, не знаю ли я что-нибудь об убийствах. Что не обсуждали в суде.

– Я же говорила, творится какая-то муть. Ты думаешь, он имеет к этому отношение?

– Скорее похоже, что он ведет собственное расследование. Он без конца повторял, какие у Уильяма хорошие адвокаты, а потом в том же предложении – как он жалеет, что не может защищать его сам.

Я понимала это чувство. Я тоже жалела, что Лорен так мало его расспросила. Некоторым людям нравятся серийные убийцы, потому что их зачаровывает жестокость, а другим, как Лорен, – потому что они помешаны на невинности. Они не могут представить, чтобы человек, особенно такой симпатичный, как Уильям, мог совершить все те ужасы, в которых его обвиняют. Ей, в отличие от меня, не надо было заключать сделку с совестью, потому что она искренне верила, что ее любимого мужчину обвиняют несправедливо. Эта вера определяла ее поведение. Проблема была в том, что она не могла задавать слишком много вопросов, потому что тогда ее хрупкое представление о морали расползлось бы по швам. Если Марк и имел какое-то отношение к убийствам, она не хотела этого знать.

– Ты мне нравишься, Ханна, правда, – сказала Лорен перед уходом. – Но шпионить за людьми – это дикость. В следующий раз напиши мне или что-то в этом роде.

Я удержалась от замечания, что она бы обрадовалась моему присутствию, попытайся кто-нибудь ее убить.

– Конечно, – ответила я.

Лорен вышла из кофейни, и я уже собралась сделать то же самое, когда вновь увидела Марка. Он сел обратно за стол. Несколько минут он смотрел в телефон, глядя на экран из-за пары очков для чтения, а потом к нему подошла привлекательная женщина и похлопала по плечу. Марк встал, и они обнялись.

Женщина села напротив. По возрасту она была скорее ближе ко мне, чем к Лорен, но все равно моложе Марка на несколько десятков лет. Я сидела слишком далеко, чтобы разглядеть, есть ли у нее кольцо на пальце. На ней было узкое платье и туфли на каблуках – наряд, больше подходящий для деловой встречи, чем для романтического свидания, но интимная манера их беседы свидетельствовала о близости. На фоне этой женщины я ощутила свою непривлекательность и в физическом, и в духовном смысле; она была красивее меня, и эта зависть заставила меня почувствовать свое внутреннее уродство. Казалось нелепым, что Синди могла видеть угрозу во мне, когда ее муж встречался наедине с такой женщиной.

Как и во время беседы с Лорен, разговаривал в основном Марк. Он был из тех мужчин, которые сразу приковывают к себе внимание окружающих, даже не замечая этого, потому что оно кажется им естественным. В какой-то момент он протянул к женщине руку и погладил ее пальцы. Это, конечно, был не французский поцелуй, но уже что-то. Мне вдруг стало неловко наблюдать за этой сценой, как будто я смотрю эротическое видео с людьми, которые не знают, что их снимают. Несмотря на встречу в общественном месте, их приглушенные голоса и склоненные друг к другу головы говорили о близких отношениях.

Женщина кивала на все реплики Марка и иногда успевала вставлять односложные предложения. Один раз она посмотрела в мою сторону, почувствовав мой взгляд, но я сразу отвернулась. Мне хотелось крикнуть ей, чтобы она убежала, хотя я не понимала, от чего именно. Разумеется, она знала, что говорит с человеком, чей сын обвиняется в серийных убийствах.

Их лица помрачнели. Может быть, конец отношений? «Мы больше не можем с тобой встречаться, – представила я слова Марка. – Я сейчас нужен своему сыну». Он был из тех мужчин, которые предпочитают сообщать плохие новости в людных местах, чтобы женщины не плакали. «Сейчас все взгляды прикованы к нашей семье. Я не хочу утягивать тебя за собой», – мог бы с чувством сказать он.

Когда Марк закончил свой монолог, они оба поднялись и снова обнялись. Парочка вышла вместе, и в окно я увидела, как они садятся в разные машины. Что бы ни происходило, Марк не трахал и не убивал ее. Во всяком случае, в данный момент. Я обругала себя за собственное разочарование. С моей стороны было ужасно желать зла другой женщине только ради того, чтобы рассказать увлекательную историю Лорен и Дотти. Но все, что я увидела, – это лишь несколько разговоров Марка. И я не знала, что делать с этим дальше.

27

Весь остаток вечера я судорожно лазила по соцсетям и форуму в попытках выяснить, что это была за женщина. Я полночи не ложилась и чуть не проспала будильник с утра, а в итоге тайна ее личности раскрылась в самом начале выступления защиты. Ее звали Алексис Хатчингтон, и она была старинной подругой Уильяма и семьи Томпсонов.

Яркий свет в зале суда только подчеркнул ее красоту. У нее была гладкая кожа, еще не тронутая морщинами, которые уже начали изрезать мой лоб. Интересно, она колола ботокс? Хотя ее дружба с Уильямом доказывала вероятную несостоятельность моих подозрений по поводу романа с Марком, я все еще относилась к ней настороженно.

– Как бы вы описали свои отношения с Уильямом? – спросил адвокат.

Алексис дотронулась до ожерелья на своей шее. Даже с задних рядов я увидела, насколько у нее безупречный маникюр.

– Мы дружим примерно с десяти или одиннадцати лет, – ответила она.

Я почувствовала укол зависти, что она видела ту версию Уильяма, которую мне не узнать никогда. Хорошо это или плохо, но я знала его только как обвиняемого в серийных убийствах – от такой характеристики уже не убежать.

– Как вы с Уильямом познакомились?

– Наши родители дружат. Наши отцы вместе играли в гольф. Мы вдвоем всегда куда-нибудь сбегали во время вечеринок.

Я представила, как они прячутся в укромных уголках огромных особняков, какие я видела только по телевизору. А потом, подростками, стягивают из бара бутылки, которые им даже продавать незаконно, и напиваются. Мои собственные школьные друзья были слишком приличными для таких развлечений. Даже если бы я захотела выпить алкоголь, я понятия не имела, где его достать. Ох уж эти бедные богатые детишки – вынуждены веселиться как могут, пока их родители закатывают вечеринки.

– Расскажите о вашей дружбе во взрослом возрасте.

– Мы видимся – виделись – примерно каждые две недели. Недавно я пережила болезненное расставание, и Уильям очень поддерживал меня в этот период.

Что она имеет в виду под «поддерживал»? Уильям обнимал ее, пока она рыдала? Или покупал мороженое, чтобы вместе посмотреть «Гордость и предубеждение» 2005 года, как Меган всегда делала для меня? Или он утешал ее иначе? Может, они занимались сексом, а потом фантазировали, что если никого не встретят до сорока лет, то женятся друг на друге? Жаль, что на процессе не было Бентли – я бы смогла поговорить с ним. Может, он знал об их дружбе больше, чем Алексис хотелось рассказывать с трибуны.

– Вы когда-нибудь слышали от него имена Анны Ли, Кимберли, Джилл или Эммы? – спросил адвокат.

Алексис сглотнула.

– Он упоминал Эмму перед свиданием. Он очень волновался. Но другие имена – нет, ни разу.

– Что именно он говорил про Эмму?

– Сказал, что с нетерпением ждет свидания. Уильям всегда был очень сфокусирован на карьере, и поэтому, как мне кажется, на свиданиях ему было некомфортно. Он сказал, что Эмма умная. Им было интересно разговаривать друг с другом.

– У вас не возникло впечатления, что он хочет навредить Эмме?

– Нет, нет. Конечно, нет. Я не думала – никогда бы не подумала, – что Уильям вообще способен кого-то обидеть. Он всегда так заботится о других.

Я посмотрела на затылок Уильяма, глаза которого глядели прямо на его старинную подругу.

Если Уильям убил всех этих женщин, что мешало ему убить Алексис? Я не была убийцей, но, глядя на женщину на трибуне, понимала, что она – идеальная жертва. Она была красива и доступна, потому что доверяла Уильяму. Может, она была ему слишком – или, наоборот, недостаточно – дорога, чтобы умереть? Я не могла решить, стоит ли мне ревновать из-за их близости или же вздохнуть с облегчением, ведь она – живое доказательство, что он может проводить время с женщиной, не убивая ее.

Я успокаивала себя тем, что это мне Уильям пишет письма и мне предложил стать его девушкой. Неважно, что у Алексис было с Уильямом и что они вместе пережили, у меня было то, чего не было у нее, и мне это нравилось. Я достала из сумки чехол с письмами и прижала к себе, как другие женщины берут своих мужчин за руку в общественных местах, чтобы заявить на них свои права.

28

Бентли пришел на суд в конце недели, без Вирджинии. Я с энтузиазмом помахала ему в очереди на досмотр, но неприятно удивилась, когда он поприветствовал меня вялым кивком. Я испугалась, что неверно оценила глубину нашей дружбы, завязавшейся во время того ночного разговора. Бентли был так заботлив: сначала спас меня от общения со стариком, назвавшим меня красивой, а потом предостерег по поводу отношений с Уильямом. А я приняла эту заботу за знак симпатии. Наверное, я ошиблась. Я всегда неправильно истолковывала мужские намерения.

Защита начала допрашивать свидетелей о событиях, предшествовавших исчезновению жертв. Ничто из их рассказов прямо не подтверждало невиновность Уильяма, но из показаний можно было сделать вывод, что вокруг нас шастают сплошные потенциальные убийцы.

«У Джилл был клиент, который настойчиво приглашал ее на свидания», – записала я в своем блокноте.

«Незадолго до гибели Кимберли на автозаправке изъяли большую партию наркотиков».

«Всего несколько камер выходит на парковку у здания, где работала Анна Ли. Кто угодно мог найти слепое пятно».

Посмотрите, сколько в мире негодяев, хотела сказать защита.

После того как Лорен поймала меня за слежкой в кафе, отношения между нами испортились. Она демонстративно садилась рядом с Дотти, а не со мной.

– Милая, Ханна просто хотела защитить тебя, – попыталась вступиться за меня Дотти.

– Я об этом не просила. Я взрослый человек, – ответила Лорен.

Я позавидовала ее способности делать такие заявления, потому что даже в свои тридцать с небольшим с трудом осознавала себя взрослым человеком. Стоило всплыть даже самой маленькой проблеме, я сразу искала кого-то старше, умнее и богаче меня, чтобы решить ее.

Меня удивило, насколько меня ранило пренебрежение Лорен. Мы втроем так быстро спелись на почве нашей любви к Уильяму, что я даже не анализировала, насколько ненадежен этот клей и насколько эти двое помогают мне переживать день за днем. Это была почти зависимость. Внезапно я соскучилась по Меган и даже несколько раз набрала ей сообщение, чтобы потом удалить. В итоге я спрятала телефон куда подальше.

Пришла еще стопка писем от Уильяма. Девушка на ресепшене передала мне их с таким видом, будто ожидала, что я открою их прямо при ней. Она как будто просила послать ей голые фотографии.

Я отнесла их в свою комнату и стала читать, загребая столовой ложкой арахисовое масло из банки. Каждый прием пищи напоминал о моем неутешительном финансовом состоянии. Я никогда не умела обращаться с деньгами, но раньше хотя бы получала свой чек раз в месяц, пусть сумма и была смехотворная. А теперь я попалась на уловку‑22 [12]: мне хотелось спускать все деньги на еду, потому что она помогала справляться с тревогой, но тревога возникала из-за того, что я спускала деньги на еду.

Дорогая моя Ханна, – начиналось первое письмо.

Единственное, что помогает мне переживать день за днем, – это диссоциация. Физически мое тело находится в зале суда. Но мое сознание – где-то очень далеко, рядом с тобой. Сначала мне казалось глупым о чем-то мечтать, потому что мечты казались несбыточными. Но потом я понял, что мечты – это единственное, чего у меня не могут отнять. Думаю, забота о тебе станет моим искуплением.

Однажды ты сказала, что никогда не была в настоящем отпуске. На самом деле я тоже. Я всегда хотел куда-нибудь съездить – в Японию, Исландию или Бразилию, – но работа отнимала столько времени, что я просто не мог вырваться. Я откладывал путешествия на будущее, когда у меня появится постоянный партнер или семья. Мне никогда не приходило в голову, что будущего может и не быть. А теперь я мечтаю, как отвезу тебя на пляж. Хотя я очень люблю города, но в океане есть свое очарование: он как будто возникает из ниоткуда и туда же и возвращается. За горизонтом или в глубине может быть все что угодно.

Мы бы остановились в одном из бунгало на воде. По ночам нас бы убаюкивал шум плещущихся волн после занятий любовью (надеюсь, я не слишком забегаю вперед). А днем мы бы пили дурацкие пляжные коктейли и ели все, что только душа пожелает. Мы бы забывали, какой сейчас день и час.

Мы бы узнали друг друга, по-настоящему узнали – так, как не позволяют узнать письма. Я бы выбросил телефон в воду, чтобы все мое внимание было сосредоточено на тебе, а твое – на мне. И я бы следил, чтобы у тебя было все, что ты хочешь, сколько бы это ни стоило.

Мои губы слиплись от арахисового масла, когда я открывала следующее письмо. Хотя ни в одной из своих фантазий Уильям не рассказывал о том, как убьет меня, океан казался подходящим для этого местом. Он мог бы снять лодку и выбросить тело в воду. И никто бы об этом не узнал, пока мой труп не прибило бы к берегу. В океане тоже бывают свои канавы – места с особенно глубоким дном, где обитают самые страшные рыбы. Я заполняла лакуны в его фантазиях, о которых он не хотел, не мог говорить.

Дражайшая Ханна.

Бывают дни, когда я особенно жду окончания суда, потому что тогда я хотя бы узнаю свою судьбу. Мне кажется, до этого момента я на самом деле не осознавал ужаса чистилища. Теперь я понимаю, почему некоторые люди признают себя виновными, если это может прекратить их страдания.

Ты останешься со мной, когда меня признают виновным? Я не осужу тебя, если ты захочешь уйти. Раньше я злился на людей, которые ценили во мне только богатство, а не то, что я могу им дать. Но теперь я понял, что оценивал себя точно так же. Мне хочется покупать тебе цветы и бриллианты. Мне хочется обнимать тебя в постели перед сном. Мне хочется давать обещания, которые я могу выполнить.

Уильям писал мне все те слова, которые я мечтала услышать от мужчины долгие годы. Но в итоге они оставляли меня с тем же чувством, которое испытываешь после того, как купил себе еду, о которой грезил весь день, а потом понял, что хотел вовсе не этого. Мне хотелось, чтобы он рассказал мне о своей боли, о своем гневе, о том, кто ранил его и кого ранил он.

Я знала, что Уильям не может дать мне желаемых ответов – во всяком случае, до окончания суда. Он не станет свидетельствовать против себя ради удовлетворения моего любопытства, я и не думала его об этом просить. Мне надо было поговорить с человеком, знавшим тайны, которые скрывал Уильям. Знавшим о травмах его детства и о хаосе, который пришел с этой болью.

Мне нужно было поговорить с Бентли.

29

Хоть я и обещала Лорен, что перестану следить за людьми, на четвертую неделю суда я проследила за Бентли до того самого бара, где мы провели вместе вечер. Хотя у нас не было романа, мы старались максимально ограничить наше общение. Синди уже подозревала меня, и мне не хотелось, чтобы у Вирджинии возникли те же мысли. Я видела, как она хватается за руку Бентли, как за воздушный шарик, который улетит, если его отпустить. Я решила, что слежка вполне оправданна, если у тебя хорошие намерения.

Суд подходил к концу, защита завершала свое выступление, и время было на исходе. Вскоре мне предстояло утратить расширенный доступ к семейству Томпсонов и превратиться в одну из тех женщин, которые с одержимостью следят за процессами по апелляциям. Мне нужно было поговорить с Бентли прежде, чем это произойдет. Я не знала, что именно ищу, но понимала, что есть нечто, скрытое от глаз.

Он пошел в бар сразу после окончания суда. По его общению с барменом я поняла, что Бентли выпивал по вечерам довольно часто, а вовсе не в качестве исключения. Я немного понаблюдала, как он листает что-то в телефоне, а потом подошла к нему.

– Привет! – сказала я.

Бентли подпрыгнул от неожиданности, но расслабился, увидев меня.

– О, неужели это подружка нашего Уильяма?!

Мы посмеялись, как будто это была шутка, а не правда.

– Давай я куплю тебе выпить.

Хотя это я подошла к нему, ощущение возникло такое, что все было наоборот. Бентли обладал особым очарованием человека, который всегда контролирует ситуацию.

– Не хочешь сыграть партию в пул? – спросила я, когда мы оба вооружились бокалами бурбона.

Бентли лукаво улыбнулся.

– Я уже сто лет не играл. Ты, наверное, меня разгромишь.

Но он играл гораздо лучше меня.

– В доме отца стоял бильярдный стол в подвале, – рассказал Бентли. – Мы там играли в разные игры – пивной пинг-понг, пул и все такое.

– Я в школе была ботаником. Почти все свободное время училась, – сказала я после неудачного удара.

– Ты вообще не ходила на вечеринки? Я думал, ты из тех, кто дико отжигает на тусовках. – Бентли подмигнул мне, когда один из его шаров закатился в лузу.

– Нет, но начала потом, после двадцати. В колледже я всегда очень нервничала в незнакомой компании. Но потом открыла для себя алкоголь, и все стало проще.

– Понятно, – рассмеялся Бентли.

Сыграв в пул, мы выпили по шоту и взяли себе еще виски. По телу разлилось тепло, и я перешла в более шаткое состояние.

– Где твоя жена? – спросила я.

Мы сели друг напротив друга за маленький столик.

– Она дома с детьми. Мне еще надо закончить несколько дел в городе, так что я решил остаться.

– Кажется, вы много времени проводите по отдельности.

Лицо Бентли погрустнело.

– Мы в последнее время отдалились, да. Она хочет свалить все на разбирательство, но дело не только в этом. Тут все сразу. Она очень предана детям, и это здорово, она отличная мать. Мне просто не хочется, чтобы это было в ущерб нам. Мы почти не проводим время наедине, а когда остаемся одни, то все наше внимание поглощено судом. Она думает, что после него все вернется в норму. Но я не так уверен.

– Даже не представляю, через что ты прошел.

– Отцу сейчас тоже нелегко, – продолжил Бентли. – Он, конечно, никогда этого не скажет. Марк Томпсон никогда не признается, что испытывает какие-то трудности. Он убежден, что Уильяма признают невиновным и все вернется к норме. Он уже мечтает засудить власти за преступную халатность.

Я по возможности изобразила сочувствие.

– Думаю, мужчинам старшего поколения особенно тяжело выражать свои эмоции, – заметила я. – Я всегда понимаю, что у отца проблемы, когда он начинает увлекаться очередным хобби. Однажды он целый год фанатично наблюдал за птицами. А в другой раз купил себе кучу дорогущих масляных красок и заявил, что будет «оттачивать мастерство художника». А через два месяца бросил. Мне кажется, сходить к специалисту было бы менее дорого и времязатратно.

Бентли посмеялся и покачал головой:

– Вот бы мой отец боролся со своими демонами с помощью наблюдений за птицами.

– Может, его демоны слишком велики для птиц, – ответила я.

За столиком ненадолго повисла тишина: попивая виски, мы задумались о своих отцах. В груди слегка кольнуло от тоски по дому. Я удивилась, что во мне еще живо это чувство.

– Спасибо, что выслушала. Понятно, почему ты нравишься Уильяму, – сказал Бентли, нарушая молчание.

Мне хотелось услышать еще комплименты от него. Чтобы он сказал, какая я добрая, понимающая, а может быть, даже красивая. К несчастью, у нас были более важные темы для беседы.

– Во время последнего разговора ты намекнул, что я многого не знаю об Уильяме. Мне начинает казаться, что ты прав, – начала я.

На лице Бентли изобразилась тревога.

– Он что-то тебе сказал?

– Нет, не совсем… Дело скорее в том, о чем он отказывается говорить. Понимаю, это звучит глупо, ведь мы просто переписываемся, но иногда мне кажется, что мы с Уильямом знаем друг о друге все. Он стал мне ближе, чем любой другой человек за долгое время. В то же время он скрывает от меня какие-то секреты. Он не говорит ничего содержательного про процесс. Он даже ни разу не сказал, виновен он или нет, и для меня это само по себе выглядит как признание.

Бентли отхлебнул из бокала и вздохнул:

– На самом деле мне не стоит это никак комментировать. Я не хочу причинять брату еще большие неприятности.

– Пожалуйста! Я никому не скажу. Обещаю.

Он окинул меня внимательным взглядом, будто искал прослушку.

– А ты не одна из этих двинутых журналисток? С криминальными подкастами? Они уже пытались общаться с нашей семьей. Они считают себя новым орудием правосудия. Как будто теперь есть не только судьи и присяжные, но еще и ведущие подкастов.

– Нет, нет, клянусь.

Бентли снова вздохнул.

– Я всегда хотел брата, – начал он. – Я был совсем маленький, но помню, как мне было одиноко. Я считал, что, если у меня появится брат, мне всегда будет с кем играть. Но все оказалось совсем не так. Я думал, что смогу сразу с ним поиграть, но вместо этого родители привезли эту маленькую вопящую штуку. Он постоянно плакал, днем и ночью. Когда у меня самого появились дети, я узнал, что это просто колики, но тогда я был не в курсе. Со временем он стал больше, крепче и почти перестал плакать. Но играть с ним все равно было невозможно. Уильям всегда любил соперничать, даже до школы. Едва научившись говорить, он сразу заявил, что наша мама – его, а не моя. Все принадлежало ему, и только ему. Мы часто дрались – и это были не просто детские игры, как многие будут тебе намекать, а настоящие драки. Помню, как один раз он бегал за мной с ножом и мне пришлось прятаться, настолько я боялся, что он правда может меня убить.

Бентли замолчал, чтобы отхлебнуть виски.

– Но никто никогда мне не верил. Я был старше: разве он мог меня обидеть? Меня постоянно ругали, когда я давал сдачи, даже если Уильям меня калечил. Я был обязан оставаться старшим братом, даже если он прибегал к физическому насилию. Но на людях в Уильяме словно переключался рубильник, и он становился милым и дружелюбным. Как маленький взрослый, замечали все вокруг. Им и в голову не приходило, что ребенок не должен вести себя как маленький взрослый – что это признак проблем с головой. И побои, которым подвергался я, были только началом. Он умел ранить и по-другому – бывали вещи пострашнее, чем сломанная рука.

С этими словами Бентли проглотил все, что оставалось в его стакане, будто пытаясь смыть воспоминания.

– Хочешь еще по одной? Мне бы не помешало, – сказал он.

Я кивнула и отдала ему свой пустой стакан, хотя уже была пьяна.

– Отец все это поощрял, – продолжил Бентли. – Он считал, что конкуренция вдохновляет людей на великие дела. Он как будто хотел, чтобы мы боролись друг с другом. Однажды Уильям сломал мне руку. Буквально переломил надвое. Кажется, отец им практически гордился. В травмпункте он соврал – сказал, что я получил травму на футболе. Были и другие случаи, когда Уильям меня побивал, а мне приходилось выдумывать историю для прикрытия. Еще ему нравилось меня подставлять. Это было для него как игра. Он прятал пустые бутылки и презервативы у меня в комнате, и когда родители их находили, на меня всегда орали. Однажды у меня в комнате начало вонять. Я не мог понять, что это за запах. Какое-то время я думал, что это от меня. А потом нашел мертвого кролика, спрятанного под кроватью.

Я зажала рот руками.

– Но почему ты ничего не сказал?

– Он клялся небом и землей, что не знает, о чем речь. Он предположил, что кролик сам забрался в дом и умер. И родители ему верили. Уильям очень убедителен. Он был отличным адвокатом. Жаль, что в итоге сам себя погубил. – Бентли еще раз отпил из бокала. – Но и кролик был не худшим. Есть вещи, о которых я не могу рассказать. Не должен рассказывать. Я понимаю, он в тюрьме, но все еще боюсь, что он может натворить.

Бентли допил виски. Я взглянула на него со стыдом.

– Извини, – сказала я. – Я понимаю, насколько это странный разговор.

– Могу я задать тебе вопрос? – спросил он.

– Конечно.

– Чего ты хочешь от всего этого? Самый оптимистичный сценарий? Допустим, Уильям невиновен. Тогда его либо осудят, и он всю жизнь просидит в тюрьме в качестве невинной жертвы, либо отпустят, но что тогда? Вы остепенитесь? Поженитесь? Заведете детей? Этого ты хочешь от моего брата? А что, если он виновен? Ты хочешь быть с человеком, который убил четырех женщин?

Я посмотрела на свои руки. Ногти были изгрызены почти до основания.

– Я не знаю, – наконец сказала я.

Я и правда не знала. Будущее представлялось огромной черной дырой, готовой меня засосать.

Я посмотрела на Бентли. Наши взгляды встретились.

– Я так понимаю, ты считаешь его виновным, – сказала я.

– Если хочешь мой совет, Ханна, – уходи. Беги отсюда. Поезжай домой и найди себе милого, нормального парня. Кого-нибудь скучного. Бухгалтера. Забудь о моем брате.

Я опрокинула остатки джина с тоником и разгрызла лед зубами. Потом вздохнула.

– Мне нужно в уборную, – сказала я.

По пути от стула до барного туалета я описала занятную пьяную параболу. Это был тот самый момент между относительной трезвостью и состоянием, когда конечности перестают тебя слушаться. Я не хотела прерывать Бентли, так что довольно долго нервно ерзала на стуле и с каждой минутой напивалась все сильнее.

Что-то помешало мне дотянуться до двери в женский туалет. Меня дернули за рукав, и я резко остановилась.

– Бентли, – только и успела я сказать, прежде чем меня пригвоздили к стене, а чужие губы накрыли мои.

Так я внезапно поцеловалась с братом серийного убийцы, с которым встречалась.

Мне хотелось думать, что, будь я трезвой, я бы сразу его оттолкнула. Но вместо этого я ответила на поцелуй. Было приятно быть рядом с мужчиной после стольких месяцев физической изоляции. Еще я могла привести аргумент, что целовать Бентли – это практически как целовать Уильяма. На самом деле они были почти одного роста, с одинаковыми глазами и волосами. Но даже в этот момент я прекрасно осознавала разницу между двумя мужчинами. Прежде всего один из них был моим парнем и обвинялся в серийных убийствах, а второй был женатым отцом двоих детей.

Все прекратилось так же внезапно, как началось.

Бентли отпустил меня, молча развернулся и исчез за дверями мужского туалета. Через секунду я тоже пошла в уборную с колотящимся сердцем. Мой мочевой пузырь по-прежнему был полон, и я испытала облегчение, опорожнив его.

Вся тяжесть произошедшего обрушилась на меня в тот момент, когда я спустила воду. Мы с Бентли поцеловались. Нет, хотелось думать мне. Это он поцеловал меня. Но разрастающееся внутри чувство вины подсказывало, что это не совсем правда, пусть Бентли и сделал первый шаг. Он поцеловал меня, а я поцеловала его в ответ.

Я была так одинока, пыталась уговаривать себя я.

Он делится со мной информацией об Уильяме. Я делаю это ради нас, думала я, моя рука.

Пока мой мозг рационализировал события, я обдумывала следующий шаг. Мне было слишком стыдно вести Бентли в свой паршивый отель, а он не мог привести меня в съемную квартиру, где жил с родителями. Я представила лицо Синди, когда она увидит меня в дверях. Может, мы могли бы снять номер на двоих – что-нибудь приличное. Я представила, как мы лежим в постели, а я допрашиваю Бентли про Уильяма. Такой сексуальный шпионаж.

Мне и в голову не приходило остановиться на этом этапе. Оставить поцелуй поцелуем. Я всегда раскручивала свои отношения с мужчинами до какого-то предела, на который они не рассчитывали, а потом удивлялась, почему каждый раз остаюсь у разбитого корыта.

Я вышла из уборной, ожидая увидеть за нашим столиком Бентли, но тот оказался пуст. Я достала телефон и стала листать соцсети, пока ждала его. Меган выложила фото, как пробует свадебные торты с женихом, а Макс – несколько фотографий с недавнего панк-концерта; на последней он обнимал Риз за талию. Ребенок еще одной подруги делал первые шаги. Случайный знакомый, которого я видела раз в жизни много лет назад, путешествовал по Италии. Я нахмурилась и убрала телефон обратно в сумку. Бентли все не возвращался.

Я пошла к бару и заказала себе выпить.

– Записать это на ваш счет? – спросил бармен.

– Я думала, он уже открыт.

– Да, но мистер Томпсон оплатил все ваши напитки перед уходом.

– Он ушел?

– Да, какое-то время назад.

– О. Тогда, наверное, мне ничего не надо.

Я снова огляделась, как будто Бентли сейчас вернется. Но этого не произошло.

Боль от его исчезновения настигла меня только в «Убере», по пути в гостиницу, – свою машину я оставила у бара. По большому счету было хорошо, что мы не остались вместе: он был женат, а я встречалась с его братом. Однако в тот момент я могла думать лишь о том, что во мне могло его так отвратить. Я дунула в ладошку, пытаясь унюхать, не пахнет ли у меня изо рта. Потом открыла зеркальце и изучила свое лицо. Я выглядела практически как всегда, и, наверное, этого было недостаточно. Водитель такси не спросил, что случилось, когда я заплакала.

Вернувшись в отель, я остановилась у вендинговых автоматов и начала рыться в сумке, но оказалась без гроша. Голод был скорее нервическим, чем физиологическим, но приятнее от этого не становился.

Я достала блокнот и ручку.

Твой брат сегодня меня поцеловал, – написала я, а потом перечеркнула.

Мне так одиноко без тебя. Если бы ты только был здесь и обнял меня.

Если бы ты только был честен со мной. Я бы вообще не стала с ним встречаться.

Мне тоже нравится представлять наше будущее. Мы могли бы уехать из страны. Мне всегда нравилась идея стать экспатом. Переехали бы в Скандинавию. Куда-нибудь, где холодно и красиво. Построили бы дом с тихими уголками для чтения. Или ходили бы на пляж. Слышала, в Таиланде тоже очень красиво, и это кажется идеальным местом для побега.

Я боюсь, что прежде всего меня в тебе привлекает загадка, и когда/если я узнаю правду, я потеряю интерес, как мужчины теряют интерес ко мне, когда узнают, что я обычная, скучная девчонка.

Не уверена, что когда-то захочу детей. Но собаку – точно. А это почти как ребенок.

Мне кажется, мне нравится твоя жестокость. В глубине души меня будоражит мысль быть рядом с тем, кто в любой момент может причинить мне боль. Я всегда знала, что Макс разобьет мне сердце. Он не ранил меня физически, но это просто вопрос семантики.

Мне нравятся большие собаки, которые не знают, что они большие. Которые все равно пытаются забраться на коленки и занимают полкровати.

У меня были фантазии о связывании, но я всегда стеснялась кому-то о них рассказать. Есть такое клише – ты хочешь лишиться контроля, потому что тебе надоедает контролировать все самостоятельно. Но сексуальное желание не основывается на литературных тропах. Ты свяжешь меня, Уильям? Заставишь бояться за свою жизнь?

Неважно, что случится через несколько недель, – будущее все равно наступит. Всегда можно найти радость даже в самые мрачные дни жизни.

Иногда я представляю, что случится, если ты убьешь меня. Меня волнует скорее скорбь, нежели сама смерть, – как будто моя жизнь в итоге приобретет больший смысл. Просто подумай о толпах людей, которые станут признаваться мне в любви, потому что меня больше нет в живых и я не могу от них ничего потребовать.

Ты мне так помог, даже находясь далеко. Если бы не ты, я бы все еще работала на своей паршивой работе и жила в дерьмовой квартире. А теперь я готова к более великим и важным делам.

Во всяком случае, если я умру, все точно будут знать, кто это сделал.

30

Я думала, Бентли станет избегать меня после той ночи. Понятно, что поцелуй – пусть и чисто физиологический акт – отражал эмоциональную близость, а, по моему опыту, мужчины избегают женщин, с которыми становятся слишком близки. В моменты, когда побеждала моя рациональная сторона, я объясняла поведение Бентли следующим образом. Он долгие месяцы держал все в себе, пока его осаждали журналисты и ведущие подкастов, а потом сорвался и рассказал о своей детской травме мне. Его боль и тоска вылились сначала в слова, а потом в поцелуй. Но потом он вспомнил, кто он, как я выгляжу и что дома его ждет жена, и скрылся в ночи.

В менее рациональные моменты я представляла, что Бентли охватило нестерпимое желание и он не смог удержаться от поцелуя, но потом решил бежать, пока все не зашло слишком далеко. Учитывая, что его жена была гораздо привлекательнее меня, это казалось маловероятным.

В любом случае он должен был чувствовать то же смущение, что и я. Но нет: в понедельник утром он специально подошел к нам, чтобы поздороваться. Вирджиния вернулась – они крепко держались за руки, как влюбленная пара. Если она и считала меня угрозой, то ничем этого не выдавала.

– Здравствуйте, дамы! Как поживаете? – спросил он у нас троих.

– Отлично, – сказала Дотти и захлопала своими накладными ресницами.

Я еле выдавила из себя: «Нормально», а Лорен вежливо ответила:

– Хорошо, спасибо.

Я не рассказала им о случившемся. Как я могла? Вся наша дружба строилась на чувствах к Уильяму, а я предала его. События той ночи прокручивались у меня в голове во время заключительного слова сторон. Все выглядели уставшими. Корни волос на голове женщины-прокурора отросли, и для меня стало некоторым утешением, что она не натуральная блондинка.

– Оправдательный приговор для Уильяма Томпсона станет не просто провалом системы правосудия, – сказала она. – Это станет решением отпустить монстра на свободу.

– Мы все выступаем за правосудие, – сказал юрист. – Но настоящее правосудие заключается в том, чтобы точно знать, того ли человека мы сажаем в тюрьму.

После заключительных слов присяжные удалились для обсуждения, а мы с Дотти и Лорен отправились в ресторан поужинать и попрощаться. Неловкость между мной и Лорен после эпизода в кафе вроде бы испарилась, но, возможно, только из-за приближающейся разлуки. Легко хорошо относиться к человеку, когда знаешь, что вы с ним больше никогда не увидитесь.

Мы пошли в мексиканский ресторан, и я пихала себе в рот один начос за другим.

– Вам подать еще? – спросил официант.

В другом месте и в другое время я бы отказалась. Чипсы были не самой здоровой пищей, и, если я съедала слишком много, у меня всегда болел живот. Но тот день был окружен ореолом такой ирреальности, что забота о здоровье казалась неуместной. Я слизала соль с ободка бокала с «маргаритой» и принялась за вторую миску.

– Я буду по вам скучать. Хорошо, что мы прошли через это вместе, – сказала Дотти.

Слово «это» она произнесла так, будто поперхнулась комком слизи.

– Что ты теперь будешь делать, Дотти? – спросила Лорен.

– Мы с мужем поговорили. Думаю, попытаемся все наладить. К тому же детям нужна мать. Меня не было слишком долго.

Я подозревала, что на самом деле это был план Дотти с самого начала. Она использовала Уильяма в качестве наказания для мужа, и он честно его отбыл.

– А у тебя какие планы, Лорен? – спросила Дотти.

– Семестр начинается через пару недель. Я сначала съезжу домой на несколько дней, а потом поеду в юридическую школу. Мне уже не терпится вернуться в кампус. Может, после стольких часов в зале суда занятия покажутся реально интересными.

– А напомни мне свою специальность? – спросила я.

– Уголовное право. – Очевидный ответ для девушки, которая не переставая говорит об убийцах.

– А что насчет тебя, Ханна? Что ты теперь собираешься делать?

Повисла пауза. Мой язык прилип к нёбу, как будто я набила рот арахисовым маслом – с недавних пор очень знакомое чувство.

В начале недели я впервые за месяц позвонила маме. После короткой перепалки («Почему ты не звонила?» и «Я за тебя волновалась!») я призналась, что потеряла работу, исчерпала все лимиты по кредитным картам и теперь на некоторое время вынуждена вернуться домой. Я вообще не могу вспомнить, чтобы была настолько честной с ней, даже в детстве, когда она еще могла рассчитывать на мое доверие. Это было хуже, чем впервые появиться перед мужчиной голой в самом нелестном освещении. Как только слова слетели с губ, мне захотелось запихать их обратно и заменить обычной ложью про то, насколько все замечательно и с каким оптимизмом я смотрю в будущее.

Мама на какое-то время затихла. Настолько затихла, что я подумала про неполадки на линии.

– Мам? Ты еще здесь?

– Конечно, можешь ехать домой, – наконец сказала она. – Все что угодно. Мы тебя поддержим.

Каким унижением было разрушить ее идиллическое представление обо мне!

– Я переезжаю в родительский дом в Миннесоте, – сказала я Дотти и Лорен.

Их лица вытянулись от жалости, но, слава богу, обстановку развеял принесший закуски официант. Я широченно улыбнулась, как будто меня ничего на свете не беспокоит, и заказала еще одну «маргариту».

– Думаете, будет смертный приговор? – спросила Лорен.

Никто из нас не верил, что Уильяма оправдают, даже Лорен, которая была уверена в его невиновности. Вопрос состоял в том, осудят ли его на пожизненный срок или приговорят к смерти.

– Да, – сказала Дотти. – Думаю, будет.

Лорен покачала головой.

– Это такой идиотизм. Вы знали, что на самом деле государству выходит дороже убить заключенного, чем содержать его в тюрьме? То есть я, конечно, в принципе против убийства граждан государством, но это и экономически нерационально.

– Хотя бы больше не используют электрический стул, – сказала Дотти.

– На самом деле, – парировала Лорен, – инъекции еще хуже. Были люди, которых они не смогли убить. К тому же компании, производящие вещества для инъекций, отказываются снабжать тюрьмы, и приходится добывать их нелегально.

– И все равно я думаю, что это лучше стула, – заявила Дотти.

Я понимала, о чем она. Образ электрического стула был слишком отталкивающим, и он пугал ее. Ее не волновало, что испытывал умирающий человек, если она сама чувствовала себя спокойно.

А вот бы, подумала я, человек мог выбрать способ убийства, которым пользовался сам. Тогда Уильям принял бы смерть от накинутой на его шею веревки.

– На самом деле смертный приговор может быть и лучше, – продолжила Дотти. – Тогда ему не придется гнить в тюрьме до конца жизни.

– Быть живым всегда лучше, – возразила Лорен.

– Я просто к тому, что в тюрьме реально паршиво. Неужели Уильяму захочется провести так остаток своих дней?

– Может, он сумеет найти себя, – сказала Лорен.

– Думаю, он уже знает, кто он, – ответила я.

Я понимала, что буду скучать по ним в странном, извращенном смысле. Они были единственными, кто понимал мои чувства по отношению к Уильяму. Их существование доказывало, что я не прям уж пропащая, а такие люди нужны каждому в жизни. Даже кому-то самому обыкновенному. Кто не влюблен в серийного убийцу.

Мне стало дурно, когда я увидела счет; а может, я просто съела слишком много сыра. Как минимум мне нужно было оставить на карточке достаточно денег, чтобы добраться до Миннесоты. А с моими темпами уверенность в успехе таяла. Парадоксально, но чем больше я переживала о своей финансовой ситуации, тем больше тратила. Каждый свой ужин я съедала с таким чувством, будто это последняя купленная мною еда.

Дотти обняла меня на парковке.

– Все будет хорошо, – шепнула она мне на ухо.

Меня возмутила ее уверенность, что сейчас у меня точно не все хорошо и что ради чего-то хорошего мне еще придется долго работать в будущем.

– Увидимся, когда будут объявлять решение, – сказала я.

– Простая формальность, – ответила она, развернулась и пошла к машине.

Меня искренне восхищала в Дотти ее непоколебимая уверенность в виновности Уильяма, которая прекрасно сочеталась с любовью к нему. Мы с Лорен все еще заигрывали с мыслью о его невиновности, какой бы она ни была маловероятной, потому что это освобождало нас от моральной ответственности за порочную любовь к такому человеку. Если честно, той ночью у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что это сделал он. Уильям был убийцей, и даже если у системы правосудия случались промашки, его заключение под стражу не было одной из них.

Когда я приняла решение отправиться к канаве, это не была какая-то попытка в последнюю минуту найти доказательства, чтобы спасти Уильяма. Я поехала туда, потому что была немного пьяна и понимала: побывать здесь и не посмотреть канаву – это то же самое, что побывать в Париже и не посмотреть на Мону Лизу. Таким образом я хотела попрощаться с Уильямом, с судом, с человеком, которым я была последние несколько недель, и с человеком, которым стану после приговора.

Прежде чем Уильяма поймали, канава была популярной точкой притяжения для участников форума, которые любили ездить туда пофотографировать под предлогом расследования. Я отказывалась называть вещи своими именами и признавать это извращенной формой туризма, завязанной на серийных убийцах. Но я знала, что подобные люди готовы выложить кругленькую сумму, чтобы переночевать в доме Лиззи Борден [13], который давно стал гостиницей.

Я ошалело неслась по улицам, пролетая мимо желтых огней, которые казались почти красными. Канава была как продуктовый магазин, куда мне срочно надо попасть до закрытия, потому что собирается гроза, а мне просто необходима буханка хлеба.

Я всегда представляла эту местность как сельскую. Как будто человек, однажды попавший сюда, если и выживет, то в цивилизацию уже вернуться не сможет. Но на самом деле канава оказалась одним их тех маленьких озерец, которые кажутся мелкими, пока не нырнешь в воду и не столкнешься с невообразимой глубиной.

Я остановилась на парковке, окруженной всеми приметами американского пригорода, в том числе маленькими торговыми центрами с сетевыми ресторанчиками средней руки. Я никогда в таких не ела, но названия все равно были знакомы. Удивительно, как «Аутбэк Стейкхаус» проник в мою жизнь, хотя я даже заходить туда не пробовала. Тут было несколько гостиниц – включая одну из той же сети, что и моя. По парковке передвигалось множество автомобилей, пропускавших пешеходов, которые шли к собственным.

Когда я вышла из машины, все остатки угасающего закатного света мгновенно заслонила стена деревьев, росших вдоль холма. Я включила фонарик на телефоне, проклиная себя за недостаточную подготовку. На земле валялись рваные упаковки от чипсов и полупустые бутылки содовой, а иногда и использованные презервативы. Да, это определенно был не природный заповедник.

У подножия холма шум машин растаял. Меня охватила дрожь, несмотря на летнюю жару, и я окинула взглядом окружавшую меня темную чащу. Те четыре женщины уже не могли полюбоваться этим видом, потому что были мертвы по прибытии.

Я представила, как Уильям подъезжал к канаве. В отличие от меня, он бы вел машину осторожно. В конце концов, именно неаккуратное вождение и ворованные автомобильные номера погубили Банди. «Рули так, будто у тебя труп на заднем сиденье» – это, пожалуй, лучший слоган для пропаганды безопасного вождения, что я слышала. Уильям должен был выбрать место до убийства Анны Ли, потому что такой он человек.

Никто бы не заметил Уильяма, а если бы вдруг и обратил внимание, то значения этому не придал. Он выглядел таким безобидным. Даже я так подумала, когда впервые увидела его фотографию и вычеркнула из списка возможных убийц. Такого человека всегда принимают с распростертыми объятиями – несмотря на багаж, который может лежать у него в машине.

Была какая-то нежность в том, как он доставал женщин из багажника: как будто жених, несущий невесту на руках в номер для молодоженов. Последний момент ласки перед тем, как для них все будет кончено.

Женщин скидывали с края канавы, и они катились вниз. Именно падение было причиной большинства травм, возникших после смерти. Холодная земля нежной не бывает.

Когда они достигали дна, их превращение из женщин в трупы завершалось. Маленькие хищники устраивали пир на их телах, изгрызая до неузнаваемости. А в мире наверху жизнь продолжалась уже без них; их любимые еще не знали, что чего-то лишились.

Пока я стояла там, красные муравьи искусали мне все лодыжки. Мне стоило быть благодарной за то, что я жива, что могу видеть и ощущать это место так, как мертвые женщины никогда не смогут. Но вместо этого я испытывала лишь разочарование, потому что никаких ответов мне не открылось.

Наверное, Бентли был прав. Разумнее всего уехать в Миннесоту и найти хорошего, скучного парня. Из того типа людей, кто встает рано утром, варит себе кофе, чистит от снега дорожки зимой и не хранит никаких более страшных секретов, чем периодический просмотр порно. В мире куча людей ведет такую жизнь, и с виду они кажутся весьма счастливыми. Конечно, они не ощущают особый будоражащий трепет внутри, когда думают о своей любви, но кому это надо, если рядом есть человек, готовый перед работой загрузить ингредиенты в мультиварку?

Когда я вылезла из глубин канавы, на парковке вспыхнули фары. Я поспешила к машине, скованная беспричинным страхом: так я иногда пугаюсь, когда выбегаю из ванной посреди ночи, уверенная, что в мое отсутствие под кроватью материализовался монстр.

Я выдохнула, усевшись на водительское сиденье, и проверила, все ли двери заперты. Фары, которые были направлены на меня, теперь развернулись и вперились в один из сетевых ресторанов. Монстра под кроватью не оказалось.

Только следующим утром, когда я узнаю, какая опасность мне на самом деле грозила, я пойму, насколько провидческим и благословенным был мой страх. Наверное, даже лучше, что я не знала. Ведь тогда бы я не убежала. Я бы приняла свою судьбу, позволила бы канаве поглотить себя, как она поглотила других женщин, и отдала бы свою плоть на растерзание червям и нечистотам.

31

Проснувшись, я увидела в телефоне кучу неотвеченных звонков и сообщений от Кэрол.

Последний раз она мне звонила сразу после увольнения, но я не потрудилась взять трубку. «Миллениалы не разговаривают по телефону», – как-то сказала ей я, но она назвала это глупостью.

Она не оставила голосового после того звонка, и я так и не узнала, чего она хотела, потому что перезванивать тоже не стала. Я решила, что, скорее всего, случайно утащила одну из ее кофейных чашек.

Оказалось, ни Кэрол, ни кто-либо еще не связывался со мной не потому, что я была одинокая и никому не нужная, а потому, что у меня был забит автоответчик, о чем Кэрол меня информировала в первом из своих многочисленных сообщений.

«Ханна, перезвони мне».

«Ты в порядке?»

«Пожалуйста, скажи, что найденное тело – не ты».

Мои пальцы вбили адрес форума раньше, чем мозг успел обработать слово «тело». На тот момент это был уже рефлекс, как дыхание. Мой телефон знал, чего я хочу, и иногда это бесило. Алгоритмы доказывали, что любовь – это нечто большее, чем умение предугадывать чужие желания.

Мне даже не пришлось пролистывать форум, чтобы узнать подробности. Новости сыпались одна за другой, как капли во время ливня.

В канаве обнаружили еще одно тело.

Во время событий одиннадцатого сентября одна моя подруга постоянно рассказывала о своем отпуске с семьей в Нью-Йорке за пару месяцев до атаки.

«Мы были прямо там, – говорила она. – Это могло случиться с нами».

Я не понимала этой фиксации. Вот она – целая и невредимая, через полстраны от трагедии, но при этом принимает сочувственные объятия, будто перенесла травму. Было достаточно погибших и едва не погибших людей, а также первых ликвидаторов, которые боролись с последствиями для здоровья еще много лет. Почему обязательно надо присоседиться к пострадавшим? Она как будто хотела соотнести себя с этим событием, чтобы найти в нем какой-то смысл.

Но я на животном уровне поняла ее чувства, когда увидела слово «канава». Я дотронулась рукой до головы и вытащила из волос листик. Он раскрошился у меня между пальцами. Меня охватило необъяснимое ощущение, будто я одновременно и жива, и нет – как тот кот в коробке, которую никто не хочет открывать.

Но я была там. Это чуть не случилось со мной. Я почувствовала укол разочарования, хотя была счастлива, что жива.

На форуме творился некий виртуальный аналог истерики.

«Как это могло случиться? Уильям в тюрьме».

«Может, он невиновен».

«Наверное, это подражатель».

«Что не так с этой канавой? Она как магнит для смертей».

«Это провал по всем фронтам».

Я увидела пользователей, которые не заходили на форум месяцами: люди быстро теряли интерес, когда не могли порассуждать на тему свежих убийств.

«Но что это значит? – спрашивали они. – Что нам теперь делать?»

Они были расстроены, но в то же время взбудоражены – или, может, я просто проецировала на них собственные эмоции. Это приятный момент в общении с людьми онлайн. Они чувствуют то, что мне хочется, их эмоции – это продолжение моих эмоций.

Я пошла в ванную и плеснула себе воды на лицо. У меня по лбу размазалась грязь, и я оттерла ее полотенцем. Я все ждала чего-то – вспышки молнии в голубом небе за моим окном, – но вместо этого жизнь вокруг продолжала идти своим чередом.

Я вспомнила, что мне сказал Бентли тем вечером в баре: как он беспокоился, что Уильям сможет добраться до меня даже из тюрьмы. Для случайного убийства совпадений было слишком уж много. Безусловно, существовала какая-то связь. Последняя отчаянная попытка Уильяма себя освободить; как будто теперь он стал таким могущественным, что мог убивать женщин силой мысли.

Должна отдать должное Кэрол – она оказалась единственным человеком, который справился обо мне после обнаружения тела. Она, как обычно, проснулась с утра пораньше, чтобы заняться медитацией в тишине, но не смогла удержаться от соблазна заглянуть в телефон перед погружением в созерцание. Новости о теле произвели на нее такое впечатление, что она решила пропустить медитацию и вместо этого заглянуть в мой инстаграм[14], где обнаружила несколько сообщений с тегом «Атланта» и сделала вывод, что я нахожусь там из-за Уильяма.

Я была в равной степени тронута и впечатлена тем, что Кэрол сумела определить мое местоположение благодаря инстаграму, учитывая, что она была не очень-то продвинутым пользователем. Весь ее профиль был забит очень плохими фотографиями ее собаки Трикси, которую она забрала из местного приюта.

«Ты ездила к нему, да?»

Кэрол, как выяснилось, знала меня лучше, чем я думала.

Оказалось непросто одеться, одновременно обновляя форум каждые несколько секунд в надежде на свежую информацию. Я отправила Лорен и Дотти единственное слово: «Суд» — и села в машину. На форуме пустили слух, что полиция собирается устроить пресс-конференцию поздним утром.

На тротуаре у здания суда творился такой кавардак, какого не было с первого дня процесса. Полиция поставила заграждения, чтобы толпа не выплеснулась на газон, так что люди боролись за каждый метр свободного асфальта. Некоторые держали плакаты.

«Убийцы вдохновляют убийц», – гласил один.

«Свободу Уильяму», – призывал другой.

Удивительно, когда люди успели их сделать. В трагические моменты всегда находятся те, кто ударяется в творчество и рукоделие.

Рядом со мной возникла Дотти.

– Интересное развитие событий, – сказала она.

– Ага.

Я не могла понять, зритель я или активный участник. Дотти не знала о моей поездке к канаве накануне вечером. Никто не знал. Только я одна понимала, насколько близка была к смерти, но боялась кому-то рассказывать, потому что тогда тень подозрения упала бы и на меня.

Через несколько минут к нам присоединилась Лорен со стаканом из «Старбакса» в руках. Вид у нее был жизнерадостный.

– Как здорово узнать, что Уильям на самом деле невиновен, – сказала она.

– Серьезно? Ты так это воспринимаешь? – спросила Дотти.

– Конечно! А как еще? Умерла еще одна женщина. Убийца, очевидно, на свободе.

– Или это подражатель, – сказала я, вспомнив посты на форуме.

– Или это соучастник Уильяма, – мрачно предположила Дотти.

Лорен фыркнула.

– Почему ты не можешь просто взглянуть на все позитивно?!

– Не думаю, что мертвая женщина так бы это оценила, – заметила я.

После моих слов Лорен на какое-то время замолкла. Она забыла, что тут замешана еще и женщина и что в мире существует кто-то кроме Уильяма.

Семейства Томпсонов нигде не было видно. Скорее всего, они уединились где-то под охраной вместе с Уильямом, пытаясь осмыслить последние происшествия. Марк всегда был полностью уверен, что его сына признают невиновным. Он, наверное, с восторгом принял новость об очередном теле: это служило доказательством, что Уильям, возможно, вовсе и не убийца, которым все пытаются его выставить.

«Пожалуйста, скажи, что ты в порядке», – снова написала мне Кэрол. Я поняла, что забыла ответить. Она казалась человеком из другой жизни – как будто приятель из четвертого класса, пытающийся добавить тебя на фейсбуке.

«Я в порядке», – ответила я, не вдаваясь в подробности.

В десять часов полиция обнародовала новую информацию, которая, как обычно, была удручающе скудной. Тело ранним утром нашел сотрудник ближайшего сетевого магазина, который наслаждался первой сигареткой перед долгой сменой. Тело скатилось не так далеко, как предыдущие, и он с ужасом заметил бледную кожу среди листьев. Тело, как я полагаю, оказалось там сразу после моего визита. Мы с убийцей разошлись, как в море корабли.

Полиция прошлась по ряду вопросов.

Нет, они не знают, связано ли это убийство с другими.

Нет, они не могут сказать, приведет ли это к пересмотру итогов суда.

Да, присяжных известили сразу же.

Да, тело идентифицировали, и оно принадлежит женщине по имени Келси Дженкинс.

На форуме все существующие в природе сведения собрали за несколько минут.

При жизни Келси Дженкинс была барменшей. Она имела подходящую для этого внешность: большие сиськи, тонкая талия. Ее образ немного отдавал ретро: она носила старомодную прическу с белыми мелированными прядями. Келси не пошла в колледж. Она рано поняла, что ей нравится не ходить в школу, а смешивать напитки. Она окончила старшую школу, стала официанткой и при первой представившейся возможности заняла место у барной стойки.

Несложно догадаться, кем были завсегдатаи этого бара. Пьяные люди любят фотографироваться. Есть особая прелесть в пьяных фотографиях: ты с диким удовольствием снимаешься на камеру, чувствуя себя потрясающе клевым, но на следующий день обнаруживаешь, что ты и все вокруг выглядели просто чудовищно.

Выяснилось, что многие завсегдатаи бара были тайно или явно влюблены в Келси. Не уверена, что ей это нравилось – вся эта любовь. Бар в основном обслуживал старую гвардию, хотя молодежь тоже иногда заходила. Обожатели Келси все усложняли. Чем сильнее мужчина влюблен в женщину, тем сильнее его подозревают в случае ее убийства.

Был там один постоянный посетитель по прозвищу Ящер, который теперь, будучи в завязке, просил называть себя Гэри. Но он продолжал ходить в бар и целыми днями пил колу и слишком много курил. Даже в завязке Гэри любил почесать языком и охотно делился любой информацией со всеми интересующимися.

«Все любили Келси. А как же ее не любить? Она была красоткой, а мы все – пьяницами», – дословно говорил он.

Был там парень, который вел список женщин – посетительниц бара, с которыми он хотел бы переспать. У него никогда не хватало смелости даже подойти к кому-то из них, но он таскал этот список с собой и показывал всем подряд, как какой-то извращенный аналог карты желаний. Я без уточнений могла догадаться, что Келси там была на первом месте.

Еще – давно разведенный парень, который когда-то проходил под грифом недавно разведенного: в общем, никак не мог избавиться от клейма «разведенки». Несколько раз его на какое-то время выдворяли из бара из-за проблем с агрессией, послуживших, по всей видимости, одной из причин развода. Из него бы вышел неплохой подозреваемый, если бы сейчас как раз не был период запрета.

Еще парнишка чуть старше двадцати, который не особо ладил с людьми своего возраста и поэтому зависал в баре с мужчинами на десять лет старше, ошибочно принимая их возраст за опытность.

Парень, который был старым другом Келси и часто задерживался после закрытия. Скорее всего, когда-то они встречались.

Парень, который до сих пор злился на нее за то, что она выкинула его из бара и запретила появляться снова.

Ее бывший парень, который тоже иногда захаживал. Своими татуировками и крутым панковским прикидом он немного напоминал мне Макса. У меня отвратительно сводило челюсть от одной этой мысли; рана в сердце по-прежнему ныла, как шрам на руке, который болел даже спустя много лет.

Форум был в восторге от такого количества новых подозреваемых. Конечно, никто об этом так не писал, но я знала. Потому что сама была в восторге. Если раньше мне казалось, что жизнь подходит к концу, то очередной труп стал новым началом.

Если бы тело Келси не выбросили в канаву, ее смерть никогда бы не связали с убийствами других четырех женщин. Ее окружало слишком много мужчин – мужчин с большим количеством мотивов и алкоголя в крови. Загвоздка была именно в канаве. В ней и еще в характере ранений Келси, совпадавших с ранениями других женщин – вплоть до деталей, которые скрывались от широкой публики, чтобы детективы могли использовать их как туз в рукаве. Это как найти мышь в доме, когда одна мышь уже поймана в мышеловку. Все, как всегда, было гораздо сложнее, чем казалось изначально.

Наше с убийцей расхождение во времени одновременно и радовало, и удручало. Если бы я осталась в канаве подольше, то смогла бы узнать его личность. С другой стороны, останься я подольше, то могла бы уже быть мертва. Женские смерти продолжали концентрироваться вокруг меня. Уильям был моим парнем, да, но с женщинами у меня складывался какой-то иной тип отношений, которое общество отказывалось называть. Как больно находиться вплотную к разгадке, не имея возможности открыть истину!

Я не могу понять, как Келси Дженкинс связана с происходящим. Иногда мне кажется, что в тебе живет сразу два человека: любовник и убийца, заключенный в тюрьме, и маньяк на свободе. Вопрос в том, как ты можешь убивать, находясь за решеткой? Вопрос в том, был ли ты вообще когда-нибудь убийцей? Вопрос в том, какое место здесь отведено мне?

Я очень долго стояла под душем, используя все возможности гигантских гостиничных нагревателей для воды, чтобы смыть с себя следы канавы.

Конечно, я останусь с тобой вне зависимости от исхода процесса, – написала я Уильяму, хотя с каждой буквой во мне росли сомнения.

32

Я не до конца понимала значение слов Уильяма про ужас чистилища, пока мне самой не пришлось ждать окончания рассмотрения дела присяжными. Они продолжали обсуждение, хотя Келси уже была мертва, ее тело вскрыто экспертами, а подозреваемые допрошены полицией.

Я начала собирать вещи, закидывая в сумку по паре футболок в перерывах между просмотрами шоу про ремонт по телевизору. Каким-то образом количество вещей увеличилось, хотя я не помню, чтобы ходила в Джорджии по магазинам. Со мной всегда так бывает – барахло просто накапливается вокруг, хочу я этого или нет.

В паузах между попытками сборов я упражнялась по видео Джилл и подолгу принимала душ. Это было как ждать звонка от мужчины. Они никогда не звонили, если я просто сидела и пялилась в телефон. Они всегда чувствовали мое отчаяние. Нет, мне надо было чем-то заниматься. Скорость вынесения присяжными вердикта была прекрасной иллюстрацией поговорки «обещанного три года ждут».

Я лежала в своей футболке с «Ревущими Тюленями» и жевала «Читос», лениво листая форум, когда всплыло объявление, что присяжные вынесли вердикт. Я взвизгнула и вскочила с кровати, разбрасывая сырные крошки.

Я оделась так, будто Уильяму вынесли смертный приговор и я была его последней трапезой. Я надела неудобный лифчик, выгодно подчеркивающий грудь, платье, едва удовлетворявшее формальным требованиям к внешнему виду в здании суда, и шпильки такой высоты, что мне пришлось взять запасную пару обуви, чтобы сесть за руль. Я не имела никакого отношения к финальному приговору. Тут все решали юристы, присяжные, судья, а прежде всего – мертвые женщины. И все же я хотела приписать результат в том числе и собственной персоне. Хотя мой наряд, мой макияж и прическа никак не могли повлиять на исход, я вела себя так, будто это было иначе. Мне хотелось быть чем-то большим, чем сноска на полях в саге об Уильяме Томпсоне. Как минимум одну главу в неизбежном переложении его истории для широкой публики должны посвятить мне.

Зал суда гремел как полчище цикад перед закатом. Сестра Джилл уже плакала. У нее были красные глаза и пустой взгляд.

– Она выглядит даже слишком худой, – шепнула мне Дотти.

Я сомневалась, что хоть какой-то результат принесет ей облегчение. Ее сестра все равно навсегда останется мертвой.

Трипп сидел в окружении друзей Анны Ли. Ходили слухи, что он начал встречаться с ее лучшей подругой, но они не были ничем подкреплены. Вне зависимости от того, правда это или нет, не мне было его судить.

Родители Анны Ли склонили головы в молитве, а мать Эммы вцепилась в носовой платок так, будто хотела разодрать его на части. Мы находились в помещении, полном людей, которые не знали, как дальше жить свою жизнь.

Уильям выглядел так, как выглядел всегда: привлекательно, но немного нервно. Я вспомнила слова Бентли, что он – человек с двумя лицами: одно принадлежит обычному человеку, а другое – монстру. Я взглянула на затылок Уильяма с полным осознанием, что сейчас в последний раз вижу его с такого ракурса. Мне всегда с трудом давалось подведение итогов; я никогда не могла принять окончательный результат, пока финал действительно не наступал. И тут все было точно так же. Я не могла представить себе жизнь без Уильяма – или, скорее, не могла представить ее без суда, без форума и без писем в моем почтовом ящике.

Я фантазировала о том, чтобы подойти к Уильяму. Я бы непринужденно встала с места, чтобы никто не разгадал моих намерений, а потом, когда стало бы уже слишком поздно и я оказалась совсем близко, я кинулась бы к нему бегом. Уильям встал бы, чтобы обнять меня, и его дыхание было бы мятным и сладким. Наступил бы момент эйфории, а за ним – резкий взрыв боли в спине, потому что меня бы подстрелили полицейские, выстроившиеся по периметру суда. Я упала бы на пол. Уильям бы закричал: «Ханна! Ханна!» – и мое последнее воспоминание было бы о моем имени на его губах. Врачи скорой подбежали бы ко мне, но слишком поздно. Я уже была бы мертва.

Образ получился очень романтичным. Прямо как во второй книге «Сумерек», половину которой Белла Свон пыталась сброситься со скалы, чтобы хоть на мгновение увидеть Эдварда. Наверное, я понятия не имела, что такое любовь.

– Как вы думаете, как пахнет Уильям? – спросила я.

– Что? – переспросила Дотти.

– Я думаю, он пахнет как всякие ароматически свечки для мужчин – хвоей и сигарами, – ответила Лорен.

Я стучала каблуком по полу. Я понимала, насколько это всех раздражает, но не могла перестать. Я бы не удивилась, вырвись у меня изо рта гудящий рой пчел.

Я взглянула на Бентли. Он держал за руку Вирджинию и выглядел спокойным. Я подумала о нашем поцелуе, а потом усилием воли прекратила это делать. Бентли был ерундовой второстепенной линией в нашей с Уильямом истории любви.

Марк и Синди выглядели очень напряженными, как будто соревновались, кто дольше задержит дыхание. У Марка, который неизменно выражал убежденность в успешном завершении дела, было настолько кислое лицо, что в этой его показной уверенности возникали большие сомнения.

Никого из друзей, поддерживавших их за пределами здания суда, видно не было. Они могли поддержать семью подозреваемого серийного убийцы в частном порядке, но было бы слишком смело просить сделать то же самое публично. Моя готовность дискредитировать себя ради Уильяма говорила о том, что я люблю его сильнее, чем люди, которых он знал всю жизнь.

Судья призвал суд к порядку. Абсолютная тишина указывает либо на то, что не происходит ничего, либо на то, что происходит все сразу: именно такая тишина повисла, когда судья ударила своим молоточком, а мы затаили дыхание и будто покинули физические оболочки.

«Пожалуйста», – зашептал голос в моей голове.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я не была уверена, о чем прошу – хочу ли я освобождения Уильяма, или чтобы он просто остался жив.

Было очень тяжело вникать в каждое слово судьи по отдельности: я как будто читала академический текст, чтобы в итоге осознать, что ничегошеньки не поняла. Право было особым языком, который я уже не надеялась освоить.

Наконец председатель коллегии присяжных произнес те слова, которых мы все ждали.

Невиновен.

И снова.

Невиновен.

Невиновен.

Невиновен.

По толпе прокатился вздох. Кто-то громко всхлипывал. Это была я? Уильям обнимал своих адвокатов. Марк затряс кулаками в воздухе, как будто его любимая команда только что заработала тачдаун. Этот жест был неуместен, но казался очень подходящим. Бентли и Вирджиния оставались на своих местах, даже не изменив позы после объявления решения. Я поглядела на подруг. По щекам Лорен текли слезы, и она держала за руку Дотти, которая тоже плакала.

Тело сестры Джилл сотрясали рыдания. Она вся согнулась от горя, а подруги Эммы обнимали ее. Люди вокруг кричали. Я не понимала, вопят ли они что-то нечленораздельное, или я просто потеряла способность разбирать слова.

Мое сердце билось с такой скоростью, что у меня онемели пальцы. Я осознала, что никогда даже не рассматривала такой исход. Существовал четкий сценарий развития событий. Уильяма должны были признать виновным, а я бы вернулась к своей жизни. Продолжала бы ему писать еще несколько недель или месяцев, пока не нашла бы новое хобби или парня, чье физическое тело находилось бы в непосредственной близости от моего.

– И что теперь будет? – спросила Дотти.

– Понятия не имею, – откликнулась я.

33

Мы с Дотти продолжали сидеть посреди зала суда, пока остальные заторопились наружу. В этом антагонистичном движении была виновата скорее инерция, чем сознательный импульс.

Сразу после того, как Уильям поблагодарил адвокатов, его в целях безопасности вывели из зала суда в сопровождении семьи. Я наблюдала, как сначала исчез Уильям, а сразу за ним – Марк, Бентли и их жены. Никто не повернулся, чтобы попрощаться со мной.

Меня охватила тоска по утраченной иллюзии. Где свободу Уильяма олицетворяло бунгало в море.

Журналисты начали собирать материалы. Лорен извинилась, сказав, что ей пора ехать. Ее прагматизм перед лицом невероятного вызывал у меня презрение. Я думала, что эта способность приходит с годами, хотя сама ее так и не приобрела.

– Может, стоит поискать другое хобби, – сказала ей я, когда мы обнимались на прощание.

И тогда остались только Дотти, члены семей погибших и я. Мы сидели, завороженные невозможностью этой ситуации. Сестра Джилл издавала такие резкие и дикие крики, что охрана попросила ее успокоиться. Потом она расскажет телевизионщикам у здания суда, что не спала несколько месяцев.

«Я просто хотела спокойно ложиться в постель, зная, что Уильям Томпсон за решеткой. Но теперь я не засну никогда!» – кричала она.

«Моя жена заслуживала лучшего, – сказал Трипп, помолчал и добавил: – Ото всех». А потом ушел и ударился в недельный загул.

Они будут продолжать видеться – друзья и родственники жертв, навсегда связанные трагедией, сломавшей их жизни. Это был печальный товарищеский круг, и они покинули бы его сразу же, если бы смогли оживить своих мертвецов. Полиция будет расследовать новые улики, находить новых подозреваемых, но для них привкус правосудия навсегда останется горек после процесса над Уильямом Томпсоном. Это как откусить гнилую клубнику, а потом выбросить весь ящик, чтобы не повторять неприятного опыта.

– Он ведь не придет, да? – спросила я.

– Наверное, нет, – ответила Дотти. Она взяла в руки кожаную сумочку – предмет, стоивший дороже чего угодно в моем гардеробе. – Желаю тебе удачи, Ханна, – сказала она.

Мы обнялись, и тяжелый аромат ее парфюма подействовал на меня успокаивающе.

Ко мне подошли офицеры полиции.

– Пора идти, – сказали они.

Я собрала свои вещи и вышла наружу, поразившись яркости солнца. Ноги задрожали, и я уселась на ступени здания суда. Казалось, что я могу умереть прямо здесь и сейчас, так у меня болело сердце. Мне было знакомо это чувство. То же самое я ощущала, когда Макс начал встречаться с Риз, когда мужчина не перезванивал мне после хорошего свидания, когда надежда на что-то потенциально прекрасное обращалась в ничто. Эти иррациональные любовные драмы, которые скорее разворачивались у меня в голове, нежели существовали во внешнем мире! Я была вдовой, оплакивавшей мужа, которого у меня никогда не было. Как и его могилы.

По прошествии какого-то количества времени я медленно встала и направилась к своей машине. Движения вызывали боль. Ноги переживали потерю Уильяма так же тяжело, как и остальное тело. Я всегда видела наши отношения обусловленными и детерминированными той предпосылкой, что он навсегда останется в тюрьме, а я буду просто отчаявшейся женщиной, которая хочет оставаться рядом, несмотря ни на что. В этой ситуации сила была на моей стороне хотя бы потому, что я – на свободе. Но с освобождением Уильяма все перевернулось с ног на голову, и внезапно наши отношения стали ничем не отличаться от тех, что были у меня раньше.

Я держалась по пути в отель, но с трудом. Рыдания начали сотрясать и душить меня в ту же секунду, когда за мной закрылась дверь номера. Я рухнула на кровать и заплакала об Уильяме, о своей потерянной работе, о своем финансовом крахе, о мертвых женщинах и их любимых, которые никогда не получат желаемых ответов. Я плакала о Келси Дженкинс: о ее смерти и о том, как она повлияла на мою жизнь. Я плакала о Максе и Меган и всех тех людях, от которых с возрастом отдалилась. Я плакала о Бентли, о нашем вероломном поцелуе и его ночном исчезновении, ставшем очередным предательством. Слезы лились по моим щекам, а из носа текли сопли. Все, все было не так, и я не знала, как это исправить.

Когда мое отчаяние достигло таких масштабов, что в голове начали зарождаться мысли о принесении себя в жертву канаве – одновременно безболезненном и эффектном, – я услышала стук в дверь. Кто-то будто почувствовал мое горе.

«На самом деле я не хочу умирать, – захотелось пояснить мне. – Я просто не знаю, как продолжать жить».

Я открыла дверь и увидела стоящего за ней с букетом цветов Уильяма Томпсона. На нем был все тот же костюм, что и днем на процессе. Он выглядел волшебно, нереально. Мираж мужчины в пустыне моей личной жизни.

Я повернулась и посмотрела на свое отражение в ростовом зеркале рядом с дверью. Лицо – мокрое и распухшее. Волосы, которые я с таким трудом выпрямила, растрепались из-за летней жары. Он не должен был увидеть меня такой. Я по своему опыту знала, насколько важно оставаться красивой и манящей максимально долго. Мужчины не любят женщин в раздрае. Мужчины хотят, чтобы женщины сохраняли спокойствие и стоицизм, несмотря на любой хаос, творящийся в их жизни.

– Уильям, – сказала я. – Как ты меня нашел?

Было так странно осознавать, что у него есть тело. Поры и все остальное. Мои глаза скользили по его лицу, вбирая каждую веснушку и щетинку, пропущенную во время бритья. Мне хотелось протянуть руку и коснуться его, но я будто окаменела в дверях.

– Я хотел сразу пойти к тебе, но меня не пустили, – сказал он.

Эти слова полностью совпадали с тем, что я больше всего хотела услышать, и мне стало почти больно.

– Они сказали, что мне небезопасно разговаривать с тобой в зале суда, а потом я понял, что у меня даже нет твоего номера. Мы же только переписывались. Так что я пришел искать тебя здесь.

– Я думала, ты забыл обо мне, – сказала я.

– Забыл о тебе? Я никогда не смогу забыть о тебе. Я говорил серьезно, Ханна. Твои слова помогли мне пережить тяжелейшее время в моей жизни. Я даже не знаю, как смогу отплатить тебе.

Он глубоко вздохнул. У него тряслись руки. Я не понимала, что происходит. Казалось маловероятным, что он убьет меня здесь и сейчас, но, может, его тяга к убийству слишком разыгралась после стольких месяцев в тюрьме.

– Я знаю, это безумие, – сказал он. – Но я пообещал себе совершать безумства, если когда-нибудь выйду из тюрьмы. Я месяцами оплакивал свое одиночество. Я не могу упустить эту возможность. Я не могу упустить тебя, Ханна.

Когда он встал на одно колено, у меня закружилась голова. Из носа потекло.

– Ханна Уилсон, – произнес он. – Ты станешь моей женой?

В этот момент я как будто оказалась заперта в одной из своих фантазий, но что-то было не так. Где море? Почему у меня такое помятое платье? У него даже не было кольца!

Я налепила на лицо улыбку.

Как же я осуждала женщин из телевизионных реалити-шоу, которые обручались и выходили замуж за совершенно незнакомых мужчин! Долгими часами я валялась в своей студии и размышляла над искренностью подобных отношений. Но тогда я даже не представляла, насколько заманчивым может быть приглашение зайти на орбиту другого человека. Влюбиться – это всегда риск, а я просто повысила ставки, влюбившись в подозреваемого в серийных убийствах. Иронично, что я представляла свою смерть в тот момент, когда он постучал в мою дверь.

– Да, – сказала я. – Да.

Я бы заплакала, если бы не плакала до этого. Уильям заключил меня в объятия, и я уловила слабый запах, исходящий от моих подмышек.

Тогда я впервые поцеловала своего жениха. Лишь время могло показать, позволит ли он прожить мне достаточно долго, чтобы стать его женой.

Часть третья

34

Местонахождение неизвестно

– Скажи, почему ты убил их.

Если я умру, то хотя бы должна знать.

– А ты знаешь, почему делаешь то, что делаешь, Ханна? Мне тоже любопытно. Ты вечно принимаешь такие странные решения. Ты производишь впечатление человека, который на самом деле не знает, чего хочет, – отвечает он.

Его попытки эмоционально сломить меня прямо перед убийством кажутся чрезмерно жестокими. Я утешаю себя тем, что хотя бы после смерти не буду презирать себя за слишком пристальное внимание к его точке зрения.

– Я никогда никого не убивала, – говорю я.

– Но ты получала удовольствие от смертей. Не пытайся это отрицать. Прошлой ночью я прочел много всего интересного, Ханна.

– Ты нашел форум.

Хоть форум и публичный, это воспринимается как вторжение.

В детстве мама подарила мне на день рождения личный дневник с маленьким замочком. Замок придавал дневнику значимость, и я каждый раз тщательно проверяла, заперт ли он, прежде чем сунуть дневник обратно в ворох вещей в шкафу. Но оставив несколько записей, я осознала, что не могу сообщить ничего особо важного, а тем более секретного. Я перестала писать в дневник и забыла о нем, пока через пару лет мама не взялась прибирать мой шкаф и не спросила, можно ли его выкинуть.

Суровая правда интернета состоит в том, что замка нет. Даже сообщения, которые, по идее, должны быть приватными, при сильном желании может найти любой. Именно там люди хранят самые страшные секреты о себе – прямо на виду.

– Мы пытались им помочь.

– Херня, – говорит он. – Вы хотели славы.

Я не пытаюсь это отрицать.

– Ты не ответил на мой первый вопрос, – продолжаю настаивать я.

– Ох, Ханна, – вздыхает он. – Жаль, что ты мне так сильно нравишься.

Моему глупому мозгу льстит этот комплимент. Он берет чемоданчик и ставит его на пол, чтобы самому усесться на стул напротив меня. Я выдыхаю. Этот жест говорит хотя бы о том, что я проживу на несколько минут дольше.

– Я знаю, что тебя интересует, – продолжает он. – Тебя интересует, делал ли я это с другими: привозил ли сюда и вел ли с ними такие милые беседы. Ты хочешь знать, особенная ты или просто одна из многих.

– Ты не знаешь, о чем я думаю, – говорю я, хотя он прекрасно знает. Я хочу стать особенной посмертно, потому что никогда не была таковой при жизни. Но эта его ужасная способность видеть меня насквозь! Я всегда была настолько прозрачна для окружающих! Мужчины замечали мои бьющие через край эмоции, как бы глубоко я ни старалась их запрятать.

– Мы с Анной Ли особенно болтовней не занимались, если тебе от этого легче.

– У вас был роман?

Вот бы сейчас написать Дотти. Она подозревала что-то такое. Я всегда была королевой сплетен, а в такой момент сижу привязанная к стулу и без телефона.

«Когда речь идет о красивых девушках, всегда фигурирует секс», – говорила она.

– Она считала Триппа идиотом, понимаешь? – говорит он. – Такие девушки постоянно выходят за мужчин, которых не уважают.

– Почему ты убил ее?

– Я всего лишь взял то, что мне причиталось. А потом, когда все было кончено, понял, что хочу большего.

И вот наконец оно – признание. Я сотни раз представляла себе этот момент, но он оказался совсем не таким, как я думала. Я должна была испытать гордость, триумф, но вместо этого меня наполнила тотальная жалость к себе, ведь эти крупицы знания явно не стоили того, чтобы расплачиваться за них жизнью.

Он не выглядел раскаивающимся. Скорее на его лице изобразилось то блаженное самодовольство, которое испытывала я, когда рассказывала людям о своей переписке с серийным убийцей. Некоторые годами ходят на терапию, чтобы достичь такого уровня уверенности в себе.

«Это того стоило?» – как-то спросила я Лорен по поводу ее похода на суд к Крису Куперу.

«Это всегда того стоит, – ответила она. – Если веришь, что человек действительно невиновен».

Хотелось бы мне сейчас увидеть ее и спросить:

«А если знаешь, что виновен?»

35

После поцелуя я пригласила Уильяма к себе в комнату: так в готических романах герои приглашают в свой дом вампиров. При этом я об опасности знала.

– Извини, мне особенно нечего предложить, – сказала я. – Хочешь пить? Могу принести воды.

– Нет, – ответил он.

Уильям взглянул на меня, и я вновь пожалела о своем неприглядном внешнем виде. Мне казалось, что он уже пожалел о своем предложении выйти за него.

Он сделал шаг ко мне, и я не удержалась и вздрогнула. Каждое его движение могло потенциально перейти в насилие.

Но он схватил меня за плечи не чтобы задушить, а чтобы поцеловать.

– Ты убьешь меня? – спросила я между поцелуями.

Уильям рассмеялся, как будто это была шутка, прижал меня к себе и коснулся молнии на моем платье. Я вздрогнула, когда он медленно потянул ее вниз, подставив мою спину холоду. Он на секунду остановился в своем порыве и перестал целовать меня, чтобы заглянуть в глаза, пока по очереди снимал лямки платья сначала с одного, а потом с другого плеча. Оно упало на пол. Лифчик он расстегнул одной рукой, будто это было отточенное, простое действие.

На мне остались только розовые хлопковые трусики. Уильям смотрел на меня, его взгляд скользил вверх и вниз по моему телу. Меня беспокоил мой внешний вид, хотя приходилось волноваться еще и за то, что меня сейчас могут убить. Я знала, что все женщины, найденные в канаве, были обнажены. Нигде не нашли даже следов одежды, которая была на них перед исчезновением. Так это начиналось? Медленное освобождение от лишних слоев – как с луком перед жаркой?

Люди постоянно говорят о правиле «бей или беги», но редко упоминают о третьей возможности: застыть. «Застывшее» – вот слово, которое лучше всего описывало мое неподвижное тело в тот момент, когда я стояла почти голая перед мужчиной, обвинявшимся в серийных убийствах. Уильям снова приблизился ко мне, схватил за запястья и притянул к себе. Мое дыхание участилось. Я закрыла глаза. Я ждала смерти.

Но вовсе не веревку, а прикосновение губ Уильяма ощутила на себе моя шея. Они спустились вниз по моему телу, пока он стягивал трусики, чтобы проскользнуть мне языком между ног. Я никогда не достигала оргазма так быстро – все мое тело было как натянутая струна из-за страха смерти.

Уильям тоже разделся. Хотя он похудел за время тюрьмы, он с легкостью подхватил меня на руки и уложил на кровать. Я подумала: не продолжал ли он тренироваться по схеме Джилл, сидя в камере, в точности как я в своем гостиничном номере? Возможно, мы оба делали приседания в память о женщине, с которой так жестоко расправились.

«Разве возможно, – спрашивал один из адвокатов на суде, – чтобы один человек мог самостоятельно перетащить все эти тела?»

«Да, – сказал эксперт, дававший оценку. – Но он должен быть очень сильным».

Никакой речи о презервативах или противозачаточных даже не шло.

Уильям забрался на меня сверху.

Последний раз мы занимались сексом с Максом Юлипским после похода в маленький, дешевый и темный бар, где так громко играла музыка, что я почти все время просто кивала говорящим ртам, словно и не подозревающим, что я их не слышу. Это был рабочий день, и будь я там с кем-то другим, я бы ушла пораньше. Но вместо этого я просто сидела и ждала, пока Макс не заявил, что устал, после чего мы отправились к его дому, который он делил с соседями.

Макс не соврал насчет усталости, так что сразу разделся до трусов, завалился в постель и закрыл глаза.

– Макс, – прошептала я и поцеловала его за ухом, где у него была самая чувствительная точка. Я положила его руку себе на бок, чтобы он почувствовал мое обнаженное тело. Для меня было важно знать, что моей физической близости достаточно для пробуждения его от дремы.

– М-м-м, – замычал Макс. Он неохотно открыл глаза и предпринял попытку заняться со мной сексом. Какое-то время он добивался стояка, но через несколько минут сказал: – Не думаю, что сегодня получится, Ханна, – и перевернулся на другой бок, мгновенно захрапев и оставив меня лежать наедине с мыслями о том, почему меня ему мало.

Теперь я вижу это происшествие как явный сигнал, что наши с Максом отношения были на грани. Но в тот момент я восприняла это так, как хотела воспринять: как небольшую осечку из-за лишнего виски.

У Уильяма не было никаких проблем со стояком или с тем, чтобы оттрахать меня, прижимая мои руки к кровати с такой силой, что я не могла пошевелиться. С каждым новым толчком я ожидала, что вот сейчас он превратится из мужчины в убийцу.

Но этого не происходило.

Уильям с рыком кончил и упал на меня. Он поднял голову и поцеловал меня в щеки, в лоб.

– Это было потрясающе, – сказал он.

– Ага, – подтвердила я.

Он слез с меня, и мы продолжили лежать голыми на одеяле. Я помнила об убогости своей комнаты, о разбросанных несобранных вещах. Я была не идеальна, но он все равно хотел довести меня до оргазма.

Уильям перевернулся на бок и провел пальцами по моей скуле, развернув мне голову, чтобы я взглянула на него. Его глаза были еще более прозрачно-голубыми, чем у Бентли, и я прокляла себя за это сравнение. Внезапно я подумала про запах у меня изо рта.

– Я хочу дать тебе все, – сказал Уильям, продолжая поглаживать мою щеку.

– Ты уже дал, – ответила я, хотя это было больше похоже на процесс вычеркивания всего, что имелось в моей жизни, пока в ней не остался только он.

– Я серьезно, – сказал Уильям.

Мы вместе перевернулись так, чтобы я обнимала его сзади. Я целых пять минут поражалась, насколько идеально совпадают наши тела, но потом у меня начала болеть рука, и я заворочалась. Я не хотела нарушать этот момент, потому что не знала, что за ним последует. Наконец Уильям заявил, что хочет сходить в душ.

– Извини, – попросил прощения он, высвобождая свое тело из моих объятий.

– Ничего страшного, у тебя был тяжелый день, – ответила я.

Мне стоило воспользоваться временем, пока Уильям был в душе, чтобы написать знакомым и сообщить, где я. Мне необязательно было совершать ту же ошибку, что и Эмма за несколько часов до гибели. Но вместо этого я взяла блокнот.

«Уильям трахается как человек, способный убить, – вписала я в колонку «Виновен». – Но меня он пока что не убил».

36

Мы не могли сразу поехать к морю. Уильям объяснил, что сначала он обязан выполнить определенные обязательства перед своей семьей. Но как только он все уладит, убеждал он меня, мы сделаем все, о чем мечтали в наших письмах.

Я даже не заметила, что в его устах это прозвучало так, будто он до сих пор отбывает какого-то рода наказание.

Мы провели ночь в моем номере, транжиря деньги на всякую всячину из доставок в перерывах между занятиями любовью. Утром, когда я запихала все оставшиеся вещи к себе в машину, он отвел меня позавтракать. Потом мы должны были отправиться в его родной город, где его ждал обустроенный дом.

– Не мой дом, – сказал он за завтраком с блинчиками. – Наш.

Я улыбнулась ему, вцепившись зубами в ломтик бекона. Я надеялась, что он не ожидает от меня финансового участия в ипотеке. Позже оказалось, что дом принадлежал родителям Уильяма, которые не опускаются до такой пошлости, как ипотека.

Дом располагался в историческом районе города, где вырос Уильям. Я припарковалась у тротуара и увидела белый одноэтажный дом с богатым крыльцом, на котором были установлены качели с видом на дорогу. Дверь была выкрашена в умеренно эксцентричный светло-голубой цвет, а рядом красовалась табличка с надписью, что здание историческое.

Внутри дом был обставлен современной белой мебелью на отреставрированном полу из темного дерева. Белоснежные кресла стояли на ковре полукругом и смотрели на настенный телевизор над камином. За гостиной располагалась настоящая столовая со столом длиной во всю комнату.

Я затащила за собой чемодан. Это был подарок моих родителей по случаю первой учебной поездки за границу во время колледжа. С тех пор одна молния уже сломалась, а передний карман начал расходиться по швам. У меня никогда не было денег на частые путешествия, чего уж говорить о багаже. Чемодан выглядел лишним в этом доме – единственный предмет, не утвержденный дизайнером интерьеров. Я утешалась тем, что передо мной хотя бы нет ростового зеркала: тогда бы я, вероятно, увидела, что выгляжу ему под стать.

Кухня была маленькая и располагалась в самом углу дома, но ее размер возмещался целой буфетной для готовки и хранения посуды. Соседствующие друг с другом три спальни находились в правой части дома. Между первой и второй спальнями находилась большая ванная, которая была здесь изначально, а в третьей была оборудована еще одна. Это была хозяйская комната. Ванная была огромная: она занимала большую часть пространства бывшей комнаты для гостей, где теперь оборудовали офис, и в ней имелась как ванна, так и душевая. Раковины было две – одна для Уильяма, одна для меня.

Вещи Уильяма были уже аккуратно разложены по ящикам комода и развешаны в шкафу по фасону и цвету.

– Это твои полки, – сказал он мне, указав на левую сторону большого комода. Он стал первым мужчиной, выделившим мне кусочек пространства в своем доме. Предложение воспользоваться полками и местом в шкафу представлялось как невероятный акт великодушия, затмить который могли только бриллианты.

Мои пожитки выглядели убого рядом с вещами Уильяма: разница между двадцатидолларовыми рубашками и его брендовыми костюмами бросалась в глаза.

– Мы пройдемся по магазинам, – сказал он, глядя, как я развешиваю свои платья в шкафу.

Мне нравилась идея шопинга за деньги моего мужчины, хотя и несколько обижал намек на то, что мои вещи недостаточно хороши.

Я все ждала, что сейчас посмотрю за угол и обнаружу обитую непромокаемым брезентом комнату с развешанными по ней орудиями убийства, но ничего такого не происходило. Тут даже не было подвала или сарая на заднем дворе. Но настоящие поиски, решила я, должны подождать ухода Уильяма. Девушка не может просто так взять и спросить жениха, не убийца ли он. Эти вещи слишком интимные, и разбираться с ними нужно в уединении: так, мне пришлось дожидаться, когда Уильям уйдет в другой конец дома, чтобы сходить по-большому. Но пока я просто восхищалась окружавшей меня обстановкой. Это было самое приятное место, где мне приходилось жить, включая мой родной дом. И чтобы попасть сюда, мне потребовалось лишь завязать отношения с подозреваемым серийным убийцей.

Нет, поправила я себя. Я завязала отношения с оправданным серийным убийцей, хотя пока еще не была уверена, есть ли разница.

В первую нашу совместную ночь Уильям приготовил ужин.

– Я скучал по готовке, – признался он.

В своей прежней жизни, прежде чем его заподозрили в серии убийств, Уильям с удовольствием посещал уроки кулинарного искусства. Здесь происходили процессы, полностью отличные от того, что происходило на моей маленькой кухоньке: в результате продукты без всякой потери вкуса оставались живыми и полезными. Уильям превращал готовку в утонченное увлечение.

Я села на стул на кухне Уильяма – вернее, на нашей кухне. После нескольких недель питания из вендинговых автоматов в гостинице было просто потрясающе наблюдать, как Уильям ловко перевязывает свиную вырезку бечевкой и рубит томаты на брускетту.

Пока готовилась свинина, мы сидели на качелях на крыльце, пили красное вино и ели арбуз, завернутый в прошутто. Мимо прошла пара с собакой и помахала нам. Мы помахали в ответ. Они не знали, что машут Уильяму Томпсону, оправданному серийному убийце, и я задумалась, каково это – двигаться по жизни в таком блаженном неведении.

Уильям накрыл стол в гостиной, расставил свечи и приглушил свет. Он открыл вторую бутылку вина, прежде чем разрезать сочащееся мясо.

Он поднял бокал, мы звонко чокнулись и выпили.

Я всегда заявляла, что не вижу разницы между дешевым и дорогим вином, но напиток у меня в бокале доказывал обратное. Вероятно, я просто никогда в жизни не пила хорошего вина.

– Скажи мне, Ханна. Чем бы ты занялась, не будь у тебя никаких ограничений в жизни? – спросил Уильям.

Я закинула в рот вилку салата и задумчиво зажевала. Я не знала, с чего начать. Какие-то ограничения всегда были. Это как спрашивать, какую книгу ты бы взял на необитаемый остров. Любой человек прежде всего заботится о выживании.

– Мне всегда хотелось написать роман. Что-нибудь по-настоящему масштабное, понимаешь? Мне нравилось писать, когда я была моложе, но в последние годы у меня совсем не хватает времени, – начала я.

За пламенем свечи я увидела улыбку Уильяма.

– Что еще?

– Наверное, мне хотелось бы пробежать марафон. Или это тоже клише?

– Нет, – ответил он. – Ничто не клише, если ты действительно этого хочешь. Еще?

– Не знаю. Путешествия? Я была в нескольких местах в Европе, но на другие континенты не летала. Мне бы хотелось побывать в Японии.

– Будет сделано.

– Что?

– Я хочу, чтобы ты тратила свое время на то, чего действительно хочешь. На все это. Напиши книгу, пробеги марафон, съезди в Японию. Не волнуйся насчет работы. – Уильям замолчал и посмотрел себе в тарелку, и его черты на секунду омрачило выражение боли. – Я подвел людей, которых любил, и не хочу подводить тебя. Ты поможешь мне, если позволишь помочь тебе.

Я проглотила кусок еды, застрявший в горле.

– Даже не знаю, что сказать.

– Не надо ничего говорить, – сказал он.

Предложение Уильяма неприятно меня напрягло. Я настолько привыкла не ждать от мужчин ничего хорошего, что любое проявление доброты вызывало подозрение. Позже я поняла, что это стандартное развитие отношений в семье Томпсонов. Мужчины уходят на работу, пока женщины развлекают себя своими маленькими хобби, и все делают вид, что это дар небесный.

Мы перешли к обсуждению книг, которые Уильям прочел в тюрьме.

– Я подумал, что хорошо бы потратить это время на чтение классики, – сказал он и рассмеялся. – Но я быстро понял, что в «Холодном доме» [15] мне сильно не хватает интриги. В итоге я читал в основном дешевые триллеры.

– Ничто не переплюнет хороший триллер. Иногда хочется посидеть словно на иголках.

– В точку, – согласился Уильям и подлил мне вина.

Я соскребала гарь с запеченной морковки, когда моя рука соскользнула и толкнула бокал. Красное вино разлилось по всему столу. Я застыла.

Уильям схватил одну из белых текстильных салфеток, чтобы вытереть лужу, а я наблюдала, как алая жидкость пропитывает ткань.

– Прости, пожалуйста! – извинилась я.

– Ничего страшного, – сказал он. – Правда, все в порядке.

Я поняла, что все еще жду чего-то: что Уильям накинет мне на шею бечевку от свиной вырезки, или насыпет яда мне в бокал, или схватит за волосы и протащит через всю гостиную за то, что я испортила его прекрасный стол. Но на самом деле я просто напилась и стала неуклюжей.

На кухне, когда я помогала ему убирать тарелки, Уильям подошел ко мне со спины. Мое тело напряглось, когда он припер меня к столешнице и прижался всем телом. Он развернул меня, подхватил и водрузил на столешницу, так что я сидела прямо посреди остатков его ужина.

Я решила, что он попытается убить меня сейчас, но вместо этого он расстегнул брюки, стянул с меня трусики и поимел, будто он нормальный мужчина, а мы – нормальная пара, наслаждающаяся первым совместным вечером в новом доме.

Потом я отдала ему собранные тарелки, и мы по очереди загрузили их в посудомоечную машину.

Я дождалась, пока Уильям заснет, чтобы достать свой блокнот. Я записала, что он приготовил на ужин и как поцеловал меня в лоб после секса: влажно и сонно.

Этот вечер был ровно тем, что я мечтала получить от мужчины. Максимум, что готовил для меня Макс, – это какие-то пьяные пицца-роллы. И все же я чувствовала внутри себя пустоту – тоску о чем-то большем. Я получила Уильяма-любовника, но где Уильям-убийца? Может быть, я все это время неправильно воспринимала свои мечты? Возможно, я всю жизнь грезила о насилии, а не о любви? Или, может, эти вещи так тесно переплелись у меня в голове, что я уже не могла отделить одно от другого?

37

Прошло четыре дня, прежде чем я осталась дома одна.

За это время мы с Уильямом успели сходить в магазин товаров для дома, и он настоял, чтобы я выбрала картину по своему вкусу.

– Я хочу, чтобы дом стал и твоим тоже, – сказал он.

В итоге я остановилась на абстракции со спиральными мазками краски. Уильям повесил ее в гостиной, но цветастость картины явно конфликтовала с белизной остального пространства.

Я выяснила, что Уильям всегда закручивает крышку на зубной пасте, бросает одежду в стирку сразу после того, как снимает, и заправляет постель каждое утро. Тарелки не остаются на столешнице и не отмокают в раковине, а когда он снимает с дивана декоративные подушки, чтобы посидеть, потом обязательно возвращает их на место.

– Извини, – оправдывался Уильям. – Я немного педант.

– Нет, я ценю это. Мне не помешает стать немного аккуратнее, – говорила я.

Еще я обнаружила место у него на ухе, которое заставляло его таять после поцелуя. Он доводил меня до такого мощного оргазма, что я обнаружила в себе целую новую вселенную. Мы взяли абонемент в студию йоги в паре кварталов от дома, и Уильям отвел меня в спортивный магазин, чтобы взять новую пару беговых кроссовок.

Убить меня он не пытался ни разу.

Утром перед возвращением Уильяма на работу мы завтракали вместе. У каждого на тарелке лежал омлет и тосты с домашним джемом – все натуральное и потрясающе вкусное.

– Ты такая милая в своем спортивном наряде, – сказал Уильям. Он снова был в костюме, и про себя я окрестила этот образ «Уильям в суде». Было ужасно непривычно видеть его в домашней одежде, пусть даже его треники стоили больше, чем мое самое дорогое платье.

– Спасибо, – улыбнулась я, кусая тост.

Я вовсе не намеревалась идти на пробежку. Вместо этого я собиралась осмотреть дом.

– Пока, милая, – попрощался Уильям и поцеловал меня в лоб. Слово «милая» как будто относилось к кому-то другому, и он использовал его просто потому, что на секунду забыл мое имя.

– Я буду скучать, – ответила я.

Когда дверь за Уильямом захлопнулась, я вздохнула с облегчением и окинула взором пространство вокруг. Нужно было обыскать дом таким образом, чтобы к его возвращению все выглядело так же, как перед уходом. Но закавыка заключалась в том, что в доме, где все имеет свое место, любое отклонение вызывает настороженность.

Первым делом я заглянула в ящик с нижним бельем Уильяма. Это была проекция: тинейджером я часто прятала запрещенку в свой ящик с бельем. То, что раньше казалось ужасным, теперь выглядело совершенно невинным: презервативы, записочки от друзей, книжка про секс, которую мне подарили в качестве прикола.

Когда я открыла верхний ящик комода, то сразу поняла, что Уильям из тех мужчин, которые складывают свое нижнее белье.

Я достала блокнот.

«Складывает трусы», – записала я в колонке «Виновен».

Во втором ящике лежали футболки нейтральных тонов, организованные таким же образом, как и трусы, а в последнем – несколько пар домашних штанов. На комоде стояла кружка для лишней мелочи и открытый футляр с его коллекцией дорогих часов, а также несколькими флаконами духов, которые мой плебейский нос не мог оценить по достоинству.

С его прикроватной тумбочкой дела обстояли так же. Если на моей тумбочке валялась книжка с потрепанными краями и собирал пыль грязный стакан, то его была освобождена от всего, кроме зарядки для телефона. Я не знала, была ли его привычка к порядку врожденной, или он приобрел ее в тюрьме, как некоторые военные застилают свою кровать дома так же аккуратно, как и на службе.

«До брезгливости чистоплотный», – прибавила я к своей записи по поводу нижнего белья.

Опрятность не была явным признаком того, что человек – серийный убийца. Разумеется, существовала куча убийц, которые разбрасывали по полу одежду и оставляли грязную посуду в раковине, как я. И все-таки я не могла не вспомнить показания на суде, в которых упоминалась щепетильность убийцы; он никогда не оставлял после себя ни малейших следов.

Глядя на шкаф Уильяма, на эти ряды застегнутых рубашек, я подумала, что они могли бы принадлежать кому угодно. Единственной примечательной вещью в шкафу оказалась коробка. Я колебалась, стоит ли ее открывать, боясь обнаружить внутри волосы, или зубы, или другие останки человеческого тела. Серийные убийцы, как я знала из телевизора, любили хранить что-то от своих жертв как напоминания об убийствах.

Это и в самом деле оказалась коробка с сувенирами, только не от мертвых женщин. Тут были поздравительные открытки от людей, имена которых я не знала, старые фотографии из старшей школы и стопка рукописных писем, перетянутых резинкой. Я застыла, увидев собственный почерк. Но не все они были от меня. Уильям, видимо, хранил часть писем, которые получил в тюрьме. Я просмотрела их, пытаясь отыскать что-то интересное. Судя по почерку, они все были от женщин. Если мужчины ему и писали, Уильям эти письма не сохранил. «Мне невыносима мысль, что ты сидишь взаперти», – говорилось в одном письме. «Ты чертов психопат», – начиналось другое. «Я хочу почувствовать тебя у себя между ног», – писали в третьем. Мне было больно читать эту переписку с другими женщинами. Я не была уверена, отвечал ли Уильям кому-то из них, но я нашла несколько писем, отправленных одними и теми же людьми, так что можно было предположить взаимную переписку.

«Писал другим женщинам», – пометила я в колонке «Виновен».

Я не перечитывала свои письма. Хотя они и были написаны всего несколько месяцев или недель назад, я уже считала ту версию себя наивной и нелепой. Мне не хотелось вспоминать, какой я была: как отчаянно хотела любви.

В своем блокноте я зафиксировала имена тех, кто писал ему: Лили, Кара, Джесси, Стейси, Элисон.

Мне нужен был список на тот случай, если одну из них объявят пропавшей без вести, и по второй, более неприглядной причине: на тот случай, если Уильям все еще поддерживает с кем-то из них контакт и совершает некую эпистолярную измену. Я не могла спросить его про письма, ведь тогда призналась бы, что разнюхиваю. В обычной ситуации я бы не выдержала такого груза подозрений, но сейчас должна была завершить расследование и выяснить, является ли мой жених серийным убийцей. Что такое по сравнению с этим несколько писем?

Под стопкой писем я нашла ключ. Я зафиксировала в голове образ, а потом постаралась сложить содержимое коробки в том же порядке, в котором оно там лежало.

Я проверила шкаф в коридоре. Он оказался пуст, не считая пары курток и висящего на крючке зонта. Еще осмотрела шкаф с бельем, где не было ничего, кроме запасных полотенец и простыней. В гостиной царил такой безупречный порядок, что спрятать там что-то представлялось невозможным. Также я сомневалась, что Уильям скроет свою тайну среди плошек и поварешек на кухне, но на всякий случай все равно проверила.

Комната для гостей была стерильна. Я вошла туда как в гостиничный номер: кровать заправлена, полотенца аккуратно развешаны в ванной. Мой древний чемодан стоял в шкафу рядом с новехоньким чемоданом Уильяма, а также парой картин, которые Уильям не хотел вешать, но не мог выкинуть из «сентиментальных соображений».

В семье Томпсонов идея «раскладывания эмоций по полочкам» воспринималась очень буквально и воплощалась в интерьере.

Последним я проверила кабинет.

Хотя у меня никогда не было домашнего офиса и даже собственного дома с несколькими комнатами, я всегда полагала, что для определенного типа людей такие места являются священными. В кино в домашних кабинетах стены всегда облицованы красным деревом, а в углу стоит тележка с кучей бутылок виски. Кабинет Уильяма был выкрашен в белый и скудно обставлен, но тележка с напитками тут действительно имелась.

Оказалось, что он оставил компьютер в спящем режиме, так что я попыталась его включить, но он запросил пароль, которого я не знала. Поскольку никаких завалявшихся бумажек или стикеров с паролем я не нашла, я решила оставить компьютер в покое. В конце концов, вряд ли хитроумный серийный убийца стал бы создавать текстовый документ с признанием.

В верхнем ящике стола хранились канцелярские принадлежности, аккуратно разложенные на специальной подставке. Я и не представляла, что рабочий стол может выглядеть так. Когда я работала в офисе – это время теперь казалось невозможно далеким, – мой стол представлял из себя сплошную груду бумаг и ручек, которую я иногда разгребала только ради того, чтобы обнаружить все на том же месте буквально через два часа. Беспорядок был для меня частью работы. Уильяму, насколько я поняла, помогала аккуратность.

В нижнем ящике стола оказалась еще одна коробка, на этот раз с замком. Я вспомнила про ключ в шкафу в спальне и сразу побежала за ним. Было невероятно приятно ощутить, как ключ с легкостью проскользнул в скважину и с щелчком повернулся.

Внутри коробки лежал пистолет.

«Пистолет!!!» – написала я в блокноте. Дополнительных комментариев не требовалось.

Я уставилась на него. Я никогда раньше не видела пистолет вживую. Там, откуда я родом, оружие используют только для охоты, а мои родители не охотники. Никто из моих знакомых вот так запросто не хранил оружие в своем рабочем кабинете – во всяком случае, насколько я знала. Я сразу потянулась к пистолету, поддавшись почти магнетическому воздействию, но тут же спохватилась: мои пальцы зависли буквально в нескольких миллиметрах от рукоятки. На ней могли остаться отпечатки, свидетельствующие о преступлении, и, что еще хуже, я чуть не оставила свои собственные, что точно подвело бы меня под монастырь. Хотя никого из найденных в канаве женщин не застрелили, мне не хотелось брать на себя такой риск.

Но мое желание подержать пистолет перевесило рациональные соображения. Я взяла из спальни футболку и намотала ткань на руку. Пистолет оказался тяжелый – тяжелее, чем я ожидала. Я не была уверена, есть ли внутри пули, и не знала, как проверить. Я подняла его, как будто собиралась выстрелить, но потом неприятное ощущение в районе позвоночника подсказало мне его опустить.

Мое воображение настолько занял пистолет, что сперва я даже не обратила внимания на остальные предметы в коробке. На первый взгляд они выглядели совершенно безобидно и были примечательны лишь тем, что лежали рядом с оружием. Это была карточка из спортзала, резинка для волос, полупустая пачка сигарет, расплющившаяся под весом пистолета, и потрепанная бумажная закладка.

Я взяла карточку и поняла, что на ней тот же самый логотип, что и на моем временном пропуске в фитнес-клуб Джилл. Ничего шокирующего тут не было; в конце концов, все знали, что Джилл была персональным тренером Уильяма. Вполне естественно, что у него была их карточка. И все-таки странное место хранения заставило меня задуматься. А что думать о сигаретах или книжной закладке, я даже не представляла. Уильям, насколько я знала, никогда не был курильщиком. Он был из тех, кто ценит свое здоровье выше мимолетных удовольствий: в своих письмах из-за решетки он признавался, что иногда жалеет об этом своем качестве. Я раскрыла пачку и рядом с сигаретами увидела зеленый спичечный коробок с логотипом клуба «Селтик».

Потом я изучила закладку – как оказалось, из независимого книжного магазина в Атланте. Тут тоже не было ничего необычного, ведь Уильям много читал, и за несколько коротких дней нашего знакомства я поняла, что он симпатизирует маленьким локальным магазинчикам.

Наконец я взяла в руки резинку. Резинки для волос были такой обыденностью в моей жизни, что я едва обращала на них внимание. Я всегда носила минимум две на запястье на тот случай, если захочу завязать волосы. Их еще часто одалживали в женских туалетах, как тампоны в случае внезапных месячных. Я много раз отдавала незнакомкам одну из своих резинок с запястья, а потом наслаждалась их благодарностью неоправданно большое количество часов.

Уильяму, однако, резинка была не нужна. Он никогда не убирал волосы в мужской хвостик, а то, как аккуратно резинку положили под пистолет, говорило о ней как о чем-то большем, нежели случайно оброненная безделушка. Нет, эта резинка была важна. Я пригляделась и увидела намотавшийся на нее светлый волос. Я почувствовала себя как на американских горках, когда съезжаешь вниз: будто желудок покидает остальное тело.

Мог ли этот волос принадлежать Анне Ли? Я осторожно провела по нему пальцем, будто боясь уничтожить структуру ДНК, и поднесла к носу, разочарованная отсутствием запаха.

Я разложила предметы на столе и по очереди их сфотографировала, как и пистолет. Офис Уильяма временно превратился в мое хранилище вещдоков. Я также добавила несколько комментариев в свой блокнот. Под словом «Пистолет!!!» я записала: «Карта спортзала, сигареты, спички, закладка, резинка для волос». В скобочках после «волос» я добавила «волос Анны Ли?». Потом я сложила предметы обратно в коробку, стараясь воссоздать их расположение на тот момент, когда я их нашла.

Я хотела запереть коробку, но потом засомневалась. Поскольку у меня никогда не было ничего ценного, я совсем не боялась грабителей и не понимала, почему люди испытывают желание держать оружие дома и под рукой. Но это было до того, как я съехалась с оправданным серийным убийцей, который хранил чужую резинку со светлыми волосами в коробке в рабочем столе. Я вернула незапертую коробку в ящик и убрала ключ в другую коробку в спальне.

Закончив с обыском, я стала расхаживать по дому и проверять, все ли на своих местах. Мои мысли раз за разом возвращались к вещам, найденным в коробке. Возможно, они ничего не значили, а были просто случайными предметами, угодившими в кабинет Уильяма в суматохе переезда. Но я сомневалась, что дело в этом. Для человека, настолько помешанного на чистоте, существовала только одна причина хранить эти вещи, по большому счету являвшиеся мусором: это были сувениры убийцы, которые полиция искала, но так и не нашла в ходе расследования.

Моя кожа покрылась мурашками при воспоминании о том, как мы с Уильямом занимались любовью накануне ночью. Он настолько распалился, что мы даже не успели раздеться, и он отымел меня сзади, со стонами восхищаясь моим роскошным телом. Какую вещь он возьмет у меня, чтобы спрятать в свою маленькую коробочку ужаса?

38

Когда в зале для йоги мы с Уильямом совершали «приветствие солнцу», все взгляды были устремлены на нас. Уильям либо этого не замечал, либо получал от этого удовольствие, потому что постелил свой коврик ровно посреди зала, где все могли его видеть.

– Приятно снова чувствовать себя обычным человеком, – сказал он мне как-то за ужином. – Никогда не любил быть в центре внимания.

Несмотря на подобные заявления, я даже не представляла себе тяжесть перехода из состояния, когда все вокруг целыми днями перелопачивают самые обыденные подробности твоей жизни, к состоянию, когда с тобой обращаются почти как с обычным человеком. Почти.

Женщины на йоге перешептывались между собой.

– Это он. Это Уильям Томпсон, – говорили они.

Я знала, что они вернутся домой, расскажут все своим супругам, коллегам, друзьям и первым встречным. Я знала это, потому что сама была такой, когда радостно таскала с собой свою маленькую стопку писем.

Я думала, что хочу быть объектом внимания, пока взгляды женщин с йоги не сосредоточились на мне. Мои новые штаны были слишком тесными и жали. В отличие от Уильяма, который с легкостью менял положение, я испытывала проблемы с равновесием и не всегда становилась в позу с первого раза. Я беспокоилась, что они посчитают меня недостаточно красивой, чтобы быть рядом с ним.

«Я знаю, что его судили за серийные убийства, но, уверена, он бы мог найти кого-то и посексуальнее», – представляла себе их слова я.

Хотя никакого дзена я даже близко не достигла, с занятий по йоге я вышла с ноющими ягодицами и бицепсами: настолько сильно я старалась изобразить из себя женщину, которую, как я думала, они хотели во мне видеть.

В отсутствие Уильяма мне особо нечем было заняться. Раз в неделю к нам приходила прибираться домработница, и Уильям уверял, что не рассчитывает превратить меня в какую-то домохозяйку.

– Я хочу, чтобы ты шла за своей мечтой, – говорил он.

Если бы Уильям знал, что все мои мечты крутятся вокруг фантазий о его попытке убить меня, ведь таким образом я наконец могла бы узнать всю правду о произошедшем с теми женщинами!

По пути с йоги я зашла в ближайшую кофейню с твердым намерением начать роман. Я заказала латте и дорогую выпечку на деньги, выданные Уильямом.

– Ни в чем себе не отказывай, – сказал он, протягивая пачку наличных.

Какой же роскошью было заказывать еду, не волнуясь о том, как за нее расплатиться!

Я заняла столик у окна и подключила ноутбук. Рядом сидела группка ребят лет двадцати и изучала Библию. Я не понимала, как в их возрасте можно так интересоваться идеей добра, ведь я во времена своего студенчества хотела быть как можно хуже. Вот бы просветить их, что они сидят рядом с невестой Уильяма Томпсона!

Я и правда собиралась писать роман. Я открыла текстовый документ и стала ждать вдохновения. Я всегда полагала, что именно недостаток времени мешал развитию моего творческого потенциала. Я была уверена: как только у меня появятся время и финансовая независимость, слова сами потекут рекой.

В подростковом возрасте я начала писать роман про вампира, который влюбился в человека и очень от этого страдал, потому что должен был либо обратить ее и таким образом вырвать у нее душу, либо наблюдать, как она превращается в уродливую старуху и умирает. Я не сильно продвинулась со своей вампирской историей, потому что сложно описывать сцены поцелуев, когда тебя еще ни разу не целовали. Тем более большая часть романа была пересказом «Сумерек», а я в то время заявляла, что мне эта книга не нравится, хотя втайне читала ее под одеялом.

Во взрослом возрасте мне захотелось написать роман про три поколения одной семьи, потому что почти все серьезные романы, которые я читала, были об этом. Я посмотрела на документ, написала предложение, потом стерла. Потом написала еще одно и снова стерла. Как люди вообще начинают? Я допила свой кофе и пошла за добавкой.

Каким-то таинственным образом я снова оказалась на форуме. Я не помнила, как набирала адрес или даже заходила в свой аккаунт. В меня как будто что-то вселилось. Но правда состояла в том, что я могла писать только об Уильяме. Серийные убийцы вдохновляли меня больше, чем любой конфликт поколений.

Мне до смерти хотелось рассказать на форуме о своей находке в столе у Уильяма. Меня останавливало лишь то, что вместе с рассказом про эти вещи мне пришлось бы объяснить, как я получила доступ в дом Уильяма, а следовательно, рассказать о нашей помолвке и совместной жизни. Но от этого меня останавливал еще ряд причин.

Во-первых, даже мои родители еще не знали о помолвке, и мне не хотелось, чтобы незнакомцы из интернета узнали об этом переломном событии раньше, чем люди, которые меня вырастили, насколько бы далеки мы сейчас ни были.

Во-вторых, если я расскажу об обыске в доме у Уильяма, то признаюсь, что эта помолвка была стратегическим шагом, призванным помочь расследованию, а не прочувствованным эмоциональным жестом. Да, мне действительно хотелось узнать правду об Уильяме, но дело было не только в этом. Я постоянно о нем думала – как о любовнике, женихе и потенциальном убийце, – а рассказать о нас пользователям форума значило бы отдать наши отношения на их суд. А этого я не хотела.

Наконец, я боялась, что какие-то участники форума могут замыслить против меня недоброе. Я еще на суде узнала, как люди относятся к тем, кто симпатизирует Уильяму, а они тогда еще даже не знали о нашей романтической связи. Если кто-то и будет угрожать моей жизни, то мне хотелось, чтобы это был Уильям. По этим причинам я оставила свои недавние открытия при себе и стала читать обновления от менее осведомленных.

Поскольку Уильяма оправдали, полиция искала других подозреваемых по первым четырем делам. Особого успеха они не достигли. Они нашли человека, который учился в юридической школе с Анной Ли и знал Эмму через общих друзей, но дальнейшей связи с Кимберли, Джилл или Келси они проследить не смогли. Возможно, эти убийства действительно не были связаны. Может, пяти случайным женщинам просто не повезло закончить свою жизнь в канаве.

Некоторые из участников форума все еще воспринимали Уильяма как подозреваемого, хотя присяжные его оправдали. Они выяснили, что он работал на своего отца, и даже откопали адрес юридической фирмы, что меня не на шутку встревожило.

«Я понимаю, из какой он семьи, но, если бы мой родственник сотворил такое, я бы отказался от него не задумываясь», – запостил кто-то.

Кто-то еще отправил на адрес компании имейл с выражением возмущения. В ответ была получена формальная отписка, где они «благодарили за обеспокоенность», но были «полностью уверены в том, что справедливость восторжествовала» и «надеялись, что настоящий преступник» вскоре будет найден.

Пользователям форума, к счастью, еще не удалось найти адрес Уильяма, но они его искали. Меня дико будоражило обладать информацией, которую они жаждали, но не могли получить.

Другие пользователи бросили свои силы на расследование убийства Келси Дженкинс. Они считали, что этому делу не уделили должного внимания на фоне хаоса, сопровождавшего окончание суда над Уильямом.

«Это должен быть кто-то из знакомых Уильяма», – уверял кто-то.

«Если это не подражатель, то, может, кому-то заплатили за убийство? Ну, знаете, чтобы сбить полицию со следа Уильяма», – писал другой.

Но сколько они ни старались, никак не могли обнаружить связи между Уильямом, кем-то из его знакомых и баром, где работала Келси.

Меня тоже занимала ее смерть, но по другим причинам. Убийство Келси, в отличие от остальных, было совершено в непосредственной физической близости от меня. Иногда я представляла, что до сих пор стою в канаве, а небо угрожающе темнеет над головой – напряженность момента пробивалась сквозь пелену ностальгии. Оказаться в шаге от смерти было словно купить лотерейный билет, на одну цифру отличающийся от выигрышного, – то есть у себя в голове ты к чему-то предельно приблизился, но фактически остался бесконечно далеко. Граница между убийством и жизнью очень широка, но переступить ее можно только один раз. И это заставляло меня чувствовать близость с Келси, будто мы знали друг друга или даже были друг другом.

Я открыла новую страницу в блокноте, озаглавила ее «Келси Дженкинс» и украсила множеством каракулей, листая форум.

«Никаких доказательств, что Келси и Уильям когда-то встречались», – записала я.

К тому моменту, когда мой недопитый второй кофе уже остыл, я написала лишь два предложения из своего нового романа:

«Мать Кети была орнитологом-любителем, как и ее мать, и мать ее матери до этого. Кети происходила из длинной династии орнитологов-любителей».

– Я сегодня начала роман, – сказала я Уильяму за ужином.

Я чувствовала его поддержку даже через стол.

– Я так горжусь тобой, Ханна.

Интересно, он бы убил меня, узнав, что я делала на самом деле, или просто бросил? Я не знала, какой исход хуже. Ночью я проверила и перепроверила, что мой блокнот надежно спрятан в сумке. Я сделала кучу бессмысленных фотографий, чтобы снимки с предметами из коробки оказались в самых недрах моего телефона. Мне надо было удостовериться, что он не выяснит, чем я занималась, пока я сама этого не захочу. Непонятно было только, настанет ли этот момент, когда я явлюсь в полицию, или это станет нашей самой сокровенной тайной, которая свяжет нас навсегда, до самой смерти.

39

Семья Уильяма устраивала вечеринку в честь его освобождения. По этому случаю он купил мне новое платье, стоившее дороже, чем мое выпускное.

– Моя родня может быть довольно напористой, – сказал он.

Мы пошли обедать в элитный сетевой ресторан в огромном торговом центре.

– Я уже знакома с твоей семьей, – призналась я, ковыряя копченого лосося в тарелке.

Уильям нахмурился.

– Мы познакомились на суде. Мне не всегда было приятно там находиться. Понимаешь, там были разные женщины…

Я попыталась объяснить, что меня травили, не называя вслух имен убитых женщин. При их упоминании Уильям сразу замыкался.

– Твой отец… Он подошел ко мне и сказал, что ценит мою поддержку.

– Извини, что так произошло.

Я не совсем поняла, имел он в виду женщин или своего отца. Я не рассказала ему о том, что случилось у нас с Бентли. Я где-то читала, что люди признаются в изменах не потому, что это правильно, а чтобы успокоить свою совесть. Хотя я действительно чувствовала себя виноватой, меня больше беспокоила реакция Уильяма. Также я не сказала об упомянутых Бентли подозрениях их матери, что я волочусь за их отцом. Ему не стоило знать, с каким энтузиазмом я общалась с Марком Томпсоном.

– Я пока не рассказал им о нашей помолвке. Хочу сделать это на вечеринке.

Я попыталась зажечь радость в своих глазах.

– Жду не дождусь.

Своим родителям я так и не рассказала о помолвке. Я написала матери сообщение, что у меня появилась «перспектива работы» в Джорджии и я буду держать ее в курсе своих успехов. Я все никак не могла выбрать правильный момент. Можно представить, как упоминание серийных убийств омрачит рассказ о помолвке. Мне пока не хотелось уничтожать на корню любые их причины для радости.

Я нервничала по поводу вечеринки. Я уже встречалась с Синди Томпсон и знала, что ни один мой наряд не сможет впечатлить ее. Я не выглядела как она, Вирджиния или Анна Ли – женщины, воспитанные в рамках традиционного представления о том, как они должны выглядеть. В теории я всегда выступала против подобных ограничений. Женщины, думала я, могут выглядеть так, как им хочется, и оставаться достойными любви. Но при этом я не переставала осуждать себя за неумение соответствовать стандарту.

Я записалась в салон, чтобы привести в порядок волосы и ногти.

– Хочу впечатлить будущую свекровь, – объяснила я стилисту, опуская тот момент, что моя будущая свекровь – мать Уильяма Томпсона.

Мой натуральный цвет был светло-русый с пробивающимися серыми прядями, вылезавшими быстрее, чем я успевала уследить. Я перекрасилась в медовый блонд – светлее мои волосы еще никогда не были.

– Я хочу что-то в этом роде, – сказала я, показывая фото Анны Ли, увеличенное до такого размера, что лицо узнать было невозможно.

Я понимала, насколько странно красить волосы под цвет тех, что были у убитой женщины. Не то чтобы я хотела быть Анной Ли – хоть и завидовала ее степени по праву, семейному состоянию и выдающейся красоте, – просто мне действительно нравились ее волосы. К тому же я провела слишком много часов, рассматривая ее фото, и иногда забывала, что мы с ней не были знакомы при жизни. Это было как со знаменитостями – ты тоже постоянно видишь их лица и иногда приносишь фотографии в салон.

– Мне нравится прическа. Ты выглядишь потрясающе, – сказал Уильям.

Я выглядела не так хорошо, как хотелось бы, но вполне удовлетворительно.

Я видела, что Уильям нервничает. Он вылил на себя слишком много одеколона и постоянно извинялся за то, чего еще не случилось.

– Извини, что они такие, – говорил он.

Марк и Синди не жили в доме, как остальные люди. Нет, они жили в поместье. Я не до конца понимала смысл этого слова, пока машина Уильяма не остановилась перед электрическими воротами, а потом двинулась по петляющей дороге между деревьев. С географической точки зрения их дом не был обособлен – он находился всего в пятнадцати минутах от нашего. Но по сути это была крепость. Уильям накрыл мою ладонь своей, другой вцепившись в руль. Я точно не знала, кого из нас он пытается приободрить.

Сам дом представлял из себя монструозное здание кремового цвета. Передняя дверь состояла из двух огромных створок, обрамленных грандиозными перилами. Великолепие главного дома пробудило во мне ностальгию по собственному родному домику с его маленькими спаленками и скромными ванными комнатами. Все-таки существует такая вещь, как слишком много пространства.

Уильям передал ключи парковщику, как будто мы остановились у дорогого ресторана. Я оглядела свое платье в надежде, что оно не слишком простое.

Если статус семьи Томпсонов как-то и пострадал после обвинения Уильяма в серийных убийствах, большинство приглашенных на вечеринку никак этого не показывали. Я, как и стоило ожидать, продиралась через толпу, похожую на то собрание в Атланте, от которого мы с Бентли в итоге удрали, чтобы поболтать в спокойной обстановке. Скорее всего, здесь присутствовали те же самые люди, но в толпе это было сложно разглядеть.

Все были рады увидеть Уильяма. Никого, казалось, не волновало, что среди них разгуливает оправданный серийный убийца.

– Уильям! – восклицали они. – Так здорово тебя видеть! Я всегда знал, что ты невиновен!

Он был учтив, несмотря на стиснутые зубы. Чему-чему, а правилам этикета его обучили.

Мы прошли дом насквозь. Родители Уильяма были склонны к некоторой вычурности в убранстве: все вокруг сияло золотом. Другие гости, казалось, едва меня замечали.

– Это Ханна, – говорил Уильям, если кто-то обращал на меня внимание, но развернутых характеристик не давал. Меня не отпускало чувство, будто он стыдится меня, хотя я знала о его планах объявить о нашей помолвке.

Прием проходил в большой гостиной. Марк отпустил шутку, которую я не расслышала, и все рассмеялись. Синди блистала в синем платье с пайетками, которое ей удалось натянуть каким-то удивительным образом. На суде я видела их далеко не во всей красе, подумала я.

– Уильям, – поприветствовала Синди сына и поцеловала его в щеку.

Она не замечала меня, пока не подошел Марк и не обнял меня – этот физический контакт стал неожиданностью.

– Почему ты не говорила, что вы с моим сыном так близки? – спросил он. – Тогда бы мы могли узнать друг друга получше.

– Как приятно снова тебя видеть, Ханна, – сказала Синди с улыбкой, по теплоте эквивалентной ранней весне на севере Миннесоты. Я ей по-прежнему не нравилась.

Я уже хотела открыть рот, но Марк прервал меня, чтобы поздороваться с Уильямом.

– Наконец-то мой сын дома.

Уильям снова сосредоточил все свое внимание на мне.

– Почему ты ничего не пьешь? Нам нужно взять тебе выпить.

Появился официант с подносом. Это была первая в моей жизни домашняя вечеринка такого масштаба, что на нее пригласили настоящих официантов, а не ограничились занюханным маленьким баром на кухне.

– Я выпью белого вина, – сказала я.

Я подозревала, что у меня больше общего с официантами, кружащими по залу, чем с самими гостями. Наверное, им не терпелось вернуться домой и рассказать друзьям, как они работали на вечеринке в честь Уильяма Томпсона.

Мой взгляд блуждал по комнате. Уильям и Бентли так много рассказывали о своем детстве, что было странно находиться в помещении, где все это происходило. Было вообще не похоже, что в этом пространстве когда-то обитали дети: каждая следующая комната выглядела официальнее предыдущей. Как человек может вырасти в таком доме и стать убийцей? С другой стороны, как человек может вырасти в таком доме и им не стать?

Если Бентли и Вирджиния и присутствовали на вечеринке, их нигде не было видно. Как бы меня ни пугала возможность, что Уильям узнает о случившемся между мной и Бентли, мне почти хотелось их увидеть: хоть какие-то знакомые лица. Уильяма продолжали втягивать в разговоры о радостях возвращения к нормальной жизни: разговоры, приправленные шуточками о прискорбном состоянии тюремной системы.

– Все было не так плохо. Я много времени проводил в одиночестве. Писал много писем, – говорил Уильям, поглядывая в мою сторону.

Я извинилась и удалилась в уборную, по дороге умыкнув канапе с подноса. Форум готов был удавиться, чтобы хоть одним глазком взглянуть на имение Томпсонов, и я просто не могла упустить эту возможность. Я хотела проверить, не удастся ли мне найти другие предметы, связывавшие Уильяма с убитыми женщинами, помимо тех, которые я нашла в столе. Хоть я и не считала, что Марк каким-то образом участвовал в убийстве женщин, все же он казался мне подозрительным. Я так и не поняла, зачем он ездил по всем тем местам, где бывали жертвы, когда я преследовала его. Если я что-то и поняла, так это что с семьей Томпсонов все всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Исследование особняка Томпсонов было для меня детективной настольной игрой. Я заблудилась, пока пыталась вернуться обратно к парадным дверям, и в итоге забрела на кухню, где шеф кейтеринговой команды распоряжался о подаче новых блюд.

– Извините, – сказала я и только тогда заметила еще одну лестницу в дальнем углу помещения.

В парадной части дома была огромная лестница – с таких девушки спускаются в день выпускного и красуются в своих платьях. Лестница на кухне была узкая и невзрачная: по ней прислуга могла пронести что-то на верхний этаж, оставшись незамеченной. Желание богатых людей скрыть от глаз свою обслугу в данной ситуации было мне на руку: с помощью этой лестницы я могла осмотреть остальной дом, избежав пристальных взглядов хозяев и гостей.

На втором этаже оказался широкий коридор с рядом дверей. На стенах между ними висели портреты белых пожилых мужчин – видимо, членов семьи Томпсонов. Я не совсем понимала, чего ищу. Полноценная комната для убийств не особенно вписалась бы в здешний интерьер, но в таком месте казалось вполне вероятным случайно наткнуться на мертвое тело или больного ребенка, запертого в одной из комнат. Это проблема старинных домов. Они красивы, но безнадежно заселены призраками.

Я в нерешительности остановилась перед первой дверью, пытаясь вспомнить историю Синей Бороды. Там было что-то про женщину, которая зашла в комнату, куда заходить было нельзя, и нашла там своих мертвых предшественниц. Но я не могла припомнить, чем там все закончилось.

Я открыла дверь и обнаружила банальную гостевую комнату, напоминавшую ту, что была у нас с Уильямом. Только с более причудливой мебелью. Никаких трупов.

Во второй комнате, оказавшейся ванной, я задержалась по прямому назначению. Даже мыло рядом с раковиной казалось дорогим.

Открыв следующую дверь, я увидела спальню мальчика-подростка. Нетронутая подростковая спальня оказалась единственным сходством особняка Томпсонов с трехкомнатным домиком моего детства: там в одной из спален тоже до сих пор висели плакаты времен моей юности. Поскольку никакой финансовой целесообразности в том, чтобы держать комнату своего ребенка в сохранности, Томпсоны видеть не могли, я решила, что это, вероятно, какой-то эмоциональный порыв. Уничтожить спальню подростка – это как уничтожить концепт собственного ребенка и признать, что отныне он навсегда стал взрослым.

Я зашла внутрь, закрыв за собой дверь. Я не знала, принадлежала комната Бентли или Уильяму. На стене висел постер с профессиональным футболистом, а на кровати лежало фланелевое покрывало. Огромный стол стоял прямо перед окном, выходившим во двор, где гости до сих пор сплошным потоком текли в двери. На столе был стеклянный кейс с подписанным бейсбольным мячом и фотография в рамке. Я взяла ее, чтобы рассмотреть.

Я ахнула. На фотографии были два мальчика – видимо, Бентли и Уильям – с измазанными в крови лицами. Приглядевшись, я поняла, что они стоят рядом с убитым оленем и фотография была сделана на память об охоте. Но при виде оленя я почувствовала не особо сильное облегчение.

Я открыла ящики стола. В отличие от рабочего стола у Уильяма дома, здесь царил полный бардак. Давно засохшие ручки, старые школьные тетради, разбросанные табели об успеваемости. Бесполезная ерунда, валяющаяся тут без дела. Классная тетрадь с подписью «Уильям. Математика» на обложке подсказала мне, что я все-таки в его комнате. Было что-то успокаивающее в мысли, что Уильям тоже когда-то был неряшливым и его аккуратность приобреталась годами, а не была какой-то врожденной психопатической чертой.

Я порылась в бумагах в поиске того, что бы явно кричало «серийный убийца!» или хотя бы связывало его с четырьмя женщинами, как те предметы в его столе дома. Из всего, что я нашла, какую-то важность представляло только одно: несколько бумажек, исписанных женским почерком. Они были так похожи на письма, которые я нашла в коробке у Уильяма, что все их перечитала. Но пришлось признать, что это больше похоже на записки, которые школьники передают друг другу на уроке или пихают через щели в шкафчиках, а не на письма взрослой женщины заключенному, обвиняемому в убийстве. Я собрала записки и сложила их в клатч, с которым пришла на вечеринку. Уж точно никто не хватится бумажек, которые собирали тут пыль столько лет.

Прошло слишком много времени. Я выскользнула из спальни, спустилась по лестнице и вернулась на вечеринку. Теперь вся толпа собралась в общей гостиной, и ее внимание было приковано к Марку Томсону с бокалом шампанского в руках. Уильям стоял рядом, явно меньше наслаждаясь ситуацией, чем отец. Я поспешно схватила бокал шампанского со стола, чтобы присоединиться к остальным.

– Этот суд стал испытанием не только для Уильяма, – сказал Марк. – Этот суд стал испытанием для всех нас. Я никогда не был так благодарен Богу и нашему тесному сообществу. Мы бы не смогли справиться без вас. За будущее!

– За будущее! – подхватили в толпе, и послышался звон бокалов.

Марк удивился, когда Уильям снова поднял бокал и начал говорить:

– Спасибо моей семье, по крови и не только. Как сказал мой отец, это было тяжелое время для всех нас. Но все же во тьме для меня всегда сиял луч света.

О господи. Когда Уильям говорил о своем намерении рассказать родителям о помолвке, я думала, он имел в виду лично. Но когда Уильям продолжил, я поняла, что он собирается сообщить об этом при всех.

– Именно в эти суровые времена я встретил любовь всей своей жизни, Ханну. Я счастлив сообщить, что сразу после освобождения я предложил ей выйти за меня замуж.

Уильям искал меня глазами, пока я пробиралась к центру гостиной сквозь хлопающую веселую толпу. Марк и Синди аплодировали вместе с гостями, но что-то в их радости казалось фальшивым. Мне хотелось спрятаться, сбежать по лестнице и вернуться в спальню Уильяма.

– Поздравляю, милая, – сказал Уильям, и мы чокнулись. Он никогда не называл меня «милая», тем более перед такой толпой народа. Слово было липким, неприятным.

– Поздравляю, – отозвалась я. Я чувствовала на себе взгляды толпы, размышляющей, что за женщина могла влюбиться в подозреваемого серийного убийцу и, наоборот, что за женщина могла заставить серийного убийцу влюбиться в себя.

Я не знала, складывается мой рот в улыбку или гримасу.

Бентли стал первым членом семьи Томпсонов, поздравившим нас. Наверное, они приехали, когда я копалась наверху.

– Мои поздравления, братец. Не терпится познакомиться с твоей невестой, – сказал он и подмигнул мне. Этим жестом он сигнализировал, что не планирует рассказывать Уильяму о случившемся между нами во время суда.

– Мне тоже не терпится узнать вас поближе, – вежливо ответила я.

– Наконец в семье появится еще одна женщина, – сказала Вирджиния. Это был ее первый комментарий на мой счет.

– Ты бы мог сказать нам раньше, – обратилась Синди к Уильяму. Несмотря на весь вколотый ботокс, ее лицо сохранило способность хмуриться.

– Я говорю сейчас, – ответил он.

Она без спросу схватила меня за руку.

– У Ханны нет кольца.

Она посмотрела на меня так, будто я каким-то образом в этом виновата.

– Мне еще надо его купить, – сказал Уильям. – Я был немного занят в последнее время.

– Ну что же, я очень рад. Кто бы мог подумать, что Уильям встретит свою любовь при таких обстоятельствах? – сказал Марк.

– Были такие предположения, – сказал Уильям, и мы рассмеялись, будто это забавная шутка.

Атмосфера, повисшая вокруг меня в этот момент, красноречиво сообщала, что никто в семье Томпсонов не был так счастлив, как утверждал.

* * *

Весь остаток вечера ко мне подходили другие гости, поздравляли, а потом задавали нетактичные вопросы о моей жизни.

– Откуда вы?

– Как вы с Уильямом познакомились?

– Кем вы работаете?

Я старалась отвечать по возможности четко, хотя у меня голова шла кругом от кучи имен и лиц. Я была благодарна, когда на подмогу пришел Уильям.

– Ханна писательница и сочиняет потрясающие вещи, – сказал он. Кажется, гости на вечеринке посчитали «писательницу» настоящей профессией. По большей части они удерживались от комментариев по поводу нашего с Уильямом знакомства, но периодически у кого-то что-то вырывалось.

– Вы, должно быть, потрясающе пишете, раз смогли очаровать такого парня парой строчек. Я помню старшую школу. Все девчонки за ним бегали.

– Во всяком случае, Уильям всегда будет уверен в вашей преданности, раз вы остались рядом в такой ситуации.

– Когда вы поняли, что любите его?

Я не сказала, что влюбилась в Уильяма сразу после того, как увидела лицо Анны Ли.

– О, вы же знаете, какой Уильям умный и добрый. Он искренне хочет, чтобы я следовала за своей мечтой, – сказала я вместо этого.

Записки, которые я нашла в спальне Уильяма, взывали ко мне из сумки, но с момента их находки мое присутствие успели обнаружить, и теперь я уже никак не могла уединиться. Все говорили со мной так, будто мы лучшие друзья. Я заметила, что большинство гостей на вечеринке примерно того же возраста, что и Синди с Марком. Было несколько человек младше пятидесяти, но и они, кажется, находились в родственных связях с более старшими гостями. Единственная, кого я узнала помимо членов семьи Томпсонов, была Алексис, которую я впервые увидела за кофе с Марком, а потом – когда она выступала свидетелем защиты на суде над Уильямом. Она так легко перепархивала от одной беседующей группки к другой, что сразу становилось понятно: эти люди ей знакомы. Смотря на нее, я могла думать только о том, насколько счастливее была бы Синди, обручись Уильям с женщиной типа нее, а не со мной.

Бентли поймал меня в момент передышки, во время которой я пыталась запихнуть в рот максимальное количество канапе. Каждый раз во время неловких пауз я делала глоток вина, то есть весь вечер активно употребляла алкоголь на очень пустой желудок.

– Приятно снова тебя видеть, Ханна, – сказал он.

Помимо обмена дежурными любезностями, мы так ни разу нормально не поговорили после нашего поцелуя. Я проглотила комок еды во рту.

– Взаимно, – пробубнила я.

– Как у тебя дела?

– Отлично. Я обручена. Пишу роман. Ну, ты знаешь.

Моя тарелка опустела, и я в отчаянии оглядывалась в поисках официанта, но они все как будто разом исчезли.

– Да, брат об этом сообщил. Поздравляю. Ты станешь частью нашей семьи!

– Ты же не расскажешь ему, правда? О том, что случилось?

Бентли улыбнулся. Это была ослепительная улыбка мужчины, который знает о своей неотразимости.

– Я даже не знаю, о чем ты говоришь.

Я только через секунду поняла, что он согласился сохранить нашу тайну, а не на голубом глазу забыл о нашем поцелуе. Я надеялась, что ему нравится мое платье.

– Хорошо, – сказала я и испытала облегчение, когда ко мне подошел Уильям.

– Деловой партнер отца хочет с тобой познакомиться, – сказал он, обняв меня за талию и уводя в сторону.

Я не могла понять, действительно ли между ними пробежала какая-то странная искра, или я это просто выдумала.

Я подошла к Алексис Хатчингтон перед самым концом вечеринки, когда отец Уильяма снова утащил его в одну из комнат, чтобы поговорить с неотличимыми друг от друга пожилыми белыми мужчинами. Мне хотелось прояснить, есть ли у нее какие-то виды на Уильяма. Она утверждала, что их отношения чисто платонические, но как человеку, который за секунду потерял от него голову, мне было сложно поверить в абсолютную правдивость этих заявлений. Я держала Алексис в поле зрения весь вечер. Издалека она выглядела, как обычно, прекрасно, но вблизи я заметила, что у нее слегка растрепанный вид, а макияж поплыл по краям, как будто она плакала. У нее изо рта доносился мощный запах алкоголя, и я поняла, что она сильно пьяна.

– Алексис? Я Ханна, – представилась я.

– Ах да, новая невеста, – сказала она таким тоном, будто я была завершением нерассказанного анекдота.

Я думала постепенно раскручивать беседу. Начать с обычных любезностей типа обсуждения еды или комплиментов по поводу сережек в ее ушах. Но вместо этого я прямо спросила, влюблена ли она в Уильяма, на что она разразилась громким смехом.

– Ты не первая, кто об этом спрашивает. Родители пытались свести нас годами.

– И? – с нажимом спросила я. – Вы когда-то встречались?

Алекс прищурилась, как будто оценивая мои душевные качества, а потом огляделась, словно готовясь поделиться женским секретом.

– Я, конечно, практически себя оговариваю, но несколько лет назад между нами могло что-то случиться. Мы сходили на пару свиданий, или, по крайней мере, мне показалось, что это были свидания…

Было непонятно, связаны ли ее сомнения с тем, что она противоречила своим собственным показаниям на суде, или со смущением из-за неправильно истолкованной ситуации в прошлом.

– Была одна ночь, когда я решила, что мы сойдемся, – продолжала Алексис. – Но, когда мы вернулись к нему в квартиру, Уильям начал плакать. Он сказал, что недостаточно хорош для меня. Когда я начала его расспрашивать, он сказал, что боится причинить мне боль. Сказал, что не может быть со мной, потому что боится навредить мне.

Она уставилась в пол, не в силах поднять на меня свое прекрасное лицо.

– Почему ты ничего не сказала на суде? – Я хотела знать больше. Я хотела, чтобы Алексис описала мне лицо Уильяма, когда он плакал.

– Я не думала, что это на что-то повлияет. Я думала, его все равно приговорят. Меня натаскали адвокаты. Сказали, что говорить. Мне казалось, что это почти и не ложь, пока его не отпустили. Я дала показания только потому, что меня попросили родители. Они не знают, что случилось между мной и Уильямом. Для них Уильям – просто милый мальчик, который вырос у них на глазах, но оказался не в том месте не в то время. И Марк. Он практически умолял меня. Я никогда раньше не видела его таким.

Смысл встречи в кафе, свидетельницей которой я стала, внезапно прояснился. Я много недель ломала голову, что же Марк сказал Алексис, а теперь узнала. Ты нужна мне. Ты нужна нашей семье. Вспомни все хорошее, что у нас было. Ты правда хочешь все это разрушить? Было какое-то удовлетворение в том, что я видела Марка Томпсона умоляющим.

Алексис замолчала, как только Уильям и Марк вернулись в гостиную. Потом я учую запах сигар от его пиджака. Такие это были мужчины – из тех, кто удаляется в свободные от женщин помещения, чтобы покурить дорогие импортные сигары.

– Спасибо за честность, – сказала я и сжала ее руку.

Алексис ушла, прежде чем Уильям успел что-то сказать, и направилась прямо к бару в углу комнаты.

Хотя я не узнала ничего, безусловно доказывавшего вину Уильяма, вечеринка стоила этого разговора с Алексис, пусть общение с остальными приятелями семьи Томпсонов далось мне очень нелегко. Между Алексис и Уильямом – на первый взгляд, идеальной парой – робко зарождался роман, но Уильям резко прервал его из-за страха перед самим собой. Что-то с тех пор должно было перемениться, раз он решился на отношения со мной. Либо он стал больше доверять себе, либо решил отдаться своим импульсам, от которых предостерег Алексис в ту ночь, когда они чуть не сошлись.

– Я скоро куплю кольцо, – прошептал мне на ухо Уильям, когда мы наконец оказались дома в постели. – Любое, какое захочешь. Ты любишь бриллианты? Я куплю тебе большой бриллиант.

Я стиснула кулаки и изобразила стон, когда пальцы Уильяма сжали мои соски.

Я не сказала ему, что самое большое мое желание нематериально. Он мог бы насыпать мне целую горсть драгоценных камней, но они стоили бы меньше, чем правда об убитых женщинах – правда, больше похожая не на кольцо на пальце, а на веревку на шее.

40

Сразу после утреннего занятия по йоге я пошла в кофейню, захватив с собой записки, найденные в комнате Уильяма. Я уже становилась сильнее и гибче. Я приобрела несколько одноцветных спортивных костюмов, которые видела на Джилл в инстаграме, но не могла себе позволить, пока не получила доступ к кредитной карте Уильяма. Я выглядела по-настоящему хорошо, как все эти подтянутые люди. Другие женщины продолжали пялиться на нас с Уильямом, но я начала наслаждаться их взглядами. Да, я трахаюсь с подозреваемым серийным убийцей — вот что каждой позой должно было сообщать мое тело.

– Я пошла работать над романом, – сказала я Уильяму перед уходом.

Я взяла круассан к латте, хотя мы с Уильямом уже позавтракали; тревога по поводу денег совершенно рассеялась – я отбросила ее, как змея сбрасывает кожу. Я заняла свой обычный столик у окна и достала записки. Мне захотелось надеть белые перчатки, как у архивариуса.

Этот тест по математике был такой сложный, – начиналась первая записка. – Я так долго готовилась, но почти уверена, что провалила. Клянусь, мистер Сигер хочет, чтобы мы все провалились. Задания вообще не похожи на примеры из учебника.

Ответов от Уильяма не было. Вероятно, отправитель хранил их у себя. Возможно, они тоже складированы где-то в столе в детской спальне. Я как будто слушала телефонный разговор только с одного конца. По почерку было понятно, что записки писала девочка. Это был популярный девчачий школьный почерк – закругленный, симпатичный.

Ты знаешь, что Саманта влюблена в Томми? Только не говори ему. Она меня убьет, если узнает, что я тебе сказала. Она хочет, чтобы он пригласил ее на выпускной. Как думаешь, пригласит?

Записки стали разочарованием. Даже по школьным стандартам – ни одной годной сплетни. Это послужило напоминанием, что окружающие люди в большинстве своем скучны. Меня не волновало, кто был в кого влюблен двадцать лет назад. Я хотела узнать больше об Уильяме, выяснить, намекало ли что-нибудь в его юности на склонность к убийствам. Время от времени отправительница пускалась в эмоциональные откровения.

Как же хочется поскорее убраться отсюда, – писала она. – Я хочу поступить в колледж где-нибудь в Калифорнии. Где-то максимально далеко отсюда, где я никого не знаю.

Но в основном она занималась описаниями случившихся в школе событий, мелких повседневных драм и своих переживаний по поводу учебы. Она явно преувеличивала, жалуясь, что проваливает буквально все, чтобы потом доложить об очередной твердой пятерке. Очевидной романтической связи из записок вывести было нельзя, но я предполагала, что хотя бы один из них был заинтересован в другом, судя по продолжительности переписки. Мне попалась только одна бумажка с упоминанием конфликтов.

Я слышала про драку. Мне кажется, тебя несправедливо отстранили. Но ты этого даже не прочтешь, пока не вернешься.

Эта записка подтверждала мою теорию, что они передавали их друг другу в школе.

Помимо этого, единственной информацией, которую мне удалось выудить из писем, было имя отправительницы.

Иногда я говорю себе – господи, Грейси, какая же ты тупая.

Я порылась в памяти, не упоминал ли когда-нибудь Уильям кого-то по имени Грейси. Но ничего не вспомнила. Все оставшееся утро я обновляла и перечитывала форум, пока не исчерпала всю свежую информацию. Потом я пошла домой и до вечера смотрела телевизор; правда, потом тщательно прибралась, чтобы Уильям, вернувшись, не обнаружил меня распластанной на диване.

С этого момента мое расследование застопорилось. Я все ждала чего-то, но на форуме почти не появлялось новостей, а в нашем с Уильямом доме я, кажется, обшарила каждый уголок. Время от времени я проверяла коробку в столе у Уильяма и каждый раз находила ее нетронутой. Если те предметы действительно были напоминаниями об убийствах, то он не очень-то любил их разглядывать. Мне до ужаса хотелось вернуться в имение Томпсонов, но Уильям говорил, что достаточно видится со своей семьей в юрфирме и предпочитает проводить время только со мной.

За неимением материальных доказательств я ожидала, что Уильям как-то выдаст себя через действия.

Однажды он вернулся с пробежки в заляпанной кровью одежде.

– Ты в порядке? – спросила я, хотя уже догадывалась, что пострадал не он.

– Ага, – задыхаясь, сказал Уильям. – Я наткнулся на раненую собаку и дождался, пока ее заберут люди из приюта. К счастью, они сказали, что это поверхностная рана и с ней все будет в порядке.

История была подозрительная, но, конечно, через несколько дней на волонтерском сайте с собаками из приютов нашелся пес, совпадавший с описанием Уильяма.

В другой раз, зайдя на кухню, я обнаружила несколько мешков с товарами из магазина для ремонта: рулонами брезента, кирпичами и разными инструментами. Я решила, что Уильям собирается строить что-то типа логова для убийств или замуровать меня в доме, как злодей из рассказа Эдгара Аллана По [16].

Я несколько часов выстраивала стратегию для выяснения вопроса, не собирается ли мой жених заложить меня кирпичами. Но в итоге Уильям с восторгом заявил, что собирается построить печь для пиццы на заднем дворе. После целого дня бурной деятельности стройматериалы исчезли и никогда больше не попадались мне на глаза.

Я была абсолютно уверена, что темная сторона Уильяма наконец проявится, когда в одну из ночей во время прелюдии он достал наручники. Я уже приготовилась к смерти – эти эмоциональные всплески успели потерять былую остроту, потому что случались слишком часто; мое тело кричало «волки!», а в итоге волк оказывался обычным мужчиной, любившим делать куннилингус. «На этот раз, – уверяла я себя, пытаясь разогнать пульс, – на этот раз он действительно превратится в кровожадного зверя».

– Что это? – спросила я.

– Хочу попробовать кое-что новое, – ответил он и приковал меня к изголовью кровати. – Сейчас вернусь, – сказал он и исчез за дверью спальни.

В те сорок секунд, что его не было, я перебрала в голове все возможные способы, которыми он мог запланировать меня убить. Совершенно точно будет иметь место удушение, но если верить показаниям экспертов на суде, то неизвестный убийца женщин наслаждался процессом долго. Прежде чем я хоть немного преуспела в своих вялых попытках высвободиться из наручников, Уильям вернулся с баллоном взбитых сливок. Он коварно улыбался.

– Я решил, нам не помешает немножко сладкого, – сказал он.

Надеюсь, мне удалось скрыть разочарование.

В другие дни он просто был в плохом настроении – я подозревала, что из-за родственников.

– Мне тяжело работать с отцом и братом, – однажды сказал Уильям за ужином. – Я обещал себе никогда не работать на свою семью. Я хотел найти собственный путь в жизни, и вот он я – пашу на них.

Он постоянно припоминал комментарий своей матери об отсутствии у меня обручального кольца и пялился на мой голый палец.

– Подожди немного, – говорил он.

У меня не хватало духу сказать, что не в кольце истинная причина недовольства Синди нашей помолвкой. Дело было в том, что она учуяла от меня вонь, всегда исходящую от «тех женщин»: как будто я уже была гниющим телом, пусть и живым.

– Жду с нетерпением! – отвечала я.

Пока я ждала, когда Уильям убьет меня, наша жизнь начала устаканиваться.

Мы ходили на йогу по утрам и ели на ужин полезные блюда, включавшие все группы микроэлементов. По субботам мы ходили на фермерский рынок и покупали свежие цветы, чтобы украсить дом. Мы делали селфи, которые нельзя было выкладывать в интернет из соображений безопасности. Уильям жил с пониманием, что где-то есть люди, считающие его виновным и желающие его смерти. Он не хотел, чтобы я разделяла с ним этот риск. Стоит упомянуть о том, что на форуме уже идентифицировали мою личность, в лихорадочном режиме выкладывали все мои фотографии, что могли найти, и целыми днями критиковали каждый аспект моей личности. Периодически они вбрасывали догадки, что это я могла убить Келси Дженкинс, но потом быстро переходили на другие темы. Но чего на форуме не знали – так это что я сижу среди них и читаю каждое их слово, периодически приправляя обсуждения остроумными выпадами по поводу собственных кривых зубов или дешевой одежды. И хотя их оскорбления задевали меня, я смотрела на них сверху вниз, гордясь своей анонимностью. Конечно, я понимала, что раз моя личность остается для них тайной, то и я представления не имею, что это за люди. Но здесь я хотя бы могла публично говорить о своей помолвке, пусть они и ненавидели меня за это.

Я жаждала выложить наше совместное фото с Уильямом. Мне хотелось, чтобы люди, не знающие его, поразились его привлекательности. Мне хотелось, чтобы люди из прошлых жизней, вбив мое имя в поиске, говорили: «О господи, Ханна встречается с тем парнем, которого обвиняли в серийных убийствах!» – а потом рассказывали всем подряд о том, что всё знали. Поскольку я не могла выложить фото с его лицом, я решила запостить фотографию с нашими красноречиво переплетенными пальцами.

Заметили это, кажется, только Меган и Кэрол.

«Ты с кем-то встречаешься??? Ты просто обязана рассказать мне все на свадьбе!!!» — написала Меган в первом за несколько недель сообщении. Кажется, мое несвободное положение вновь открывало схлопнувшиеся возможности для развития нашей дружбы.

Кэрол оставила мне такое голосовое сообщение: «Ханна, я видела пост, который ты выложила. Пожалуйста, только не говори, что ты с этим мужчиной».

Меган я ответила и написала просто: «Да!!!» Я представила, как мы вместе с Уильямом поедем в Миннеаполис к ней на свадьбу. Мы могли бы остановиться в номере, а не у моих родителей. Я гордо представлю его своим друзьям, пока они будут перешептываться по поводу его биографии.

Кэрол я не ответила. Мне не хотелось сталкиваться с ее неодобрением. Я даже не могла заверить ее в невиновности Уильяма, потому что сама не была в ней уверена.

Так и не приобретя кольцо, мы с Уильямом уже начали планировать свадьбу и решили, что местная художественная галерея станет идеальным местом. Мы оба согласились, что лучше ограничиться скромной церемонией.

– Мои родители умеют все превратить в цирк, – говорил Уильям.

Я составила в голове список гостей, куда включила родителей, двоюродных сестер, тетю с дядей и много вопросительных знаков напротив имени Меган. Я подумывала пригласить Дотти с Лорен, но потом вычеркнула их из списка, засомневавшись, не слишком ли странно приглашать на собственную свадьбу двух одержимых моим женихом женщин. Насколько я знала, ни одна из них не слышала о помолвке. Каждый раз, когда я решала написать им, все мое нутро переполнялось странной смесью стыда и удовлетворения, что мне – именно мне! – удалось достучаться до Уильяма и убедить его остепениться. В конце концов я решила, что лучше им ничего не знать про женитьбу.

Мы выбрали дату свадьбы через девять месяцев – срок, который Уильям описывал как «скоро». Я восприняла это как намек, что раньше этого времени Уильям меня не убьет.

«Мы назначили дату свадьбы», – записала я в блокноте в графе «Невиновен».

Пока Уильям был на работе, я либо запоем смотрела помойные реалити-шоу по телевизору, либо сидела в кофейне и листала форум, поигрывая в «Солитер».

– Как продвигается роман? – иногда интересовался Уильям.

– Отлично, – всегда отвечала я, хотя у меня по-прежнему были лишь те две строчки, что я написала в первый день.

– Надеюсь, ты как-нибудь дашь мне почитать.

– Да, конечно. Когда будет готово.

Форум тем временем погружался в уныние. Не только по Келси Дженкинс не было никаких новых зацепок, но и правда о первых четырех жертвах по-прежнему оставалась неизвестна. Хотя пользователи форума и поклялись, что приложат все усилия для вычисления убийцы, большинство разговоров крутилось вокруг наших любимых криминальных передач или книг. То, что уже было задокументировано, приносило гораздо большее удовлетворение, чем текущие процессы; там все уже давно разрешилось, а если нет, то неразрешенные вопросы стали частью красивой легенды, как с Черной орхидеей [17]. Уильям же оставался в зоне зыбкой неприятной неопределенности.

«Хоть бы он совершил еще одно убийство и предоставил нам побольше улик», – пошутил кто-то из пользователей.

«Не говори так, – написал другой. – Речь идет о реальных людях».

В тот день, когда все изменилось, я ела тост с авокадо и пила карамельный латте, одновременно подслушивая за библейским клубом по соседству.

– Этот отрывок как будто обратился ко мне, – сказала одна девушка. – Я поняла, почему Бретт расстался со мной. Он почувствовал, что нам не суждено быть вместе. Мы не предназначены друг для друга.

Я лениво обновляла форум – просто по привычке. Кто-то выложил фотографию бара, где работала Келси, и я чуть ее не пролистнула, но тут заметила на стойке стеклянную миску со спичечными коробками. Я приблизила изображение, и, хотя картинка размылась, внешний вид коробков показался знакомым. Я достала телефон, пролистала кучу фотографий с изысканными блюдами, приготовленными Уильямом, фото милой собаки, которую я встретила на прогулке, и неприличное количество селфи, пока наконец не дошла до фотографий содержимого коробки из стола Уильяма, сделанных в первую неделю нашего совместного проживания.

– Черт возьми! – громко сказала я, и все члены библейского клуба одновременно обернулись на меня.

Коробок был точь-в-точь как на фотографии с форума.

Я не знала, что и думать. Это открытие доказывало невозможное. Подразумевало то, о чем некоторые пользователи форума заявляли с самого начала. А именно – что Уильям даже из тюремной камеры сыграл какую-то роль в убийстве Келси Дженкинс.

41

Как только я узнала спички, мне захотелось сразу бежать в бар, где работала Келси, но я не могла: нас с Уильямом пригласили в имение Томпсонов на ужин.

Я не видела никого из членов семьи Томпсонов с той вечеринки по поводу его освобождения.

– Все с нетерпением ждут свадьбы! – не переставая заверял меня Уильям, но это звучало так, будто в них на самом деле только копилось недовольство.

Со спичками пришлось повременить. Этот груз знания я принесла с собой домой, куда пришла переодеться. Пришлось поднапрячься, но мне удалось найти платье, в котором Анна Ли ходила на девичник одной из своих подруг, на элитном сайте с винтажом. Оно идеально подходило для семейного сборища Томпсонов. К нему я подобрала серьги, которые Уильям купил для меня на фермерском рынке, – они были похожи на пару серег Эммы.

– Выглядишь прекрасно, – сказал мне Уильям, вернувшись домой.

У меня возникло иррациональное желание рассказать Уильяму про спички: не потому, что я захотела войти с ним в прямое столкновение, а потому, что просто привыкла делиться с ним самыми скучными подробностями своей жизни – что я сегодня ела, как у меня самочувствие, какие у меня несуществующие успехи с романом. В этом заключалось удовольствие иметь партнера. Рядом всегда был человек, которому можно рассказать обо всем на свете – неважно, насколько это глупо или незначительно. Именно поэтому так невероятно сложно было не рассказать Уильяму о нем самом.

Я наблюдала, как Уильям снимает офисный костюм и застегивает парадную рубашку. «Ты кого-то нанял, чтобы убить Келси Дженкинс? – думала я. – Ты писал мне письма и в тот же самый момент давал инструкции, как именно это стоит сделать? Ее убили лишь для того, чтобы отвлечь подозрения от тебя, или было что-то еще? Невкусный коктейль, неверная сумма счета, отказ принимать твои ухаживания?»

Уильям прыснул на себя одеколон и улыбнулся.

– Готова? – спросил он.

Для меня еще никогда не было очевиднее, что он не умеет читать мои мысли.

В имении Томпсонов у дверей нас встретила служанка и провела в большую гостиную, где у тележки с напитками уже стоял Марк и держал в руках бокал с янтарной жидкостью. Синди сидела на диване и тоже пила что-то из бокала для мартини.

– Вот и моя невестка! – воскликнул Марк, когда мы вошли. Он обнял меня и пожал Уильяму руку – формальное приветствие между отцом и сыном.

Синди за минуту оглядела меня, оценивая мой внешний вид, и только потом встала, чтобы поздороваться.

– Приятно снова тебя видеть, – сказала она.

Во всем, что говорила Синди, был двойной смысл. Даже во фразе, что она рада меня видеть, сквозило неодобрение. Ее холодность ранила меня. Вопреки собственной воле, я стремилась к ее одобрению. Хотя ее сын, возможно, убил несколько женщин, тон женщины все равно подразумевал, что я его недостойна.

– Что тебе предложить выпить? – спросил Марк.

– Я буду то же самое, что она.

Я показала на бокал Синди, надеясь, что она воспримет это как жест доброй воли. Обычно я не пью мартини, но обычно я и в особняках не ужинаю.

Когда Марк протянул мне бокал, в комнату вошел Бентли.

– Ханна, – сказал он и поцеловал меня в щеку. Он сразу отстранился, но на моем лице еще долго оставалось ощущение его губ.

– Бентли, – вежливо ответила я.

За ним гуськом проследовали Вирджиния с двумя детьми. Мальчики были в галстуках, тщательно причесаны и застегнуты на все пуговицы. Они обняли деда, а потом чинно уселись рядом с бабушкой.

– Я бы хотел стакан молока, пожалуйста, – сказал старший.

– Я тоже, – эхом повторил второй.

Это были любопытные дети – как маленькие взрослые, заключенные в крошечные тела; они ничем не напоминали неугомонных бутузов, которых периодически выдавливали из себя мои подруги. Уильям рассказывал, что дети Бентли, как и они сами, с младенчества воспитывались нянями. Однажды они пойдут в ту же самую частную школу, куда ходил Бентли, – их поступление будет гарантировано родословной.

Я присела на диван напротив них.

– Сколько вам лет? – спросила я.

– Мне пять, – ответил младший.

– Мне восемь, – сказал старший, предварительно смерив меня внимательным взглядом, несильно отличающимся от взгляда бабушки.

Он уже был похож на Бентли. Вся его будущая жизнь предстала передо мной, как в кинофильме. Он будет богатеньким популярным парнем в школе. Пойдет в альма-матер своего отца и сразу вступит в братство, куда ему уже обеспечен вход. Встретит женщину, похожую на Вирджинию, и через положенное количество времени они поженятся. Устроится в юридическую фирму отца, которая к тому времени будет принадлежать Бентли и Уильяму, если только Уильям не убьет меня раньше.

Я попросила обновить мне мартини. Уильям сел рядом со мной на диван и обнял за талию.

– Что вы изучаете в школе? – спросила я.

– Я учусь читать, – с энтузиазмом ответил младший.

Старший посмотрел на меня так, будто это наиглупейший вопрос, и я почувствовала облегчение, когда вошла служанка и сказала, что ужин подан.

– Вина? – спросила она, когда мы присели, и я с радостью согласилась, потому что уже прикончила свой мартини.

– Итак, Ханна, чем занимаются ваши родители? – спросил Марк. Ужин начался с салата, который подали на белых тарелках из тонкого фарфора.

Я разгрызла зубами крутон.

– Отец на пенсии, а мама учительница.

– Приятно уходить летом на каникулы! – сказал Марк и рассмеялся.

Страшно представить, что сделалось с моим лицом при мысли, как на этот комментарий отреагировала бы мама – наверное, все подумали, что я язык прикусила. Мама все еще не знала о помолвке, хотя была в курсе, что я с кем-то встречаюсь. Время от времени она пыталась звонить, и иногда я даже брала трубку, витиевато отвечая на все ее вопросы о моей жизни.

«Не волнуйся, мам. Я в порядке», – успокаивала я ее.

Хотя я чувствовала, что она мне не верит, она никогда не наседала с вопросами. Подозреваю, ей просто не хотелось ничего знать.

– А что твой отец делал до пенсии? – продолжал свой допрос Марк.

Как я поняла, для Марка работа значила все, и мне сразу стало ясно, что мои ответы могут его только разочаровать.

– Он работал с управлением данными. Я никогда до конца не понимала, чем именно он занимался, – сконфуженно призналась я.

Уильям перевел разговор на обсуждение футбола, и я была благодарна за эту передышку. Я извинилась, чтобы отлучиться в уборную. Этот предлог был вовсе не надуманным: мой мочевой пузырь был переполнен, потому что служанка исправно доливала мне воды и вина, а я исправно их выпивала.

Я не планировала вылазку. Правда. Мне еще предстояло разобраться со спичками, а результаты моего прошлого обыска в особняке – школьные записки – не представляли никакого интереса. Но, вопреки всем своим намерениям, я почему-то прошла мимо двери в туалет и направилась к остальным комнатам первого этажа.

Меня не интересовали гостиная и главный зал. Просто потрясало, насколько бледный отпечаток индивидуальности несло на себе жилище семьи Томпсонов. Казалось, одним из преимуществ богатства была возможность полностью стереть себя. Так что я сразу пошла к закрытой двери комнаты, которую приметила в дальнем углу дома, – туда, как я видела, несколько раз удалялся во время вечеринки Марк со своими приятелями.

Комната оказалась кабинетом, обитым панелями темного дерева. У одной стены располагался неоправданно большой для климата Джорджии камин. Над ним висела голова оленя, которая неприятно напомнила о жуткой фотографии, которую я нашла в комнате Уильяма: с двумя братьями, измазанными кровью. Вторую стену занимали книжные полки; книги на них были настолько великолепны, что могли служить исключительно украшением интерьера. Противоположная стена была увешана оружием.

Ружья красовались на стене скорее как бесценные произведения искусства, а не предметы, единственное назначение которых – смерть. Тут были и большие, и маленькие ружья – единственные определения, которые я могла им дать. Оружие, которое могло убить быстро, или старинное оружие, убивающее медленно. Для чего, задумалась я, Марку нужны все эти ружья?

– Это не уборная, – произнес голос за моей спиной, и я вздрогнула.

– Бентли! Ты меня напугал. – Я была рада, что это оказался он, а не Марк. Не думаю, что Марк застрелил бы меня за вторжение, но это не казалось невозможным.

Бентли лукаво улыбнулся.

– Тебя довольно долго не было, и я решил проверить, нашла ли ты ванную.

– Я нашла ванную, – ответила я. – Просто я…

– Хотела посмотреть дом? Это понятно. Это место просто монструозно. Вирджиния надеется, что этот дом достанется нам, но я, если честно, лучше бы его продал.

– Забавно. Мне кажется, такое место вполне в твоем стиле.

– Нет, мне нравится что-то более современное.

Бентли прошел в комнату и оглянулся, как будто видел ее в первый раз.

– Зачем вашему отцу все это оружие? – спросила я, указывая на стену. – Для охоты?

– Что-то в этом духе.

Я непонимающе вскинула бровь.

Бентли пожал плечами.

– Отец любит дорогие брутальные вещи, и ружья подходят по всем параметрам. Он водил нас на стрельбище, когда мы были детьми, но я не знаю, продолжает ли он ходить туда сам.

Я посмотрела на стену и нахмурилась. Я вспомнила коробку в столе Уильяма, тяжесть пистолета в моей руке и предметы, спрятанные под ним: карточка из спортзала, резинка для волос, закладка и пачка сигарет с коробком внутри – коробком, который, как я теперь знала, был приобретен в баре Келси. Я не была уверена, как связана со всем этим коллекция оружия Марка и связана ли вообще, но сейчас я осталась с Бентли наедине, и это предоставляло некоторые возможности.

Бентли знал многое об Уильяме – такое, чего не знали или не хотели признавать другие люди. Уильям сложный человек. Он может быть опасен. Так он сказал мне, когда мы разговаривали в первый раз. Возможно, он поможет мне выяснить, как спички попали в рабочий стол Уильяма. Как он мог быть связан с убийством Келси Дженкинс, хотя в момент ее смерти находился в тюрьме.

К тому же, даже если он ничего не знал, мне просто до смерти хотелось рассказать кому-нибудь про спички. Форум не рассматривался, потому что тогда бы мне пришлось пойти на саморазоблачение и признаться, что я – невеста Уильяма, женщина, которую я сама же и оскорбляла под выдуманным ником. Уильяму я тоже не могла сказать, ведь тогда бы он понял, что я рылась в его вещах, и в лучшем случае это охарактеризовало бы меня как плохую невесту, а в худшем – вызвало бы вспышку гнева у потенциального убийцы. Рассказать Бентли было почти то же самое, что рассказать Уильяму. Его лицо, особенно в приглушенном свете, было почти идентично лицу его брата.

– Я кое-что нашла, – сказала я.

– Что?

– Я нашла коробок спичек в столе у Уильяма. Они из бара, где работала Келси Дженкинс.

Бентли повернулся ко мне, и с его лица спал весь благодушный налет.

– Имя звучит знакомо.

– Келси Дженкинс, девушка, которую убили во время суда над Уильямом, – с недоумением пояснила я. Конечно же, он знал, кто такая Келси Дженкинс. Я как будто единственная помнила имена этих женщин – они поблекли на фоне кровавой славы Уильяма.

Бентли отвернулся и скользнул взглядом по стене с оружием.

– Ты шпионишь за моим братом? – спросил Бентли. Он взял в руки сигару, лежавшую на столе, и рассмотрел марку.

– Я бы не сказала, что именно шпионю…

Бентли приподнял бровь. Его лицо оставалось серьезным, но в этом движении улавливалась какая-то игривость.

– Ладно, хорошо. Может, и шпионю. В любом случае мне нужен человек, который сходит со мной в бар. Ты хочешь пойти?

Я пожалела об этом приглашении сразу, как только оно слетело с моих губ. Если женщине, обрученной с оправданным серийным убийцей, и не стоит чего-то делать – так это идти в бар с его братом, чтобы расследовать убийство.

Бентли положил сигару на место.

– Да.

Мы переглянулись, и этот зрительный контакт будто закрепил нашу особую связь. Тяжесть нашего проступка была очевидна – невеста и родной брат планируют вывести на чистую воду того, кого они якобы любят.

Прежде чем кто-то из нас успел что-то сказать, в дверях возник Уильям.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

Он посмотрел на нас с характерным выражением, которое возникало, когда он был расстроен, но пытался это скрыть.

– Ничего. Просто провожу Ханне небольшую экскурсию по дому, – быстро нашелся Бентли.

– Ужин остывает, – сказал Уильям, будто сам его приготовил.

Мы все вместе вернулись за стол. Старший сын Бентли описывал свою роль в школьной постановке – его взяли на главную. Я наблюдала, как Марк общается с внуком. После того как я увидела стену с оружием, он предстал передо мной в ином свете. Он разрезал стейк, смачно макнул его в соус для мяса, закинул в рот и начал агрессивно жевать. Я вспомнила наше первое знакомство, когда я приняла его за добродушного человека, потому что он ко всем относился дружелюбно и много улыбался. С тех пор я усвоила, что дружелюбие может быть оружием, а улыбка – прикрытием для внутреннего гнева.

Про себя я отметила, что нужно будет вписать в свой блокнот пункт «У отца есть стена с оружием», когда будет свободная минутка.

Во время десерта произошло две вещи.

Во-первых, Уильям встал на одно колено и открыл передо мной бархатную коробочку. Внутри оказался самый большой бриллиант, что я видела в своей жизни, что, впрочем, не очень репрезентативно, так как в своей жизни я нечасто смотрела на бриллианты.

– Я снова делаю тебе предложение, – сказал Уильям. – На этот раз как положено.

Я на секунду пожалела, что весь день гадала, серийный он убийца или нет. Ведь он в это время рассказывал, как мы замечательно проводим время и как он любит меня тем сильнее, чем дольше мы живем вместе.

Он надел кольцо мне на палец. Я надеялась, что на нем не осталось шоколада после суфле. Кольцо оказалось слишком большим, и бриллиант постоянно съезжал набок.

Уильям нахмурился.

– Мы подгоним размер.

Но мой бриллиант затмило второе событие.

– Не хотим перетягивать одеяло на себя, – начал Бентли, – но у нас с Вирджинией тоже есть объявление.

Я сжала и разжала кулак, поигрывая кольцом на пальце.

– Мы беременны, – произнесла Вирджиния.

Синди взвизгнула от радости. Их старший сын закатил глаза. Уильям сдержанно процедил:

– Поздравляю.

– Это именно то, что нам нужно после такого года, – сказал Марк.

– Мы так рады принести в этот мир новую жизнь, – отозвалась Вирджиния.

В машине Уильям выплеснул свое недовольство.

– Я знаю, что должен радоваться за брата, – сказал он. – И я рад. Просто я хотел, чтобы этот момент стал для тебя особенным. Для нас обоих.

– Он был особенным.

– Мой брат… Ему всегда надо быть в центре внимания. Кстати, о чем вы двое говорили в кабинете?

– Ни о чем, – сказала я, вглядываясь в темноту за окном.

– Ни о чем?

– Он рассказывал мне про дом.

– О. – В его интонации явно сквозило сомнение.

Оказавшись со мной в постели, Уильям отымел меня так жадно, как в первый раз, когда только пришел ко мне в номер. А тогда он был с женщиной впервые за несколько месяцев.

– Я хочу, чтобы ты родила от меня ребенка, – сказал он, когда мы закончили. Его горячее дыхание обожгло мне лицо.

– Это стоит обсудить.

– Я серьезно. Я хочу, чтобы у нас появился малыш. Хочу, чтобы у него была такая жизнь, какой никогда не было у меня.

Я вспомнила поместье Томпсонов и служанку, в лепешку готовую разбиться ради комфорта их семьи.

– Ладно, – сказала я. И поцеловала его в щеку.

Отправившись в туалет, я отчетливо ощутила, как из меня вытекает его сперма. Мысль о ребенке как будто сковывала – словно тебя связали, но не в хорошем смысле. Страшно подумать: всю жизнь следить за собственным отпрыском, подмечая, нет ли в нем каких-то черт будущего серийного убийцы.

42

Я забыла, что пригласила Бентли пойти в бар, пока он не появился у нашего дома рано утром, когда Уильям ушел на работу. На мне по-прежнему был костюм для йоги. Если честно, я планировала оставаться в нем весь день. Когда в дверь позвонили, я была уверена, что это доставка.

– Бентли, – произнесла я, когда увидела его на пороге.

– Ты все еще хочешь пойти в тот бар? – спросил он.

Я на секунду задумалась.

– Да.

Я впустила его в дом. Бентли уселся в белоснежное кресло, пока я пошла надеть платье и слегка накраситься. У меня дрожали руки, когда я делала стрелки, так что все пришлось стирать и начинать заново.

– Я готова, – объявила я, входя в гостиную.

– Хорошо выглядишь, – сказал Бентли.

– Спасибо.

Я понимала, что это не должно выглядеть как свидание, но казалось, что все именно так.

– А тебе разве не нужно быть на работе? – спросила я, когда мы выехали на шоссе.

– Я сам устанавливаю себе расписание, – сказал Бентли, взглянув на меня. – А ты? Разве ты не должна работать над своим романом?

Он так произнес слово «роман», что я покраснела. Это звучало так, будто я рисую в детской раскраске.

– Мне можно делать перерывы, – ответила я.

На несколько минут повисла тишина, и я бы совсем не возражала, включи Бентли какую-нибудь музыку. Сама я это делать боялась, рискуя быть высмеянной за выбор репертуара.

Бентли первым нарушил молчание.

– Скажи мне, Ханна. Что ты узнала о моем брате?

Я понимала, что Уильяму такого рода допрос показался бы отвратительным, но я без колебаний достала блокнот.

– Не так уж много. Он заботится о своем теле. Ему нравится правильно питаться и оставаться в форме, хотя иногда он балует себя гамбургерами и молочными коктейлями из фастфуда. Он больше говорит о чтении, чем действительно читает, – кажется, он немного неуверен в себе. Еще он любит смотреть драмы. Он хорошо готовит, но те блюда, которые освоил в совершенстве. Уильям тяготеет к тому, что у него хорошо получается, – впрочем, наверное, как большинство из нас. Он очень аккуратный, и его раздражает, когда что-то лежит не на своем месте. Он говорил, что не может сосредоточиться, когда кругом бардак. Ему нравится быть юристом, но он хотел бы иметь собственную практику, а не работать на вашего отца.

Я остановилась, пролистывая страницы и размышляя, чем еще могла бы поделиться.

– А еще у него есть пистолет.

– У меня тоже есть пистолет. Это делает меня убийцей? – спросил Бентли в своей обычной заигрывающей манере. Он водил быстрее, чем я, и петлял по улицам, обгоняя более медленные автомобили.

Я вспомнила кабинет Марка, его стену с ружьями. Видимо, у всех мужчин в семье Томпсонов был пунктик на оружии.

– Ну, может быть. Ты кого-нибудь убивал? – спросила я, подстраиваясь под его тон.

Бентли рассмеялся.

– Ладно, расскажи мне поподробнее про эти спички.

Я закусила губу и посмотрела в окно на проносящиеся мимо дорожные знаки.

– Ты не должен рассказывать Уильяму обо всем этом. Пообещай мне. Я правда его люблю, понимаешь? – сказала я.

Я испугалась, что и так слишком много сказала. Я была как могильщик, пытающийся оценить размер ямы, которая уже слишком глубока, чтобы из нее выбраться.

– Правда? – снова взглянул на меня Бентли. – Ты можешь любить кого-то, одновременно считая его убийцей?

– Следи за дорогой, – бросила я, отказываясь отвечать на вопрос.

Бентли улыбнулся.

– Расслабься. Я ездил этой дорогой миллион раз.

Я глубоко вздохнула.

– Я перерыла все вещи Уильяма, как только мы съехались. У него не так много личных предметов. Это немножко странно – никаких безделушек, ничего такого. В этом смысле все очень утилитарно. Но при этом у него в столе я нашла коробку со всякими штуками.

Я не стала говорить про все предметы в коробке и про записки, найденные в доме их родителей.

– В этой коробке я нашла коробок спичек. Тогда я не придала ему значения, но сфотографировала, если вдруг это окажется важным. А потом как-то на форуме…

– На форуме?

– Я сижу на форуме, где расследуют убийства женщин, в которых обвиняли Уильяма, – нехотя призналась я.

У Бентли вырвался хриплый грудной смех, какого я раньше от него не слышала. Это был искренний смех – такой подделать нельзя.

– Дай-ка я проясню. Ты обручена с моим братом, но при этом сидишь на форуме в интернете и обсуждаешь его карьеру серийного убийцы?

– Ну, можно и так сформулировать…

– А как еще это сформулировать?

У меня не нашлось хорошего ответа, так что я продолжила:

– В общем, кто-то выложил фотографию из бара, где работала Келси, и я узнала спички.

– Вау.

– Вот именно. Вау.

– Но ее разве убили не тогда, когда он сидел в тюрьме? – спросил Бентли.

– Это и непонятно! Как он связан с ее убийством, если сам никак не мог ее убить?

– Ничего себе вопросик, да?

Бентли остановился на парковке прямо перед дверями бара. Рядом стоял предупреждающий знак, что место на парковке можно занимать не более двух часов. Чуть ли не впервые в жизни я была благодарна за такое ограничение – это значило, что время окончания нашего свидания было определено.

Бар представлял собой кирпичное здание с зеленым навесом. Окна пестрели неоновыми вывесками с рекламой того или иного пива. В такое место охотно пошел бы Макс. Бентли, напротив, выглядел здесь чужеродно. У него была слишком дорогая рубашка и слишком много волос на голове, в отличие от завсегдатаев заведения – выстроившихся у стойки в ряд одинаково лысых людей с пивными животиками.

Но Бентли оставался невозмутим и заказал нам обоим виски с колой.

– Если я правильно помню, ты любишь виски, – сказал он.

При упоминании наших прошлых пьяных вечеров мне стало нехорошо. Наверное, не стоило создавать ситуацию, при которой я могла добраться домой только с помощью Бентли. Я заметила миску со спичками и взяла один коробок. Улика для моего расследования.

Мы заняли небольшой стол.

– Итак, – сказал Бентли. – Что мы ищем?

Я нахмурилась.

– Не знаю.

– Вы ведете дело, детектив Ханна.

Было непонятно, насколько серьезно Бентли воспринимает ситуацию. С его лица не сходила насмешливая улыбка.

– Как Вирджиния? – спросила я, меняя тему.

– Она ничего. Но по утрам ее дико мучает тошнота.

– Звучит не очень весело.

Он поморщился.

– Да все это мероприятие не очень-то веселое на самом деле.

– Ты разве не хочешь поскорее снова стать отцом?

– Я думал, что у нас наконец появится возможность выдохнуть. Ну, знаешь, когда в семье все устаканится, а мальчики станут достаточно взрослыми и независимыми.

– Признаюсь честно, известие Вирджинии меня удивило. У меня возникло впечатление, что между вами сейчас не все гладко, – сказала я.

– Вирджиния уверена, что третий ребенок окончательно сделает нашу семью «полной», – ответил Бентли, и его тон явно подсказывал, что он с ней не согласен.

– Хочешь еще выпить? – спросила я. У него в стакане еще плескалась какая-то жидкость, но я свой уже осушила.

Улыбка вернулась на его лицо.

– Ну ты и выпивоха, – сказал Бентли. – Запиши на мой счет.

За стойкой работала барменша средних лет с выкрашенными в рыжий волосами и огромной грудью. Она выглядела как человек, рожденный для работы за баром, – она как будто была создана для той индустрии, где нашла себя. Келси была молода и красива, когда ее убили, но лет через двадцать вполне могла превратиться в заменившую ее женщину.

– Повторите, – попросила я.

За ее спиной на стене я заметила маленькую фотографию Келси в рамке. Под фото была табличка со словами: «Всегда в наших сердцах». Мне понравился этот мемориал в честь женщины, чья смерть так резко перевернула мою жизнь.

Я открыла фотографию Уильяма на телефоне – ее сделал официант суши-бара, когда мы попросили снять нас во время ужина. Уильям выглядел, как обычно, прекрасно, а я, к несчастью, моргнула в самый неподходящий момент.

– Вы знаете этого человека? – спросила я, когда женщина вернулась с нашими напитками.

Она сощурилась на мой телефон и пожала плечами.

– Не припоминаю. Но точно сложно сказать. Через нас проходит много людей. А что? Он тебе изменил или что-то в этом роде?

Мне захотелось кричать. Как она могла не узнать серийного убийцу Уильяма Томпсона?! Если общество действительно хочет наказать тех, кого называет монстрами, надо заставлять их расхаживать в хеллоуинских костюмах, ярко иллюстрирующих их кровавые преступления.

– Нет, нет, ничего такого, – ответила я. – Спасибо.

Я вернулась за стол. Бентли что-то печатал в телефоне. Когда я села, он положил его экраном вниз.

– Ты очень хорошо выглядишь, Ханна.

Он взглянул на меня так, что я покраснела.

– Спасибо.

– Нет, правда. Я серьезно. Мне кажется, тебе пошло на пользу – как и всем нам на самом деле – вырваться из атмосферы суда. Люди не могут долго жить в такой обстановке.

Когда я попыталась вспомнить, какой была во время суда, мне представилась аморфная медуза, беспомощно болтающаяся в океане. Какой же я была жалкой личностью.

– Да, ты прав. Я даже не осознавала, что буквально стою на грани, пока все не закончилось.

– Как продвигается твой роман?

Я фыркнула.

– Никак. Я написала всего два предложения. Ты знаешь, я всегда считала, что моя проблема в недостатке времени. А теперь у меня как будто слишком много времени. Я не могу сфокусироваться.

– Уильям знает? Он говорит так, будто ты – Чарльз Диккенс.

– Нет. Не хочу его разочаровывать. Он так меня поддержал.

– И вот как ты ему отплатила, – сказал Бентли, и этот комментарий задел меня за живое.

Во второй половине дня в бар стали подтягиваться люди. Обычная клиентура разбавилась людьми, возвращавшимися с работы, – деловыми, в костюмах. Бентли взял нам еще выпить. Я почувствовала тепло, разливающееся по моим венам вместе с алкоголем.

– Почему ты меня поцеловал? – спросила я Бентли.

Этот вопрос крутился у меня в голове с самого дня поцелуя. Не исключено, что на самом деле именно поэтому я попросила его пойти со мной в бар. Мне, безусловно, хотелось разузнать про спички, но еще мне хотелось остаться наедине с Бентли там, где Уильям не мог нас услышать. Но когда люди говорят «убить двух зайцев одним выстрелом», они часто забывают, что оба зайца должны умереть.

Я знала, что хочу от него услышать. Я хотела, чтобы он назвал меня неотразимой. Сказал, что с ним никогда ничего подобного не было. Что я особенная.

Но вместо этого он просто пожал плечами.

– Иногда человеку надо отвлечься.

Этот ответ обжег, как огонь.

– То есть у тебя такая привычка? Целовать других женщин вместо жены?

– Говорит женщина с привычкой подозревать своего жениха в серийных убийствах.

Я молча взглянула на него.

К счастью, нашу беседу прервал парень в футболке местной пивоварни с тремя шотами какой-то прозрачной жидкости в руках.

– Привет, дружище, – сказал он Бентли. – Давно не виделись. Где ты был?

С этими словами он поставил шоты на стол.

– Для тебя и твоей дамы.

Я решила, что он, должно быть, ошибся. Насколько я знала, Бентли никогда раньше не был в этом баре. По крайней мере, он об этом не упоминал.

– Спасибо, дружище, – ответил Бентли. На его лице возникло выражение, какого я раньше не видела. Он смотрел с хмурым раздражением, которое мужчина, видимо, не смог распознать.

Мы вместе чокнулись за встречу, и я опрокинула всю рюмку целиком. Я закашлялась, когда мне обожгло горло: после тридцати я потеряла способность стремительно поглощать алкоголь.

– Кто это был? – спросила я, когда мужчина вернулся к стойке.

– Понятия не имею.

– Ты бывал здесь раньше?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, этот мужчина… Он вел себя так, будто знает тебя.

– Он ошибся. Со мной такое постоянно. Я просто так выгляжу. Как все.

Я вгляделась в лицо Бентли. Я сразу решила, что он пошел в Марка, но от Синди в нем тоже что-то было. Он так же пытался скрыть свои истинные чувства под плотной маской, но при этом пелена лжи была слишком прозрачна. Как сильно он ни пытался отмахнуться от этой встречи со знакомым как от чего-то незначительного, я по лицу видела, что он нервничает. Тут я поняла, что Бентли ни разу не сказал о собственной мотивации пойти в бар вместе со мной. Возможно, это был инстинкт защитника – он хотел убедиться в моей безопасности во время расследования. А еще казалось возможным, что он снова хочет поцеловать меня. Но, кажется, я слишком увлеклась рассуждениями по поводу отношения Бентли ко мне, чтобы остановиться и подумать, зачем ему самому продолжать рыть под своего брата. Может, Бентли так же одержим теми женщинами, как и я? И он уже ходил в этот бар за информацией и поэтому мужчина его узнал?

– Что мы здесь делаем? – спросила я.

С лица Бентли стерлись последние следы игривости.

– Это ты меня спрашиваешь? Ханна, ты сама захотела сюда прийти. Взгляни правде в глаза – ты полюбила моего брата только потому, что он мог быть серийным убийцей, и не знаешь, что делать, если он в итоге им не окажется.

– Это неправда.

– Правда. Поэтому ты к нему и прилипла. Не отрицай. И именно поэтому ты продолжаешь расследование, хоть его и оправдали. Тебя не волнуют эти женщины. Они для тебя просто абстракции. Ты представления не имеешь, что значит вот так потерять кого-то близкого. Ты вообще собираешься выходить за него или надеешься, что он убьет тебя прежде?

Это было так близко к истине, что у меня дух перехватило.

– Я люблю его.

– Ой, перестань. Ты любишь серийных убийц. Ты одна из тех женщин. Их сейчас пруд пруди.

– Но Уильям любит меня.

– Да, ему нравится, как твои хипповские замашки бесят нашу мать. Ему нравится, что у тебя ничего нет – ни карьеры, ни денег – и он может полностью тебя обеспечивать. Он не понимает, что этого всегда будет недостаточно, потому что на самом деле ты не этого хочешь.

Бентли рассмеялся и покачал головой:

– Только такую, как ты, мой брат и заслуживает.

– Да пошел ты! – сказала я и вскочила с места. Пол подо мной накренился.

– Черт. Я ухожу, – объявила я.

Отповедь Бентли послужила напоминанием, почему я не встречаюсь с такими, как он. Они могут быть привлекательными и очаровательными, но в итоге всегда срываются, когда женщина ведет себя не так, как им хочется.

– И куда ты пойдешь, Ханна? Я твой водитель.

– Разберусь, – сказала я и вылетела за дверь.

На улице было темно. Я и не знала, что уже так поздно. Ветер трепал штрафной талон под дворниками машины Бентли. Я обрадовалась. Конечно, это была недостаточная расплата за его слова, но хоть что-то.

Я позвонила Уильяму. Больше было некому. Во время разговора я заплакала. Я не хотела манипулировать им с помощью слез, но это получилось само собой.

– Ты можешь меня забрать? – громко и отчетливо всхлипнула я.

– Где ты? – с паникой в голосе спросил Уильям.

Я сказала ему название бара. Если оно и было ему знакомо, по телефону он себя не выдал.

– Сейчас буду.

К сожалению, «сейчас» превратилось еще в час ожидания у дверей бара, где работала убитая женщина. Я ждала, что Бентли выйдет и извинится, но он этого не сделал. Я пыталась уложить случившееся в голове. Все шло хорошо, мы даже флиртовали, а потом произошел какой-то сдвиг. Хоть я и не узнала ничего нового о спичечном коробке или о том, как он попал к Уильяму, но я мельком увидела Бентли с той стороны, которую в своих письмах описывал Уильям и которую мне до этого не удавалось заметить.

Я присела на тротуар, наплевав на то, насколько он грязный и кто может меня увидеть. К концу сентября летняя жара наконец спала, и не будь я так пьяна, я бы замерзла.

Когда приехал Уильям, он обнаружил меня с упертой в колени головой: я пыталась остановить головокружение. Он заметил машину Бентли, и по его взгляду я поняла, что он ее узнал.

Уильям протянул руку, чтобы поднять меня.

– Извини меня, – сказала я, и слезы потекли с новой силой.

– Давай-ка отвезем тебя домой. – Фраза должна была показаться нежной, но голос у него был мрачный.

– А теперь ты попытаешься меня убить?

Я хотела пошутить, хотя давно поняла, что Уильяму это смешным не кажется.

Он вздохнул и покачал головой.

– Ханна… – начал он с горечью в голосе.

Не успел он продолжить, как меня вывернуло на его ботинки.

43

Я всхлипывала всю дорогу домой.

– Извини. Извини. Извини, – повторяла я как заезженная пластинка.

– Хватит извиняться, – сказал Уильям и вздохнул еще тяжелее.

– Я не хотела так напиваться. Прости, пожалуйста.

Когда мы приехали домой, Уильям молча пожарил мне сэндвич с сыром и уложил в кровать, поставив на тумбочку стакан воды. Я видела, как он бросил свою обувь в мусор, как будто после того, что я сделала, спасти ее было уже невозможно.

– Ш-ш-ш, – успокоил меня он, когда я продолжила бормотать извинения. – Поговорим об этом потом.

С утра Уильям принес мне на завтрак латте и сэндвич из кофейни, чтобы облегчить мое похмелье. Я чувствовала, что он злится, хотя даже под давлением отказывался это признавать.

– Я знаю, ты сердишься, – сказала я.

– Мне пора на работу, – отозвался он.

Хотя у меня гудела голова и крутило живот, мне отчаянно хотелось, чтобы Уильям забрался в постель и трахнул меня в качестве извинения. Оттого что он отказывался, мне хотелось этого еще больше.

– Мне пора идти, – повторил он, когда я откусила сэндвич, рассыпав крошки по одеялу.

Дом наполнился особой тишиной, которая оглушала меня в его отсутствие.

Я переползла на диван, захватив с собой покрывало с кровати. Я обнаружила, что уютные одеяла не особо сочетаются с аскетичной эстетикой, которую предпочитал Уильям. Из-за этого мне часто приходилось мерзнуть во имя декора. Я попыталась посмотреть телевизор, лежа на диване, но мне было неудобно смотреть на экран, и шея заныла.

Несмотря на постоянные возлияния, я никогда не видела ни одного из членов семьи Уильяма, включая его самого, в состоянии хотя бы близком к похмелью. И это отражалось на внутреннем убранстве их домов. Эти комнаты хорошо смотрелись на фотографиях и подходили для вечеринок, но были совершенно не приспособлены для переживания различных видов страданий.

Я позвонила маме. Вопреки всякой логике, этот момент показался мне подходящим, чтобы сообщить ей о сожительстве и помолвке с оправданным серийным убийцей. Я не могла скрывать это вечно: сейчас я четко это осознала. К тому же она была нужна мне в тот день, когда я лежала на неудобном диване, а мой рот превращался в пустыню от сушняка. Хотя я никогда не была той дочерью, какой она меня считала, а она никогда не была той матерью, какую бы я хотела, она все же могла меня утешить.

Телефон ответил гудками, гудками и еще раз гудками. Когда меня перебросило на автоответчик, я перезвонила. И снова ничего. Как оказалось, меня могут сознательно игнорировать не только интересные мне романтические мужчины.

– Привет, мам, – сказала я автоответчику. – Звоню узнать, как у вас дела. Надеюсь, у вас с папой все хорошо. У меня все отлично. Очень даже. Давай как-нибудь поболтаем. Люблю тебя.

Я повесила трубку, уже жалея, что не сказала ей правду. Я постоянно без всякой необходимости врала родителям, просто стыдясь своего неприглядного существования.

Я подняла себя с дивана, чтобы налить стакан воды и порыться в шкафах в поисках съестного. Утреннего сэндвича, хоть и потрясающе вкусного, никак не могло хватить для насыщения моего похмелья, которое, как я прекрасно знала, требовало еще хотя бы нескольких мощных калорийных ударов, прежде чем выказать какие-то признаки облегчения.

Кухня принесла лишь разочарование. Уильям закупался совсем не так, как я. Когда я жила одна, я каждое воскресенье заставляла себя ходить в магазин и покупать нормальные продукты, которыми могла пропитаться в течение недели с учетом периодических заходов за чипсами и шоколадками. Но от меня требовалась вся сила воли, чтобы вернуться домой и что-то себе приготовить вместо вызова доставки.

В доме Уильяма еда появлялась магическим образом. Умом я понимала, что он ее заказывает. Когда я озвучивала ему свои пожелания, на следующей неделе все предлагалось мне ровно в том виде, как я хотела. Нам всегда доставлялись только полезные и свежие продукты. Разнообразные фрукты, овощи, злаки. Ничего такого, что хочется запихнуть себе в рот в разгар похмелья. Я как будто мухлевала – ведь мне легко удавалось избегать соблазнов, с которыми другие люди сталкиваются каждый день. И мне это нравилось. До каких-то пор. Пока мне так отчаянно не захотелось чипсов, будто я без них умру.

Я листала в телефоне фотографии пиццы в приложении доставки, когда услышала стук в дверь.

– Одну минуту! – крикнула я и побежала в спальню, потому что на мне были только футболка и трусы. Из-за слишком резкого движения у меня к горлу подступила желчь.

Люди часто заходили к нам в дом сами. Уильям нанял нескольких домработниц, а также технических специалистов, чтобы они приходили и поддерживали дом в идеальном порядке безо всякого вмешательства с его стороны. Две недели назад одна из домработниц вошла в гостиную и обнаружила меня разлегшейся на диване в одном лифчике и трусах – ситуация вышла неловкая для нас обеих. После этого я взяла за правило одеваться в доме, хотя бы в футболку и штаны. Но в состоянии похмелья я даже на такой подвиг была не способна. Я скучала по голой жизни в одиночестве, когда могла сесть на унитаз с открытой дверью, потому что никто все равно меня не видел.

Входная дверь открылась, когда я судорожно натягивала спортивные штаны в спальне. Это значило, что у пришедшего был свой ключ. У меня на голове творился хаос, и я не успела почистить зубы, но, уверена, люди из обслуживающего персонала видели вещи и похуже.

Я вышла в гостиную, чтобы сказать «привет». Я всегда стеснялась здороваться с прислугой, но не хотела показаться невежливой или создать впечатление, будто считаю себя выше людей в униформе.

Сначала мне показалось, что это Уильям что-то забыл и вернулся домой, но я взвизгнула, когда поняла, кто это на самом деле.

– Бентли, – произнесла я.

– Привет, Ханна, – ответил он.

В одной руке он держал пакет из фастфуда, в другой – бумажный стакан. Ароматы жира и соли сразу проникли в воздух, а потом и в мой ослабевший от похмелья мозг.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Насколько мне было известно, Бентли посещал этот дом только однажды, накануне, когда заезжал за мной. Он и Уильям не были из тех неразлучных братьев, которые могут заявляться друг к другу домой без предупреждения.

– Я проезжал мимо и решил тебя проведать, – сказал Бентли. – Мне не понравилось, как все закончилось вчера вечером.

– Слушай, Бентли, я понимаю, что ты от всего сердца, но я правда себя сейчас не очень хорошо чувствую. Может, встретимся в другой раз? Когда я буду хотя бы нормально одета?

Мне не нравилось, что Бентли видит меня в таком уязвимом состоянии. На мне была одежда, какую я обычно приберегаю в первые несколько недель отношений – до того момента, когда уже вполне уверена, что парень не бросит меня из-за безразмерной футболки и непричесанных волос. А еще мне не нравилось, что меня по-прежнему волнует его мнение о моем внешнем виде: даже после того, как он унизил меня.

– Пожалуйста, Ханна. Я купил тебе бургер. Ты невеста моего брата. Нам важно поладить.

Бентли мог сказать что угодно после «я купил тебе бургер», и я бы уже сдалась.

Даже в тяжелейшем похмелье я следила за тем, чтобы не оставить пятен на девственно-белом диване. Я соорудила скатерть из бумажных салфеток и достала бургер из пакета. Не помню, когда в своей жизни ела что-то настолько вкусное. Я глотнула газировки. Я никогда особо не пила газировку, тем более после переезда к Уильяму. Не помню, чтобы кола была такой тягучей и сладкой у меня на языке.

– Слушай, – начал Бентли, пока я ела, – я понимаю, что на суде между нами все было странно. То, что случилось… Это была ошибка, хорошо? Иногда, когда я слишком много выпиваю, я просто не могу себя контролировать.

Я поняла, что он говорит о поцелуе, не произнося слова «поцелуй», но все же почувствовала облегчение. Мы наконец обсуждали это вслух.

– И то, что я сказал вчера, – продолжал он, – это тоже ошибка. Уверен, ты действительно любишь моего брата. Вы так много выстрадали вместе, и я рад, что у него есть ты.

Картошка фри была соленой и горячей. Обычно я предпочитаю есть ее с кетчупом, но я была слишком голодна, чтобы его искать. От еды мне захотелось спать. Слова Бентли перестали достигать моего сознания, когда я доела последний кусочек бургера. У меня начали закрываться глаза. Наконец-то, наконец-то, пело мое тело, и я заснула, даже не успев понять, что меня накачали.

44

Я должна была догадаться, что это Бентли. Столько месяцев я играла в детектива, а не увидела того, что было прямо у меня перед глазами.

Бентли сидит напротив меня. Он по-прежнему выглядит очень привлекательно, даже сейчас. Я должна испытывать к нему отвращение, но вместо этого испытываю отвращение к самой себе за то, что думаю о его привлекательности.

Подсказки были прямо передо мной, мне просто не хватило ума сложить их в единое целое. Убийства, которые преследовали Уильяма по пятам, словно грозное проклятие. Келси Дженкинс, которую убили ровно в тот момент, когда он должен был отправиться в тюрьму навсегда. Мужчина в баре, который поприветствовал Бентли так, будто он бывал там много раз. Они настолько похожи, Уильям и Бентли, что почти неотличимы друг от друга. Особенно для того, кто не знает, что искать.

И все же оставался один вопрос.

– В каком смысле ты взял то, что тебе причиталось?

– Анна Ли не была такой невинной, какой себя выставляла. Уверен, братец тебе никогда об этом не рассказывал, но у них была небольшая интрижка до того, как я возник на горизонте. Видимо, он ее не удовлетворял или же она, как и ты, была из тех женщин, которых невозможно удовлетворить. Как бы то ни было, она наткнулась на меня, когда я сидел и ждал Уильяма в лобби его офиса, чтобы вместе пойти на ужин. «Вы, должно быть, брат Уильяма», – сказала она. «Странный подкат», – ответил я, хотя не думаю, что Анне Ли вообще нужно было что-то говорить, чтобы влюбить меня в себя.

Мы пошли выпить, чтобы я поделился с ней своим опытом. Она всегда использовала это выражение. Завершили мы вечер в гостиничном номере. Я спросил ее про мужа, но она ответила, что он даже не заметит ее отсутствия, потому что допоздна будет пить с друзьями, как обычно. На самом деле не могу винить ее за романы на стороне. Анна Ли любила грубый секс. А ее муж был скучным и ванильным. Он умел только залезать на нее сверху и засаживать. А она хотела чего-то большего. А то, что она крутила еще и с Уильямом, было словно вишенка на торте.

Бентли смотрит на меня, пока говорит. Я вспоминаю, как он прижал меня к стене в баре и поцеловал – сколько же раз я думала о той ночи! Я не понимаю, чего он хочет от меня сейчас. Чтобы я возбудилась или ужаснулась? В любом случае я пытаюсь сохранять неподвижное, невозмутимое выражение лица.

– Но почему ей пришлось умереть? – продолжала допытываться я.

– Я не собирался убивать ее. Сперва не собирался. Говорил себе, что я не убийца, что я – не Уильям.

– Уильям не убийца, – возражаю я. – Или есть какие-то доказательства?

Бентли смеется.

– А вы с Уильямом совсем друг друга не знаете, да? Он никогда не рассказывал тебе о Грейси?

Я роюсь в закоулках памяти, вспоминая это имя. Как бы я ни притворялась, что сочувствую жертвам, моя жизнь вертится вокруг мужчины, который заставил их страдать.

– Грейси из записок! – вслух произношу я.

Теперь уже Бентли выглядит озадаченным.

– Каких записок?

– В доме ваших родителей я нашла записки от Грейси Уильяму в его столе. Я решила, что они ничего не значат.

Я впервые вижу Бентли по-настоящему рассвирепевшим – так, наверное, и должен выглядеть серийный убийца. Мне страшно, что сейчас он не выдержит и убьет меня сразу, на месте, так и не рассказав всю историю. Я понимаю, что сейчас самое неподходящее время для смерти, и ставлю четкие рамки: не раньше, чем я все разузнаю; не раньше, чем я целиком и полностью удовлетворю свое любопытство.

– Грейси была моей девушкой, – произносит он. – Уильям убил ее.

С учетом того, что целый год своей жизни я потратила на доказательства вины Уильяма в серии убийств, это утверждение не должно меня шокировать. Но шокирует. Вынуждена признаться, я несколько расслабилась, живя с ним под одной крышей. Это как жить с большой кошкой, а потом удивляться, что тебе внезапно откусили руку.

– Грейси училась на втором курсе, а я на последнем. Она во многом была как Анна Ли. Очень умная и взрослая для своего возраста. Мы познакомились, когда она приезжала к нам делать задание вместе с Уильямом. Я встречался до Грейси с другими, но это были мои первые серьезные отношения. Мы даже обсуждали отношения на расстоянии после моего поступления в университет, хотя я и не представлял, что пойду на такое.

– Как она умерла?

Бентли встает и начинает расхаживать по комнате. Я снова нервничаю, когда он нависает надо мной, как человек на пороге преступления.

– Мы были на летней вечеринке. Совершенно подростковой. Уильям напился. Он скажет, что все было иначе, но на самом деле это так. Уильям напился, и ему показалось отличной идеей купить наркотики. Они с Грейси куда-то улизнули, насколько я понял. Грейси вообще не принимала. Она и алкоголя-то мало пила.

Бентли качает головой.

– Я не знаю, что именно случилось тогда в лесу. Я знаю только, что посреди ночи Уильям позвонил отцу и сказал, что ему нужна помощь. Грейси нашли на следующий день у дома, где проходила вечеринка, с явными признаками передозировки. Полиция так и не связала случившееся с Уильямом, но я знал, что он замешан. Он все повторял, как ему жаль, – снова и снова. Какое дурацкое слово. Он просил меня ударить его, но я отвечал, что не этого хочу.

– Значит, вместо этого ты убил пять женщин?

– Я убил пять женщин, чтобы сделать то, чего не сможет стереть мой отец.

– В смысле не сможет стереть твой отец? Ты думаешь, он смог скрыть обстоятельства смерти Грейси?

Бентли фыркнул.

– Ну конечно! Он всегда так поступает. Он вмешивается или платит тому, кто вмешается за него. Могу представить, как его корежило, когда Уильям предстал перед судом. Он думает, будто у него есть какой-то иммунитет, словно он президент или что-то в этом духе.

Я вспомнила, как Марк ездил по разным локациям, где исчезли женщины. Лорен была права: он проводил собственное расследование, пытался понять, как вся ситуация выскользнула из-под его тотального контроля.

– Знаешь, – сказал Бентли, снова присаживаясь на стул. – Когда я начинал, у меня не было намерения их убивать. Я хотел переспать с Анной Ли, уничтожить все, что у них с ней было, и на этом закончить. Но когда я накинул веревку ей на горло – мы тогда просто развлекались, – я почувствовал панику Уильяма. Ее смерть ломала образ чувствительного феминиста, который он так тщательно выстраивал. Он не такой, запомни. Неважно, насколько удачно он притворяется. Я никогда не думал, что способен на такое, но, когда переходишь маленькую черту, уже гораздо проще перейти большую. Ты сама это знаешь, да, Ханна?

– Не надо нас сравнивать. Мы не одинаковые.

– А я думаю, одинаковые. Нам обоим скучно, и мы ищем смысл. Тебя заводит мысль о том, чтобы быть убитой, а меня заводят убийства. Не такая большая разница.

– Но что случилось после Анны Ли? Ее было недостаточно?

– Кимберли сама виновата в своей смерти, – сказал Бентли и глянул на меня. – Практически как ты. Она постоянно болтала, задавала много вопросов. Я поехал в тот район через пару дней после смерти Анны Ли – как ты понимаешь, брат был опустошен, и я поехал к нему в квартиру, чтобы поддержать. А по пути домой остановился на заправке. Она узнала меня. Я и раньше там останавливался. «Напомните ваше имя», – попросила она, и я сказал ей. Но этого ей было недостаточно; дальше она спросила, как мой вечер, и я объяснил, что навещал своего брата, который очень расстроен из-за исчезновения женщины, крутившей с ним роман. «Надеюсь, она вернется», – сказала она, и тут у меня вырвалось, что она никогда не вернется, потому что я ее убил. Ты не представляешь, как приятно было это сказать. Так что потом, естественно, мне пришлось убить и ее. После этого брат реально запаниковал. Ты бы его видела: пьяный, плачущий… Он даже сомневался, не убил ли он их во сне.

– Ты для этого убил Джилл и Эмму? Чтобы он решил, что сходит с ума?

– Отчасти. Уильям так говорил о Джилл, что я сразу понял: она ему интересна. Он был прав, она была интересной. Я понял это, когда сводил ее на ланч. Интересной, но неуверенной. А вот Эмма меня с романтической точки зрения совсем не интересовала. Она была скорее во вкусе брата. Но мне показалось забавным разом перевести все стрелки на него.

– Ты специально навел полицию на Уильяма?

Бентли пожимает плечами.

– Наверное, можно и так сказать. В детстве мы постоянно это делали – устраивали друг другу неприятности. Он должен был с самого начала догадаться, что это я.

– А что насчет Келси Дженкинс? Очевидно, ты понимал, что не сможешь повесить это на Уильяма.

– Слушай, я хотел досадить Уильяму, а не запрятать его в тюрьму до конца жизни. Я решил, что, если еще кто-то умрет, это поможет его защите. Тебе повезло, что это оказалась не ты, Ханна. Я знаю, ты была в канаве той ночью. Ты же не думала, что это совпадение, правда? Что тело нашли сразу после твоего визита? Я мог бы легко и просто убить тебя прямо там и тогда, но мне нравились наши милые беседы, так что я оставил тебя в живых. Я думал – суд закончится и мы больше никогда друг друга не увидим. Представь мое удивление, когда ты снова появилась после суда! Я надеялся на лучшее – что Уильям просто с тобой поиграется; но выяснилось, что ты ему действительно нравишься. Такая жалость, Ханна. Мы почти стали семьей. Если бы ты только перестала копать, просто позволила бы себе успокоиться. Иронично, не правда ли, что мой брат сам купил спички, которые в итоге привели тебя к гибели? Он как будто своими руками совершил убийство. Я осознавал весь риск похода в тот бар, но мне нужно было узнать, что именно ты обнаружила. Если бы не Рики, не этот тупой мужик, который все время лезет куда не надо… Я заметил выражение твоего лица, когда он узнал меня, и понял, что рано или поздно ты все равно сложишь два и два. Но все не так плохо. По крайней мере, ты не будешь до конца жизни сидеть на шее у нашей семьи.

– Я никогда ничего не просила у вашей семьи.

– А тебе и не приходилось, ведь так? Уильям давал тебе все, что душе угодно, потому что хотел стать лучшим человеком, встречаясь с такой девушкой, как ты. Он даже не представлял, насколько ты на самом деле отвратительна.

– Я не отвратительна.

У меня даже не получается произнести это искренне.

Бентли поднимается со стула. Он подходит ко мне поближе и наклоняется. Все мои мышцы готовятся к принятию смерти.

– Помнишь, как мы поцеловались, Ханна? – говорит он мне на ухо.

– Ты поцеловал меня, – поправляю я. Меня беспокоит мой запах: изо рта все еще тянет перегаром, а штаны для йоги не просохли от мочи.

– Только потому, что ты этого хотела.

– Я люблю Уильяма.

– До сегодняшнего дня ты считала его убийцей.

– Нет, я считала, что он может быть убийцей. Есть разница.

– То есть этого недостаточно, чтобы не заводить отношений? – Бентли выпрямляется и складывает руки на груди. Он выглядит как человек, уверенный в своей правоте.

– А что насчет Вирджинии? Она знает, что ты сделал?

– Я не хочу говорить о Вирджинии.

Это не кажется честным условием дискуссии, но я не в том положении, чтобы спорить.

– Ладно, – говорю я. – Может, я и считала Уильяма виновным, может, мне и понравился твой поцелуй, и, может, я пользовалась деньгами твоей семьи. Ты это хотел услышать?

Бентли улыбается.

– Я знал, что тебе понравилось, когда я тебя поцеловал. Мне тоже понравилось.

Даже сейчас мне приятно, что такой мужчина, как Бентли, мог получить удовольствие от поцелуя со мной. Несмотря на все феминистические лозунги, я никогда не могла полностью избавиться от желания нравиться мужчинам. Я даже не уверена, что умею полностью наслаждаться собой. В те моменты, когда я люблю себя больше всего, я вижу себя чужими глазами.

Когда Бентли наклоняется для поцелуя, я принимаю его.

– Тебе понравилось?

Да, мне понравилось, и я ненавижу себя за это, но я уже много месяцев играю в эту игру. Нет большой разницы между поцелуем с мужчиной, которого ты считала серийным убийцей, и мужчиной, который действительно им является. Меня поражает мысль, что это, возможно, мой последний поцелуй в жизни. Что Бентли, возможно, последний мужчина, который прикоснется к моему телу, пока я еще жива и могу это чувствовать. Я столь о многом жалею, что бесполезно и перечислять.

Я снова целую Бентли в ответ. Я осознаю, что ждала этого – какого-то разрешения того вечера в баре. Только я не понимала, что, скорее всего, он разрешится моей смертью.

«Что бы ты сделала, если бы тебе оставалось жить двадцать четыре часа?» – как-то спросила я Меган.

«Съела бы столько мороженого, сколько смогу», – ответила она, и мы рассмеялись.

У меня нет мороженого. У меня есть лишь мужчина напротив.

– Я трахну тебя, если оставишь меня в живых, – шепчу я Бентли на ухо, и он смеется.

– Ох, Ханна. Ты мне правда нравишься.

Мы смотрим друг на друга, пока он развязывает на мне веревки. Я честно предпринимаю попытки к побегу, но это выглядит совершенно театрально, когда он хватает и удерживает меня на месте, чтобы я не дергалась.

– Не делай так, – говорит он.

Мы снова целуемся. На одну секунду мы оба оказываемся свободны и опускаемся на землю. Пол холодный, но мне плевать. Любое ощущение ценно, ведь я понимаю, что мне их осталось совсем немного. Бентли завязывает веревки так, что мои руки оказываются у меня над головой. Я понимаю, что он проделывал это много раз. Когда я пытаюсь представить, как выгляжу, когда вот так лежу перед ним на полу, вместо своего лица я вижу лицо Анны Ли.

Он медленно стягивает с меня спортивные штаны. Я на секунду смущаюсь, что на мне надето что-то настолько несексуальное, но потом отбрасываю остатки смущения. В моей жизни больше не осталось для него места.

Я уже не пытаюсь делать вид, что не хочу трахнуться с Бентли или что это происходит помимо моей воли. Мы займемся сексом, а потом он убьет меня, и меня запомнят, как и всех тех женщин до меня. Есть что-то настолько логичное в этой неизбежности, что я почти ощущаю спокойствие.

Он касается моего клитора, и меня поражает, что его волнует мое удовольствие, хотя он угрожает убить меня. Я постанываю, даже не пытаясь провести границу между удовольствием и болью.

Люди почему-то считают, что у жестоких мужчин маленькие пенисы, но в случае Бентли это не так. Он стягивает штаны, и я так ахаю, увидев его, что Бентли смеется. Бентли входит в меня, и я думаю: «О да, вот что на самом деле чувствуешь, когда внутри тебя серийный убийца». Это пугающе и волнующе, и я готова полностью отдаться этому моменту: настолько всепоглощающего опыта у меня не было уже очень давно.

– Ты уверен, что хочешь убить меня? – шепчу я Бентли, когда он кончает.

– Я должен, – отвечает он, подстраиваясь под мой тон.

Он целует меня в лоб. Этот жест – скорее отцовский, нежели сексуальный – напоминает мне об Уильяме. Потом он медленно выходит.

Небо за окнами чернильно-черное и беззвездное, как будто мы с Бентли остались последними живыми существами во Вселенной. Это как в игре про необитаемый остров, где человеческий род обречен на вымирание, потому что двое оставшихся людей вынуждены убить друг друга.

Есть что-то умиротворяющее в этом осознании. Как-то я читала в одной статье в интернете, что восстанавливающий эффект отпуска заключается не в самой поездке, а в ожидании отдыха. Сила смерти заключается в ее неизбежности в сочетании с непредсказуемостью. Мы все знаем, что она придет; мы просто не знаем когда, и это делает ее такой пугающей. Но не для меня. Я уже все о ней знаю, потому что нашла ее в теле живого мужчины.

45

Я всегда удивлялась, как людям, приговоренным к смерти – будь этот приговор вынесен терминальной стадией рака или озвучен судьей, – удается держаться перед лицом надвигающегося небытия. Когда наступает моя очередь, чувство спокойствия, какого я никогда не могла достичь с помощью медитации, разливается по всему моему телу. У меня расслабляются челюсти, шея. Каждая мышца принимает свою судьбу. Я ощущаю почти что облегчение: слава богу, мне больше ни о чем не придется волноваться.

Как только я полностью принимаю свою надвигающуюся смерть, дверь с грохотом открывается. Бентли по-прежнему наполовину обнажен, трусы спущены на щиколотки. А я уже отпустила все свои ментальные привязки к этой земле: мои мечты, эмоциональные отношения, планы, которые я строила на грядущие недели и месяцы… И как же больно, когда они снова наваливаются на меня своей тяжестью.

– Уильям, – произносит Бентли.

Я лежу на полу, и отсюда мой жених кажется гигантом. У него раскраснелось лицо, как будто он бежал. Пистолет из коробки в кабинете торчит из кобуры на поясе. Мои штаны и трусы валяются на полу рядом со мной. Я чувствую, как сперма Бентли медленно вытекает из меня, оставляя пятно на бетоне. Я одновременно и жертва, и соучастница.

– Помоги, – ахаю я.

И все-таки, в конце концов, во мне еще остался инстинкт самосохранения.

Уильям хватает Бентли, который едва успевает натянуть штаны, и впечатывает его в стену. Это даже звучит страшно. В этот момент я понимаю, что никогда не видела настоящего насилия – только по телевизору.

– Я сказал тебе держаться от нее подальше, – говорит он.

Уильям замахивается на Бентли, который загнан в угол с наконец-то застегнутыми штанами. Кулак Уильяма попадает в цель, и он делает шаг назад, чтобы ударить снова. Бентли удается высвободить руку, и Уильям оступается, когда ему дают сдачи. Пока еще непонятно, кто выйдет из драки победителем. Бентли выше Уильяма, но Уильям сильнее из-за своих маниакальных тренировок. В каком-то смысле каждый его удар – это удар Джилл, если следовать логике транзитивности физического воздействия.

Хотя ноги у меня свободны, довольно сложно двигаться с завязанными за головой руками, и мое полуголое тело беспомощно извивается на жестком полу. Дурацкое, беспомощное положение. Мне удается отползти в угол комнаты и покинуть радиус поражения карающих кулаков обоих мужчин.

– Ты позвонил в полицию? – спрашиваю я Уильяма.

Он не отвечает, и его молчание намекает, что подмоги ждать не стоит. Моя жизнь зависит от того, кто победит в схватке. Их движения выглядят почти отработанными, и я ясно вижу, что они дрались раньше. У них обоих идет кровь, а глаз Уильяма начал опухать. Я всегда мечтала, чтобы мужчины подрались за меня, но только не так.

Наконец Уильям роняет Бентли на пол. Он достает пистолет из-за пояса и целится в голову Бентли, усевшись на него сверху.

– Ты кусок дерьма, – говорит Уильям. – Я должен был это сделать еще очень давно.

Я уже предвижу, что произойдет дальше. Уильям застрелит Бентли, мы сложим его останки в мусорные пакеты, которые Бентли подготовил для меня, а потом скинем труп в канаву. Каким-то образом полиции удастся выяснить, что на самом деле это Бентли был серийным убийцей, и, кто бы ни выкинул его тело в канаву, он совершил это в качестве акта социальной справедливости. А затем мы устроим свадебную церемонию, которая обойдется дороже, чем дом моих родителей. Если убийство брата и последующее сокрытие его тела не скрепляют брак, то я не знаю, что они еще делают. Уильям никогда не узнает, как мое тело вожделело Бентли, прежде чем он зашел в комнату, как я многие месяцы вспоминала о поцелуе, который мне подарил Бентли. Как отчаянно я хотела, чтобы Бентли меня трахнул в последние несколько минут перед моей предполагаемой смертью. Эти секреты я сохраню внутри себя навсегда.

Только Уильям не убивает своего брата.

Его хватка на горле Бентли ослабевает, и его глаза, полные гнева, смотрят на Бентли сверху вниз.

– Я хочу, чтобы ты исчез, – говорит он. – Из Джорджии, из Соединенных Штатов. Уезжай куда-нибудь далеко, где тебя никто не найдет, и никогда не возвращайся.

Бентли аномально пассивен. Впервые с нашей встречи я вижу на его лице страх.

– Ты должен оставить меня в покое. Должен оставить Ханну в покое. Если я еще хоть раз тебя увижу, то пощады не будет. Я убью тебя в ту же секунду. Слышишь? В ту же секунду. И как только ты сдохнешь, я позабочусь о том, чтобы все узнали о твоих преступлениях. Полиция, Вирджиния, твои дети. Я выкуплю билборд и напишу на нем большими буквами: «Бентли Томпсон – убийца, а также изменщик». Могу лишь представить, что обнаружит полиция, если я расскажу им про эту комнату. Тебя будут так ненавидеть, что отправят в тюрьму твой труп. Твоим детям придется сменить фамилию, чтобы никто не узнал, кем был их отец. Ты слышишь меня? Скажи, что слышишь, а не то я убью тебя прямо сейчас. Не думай, что я этого не сделаю, потому что ты мой брат. Этот кредит доверия ты уже исчерпал.

– Я слышу, – заикается Бентли.

Ему на голову с лица Уильяма капает кровь.

– Ты даешь слово, сукин ты сын?

– Даю слово.

– А сейчас я встану, а ты уйдешь. Я хочу, чтобы ты исчез сегодня. Если я где-то хоть полушепотом услышу твое имя, то сразу позвоню в полицию и пошлю их туда. Чтобы смыть твои грехи, всего отбеливателя мира не хватит. А потом я приду за тобой сам, понятно? И ты пожалеешь о том, что не сидишь за решеткой.

– Я понял, – говорит Бентли, и в его голосе столько страха, будто он стал другим человеком.

Уильям медленно встает с брата, но по-прежнему держит пистолет нацеленным на него. Бентли поднимается; все его тело словно одеревенело. На секунду мне кажется, что он отважится на последний решительный выпад, но Бентли останавливает взгляд на Уильяме, потом на мне, а затем разворачивается и выходит из комнаты.

По моим щекам бегут слезы. В этот момент я просто не в состоянии определить, почему именно я плачу.

– Ты спас меня, – всхлипываю я.

Уильям ничего не отвечает. Он яростно пытается развязать веревки на моих руках и в итоге разрезает их ножом, найденным в чемоданчике у Бентли. Я с содроганием представляю, какие останки Анны Ли, Кимберли, Джилл, Эммы и Келси могли осесть на этом лезвии.

– Ты ранена? – спрашивает Уильям, наконец освободив меня от веревок.

Я бросаюсь ему на шею и глубоко вдыхаю. Это запах Уильяма, но теперь смешанный с кровью. Аромат успокаивающий, знакомый.

– Нет, ты пришел как раз вовремя, – говорю я, а в это время вина впивается мне в сердце, как до этого веревки впивались мне в запястья. – Спасибо, – твержу я. – Спасибо тебе.

Какая-то часть меня хочет остаться здесь навсегда. Бывает, твой самолет приземляется в новом городе, и тебе нужно ждать, пока чемодан выползет на багажную ленту, потом садиться на такси, потом регистрироваться в отеле – все эти мелкие хлопоты, связанные с обустройством в незнакомом месте. В самолете, конечно, неудобно, но там хотя бы привычно.

Но все же я понимаю: как бы ни сложились обстоятельства, то, что возникло между мной и Уильямом в эту самую секунду, обречено на гибель. В конце концов, я всегда ждала убийцу, а не спасителя.

Уильям аккуратно подбирает мою одежду с пола, снимает рубашку и накидывает мне на плечи. Я податлива, как больной ребенок под присмотром родителей. Пожалуйста, пожалуйста, сними этот жар.

Мы выходим из комнаты, и я понимаю, что мы в том же самом офисном здании, где расположена юридическая фирма семьи Томпсонов. Вот она – вторая локация, которую искало, но так и не нашло обвинение. Поскольку офисы находятся в другом крыле здания, никто не слышал моих криков. От меня не ускользает ирония ситуации: оказавшись в этом здании в руках убийцы на волоске от смерти, я оказалась ближе всего в жизни к шестизначной зарплате.

Мы не разговариваем в машине по дороге домой. Лицо Уильяма все еще красное, челюсти стиснуты. Я бессмысленно пялюсь в окно. Мир все еще на месте.

Оказавшись дома, я, не говоря ни слова, отправляюсь в душ, и Уильям следует за мной. Мы не занимаемся сексом. Вместо этого он покрывает поцелуями все мое тело. Я тоже все еще на месте.

Он осматривает меня на предмет травм, но ничего не находит. По крайней мере, снаружи.

После душа я заворачиваюсь в покрывало из нашей спальни и присаживаюсь на диван. Я не знаю, как снова срастись со своей кожей. Сейчас то ли поздняя ночь, то ли раннее утро – в зависимости от концепции времени. Я пока не до конца верю, что при наступлении утра взойдет солнце.

Уильям садится рядом со мной.

– Нам надо расстаться, – говорит он.

– Что? Я думала, ты любишь меня.

– Я люблю тебя. Но я не могу тебе доверять, – отвечает Уильям.

Оказывается, он целый день обдумывал серьезный разговор по поводу наших отношений с Бентли, который должен был состояться, когда он вернется домой с работы.

– Я заподозрил неладное, когда подобрал тебя тогда у бара, – говорит он.

Только когда он вернулся, меня уже здесь не было. Уильям заподозрил что-то совсем неладное, когда увидел мой телефон и сумочку. И тогда же он обнаружил мой блокнот со всеми заметками и рассуждениями о том, действительно ли он серийный убийца или нет.

– Извини, – прошу прощения я, но слегка запоздало.

Мне уже никак не реабилитироваться в его глазах. По выражению его лица я понимаю, что это непростительно: вести секретное расследование и втихомолку копать под своего жениха, когда он так великодушно принял тебя в свой дом и обеспечил еду и крышу над головой.

Уильям не обращает внимания на мое извинение.

– Я понял, что ты была с Бентли, – сказал он. – И я знал, что он был на работе, потому что видел его.

– Ты его видел?

– Бентли не допустил бы, чтобы мелочи типа похищения моей невесты пересекались с его рабочими оплачиваемыми часами, – объясняет Уильям. Слово «невеста» в его устах – как ножом по сердцу.

Уильям взял свой пистолет, отправился в офис и стал исследовать лабиринты здания, пока не нашел меня.

– Я очень рад, что успел вовремя, – сказал он.

– Не могу поверить, что это с самого начала был Бентли. Я чувствую себя такой идиоткой. Зачем ты хранишь в столе всю эту дрянь, из-за которой я подозревала в убийствах тебя?

– Какую дрянь?

– Ну, знаешь, спички, резинку для волос, карточку из спортзала. Сувениры после убийств тех женщин. Я нашла их в твоем столе в той же коробке, что и пистолет.

Лицо Уильяма скривилось в горькую гримасу.

– Еще когда мы были детьми, Бентли прятал у меня в комнате всякие штуки, чтобы мне попало. Однажды он спрятал у меня мертвого кролика. Это было отвратительно.

– Он сказал, что это сделал ты.

Уильям горько усмехается.

– Не могу поверить, что ты была со мной, Ханна, если такое обо мне думала. Это все Бентли. Кролик, убийства.

– И Грейси тоже?

При упоминании этого имени Уильям напрягается.

– Что ты сказала?

– Бентли рассказал мне, что случилось с Грейси. Он сказал, что это ты ее убил.

Уильям надолго замолкает.

– Я любил Грейси, – наконец произносит он. – А она начала встречаться с моим братом. Это было, мягко скажем, болезненно. Однажды ночью мы были на вечеринке и оба напились – очень сильно. Мы вместе улизнули куда-то в лес и начали целоваться. Я понимал, что это неправильно, но не мог удержаться. В те времена Бентли принимал много запрещенного и, видимо, подсадил на это Грейси, потому что она предложила и мне. С порошком что-то было не так, и Грейси сразу стало плохо – очень плохо. Я не знал, что делать. Я не мог позвонить в скорую, потому что не хотел устраивать ей неприятности. Я не мог позвонить Бентли, потому что не хотел, чтобы он узнал о произошедшем между нами. Я просто сидел и смотрел, как она умирала. Это был худший момент в моей жизни. Это уничтожило меня. Это продолжает меня уничтожать. Именно поэтому, когда меня арестовали, я почти обрадовался. Меня как будто наконец наказывали за то, что я натворил.

Уильям весь сгибается и поникает, его взгляд упирается в пол. Теперь я вижу его по-новому. Уильям действительно убийца, но не такой, как Бентли. Он убил бездействием. Он смотрел, как Грейси принимает наркотики, потом смотрел, как она умирает, а потом позволил своему отцу скрыть все улики. Он и в самом деле хранил воспоминания о своем преступлении; только я ошибалась насчет жертвы. Вот почему он хранил записки от Грейси все эти годы. Вот почему он ведет себя как человек, снедаемый виной.

– Ты знал, что это был Бентли?

Тяжелый вопрос. Как будто воображаемый тент над нашей головой вот-вот нальется тяжестью и окатит нас ледяной водой.

– Да, – наконец сказал он. – Но долгое время не догадывался. Женщины умирали вокруг меня как мухи. Ты хотя бы представляешь, насколько это было страшно? Несколько дней я всерьез рассматривал вероятность, что каким-то образом делаю это во сне или у меня есть зловещее альтер эго, которое по ночам захватывает контроль над моим телом. Но, как выяснилось, никакого альтер эго не было. Только Бентли. Всегда был только Бентли.

– Почему ты не сообщил полиции?

– Тут все сложнее, чем кажется. На тот момент я уже был подозреваемым. И я никак не мог связать убийства с Бентли. К тому же он мой брат. Я не мог сделать это с ним, с нашей семьей. Особенно после всего, что уже сделал. Однажды мне с рук сошло убийство, и я прожил с этим всю жизнь. Мне казалось даже справедливым, что ему предстоит то же самое.

– Ты позволил убить тех женщин, – говорю я.

Уильям неловко ерзает на месте, когда я повышаю голос. Я вижу его как будто в первый раз. Этот человек настолько погряз в ненависти к себе, что готов позволить другим людям страдать, если в результате пострадает и он.

– Пожалуйста, успокойся, Ханна.

– Я не хочу успокаиваться!

– Ты не знаешь мою семью, – продолжает он.

– Я, возможно, единственный человек, который знает твою семью, – парирую я. – А как же Вирджиния, дети?

– Бентли никогда бы не навредил им.

– Есть много способов навредить человеку, не прибегая к убийству.

– Это больше не имеет значения, понятно? Он исчез. И больше не вернется. Я об этом позаботился.

– И что они подумают? – спрашиваю я. Что хуже: иметь отца – серийного убийцу или не иметь отца вовсе? Преступные наклонности передаются по наследству? Я думаю о ребенке в утробе у Вирджинии. Неужели каждый ребенок – потенциальный убийца? Все-таки, имея семью, невозможно избежать психологических травм, сопутствующих этому опыту.

– Я позабочусь о них, – говорит Уильям. Я знаю, что это правда. В конце концов, ему нравилось заботиться обо мне. Для него это в своем роде искупление, как я теперь понимаю. Заботясь обо мне, он будто заглаживает вину перед Грейси.

Внезапно я чувствую страшную усталость. Запястья и щиколотки начинают ныть после веревок, которыми меня связал Бентли.

– Идем в постель? – говорю я.

– Я собирался поспать в гостевой комнате, – сдержанно отвечает Бентли.

– Пожалуйста, – прошу, умоляю я. – Я просто хочу, чтобы кто-нибудь меня обнял.

– Хорошо, – уступает Уильям.

В итоге он все-таки трахает меня, в последний раз. Он не связывает меня и не пытается убить, и я не дохожу до оргазма. Наверное, он все-таки никогда не был тем человеком, который мне нужен.

46

Дом моего детства в точности такой, каким я его оставила, не считая швейной машинки, расположившейся в моей комнате. Хоть мама и говорит, что она мне рада и я могу оставаться сколько нужно, я чувствую ее расстройство, когда помогаю ей перетаскивать коллекцию тканей в недоделанный подвал.

На стенах она ничего не трогала. Постеры из времен моего детства, фотографии с моими прежними друзьями висят на своих местах. Сначала было сложно их выкидывать, но как только я вошла во вкус, то даже получила от этого удовольствие. У меня хорошо получается избавляться от вещей, которые больше не приносят пользу.

Я перекрашиваю лиловые стены в спокойный серый. Мама как будто грустнеет, когда я показываю ей комнату.

– Что такое? Я думала, тебе понравится, – говорю я.

– Раньше мне как-то больше нравилось… – отвечает она без объяснений.

Мы не говорим о том, что случилось с Уильямом. Помогая мне разбирать вещи, мама наткнулась на мое обручальное кольцо, спрятанное в коробке. Она достала его, посмотрела, как играет бриллиант на свету, убрала кольцо обратно в коробку и ничего не сказала. Есть вещи, которые родителям не стоит знать о своих детях.

Я устроилась бариста в местную кофейню, куда ходила после школы делать домашнее задание. Я потихоньку знакомлюсь с постоянными посетителями, которые каждый день по очереди читают местную газету, будто сидят за одним большим столом. Я запоминаю их любимые напитки и выпечку, и эта информация занимает в моей голове место, раньше выделенное подо что-то другое. Самые приятные уже запомнили мое имя и каждое утро здороваются со мной как с другом. Только я им не друг. Не совсем.

Иногда мне хочется иметь шрам. Что-нибудь страшное, затмевающее внешний облик. Здесь никто не знает, кто я, и, по идее, это хорошо. Несколько раз в неделю я хожу на занятия по йоге после дневной смены и всегда стелю свой коврик в дальнем углу. Я немного набрала вес, и дорогие спортивные костюмы, которые купил мне Уильям, уже не налезают. Но это ничего, ведь теперь никто в зале не смотрит на меня и не гадает, каково быть девушкой серийного убийцы. Быть невидимой нормально. Я любила Уильяма не за славу. Мне вообще не за что было любить Уильяма. Так просто получилось.

Я думаю написать мемуары. Но не знаю, с чего начать и чем закончить. Не знаю, как рассказать свою историю, не раскрывая правды о Бентли, а тем самым и об Уильяме.

Периодически я рассылаю резюме. Я особо не смотрю на описание вакансий и просто откликаюсь на все подряд. Полагаю, именно так должен поступать человек в моей ситуации. Я решила позволить карьере выбрать меня, а не наоборот. Я сходила на пару собеседований, но приглашений не получила. Боюсь, есть во мне что-то такое – тот самый запах, – что отталкивает от меня работодателей.

Я несколько раз встретилась с друзьями, пока не поняла, что это меня только расстраивает, так что сейчас предпочитаю сидеть дома и смотреть видео на ноутбуке. Моим друзьям известен какой-то вариант того, что со мной случилось, но они боятся просить меня рассказать историю целиком. Судя по их отстраненно-удивленным взглядам, Меган рассказала, что я поехала в Джорджию на суд, а потом влюбилась в Уильяма. Они никогда не поднимают эту тему; наши беседы вертятся исключительно вокруг погоды или недавно приготовленных блюд, но я чувствую, что у них на языках крутятся вопросы о мертвых женщинах. Когда от Меган приходит сообщение, что мне лучше не приходить к ней на свадьбу, я откликаюсь с пониманием, хотя мне становится невыносимо грустно.

Через несколько недель после возвращения домой я звоню Дотти. Они с мужем вернулись из поездки на Виргинские острова, где обновили брачные клятвы.

– После возвращения дела пошли на поправку, – сказала она. – Он изменился, стал лучше.

Дотти не говорит, что она тоже изменилась и стала лучше. Иногда стандарты, которые мы примеряем к другим людям, никак не соотносятся с теми, что мы примеряем к себе.

Дотти до сих пор общается с Лорен. Она встречается с парнем, с которым познакомилась на занятиях по уголовному праву. Дотти считает, что долго это не продлится.

– В юности мы все попадаем под воздействие каких-то чар, – говорит Дотти. – Мы гоняемся за чем-то очевидно вредным и опасным, лишь чтобы потом сказать, что мы это попробовали. Никому не нужны здоровые отношения в девятнадцать лет. Нужна только страсть.

Я вкратце рассказываю, что произошло между мной и Уильямом.

– Мы обручились. Но ничего не вышло.

Я по-прежнему пишу Уильяму письма. Он ни разу не ответил. Я даже не уверена, что он их получает. Его уход оставил ту же пустоту, что и другие расставания. Мне хочется поделиться с ним столькими незначительными и глупыми мелочами! Но я не могу.

Дорогой Уильям!

Я откликнулась на вакансию секретарши в юридической фирме. И сразу вспомнила о тебе.

Дорогой Уильям!

Я продолжаю заниматься йогой. Ты прав, у этих штанов действительно поддерживающий эффект.

Дорогой Уильям!

Родители сегодня окончательно вывели меня из себя. Надо искать отдельную квартиру.

Дорогой Уильям!

Сегодня я пыталась мастурбировать, но не смогла заставить свое тело почувствовать хоть что-то.

Дорогой Уильям!

С тех пор как я вернулась домой, я очень много раз спрашивала себя, что же я от тебя хотела, но до сих пор не знаю ответа. Мне бы хотелось заверить тебя, что это всегда была лишь любовь, но теперь я сама не уверена в этом.

Иногда я подумываю написать Вирджинии: рассказать ей обо всем, что случилось, и спросить, в порядке ли дети. Но никогда не нахожу нужных слов.

Я не переставая ем. По утрам в кофейне я съедаю бейгл, сдобренный крем-чизом, а потом на обед – сэндвич с чипсами. Я ужинаю с родителями и вовсю наслаждаюсь тяжелыми среднезападными запеканками, которые так уважает моя мама. Я всегда прошу добавки, потому что это приятно нам обеим. Когда я надеваю что-то из одежды и она оказывается мала, мне все равно. Я смотрю на себя в зеркало, и все, что мне приходит в голову, это – «О».

Я хожу на свидания с мужчинами из приложений для знакомств. У меня нет свежих фото, так что я выкладываю старые, где мне лет двадцать, и они всегда разочаровываются, увидев меня. Мне наплевать, потому что я тоже при виде их разочаровываюсь. Я прикидываю, что при самом неудачном раскладе они попытаются меня убить, а такое со мной уже было, и я выжила.

Эти мужчины не такие красивые, как Уильям. Они меня не завораживают. Это обычные люди с обычными работами и обычными братьями. С одним из них я сплю, и секс в целом нормальный, средний. Просто два рыхлых человека за тридцать трахаются. Никто не умирает.

Я читаю много книг. Детективы, в которых кого-нибудь убивают, и подозреваемым всегда оказывается муж. Книги стали наскучивать, потому что я довела свои способности литературного сыщика до совершенства и всегда до конца романа отгадываю, кто убийца. Но я продолжаю читать в надежде, что какой-то книге удастся меня по-настоящему захватить.

Но под слоем этой мутной воды, под монотонностью моих дней живет ожидание, что Бентли найдет меня и убьет.

Я вижу Бентли повсюду. Я краем глаза улавливаю его образ во время прогулки с родительской собакой или в соседнем ряду в продуктовом магазине и в каждом высоком белом мужчине, который заходит в кофейню в мою смену. Это, конечно, никогда не он. Пока нет. Оказывается, если ищешь серийного убийцу, он оказывается повсюду. Но я вовсе не из тех параноидальных женщин, которые везде видят опасность. Бентли попытался убить меня однажды, и он сделает это снова. Он не из тех людей, кто может отказаться от своей мечты.

Когда мы прощались в последний раз, Уильям заверил меня, что Бентли не будет пытаться меня найти.

– Он слишком боится полиции, – сказал он. – Даже если он окажется в одном с тобой штате, я без промедления позвоню в полицию.

Я знаю, что Уильям ошибается. Бентли рано или поздно придет ко мне, но не за тем, о чем думает Уильям.

Я подумывала обратиться в полицию и сообщить им все, что знаю, но в качестве доказательства у меня есть только мои слова, а они мало чего стоят. К тому же меня немного будоражит мысль, что Бентли все еще расхаживает где-то на свободе и выжидает, когда мы сможем встретиться снова. Это прибавляет пружинистости моей походке, когда я иду от машины к продуктовому или когда пробираюсь из ванны в свою комнату ночью. Хоть я и знаю, что он не прячется у меня под кроватью, от одного упоминания его имени у меня пробегают мурашки по спине. О тех моментах, когда я была связана и мы были вместе, я думаю чаще, чем следовало бы. В убийстве нет ничего сексуального, но это не мешает ему оставаться фантазией.

Макс Юлипский и Риз заходят в кофейню в конце марта, через шесть месяцев после моего возвращения. Сначала они меня не замечают, и я наблюдаю, как они изучают выпечку на витрине и в итоге останавливаются на хрустящих яблочных оладьях, которые решают взять на двоих.

Они ведут себя как двое влюбленных и постоянно прикасаются друг к другу. Мы с Максом никогда ничего такого не делали, когда спали вместе. Считалось большим везением, если кто-нибудь из его соседей оставлял кофе в древнем кофейнике на кухне.

– Ханна, – говорит Макс, увидев меня. Его глаза округляются.

Из инстаграма мне известно, что Макс устроился на нормальную работу и теперь ходит застегнутый на все пуговицы и каждый день отвечает на имейлы. Группа пока поставлена на паузу. Судя по постам, он абсолютно доволен этими переменами. И нигде не говорится, что он продался – только что пришло время.

– Привет, Макс, – широко улыбаюсь ему я.

Корни у медового блонда на моих волосах уже давно отросли, и я не потрудилась снова покрасить волосы. Они выглядят неопрятно, но возвращение к себе после короткого, но увлекательного путешествия – это всегда болезненный процесс.

– Что я могу вам предложить?

Макс заказывает черный кофе, а Риз – безалкогольный коктейль со льдом. Макс раньше осуждал девушек, которые заказывают сладкие напитки, украшенные карамелью.

«Мне нравятся девушки, способные выдержать нотку горечи», – говорил он, вдохновляя меня на жалкие попытки превратиться в одну из тех, кто любит черный кофе.

Думаю, люди готовы откинуть все свои предрассудки ради любимого человека.

Я приношу Максу кофе, а Риз – ее напиток. Макс задерживается у стойки, пока Риз занимает место за столиком у окна.

– Как у тебя дела, Ханна? – спрашивает он.

– Просто отлично! – говорю я. – В прошлом году ездила в Джорджию на несколько месяцев. Это было потрясающе.

– Здорово, здорово. А сейчас чем занимаешься?

– Ну, сам понимаешь – эта работа временная. Пока не подвернется ничего получше. Я сейчас откликаюсь на самые разные вакансии.

– Понятно, – говорит Макс и снова смотрит на меня, прежде чем пойти присоединиться к Риз. Я замечаю, как он несколько раз оглядывается, но я игнорирую его. Это придает мне сил.

Я знаю, на что он пялится. Это стало невозможно скрывать, хотя я с самого начала и не пыталась. Я ношу это как отличительный знак, как символ чудом миновавшей меня смерти и жгучей страсти серийного убийцы.

Я кладу руку на свой раздувшийся живот, на свое беременное чрево. Ребенок пинается в ответ на мое прикосновение. Я не знаю, кто отец, но это и не имеет особого значения, ведь генофонд один. Ребенок сам расскажет, кто он, когда родится на свет. И я буду знать, кого винить, если снова начнут копиться трупы.

Благодарности

Так много людей участвовало в создании этой книги!

Спасибо Кэти Гринстрит, Леодоре Дарлингтон и Джен Монро, которые увидели, во что может превратиться эта книга, и помогли довести ее до ума.

Спасибо Бренди Уэллс, Натали Лиме, Лорен Бингхэм, Брук Шампейн, Дэниелю Берналу, Кэролин Брауэндер, Тессе Картер, Даррену Демари, Майклу Мартону, Эмбер Брук, Синди Текобе, Кристин Лэнгли Малер, Аманде Миска, Чеду Симпсону, Робин Метц, Келли Уэллс, Обри Хирш, Лиз Ленц, Джейсону Макколлу, Саре Пиркл, Мэгги Най, Меган Баудер, Джулии Остин, Ким Калдуэлл, Терезе Паппас, Исти Ламберт-Браун, Элизабет Деанне Моррис Лейкс, Кристе Альберг, Джули Пирсон, Элизабет Блейкер, Блэр Джонс, Джессике Джонсон, Саре Блейк, Шэйлин Смит, Дину Бакополусу, Патти Уайт, Сету Стюарту, Роберту Уэзерли, Кори Хенселл, Джулии Риккарди, Шиан Гриффитс, Табите Бланкенбиллер, Вики Гроднер, Стивену Трауту, Натали Лопер, Заку и Сьюзан Досс, Мэтту Беллу, семье Уитвер, Марсии Кориелл, Робину и Джону Хаммонтри и Джеймсу Ойбанксу за то, что всячески поддерживали и вдохновляли этот роман.

Спасибо Монике Берлин за то, что научила меня писать письма.

Спасибо Split/Lip Press за публикацию рассказа, который привел к этому роману.

Спасибо моим студентам с курса писательского мастерства в Университете Алабамы за то, что много лет были моими собратьями по перу.

Спасибо папе и сводной семье за поддержку.

Спасибо Ронану, чье рождение во многих смыслах облегчило работу над этой книгой.

Спасибо грейхаунду Саммер за то, что напоминал мне выходить на улицу.

И прежде всего спасибо моему мужу Брайану Олиу, который точно никого не убивал.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Black Lives Matter (англ. «Жизни темнокожих важны») – общественное движение против расизма, позднее объединило в себе иные движения в поддержку притесненных слоев населения. Появилось в США в качестве реакции на неправомерное поведение полицейских в адрес представителей темнокожего населения. (Здесь и далее – прим. ред.)

2

Джентрификация – процесс преобразования неблагоустроенных территорий в районы для жизни среднего и выше классов. Может иметь негативные последствия в виде вынужденного выселения заселявшего районы ранее населения (чаще всего цветные и т. д.).

3

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

4

В 1 фунте примерно 450 граммов. Почти 160 кг и чуть больше 54 кг соответственно.

5

Около 1,36 кг.

6

Бывший американский футболист. В середине 1990-х был обвинен в убийстве своей жены и ее друга. Дело «Народ против Симпсона» оказалось одним из самых скандальных и затяжных в истории штата Калифорния. О. Джей Симпсон был оправдан, несмотря на большое количество улик. Существует расхожее мнение, что причиной оправдательного вердикта стал расовый аспект.

7

Примерно 2,27 кг.

8

В английском языке штат Джорджия и страна Грузия называются одинаково – Georgia (прим. пер.).

9

Отсылка к рассказу Эдгара Аллана По «Сердце-обличитель» (прим. пер.).

10

Чуть больше 9 кг и 6,8 кг соответственно.

11

«Писец Бартлби» (англ. The Scrivener Bartleby) – повесть американского писателя Германа Мелвилла (1853) об объявившем на работе бойкот мелком работнике канцелярии.

12

Выражение из одноименного романа Джозефа Хеллера «Уловка‑22» (англ. Catch‑22) (1961), означающее парадокс, при котором выполнение какого-либо поручения неизбежно ведет к его нарушению.

13

Лиззи Борден – американка, обвиненная в конце XIX века в убийстве отца и мачехи. Несмотря на большое количество доказательств, была оправдана судом присяжных.

14

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

15

«Холодный дом» (англ. Bleak House) – роман английского писателя Чарльза Диккенса (1853), повествующий о затяжном судебном разбирательстве в Англии XIX века.

16

Вероятно, речь идет о рассказе «Бочонок амонтильядо» (англ. The Cask of Amontillado) (1846), в котором бедный дворянин Монтрезор замуровывает в стену своего врага в качестве мести.

17

Черная орхидея (англ. The Black Dahlia) – имя, данное жертве одноименного детективного романа Джеймса Эллроя.

Content

Таша Кориелл
Любовные письма серийному убийце

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Благодарности

Примечания