Флойд Дэлл

ПРИЧУДЫ СТАРИКА[1]

КНИГА ПЕРВАЯ

МЫ ЗНАКОМИМСЯ С М-РОМ УИНДЛОМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЮНОСТЬ М-РА УИНДЛА

1

Натэниел Уиндл родился в начале пятидесятых годов. Давно это было, и писателю, претендующему развернуть исторический роман, дата рождения м-ра Уиндла позволяет воскресить моды и словечки этой эпохи, вид гаваней, где белеют паруса судов и запруженных экипажами улиц. Исторический романист может воспользоваться этим случаем для того, чтобы оживить репутации забытых актрис и политиков, детали скандалов, некогда волновавших каждого американца, — словом возродить атрибуты Америки, ныне забытые и погребенные в пыльных библиотеках. Что же касается нас — мы интересуемся главным образом самим м-ром Уиндлом и спешим подойти к великому событию его жизни; вот почему мы не станем расцвечивать воспоминания о ранней его юности. Не думаем мы также останавливаться на истории промышленного роста Америки второй половины девятнадцатого столетия, хотя именно в течение этого периода техника сделала первые гигантские шаги и стремительно ворвалась в наш двадцатый век — век аэропланов, империализма, мировой войны, свободного стиха и молодых женщин с подстриженными волосами. И в двадцатый век м-р Уиндл вступил, чтобы на старости лет пережить величайшее событие своей жизни. Нет, мы устоим перед соблазнами историка и заглянем в душу м-ра Уиндла.

2

Натэниел Уиндл большую часть своей жизни провел в Новой Англии. Родился он в благоденствующем фабричном городе Лоуэлле и мы можем его рассматривать как продукт того конфликта между запросами духовными и суровыми требованиями практической жизни, который имел место в Новой Англии. Этот конфликт легко был бы иллюстрирован историческими фактами той эпохи, а для биографии м-ра Уиндла драматической иллюстрацией являлась история его семьи.

В Лоуэлле жили три сестры Фрэмингхэм: Гарриэт, Люси и Эдилайн. Они были из той породы людей, которые созерцают звезды, присутствуют на собраниях общества «Борьба с рабством», читают «Опыты» Эмерсона и с увлечением говорят о красоте, героизме и дружбе. У девушек Фрэмингхэм было небольшое приданое, и за младшими сестрами Люси и Эдилайн ухаживали предприимчивые братья Уиндл — Джемс и Джон. Вместе с Фрэмингхэмами они читали Эмерсона, посещали собрания общества «Борьба с рабством» и даже отваживались рассуждать о высоких материях — но лишь до той поры, пока Люси не стала женой Джемса, а Эдилайн — женой Джона. После брака братья Уиндл перестали интересоваться такой чепухой, как отмена рабства.

На деньги жены Джемс Уиндл открыл мануфактурный магазин в Лоуэлле, а Джон такой же магазин открыл в Бостоне.

Их жены были особы нервные, хрупкие и болезненные. Эдилайн умерла от родов, дав жизнь мальчику, Кристоферу; а когда Джон снова женился, мальчика усыновила Гарриэт, оставшаяся старой девой. Люси произвела на свет трех девочек — все три умерли в раннем детстве — и наконец сына Натэниела, на котором сосредоточились все ее надежды. Но вскоре обнаружилось, что муж враждебно относится ко всем тем идеям, какие дороги были его жене. Любимым его занятием была высмеивать ее и упрекать за то, что она витает в облаках. Он не желал, чтобы она своими нелепыми идеями забивала голову сыну. Люси постоянно хворала и не вставала с постели; больная, пререкалась она с мужем из-за ребенка.

Иное воспитание получил Кристофер, двоюродный брат Натэниела. Никто не препятствовал Гарриэт воспитывать его так, как ей хотелось. Впоследствии его отец сожалел о том, что отдал ребенка Гарриэт, ибо от второй жены детей у него не было. По мнению Джона, а также и его брата, мальчику могло повредить воспитание, какое давала ему тетка. Братья считали Гарриэт особой взбалмошной и легкомысленной, а усыновив ребенка, она окончательно, казалось, лишилась здравого смысла. Убедившись, что Кристофер был чутким, восприимчивым ребенком, пожалуй — артистической натурой, она потворствовала его стремлениям. Это уже само по себе было нелепо, но вскоре она совершила чуть ли не безумный поступок.

У Гарриэт был небольшой капитал; в будущем следовало бы купить на эти деньги пай для Кристофера в каком-нибудь торговом предприятии. И отец и дядя выразили готовность оказать помощь, но Гарриэт решила на эти деньги отправить мальчика за границу, где бы он мог получить образование, изучить живопись или музыку, в зависимости от того, к чему он будет проявлять способности. Братья Уиндл не раз указывали на преимущества карьеры дельца и советовали подумать о будущем, когда она на старости лет будет нуждаться в поддержке Кристофера. Но Гарриэт упорно отстаивала свой нелепый план.

В детстве маленький Натэниел с удивлением прислушивался к этим разговорам о воспитании кузена и ждал того дня, когда сам он по окончании школы будет работать в магазине отца. А это должно было случиться: рано или поздно больная мать откажется от борьбы с отцом и махнет рукой на судьбу сына. Нельзя было сомневаться в исходе борьбы, и маленький Натэниел это знал и подчинился. Часто думал он о своем кузене Кристофере; к нему он испытывал какое-то неприязненное чувство и в то же время восхищался им.

В 1861 году тетя Гарриэт, предчувствуя надвигающуюся смерть, решила приступить к проведению своего плана. Кристоферу было только пятнадцать лет; он производил впечатление талантливого мальчика, но еще нельзя было определить, какому виду искусства он окажет предпочтение. Он писал стихи, рисовал, играл на скрипке; ясно было, что он посвятит свою жизнь искусству. Гарриэт решила ехать с ним в Европу и там заняться его образованием. Приняв решение, она продала свой дом и уехала за границу наблюдать за тем, чтобы все ее деньги были с пользой истрачены на Кристофера. Бывали дни, когда Натэниел ненавидел своего кузена.

Время шло и Натэниел с неудовольствием следил за жалкими попытками матери-идеалистки завоевать сердце сына. Мальчик хотел быть достойным сыном своего отца. К великой досаде он подмечал в себе склонность к мечтам и считал это ребяческой слабостью, заслуживающей презрения. С этой слабостью ему приходилось вести упорную борьбу. В детстве он мучительно страдал из-за своей рассеянности, которую отец рассматривал, как проявление глупости. Теперь мальчик горел желанием заслужить одобрение отца. Похоже было на то, что отцу удалось отнять сына у матери… Но умирающая женщина сделала еще одно последнее усилие сломить влияние мужа. То был поединок не только двух людей, но и двух различных миросозерцаний. Отчаявшись в своих силах, больная сумела найти себе помощника.

Ее сестра Гарриэт умерла в Англии в 1863 году, растратив за эти два года пребывания в Европе все свое состояние. Кристофер вернулся в Америку и поселился у отца в Бостоне, где заболел лихорадкой в тяжелой форме. Поправлялся он медленно. Смерть приемной матери была для него ударом, а неприязненная атмосфера в доме отца, где всем распоряжалась вторая жена Джона Уиндла, также не способствовала его выздоровлению. Вот тогда-то мать Натэниела убедила своего мужа пригласить Кристофера в Лоуэлл. Натэниел был недоволен и протестовал, — но этот год оказался счастливейшим в его жизни.

3

Своего красивого черноволосого кузена он видел несколько раз и думал, что его ненавидит. Но когда Кристофер приехал, Натэниел сразу почувствовал к нему симпатию, которая перешла чуть ли не в обожание. С восторгом он убедился, что Кристофер, несмотря на разницу лет, готов быть его другом. Правда, Кристофер был болен, и болезнь его как бы стирала грань, отделяющую юношу от подростка. К тому же в то время в Америке шла гражданская война, и все от мала до велика были захвачены ею. Кристофер тоже собирался вступить в ряды сражающихся, как только здоровье его поправится; но пока он жил словно в ином мире — в мире идей и красоты. И об этом мире он ощущал потребность говорить. В доме его отца, в Бостоне, не было никого, кто бы стал его слушать, но юный Натэниел оказался идеальным слушателем, и Кристофер был ему благодарен.

Отец Натэниела посмеивался над сыном, сравнивая его с маленькой собачонкой, которая бродит по пятам за крупным псом. Возвращаясь из школы, Натэниел спешил домой к Кристоферу; по вечерам, они часами просиживали на каменном крыльце дома на Джордж-стрит, пока не наступало время ложиться спать. Весной, когда здоровье Кристофера окрепло, они бродили по тихим улицам города, а по воскресеньям, захватив с собой завтрак, уходили на целый день в лес. И всегда Кристофер говорил, а Натэниел слушал. Кристофер решил стать писателем, хотя отец его и настаивал на том, чтобы он сделался купцом. Но пока Кристофер еще не приводил в исполнение своих честолюбивых замыслов и довольствовался воспоминаниями. Он побывал в концертах, в опере, осмотрел картинные галереи чуть ли не всех европейских столиц; в Лондоне в одной из картинных галерей ему показали Броунинга, а однажды он удостоился чести пожать руку старому капитану Трелонею — тому самому, который был с Байроном в Греции и выхватил сердце Шелли из пламени погребального костра. Кристофер был развит не по летам; жил он какой-то лихорадочной жизнью и воплощал в себе те стремления и чаяния эпохи, благодаря которым Бостон стал центром духовной жизни в этой американской глуши, но этот Бостон умирал, и рождался новый Бостон; теперь жители его думали только о том, чтобы по высокой цене продавать армиям воюющих штатов гнилые мундиры и сапоги на картонной подошве. По крайней мере так представлялось дело Кристоферу, когда он меланхолически рассуждал о будущем республики и о том, не слишком ли дорогой ценой покупается спасение Союза, если освобождение негров приведет лишь к тому, что один гнусный вид рабства сменится другим не менее гнусным — порабощением человека машиной. Такие речи он не раз слышал в Англии, и они глубоко запали ему в душу.

Вряд ли маленький Натэниел понимал эти глубокомысленные рассуждения, но Кристофер приучил его к тому, что он стал прислушиваться к «ядовитым толкам, далеко не патриотическим», по выражению его отца.

Натэниелу казалось, что все эти разговоры об искусстве, идеях и высоких целях никакого отношения не имеют к тому реальному миру, в каком он жил. На идеалы своей больной матери он привык смотреть с точки зрения отца — иными словами, считал их бессмысленными. Но теперь он ощущал в них что-то прекрасное, героическое. Ведь существовали же такие люди, которые этим жили! Но не он — Натэниел; рано или поздно он начнет работать в магазине, а все остальное забудется, как сон. Но для Кристофера эти идеалы были реальностью. Кристофер был более похож на героя, чем простые смертные. Он мог смеяться над отцом Натэниела и над воем миром, мог брать от жизни то, что хотел.

Теперь Натэниел не завидовал Кристоферу, а восхищался им — восхищался его отвагой и страстью к приключениям. Ибо сам Натэниел любил мечтать о приключениях, но приходил в ужас при одной мысли о том, чтобы свои мечты осуществить. Робкий мальчик отдавал предпочтение спокойной и знакомой повседневной жизни; а эта неведомая страна, которую он исследовал под руководством Кристофера, представлялась ему хаосом. Он никогда не посмел бы ее посетить. Кристофер был иным. Кристофер ничего не боялся.

А Кристофер с благодарностью принимал обожание мальчика, и между ними установилась странная духовная близость. Даровитый юноша был в расцвете сил, но таланту его так и не суждено было проявиться. Гражданская война затянулась; Грант нуждался в молодых людях, которых немедленно отправляли на фронт против мятежников, засевших в окопах. Кристоферу исполнилось восемнадцать лет; он был здоров и вступил в армию. Настал день, когда он со своим полком вышел из города, напутствуемый возгласами толпы. В толпе стоял мальчик, который смотрел только на своего друга, причем глаза его были затуманены слезами. Так ушел Кристофер из жизни Натэниела Уиндла.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЕГО КАРЬЕРА

1

Пора игр для Натэниела миновала. Двери магазина распахнулись перед ним. По окончании занятий в школе он под наблюдением отца знакомился с торговым делом. Затем шел домой и вслух читал угасавшей матери отрывки из «Опытов» Эмерсона. То была любимая ее книга — реликвия молодости. Мальчик догадывался, что, заставляя его читать вслух, мать думает не только о собственном удовольствии, но и о его благе… что она все еще надеется отвоевать сына у отца. Если бы подросток вздумал откровенно поговорить с матерью, он бы ей сказал: «Я знаю, мама, — все это прекрасно, но отец говорит, что это непрактично, и, мне кажется, он прав».

Но Натэниел промолчал. А когда, лежа на смертном одре, она подарила ему свою драгоценную книгу, он знал, какое значение придает она этому подарку, и знал, что желание ее не осуществится. Отец сказал ему, что возьмет его из школы, познакомит с торговым делом и сделает из него «настоящего» человека.

Прошел день похорон. Натэниел спрятал книгу в старую коробку из-под сигар, где хранились его детские сокровища. Из коробки он выбросил все, кроме фиалки, сорванной им во время одной из прогулок в лесу вместе с Кристофером, и письма написанного кузеном в ночь накануне сражения, в котором он был убит. Эти две реликвии детства Натэниел положил между страниц книги. Годы отрочества миновали.

2

Пожалуй, после смерти матери Натэниел чувствовал себя более счастливым. Теперь душа его перестала быть тем призом, из-за которого состязались соперники. Он стал сыном своего отца — благонамеренным, хотя и глуповатым юношей, как утверждал отец. Джемс Уиндл признавал в нем некоторые хорошие качества и, преследуя педагогические цели, нередко читал ему наставления.

У отца разыгрался аппетит. Он хотел открыть новый магазин — такой, где бы можно было купить решительно все. Из Лоуэлла он думал перебраться в Бостон и там проводить свои операции, а конечной его целью был Нью-Йорк. «Наша фамилия — Уиндл — еще будет красоваться на вывеске самого большого магазина в Нью-Йорке», — говаривал он в минуты откровенности своему сыну.

Но сначала следовало произвести эксперимент здесь, в Лоуэлле. И этот эксперимент он произвел. Идея была прекрасна, но расходы велики; кредит Уиндла был подорван, и впродолжение нескольких лет дела шли очень плохо. Джемс Уиндл героически вел борьбу, сын ревностно ему помогал, и похоже было на то, что в будущем дело увенчается блестящим успехом.

В последние годы перед совершеннолетием Натэниела мучили угрызения совести. В сущности то было дело, не стоющее внимания. Тетя Гарриэт перед отъездом в Европу написала завещание, по которому все ее имущество переходило к Кристоферу, а тысячу долларов она завещала Натэниелу. Но за время пребывания за границей она спустила все свое состояние. Сначала предполагали, что после ее смерти остались долги, и отец поддразнивал Натэниела, унаследовавшего от своей мечтательной тетки неоплаченный долг. Но вскоре выяснилось, что за вычетом издержек по похоронам и на приличный памятник остается еще незначительная сумма — около двухсот долларов. Теперь, после смерти Кристофера, эти деньги должны были перейти в собственность Натэниела, когда ему исполнится двадцать один год.

Вот это-то наследство и приводило его в смущение. Разумеется, отец не сомневался, что деньги будут вложены в дело, и сам Натэниел считал это разумным. Но этого разумного решения он не мог принять, потому что в старой коробке из-под сигар хранилось вложенное в книгу Эмерсона письмо Кристофера.

Конечно, Кристофер никогда не заговаривал о завещании своей приемной матери, но в этом письме, написанном накануне сражения при Колд Харбор, Натэниел прочел между прочим такую фразу: «Если убьют меня, Нэт, возьми то, что осталось от капитала Гарриэт, и, ради бога, истрать эти деньги на какую-нибудь прекрасную и безумную затею».

Вот почему Натэниел с тревогой ждал того дня, когда ему исполнится двадцать один год. Отец надеялся, что он будет благоразумен. Да и ему самому так хотелось быть благоразумным. Как ни была ничтожна эта сумма, все-таки она пригодится в деле. Может случиться и так, что благодаря этим деньгам удастся провести планы отца и избежать краха. Должно быть, отец на них рассчитывает — ведь в своих вычислениях он не пренебрегает самыми ничтожными суммами. Но… в письме было написано: «Ради бога, истрать эти деньги на какую-нибудь прекрасную и безумную затею!»

Эти слова приводили Натэниела в смущение. Очевидно, его принимали за человека, который способен сделать что-то прекрасное и безумное, но Натэниел знал, что он не таков. Если он напомнит отцу о письме Кристофера, тот насмешливо спросит, на какую безумную и прекрасную затею предполагает он израсходовать деньги, а Натэниел не знал, что́ на это ответить. Никакими безумными и прекрасными затеями он не хотел заниматься. Он намеревался помогать отцу и способствовать тому, чтобы фамилия Уиндл красовалась на вывеске самого большого магазина в Нью-Йорке.

Иногда ему удавалось надолго забывать о письме. Но мысль о нем таилась где-то в его мозгу, словно маленькая острая колючка. Натэниелу казалось, что деньги эти в сущности принадлежат его отцу — во всяком случае отец посмотрит на дело именно с этой точки зрения; то была как бы плата за содержание Кристофера, который год прожил у Уиндлов. Как бы то ни было, деньги по закону принадлежали Натэниелу, и он мог распоряжаться ими, как ему вздумается. Почему не быть ему благоразумным и не вложить капитал в дело? В самом деле, почему? Однако, время шло, а он не мог принять решения. Право же, он слишком много дум уделял вопросу, не заслуживающему такого внимания.

Но вот Натэниелу исполнилось восемнадцать лет. Однажды отец его, просматривая счета и решая, по каким следует уплатить в этом месяце, а какие можно отложить, задумчиво сказал:

— Это маленькое наследство пришлось бы очень кстати, если бы мы могли воспользоваться им сейчас.

Натэниел горел желанием ответить: — Да, конечно! — Ему хотелось быть таким, каким считал его отец, — благоразумным молодым человеком, на которого можно положиться. Но юноша знал, что в сущности он не таков. Он был глупцом, как частенько говаривал отец. Ему не удалось отделаться от ребяческой мечтательности. Он не мог поступать так, как хотелось бы его отцу. Придется ему подумать, на какую безумную и прекрасную затею стоит истратить эти деньги… на такую затею, которая понравилась бы Кристоферу…

Отец стал подсчитывать, сколько процентов нарастет на капитал.

— Скажем, будет ровно двести долларов. Ну, что ж! Такие деньги на полу не валяются. Да, мой мальчик, жаль, что сейчас мы не можем ими воспользоваться.

Натэниел с тоской подумал, что он недостоин доверия отца. Он склонил голову над книгами и забормотал вслух, складывая столбцы чисел. Когда он с виноватым видом поднял глаза, отец снова просматривал счета. Хорошо, что он не знает, каким дураком оказался его сын. Это было единственное утешение.

Но настанет день, когда все обнаружится, день когда он вынужден будет восстать против воли отца. И Натэниел, думая об этом дне, впал в уныние; он знал, что боится своего отца…

Хватит ли у него храбрости это сделать? Мысленно он представлял себе объяснение с отцом и старался не падать духом, чтобы с честью выдержать испытание. Но чем меньше оставалось времени, тем сильнее он боялся. С ужасом ждал он своего совершеннолетия и презирал себя, вопервых, за глупость, а вовторых — за трусость.

3

Страшный день объяснения с отцом так и не настал. Джемс Уиндл столь энергично убеждал своих кредиторов, что в конце концов кредитоспособность его возросла, и он получил возможность снова производить свои эксперименты. Но в дело вмешался случай… Джемс Уиндл, человек здоровый и еще нестарый, считал, что жизни его хватит на то, чтобы провести великий план. Однако кое-что он упустил из виду — гвоздик, на который наступил как-то вечером. Он стоически перенес боль и на утро отправился в магазин, а через неделю умер от заражения крови. Умирая, он сетовал на судьбу.

— Это дело должно было принести миллионы! — стонал он. — А теперь все рухнет! Натэниел! У тебя есть голова на плечах, ты знаешь, что нужно делать. Сейчас такое время, когда можно заработать деньги. Ты проведешь мой план. На вывеске самого большого магазина, в Нью-Йорке — фамилия Уиндл!

С этими словами он умер, а с ним умерло и его дело. Со стыдом и облегчением подумал Натэниел о том, что отец его никогда не узнает, каким дураком был его сын. Да, не нужно объяснять ему, на что хотел истратить эти двести долларов кузен Кристофер!

4

Эти годы, которые Натэниел провел под наблюдением отца, не прошли бесследно. Теперь он изучил торговое дело и умел держать себя, как подобает предприимчивому молодому человеку. Вскоре он получил место коммивояжера в одной бостонской фирме, продававшей различные принадлежности женского туалета. Ему поручили продавать турнюры.

Натэниел Уиндл был рослым юношей, неуклюжим и робким. Турнюры он продавал с каким-то фанатическим остервенением. На торговцев производила впечатление его серьезная настойчивость, но в его присутствии они чувствовали себя неловко — было в нем что-то напряженное и неестественное. Его хозяева советовали ему «относиться к делу попроще». Но он не мог относиться просто к тому, что делал. Ведь он не только продавал турнюры. Страна переживала дни деловой лихорадки, последовавшей за гражданской войной, когда энергичные молодые люди закладывали фундамент блестящей коммерческой карьеры; и Натэниел, считая своей обязанностью быть одним из этих молодых людей, всеми силами старался скрыть тот факт, что в сущности он отнюдь не является представителем этой породы.

Если бы он в свое время пошел на объяснение с отцом, пожалуй, он получил бы возможность наладить жизнь по своему усмотрению. Но теперь, после смерти отца, он снова почувствовал ребяческое недоверие к собственным силам. По его мнению, он не заслуживал тех осторожных похвал, какими удостаивал его последнее время отец; нет, он остался все тем же неуклюжим, неловким и глуповатым парнишкой, каким был в детстве… Раньше, когда с ним был Кристофер, их долгие беседы словно переносили его в иной мир, где у мальчика вырастали крылья, и где неловкость его проходила незамеченной. Но после смерти Кристофера у него никого не осталось, и крылья его атрофировались. Теперь он лишился даже того чувства самоуважения, какое с таким трудом завоевал, когда был помощником отца. Он сознавал свою некомпетентность и не сомневался в том, что обречен быть неудачником. Робость подавляла все его природные стремления, но сильнее робости была гордость: он не хотел, чтобы люди считали его беспомощным простофилей, каким он в действительности был.

За продажу турнюров он взялся не потому, что рассчитывал строить на этом свою карьеру. Эту работу предложили ему случайно, а он, стиснув зубы, решил за нее взяться. Впрочем, он не надеялся долго продержаться на этом месте. Ни на секунду не допускал он мысли, что из него может выйти приличный коммивояжер. Он знал, что нет у него самоуверенности, инициативы, проницательности, умения убеждать, — словом нет ни одного из тех качеств, какими может похвалиться ловкий торговый агент. Вскоре он с досадой убедился, что питает глубокую и ничем необъяснимую антипатию к турнюрам. Он не мог понять, в чем тут дело, называл себя глупцом и внушал себе, что турнюры являются украшением женщины и, следовательно, должны быть признаны неотъемлемой частью великой американской цивилизации. Но никакие рассуждения не помогали.

Конечно, Натэниел никому не смел сказать о своем отношении к турнюрам… или о других своих размышлениях. Это была тайна, которой он стыдился. Он знал, что предприимчивый молодой человек таких чувств не испытывает. А гордость требовала, чтобы он, по крайней мере, разыгрывал роль одного из тех энергичных юношей, какие в семидесятых годах строили свою карьеру.

Со страхом думал он о том, что в конце концов его изобличат и поднимут на смех, но все-таки не сдавался. Он боролся, со дня на день отодвигая тот роковой момент, когда мир узнает, что он в сущности за человек.

Легче жилось бы молодому Уиндлу, если бы он знал, что и в эту лихорадочную эпоху немало было молодых людей, которые страдали так же, как и он, считая себя беспомощными и некомпетентными. Натэниел простодушно верил: конечно, все эти юноши, с которыми ему приходилось встречаться, были энергичны, самоуверены, хладнокровны и сообразительны. Он не догадывался, что очень многие мужественно ведут ту же борьбу и стыдятся самих себя. Мало того — они ненавидели его — Натэниела — и завидовали ему, ибо были сбиты с толку той маской, какую он всегда носил.

Перед каждым посещением какого-нибудь торговца он чувствовал себя, как преступник перед допросом. Заключая сделки, он делал героические усилия, чтобы держать себя в руках. Каждый день был для него днем кризиса. Но благодаря своей настойчивости, он продолжал продавать турнюры и, видимо, приобрел в этом деле некоторый навык, так как удержал за собой место даже во время торгового кризиса 1873 года. Когда же снова наступила пора благоденствия, ему повысили жалование и поручили продавать кроме турнюров еще и корсеты. Предполагалось, что настанет день, когда турнюры выйдут из моды — и теперь уже спрос значительно понизился, — но корсет женщины будут носить до скончания веков. Можно ли было придавать значение тому, что Натэниел Уиндл втайне питал к корсетам не меньшее отвращение, чем к турнюрам? Конечно, нет! Он нашел свою норку, свою судьбу, свое призвание.

Между тем день его совершеннолетия миновал, и Натэниел получил завещанную ему сумму. Слухи об этом ходили преувеличенные, и многие предприимчивые молодые люди, желавшие открыть свое предприятие, пытались заполучить опытного компаньона с деньгами. Но м-р Уиндл туманно сообщил им, что капитал его «уже вложен в дело», а затем, чтобы отвязаться, заговорил о «неудачной спекуляции», на которой якобы все потерял. После этого его оставили в покое. В действительности же, жалкие остатки капитала тети Гарриэт — десять двадцатидолларовых билетов — лежали между страниц «Опытов» Эмерсона вместе с засушенным цветком и письмом, запятнанным кровью, — этими реликвиями юношеских грез м-ра Уиндла. Наследство он спрятал, чтобы не вложить его в какое-нибудь «разумное» дело, и ждал, когда придет ему в голову безумная и прекрасная затея. Он стыдился своей сентиментальности. Пожалуй, не является странным, что ему не представлялось случая сделать что-нибудь безумное и прекрасное. И деньги хранились в коробке впродолжение сорока девяти лет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЕГО РОМАН

1

Натэниелу Уиндлу было двадцать пять лет, когда его пригласили на пикник. В это лето он трижды бывал на пикниках, но памятным для него был третий пикник, когда он попал впросак.

В Лоуэлл — город, где он родился — ему, как коммивояжеру, часто приходилось заезжать. Пикники устраивались в Лоуэлле. Но Натэниел не возобновлял знакомства со старыми своими приятелями; на пикник его пригласил коллега — коммивояжер, который жил в Бостоне в тех же меблированных комнатах, где поселился Натэниел.

Звали коммивояжера Биллем. Это был крикливый, несколько вульгарный парень; он любил поболтать и говорил главным образом о девушках. А Натэниел, избегавший разговоров о торговых операциях, не прочь было послушать в этом мире дельцов философские рассуждения о любви или о красавицах. А Билль был и философом и поклонником красоты.

Он признался, что в каждом городе, куда он заезжает по делам, есть у него подруга. По его словам коммивояжеру не трудно завоевать любую девушку. Затем он объявил, что живем мы только один раз, и нужно развлекаться, пока ты молод; придет старость, и тогда успеешь остепениться. Свои рассказы о девушках он прерывал таинственными намеками. Натэниел плохо его понимал, так как Билль всегда спешил уверить слушателя, что имеет дело с «вполне приличными девушками». Тем не менее, он продолжал намекать на что-то прекрасное, естественное, и безрассудное, а Натэниел ему завидовал и… не одобрял его поведения.

— Я был на пикнике с моей приятельницей из Лоуэлла… — сообщил Билль как-то вечером, явившись с трубкой в комнату Натэниела и удобно развалившись на стуле.

— Из Лоуэлла? — переспросил Натэниел.

— Да. Кстати, вы, кажется, родом из Лоуэлла?

— Да, — сказал Натэниел. — Я долго жил там.

— Быть может, вы знакомы с девушкой, которую зовут Мэбль Спэнг? — осведомился Билль.

Мэбль Спэнг не являлась подругой Билля, но она бывала на пикниках и теперь, поссорившись со своим ухаживателем, осталась без кавалера и всем мешала. Билль надеялся, что Натэниел займется Мэбль.

Но Натэниел покачал головой. Нет, никакой Мэбль Спэнг он не знал. Помнил он м-с Спэнг, которая частенько заходила в магазин его отца…

— Худощавая женщина? Да, это ее мать. Должно быть, вы видели Мэбль, когда она была совсем крошкой. Скажите… ведь на будущей неделе вы едете в Лоуэлл и останетесь там на воскресенье, так же как и я… Почему бы вам не присоединиться к нам? Мы устраиваем пикник. Нас целая компания. Что вы на это скажете?

— Я… я не знаю… — нерешительно отозвался Натэниел.

Но ему очень хотелось пойти. Рассказы Билля о девушках произвели на него впечатление… Натэниел никому не высказывал своего мнения о женщине. Пожалуй, в этом отношении он был непоследователен. Можно сказать, что женщина не являлась для него загадкой; недаром работал он в магазине своего отца! Он знал тайну женского туалета. Женщина казалась ему и трогательной и смешной своим желанием скрывать и уродовать тело стильными и дорогими платьями и корсетом, носить накладки из лошадиного хвоста. В сущности, сам того не зная, он презирал женщин. И в то же время он, конечно, их идеализировал, считал нежными и хрупкими созданиями, нуждающимися в рыцарской преданности и защите мужчин. Рассказы Билля, который поновому освещал этот вопрос, смутно его волновали и расширяли кругозор. Он склонен был думать, что, пожалуй, не мешает ему познакомиться с женщинами. Вот почему он в конце концов принял приглашение Билля.

— Помните, — торжественно предупредил Билль, — все они — вполне приличные девушки! Пожалуйста, не упускайте этого из вида!

Натэниел возмутился. Неужели нужно было об этом напоминать! Когда Билль ушел, он погрузился в мечты, но брови его были нахмурены. Он мечтал о том, что девушки, с которыми предстояло ему познакомиться, окажутся очаровательными, совершенно неведомыми ему созданиями. Вдруг он вспомнил о том, что понятия не имеет, как нужно с ними обращаться, и пришел в ужас.

— Я не пойду! — сказал он вслух.

2

Тем не менее он остался на воскресенье в Лоуэлле и обещал быть на пикнике. Вместе с Биллем он отправился к Мэбль Спэнг, где его познакомили со всей компанией. В м-с Спэнг он узнал женщину, делавшую покупки в магазине его отца. Она встретила его очень любезно и представила м-ру Спэнгу и еще каким-то Спэнгам, не принимавшим участия в пикнике; познакомила его и с Мэбль Спэнг, которая приветствовала его, как старого друга. Все хихикали и болтали. Наконец, восемь человек в праздничных костюмах, нагруженные корзинками со съестными припасами, отправились в путь. Натэниел очутился в паре с Мэбль, веселой худощавой шатенкой. Добрались до леса на холме Мерримак и выбрали местечко, усеянное клочками бумаги, — очевидно, здесь частенько устраивались пикники. На траве расстелили белую скатерть, и все со смехом набросились на еду.

Наевшись доотвала, отдыхали. Когда стали надвигаться сумерки, мужчины растянулись на траве; каждый опустил голову на колени девушки. А девицы хором пели сентиментальные песни и ерошили волосы молодых людей. Когда стемнело, остатки завтрака были упакованы в корзинки, и компания отправилась в обратный путь…

Но Натэниел, казалось, не принимал участия в том, что происходило вокруг. Он вспоминал те далекие дни, когда гулял здесь со своим кузеном Кристофером. Они бродили в этом самом лесу, но теперь лес словно стал меньше и находился ближе к городу. Кристофер с жаром читал поэму о западном ветре… Но трудно предаваться воспоминаниям, когда Мэбль Спэнг болтает без умолку и задает вопросы, на которые нужно отвечать вежливо. Он отвел глаза в сторону и посмотрел на девушку, сидевшую напротив и отделенную от него белым квадратом — скатертью. У нее были густые золотистые волосы, заплетенные в косу; коса обвивала голову и отливала золотом в лучах солнца, пробивавшихся сквозь густую листву деревьев. Она была красива… простая, здоровая красота… черты лица тонкие… Показалась она ему гордой и спокойной. Фабричная работница — как сообщала ему Мэбль Спэнг. («Но я думаю, это не имеет значение», — великодушно добавила Мэбль.) Он запомнил, что зовут ее Ада. Она сидела рядом с Биллем, и он явно за ней ухаживал. Очевидно, в Лоуэлле она была «его подругой». Натэниел невольно пожалел о том, что рядом с ним сидит не она, а Мэбль. Она молчала, а Мэбль все время болтала, не давая ему ни минуты покоя.

Мэбль загадала какую-то загадку.

— Не знаю, — сказал он. — Я не разгадаю.

— О, нельзя же сразу отказываться! — весело воскликнула она. — Вы подумайте… Это очень забавно!

Он успел позабыть загадку и постыдился попросить, чтобы Мэбль повторила. Беспомощна посмотрел он на девушку, сидевшую напротив, и увидел голубые глаза Ады, дружелюбно ему улыбавшейся. Почему-то он сразу успокоился. На секунду ему показалось, что никакого значения не имеет его забывчивость, неловкость, неумение поддерживать разговор с молоденькой девушкой.

А Мэбль снисходительно относилась к его промахам. Следуя примеру остальных, он неуклюже, словно по обязанности, опустил голову на ее колени. Поглаживая его волосы, она присоединилась к хору и запела: «Во мраке».

Натэниелу было приятно, когда рука девушки касалась его лба, но втайне он сожалел о том, что вынужден лежать и не может смотреть на Аду, которая сидела молча и не ерошила волос Билля.

Позднее Натэниел провожал домой Мэбль, беседовал с ее родителями, снова что-то ел и пил и наконец распрощался с ней у калитки, дав обещание явиться на пикник, как только удастся приехать на воскресенье в Лоуэлл. А в это время в мозгу его теснились воспоминания. Неожиданно ожили в его памяти те давно забытые дни, когда он гулял в лесу с Кристофером, и он от всей души желал, чтобы собеседница его замолчала. С великим облегчением расстался он с Мэбль и один побрел домой.

Вскоре он опять приехал в город и вторично попал на воскресный пикник. Как человек, в таких делах неопытный, он лелеял надежду, что на этот раз он будет кавалером Ады. Но таинственная и неумолимая судьба снова посадила его рядом с Мэбль. Грустно посмотрел он на Аду, и ему показалось, что она ответила ему таким же грустным взглядом. Снова провожал он Мэбль домой, снова разговаривал с ее родителями…

Только в конце лета ему удалось в третий раз провести воскресенье в Лоуэлле. Снова он был кавалером Мэбль, но на этот раз произошла неприятная история.

3

В тот момент поведение его казалось ему в высшей степени простым и естественным. В сущности он совсем о нем не думал. Действовал он импульсивно, не анализируя своих чувств. Когда вся компания расположилась в лесу, Натэниел, ни слова не говоря, отошел от Мэбль, направился к Аде и коснулся ее руки.

— Пойдемте погуляем, — сказал он.

Она улыбнулась и последовала за ним.

Он не заметил, что все взирают на них удивленно, и не подозревал, насколько поведение его возмутительно. Знал он одно: ему нужно с Адой подальше от болтливых людей, чтобы спокойно предаться воспоминаниям.

Он повел ее по узкой тропинке в самую чащу леса, и компания потеряла их из виду.

— Значит, вы бывали в этом лесу? — спросила девушка.

— Конечно, — ответил он. — В детстве я часто сюда приходил. Это знакомая тропа. — Много лет назад он шел по этой самой тропинке, вместе с Кристофером. — Здесь она разветвляется. Свернем налево и поднимемся на холм. Как разросся кустарник! Позвольте, я придержу эту ветку. Вы не разорвали платья?

— Пустяки! Маленькая дырочка! Дома я в одну минуту ее зашью.

— А теперь спустимся вниз. Там речонка и пруд. Это не очень далеко.

Натэниел был статен и довольно красив, но ему и в голову не приходило, что девушка может им заинтересоваться. Аде надоело вульгарное ухаживание Билля, и теперь она отдыхала в обществе робкого, сдержанного Натэниела. Но если бы он действовал не столь импульсивно, его приглашение могло привести Аду в замешательство, — пожалуй, раздосадовать ее — ведь ей было известно, как принято вести себя на пикнике. Но Натэниел был детски простодушен и сразу завоевал ее доверие. Предлагая ей «пойти погулять», он говорил так мягко и в то же время властно, что она неизбежно должна была за ним последовать. Спокойный и сдержанный, он подчинил ее своей воле, и она инстинктивно ему доверилась. Пробираясь сквозь заросли, она удивлялась самой себе, но не жалела о том, что пошла. Она испытывала странное чувство, словно они заранее сговорились совершить эту прогулку. Наконец он остановился на берегу пруда, а она опустилась на траву и доверчиво ему улыбнулась.

Он осмотрелся по сторонам.

— Я думал, что речонка высохла… многое за это время изменилось. Но пруд все тот же. А на том берегу растет бурьян, как и в те времена, когда Крис и я приходили сюда.

Он сел на траву рядом с ней.

— Кто это — Крис? — спросила она. — Девушка, в которую вы были влюблены?

— Нет. Крис был моим другом. Я забыл, что вы о нем не знаете. Он был убит на войне.

— О, расскажите мне о нем! — попросила она.

Он стал рассказывать о Кристофере, а она слушала, широко раскрыв голубые глаза. Вспоминая их беседы на берегу этого самого пруда, сам того не подозревая, он привел Аду в этот храм утраченной веры, чтобы девушка помогла ему снова вступить в общение с умершим другом и учителем. И воспоминаниями об умершем было окрашено их свидание. Но говорил он ей не только о Кристофере — он говорил и о себе, о своих мечтах, давно забытых и сейчас на секунду воскрешенных. В этот момент он не претендовал быть предприимчивым молодым дельцом. Снова он стал мальчиком, увлеченным великолепной и несбыточной мечтой. Он рассказывал этой девушке о том, как капитан Трелоней выхватил сердце Шелли из пламени костра в Виллареджии. (Виллареджия! Да, спустя много лет он вспомнил это слово, и в памяти его всплыла картина, нарисованная Кристофером: синее итальянское небо, окрашенные пурпуром воды Средиземного моря, густой лес темных пиний и снежные вершины Апенин… «Деревья, словно темное оперение, покрывают крутые склоны гор», — звучал в его ушах певучий голое Кристофера…)

Он не думал о том, что эта девушка, быть может, никогда не слыхала о Шелли и никогда над этим не задумывалась. Сейчас она принимала его ухаживание, — ухаживание очень своеобразное. Да, Натэниел, сам того не зная, за ней ухаживал. Он влюблялся. Памяти умершего приносил он эту дань.

— Ваши глаза… — серьезно сказал он. — Теперь я себе представляю синеву итальянского неба. Раньше, слушая Криса, я его не понимал.

И все же он не подозревал, что с ним происходит. Он знал только, что перед ним открываются волнующие перспективы. Знал, что говорит Аде то, чего никому не говорил. И вдруг он понял, какую цель сейчас преследует: рассказывает он ей о себе только для того, чтобы загорелись ее глаза, чтобы она слушала, склонившись к нему и затаив дыхание. Словно волшебник, он вызывает ее волнение, делает ее еще более прекрасной. Он упивался своей властью. Голос его стал выразительным и гибким, в нем зазвучали какие-то новые нотки.

Натэниел походил на нищего из сказки, нашедшего волшебный кошелек, в котором всегда блестит золотая монета. И нищий, внезапно разбогатев, безбоязненно созерцает все сокровища, выставленные на продажу. Но одного только он не знал — не знал, что сейчас он добивается ее любви, а она бессознательно ему подчиняется; вот почему она взволнована, вот почему она кажется такой прекрасной.

Была минута, ими не замеченная, когда он мог взять ее в свои объятия и поцеловать. Этот миг пролетел, и оба были смущены и испуганы. Спустилось молчание, но это молчание уже нельзя было назвать легким и беззаботным. Казалось, их окутала тьма, и они ощупью искали друг друга. Он смотрел в сторону. И постепенно рассеялось смущение. Они взглянули друг на друга и улыбнулись.

— Расскажите что-нибудь о себе, — попросил он.

— В сущности и говорить-то не о чем, — сказала она, но все-таки с увлечением начала рассказывать о том, где она жила, когда была ребенком. Говорила она и о том, что часто играла одна в лесу таком же густом, как этот. Теперь лес вырубили и проложили железную дорогу. С гордостью говорила она о своей матери, которая была подругой Люси Ларком, поэтессы. Люси Ларком посылала ее матери все свои книги с такой надписью: «В память нашей работы на фабрике». Дело в том, что они вместе работали на фабрике в те далекие дни, «когда жизнь была другой, и никто не осуждал девушек, работающих на фабрике». Затем она ему сообщила, что ее отцу не повезло, они обеднели, и она сама работает там, где когда-то работала ее мать. Но теперь на фабрике служат большей частью иностранцы, а фабричные девушки распущены и грубы; не так было раньше. Мать очень недовольна, что она работает на фабрике. Братья ее уже взрослые люди, хорошо зарабатывают, и в сущности семья не нуждается в ее жаловании. Но она не может сидеть, сложа руки, дома. Лучше быть фабричной работницей, чем стоять за прилавком: и работа гораздо интереснее и платят лучше. Пусть люди болтают, — гордо добавила она, — ей нет дела до того, какого они о ней мнения! Потом она застенчиво открыла ему свое желание: не будь они так бедны, она поступила бы в колледж, а по окончании колледжа «взялась бы за дело».

— А что вы хотели бы делать? — с недоумением спросил Натэниел.

— О, мало ли интересной работы! Работают же мужчины!

С энтузиазмом начала она развивать свою мысль. Кристофер никогда не касался вопроса о правах женщин, об этом Натэниел слышал впервые, но благодаря разговорам с Кристофером он привык не пугаться новых идей.

— Понимаю, — глубокомысленно сказал он.

В сущности он не совсем понял. Эта новая идея была для него такой же туманной, как и рассуждения Кристофера, но тем не менее он ее принял. Он знал, что Ада поверяет ему свои мечты так же, как он поверял ей свои… смелю открывает ему свои мысли, не опасаясь, что он поднимет ее насмех. И он с радостью выслушивал ее признания. Не нужно было ему понимать до конца ее мысль. Ведь это не имело никакого отношения к реальному миру. Ради нее он готов был принять идею женского равноправия так же, как она ради него приняла Шелли. То была страна грез, где они странствовали рука об руку…

— О, пожалуй, глупо об этом говорить, — смущенно заявила она. — Ведь мир иначе устроен. А жаль, что он не таков!

— Да, жаль, — сочувственно отозвался Натэниел.

— Когда я была маленькой, — задумчиво продолжала она, — я часто мечтала, что веду в бой великие армии. Я была королевой в какой-то неведомой стране. А потом я прочла рассказ об исчезнувшей Атлантиде… знаете, об этом материке, который, кажется, опустился на дно морское. Я себе рассказывала бесконечные истории, будто я живу в Атлантиде, и в этой стране все мои желания и мечты сбываются. Вы не знаете, как приятно было там жить!

— Могу себе представить! — с жаром подхватил Натэниел, очарованный этой странной фантазией. — И там жизнь была бы другой — прекрасной и не такой скучной. Атлантида! Мне самому хотелось бы жить там!

— Вы меня понимаете, не правда ли? — отозвалась она и благодарно ему улыбнулась. — А большинство мужчин не понимают… Я… я не могла бы говорить об этом с Биллем.

Это неожиданное напоминание о мире, лежащем за гранью их тихой дружбы, мучительно на него подействовало. Он вспомнил, что она была в сущности «подругой Билля». Это показалось ему невероятным. Тревожно взглянул он на нее и увидел, что она нахмурилась.

Дело в том, что сейчас она сама отказывалась этому верить. Мысль о Билле была неприятна, и она поспешила от нее отделаться. Снова вернулась она, улыбающаяся, в свою Атлантиду.

Заметив эту счастливую улыбку, Натэниел забыл о внешнем мире. А затем она задала вопрос, показавшийся ему чудом ясновидения.

— Скажите, наверно, вы с вашим другом Крисом снимали ботинки и носки и болтали ногами в воде?

Он серьезно кивнул головой.

— Давайте, и мы это сделаем, — предложила она.

Он привык к тому, что женщин конфузятся, словно считают свои ноги чем-то постыдным, но она, нимало не смущаясь, сняла чулки. При ней он не испытывал той неловкости, какая всегда связывала его в присутствии девушек. Теперь он понял, что девушка может быть товарищем и другом. «Как и мальчик», подумал он. В Аде было что-то мальчишеское, но, несмотря на это, она оставалась очаровательно женственной… девушкой, которой он не боялся, потому что их не разделял барьер стыда. Сидя над самым прудом, они опустили ноги в прохладную воду.

— Как приятно уйти от всего! — сказала она.

— Да, — серьезно согласился он. — От цивилизации. От машин.

Эти слова он слышал от Кристофера.

— И от людей, — добавила она. — Но вы действительно ненавидите машины?

— Да. А вы?

— Нет… не думаю. Мне нравится моя работа на фабрике. Конечно, я бы ее полюбила, если бы она вела к какой-то цели… если бы я могла учиться. Я не хочу быть всю жизнь фабричной работницей. А цивилизация… я понимаю, что вы хотите сказать. Люди делают столько глупостей. Но, быть может, не всегда так будет. Когда-нибудь мир изменится. И мне бы хотелось для этого поработать. Да, я бы хотела… доказать людям!

Он понимал, о чем она говорит, хотя вряд ли сумел бы выразить эту мысль яснее. Она хотела доказать людям, что можно жить красиво и честно, и в эту минуту он тоже презирал людей и их мудрость.

— Они думают, будто им все известно, — сердито пробормотал он.

— Какое нам дело до того, что они думают! — весело воскликнула она.

— Крис не обращал внимания на мнение людей, — задумчиво сказал он и, повернувшись к ней, посмотрел на нее с восхищением, как смотрел, бывало, на своего друга-героя. — И вы тоже не обращаете?

— Да, пожалуй, — ответила она, чувствуя себя храброй в его присутствии. Свою храбрость, словно блестящее одеяние, демонстрировала она этому новому другу, но в глубине души знала, что это неправда… что она — трусиха. Она считалась с мнением своей матери. «Нечего мечтать о каком-то принце. Билль — славный мальчик, место у него хорошее, и он не пьет. А тебе уже восемнадцать лет! Девушка не должна ждать слишком долго!».

В ее ушах еще звучал голос матери. И снова почувствовала она отвращение к той обыденной роли женщины-хозяйки, какую навязывала ей мать с тех пор, как она имела неосторожность привести Билля домой и познакомить с родителями. Между ними — Биллем и ею — шла игра, старая, как мир, и если она — Ада — будет действовать умно и осторожно, дело кончится тем, что Билль сделает ей предложение. Да, если она сумеет разжигать его страсть и в то же время убеждать в своей порядочности и респектабельности, — той респектабельности, какую ей, как фабричной работнице, так трудно было сохранить в глазах света, — она будет женой Билля. Но… она далеко не была уверена, что ей хочется быть чьей бы то ни было женой… Сейчас она не хотела об этом думать, не хотела отравлять счастливые часы. Но не так-то легко было отделаться от мыслей о Билле. Она сделала отчаянную попытку развеселиться, но ничего из этого не вышло.

— В Атлантиде брак совсем не то, что у нас, — сказала она. — Там женщине не приходиться всю жизнь мыть посуду, подметать пол и баюкать капризных ребят. В Атлантиде брак — волнующее событие.

Она взглянула на Натэниеля, думая, что он сделает то же замечание, какое сделал ее отец: обязанность женщины — няньчиться с ребятами.

Но Натэниел и не думал возражать. Он глубокомысленно кивнул головой.

Неожиданно она повернулась к нему и спросила:

— Скажите, выходить мне замуж за Билля?

— За Билля?

Он был потрясен этим вопросом. С трудом он проговорил:

— Как… как… разве вы хотите?..

На секунду она задумалась, потом нерешительно ответила:

— Я… я не знаю.

— Нет! — воскликнул Натэниел, содрогаясь при мысли о том, что Билль может заключить ее в свои объятия… — Не выходите!

— Ладно! — весело отозвалась она. — Не выйду!

Она вытерла ноги юбкой, и с грустью протянула:

— Пора итти…

Потом взглянула на его мокрые ноги.

— Дайте, я вытру…

И кончиком юбки досуха вытерла ему ноги. Они обулись и отправились в обратный путь. У Натэниела тихо и радостно было на душе.

Они шли медленно. Оба молчали. Дойдя до разветвления тропинки, они взялись за руки и пошли рядом. Потом остановились, обменялись робкими поцелуями и вышли на лужайку, где их поджидали остальные участники пикника.

4

Песня оборвалась, когда они подошли ближе. Секунду все молчали, потом раздались громкие голоса, окликающие их, а немного спустя снова спустилось тяжелое молчание, словно все чего-то ждали. Натэниел был поглощен мыслями об Аде и не обращал внимания на окружающих, но и он не мог не заметить, что встретили их как-то странно.

Ада остановилась, скованная этим молчанием. Казалось, она собирается что-то сказать, и все ждут этих слов. Но она ничего не сказала… она только посмотрела на него испуганно, смущенно, умоляюще… она не скрывала своей слабости. В чем дело? Чего хотела она от него? О, как хотелось ему понять! Как тяжело было сознавать свою беспомощность! Она смотрела на него недоумевающе, растерянно; должно быть, вид у него был глупый. Потом она повернулась к нему спиной, словно он обманул ее ожидания. А он чувствовал себя виноватым.

Казалось, она увяла под этими любопытными, враждебными взглядами. Она не могла сказать тех слов, какие спасли бы ее — ее, фабричную работницу, — от подозрений. Внезапно ее охватил ужас: чтобы спасти свою репутацию, она хотела объявить им, что обручилась с Натэниелом. Но этого она не могла сказать, а он оскорблял ее своим молчанием. Значит, он никакого значения не придавал поцелую. Одинокая и пристыженная, она стояла перед этими людьми, которым недавно готова была бросить вызов.

Он молча ждал, не понимая разыгравшейся перед ним драмы. Вдруг кто-то из молодых людей насмешливо свистнул; его тотчас же заставили умолкнуть. Услышав свист, Ада вызывающе подняла голову, словно принимая обвинение, которое не могла с себя опять.

— Вот и мы! — сказала она презрительно и дерзко и подошла к остальной компании.

Сейчас она нимало не походила на ту девушку, какую он знал. Он, недоумевая, последовал за ней, но заметил, что она старается держаться от него подальше. В чем дело? Что случилось?

Все вскочили, заявив, что пора отправляться по домам. Натэниел шагал по дороге между двух молодых людей. Спутники его почему-то молчали, а он чувствовал, что с ним обращаются, как с преступником или нарушителем правил общественной морали. Расселись в вагоне конки; против обыкновения, никто не затянул песни. Когда вагон остановился на углу улицы, где жила Ада, она встала, презрительно бросила всей компании «прощайте!» и вышла. Она не хотела, чтобы Натэниел ее провожал, — в этом он был уверен. Тем не менее он нерешительно привстал. Должно быть, эта нерешительность не прошла незамеченной. Ада не могла забыть нанесенного оскорбления. Она холодно посмотрела на него и сказала: — нет… не надо! — так спокойно и равнодушно, что он окончательно пал духом и сел на свое место. Через секунду встал Билль, мрачный и решительный, и последовал за ней. Она не протестовала. При свете фонаря на углу Натэниел видел, как Билль взял ее под руку. Он знал, что для него она потеряна и не понимал причины. От воздушного замка остались одни развалины.

5

Когда, наконец, Натэниел обрел способность соображать, он увидел, что идет рядом с Мэбль по улице. Мысленно он назвал себя глупцом. Не было у него ни малейшей надежды понять тот мир, в каком он жил. Да, прав был его отец!

Он убеждал себя в том, что у него составилось неправильное представление об Аде — она презирала его с самого начала. С ним она дошла гулять просто так, по капризу; его глупая болтовня ей не понравилась, а поцеловала его она для того, чтобы потом вместе с Биллем поднять его насмех. Такое объяснение казалось ему весьма правдоподобным… Но почему все остальные держали себя так странно? Это оставалось тайной.

Снова он вспомнил, что Мэбль идет рядом с ним. Она заговорила, когда они остановились у подъезда ее дома.

— Благодарю вас, — сказала она, с трудом удерживаясь от слез и стараясь говорить насмешливо, — благодарю вас за приятную прогулку.

Быть может, он и был дураком, но кое-что он все-таки понимал. Наконец-то, с горечью подумал он, ему открылось, почему все вели себя так странно. Ну, конечно!. Другой на его месте понял бы давным давно! Они были шокированы, когда он ушел и покинул девушку, с которой явился на пикник. Они ждали, что он извинится перед Мэбль Спэнг. А он, по глупости своей, даже не заметил промаха. Обычная его тупость! От стыда он готов был провалиться сквозь землю.

— Я… мне очень жаль… — запинаясь, начал он.

— О, пустяки! — тихо отозвалась она, удерживая слезы.

— Но право же мне очень жаль, — повторил он. — Я не думал… Знаю, что не должен был уходить от вас. Но мне и в голову не приходило, что… что… — Нужно было как-то закончить фразу, и он смущенно добавил: что вам будет неприятно.

— Мне все равно! — крикнула она и залилась слезами.

Он вспомнил разглагольствования Билля о девушках: «Когда они плачут, нужно их приласкать». Натэниел неуклюже обнял ее, похлопал по спине и сказал:

— Не плачьте!

Вскоре она перестала всхлипывать и посмотрела на него сквозь слезы.

— Пожалуйста, оставьте меня одну… уйдите!

Но в то же время она продолжала беспомощно за него цепляться, а он держал ее в своих объятиях.

— Вы меня не обманываете? — тихо спросила она.

Он заглянул ей в глаза — глаза девушки, молящей о любви. Ничего не соображая и слепо повинуясь инстинкту, он поцеловал ее в губы.

«Что я делаю?» — с бесконечным изумлением задал он себе вопрос.

Горечь захлестнула его, когда он с тоской вспомнил тот, другой поцелуй, который подарила ему в лесу Ада, — поцелуй, казалось, связавший их на всю жизнь… жестокий, лживый поцелуй!.. Он ненавидел Аду. И, словно желая укрыться от непонятного враждебного мира, он обнимал эту девушку и целовал.

— Вы меня любите? — прошептала она.

Казалось, эти слова донеслись откуда-то издалека. Сначала он их не понял. А затем в нем проснулась гордость. В глубине души он не сомневался в одном: та, другая, его презирает за то, что он обманул ее ожидания. Он не допустит, чтобы и эта девушка почувствовала к нему презрение…

— Да, — сказал он.

Дверь дома распахнулась. На пороге, кутаясь в шаль, стояла мать Мэбль Спэнч.

— О, простите! — воскликнула она. — Я слышала какой-то шум…

Мэбль с виноватым видом высвободилась из его объятий и сконфуженно на него посмотрела. Теперь он знал, что нужно делать.

Он снял шляпу и протянул девушке руку.

— М-с Спэнг, — сказал он, — я только что просил вашу дочь быть моей женой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЕГО ЖЕНИТЬБА

1

Современная молодежь, иначе воспитанная, не ведает такого рода любовных трагедий. В былые годы какое-нибудь трагическое недоразумение могло навеки разлучить влюбленных, — теперь оно разрешается через двадцать четыре часа. Современные влюбленные встретятся на следующий же день, чтобы вместе обсудить происшедшее, и после откровенной беседы и не вспомнят о трагедии. Если влюбленные все-таки расстанутся — значит, таково их решение; во всяком случае их не назовешь жертвами безжалостной судьбы. А старомодное понятие чести требовало, чтобы влюбленные, расставшиеся из-за случайного недоразумения, несли до конца жизни обязательства, принятые ими в минуты разочарования и одиночества, — обязательства, на которые в наши дни никто не обратил бы внимания.

Если бы Натэниел и Ада были современными влюбленными, трудно поверить, чтобы помолвка его с Мэбль и ее — с Биллем (она обручилась с ним в тот же вечер, после бурного объяснения) явились непреодолимым препятствием, ибо в наши дни любовь безжалостна. Нет, конечно, они бы встретились и с радостным изумлением узнали правду, а торжественные помолвки были бы разорваны. Родители Мэбль и родители Ады, конечно, возмутились бы, не одобряя такого вульгарного поведения. А Натэниел и Ада были бы слишком счастливы, чтобы обращать внимание на мнение окружающих.

Но эта история разыгрывалась в семидесятых годах, когда влюбленные были слишком горды, чтобы объясняться друг с другом, и мужчина женился на нелюбимой девушке только потому, что был с ней помолвлен. Очень странно, но тем не менее это так! Вот почему Мэбль Спэнг в июне следующего года стала женой Натэниела Уиндла.

В течение этих месяцев, предшествовавших его женитьбе, Натэниел посещал свою невесту, приносил ей цветы и конфеты и проводил с ней наедине долгие вечера. Эти вечера казались ему бесконечными, и втайне он опасался, что лишен способности ухаживать. Мэбль не замечала, как тянется время, ибо она готовила себе приданое и по вечерам всегда что-нибудь шила. Он сидел рядом с ней на диване и ломал себе голову, что́ бы ей такое сказать. Очевидно, его недостаточно интересовало то, что интересует представительниц другого пола. Прислушиваясь к ее болтовне, он заметил, что она предпочитает говорить о «событиях» в жизни соседей и знакомых: Джонни Галлуп болен корью, у Марты Перкинс прелестное новое кисейное платье, Пилсбёри переехали в новый дом… Об этом она говорила с увлечением, не упуская ни одной детали.

Натэниел не помышлял осуждать темы ее болтовни, он лишь сожалел о том, что его самого это не интересует. Несомненно, и ему приходится наблюдать немало интересных вещей, но он всегда о них забывает.

Она часто расспрашивала о его работе, а он понимал, что ей хочется знать все мелкие штрихи из жизни его хозяев, товарищей, покупателей. По долгу службы Натэниел всегда расспрашивал клиентов о здоровье всех членов семьи, но для него это была лишь дань вежливости, предшествующая деловым переговорам. С грустью размышлял он о том, что люди в сущности его не интересуют.

Он научился иметь дело с мужчинами — с ними всегда можно поговорить о политике. Для этого не нужно было излагать свою точку зрения, ибо собеседник предпочитал высказывать свое мнение; чтобы поддержать разговор, достаточно было задать вопрос: что вы думаете о Гранте? Или — о выступлении Гайеса против Тильдэна? Но женщин труднее было развлекать. Натэниел добросовестно припоминал все, что ему приходилось видеть или слышать за день, и старался избегать пауз. Но говорил он вяло, без увлечения, анекдоты рассказывал скучные и бесцветные. Ему казалось, что Мэбль проявляет исключительное терпение.

Наконец он закуривал сигару, так как Мэбль любезно разрешила ему курить в гостиной. По его мнению, сигара скрашивала молчание. Курил он медленно, а Мэбль изредка отрывалась от шитья или вышивания, поднимала голову и ласково ему улыбалась. Натэниела она принимала таким, каким он был. Примирившись с его молчанием, она часто с гордостью говорила своим подругам: «Натэниел говорит мало, но думает он очень много». Она не задавала себе вопроса, о чем в сущности он думает; это ее не касалось.

О чем же он думал, когда, сидя рядом с Мэбль на диване, курил с наслаждением сигару и задумчиво смотрел в пространство? Во всяком случае — не об Аде; этот инцидент был забыт. Иногда — об астрономии. Почему-то он заинтересовался астрономией и в свободное время читал книги по этому вопросу. Но заинтересовался как-то странно. Несмотря на прочитанные книги, он до сих пор не мог отличить одно созвездие от другого — знал только созвездие Водолея, которое показали ему еще в детстве — и ему и в голову не приходило посмотреть на звезды в телескоп. Нет, астрономией он заинтересовался потому, что она давала пищу фантазии.

Началось с того, что он прочел в газете статью, обсуждающую возможность существования на Марсе людей, — вернее, высших существ, во всех отношениях превосходящих людей. В книгах, прочитанных им, он не нашел подтверждения этой гипотезы, но зато у него явилось представление о бесконечности вселенной, и тем легче было ему предположить, что целое созвездие, одно из тех, что образуют Млечный путь, управляется какими-нибудь высшими существами. Эта мысль понравилась ему еще больше, чем гипотеза о Марсе. Расстояние в несколько миллионов световых лет никакой роли для него не играло; он не имел намерения общаться с этими высшими существами; он хотел только мечтать, знать, что они действительно где-то обитают и живут жизнью яркой и свободной, нимало не похожей на нашу земную жизнь. Почему-то эта мысль действовала на него утешительно.

Конечно, он не открыл своей мечты Мэбль. Ей эта фантазия показалась бы странной. Должно быть, она предполагала, что он думает о своих делах, о перспективе на будущий год, — словом, о том, о чем полагается думать рассудительному молодому человеку.

Длинный вечер приходил к концу, и наступал час, посвященный любовному воркованию. Мэбль откладывала в сторону шитье, а Натэниел отрывался от астрономических грез, уступавших место целомудренным объятиям и поцелуям. Пожалуй, Мэбль не рассердилась бы, если бы в такие минуты он держал себя не столь почтительно; быть может, она обрадовалась бы случаю нежно упрекнуть слишком пылкого и смелого влюбленного. Но самолюбие женщины было удовлетворено: она лелеяла воспоминание о той сцене на крыльце, когда ее мать застала их в объятиях друг друга, а он рыцарски просил руки ее дочери. С тех пор она смотрела на него, как на героя.

Теперь Мэбль восхищалась его сдержанностью и гордилась тем, что ей удалось пробудить в нем лучшие чувства. Она не сомневалась, что до встречи с ней он был распутным парнем, — в этом она убедилась на том ужасном пикнике, когда Натэниел ушел в лес с Адой, фабричной работницей. Но, слава богу, она, Мэбль, — не такая распущенная особа, как та девица (о которой они с тех пор ни разу не упоминали). Нет, Натэниел знает, как нужно себя держать с приличной девушкой. Его почтительная сдержанность говорила о том, что он уважает в ней свою будущую жену. И в июне она выйдет за него замуж. Мэбль считала себя счастливой.

Натэниел тоже считал себя счастливым. Все это говорили, даже Билль, помолвка которого закончилась тем, что Ада с ним порвала и убежала из дому. Никто не знал дальнейшей ее судьбы, но нетрудно было предположить худшее. Несомненно, она была нехорошей девушкой, и Билль мрачно заявил, что радуется своему избавлению.

— Вы нашли себе славную жену! — сказал он Натэниелу.

Да, все говорили, что Натэниелу повезло; в этом он не мог сомневаться. Однако он сомневался, достаточно ли он сам хорош, и часто размышлял о том, каким считает его Мэбль. Он опасался, не ошибается ли она. Как бы то ни было, но он решил сделать все, чтобы не обмануть ее надежд.

В июне, когда шли последние приготовления к свадьбе и ремонтировался дом в Бостоне, Натэниел получил письмо со штемпелем Нью-Йорка. Конверт был надписан незнакомым женским почерком, но он сразу догадался, что это почерк Ады. Один вид конверта так его взволновал, что он хотел было разорвать письмо, не читая. Потом, презирая себя за трусость, вскрыл конверт.

В письме было несколько строк. Ада желала ему счастья и писала, что никогда не забудет их чудной прогулки. И это все. Ни слова о себе. Не было даже адреса.

В одну секунду стерлась болезненная ненависть, которая служила ему защитой от воспоминаний. Образ Ады, словно холодный белый призрак, встал перед ним, неосязаемый и таинственный. Что делала она в Нью-Йорке? Она не потрудилась написать, а он не стал строить догадок. Этот вопрос, казалось, не имел значения. Важно одно: она не чувствует к нему ненависти, и теперь ему не нужно убеждать себя в том, что он ее ненавидит. Вспомнилась ему их прогулка в лесу, прекрасная и словно нереальная — красивый эпизод, не имеющий отношения к реальному миру. Теперь эти воспоминания не были отравлены измышлениями, порожденными больной его фантазией… Письмо он вложил в книгу Эмерсона, хранившуюся в коробке из-под сигар.

Она желала ему счастья в новой его жизни. Он знал, что пожелание ее искренно. Ему казалось, что земное его счастье нимало не противоречит той любви, какую питали они друг к другу в мире грез. Ибо их любовь никакого отношения не имела к этому тесному домашнему мирку, ограниченному разговорами о квартирах, мебели и свадьбе…

В тот день он пошел посмотреть дом, где расположились лагерем Мэбль и ее мать. Комнаты были оклеены новыми обоями, на которых преобладали цветы и фрукты: в гостиной — золотистые хризантемы, в столовой — гроздьи пурпурного винограда, в спальной — пышные красные розы. Мебель в столовой и спальной — подарок отца и братьев — была уже расставлена, а мебель для гостиной подарил какой-то преуспевающий родственник, и ее должны были с минуты на минуту привезти со склада. Молодые предполагали уехать на неделю в свадебное путешествие, а м-с Спэнг решила поселиться в доме и приготовить все к их возвращению.

Мэбль все еще готовила себе приданое, и на этот день была назначена последняя примерка белого шелкового подвенечного платья. Но она уделила несколько минут Натэниелу и с гордостью водила его по комнатам, показывая обои, мебель, рассказывая, какие подарки ей обещаны.

Натэниел был подавлен всеми этими приготовлениями. Ему казалось, что они затрогивают личную его жизнь, разрушают его счастье. Он старался убедить себя, что это глупо: в конце концов брак сводится к тому, что он и Мэбль будут жить вместе до конца жизни — вот и все. Тем не менее, дом, где предстояло им жить, казался слишком маленьким и тесным, и когда в эту душную атмосферу ворвалось воспоминание о письме Ады, на него словно повеяло ветерком, донесшимся из звездных пространств.

Он боялся, как бы Мэбль не истолковала неправильно его тревоги, которой он не мог скрыть. Вокруг все радостно суетилось, а его замешательство бросалось в глаза. Он поспешил дать ей объяснение.

— Должно быть, меня волнует предстоящая церемония, — сказал он. — Я и не подозревал, что все это так сложно. Наверно, я что-нибудь забуду или скажу не то, что нужно.

Она добродушно рассмеялась.

— Пустяки! Мама говорит, что мужчины всегда нервничают перед свадьбой. Ах, ты, бедняжка!

Ему приятно было узнать, что и другие мужчины чувствуют себя точно так же. Это еще резче подчеркивало разницу между мужчиной и женщиной. Женщины радуются приготовлениям к свадьбе! Но от него никто не требует, чтобы и он тоже радовался, а во время церемонии он сумеет держать себя прилично. В конце концов все сводится к тому, чтобы под музыку пройти к алтарю, вспомнить о кольце, лежащем в кармане жилета и повторить вслед за священником несколько слов. Конечно, он сумеет это сделать и не останется в дураках!

2

Вернувшись после свадебного путешествия, Натэниел узнал, что Бостонская фирма, где он служил, повысила ему жалование и перевела его на другое место в конторе. Он решил упорно работать, но очень сомневался в том, что ему удастся удержать за собой новое место. Работая под суровым наблюдением начальства, он не сумел скрыть свою некомпетентность.

Он все время откладывал деньги, и теперь, несмотря на расходы по путешествию, у него еще оставалась небольшая сумма в банке. Вот почему он мог отказаться от ссуды, любезно предложенной ему богатыми братьями Мэбль. Отказом своим он был очень доволен, потому что ему не хотелось завязывать слишком близких отношений с ее семьей. Он радовался, что ее родные живут не в Бостоне и, следовательно, не будут ежедневно являться к нему в дом. Все они были славные люди, но Натэниел говорил себе, что женился он на Мэбль, а не на ее семье.

В Бостон он вернулся влюбленный в свою молодую жену. Вспоминая свадебное путешествие, он неразрывно связывал свое чувство к жене с тем ошеломляющим впечатлением, какое произвел на него Ниагарский водопад. Он понял, что раньше не умел ценить чудеса природы. И до сих пор не подозревал, как красива Мэбль. Он восхищался ее красотой и с благоговением принимал ее любовь и нежность, считая себя недостойным этих даров и обещая их заслужить.

Он должен трудиться, должен заработать много денег… Но сейчас его удивляло, как хорошо они живут на его скромное жалование. Дом был в сущности уже меблирован: почти всю мебель подарили к свадьбе богатые родственники Мэбль. В те дни все считали, что молодой супруг должен думать о своей карьере и нужно облегчить ему первые шаги. В приданое Мэбль получила костюмы и платья — о новых нарядах она могла не думать целый год, — а кроме того, множество простынь, наволочек, полотенец, салфеток; все белье было с ручной вышивкой, и, казалось, его хватит до конца жизни. Очевидно, все признавали прочность и незыблемость этого брака. Каждая мелочь об этом свидетельствовала. У молодых не было только собственного дома.

Натэниел вынужден был бы немедленно купить дом, если бы предполагалось никогда не уезжать из Бостона. Дело в том, что его дядя Джон (он давным давно уехал на запад, а Натэниел успел забыть о его существовании, но родственники Мэбль незадолго до свадьбы каким-то образом его откопали) намекнул в письме, что Натэниел является единственным его наследником, так как вторая жена дяди умерла. На западе дядя Джон нажил состояние и поселился в Сан-Анджело, где вместе с одним компаньоном открыл обойную фабрику. Дела его шли прекрасно. В Бостоне никто не понимал, как может такое предприятие процветать в Сан-Анджело, но факт остается фактом. Обои в квартире Натэниела были подарком дяди Джона; он прислал образцы, Мэбль и ее мать выбрали обои по своему вкусу, а дядя, невзирая на издержки, переслал их через весь континент. Так жители Бостона убедились, что в Сан-Анджело выделываются прекрасные обои.

Здоровье дяди Джона расшаталось, и он писал о том, что недалек тот день, когда племяннику его придется переехать в Сан-Анджело и взять дело в свои руки. Этот вопрос торжественно обсуждался конклавом ловких дельцов — отцом, братьями и кузенами Мэбль. Натэниел присутствовал на собрании и чувствовал себя очень неловко, когда родственники рассуждали о его карьере коммерсанта в Сан-Анджело. Он скрыл от них, как пугает его перспектива управлять предприятием. Они смотрели на дело исключительно с точки зрения коммерческой — каков может быть барыш? А Натэниел, сначала ненавидевший торговлю корсетами, теперь к этому делу привык и на покупателей умел произвести хорошее впечатление. Но если дядя Джон, брат его отца, вызовет его в Сан-Анджело, он сразу разгадает, что за птица его племянник. К счастью, о поездке пока не было речи; решили только не покупать дома в Бостоне, а снять в аренду.

Хотя это и не был «собственный дом», но молодая м-с Уиндл с энтузиазмом украшала свое жилище. Казалось, она придавала огромное значение тому, у какой стены стоит диван в гостиной и где висят портреты родителей. Очень серьезно и детально обсуждала она эти вопросы с мужем, а он старался относиться к делу с должным вниманием, хотя, посовещавшись с ним, она всегда поступала посвоему. Она очень гордилась своим домом, новой мебелью (в гостиной — красного дерева, в столовой — дубовой, в спальной — из клена), вышитым бельем, изящными кружевными занавесками, а также своим святилищем — кухней. Вероятно, она не прочь была бы вести открытый образ жизни, посещать знакомых и принимать гостей у себя. Но у Натэниела не было в Бостоне круга друзей, и Мэбль довольствовалась тем, что заводила знакомство с соседями. Сначала она являлась с официальными визитами и сидела в гостиной, но впоследствии предпочитала беседовать с соседками в интимной обстановке кухни.

Мэбль хотела подольше обходиться без служанки… во всяком случае до тех пор, пока она не сможет шепнуть на ухо мужу радостную весть о грядущем появлении на свет наследника. По целым дням она прибирала комнаты, мыла, подметала, вытирала пыль, но большую часть времени проводила в кухне. М-с Спэнг не раз говорила Натэниелу, что Мэбль умеет и любит стряпать. Действительно, она до такой степени любила стряпать и возиться у плиты, что тратила на это все свои силы. Она была хорошей, но не очень-то опрятной кухаркой, и, по сравнению с остальными комнатами, в кухне у нее было грязно; там стоял чад, и Натэниел всегда натыкался на груды грязной посуды. А Мэбль, с руками, запачканными мукой или салом, в грязном переднике, растрепанная, раскрасневшаяся и счастливая, готовила какое-нибудь новое замысловатое блюдо. Натэниел спешил ретироваться и вскоре стал смотреть на кухню, как на какое-то отвратительное и непристойное место.

Сам он считал стряпню чем-то неизбежным, но не заслуживающим внимания. Он всегда предпочитал простые кушанья, но теперь научился хвалить то блюдо, на какое Мэбль затратила максимум времени. Она гордилась своим уменьем делать какой-то особенный торт; в состав его входили самые разнообразные продукты, а когда Мэбль принималась за приготовление этого торта, кухня принимала устрашающий вид. Натэниел находил, что на вкус он ничего особенного не представляет — торт, как торт; пожалуй, Натэниел предпочитал «покупные» пирожные, но добросовестно ел и хвалил.

Что же касается хаоса в кухне, то Мэбль презрительно отклонила предложение Натэниела помочь ей после обеда мыть посуду. Это ее обязанность, мужчине нечего делать в кухне! Он почувствовал облегчение, потому что питал болезненное отвращение к грязной лохани для мытья посуды. Однажды она разрешила ему вымыть посуду, и он старательно вытер каждую тарелку перед тем, как опустить в лохань с водой.

— Что ты делаешь? — со смехом спросила Мэбль. — Боишься запачкать воду?

На этот шутливый вопрос он очень серьезно ответил:

— Да, боюсь!

Она поняла, что уж ему-то, во всяком случае, не место в кухне.

Он шел в гостиную, курил сигару и поджидал Мэбль. Наконец она приходила в крохотном, обшитом кружевами фартучке, который обычно висел в кухне на гвозде. Садилась на диван и начинала рассказывать о том, что случилось за день, передавала все сплетни, какие слышала от соседей. Он завидовал ее способности интересоваться другими людьми, их радостями и горестями и главным образом их болезнями. Сам он не чувствовал к этому ни малейшего интереса. Иногда он переставал ее слушать, отвлекался и думал о своем; но так как она по нескольку раз повторяла одно и то же, то он мог не опасаться, что пропустит какую-нибудь важную деталь. Постепенно он привык не слушать ее рассказов и погружался в мечты, когда она повествовала о том, что делается у соседей.

В конце концов не в эту Мэбль был он влюблен, а в ту, другую, которую впервые увидел во время свадебного путешествия. То была прелестная девушка, и никто не знал ее, кроме него.

Мало-помалу его начинали раздражать ее рассказы, скрывавшие и искажавшие образ той Мэбль, которую он любил. Когда часы били десять, он говорил:

— Пора спать, Мэбль.

— Да, дорогой мой. Одну минутку — я только довяжу этот ряд. Ты можешь запереть парадную дверь.

3

Радостная новость, о которой Мэбль собиралась поведать мужу на ухо, открылась ей однажды утром в приступе тошноты. В тот же вечер она сообщила мужу и добавила, что послала за матерью. Приехала м-с Спэнг и начала суетиться в доме в то время, как Мэбль жаловалась на тошноту и недомогание. Натэниел был глубоко растроган ее беспомощностью и страданиями и не понимал, как могут обе женщины относиться к этому так спокойно. Казалось, тошноту они считали чем-то естественным и неизбежным. По его мнению, они ошибались. Где-то он прочел о том, что женщины некоторых диких племен легко переносят беременность, и сообщил об этом Мэбль и теще. Теща в ответ улыбнулась и заявила, что Мэбль — не дикарка, а цивилизованная леди.

Натэниел рискнул заметить, что тяжелые и жирные кушанья могут ей повредить, но, по мнению тещи, «Мэбль должна была есть теперь за двоих». После этого он уже никаких замечаний не делал. В голосе его тещи слышалось презрение к нему, как к невежественному самцу. Видимо, это было женское дело, в которое ему не следовало вмешиваться.

Конечно, около Мэбль должна была находиться женщина, которая бы за ней ухаживала, и естественно, что Мэбль обратилась к матери. Тем не менее Натэниела это раздражало — раздражало тем сильнее, что Мэбль словно вернулась в лоно семьи Спэнгов: все ее родные женского пола — замужняя сестра, тетка, кузина, невестка — поочереди ее навещали, приносили пирожные и конфеты. Комнаты для гостей всегда были битком набиты. Дом словно перестал быть его домом. Натэниелу казалось, что сам он сделался каким-то случайным придатком. А Мэбль как будто уже не была больше его женой, и он видел в ней одну из Спэнгов.

Втайне он их ненавидел за то, что они так беззаботно относятся к ее положению. С болью отмечал он, как она изменилась. Мэбль очень подурнела; бедняжка нимало не была в этом виновата, но все-таки… если бы он знал, как плохо отразится беременность на ее здоровье, как пожелтеет ее кожа, какой безобразной сделается ее фигура… если б он знал — что тогда? Что мог бы он сделать? Должно быть, — ничего. Все это было неизбежно. Должно быть, так бывает всегда. Был и у них месяц счастья — медовый месяц. А теперь все кончено. Ничего не оставалось делать, как примириться с неизбежным… А Натэниел привык подчиняться судьбе; несомненно, он и на этот раз сумеет подчиниться.

Осенью этого года он явился к своему патрону, отказался от места в конторе и заявил, что снова хочет быть коммивояжером. По его мнению, он плохо справлялся с новой работой. Просьбу его удовлетворили, и, попав в старую колею, он успокоился. Ему приятно было повидать старых клиентов и он заметил, что и они рады увидеться с ним. Теперь он с подлинным участием расспрашивал их о здоровье, детях, домашних невзгодах; с большим вниманием выслушивал их мнение о президенте Гайесе, о биметализме, о железнодорожной забастовке и восстании в Питсбурге. Кроме того, теперь благодаря поездкам у него было время помечтать и даже почитать о звездах. И домой приятно было возвращаться на день, на два или даже на неделю. Он понял, что у него нет задатков семьянина, но Мэбль не должна была этого замечать.

Ребенок родился весной, и это событие, происшедшее в присутствии Натэниела, глубоко его потрясло… Как-то он разговорился с человеком, участвовавшим в восстании во время железнодорожной забастовки, и тот с горечью сказал: «О таких восстаниях интересно читать в газетах, но когда ты сам там был и видел, как один человек топчет другого сапогами, тебе хочется забыть все, что ты видел…».

Такое же отношение было у Натэниела к процесу появления на свет ребенка. Доктор, представитель старой школы, был противником анестезирующих средств и не заботился о том, чтобы облегчить страдания Мэбль. В полночь Натэниел неожиданно вошел в ее комнату, и его охватил ужас: ему казалось, что он спустился в ад и видит муки осужденных.

Когда роды кончились, все радостно засуетились. Натэниела хлопали по спине и поздравляли. Дочка! Тринадцать фунтов! Он смотрел на них гневно. Зачем они притворяются? Разве есть чему радоваться? В ушах его еще звучали вопли Мэбль. Ему показали дочь — большой красный кусок мяса. И она — этот ребенок, его дочь — когда-нибудь пройдет через такую же пытку, думал он, глядя на сверток, лежащий на руках тещи. И они хотят, чтобы он радовался? Ему казалось, что весь мир охвачен безумием. Зачем жить? В муках давать жизнь детям, чтобы те в свою очередь рожали детей? Безумие!

Ему сказали, что он может на секунду заглянуть к Мэбль. Он не хотел ее видеть, не смел посмотреть ей в лицо, стыдясь своего соучастия в гнусном деле. Она подняла на него глаза, но была слишком слаба, чтобы говорить. Ему хотелось упасть на колени и плакать, но он знал, что не следует ее тревожить.

— Дорогая… — сказал он и погладил ее руку.

Она устало закрыла глаза. Пришла теща и увела его.

— Она отдохнет… все обошлось прекрасно, — говорили ему.

Неужели они уже забыли? Но он-то помнил и всегда будет помнить.

Тем не менее и он забыл. Доктор обратил на него внимание и почувствовал к нему жалость.

— Нет ли у вас виски? — спросил он м-с Спэнг.

Та принесла бутылку портвейна, но доктор презрительно покачал головой, достал из своего ящика с инструментами бутылку виски и налил полстакана.

— Пейте! — повелительно сказал он, и м-р Уиндл, с трудом глотая, стал пить.

Доктор конфиденционально обратился к м-с Спэнг:

— Не следовало его туда пускать! Бедняга! Как это на него подействовало. Когда жена рожает, лучше всего напиться допьяна. Оставьте ему портвейн; пусть выпьет и заснет.

М-с Спэнг глубокомысленно кивнула головой. Она знала, что Натэниелу нечего было делать в той комнате, ворвался он туда случайно. Его не было в городе, и они послали ему телеграмму, думая, что он приедет с утренним поездом. Тогда ему сообщили бы новость и те детали, какие он имел право знать; все же остальное было профессиональной женской тайной, которую женщина разделяет только с докторами и тщательно скрывает от детей и мужчин — в особенности от мужей.

М-р Уиндл, расположившись в большом удобном кресле (подарок дяди Мэбль, несколько дисгарманировавший с гарнитуром), заснул тяжелым сном и обрел покой. К утру он успел забыть о мучительных опасениях прошлой ночи и весело отправился в контору, где, в ознаменование великого события, угостил сослуживцев сигарами. К тому времени, когда его в четырнадцатый раз хлопнули по спине, он начал себя чувствовать счастливым отцом.

Между тем Мэбль принимала депутатов женского пола от родных и соседей. Девочку она хотела назвать в честь своей матери Матильдой. Так и порешили.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЕГО СЕМЬЯ

1

Странно было м-ру Уиндлу думать о себе, как об отце. Казалось, на нем лежит тяжелая ответственность, и он сомневался, сумеет ли ее нести. Он имел дерзость произвести на свет ребенка и теперь должен приложить героические усилия, чтобы дать ему счастье. М-р Уиндл не был уверен в том, сумеет ли он руководить воспитанием маленькой Матильды.

Но вскоре выяснилось, что он в сущности никакого отношения не имеет к воспитанию дочери. Это дело взяли в свои руки Мэбль и ее мать, а после отъезда матери — служанка. Женщины нисколько не сомневались в своих силах и не смотрели на воспитание маленькой девочки, как на дело ответственное и сложное. Они прекрасно знали, что нужно делать. В промежутках между болезнями — видимо неизбежными в детском возрасте — девочка получала шлепки, поцелуи и конфеты, выслушивала выговоры и похвалы и через несколько лет результаты были налицо: Матильда могла похвастаться хорошими манерами, молилась перед сном и с первого взгляда умела отличать хороших мальчиков и девочек от дурных.

М-р Уиндл смущенно следил за процессом ее развития и, кажется, не разделял восторгов Мэбль. Пожалуй, он не был уверен в том, какой должна быть его дочка. Но, очевидно, этот вопрос не имел значения, раз окружающие были довольны. И несомненно это его не касалось. Впрочем, иногда он чувствовал себя одиноким: ему казалось, что Матильда — как будто не его дочь. Быть может, он хотел иметь дочь, с которой мог бы поговорить, когда она подрастет, — дочь чуткую и понимающую его таким, каким он в действительности был. Быть может, это фантастическое желание он не умел сформулировать, а Матильда была несомненно одной из Спэнгов, хотя и носила его фамилию.

Детей у них больше не было, и Мэбль отдала всю свою материнскую преданность единственной дочери. М-с Спэнг уехала, но дом м-ра Уиндл попрежнему был женским царством: женщины шили, сплетничали, возились на кухне, а м-р Уиндл, казалось, чувствовал себя отщепенцем. Его присутствие не накладывало отпечатка на повседневную рутину. И тем не менее, несомненно, это, был его дом, и он упрекал себя за то, что не проявляет интереса к домашним делам.

За это время произошло одно незначительное событие, которое произвело, однако, на м-ра Уиндла сильное впечатление: его сигара была изгнана из дома, как только Мэбль почувствовала первые приступы тошноты, изгнана навсегда; дома ему запретили курить из-за ребенка, а затем заявили, что сигарный дым впитывается в занавески и портьеры.

М-р Уиндл снова и снова поднимал этот вопрос, но всегда ему приводили какой-нибудь довод. Свое право курить сигару он отстаивал очень серьезно, ибо видел в нем нечто вроде заградительного барьера, препятствующего домашней атмосфере окончательно задушить его. Мэбль и ее мать, няньчась с ребенком, весь дом превратили в детскую — всюду сушились пеленки. А когда Матильда подросла, Мэбль нашла иной способ проявления своего материнского инстинкта: без конца она кроила и шила маленькие платьица. Тогда дом сделался мастерской: всюду валялись иголки, нитки, материя, выкройки, ножницы. Среди этого хаоса м-р Уиндл тосковал по своей сигаре, которая давала ему иллюзию свободы.

Он так и не добился уступки, и постепенно у него развилась довольно безобидная привычка, которая тем не менее очень серьезно обсуждалась всеми Спэнгами: он стал ходить в салун на углу, чтобы там покурить и выпить кружку пива.

В сущности Мэбль не жаловалась на то, что он лишает ее своего общества, — к этому она привыкла; возмущалась она другим: салун, куда он ходил, посещался представителями низших слоев общества — извозчиками и каменщиками из беднейших районов. Она находила, что ему не подобает там бывать. Если бы он встречался со своими друзьями, она не стала бы протестовать, но вдруг кто-нибудь увидит его, входящего в этот трактир! Однако Натэниель заупрямился, и Мэбль поведала матери, что у него низменные вкусы. Она не забыла, как он когда-то увлекся той противной фабричной работницей. Должно быть, ему нравится беседовать с извозчиками и каменщиками!

Действительно, м-р Уиндл привык к салуну и стал с удовольствием прислушиваться к разговорам каменщиков и извозчиков. Сначала посетители трактира подозрительно поглядывали на его белый воротничок и белые руки, но вскоре привыкли к нему. Спокойно садился он за свой столик в дальнем углу, закуривал сигару и пил пиво. Иногда трактирщик Джонни Нолэн подходил к его столику и дружески перебрасывался несколькими фразами. Затем все стали с ним здороваться, а когда он уходил, желали ему спокойной ночи. Кто-то разузнал его фамилию, и теперь ее знали все. Говорил он очень мало, но с любопытством прислушивался к разговорам и спорам. Клиенты Джонни Нолэна, люди довольно придирчивые, решили, что он — славный парень, и дали ему это понять.

— Добрый вечер, м-р Уиндл, — говорил Джонни Нолэн, когда он подходил к стойке. — Вам, как всегда, кружку пива? Хорошая нынче стоит погода!

Дав пене осесть, он снова подставлял кружку под кран и добавлял:

— Знатные похороны устроили они вчера Эду Бурку! Ну, что ж! Он их заслужил. Эд был славный парень. Плохо только, что он всегда лез в драку.

А м-р Уиндл, которому была известна история Эда Бурка, отвечал:

— Да, м-р Нолэн, вы совершенно правы. Жаль его вдову. Ведь только неделя прошла, как они поженились.

Как удивилась бы Мэбль, если бы услышала этот фамильярный разговор! Конечно, она не могла бы понять, почему ее муж интересуется семейными делами рабочих ирландцев и с полным равнодушием относится к событиям из жизни Спэнгов и их соседей. Пожалуй, м-р Уиндл не сумел бы ей объяснить, в чем тут дело. Но он замечал, что она никакого интереса не проявляла, когда он начинал ей рассказывать о бедняках, бродягах, или людях, не принадлежащих к кругу ее знакомых. Следовательно, ее кругозор тоже был ограничен. Быть может, м-р Уиндл не интересовался ее родней, потому что именно они-то создали этот мир, в котором он жил, а бедняки были такими же беспомощными жертвами, как и он сам. Этого вывода м-р Уиндл сделать не сумел и простодушно удивлялся самому себе. Но несомненно, салун ему нравился; нравились и его завсегдатаи. Когда он с кружкой пива возвращался к своему столику, кто-нибудь из присутствующих поднимал голову, улыбался и приветствовал его:

— Добрый вечер, м-р Уиндл!

А потом он прислушивался к разговорам — не завяжется ли спор; ирландцы были хорошими спорщиками. Докурив сигару и выпив пиво, он направлялся к выходу, а ему вслед кричали:

— Спокойной ночи, м-р Уиндл!

Когда он возвращался домой, у него было легко на сердце: он знал, что завоевал себе теплое местечко в салуне Джонни Нолэна. Мог ли он от этого отказаться даже ради Мэбль? Не стоило ей объяснять — все равно она не поймет. Он мог только упрямо отстаивать свое право делать то, что ему нравится.

2

Матильда подрастала.

Было время, когда м-р Уиндл стал сомневаться, действительно ли она так чужда ему. Казалось, в спэнговские рамки не укладывались все ее чувства и стремления: было в ней еще что-то, чуждое семье Спэнгов, — что-то унаследованное ею от отца. Пожалуй они могли бы стать друзьями, она сумела бы его понять, если бы только он пошел ей навстречу. Но не очень-то это было просто — пойти навстречу. Необходимо было с ней поговорить. Когда-то, в раннем ее детстве, он смутно мечтал о том, что должен он сказать своей дочери. Да, что именно хочет он ей сказать? В сущности он не знал. И в эти минуты, когда могла возникнуть между ними близость, он ограничивался тем, что беспомощно брал ее за руку и смущенно молчал…

Отрочество миновало. Матильда была настоящей молодой леди и больше, чем когда-либо, принадлежала семье Спэнгов, и м-р Уиндл склонен был думать, что ошибался: не было никогда этих минут, сулящих возможность сближения. Пожалуй, он хорошо сделал, что промолчал: дочь сочла бы его дураком.

Настали восьмидесятые годы — годы экономического подъема, а лихорадочные семидесятые годы были преданы забвению. М-р Уиндл все еще продавал корсеты. Жена давно уже перестала его считать предприимчивым молодым дельцом, и семейство Спэнгов с ней согласилось. Он был из тех людей, которые не могут выйти из колеи. Конечно, в перспективе было Сан-Анджело и обойная фабрика. Дядя Джон когда-нибудь умрет… А пока семейство Спэнгов порешило, что Натэниел не оправдал надежд… Он не использовал всех шансов; ведь энергичному молодому человеку всегда представляется возможность выдвинуться. Почему он отказался от места в конторе? Сослуживец, его заместивший, быстро получил повышение и теперь был одним из директоров компании, а м-р Уиндл оставался простым коммивояжером. Было в нем что-то эксцентричное, что-то странное. Неудачником его не назовешь, но и успеха он не добился.

Наступили горячешные девяностые годы. Матильде исполнилось восемнадцать лет, она была очень красива. По вечерам в доме Уиндлов собирались молодые люди. Матильда нашла, что мебель в гостиной старомодная и потертая; по ее выбору купили новую — массивную, из темного дуба, обитую коричневой кожей. Старые клавикорды уступили место пианино, и Матильда подбирала навязчивые мотивы вульгарных новых песенок, а за спиной ее толпились молодые люди. Так проходили дни. Скоро Матильда влюбится, и не успеешь оглянуться, как она выйдет замуж. «Кто из этих юношей, — размышлял отец, — завоюет ее сердце?» Никакой разницы между ними он не усматривал, — все были симпатичные, корректные и скучноватые. Наверно, она будет счастлива с любым из них… не все ли равно, с кем именно?

Но Матильде, видимо, было не все равно. Сердце ее оставалось свободным, а толпой поклонников она управляла сдержанно и умело. Но вскоре на сцене появились два новых поклонника, которые отодвинули на задний план всех остальных, и их появление как бы обострило борьбу, происходившую в душе девушки: теперь она должна была решить окончательно, кем хочет она быть, Натэниелу казалось, что он присутствует в театре, когда в гостиной Уиндлов состязались Генри Блок, сын банкира, и Роб Бертон, молодой репортер, пописывавший стихи. Это соперничество носило как бы символический характер; его можно было рассматривать, как конфликт между законом, порядком и благополучием, с одной стороны, и жизнью вольной, бесшабашной и беззаконной — с другой, а ставкой была любовь девушки. И, как в пьесе, статисты ретировались, уступив поле действий соперникам.

Роли были удачно распределены. Роб являлся в плохо вычищенных ботинках и измятых брюках; глаза его горели, длинные волосы не слушались гребенки. Генри был вежлив и сдержанно настойчив. Оба откровенно презирали друг друга. Несомненно, они принимали игру всерьез. И оба были уверены в победе, ибо ни один не сомневался в том, чего хочет девушка.

А сама девушка была далеко не так уверена. Она позаботилась о том, чтобы они не встречались в ее гостиной. Один вечер она отдавала Генри, другой — Робу. У обоих шансы были равные. Генри водил ее на балы, в театр, угощал дорогими обедами, Роб совершал с ней экскурсии, устраивал пикники и в лунные вечера читал ей стихи, свои и чужие.

М-р Уиндл чувствовал себя беспомощным и не вмешивался, словно действительно был зрителем в театре. Он мог только тревожно ждать дальнейших событий.

Мать Матильды тоже волновалась и сделала попытку отвадить Роба, но вскоре убедилась, что сейчас все зависит от самой Матильды. Девятнадцать лет руководила она дочерью; оставалось надеяться, что воспитание принесет плоды.

Сначала похоже было на то, что на воспитание плоха надежда. Матильда охладела к Генри: затем они поссорились, и он перестал приходить. Роб остался господином положении. Невзирая на неудовольствие м-с Уиндл, он являлся и уводил Матильду на прогулку. М-р Уиндл втайне радовался. Неразумная радость, ибо что хорошего, когда дочь влюблена в нищего? Но Матильда, казалось, была счастлива. Домой она возвращалась поздно, возбужденная, с горящими глазами. А потом… кто знает?.. должно быть, поссорились… несомненно, дело не ладилось у нее с Робом. Как-то вечером она вернулась заплаканная. М-ру Уиндлу очень хотелось утешить ее, ободрить. Но что мог он сказать! По обыкновению он помолчал.

Больше Роб не появлялся, а Матильда тосковала. Затем снова пришел Генри, и тоска ее постепенно рассеялась. Наконец она робко показала отцу и матери кольцо с бриллиантом, которое надел ей на палец Генри… Значит, влияние и советы матери все-таки сделали свое дело!

Прошло несколько недель. Как-то вечером, в салуне Джонни Нолэна, м-р Уиндл сидел по обыкновению за своим столиком, курил сигару и пил пиво. Вдруг он услышал, что у стойки кто-то громко проклинает женщин, а Джонни Нолей убеждает посетителя замолчать или удалиться. Голос показался ему знаковым, м-р Уиндл поднял полову и встретил испуганный и удивленный взгляд Роба.

— Вы здесь?.. — И Роб сконфуженно подошел к его столику. — Как поживаете, м-р Уиндл?

— Присаживайтесь, Роб!

— Благодарю вас… Пожалуй, на минутку…

Он принес свою кружку, уселся и посмотрел на отца той девушки, которая ему отказала. Очевидно, он ждал, что скажет ему м-р Уиндл. Но м-ру Уиндлу нечего было сказать, и Роб стал задумчиво пить пиво. Потом вытянул свои длинные ноги, откинул голову и вздохнул. Наконец конфиденциально сообщил м-ру Уиндлу:

— Я был болваном.

— Да? — сочувственно отозвался м-р Уиндл.

— Да! — выразительно подтвердил Роб. — Круглым дураком! Но теперь я знаю, что мне делать. Да, сэр!

— Что же именно? — осведомился м-р Уиндл.

— Нужно зарабатывать много денег, — сказал Роб и несколько раз кивнул головой. — Клянусь, я сумею это сделать. Да, сэр! Много денег! Что вы скажете? Ведь я прав?

Он ждал ответа. Но м-р Уиндл не знал, что можно против этого возразить… Он размышлял: «Кто знает, была ли бы она счастлива с Робом? Быть может, ей действительно нужен, тот, другой. Мне нравится Роб. Да, я бы хотел, чтобы он был моим зятем. Но…» Очевидно, это были нелепые мечты.

Роб допил пиво и погрузился в размышления. М-р Уиндл молча курил сигару. Он чувствовал к Робу жалость. Да, к Робу и к Матильде. Но что мог он сделать? Ничего…

Наконец Роб поднял голову и, грустно улыбнувшись, протянул ему руку.

— Прощайте, — сказал он. — Вы — хороший человек, м-р Уиндл!

— Прощайте, Роб. Желаю вам счастья!

— Благодарю вас!

Роб ушел, а м-р Уиндл все еще сидел за своим столиком. Видимо, так заканчивается его отцовство. Дочь выходит замуж за человека, заслуживающего одобрения Спэнгов. Ну что же!. Это в порядке вещей…

Проходя мимо стойки, он посмотрел на себя в зеркало. Высокий, худой, слегка сутуловатый человек с аккуратно подстриженной бородой… Он стареет. Еще несколько лет, — и ему будет пятьдесят. Так проходит жизнь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЕГО КОМПАНЬОН

1

Еще несколько лет, — и м-ру Уиндлу стукнуло пятьдесят.

За это время произошло немало событий, — между прочим непродолжительная, но эффектная война с испанцами, которая разожгла империалистические инстинкты Соединенных Штатов. Роб Бертон умер от лихорадки в лагере во Флориде; Генри, который не мало энергии потратил на произнесение патриотических речей, тоже отправился бы на войну, если бы не его близорукость, слабое сердце и то обстоятельство, что Матильда ждала ребенка. Когда война окончилась, старые политиканы в салуне Джонни Нолэна перешли к обсуждению вопроса, должны ли мы удерживать Филиппины.

— Запомните мои слова, — говорил старый Тим Брэди, — через двадцать лет мы будем воевать с Англией.

М-р Уиндл эти слова запомнил и простодушно принял на-веру.

Матильда производила на свет детей. Желая подарить Генри сына, она родила четырех дочерей. М-р Уиндл стал дедом, но новому своему званию значения не придавал. Он знал, что воспитывать детей — дело женское. Глядя на выводок Матильды и вспоминая слова Тима Брэди о грядущей войне с Англией, он не жалел о том, что у него нет внука. Грядущая война будет страшной войной, еще более жестокой, чем гражданская война, о которой все успели забыть. Конечно, никому из членов семьи он своих соображений не высказывал. Попрежнему продавал он корсеты и проводил тихие вечера в салуне Джонни Нолэна. Так дожил он до пятидесяти лет.

А затем судьба над ним зло подшутила. Умер рядя Джон, и м-ру Уиндлу пришлось переселиться в Сан-Анджело, чтобы войти во владение обойной фабрикой, которая принадлежала дяде Джону, на равных правах с другим кампаньоном.

Все были в восторге, кроме м-ра Уиндла. Спэнги любезно ему напомнили, как они, предвидя именно этот случай, советовали не покупать дома в Бостоне. Мэбль радовалась тому, что займет положение в обществе; ей казалось, что муж, унаследовал фабрику своего дяди, оправдал, наконец, возлагаемые на него надежды. Дочь надеялась, что фабрика даст возможность Генри применить к делу его коммерческие способности. По мнению всех окружающих, перед м-ром Уиндлом открывались широкие перспективы.

А м-р Уиндл с грустью размышлял: «ведь мне уже пятьдесят лет. В пятьдесят лет человек немолод». Всю жизнь он продавал корсеты, и теперь поздно было менять свои привычки. М-р Уиндл не знал, — или, вернее, слишком хорошо знал, — каково ему будет на новом месте. Ответственность была большая. Он предвидел неудачу. Полный провал — то, чего он всегда боялся, — казалось, был теперь неизбежен. Со дня на день откладывал он отъезд и наконец уехал, томимый страшными предчувствиями.

Выяснилось, что дядя Джон довольно неудачно поместил свой капитал, накупив огромное количество ненадежных акций. Огромный дом, где он прожил последние годы, был заложен и нуждался в ремонте. Но м-р Уиндл получил страховую премию и еще несколько тысяч долларов наличными, да к тому же была эта фабрика, приносившая доход. М-ру Уиндлу оставалось только показать, на что он способен.

В настоящее время предприятием руководил м-р Хайк, компаньон дяди Джона. Он был младшим компаньоном, но сейчас ему уже перевалило за шестьдесят. Что подумает он о племяннике Джона Уиндла? Быть может, м-р Хайк — старая развалина, но дело он во всяком случае знает и сразу раскусит нового компаньона. Положение было не из приятных, и м-ру Уиндлу пришлось не по вкусу.

2

М-с Уиндл, поселившись в большом доме, занялась ремонтом. К обеду был приглашен м-р Хайк. Этот маленький веселый старичок нимало не походил на развалину; для своих лет он выглядел очень моложавым. У него была небольшая седая бородка, и он часто подмигивал собеседнику. Звучным голосом рассказывал он занимательные анекдоты о Сан-Франциско эпохи пионеров. Когда началась золотая горячка, он еще мальчиком, обогнув мыс Горн, приехал в Калифорнию из Англии и прожил там всю жизнь. Дважды наживал состояние и дважды его спускал, два раза был женат и похоронил обеих жен. Казалось, в м-ре Хайке не было ничего страшного, а с новым своим компаньоном он обращался очень дружелюбно, но м-р Уиндл знал, что отношение его изменится, как только они примутся за дела.

Первый день, проведенный в конторе, лишил м-ра Уиндла мужества; в молодости он умел напускать на себя вид самоуверенный, но сейчас был совершенно беспомощен. Когда он пришел, м-р Хайк, бодрый и энергичный, уже сидел за своей конторкой. Несмотря на добродушное его подмигивание, каждое слово, какое он произносил, казалось м-ру Уиндлу едким сарказмом.

— Вам подойдет эта большая конторка, м-р Уиндл? Это конторка вашего дяди…

Через минуту в комнату вошел человек, который был представлен м-ру Уиндлу, как м-р Скотт, заведующий производственным отделом.

— Ну, Скотти, — подмигивая сказал м-р Хайк, — теперь мы все должны подтянуться. Приехал новый работник, молодой и энергичный! Что вы принесли? Опять неудача с рисунком Шаркея? В чем дело? Краска не держится? Гм… Вопрос сводится к тому, покрывать ли красным поверх синего или синим поверх красного. Что вы скажете, м-р Уиндл? За вами последнее слово.

М-р Уиндл никакой разницы не усматривал, но, глубокомысленно изучив пробные оттиски, сказал:

— Мне кажется, вот этот образчик лучше.

А м-р Хайк подмигнул и воскликнул:

— Ну, Скотти, вопрос решен. Если Шаркей останется недоволен, пусть придет сюда объясняться. Теперь я покажу м-ру Уиндлу фабрику.

М-р Уиндл мужественно прошел через испытание, внимательно рассматривал странные машины, выслушивал таинственные объяснения и в промежутках говорил: «Понимаю». Так прошло утро. М-р Хайк повел его завтракать с компанией своих приятелей-дельцов, и м-р Уиндл постарался скрыть свое замешательство. После полудня снова деловые разговоры; заведующие всех отделов неизменно интересовались мнением м-ра Уиндла.

— А вы как думаете? — спрашивал он заведующего, когда не знал, что ему сказать.

Казалось, все и каждый замечают его некомпетентность. Дурак он, что поставил себя в такое положение! Должно быть, служащие говорят друг другу: «Старый Хайк демонстрирует глупость нового хозяина!».

Ну, что же! Это в порядке вещей. Если Хайк его презирал, то и он сам чувствовал к себе презрение.

— Сообщите м-ру Уиндлу, — говорил м-р Хайк.

— Да, понимаю, — говорил м-р Уиндл, хотя решительно ничего не понимал. — Делайте так, как высчитаете нужным.

До закрытия конторы оставалось еще два часа, когда м-р Хайк сказал клерку, сидевшему в соседней комнате:

— Никого сюда не пускайте, Пит. У нас с м-ром Уиндлом деловое совещание.

И он подмигнул.

М-р Уиндл мужественно поборол страх. Сейчас окончательно обнаружится его некомпетентность…

— Садитесь, — сказал м-р Хайк.

М-р Уиндл, нервничая, сел.

М-р Хайк придвинул свое кресло и предложил сигару.

— Курите. Хорошие сигары.

Машинально м-р Уиндл взял сигару.

М-р Хайк положил ноги на стол, откинулся на спинку стула и вздохнул.

М-р Уиндл ждал.

— Знаете ли, — весело заговорил м-р Хайк, — я недавно прочел в газете статейку о телепатии… передача мыслей на расстояние. Парень приводит очень показательный случай. Вы когда-нибудь размышляли о телепатии, м-р Уиндл?

— Нет… очень редко, — ответил м-р Уиндл. Он не понимал, почему его компаньон избирает окольные пути вместо того, чтобы прямо приступить к делу.

— Видите ли, — продолжал м-р Хайк, — я считаю, что к таким вопросам нужно относиться без предубеждений.

Было время, когда люди и слушать не стали бы о телефоне или, скажем, о телеграфе. А я утверждаю, что телепатия будет признана так же, как в настоящее время все признают телеграфирование. Все это основано на электричестве, не так ли?

— Да, пожалуй… — отозвался м-р Уиндл, недоумевая, когда же начнется совещание.

— Да, сэр, все это — электричество. Воздух им насыщен. Мы им насыщены. Мысль имеет свои вибрации. Когда моя мысль вибрирует, вибрации передаются через воздух. Проникают в мозг других людей. Каждую минуту в наш мозг проникает вибрации мыслей. Мы этого не замечаем, но факт остается фактом.

М-р Уиндл постарался забыть о своей тревоге, чтобы должным образом оценить этот блестящий вывод. Было что-то успокоительное, что-то убаюкивающее в этой теории. Он откинулся на спинку стула, затянулся сигарой и с удовольствием стал слушать доклад о телепатии. Совещание может подождать!

По мнению м-ра Хайка, людям нехватало только особого приемочного аппарата. Таковой будет изобретен. Есть люди, которые в нем не нуждаются, ибо их мозг воспринимает вибрации. Но для большинства нужен механический приемник. Эдисон сумел бы его изобрести, если бы постарался. Быть может, эта мысль не приходила ему в голову — следовало бы ему подсказать. Конечно, необходимо разработать целый ряд деталей. У каждого человека будет свой номер, и вы сможете с ним соединяться так, как соединяетесь теперь по телефону. Достаточно будет мысленно назвать номер, и лицо, обозначаемое этим номером, отзовется: «Кто спрашивает?». Так завяжется разговор без слов. Приемочный апарат должен быть очень легким, чтобы можно было всегда иметь его при себе…. Носить на одном ухе, в то время как другое ухо воспринимает обычный разговор…

— Понимаю, — сказал м-р Уиндл.

Он никогда не интересовался телепатией, но не питал предубеждения против новых идей. Чем менее практична была идея, тем больше она ему нравилась. Этот разговор был приятной интерлюдией, ворвавшейся в мучительный день. А страшное совещание отодвигалось все дальше и дальше.

М-р Хайк продолжал говорить о телепатии. А м-р Уиндл, не веря своим ушам, все-таки вынужден был признать, что это и есть «совещание»!

3

Позднее м-р Уиндл решил, что ошибся: просто м-р Хайк отложил серьезный разговор на следующий день; тогда-то и обнаружится некомпетентность м-ра Уиндла. Этот следующий день настал. За два часа до закрытия конторы м-р Хайк снова открыл заседание. У м-ра Уиндла сжалось сердце; он чувствовал себя, как преступник, которого помиловали только для того, чтобы вторично набросить ему петлю на шею. Снова м-р Хайк предложил м-ру Уиндлу превосходную сигару, положил ноги на стол и заговорил на этот раз не о телепатии, а о том, Бэкон ли написал пьесы Шекспира. О делах не сказано было ни одного слова.

4

Такие совещания происходили у них ежедневно.

Что касается дела, то м-р Хайк придерживался странных, еретических убеждений, которых м-р Уиндл не разделял, не зная, следует ли принимать их всерьез.

— Ничего не может быть проще, — говорил м-р Хайк, — если у вас нет конкурентов и есть спрос на товар. Нам остается только плыть по течению и не вмешиваться, когда нас не спрашивают. Если Скотти является с каким-нибудь вопросом, нужно этот вопрос разрешить — как именно, значения не имеет, — и машина снова начинает работать. Если же мы проявим к делу интерес и вздумаем навязывать покупателям наши идеи, мы оглянуться не успеем, как обанкротимся. Все сводится к тому, чтобы не вмешиваться.

М-р Уиндл знал, как отнеслись бы к таким рассуждениям Спэнги — эти суровые дельцы. Они заявили бы, что м-р Хайк упускает удобный случай стать Наполеоном обойного дела, а м-р Уиндл делает глупость, следуя его примеру. И м-р Уиндл знал, что они правы, но ни малейшего желания не испытывал стать Наполеоном. Горазда приятнее было следовать методу м-ра Хайка, а в свободное время вести долгие беседы.

Идеи м-ра Хайка слишком его увлекали, чтобы он мог относиться к ним критически. Пожалуй, более компетентный слушатель подметил бы в рассуждениях м-ра Хайка нелепую парадоксальность. Но м-р Хайк не играл словами; просто-напросто он с беспристрастием истинного философа подхватывал и отбрасывал идеи. Серьезно он не увлекался ни одной из них. В глубине души он знал, что был «старым болтуном».

Новый компаньон оказался прекрасным, чуть ли не идеальным слушателем. М-ру Уиндлу никогда не надоедали пространные рассуждения м-ра Хайка, но он был недостаточно заинтересован, чтобы вступать в спор, а м-р Хайк не любил спорить. Кроме того, м-р Уиндл не настаивал на проведении идей в жизнь, ибо относился к ним не слишком серьезно, и не протестовал, когда он перескакивал от одной темы к другой. От нового метода лечения магнетическими токами м-р Хайк переходил к толкованию снов или приступал к объяснению новой теории, согласно которой родоначальниками различных человеческих рас были обезьяны различных пород. Без малейшего сожаления забывал он о тех идеях, которые с таким увлечением обсуждал накануне.

М-р Уиндл принял своего компаньона, как дар судьбы, и никаких вопросов себе не задавал. Казалось немыслимым, чтобы дядя Джон терпел такого рода совещания; но м-р Уиндл не решился спросить своего компаньона. И никому не говорил о характере этих совещаний. Оба словно сговорились этого вопроса не касаться.

5

М-р Уиндл не понимал, почему фабрика работает не хуже, чем раньше, хотя теперь м-р Хайк почти все дела передал своему компаньону. Машины, показавшиеся сначала такими таинственными, уже не пугали м-ра Уиндла; рабочие свое дело знали, агенты были распорядительны, а сам м-р Уиндл с большей уверенностью разрешал вопросы, какие предлагались на его рассмотрение. Но он был глубоко убежден, что во главе предприятия должно стоять лицо авторитетное, опытный администратор и организатор, тогда как он сам таковым не был и руководствовался исключительно здравым смыслом. Тем не менее заказы продолжали поступать, и фабрика попрежнему выпускала обои. М-р Уиндл недоумевал. Жена могла гордиться им, как преуспевающим дельцом; должно быть, ее мнение разделяли и все Спэнги, но м-р Уиндл знал, что они ошибаются.

В это время в Бостоне лопнул банк отца Генри, и м-с Уиндл упросила мужа вызвать Генри в Сан-Анджело и дать место на фабрике. М-р Хайк не протестовал, и Матильда с Генри и детьми (теперь у них было пять человек детей, и все девочки) поселилась в большом доме. М-р Хайк великодушно назначил Генри главным управляющим и посадил его за огромный стол в конторе. М-ру Уиндлу он, улыбаясь, сказал:

— Он — ваш зять. Предоставьте-ка его мне, я им займусь.

Первое время Генри мечтал расширить дело и составлял смелые проекты, которые м-р Хайк неуклонно проваливал. Отказавшись от грандиозных проектов, Генри перешел к более скромным предложениям, а затем окончательно умолк.

— Теперь он оставит нас в покое и будет учиться делу, — сказал м-р Хайк.

После этого их деловые совещания возобновились.

6

Для м-ра Уиндла настала счастливая пора жизни.

Его жена, дочь, внучки — шесть девочек — превратили большой дом в женское царство, но м-р Уиндл от этого не страдал. Совещания с компаньоном отнимали все больше времени и часто переносились на вечер.

— Знаете ли, — говорил, подмигивая, м-р Хайк, — приходите сегодня вечером ко мне на совещание.

М-р Хайк жил с комфортом холостяка: мягкие кресла, превосходные сигары, хорошее вино, услужливый слуга-японец. И беседа затягивалась на несколько часов.

— Что вы знаете об электронах, м-р Уиндл? — спрашивал хозяин своего гостя, а затем начинал излагать теорию, которая несказанно удивила бы ученых.

Друг друга они попрежнему называли «м-р Уиндл» и «м-р Хайк».

Так проходили дни, проходили годы. М-ру Уиндлу шел седьмой десяток, м-ру Хайку стукнуло семьдесят пять. Обойная фабрика процветала, что оставалось непонятным, а Генри, сидя за своим огромным письменным столом, горел желанием ее реорганизовать. Дома Матильда угощала шлепками седьмую дочку.

7

М-ра Хайка разбил паралич. Парализована была правая сторона тела. Он лежал в постели, а ухаживал за ним его слуга-японец. Левой рукой подносил он к губам сигару, подмигивал левым глазом и беседовал с м-ром Уиндлом в те часы, когда тот был свободен. Звучный голос м-ра Хайка стал глуше, говорил он запинаясь, но мысли попрежнему роились у него в голове.

— Этот дурацкий инцидент… в Сараево… повлечет за собой грандиозную войну… — сказал он как-то вечером. — Вы интересовались когда-нибудь… европейской политикой… м-р Уиндл?

И он заговорил об интригах европейских дипломатов… М-р Уиндл вспомнил Тима Брэди, который предсказывал, что через двадцать лет Америка будет воевать с Англией. Через двадцать лет… в 1918 году… Значит, остается еще несколько лет. Он серьезно кивнул головой и стал слушать рассуждения м-ра Хайка о грядущей войне. Она имела какое-то отношение к золоту и стали. Англия против Германии. Война затянется, и через несколько лет Соединенные Штаты, как союзник Англии, вступят в войну.

— Значит с Англией мы воевать не будем? — удивился м-р Уиндл.

— Нет… мы выступим против Германии, — сказал м-р Хайк. — И Германия будет раздавлена. Вот как обстоит дело…

— Понимаю, — отозвался м-р Уиндл.

Он поверил м-ру Хайку. С Англией или с Германией, но война будет, и война страшная. Он грустно покачал головой. Одну затяжную жестокую войну он уже пережил. С Кристофером он мало о ней говорил; стоило ли говорить? И теперь был рад, что м-р Хайк перешел к другой теме.

Когда в 1914 году вспыхнула война в Европе, м-р Уиндл нимало не удивился. Но детали его не интересовали. Заранее он знал, что будет дальше. Они обсудили вопрос с м-ром Хайком и больше его не касались. М-р Хайк медленно поправлялся. Он утверждал, что эти беседы приносят ему огромную пользу, и м-р Уиндл, полагаясь на Генри, меньше внимания стал уделять фабрике.

У Генри был свой взгляд на войну. В то время он восхищался изумительной выдержкой немцев, но впоследствии постарался забыть о своем восхищении.

— От лиц авторитетных я слышал, что война окончится через три месяца, — торжественно объявлял он. — Фон-Клук дойдет до Парижа, Франция пойдет на уступки, и Англия откажется от продолжения войны.

М-р Уиндл ему не противоречил, хотя знал, что Генри ошибается. Сам м-р Уиндл перестал читать газеты и ни с кем не говорил о войне. Германия будет раздавлена, а Соединенные Штаты ввяжутся в войну…

Здоровье м-ра Хайка улучшилось, но вскоре за первым ударом последовал второй. М-с Уиндл настаивала, чтобы муж принял Генри компаньоном, и ее желание было исполнено. М-р Хайк сказал м-ру Уиндлу:

— Фабрика — ваша, делайте, что хотите. У меня нет ни родных ни детей, и завещание я написал в вашу пользу. Капитал у меня маленький, я неудачно помещал деньги. Должно быть, у меня задатки игрока. Но фабрика работает хорошо. Доходов с нее вам хватит до конца жизни, если вы сумеете обуздать вашего честолюбивого зятя. Но, быть может, он за это время научился уму-разуму.

М-р Уиндл был растроган. За эти долгие годы их странная дружба окрепла, хотя отношения их продолжали оставаться почти официальными. Друг друга они в сущности совсем не знали. Никогда не говорили о себе, о личных своих делах. Не поверяли друг другу секретов. О прошлом своего компаньона м-р Уиндл знал не больше, чем в первый день знакомства.

Иногда за завтраком м-р Хайк рассказывал своим приятелям о днях золотой горячки, но эти рассказы не приподнимали завесы над его прошлом. М-р Хайк два раза был женат и дважды наживал и спускал состояние; об этом он сообщил в первый же вечер, но больше не прибавил ни слова, а м-р Уиндл не решался его расспрашивать. Ясно было, что м-р Хайк предпочитает о себе умалчивать. Эти разговоры на отвлеченные темы могли показаться несколько странными. Да, оба компаньона были людьми чудаковатыми! Почему у м-ра Хайка не было личной жизни, почему он предавался размышлениям на отвлеченные темы, м-р Уиндл не знал. Что же касается самого м-ра Уиндла, то он понимал, почему предпочитает умалчивать о своем прошлом: если не считать нескольких ярких эпизодов, жизнь его прошла тускло. Неудачная жизнь… Быть может, так же сложилась жизнь м-ра Хайка? М-р Уиндл недоумевал, но знал, что спрашивать не следует.

М-р Хайк протянул еще несколько месяцев. Однажды он сидел в кресле, обложенный подушками, и по обыкновению беседовал с м-ром Уиндлом. Борода у него была совсем белая, а борода м-ра Уиндла приняла сероватый оттенок. Так сидели два старика и беседовали на тему о том, может ли сознание сохраниться после смерти.

— Признаюсь, я бы хотел знать, как пойдет дальнейшее развитие человечества, — сказал м-р Хайк. — Любопытно было бы сохранить сознание и наблюдать. А вы бы хотели?

— Не знаю, — отозвался м-р Уиндл. — Если все будет итти так, как теперь идет, то, пожалуй, и смотреть не на что.

— Должны быть перемены, — возразил м-р Хайк. — Будет на что посмотреть. Вы забываете о науке. Сейчас над нашими головами гудят аэропланы, а я помню время, когда мысль об аэроплане считалась нелепой. Да, сэр, я бы хотел носиться в эфире и следить, как осуществляют нелепые идеи. Допустим, что так называемая душа есть особая система электронов, которые могут отделиться от тела и носиться в пространстве. Электрон бесконечно мал, а следовательно, места хватит для всех. Да, наука упрощает все.

— Понимаю, — задумчиво сказал м-р Уиндл. — Но я бы не стал постукивать по столам и заниматься прочим вздором.

— Я тоже, — весело согласился м-р Хайк. — А теперь, м-р Уиндл, забудем о докторах, выкурим еще по одной сигаре и выпьем по стаканчику апельсинного бренди. Да, м-р Уиндл, многим и многим идеям оказывал я гостеприимство, но дверь всегда была открыта, чтобы они могли уйти так же свободно, как вошли. Я ни во что не верил с тех пор, как перестал верить в бога. А было мне тогда девять лет, и я видел, как отца моего застрелили в игорном притоне в Сан-Франциско. Застрелили, а потом вытерли кровь и вернулись к игре. Тогда я понял, что ничто на свете не имеет значения. С тех пор я ни во что по настоящему не верил, и ничто меня глубоко не задевало. Я не почувствовал боли, даже когда первая моя жена…

Третий удар помешал ему закончить фразу. У него отнялся язык. М-р Уиндл позвал японца и бросился за доктором. Ночью м-р Хайк скончался.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЕГО КАПРИЗ, НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД БЕЗОБИДНЫЙ

1

М-р Уиндл был одинок.

В дружбе, как и в любви, человек черпает утешение в воспоминаниях, когда наступает час разлуки. Но м-р Уиндл ничего — или почти ничего — не знал о покойном своем друге, ибо странной была их дружба. Один только раз, когда было уже слишком поздно, м-р Хайк сделал шаг к сближению и на секунду предстал перед м-ром Уиндлом, как человек, который надеялся и страдал. Всего несколько недель прошло после его смерти, но он уже превратился в тень. Нельзя без конца вспоминать рассуждения об электронах и испытывать приэтом удовлетворение. Да, при жизни м-р Хайк упорно скрывал свое лицо за этими рассуждениями. Беседа с ним доставляла м-ру Уиндлу удовольствие, но близкого общения, интимности, не было. М-р Уиндл привык к этим разговорам. Да, привычка… не больше… но теперь и этого не было. Жизнь казалась пустой скорлупой.

И в конторе все стало по иному. Теперь за конторкой м-ра Хайка с важным видом восседал Генри. Прощай, покой! М-ру Уиндлу некуда было бежать от дел. Больше всего ненавистны были эти совещания, на которых настаивал Генри. Втечение нескольких лет он натыкался на запертую дверь, за которой происходили таинственные совещания м-ра Уиндла с м-ром Хайком. Генри считал, что и он имеет право принимать в них участие. Особенно трудно было его устранить, когда он стал компаньоном, а теперь, после смерти м-ра Хайка, Генри решил отстаивать свои права. На следующий день после похорон, когда м-р Уиндл, погруженный в размышления, сидел за своим письменным столом, Генри подошел к нему с пачкой бумаг в руке.

— Сейчас мы откроем совещание, сэр, — твердо сказал он и направился к двери. — Никого сюда не пускайте, Пит.

Заперев дверь, он придвинул свой стул к стулу м-ра Уиндла и разложил на столе бумаги.

— Я должен обратить ваше внимание на некоторые факты, — начал он, а затем втечение двух часов детально излагал свои планы.

Усталый старик вынести этого не мог. Через месяц после смерти м-ра Хайка м-р Уиндл ушел от дел, предоставив зятю самостоятельно руководить предприятием.

2

Казалось, это был единственный выход. Да, он не мог ежедневно вникать в теории и вычисления Генри. Но в тот момент он не сознавал, чем грозит его уход от дел. А привело это к тому, что теперь м-р Уиндл должен был сидеть дома.

Чуть ли не сорок лет он держался в стороне от своей семьи. Втечение последних десяти лет проводил целый день в конторе, а каждый вечер — у м-ра Хайка. О семье он думал так мало, что совершенно себе не представлял, каково ему будет сидеть все время дома. Теперь у Матильды было восемь человек детей — она подарила, наконец, Генри сына. Остальные дети подрастали; старшей девочке было семнадцать лет. Матильда пополнела. С помощью матери и двух служанок она воспитывала детей и вела хозяйство. Конечно, домашняя обстановка не испугала бы хорошего семьянина, но трудно предположить, что человек, который втечение сорока лет старался держаться подальше от дома, внезапно воспылает любовью к семейному очагу. Атмосфера детской, визгливые голоса, шлепки, плач, разбросанные по всем комнатам иголки, булавки, катушки, ножницы, выкройки, бабьи сплетни и пересуды, — все это подействовало на м-ра Уиндла угнетающе. Он пожалел о том, что бросил контору. Легче было бы выносить совещания с Генри, чем эту домашнюю обстановку. Но теперь уже поздно. Генри забрал вожжи в свои руки и пользуется случаем показать, из какого теста он вылеплен. А м-р Уиндл не хотел быть помехой. Нет, придется ему остаться здесь, в этом большом доме, битком набитом женщинами и детьми.

Но в тихие летние дни можно было искать спасения на улице. И м-р Уиндл стал бродить по городу, возвращаясь домой только к обеду. Жена и дочь протестовали, но он был упрям и настоял на своем. Впрочем, эти прогулки особого удовольствия ему не доставляли: он не любил глазеть по сторонам. Одинокий и растерянный, бродил он по улицам, словно чего-то искал.

Если бы его спросили, чего он ищет, — он бы не мог ответить. Случилось, что он заходил к букинистам, перелистывал пыльные книги, иногда что-нибудь покупал. Но от чтения он отвык. Как-то попалась ему в руки книга, пробудившая воспоминания: то была «Новая Атлантида» Френсиса Бэкона. Заплатив четверть доллара, он сунул книгу в карман пальто и целый день вспоминал тот давно забытый разговор в лесу с Адой — этой странной и милой девушкой. Она говорила об Атлантиде — фантастической стране, где жизнь была иной. Там, в этой стране, она хотела бы жить.

Перелистывал страницы книги, м-р Уиндл убедился, что еще одному человеку пришла в голову та же странная мысль. Фрэнсис Бэкон… имя показалось м-ру Уиндлу знакомым: так звали того, кто, по словам м-ра Хайка, быть может, написал пьесы Шекспира. Во всяком случае он был мудрым человеком. Очевидно, ему хотелось жить в ином мире, и об этом написал он книгу.

Новая Атлантида! Название заманчивое… Но м-р Уиндл отвык читать; оторвавшись от книги, он погрузился в мечты. Просмотрел он только первые страницы.

Однако, сам не зная почему, он продолжал носить книгу в кармане пальто, не обращая внимания на протесты м-с Уиндл.

— Люди подумают, что ты носишь завтрак в кармане, — говорила она. — Карман оттопырен, и пола пальто обвисла. Право же, ты похож на одного из этих старых бродяг, которые вертятся в сквере. И почему у тебя ботинки не вычищены?

Быть может, ее замечание пробудило в нем дух противоречия, ибо м-р Уиндл в тот же вечер отправился в сквер. Несмотря на то, что он десять лет прожил в Сан-Анджело, город он знал плохо и понятия не имел о его достопримечательностях. В сквере выступали всевозможные ораторы и проповедники; это было место, где «торжествовала свобода слова».

Сквер и прилегающая к нему улица всегда были как бы открытым форумом. Каждый вечер, в любую погоду, здесь выступали, по крайней мере, два или три оратора, а иногда их собиралось до десяти. Рассыпавшись по площади, они произносили речи на темы религиозные и политические, а зеваки стояли и слушали. Когда м-р Уиндл явился в тот вечер в сквер, ораторы уже разглагольствовали.

Он прослушал доклад о какой-то новой религии. Целый час стоял он, словно пригвожденный к месту. Прохожие останавливались, смеялись и шли дальше, но м-р Уиндл не покидал своего поста. Нельзя сказать, чтобы он серьезно интересовался религиозными вопросами; жена давным-давно оставила надежду затащить его в церковь, но он привык слушать отвлеченные рассуждения, и в сущности ему было все равно, какой именно вопрос обсуждается.

Явился он и на следующий вечер и прослушал лекцию о социализме. А когда оратор умолк, м-р Уиндл присоединился к соседней группе и с неменьшим удовольствием стал слушать доклад о «рациональной диэте» — иными словами, о питании орехами и сырыми овощами. Ему и в голову не приходило перейти самому на такую диэту, он довольствовался тем, что слушал.

С тех пор м-р Уиндл каждый вечер появлялся в сквере. С полным беспристрастием выслушивал он самых разнообразных ораторов. За лето он перевидал целые полчища их; кое-кто из них страстно излагал свою точку зрения на войну, которая все еще тянулась в Европе; похоже было на то, что и Америка примет в ней участие. Войной м-р Уиндл не особенно интересовался: для него эта тема была мучительной и слишком «реальной», он предпочитал другие, хотя случалось, что ораторы высказывали о войне мысли достаточно оригинальные, чтобы его увлечь. Впрочем, какая бы тема здесь ни затрогивалась — война ли, политика или религия, — ораторы почти всегда развивали точку зрения необычную и странную; ведь защитники старых идей имели возможность говорить с кафедры и трибуны или писать в газете; им не нужно было взбираться на ящик из-под мыла и обращаться к толпе зевак.

После речи обычно начинались прения. Всегда находились два-три человека, которым было что сказать, а остальные собирались в кружок и слушали. Затем толпа расходилась по домам, и только небольшая кучка оставалась до конца прений. М-р Уиндл никогда не участвовал в диспутах. Приходил он сюда только для того, чтобы слушать.

3

Прошло лето, наступила осень, а м-р Уиндл по-прежнему появлялся по вечерам в сквере. Карман его пальто был оттопырен — он все еще носил с собой книжку, которую надеялся когда-нибудь прочесть, хотя до сих пор мог одолеть только несколько страниц. Жена и дочь отказались от попытки удержать его дома; в конце концов они давно уже привыкли к его отсутствию. Но м-с Уиндл сказала ему:

— Глупо толкаться в сквере, это тебя до добра не доведет. Пустая трата времени — слушать этих болтунов!

М-р Уиндл, не возражая по существу, упрямо продолжал посещать сквер.

— Это, знаете ли, его слабость, — извиняющимся тоном говорил Генри соседям.

М-р Уиндл был почтенным старым дельцом, и каприз его мог показаться несколько странным, но, впрочем, безобидным. Во всяком случае Генри был рад, что старик не является в контору.

4

В ту осень м-р Уиндл простудился и неделю просидел дома. Когда он, наконец, снова явился в сквер, там разыгрывалась сцена драматического характера. М-р Уиндл не читал газет и, всегда витая в облаках, не следил за событиями, — вот почему он был совершенно не подготовлен к тому, что происходило.

Сквер имел необычный вид. Только в одном углу собралась большая толпа, и оттуда доносились гневные крики. Обычно среди слушателей, всегда благодушно настроенных, преобладали бедняки, но сегодня слушателями были несомненно люди зажиточные; казалось, что-то их раздосадовало, но в то же время они наслаждались каким-то зрелищем. М-р Уиндл прислушался, но голос оратора до него не долетал; время от времени из толпы вырывались крики, свистки, хохот и насмешки. М-р Уиндл недоумевал, но не мог разглядеть, что происходит. Пробираясь сквозь толпу, он неожиданно наткнулся на полисменов, которые образовали цепь и удерживали толпу, чтобы не остановилось движение на улице, прилегающей к скверу. Еще несколько полисменов охраняли полицейский фургон, к которому в этот момент тащили какого-то человека. Это был крупный, грубоватый на вид парень, и м-р Уиндл предположил, что произошла уличная драка. Но через секунду к фургону подвели второго парня, затем третьего, а толпа одобрительно гудела. Один из полисменов, добродушный ирландец, обратил внимание на м-ра Уиндла.

— Хотите поглядеть, что здесь творится? — спросил он. — Я вас пропущу.

И м-р Уиндл очутился в первом ряду зрителей, отделенный от толпы цепью полисменов, которые размахивали дубинками. Около ящика из-под мыла стояла группа молодых людей, державших знамя с лозунгом: «Свобода слова». В эту минуту полисмен стащил с ящика коренастого юношу, который хотел произнести речь, но не успел сказать и двух слов. Толпа разразилась хохотом. Другой полисмен повел оратора к фургону, а от маленькой группы отделился какой-то подросток и поднялся на ящик. Полисмен стоял рядом и ждал.

— Товарищи рабочие! — крикнул мальчик. — Нам говорят, что конститу…

Ему не дали говорить, стащили с ящика и увели, а толпа восторженно заревела. Еще один выступил вперед, громко высморкался и влез на ящик. Снова толпа загудела, когда его повели к повозке.

М-р Уиндл смотрел, не веря своим глазам, а маленькая группа медленно таяла. Повозка, битком набитая арестованными, отъехала, ее место заняла другая. А юноши один за другим поднимались на ящик из-под мыла.

Недоумение м-ра Уиндла сменилось унынием. Он не понимал, в чем тут дело, и не задумывался над этим вопросом. Он слышал, как в толпе кто-то злобно сказал:

— Так им и нужно, сукиным детям!

К тому времени м-р Уиндл вспомнил, к какой категории ораторов принадлежат арестованные, ибо люди, выступавшие в сквере, делились как бы на категории, причем у каждой было свое лицо. Да, м-р Уиндл умел отличать социалистов от вегетарианцев. Но сейчас он был возмущен не тем, что полисмены не давали выступать именно социалистам. Важно было то, что полиция посягнула на традиции сквера. Он не знал, чем это объясняется: давно уже он перестал интересоваться вопросом, почему представители господствующих классов поступают так, а не иначе; несомненно, какие-то основания у них были, но он не задавал себе вопроса, какие именно. Знал он только одно: эти люди решили разрушить то последнее убежище, где он мог отдыхать от жизни, к которой был неприспособлен. В сквер — туда, где ораторы излагали новые и странные идеи, — вторглись полисмены. И он знал, что нет надежды отстоять неприкосновенность сквера. Толпа ликовала, а маленькая группа состояла теперь только из трех или четырех человек. Полисмен, стоявший настраже возле ящика, развеселился и потешал толпу остротами. Наконец последний человек, держа в руках знамя, влез на ящик.

— Это только начало… — сказал он.

— Ошибаешься, это — конец! — крикнул полисмен, стаскивая его с ящика. — В тюрьме тебе не понадобится знамя!

И полисмен швырнул знамя в толпу.

— Получайте на память о свободе слова!

Оно было подхвачено, разорвано и растоптано.

Да, действительно, это — конец. Волна негодования захлестнула м-ра Уиндла. Он думал: «Теперь все кончено. Незачем мне больше приходить сюда».

Полисмен с усмешкой осматривался по сторонам.

— Ну, нет ли еще желающих? — спросил он.

Толпа молчала; все ждали, не появится ли еще кто-нибудь.

— У тебя еще есть место в повозке, Том? — крикнул полисмен, желая растянуть комедию, доставлявшую удовольствие толпе.

— Да, одно местечко найдется!

— Не заставляйте нас ждать! — продолжал полисмен. — Вперед, защитники свободы слова!

М-р Уиндл с тоской оглянулся: неужели все эти люди были врагами сквера? Вдруг в толпе мелькнуло лицо черноволосого молодого человека, показавшееся ему знакомым и симпатичным, словно он его знал много лет назад. Через секунду толпа его заслонила. Неподалеку от м-ра Уиндла стояла белокурая девушка; глаза ее горели негодованием. На одно мгновение взгляды их встретились, и снова м-р Уиндл отдался странной иллюзии: эту девушку он тоже когда-то знал. Молча обменялись они сочувственными взглядами…

— Ну, выходите! Дорога свободна! — насмешливо крикнул полисмен.

Толпа торжествовала; опечалены были только старик и молодая девушка.

— Выходите! — повторил полисмен.

И тогда м-р Уиндл второй раз за всю свою жизнь поступил импульсивно: он подошел к ящику из-под мыла и влез на него.

Очутившись на возвышении, он почувствовал страх. Он удивлялся самому себе. Толпа была разъярена, это он вызвал ее гнев. Толпа — многоголовое чудовище — смотрела на него и вопила. Он чувствовал, что она хочет растерзать его на части, как растерзала знамя. Он боялся ее и не мог выговорить ни слова. Это была ошибка, ужасная ошибка. Он совсем не хотел влезать на ящик! Но раз уже он влез… можно ли спуститься? Нет, нельзя… толпа не допустит. Нужно, чтобы его арестовали. Тогда толпа его не тронет: полисмены не позволят. Но, ведь для того, чтобы быть арестованным, нужно раньше что-то сказать. А ему нечего сказать! Зачем выкинул он эту нелепую штуку?..

В этот момент он увидел в первом ряду зрителей белокурую девушку… Аду… Она подняла руки и захлопала в ладоши. Она аплодировала ему. И вдруг м-р Уиндл понял все, Он это делает ради нее! Вчера она хотела, чтобы он это сделал… сказал что-то этим разгневанным людям. Но все-таки он не знал, о чем должен говорить. И обратился непосредственно к ней.

— Что мне сказать? — начал он.

Сильная рука полисмена стащила его с ящика. От гикающей толпы его увели к повозке и впихнули туда.

Тогда-то м-р Уиндл понял, что был жертвой странной галлюцинации.

— Полисмен! — сконфуженно обратился он к одному из тех, что охраняли повозку с арестованными.

Это был тот самый парень, который пропустил м-ра Уиндла вперед. Быть может, он поймет, что произошло недоразумение.

— Молчать! — не оборачиваясь, гаркнул полисмен и, размахнувшись, ударил м-ра Уиндла кулаком по лицу… ударил не глядя… даже зубов не вышиб и только рассек губу.

М-р Уиндл приложил руку к губам; потом задумчиво посмотрел на окровавленные пальцы. Да, кровь… нелепый кошмар был явью.

С грохотом отъехала повозка. Арестованных везли по направлению к полицейскому участку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЕГО КРУШЕНИЕ У НЕЗНАКОМЫХ БЕРЕГОВ

1

Вполне естественно, что впоследствии м-р Уиндл не любил вспоминать об этой странной галлюцинации. Не очень-то приятно сознавать, что на свой мозг нельзя положиться… что он может тебя предать, толкнуть на безумный или преступный шаг!.. Но сначала м-ру Уиндлу казалось, что кто-то другой его предал. Нежный голубоглазый призрак Ады, преследовавший его все эти долгие годы, разделявший все его фантастические мечты, вместе с ним сохранявший воспоминание о нелепых ребяческих его грезах, — да, это он предал м-ра Уиндла врагам, чтобы те его высмеивали, мучили, оскорбляли! Казалось, Ада из мира грез перешла в мир реальный, а он, ошеломленный тем, что фантастика и суровый мир фактов слились в одно, утратил ощущение реальности. М-р Уиндл забыл о том, что он — старик, а Ада, — если она жива, — старуха. В тот момент они оба были молоды, ибо царство грез внезапно превратилось в мир реальный. Вот почему м-р Уиндл сделал глупость… но кроме него никто не будет об этом знать! Ада его покинула, и тогда начался этот кошмар.

Тем не менее, вспоминая ее взгляд и выражение лица, он не мог ее ненавидеть. Ада, которая казалась такой реальной и близкой, неспособна была его предать! Да, он попрежнему верил в нее, доверял ей! Если это доверие привело к тому, что сейчас происходило… ну, что ж, ничего не поделаешь… все-таки он будет ей доверять.

2

Позже м-р Уиндл припомнил, как его везли по улицам в полицейском фургоне, но что за этим последовало, он вспомнить не мог; знал только, что у него отобрали маленькую книжку — «Новую Атлантиду», — а также перочинный нож, часы, деньги, воротничок и галстук, а затем впихнули в камеру, где находилось еще несколько человек. Очевидно, мозг его все еще был затуманен; впоследствии он смутно припоминал, что несколько раз с ним пытались завязать разговор. Окончательно он пришел в себя только тогда, когда его оставили в покое.

Он сидел на холодном цементном полу, прислонившись спиной к стальной стене. Люди вокруг него болтали и смеялись. Кто-то опирался на его колени. Должно быть, в камере было тесно, но все-таки можно было двигаться. Сколько человек сюда посадили? Пять или шесть? Бледный лунный свет — быть может, свет фонаря снаружи — падал в окно, защищенное решоткой, а сквозь глазок в двери просачивался сероватый свет. На полу лежали люди. Кто-то рассказывал анекдот. Потом все захохотали. Это был беззаботный, мальчишеский смех.

«В конце концов, — подумал м-р Уиндл, — я мог бы очутиться и в худшем месте!».

Он стал прислушиваться к разговорам. Эти веселые ребята чувствовали себя здесь, как дома. Шутили, смеялись, словно были на пикнике… М-р Уиндл вспомнил, что там, в сквере, они показались ему растерянными и слабыми. Быть может, потому что их было так мало. При ближайшем рассмотрении они оказались отнюдь не слабыми и растерянными. М-р Уиндл привык к полумраку и стал их рассматривать.

Одного — с деревянной ногой, которую тот снял, чтобы чувствовать себя свободнее, — звали Питом; другого — белокурого гиганта — звали Оскаром. Остальных — Майка, Педро и Скотти — м-р Уиндл плохо мог рассмотреть. Все они, казалось, хорошо друг друга знали; их шуток м-р Уиндл не понимал. Они болтали, не обращая на него ни малейшего внимания.

Несомненно, м-р Уиндл был для них загадочной фигурой. В их камере он появился без галстука, без воротничка и с разбитой губой, но, несмотря на это, имел вид вполне респектабельный. Конечно, они не слыхали о странном инциденте, которым закончилась вечерняя демонстрация в сквере, и понятия не имели, почему м-р Уиндл попал в их камеру. А м-ру Уиндлу не пришло в голову дать им объяснение. Он и сам не понимал, почему очутился здесь.

Они могли бы предположить, что имеют деле с самым обыкновенным преступником, которого посадили сюда за неимением свободной камеры. Но вид м-ра Уиндла и манера себя держать опровергали это предположение. Будь он профессиональным карманщиком или одним из тех пожилых джентльменов, которые пристают к маленьким девочкам, он бы презрительно их сторонился. Но м-р Уиндл, видимо, был настроен дружелюбно.

Дело в том, что эти ребята напоминали м-ру Уиндлу веселых и добродушных клиентов Джонни Нолэна, трактирщика из Бостона. Здесь он себя чувствовал почти как дома. Почти, но не совсем. В салуне Джонни он понимал, о чем идет речь, но здесь слова были какие-то непонятные. Конечно, там, в сквере, ему приходилось слышать их ораторов. Если оратор говорил о «создании нового общества в скорлупе старого», м-р Уиндл знал, какие за этим последуют фразы. Но сейчас, прислушиваясь к их непринужденным разговорам, он мог лишь смутно догадываться, о чем идет речь.

Должно быть, подозрения, вызванные м-ром Уиндлом, рассеялись, потому что среди ночи один из товарищей м-ра Уиндла по камере подошел к нему и попытался его распропагандировать. Это был коренастый молодой человек, говоривший с сильным шотландским акцентом. На свою беду он вечером хлебнул виски, и сейчас язык у него немного заплетался. Он пообещал разъяснить м-ру Уиндлу сущность классовой борьбы, разъяснить так, что младенец — и тот поймет. По его словам, он был знатоком классовой борьбы. Взяв м-ра Уиндла за лацкан пиджака и наклонившись к самому его лицу, он приступил к пространному объяснению. Быть может, виновата была виски, либо умонастроение м-ра Уиндла; как бы то ни было, но он получил очень туманное представление о классовой борьбе. Тем не менее он изредка кивал головой и говорил: «Понимаю». При этом он чувствовал себя не в своей тарелке, и когда молодой человек оставил его в покое, м-р Уиндл забился в дальний угол.

Затем шотландец поспорил с одним из товарищей из-за какой-то девушки, и дело кончилось бы дракой, если бы не вмешался Оскар.

— Как тебе не стыдно, Скотти! Напился в такой день, как сегодня! — упрекнул юноша, которого звали Питом. — Ты позоришь движение!

Скотти, огорченный упреками, отошел в угол, сел и заплакал.

Затем Оскара попросили что-нибудь спеть; сначала он отказался.

— Сами знаете, что произойдет, если мы поднимем шум!

М-р Уиндл понятия не имел о том, что может произойти, а товарищи настаивали. Наконец он запел какую-то странную и очень грустную песню, — норвежскую, как предположил м-р Уиндл; припев подхватили Пит и Скотти. После этого Скотти спел матросскую песню, тоже с припевом. А затем все они с увлечением запели незнакомую м-ру Уиндлу песню на мотив старого гимна с каким-то непонятным припевом.

Пели они очень громко, словно бросали вызов; в соседних камерах арестованные присоединились к хору, и вскоре вся тюрьма огласилась пением. Явилась стража, и велено было прекратить пение, но они продолжали петь. Тогда полисмены принесли рукав и окатили арестованных ледяной водой.

Молодежь особого внимания на это не обратила, но у м-ра Уиндла начался звон в ушах и заболело сердце. Тем не менее он заснул, лежа на мокром полу камеры, но вскоре проснулся. Зубы у него стучали от озноба; его бросало то в жар, то в холод, и он дрожал всем телом. Кто-то подложил ему под голову пальто вместо подушки, а Пит и Оскар растирали его руки. Он узнал, что арестованные просили позвать врача, но им отказали.

М-ру Уиндлу казалось, что долго он не протянет. Но мысль о смерти его не испугала. А затем камера исчезла, и он очутился в своей конторе: м-р Хайк, положив ноги на стол, рассуждал о том, Бэкон ли написал пьесы Шекспира. Почему-то м-р Уиндл считал этот вопрос очень важным. Потом он гулял в лесу с Кристофером, и Кристофер говорил о Шелли; звучным голосом декламировал стихотворение, и м-р Уиндл отчетливо разобрал слова: «Ветер разносит мертвые мои мысли по всей вселенной; зола и искры — слова мои людям». Нет, это была Ада, а не Кристофер! Ада сидела на берегу пруда, болтала ногами в воде и смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами. «Не бойтесь, — говорила она, — все это сбудется в Атлантиде!».

Он попытался сесть. Его удерживали.

— Лежи спокойно, старичок.

Он сунул руку в карман пальто и сказал:

— Они ее взяли.

— Что взяли?

— Атлантиду.

— Он бредит, — сказал кто-то.

— Только бы он не начал кричать. Они опять принесут рукав, и это его добьет.

— Говорю вам, — она моя! — произнес м-р Уиндл. — Отдайте ее мне!

И он без чувств упал на руки Оскара.

3

Жизнь некоторых из нас можно представить в виде крохотной комнатки, отделенной перегородками от хаоса, — в виде аккуратной маленькой каморки, защищенной стеной условностей, привычек, законов и обычаев от стремительного потока жизни. Так уютны эти маленькие каморки, что многие из нас живут в них счастливо до самой смерти. Но случается иногда, что любопытный человек пробуравливает дырочку в перегородке и с изумлением узнает, как хрупки эти стены. Через эту дырочку, зачарованный и устрашенный, он впервые видит внешний мир, и с тех пор становится словно другим человеком. Но вскоре мебель в каморке переставляют так, что какой-нибудь предмет заслоняет дырочку в перегородке, либо сам человек вешает на это место портрет своей возлюбленной. Он знает, что есть в стене отверстие, но рискует слишком часто в него смотреть, — боится, как бы не закружилась у него голова и как бы не провалился он сквозь тонкую стену в хаос.

Бывает и так, что человек совершенно случайно и ненамеренно — быть может, ослепленный страстью, — проламывает эти стены и из каморки выходит в мир непонятный и безжалостный, где нет ничего невозможного и где он сам — уже не тот, кем был раньше. И вдруг он видит себя стоящим на эшафоте или держащим револьвер у виска, ибо иногда смерть заманчивее жизни, которая не по силам. Встречаются и такие люди — несомненно, это те, что чувствовали себя связанными в предназначенных им каморках, — которые прекрасно ориентируются в хаосе и не пожелали бы вернуться назад, даже если бы это было возможно.

И, наконец, иные возвращаются в знакомую каморку, и приключения, пережитые ими в мире хаоса, вспоминаются, как сон, — сон странный, но не мучительный; заключенные в свою клетку, смотрят они задумчиво и недоумевающе на стены, казавшиеся такими прочными…

М-р Уиндл очнулся у себя дома; жена, дочь и доктор стояли около его постели.

Он попытался заговорить.

— Тише! — сказали они. — Выпей лекарство!

Он упрямо покачал головой, собрал все свои силы и шопотом спросил:

— Они ее вернули?

— Он все еще бредит, — сказала м-с Уиндл.

Но дочь поняла. Она вышла из комнаты и вернулась с маленькой книжкой — той самой, которую он все эти месяцы носил в кармане пальто.

— Это тебе нужно? — спросила она, показывая ему книгу.

Он радостно улыбнулся.

— Вот, здесь она будет лежать, — сказала дочь, засовывая книгу ему под подушку. — А теперь будь умником, папа, и выпей лекарство.

Он проглотил микстуру, закрыл глаза и заснул.

Проснувшись, он сначала не мог определить, что в действительности с ним случилось и что было лишь его фантазией. Несколько дней пребывал он в недоумении, не решаясь задавать вопросы. Он знал, что был жертвой галлюцинации: образ белокурой девушки, Ады, ворвался в действительность. Трудно решить, что именно было реальным. А он не хотел, чтобы окружающие смотрели на него, как на сумасшедшего.

Вскоре он узнал, что пребывание в тюрьме было вполне реальным. Да, он сидел в тюрьме, — он, Натэниел Уиндл!

Но как он оттуда вышел? Об этом ему рассказали. Генри добился его освобождения, объяснив, что произошла ошибка. Родные заботились о том, чтобы газеты умолчали об инциденте. Это было бы ужасно, ибо какое объяснение могла дать семья? А теперь никто ничего не знал. Соседям сказали, что м-р Уиндл заболел.

Все это рассказал ему Генри. Он дал знать в полицию, когда м-р Уиндл не вернулся в тот вечер домой. Имя его нашли в списках арестованных. Тогда Генри отправился в полицию и объяснил им, в чем дело. Неслыханное издевательство — арестовывать такого человека, как м-р Уиндл! Но начальник полиции придерживался другого мнения, и Генри решил обратиться к одному влиятельному политическому деятелю — некоему Дэну О’Брайну. Разбудил его среди ночи и сообщил о случившемся. М-р О’Брайн сказал: «Ладно, я переговорю с начальником полиции!» И тот вычеркнул м-ра Уиндла из списков и вместе с Генри отправился в тюрьму.

Вся семья была убеждена, что полиция допустила нелепейшую ошибку. М-р Уиндл остался этим очень доволен — нелегко было бы объяснить, как он очутился на этом ящике из-под мыла. Из членов семьи никто ничего не знал.

В худшем случае все считали, что праздное любопытство довело его до беды. И это было в высшей степени неприятно. Они знали, что ему незачем было стоять там и слушать такие речи. М-с Уиндл втайне надеялась, что урок послужит ему на пользу.

И она не ошиблась. Лежа в постели или греясь на солнце, м-р Уиндл, ослабевший после болезни, немало размышлял о своей безумной выходке. Да ведь он мог умереть там, в камере! И умер бы, не приди ему на помощь Генри. М-р Уиндл был растроган, представляя себе, как Генри искал его по всей тюрьме, осматривая одну камеру за другой. Он чувствовал, что до сих пор не умел ценить Генри.

Когда в комнату входила жена и приносила бульон и лекарство, он с раскаянием вспоминал, как она его предостерегала: «Это тебя до добра не доведет!» — Она знала, что он — старый дурак, и хотела его защитить. Только теперь оценил он ее преданность.

А его дочь… Удивительно, как обе женщины самоотверженно за ним ухаживали, заботились о его здоровьи и благополучии. Да, раньше он не ценил домашнего уюта.

4

Был ясный зимний день, когда м-р Уиндл в первый раз вышел один на улицу. Долго пришлось ему бороться, пока он снова не обрел своей независимости. Женщины хотели держать его пришитым к юбке. Кажется, они опасались выпускать его из дома без провожатого. С негодованием он говорил себе, что они считают его старым идиотом.

Приятно было снова почувствовать себя свободным. Приятно уйти из дома. Дальше он не в силах был выносить домашнюю обстановку.

Он отправился в сквер и осмотрелся по сторонам; странные эмоции его захлестнули. Этот жалкий сквер, где росли растрепанные смоковницы, а на скамьях сидели бедняки, просматривающие в смятой газете отдел «Спрос и предложение труда», — этот маленький островок в самом центре города показался ему чем-то священным, словно забытое поле битвы или разрушенный храм, покинутый верующими. Слезы выступили у него на глазах.

Он опустился на скамью, достал из кармана книжку о Новой Атлантиде и раскрыл ее. Много раз читал он первую страницу, а дальше так и не пошел. И сейчас он снова начал с первой страницы.

«Мы отплыли от Перу (где пробыли целый год) в Китай и Японию. Путь наш лежал через южные моря, и провизии мы с собой взяли на двенадцать месяцев. Впродолжение пяти месяцев дул попутный, хотя и слабый ветер с востока. Но затем ветер изменился и подул с запада, и в течение многих дней мы почти не продвигались вперед и готовы были вернуться. Наконец поднялся сильный юго-восточный ветер, погнавший наше судно к северу. К тому времени не осталось у нас провизии, хотя запасы были сделаны большие. Без припасов остались мы в великой водной пустыне и, почитая себя погибшими, стали готовиться к смерти.

К вечеру следующего дня на севере показалось что-то похожее на густую гряду облаков, и у нас вспыхнула надежда — не земля ли там. Мы знали, что южные моря неисследдваны и, быть может, некоторые острова или даже континенты до сих пор не открыты. Поэтому мы всю ночь держали путь на север, где чудилась нам земля. На рассвете следующего дня мы ясно различили землю; берег был лесистый — вот почему нам казалось, что мы видели темную гряду облаков. Через полтора часа мы вошли в защищенную от ветра гавань большого города.»

Дальше м-р Уиндл читать не стал. Оторвавшись от книги, он погрузился в туманные мечты… мечты об Атлантиде — стране, где могли бы осуществиться все его юношеские стремления…

5

Снова м-р Уиндл стал бродягой, неутомимым искателем, который сам не знает, чего ищет.

Твердо решил он быть благоразумным. Больше он не попадет в беду… Но однажды, проходя по грязной улице в одном из торговых районов, он увидел вывеску над дверью, и воспоминания о нелепом инциденте снова пришли ему на память. Он узнал, что здесь находится клуб тех юношей, которые выступали в сквере и были посажены в тюрьму. М-р Уиндл невольно остановился и с трудом устоял против соблазна войти. Быть может, он бы встретил здесь кого-нибудь из тех подростков, с которыми провел ту памятную ночь в камере.

Он побрел дальше, но на следующий день вернулся. На этот раз он не останавливался, прошел по другой стороне улицы и мимоходом взглянул на грязный подъезд, — словно влюбленный юноша, который стыдится людей. Да, и м-р Уиндл был пристыжен. Неужели этот инцидент ничему его не научил? Неужели он способен снова сделать глупость? «Нет!», — решительно сказал он себе, и, не оглядываясь, прошел мимо.

На третий день он вернулся и вошел в дом.

Пришлось подниматься по темной лестнице, и у м-ра Уиндла было время подумать о своем нелепом поведении; он приостановился, а затем стал медленно спускаться, но, сделав несколько шагов, круто повернулся, поднялся наверх и остановился перед дверью, к которой была прибита табличка: «I. W. W.[2] Главный комитет».

Открыв дверь, он вошел в большую комнату; часть ее была отгорожена перилами, за которыми стояли конторки. За конторками работали двое молодых людей. На стенах висели объявления, оповещающие о том, где можно получить работу, или предлагающие делать взносы. Тут же висел цветной плакат, возвещающий о бале «Красной зари». По эту сторону перил стояли столы и стулья. За одним из столов двое молодых людей играли в карты, за другим — трое вели серьезный разговор, дальше какой-то юноша читал книгу.

М-р Уиндл посмотрел на этих юношей. Никого из них он не знал. Они не обратили на него внимания, но один из молодых людей, сидевших за конторкой, встал, подошел к перилам и спросил:

— Чем могу служить?

М-р Уиндл не знал, что ответить. В сущности ему нечего было здесь делать. Что мог он сказать? Не лучше ли сделать вид, что он попал сюда по ошибке, а затем спокойно удалиться? Не зная, на что решиться, м-р Уиндл поднял голову и увидел второй плакат, оповещающий о бале «Красной зари»; на этот раз внимание его привлекли слова: «Билеты продаются здесь; цена полтора доллара».

— Я… я бы хотел купить билет на бал «Красной зари», — сказал м-р Уиндл.

— Билет? Один? — спросил молодой человек.

— Да, один, — твердо произнес м-р Уиндл.

Молодой человек вернулся к своей конторке, достал билет и получил с м-ра Уиндла деньги.

— Больше ничего?

— Больше ничего, благодарю вас, — грустно сказал м-р Уиндл.

Молодой человек отвернулся, и м-р Уиндл почувствовал глубокое разочарование. В сущности он и сам не знал, на что надеялся, но ему не хотелось, чтобы визит его закончился так просто.

В последний раз окинул он взглядом комнату. В эту минуту вошел молодой человек, и м-р Уиндл узнал в нем одного из своих товарищей по камере в ту памятную ночь. Почувствовав замешательство, м-р Уиндл отвернулся и стал читать одно из объявлений, висевших на стене. Он подождет, пока юноша не усядется за один из столов, а затем незаметно выскользнет из комнаты. Да, этого юношу звали Майком; с ним хотел вступить в драку молодой шотландец. Но там, в камере, было темно, юноша его не узнает, а если и узнает, все равно им нечего сказать друг другу. М-р Уиндл, нахмурившись, читал объявление, когда за его спиной послышались шаги.

— Чорт возьми! Посмотрите-ка, кто к нам пришел! — крикнул юноша.

М-р Уиндл подумал было, что это товарищеское обращение относится к нему. Нет, не может этого быть! — тотчас же решил он, не спуская глаз с объявления. Но в эту минуту чья-то рука легла на его плечо, и он оглянулся.

— Здравствуйте! — весело сказал юноша, протягивая ему широкую мозолистую руку. — Вы меня узнаете, не правда ли? Я — Майк Брэди.

М-р Уиндл пожал ему руку.

— Как поживаете, м-р Брэди? Я… Мне почему-то пришло в голову заглянуть сюда.

— Но почему же вы нам не сказали, эх, вы…

Майк во-время остановился: очевидно, с языка его готово было сорваться не очень-то почтительное, но дружеское словечко. Он с энтузиазмом потряс руку м-ра Уиндла.

— А что же мне было говорить? — спросил м-р Уиндл, стараясь высвободить онемевшую руку.

— Почему вы нам не рассказали о том, что вы в тот вечер сделали и как попали в нашу камеру? Ведь мы понятия не имели. Скажите, как вас зовут?

М-р Уиндл назвал свое имя.

— Идите сюда, — сказал Майк и потащил его за перила. — Я вас хочу познакомить с нашими ребятами. Гарри! Дэв! Знакомьтесь! Вот тот самый человек, который тогда — осенью — последний влез на ящик! М-р Уиндл, это — товарищ Джонсон, наш секретарь, и товарищ Пирсон, казначей.

— О, так вы — тот самый человек! — почтительно и с любопытством сказал Джонсон.

— Очень рад познакомиться с вами, м-р Уиндл! — воскликнул Пирсон. — Мы столько о вас слышали!

— Эй, ребята! Сюда! — крикнул Майк.

Ребята явились на зов, и м-р Уиндл с ними познакомился. Он был несколько ошеломлен, но в то же время очень доволен радушным приемом.

— Мы очень беспокоились, — заговорил Майк. — Ведь мы понятия не имели, что с вами случилось. Как хорошо, что вы живы и здоровы!

И от избытка чувств он стал рассказывать о ночи, проведенной в тюрьме, хотя все присутствующие об этом знали.

— Да, — сказал один из юношей. — А я сидел в смежной камере. Здорово мы в ту ночь вымокли!

Он с восхищением смотрел на м-ра Уиндла. Для него самого попасть в тюрьму под холодный душ было делом привычным, но он считал достойным внимания тот факт, что м-р Уиндл, посторонний человек, разделял их злоключения.

— Мы ничего не знали, пока не вышли из тюрьмы, — продолжал Майк. — А на воле все и каждый толковали об этом и спрашивали, кто этот старик, который в тот вечер влез на ящик. Девушки, бывшие на митинге, рассказали нам, что, в ответ на насмешливые приглашения полисмена продолжать митинг, вышел высокий худой старик с седой бородой и принял вызов. Тогда Пит-Деревянная Нога догадался и говорит: «Готов биться об заклад, что это он сидел с нами в одной камере!».

Значит, они говорили об этом… о нем говорили! Восхищались им! М-р Уиндл был смущен и взволнован. Его опьяняла мысль, что эти люди восхищались его храбростью…

— Да, Пит-Деревянная Нога догадался, — задумчиво протянул Майк. — Бедняга… он вышел из игры….

— Как? Что с ним случилось? — осведомился м-р Уиндл.

— Убит в Ситтле… Участвовал в столкновений с полицией, — ответил товарищ Джонсон.

И м-ру Уиндлу рассказали, как погиб Пит.

— А шведа Оскара вы помните? Он был тогда с нами. Тоже умер. Убит в тюрьме, в долине Сакраменто.

— И Скотти умер, — сказал кто-то.

— Да, я помню их… — отозвался м-р Уиндл.

Он знал, что не заслуживает восхищения этих юношей. Они сражались за дело, в которое верили, и во имя этого дела умирали. А он попал в их компанию случайно — в тот вечер он повиновался какому-то непонятному импульсу. Ему хотелось им объяснить, что произошло недоразумение, но по обыкновению он не находил слов. Он был сконфужен и пристыжен.

Пришли еще несколько человек; м-ра Уиндла им представили и снова рассказали всю историю. А он все острее ощущал фальшь своего положения, нелепость своих претензий на содружество с ними. Эти юные герои принимали его, как товарища. Хотел бы он иметь право на их дружбу, но он знал, что права этого он не имеет. Положение было затруднительное… А если разговор затянется, они его раскусят, поймут, что он — трус, и будут презирать. Нужно поскорей уйти.

Улучив удобный момент, м-р Уиндл распрощался с ними и каждому пожал руку. Они просили его навещать их, а он дал слово, но не намеревался его сдержать. Он хотел отрезать себя навсегда от приключений той ночи.

Нет, вторично он сюда не придет: не нужно портить воспоминание о радушном приеме. В следующий раз они захотят узнать, что́ он в сущности собой представляет… и узнают правду. Нет, больше он не посмеет к ним итти… Но воспоминание об этом приключении он сохранит до конца жизни.

6

В тот вечер он нашел у себя в кармане билет на бал «Красной зари». Сегодня четверг, а бал назначен на субботу… Конечно, он не собирался итти, но билет сохранил. На следующий день он снова и снова возвращался к мысли, которую считал нелепой. Эти юноши будут на балу… конечно, со своими возлюбленными. Мысленно он представлял себе, как они танцуют под музыку, а он сам обретается где-нибудь на заднем плане и благосклонно на них посматривает. Да, приятно было бы посмотреть, как ребята веселятся. А почему бы не пойти? Ему казалось, что он имеет право в последний раз взглянуть на них. В конце концов, ведь, он сидел с ними в тюрьме! Да, хотя это и произошло случайно и нелепо, но факт остается фактом: ту ночь он провел с ними в одной камере. Что-то общее у них было. Вместе с ними он пел и страдал. Он лежал в объятиях Оскара, а голова его покоилась на пальто Пита. Это была реальность, о которой нельзя забыть.

Может быть, он все-таки пойдет на бал «Красной зари»…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЕГО НОВЫЙ МИР

1

Вечер бала запомнился м-ру Уиндлу, как событие еще более туманное и нереальное, чем ночь, проведенная в тюрьме. Юный его приятель Майк наткнулся на м-ра Уиндла в вестибюле и потащил его в бар, прилегающий к танцовальному залу. Здесь он познакомился с молодыми людьми, которые дружески хлопали его по спине и предлагали выпить вместе. Он был глубоко убежден, что недостоин их дружбы, и это убеждение окрепло, когда он едва не захлебнулся крепкой виски, после чего ему удалось улизнуть от веселых ребят. Когда прошло головокружение, — дело в том, что м-р Уиндл не привык к крепким напиткам, — он пробрался на балкон, уселся в свободной ложе и стал смотреть вниз, на танцующих.

М-р Уиндл давно уже перестал обращать внимание на внешний мир и, следовательно, понятия не имел о том, как развлекаются американцы. Во втором десятилетии нового века в Америке, благодаря завоеванному досугу и материальному прогрессу, вспыхнуло увлечение танцами и негритянской музыкой, в костюмах преобладали варварские цвета, возродился невинный языческий культ тела. А м-р Уиндл ровно ничего не знал б том, как изменился мир с семидесятых годов прошлого века. Он был совершенно неподготовлен к тому, что видел, словно из семидесятых годов сразу попал в век двадцатый. Но в 1876 году такое зрелище не могло бы шокировать молодого м-ра Уиндла, и в 1916 году оно не шокировало м-ра Уиндла — старика.

Перед ним словно развертывались фантастические сцены, о каких он, быть может, мечтал в те тусклые годы, когда продавал турнюры. Втайне он всегда возмущался спеленутыми и изуродованными женскими телами… А эти девушки — девушки его грез — носили свободные костюмы, подчеркивающие линии красивого тела. М-р Уиндл смотрел на них, словно зачарованный. Он не задавал себе вопроса, сон это или явь, но все казалось ему нереальным. Музыка убаюкивала его, отрывая от мучительной реальности. Это волшебное зрелище — так же, как беседы с Кристофером и день, проведенный с Адой, — ничего общего не имела с реальной жизнью. Сейчас осуществлялась мечта его юности, развертывалась сказка из «Тысячи и одной ночи», и никаких вопросов у него не возникало. Он был готов ко всему…

(Конечно, м-с Уиндл сказала бы, что стыдно человечку в его летах напиваться в публичном месте, а затем она бы прибавила, что всегда этого ждала.)

Время шло. Около полуночи в ложу, где сидел м-р Уиндл, вошла компания молодежи. М-р Уиндл хотел уйти, но высокий, добродушный на вид человек, назвавший себя м-ром Вульвертоном, попросил его остаться и, узнав его фамилию, любезно сказал:

— Я слышал о вас от мальчиков. Я — их адвокат.

Обращаясь к молодым девушкам, вошедшим вместе с ним в ложу, он рассказал о приключении м-ра Уиндла, как о каком-то героическом поступке. М-р Уиндл попытался объяснить, что произошло недоразумение: выступил он совершенно случайно, сам не зная, зачем это делает…

Не будь м-р Уиндл опьянен волшебными грезами, казавшимися реальностью, — то, что затем произошло, было бы ему в высшей степени неприятно. М-р Вульвертон привел людей из соседних лож познакомиться с м-ром Уиндлом, а те, в свою очередь, привели знакомых, так что втечение двух часов м-р Уиндл как бы принимал гостей. К нему обращались, как к знатной особе, но м-р Уиндл нимало не был огорчен нелепым недоразумением. Все был сон — волшебный сон. Этот мир слишком прекрасен, чтобы быть реальным… должно быть, в мире грез принято восхищаться самыми нелепыми и безумными поступками! Когда люди подходили и знакомились с ним, м-р Уиндл держал себя скромно, но любезно, и охотно соглашался повидаться с ними еще раз. Несомненно, он был гвоздем вечера.

Среди тех, кто вошел в ложу м-ра Уиндла, находился репортер Уэбстер Форд, которого называли попросту Джо. Быть может, в профессии репортера есть что-то безответственное и мальчишеское, потому что их до конца жизни считают «мальчишками». И на Джо смотрели, как на мальчика, хотя ему было под тридцать лет; впрочем, он держал себя с мальчишеской развязностью и выглядел моложе своих лет. Он был репортером «Ньюс-Кроникл» и втечение последних месяцев присутствовал по обязанности на всех радикальных митингах и знакомился с радикальными группами. Тогда — осенью — он находился в сквере и видел, как м-р Уиндл влез на ящик из-под мыла и был арестован. Джо хотел дать в газету очень забавную заметку о «старом фанатике», каковым считал м-ра Уиндла, но что-то — быть может, инстинкт журналиста — подсказывало ему, что он, в сущности, не понял м-ра Уиндла, и правда значительно интереснее его догадок. Как бы то ни было, но Джо разорвал заметку и написал другую, в которой не упоминал о старике. Сегодня, услышав в баре о м-ре Уиндле, он отправился на поиски. Из слов Вульвертона он понял, что инстинкт его не обманул: правда окажется значительно занятнее его журналистских измышлений. Если верить м-ру Вульвертону, м-р Уиндл был самым заурядным, ушедшим от дел коммерсантом, который понятия не имел о том, чем грозило ему выступление в сквере. Джо, пожелавший познакомиться с м-ром Уиндлом, увидел симпатичного, казалось, слегка подвыпившего старика, который с большим удовольствием принимал поздравления тех, кого он, должно быть, привык считать приверженцами свободной любви и опасными бомбистами. Странно, что этот человек, едва не отправившийся на тот свет после ночи, проведенной в тюрьме, вздумал притти на этот бал, чтобы повидать своих товарищей по камере. Ну что ж, размышлял Джо, такова уж человеческая натура; на эту тему можно было бы написать интересный рассказ, нужно ее запомнить… А со стариком стоит поближе познакомиться… Пожалуй, он пьян, но все-таки остается непонятным, почему он так горячо пожимает ему руку, называет его Крисом и говорит: «Так, значит, ты уцелел на войне… А меня уверяли, что ты убит»…. И почему он таинственно ему шепчет: «И Ада здесь… во всяком случае была недавно. Кажется, она меня не видела. Ты не знаешь Ады, но я тебе о ней расскажу. Не уходи, Крис… я так долго тебя ждал… Останься здесь, и когда все эти люди уйдут, мы с тобой побеседуем, как в былые времена».

Да, молодому репортеру, который хотел стать писателем, стоило поддерживать знакомство с м-ром Уиндлом…

Незадолго до рассвета Джо Форд проводил м-ра Уиндла домой. Окна были освещены; две женщины, — очевидно, жена и дочь м-ра Уиндла — бодрствовали, ожидая его возвращения. Джо попытался дать женщинам какое-то объяснение, а м-р Уиндл отправился спать.

2

М-р Уиндл проснулся в полдень; голова у него болела, а воспоминания были туманны. Накануне жена и дочь выругали его за то, что он вернулся так поздно. Вдобавок они возвели на него возмутительное обвинение, будто он пьян, а м-р Уиндл с большим достоинством это отрицал. Сегодня утром он склонен был думать, что они не ошиблись: события прошлой ночи казались слишком невероятными и граничили с галлюцинацией…

Но на балу «Красной зари» он несомненно был, и там завязал знакомство с какими-то людьми — факт в достаточной мере невероятный; однако в его записной книжке было отмечено, от кого получил он приглашение и с кем условился встретиться. Между прочим, сегодня — в воскресенье — его приглашали на лекцию и дискуссию в доме м-с Мёнсон Пэдж. Он вспомнил, что познакомился с ней накануне. Красивая женщина средних лет. А м-р Вульвертон ему сказал, что она очень богата и все свои деньги и силу отдает делу радикализма; дом ее является как бы форумом радикалов. Ну что ж, придется пойти, раз он обещал…

М-с Пэдж встретила его любезно, и м-р Уиндл скромно занял место в дальнем углу гостиной. Большая комната, заставленная рядами складных стульев, вскоре начала наполняться. Входили мужчины и женщины, молодые и старые, видимо, друг с другом знакомые. М-р Уиндл и раньше подозревал — сквер служил тому доказательством, — что существуют на свете люди, похожие на него самого; но почему-то ему казалось, что они так же одиноки, как он. Однако, они не были одинокими; очевидно, они жили своим маленьким мирком. Не может ли и он — м-р Уиндл — стать свободным гражданином в этом мире? Невозможно! Но эти люди, входя и занимая места, узнавали его, улыбались и кивали.

Была среди них одна женщина, которую он встретил накануне на балу, — Сюзэн Бивер. М-р Вулвертон сказал, что она преподает в школе. И он вспомнил, что они условились где-то встретиться. Достав записную книжку, он отыскал ее фамилию; дальше было написано: «зайти как-нибудь поболтать вечерком, но раньше позвонить по телефону»… и номер ее телефона. Довольно туманно… М-р Уиндл понятия не имел, о чем ему с ней болтать. Нет, вряд ли он к ней когда-нибудь зайдет. Спрятав записную книжку в карман, он стал осматриваться по сторонам.

И вдруг он понял, что галлюцинации, ворвавшиеся в фантасмагорию прошлой ночи, были не простыми галлюцинациями; во всяком случае зиждились они на реальном факте. Ибо здесь, в этой самой комнате, находился человек, которого м-р Уиндл видел на балу и каким-то образом принял его за друга своей юности. Нелепая ошибка… но все-таки это лучше, чем галлюцинации. «Да, странное заблуждение!» — размышлял м-р Уиндл, разглядывая молодого человека; в сущности он мало походил на Кристофера: тот же рост, те же широкие плечи и черные волосы, но этим исчерпывалось сходство. Самый заурядный молодой человек. Тем не менее м-р Уиндл почувствовал к нему благодарность, ибо тайные его опасения рассеялись. Не очень-то приятно быть жертвой галлюцинаций: неизвестно, к чему могут они привести.

Молодой человек узнал м-ра Уиндла, поклонился ему и немного спустя подошел и сел рядом.

— Должно быть, вы забыли мою фамилию, — сказал он. — Я — Джо Форд, репортер «Ньюс-Кроникл».

М-р Уиндл сконфузился, вспомнив, что этот молодой человек провожал его ночью домой; кажется, всю дорогу они разговаривали. О чем говорил м-р Уиндл? Не сказал ли какой-нибудь глупости? Неужели выдал себя с головой репортеру? С горечью подумал он о том, что в газете появится заметка, и домашние ее прочтут…

Молодой репортер, угадав причину его смущения, успокоительно сказал:

— Я пишу только политические заметки… о митингах, речах и так далее.

Помолчав, он конфидециальным тоном добавил:

— Мы с вами — зрители, м-р Уиндл. Скажите, ведь правда, эти радикалы — народ интересный?

М-р Уиндл с благодарностью кивнул головой и сказал:

— Да.

Во всяком случае, молодой репортер не считает его одним из радикалов. Тем не менее м-р Уиндл чувствовал себя не в своей тарелке; воспоминание о нелепой галлюцинации не давало ему покоя. Странные инциденты происходят с ним последнее время! Зять наверное сказал бы, что м-ру Уиндлу грозит слабоумие. Но, конечно, дело обстоит не так уж плохо. Ему неприятно было вспоминать о собственной глупости, и он обрадовался, когда молодой репортер отошел от него и заговорил с человеком, который оказался лектором.

Лекция началась, и м-р Уиндл внимательно прислушивался к красноречивым аргументам против войны. Он думал о том, что этому мальчику, сидевшему там, впереди, — этому молодому репортеру наверное придется сражаться, если Америка ввяжется в войну. Не имея сыновей и обитая в мире абстракций, м-р Уиндл предпочитал не размышлять о реальной войне, и сейчас ему было неприятно, что его заставляют о ней думать. Но, когда выяснилось, что организуется «Общество борьбы за мир», м-р Уиндл записался в число членов и почувствовал облегчение, словно и он выступил таким образом активным противником войны.

После лекции начались прения. Неожиданно хозяйка дома обратилась к м-ру Уиндлу с просьбой высказать свое мнение.

Он встал. Мысленно он представил себе Кристофера, идущего в бой — к смерти. Но сейчас нужно было сказать что-то умное и отвлеченное, по примеру всех остальных, произнести речь. Он знал, что на это неспособен.

Беспомощный, пристыженный, вспотевший, он стоял и молчал, пока кто-то над ним не сжалился и не зааплодировал. М-р Уиндл поклонился и сконфуженно сел на свое место. Он чувствовал, что вид у него глупейший, и твердо решил больше сюда не приходить.

Но когда м-с Пэдж пригласила его и еще несколько человек к чаю, м-р Уиндл решил остаться. Не все ли равно? По крайней мере, теперь все знают, что он — не оратор. (Вот почему нелепо было ему влезать в тот вечер на ящик из-под мыла!) Больше его не попросят произнести речь — в этом можно быть уверенным. И теперь, когда все эти люди узнали, какой он болван, они, конечно, его презирают. М-ру Уиндлу это казалось вполне естественным. Но, быть может, они ничего не имеют против того, чтобы он повертелся здесь в качестве…. как назвал его этот молодой репортер?… в качестве зрителя… А репортер к чаю не остался. М-р Уиндл был доволен: он подозревал, что этот мальчик слишком много о нем знает.

Да, мальчик… как его зовут?.. Джо Форд прав: эти радикалы — народ интересный. М-р Уиндл еще кое с кем познакомился: между прочим, с пожилым священником — доктором Старкуитером, который нисколько не походил на священника. После чаю доктор Старкуитер сказал ему:

— Я о вас слышал, м-р Уиндл, от одной девушки, которая была в сквере в тот вечер, когда вас арестовали. Она очень живо рассказала мне о том, что там произошло. Я надеялся, что она сегодня здесь будет, но, очевидно, она уехала в Рамону, чтобы подготовиться к митингу пацифистов. Быть может, вы ее видели вчера на балу? Кажется, она там была… Ее зовут Энн Элизабет Лэндор. Нет? Не видели?

М-р Уиндл, перебирая туманные воспоминания прошлой дочи, не мог вспомнить это имя и покачал головой… Но, видимо, у него были какие-то предчувствия, потому что он не удивился, когда доктор Старкуитер добавил:

— Золотистые волосы… стройная, но не худая….

Так, значит, и она тоже была реальной! Он обрадовался. Неприятно сознавать, что на старости лет мозг тебе изменяет. Достаточно плохо и то, что живых людей принимаешь за призрак умерших.

— Как ее зовут? Я не расслышал.

— Лэндор… Энн Элизабет. Вы не могли бы ее забыть, если бы видели. Я знаю, она будет очень огорчена, что не встретилась с вами. Но вы ее еще увидите в одно из воскресений — она обычно приезжает домой в конце недели и бывает у м-с Пэдж.

Учительница Сюзэн Бивер, стоявшая поблизости, весело вмешалась в разговор:

— Доктор Старкуитер, если вы хотите описать, какой вид имела Энн Элизабет на балу «Красной зари», следует упомянуть о зеленом тюрбане и отсутствии чулок, что привлекало всеобщее внимание.

— Надеюсь, благосклонное? — осведомился доктор Старкуитер.

— Не совсем, — возразила Сюзэн Бивер. — Наши пуритане были недовольны. Сегодня утром я получила длинное письмо от Сэнфорда Уиплея; он скандализован и возмущается балом, выпивкой и ногами Энн Элизабет. Так как я состояла в комитете по устройству бала, то он пожелал направить меня на путь истинный. Должно быть, он был так шокирован и возмущен, что не мог заснуть и просидел до утра, изливая свои чувства в этом письме.

— Как это похоже на Сэнфорда! — воскликнул доктор Старкуитер. — Вероятно, он пошел на бал специально для того, чтобы быть шокированным. О, господи! Или он думает, что балы устраивают для медитаций и молитв? И почему он обратил внимание именно на Энн Элизабет? Разве она была обнажена больше, чем все остальные?

— Нет, но он, видимо, хотел, чтобы она подала благой пример. Он, знаете ли, считает ее своей протеже, — презрительно добавила мисс Бивер.

— Ну, конечно! А я ее считаю своей протеже. Все мы смотрим на Энн Элизабет, как на нашу протеже, — с улыбкой сказал доктор Старкуитер. — Мне говорили, что бал удался. Жаль, что я не мог пойти.

— Да, бал был великолепный. А Сэнфорд находит, что мы заражены пороками праздных богачей.

— Да, таково его мнение, — отозвался доктор Старкуитер. — Если мы когда-нибудь станем людьми свободными и счастливыми, боюсь, что Сэнфорд будет возмущен нашей безнравственностью! А верно ли, что он перешел на сторону проповедников войны?

— О, да! Ha-днях я получила от него еще одно письмо. Он пишет, что его волнует и тревожит антимилитаристическая деятельность Энн Элизабет в Рамоне. Пытается мне объяснить, что настоящая война не похожа на все другие войны, ибо это — война за демократию. Он утверждает, что все радикалы должны подчиниться руководству великого идеалиста, президента Вильсона!

Доктор Старкуитер откинул голову и захохотал.

— Да, когда человек бежит за стадом, он готов верить, чему угодно, не так ли? Но почему Сэнфорд не одобряет работы Энн Элизабет в колледже? Ведь она борется только за свободу слова. А он еще верит в свободу слова, не правда ли?

— Должно быть. Но он беспокоится за Энн Элизабет. По его словам, она так молода и опрометчива, что непременно сделает какой-нибудь промах и попадет в тюрьму.

— Да, — серьезно сказал доктор Старкуитер, — я ему сочувствую. Мы должны позаботиться о том, чтобы наша Энн Элизабет в тюрьму не попала.

Пока они беседовали об Энн Элизабет Лэндор, м-р Уиндл старался оживить в памяти некоторые сцены. Значит, в тот вечер в сквере, когда он так неожиданно влез на ящик из-под мыла, в толпе действительно стояла белокурая девушка и аплодировала ему! И вчера она была среди танцующих, одетая в яркий свободный костюм. Она хотела встретиться с ним. Он знал, что не достоин ее, и все-таки мысль о встрече была ему приятна. Она придет сюда в одно из воскресений, и он может с ней познакомиться… Пожалуй, он не хотел этой встречи. Слишком он был уверен в том, что не заслуживает ее восхищения. Она в нем разочаруется. По правде сказать, м-ру Уиндлу хотелось остаться в ее глазах героем. А если она еще раз его увидит, правда ей откроется… Но он не видел оснований, почему ему не пойти к Сюзэн Бивер и не побеседовать об этой девушке. Какой номер ее телефона?.. Ах, да!.. Уилшайр, 1 507. Нужно будет зайти к ней как-нибудь вечерком…

3

Так вступил м-р Уиндл в новый мир — маленький мирок, где люди живут иной жизнью, иными интересами, чем огромное большинство людей. В этот маленький мирок входили различные группы; у каждой группы были свои интересы, свои идеи; одна группа враждовала с другой, и тем не менее было у них что-то общее, ибо от внешнего мира их отделяла стена. За последние два года сказывалось на этом мирке влияние европейской войны, а также давал о себе знать рост милитаризма в Америке. Люди, легко поддающиеся такого рода влияниям, покинули или готовы были покинуть маленький мирок; но у них нашлись заместители. То были одинокие люди, которые не могли кричать «ура» вместе с толпой, не верили газетным измышлениям, чувствовали себя отрезанными от внешнего мира, от друзей и родных и, вступая в этот маленький мирок, искали сочувствия и утешения. В зависимости от темперамента, одни называли себя социалистами, другие — пацифистами; были и такие, которые, не подчиняясь никаким программам, называли себя либералами или радикалами, и этим довольствовались.

Из всех этих пришельцев м-р Уиндл был, пожалуй, самым оригинальным, ибо не рост милитаризма в Америке побудил его искать здесь убежища. Втечение долгих лет старался он завоевать себе место в мире. Так дожил он до старости, и неожиданно убедился, что попрежнему одинок и от мира отрезан. Смутно мечтал он о таком мире, в котором и он мог бы жить счастливо, и совершенно случайно он в этот мир попал… Новый мирок казался ему молодым и прекрасным. М-р Уиндл и не помышлял о том, чтобы его критиковать или составить себе более или менее реальное представление о нем.

Слишком долго он был одинок, а теперь у него явилась возможность общаться с людьми, чуждыми тому внешнему миру, который его пугал и казался ему таким странным. Он с любопытством прислушивался к их разговорам, но в сущности оставался равнодушным к их доктринам и сочувственно кивал, когда собеседники развивали самые противоречивые идеи. Он не улавливал разницы между социализмом и анархизмом, между пацифизмом и пролетарской революцией. Эти идеи его увлекали, поскольку он мог их понять, а понимал он смутно. Он не думал, что они могут как-либо повлиять на непоколебимый внешний мир. Нет, то были волшебные грезы, принадлежащие тому миру четвертого измерения, в котором он чувствовал себя счастливым.

В этом маленьком мирке м-ра Уиндла встречали радушно. Казалось, все эти люди его знали. Скромно и застенчиво выслушивал он похвалы, глубоко уверенный, что их недостоин; под маской спокойствия и невозмутимости скрывал он трогательную свою признательность. Впервые в жизни он наслаждался популярностью. Приятно, когда тебя считают — хотя бы по недоразумению — героем.

И все время он чего-то ждал, что-то чудесное должно было случиться. Что именно — он понятия не имел, но в мечтах снова видел себя молодым, снова гулял с белокурой возлюбленной и… Но это была только мечта, слишком мучительная и прекрасная, чтобы можно было ей отдаться.

КНИГА ВТОРАЯ

АДА И КРИСТОФЕР, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НАБЛЮДАТЕЛЬ

1

М-р Уиндл не откладывал своего визита к Сюзэн Бивер. Она жила с матерью в маленьком доме на бульваре Уилшайр; в доме было много книг, картин, мягких кресел; многочисленные пепельницы указывали на то, что мужчинам разрешено здесь курить. Впоследствии м-р Уиндл немало приятных вечеров провел у Сюзэн Бивер, но этот первый визит был не простым визитом. Сюзэн Бивер, помимо своей воли, заняла позицию наблюдателя — самого чуткого, восприимчивого и сочувствующего наблюдателя, какого только можно себе представить, а объектом ее наблюдений был м-р Уиндл.

На м-ра Уиндла Сюзэн Бивер произвела приятное впечатление, но, за редкими исключениями, он не умел наблюдать. Он не сумел бы описать наружность этой женщины, с которой беседовал втечение нескольких часов, не мог бы сказать, какого цвета у нее волосы, ибо этот вопрос его не интересовал. А волосы у Сюзэн Бивер были каштановые, как увядшие осенние листья. Ей было за сорок, а выглядела она и моложе и старше своих лет. Вокруг глаз у нее протянулась тонкая сеть морщинок, и глубокие борозды залегли у уголков рта, но глаза были молодые и блестящие, а губы, как у молоденькой девушки. Сюзэн Бивер немало хлопот причиняла школьному начальству Сан-Анджело. Она была высококвалифицированным педагогом, и в школе преподавала не только английский язык, но и учила, как жить. Среди своих учеников она пользовалась популярностью, и нелегко было отделаться от такой учительницы.

Так называемому радикальному движению она отдавала свои силы втечение пятнадцати лет. Быть может, было у нее что-то общее с м-ром Уиндлом: в различных теориях она разбиралась плохо, хотя значительно лучше, чем он. Она никак не могла определить, какое направление ей больше нравится; утопическое будущее, не укладывающееся в рамки теорий, — вот во что она, в сущности, верила.

За пятнадцать лет она перевидала немало людей, примкнувших к радикальному движению. Она знала, что не только теоретические построения приводят к мятежу, но чаще какой-нибудь кризис в личной жизни. Многие нашли счастье в новой работе, левых идеях; но кое-кто не сумел увлечься работой, и у таких людей начался процесс духовного разложения; они превратились в паразитов, шарлатанов, тогда как другие стали людьми полезными, способными на героические поступки. Встречались и такие, которым радикализм давал возможность отдохнуть от повседневной жизни; после освежающего отдыха они возвращались к своим спекуляциям, юриспруденции или домашнему ярму.

Сюзэн интересовалась своими товарищами-радикалами. Часто ей представлялся случай узнать, что привело их к радикализму, какой маленький, но мучительный инцидент изменил течение их жизни — изменил на время или навсегда.

Новообращенные переживали тот период, когда барьеры скрытности рушатся, когда возникает желание говорить. А Сюзэн всегда готова была слушать. Они не сумели бы найти более чуткую и внимательную слушательницу. В их личную жизнь она не вмешивалась и только с увлечением следила за тем, что развертывалось перед ее глазами.

Она не удивилась, когда дня через два после собрания у м-с Пэдж м-р Уиндл позвонил ей по телефону и осведомился, можно ли заглянуть к ней вечером. М-р Уиндл уже успел ее заинтересовать.

Обращаясь к матери, которая была глуховата, Сюзэн Бивер громко сказала:

— Это звонил один из наших прозелитов… м-р Уиндл… интересный старик… Должно быть, он будет говорить о себе.

— Все они говорят о себе, — глубокомысленно изрекла м-с Бивер, вспоминая юношей, девушек и пожилых мужчин и женщин, которые из года в год являлись сюда по вечерам.

В этот вечер старая м-с Бивер по обыкновению приветствовала гостя Сюзэн, принесла вино и печенье, а затем удалилась в свою комнату.

Сюзэн объяснила м-ру Уиндлу, что ее мать читает и перечитывает полное собрание сочинений Генри Джемса. Когда-то она прочла все его романы, но, читая, невольно подпала под влияние Джемса, и потому очень многое ускользнуло от ее внимания. Теперь, по ее словам, остается перечитать все сначала, чтобы пополнить пробелы. К этим романам она применяла детективный метод. «Ты себе не представляешь, — говорила она дочери, — какие странные мысли приходят людям в голову!» Сейчас она по горячему следу вскрывала тайные мотивы поступков, совершаемых героями «Золотой чаши».

М-р Уиндл, должно быть, не совсем понимая, задумчиво кивал головой. Видимо, он не интересовался ни Генри Джемсом, ни матерью Сюзэн, ему достаточно было знать, что м-с Бивер ушла и оставила их наедине. Сюзэн, опытной в таких делах, казалось, что он хочет о чем-то заговорить и боится. Ну, что ж! Торопить его не нужно. Она предполагала, что он сначала заговорит о чем-нибудь — или о ком-нибудь — другом.

— Должно быть, вы знаете этого молодого человека — Джо Форда? — неожиданно спросил он.

— Да, — ответила Сюзэн Бивер.

— Очень интересный юноша, — сказал м-р Уиндл.

— Вы находите?

— Да…

Помолчав, он робко осведомился:

— А как по-вашему?

— Видите ли, я очень мало о нем думала.

М-р Уиндл мучительно старался подыскать нужные слова.

— Не знаю… — начал он, — но в молодых людях есть что-то… они не похожи на нас. Кое-кто из них… Они могут что-то создать из…

Он запнулся, смущенный.

— Создать из своей жизни? — подсказала Сюзэн Бивер.

Она привыкла угадывать мысли людей, плохо владеющих словом.

Он ободрился и продолжал:

— Они могут делать то, чего…

Он снова запутался.

— Чего мы не могли, — закончила Сюзэн Бивер. — Да, вы правы. Многое изменилось.

Она недоумевала, Почему этот молодой репортер произвел на м-ра Уиндла впечатление доблестного юноши. Обычно она говорила все, что было у нее на уме, и смело продолжала:

— В сущности я мало знаю Джо Форда. Ведь он не из нашего лагеря. Здесь он вертится только для того, чтобы высмеивать все наши идеи и теории. Это его работа, и, признаюсь, он прекрасно с ней справляется. Вы читали его заметки в «Ньюс-Кроникл»?

М-р Уиндл покачал головой.

— Нет, кажется, не читал. Я отвык читать газеты. Но мне бы хотелось посмотреть, что он пишет…

Сюзэн, стараясь говорить возможно мягче, высказала свое мнение о Джо Форде.

— Его заметки покажутся вам забавными. Он пишет о наших митингах и выставляет нас в смешном виде. Конечно, это вполне естественно, Но он как будто понимает то, над чем издевается, а это уже необычно для репортера капиталистической газеты. Нельзя сказать, чтобы он неправильно истолковывал факты, но нас он изображает в карикатурном виде, и иногда эти карикатуры ему удаются. По его мнению, мы — просто суетливые, ничтожные болтуны и безумцы. Ну, что же! Быть может, и так! — Она улыбнулась. — Во всяком случае, такими нас сейчас считают. Но близок день, когда начнут говорить, что мы опасны, и следует сажать нас в тюрьму. И Джо Форд ежедневно будет писать об этом в своей газете. Я не говорю, что он не искренен. Но он принадлежит к другому лагерю. Он является представителем самодовольных, респектабельных людей. Вот почему, м-р Уиндл, меня удивляет, что вы смотрите на него, как на представителя новой и мужественной молодежи.

Интересно, что он на это скажет? Она терпеливо ждала.

М-р Уиндл был, очевидно, смущен. Казалось, он действительно считал Джо Форда чуть ли не героем, но в защиту его не мог произнести речь. Сюзэн Бивер поставила старика в неловкое положение. Наконец он вынужден был прервать молчание.

— Видите ли, я… у меня создалось другое представление о Джо.

— Конечно, вы его лучше знаете, чем я, — уступила она.

За эти несколько дней он не имел возможности близко познакомиться с молодым репортером, но несомненно пользовался каждым удобным случаем с ним сблизиться. Она видела старика накануне вечером, в гостях у м-ра Вульвертона: он вертелся около Джо, прислушиваясь к каждому его слову, а затем вышел тотчас же вслед за ним, чтобы вместе дойти до трамвая. Она невольно улыбнулась, видя, как он по пятам ходит за молодым человеком… Могла ли она знать, что на один волшебный час этот юноша стал его кузеном Кристофером, который вернулся живым и невредимым с поля битвы, чтобы пожать м-ру Уиндлу руку и побеседовать с ним? Неудивительно, что он вертелся около Джо, словно маленькая собачонка около большого пса, как выразился когда-то отец м-ра Уиндла. Сюзэн Бивер знала только одно: м-р Уиндл видел в этом молодом человеке то, чего никто в нем не видел.

— Да, — упрямо сказал он, — Джо — молодчина. О нем нечего беспокоиться.

— Приходится верить вам на-слово, — засмеялась она. — Вот если бы вы указали на Энн Элизабет Лэндор, как на представительницу современной молодежи, я бы вас поняла. Непременно приходите в следующее воскресенье к м-с Пэдж — она обещала там быть. Впрочем, вы уже знаете Энн Элизабетт. Ведь вы вместе были на том митинге, когда вас арестовали.

Энн Элизабет рассказала ей об этой встрече, и она знала, что м-р Уиндл видел девушку в сквере.

— А это лучше, чем познакомиться за чаем! — продолжала она. — На митингах люди понастоящему узнают друг друга. Какое она на вас произвела впечатление?

М-р Уиндл неловко вертел в руке сигару.

— Судя по тому, что я слышал, — уклончиво сказал он, — она, видимо, замечательный человек.

«Жалкая похвала, — подумала Сюзэн, — похвала, недостойная такой очаровательной девушки, как Энн Элизабет! Но, очевидно, на большее он был неспособен». Она вспомнила, что почти так же отозвался он и о своем герое — Джо Форде…

— Я жду встречи с ней, — продолжал он. — И, мне кажется, вы правы: она не похожа на других.

Он затянулся сигарой, помолчал и добавил:

— Я — старик, мисс Бивер. И мне приятно… приятно видеть этот новый молодой мир… где все возможно… где дни не тянутся один за другим…

Так вот почему он попал в круг радикалов! Для него это был молодой мир, открывающий новую жизнь.

— Я думала о вас, м-р Уиндл, — задумчиво проговорила она.

Заметив, что он встревожен и в то же время польщен, она продолжала:

— Должно быть, я унаследовала от матери страсть к психологическим загадкам. Но живых людей я предпочитаю книгам. Наш мирок увлекает меня не меньше, чем полное собрание сочинений Генри Джемса увлекает мою мать. Для меня захватывающий интерес представляет сложная натура человека. Пожалуй, следовало бы мне жить личной жизнью и меньше внимания уделять жизни других людей. Но моя жизнь была слишком неинтересна, чтобы я могла ею удовлетвориться. Дело в том, что в личной жизни я всегда была трусихой.

М-р Уиндл, успокоенный этим откровенным признанием, стал доверчивее.

— Я тоже всегда был трусом, — сказал он.

— Вот как! — засмеялась она. — Много хороших людей не отличались храбростью.

— Коммерческие дела и операции меня пугали, — продолжал м-р Уиндл, радуясь возможности поговорить и замечая, что говорить ему нетрудно. — В то время мужчина не был мужчиной, если он не хотел заниматься коммерцией и зарабатывать деньги. А в чем проявилась ваша трусость?

— В моем отношении к любви, — сказала она. — В те годы женщину не считали женщиной, если она не хотела выйти замуж и иметь детей.

Она почувствовала, что м-р Уиндл впервые обратил на нее внимание, как на женщину. Должно быть, он подумал, что когда-то она была очень красива. Сюзэн не обиделась: к этому она привыкла.

— Я избежала участи нормальной женщины и не жалею об этом. Знаю, что эта роль мне бы не удалась.

— А мне не удалась роль дельца, — отозвался мистер Уиндл. — И мужем я был плохим. По правде сказать, я втечение сорока лет старался поменьше сидеть дома.

— Значит, вы можете понять, почему я не хотела быть женой и матерью. В конце концов жизнь не только в этом.

— Да, — сказал м-р Уиндл и вздохнул. — Но из меня бы ничего не вышло, даже если бы я занялся чем-нибудь другим. Вот почему меня интересует эта молодежь; я вижу, что они могут сделать.

— Что же, по вашему мнению, могут они сделать? — с любопытством спросила Сюзэн.

— Не знаю, — уклонился он от ответа. — Что-то совсем иное.

— Конечно, они не будут походить на одинокие обломки, вроде нас с вами. Не уклоняясь от ответственности, они сумеют что-то создать. Быть может, даже иные формы брака, новую прекрасную семью.

— Да, это я и хотел сказать, — подтвердил м-р Уиндл.

Она засмеялась.

— Знаете, м-р Уиндл, как назвали бы нас современные психологи?… Старыми неврастениками!

— Как? — заинтересовался он.

— Неврастениками. Это — научный термин. Так бранят людей, которые недовольны жизнью и не принимают ее такой, какая она есть.

— Неврастеники! — М-р Уиндл с удовольствием смаковал это слово. — Мне кажется, здесь, в этой среде, много неврастеников, — высказал он предположение.

— Среди радикалов? О, да! Вот почему так интересно жить с ними…

М-р Уиндл задумчиво уставился в одну точку, а затем спросил:

— А мисс Лэндор вы тоже назвали бы неврастеником?

Сюзэн улыбнулась.

— Я бы ей не давала никаких кличек. Мне кажется, она безупречна. Но, по мнению современных психологов, нормальная молодая женщина должна искать себе мужа, а не заниматься антимилитаристической пропагандой. Боюсь, что и у нее они нашли бы неврастению.

— А у Джо Форда? — спросил он.

— Вряд ли… Быть может, вы открыли уязвимое его местечко, но на меня он производит впечатление нормального, преуспевающего молодого самца! — Она засмеялась. — Видимо, вы ничего не имеете против того, чтобы быть неврастеником?

— Я всегда это подозревал… только слова подходящего не мог найти, — ответил он. — Я прилагал все силы, чтобы быть — или, по крайней мере, казаться — кем-то другим. Но теперь я отказался от борьбы. Мне нравятся люди, с которыми я последнее время встречаюсь. С ними у меня есть что-то общее. Мне нравятся их идеи. Конечно, я слишком стар и могу быть только зрителем, но… здесь я чувствую себя счастливым. И… как бы это сказать?.. у меня такое чувство, словно моя жизнь еще не кончена. Словно впереди я найду что-то чудесное и волнующее. Конечно, этого быть не может. Человеку моих лет смешно предаваться мечтам…

— Я вас понимаю, — сказала она.

— Что-то прекрасное и безумное…

Он замолчал и смутился. Сказал он больше, чем хотел сказать. Должно быть, он удивлялся тому, что эта женщина заставила его разговориться. Конечно, он не намерен был высказывать эти мысли. По его мнению, он выдал себя с головой, хотя и сам, видимо, не знал, что должен он скрывать.

Сконфуженный, он расстался с ней, обещав на-днях зайти, но Сюзэн подозревала, что он твердо решил в следующий раз о себе не говорить! А, быть может, он и не придет!

Но он пришел на следующий же день. Сюзэн знала, что иногда человеку мучительно хочется говорить о самом себе, воскрешать прошлое. Много говорил он о Кристофере, рассказал кое-что об Аде, поведал о своей женитьбе… Но она догадывалась, что он что-то скрывает.

(Так оно и было. Он не рассказал — не мог ей рассказать — о своих галлюцинациях. Это была слишком тягостная тайна, и о ней он хотел забыть. И в сущности эти галлюцинации никакого значения не имели!).

2

М-р Уиндл встретил Энн Элизабет у м-с Пэдж, а Сюзэн Бивер с любопытством за ними наблюдала. Приветствовали они друг друга, как старые друзья. Сюзэн Бивер живо вспомнила ту сцену, которую с мальчишеским энтузиазмом описывала ей Энн Элизабет. Теперь, когда Сюзэн знала жизнь м-ра Уиндла, сцена эта приобрела характер патетический: старик и молодая девушка обмениваются взглядом, обоих волнует одно и то же чувство: оба возмущены и негодуют, а в поруганном сквере непристойно веселый полисмен оскорбляет попранную свободу.

Да, неудивительно, что эти двое чувствуют себя так, словно давно друг друга знают. Они задают вопросы, говорят о том, что осталось недоговоренным.

— Как вы себя чувствовали, когда очутились на этом ящике? — спросила Энн Элизабет.

А м-р Уиндл просто ответил:

— Я страшно испугался.

Она серьезно кивнула головой.

— Я бы тоже испугалась. А как было в тюрьме?

— Неважно, — сказал он, — но очень интересно. Теперь, когда все кончилось, я рад, что это было.

— Эту тюрьму я хорошо знаю, — сообщила она ему. — Я знаю все тюрьмы в этом штате, потому что пишу о них работу. Но мне ни разу еще не приходилось сидеть в тюрьме.

Услышав это, доктор Старкуитер усмехнулся и сказал:

— Не унывайте, Энн Элизабет! При вашей стремительности вы в любой момент можете угодить в тюрьму!

Она засмеялась и чуть ли не с пафосом произнесла речь, — специально для м-ра Уиндла. Ведь то был единственный способ рассказать ему о себе, заявить, что она не боится тюрьмы!

— Не понимаю, почему именно вы, доктор Старкуитер, считаете нужным меня предостерегать. Ведь мы с вами не раз организовывали забастовки, нас выгнали с вильсоновских митингов за то, что мы уличали их в рьяном патриотизме. Это вы меня научили дразнить собак. А если я попаду в тюрьму… Ну, что же! Значит, я усвоила ваши уроки!

Она не совсем понимала бедного м-ра Уиндла, подумала Сюзэн, в ее глазах он все еще был героем. Перед ним ей в сущности не нужно было проявлять такое мужество. Но ему понравится этот юный ее фанатизм. Фанатизм? Да, пожалуй, эту смеющуюся красивую девушку люди назвали бы фанатиком. Для таких, как она, следовало бы придумать новое прозвище, размышляла Сюзэн…

Энн Элизабет отвела м-ра Уиндла в сторонку и стала ему рассказывать, как она вела борьбу за свободу слова в Рамоне, а м-р Уиндл одобрительно кивал головой. Любопытнее всего было то, что Энн Элизабет, видимо, придавала какое-то значение его похвале. Правда, ей посчастливилось видеть его в тот момент, когда он проявил все свое мужество, но, быть может, то был единственный момент в его жизни.

— Я обещала доктору Старкуитеру, — говорила она, — по окончании колледжа стать его помощницей и принять участие в организации «Общества борьбы за мир».

Понизив голос, она конфиденциально и доверчиво, словно обращаясь к отцу, задала вопрос этому старому чудаку, которого видела второй раз в жизни. А вопрос касался дальнейшей ее судьбы и волновал всех ее близких друзей.

— Должна ли я итти напопятный, чтобы не попасть в тюрьму, или не должна? Скажите мне?

И — что всего удивительнее — м-р Уиндл не побоялся взять на себя ответственность за ее судьбу; казалось, он прекрасно понимал, о чем идет речь, считал, что имеет право решать этот вопрос, и знал, какой нужно дать ответ. Спокойно и уверенно он произнес:

— Нет, не думайте о тюрьме и смело идите вперед.

Это она и хотела от него услышать и, радостно улыбнувшись, заговорила с другими…

Сюзэн размышляла о том, какое впечатление произвела на м-ра Уиндла дискуссия, когда обсуждалась программа «Общества борьбы за мир», — программа, включающая тезисы о немедленном мире без аннексий и контрибуций и о свободном самоопределении национальностей. Вряд ли он все это понял, думала она. Все время он смотрел на Энн Элизабет, любовался ее улыбкой, следил, как луч солнца скользил по ее золотистым волосам. Он влюбился в Энн Элизабет — все в нее влюблялись и старые и молодые, — во всяком случае все те, кто был наделен эстетическим чутьем. Конечно, кое-кто отдавал предпочтение «ручным» женщинам, менее задорным и бойким. Но Сюзэн знала, что м-р Уиндл женился именно на представительнице «ручных» женщин и был несчастен в семейной жизни. Энн Элизабет — вот кто был ему нужен. Конечно, он влюбился в нее, как влюбляются старики-романтики: для него она была символом золотой юности. Все это в порядке вещей, думала Сюзэн, ничего удивительного в этом нет. Странно было только то, что этот робкий старик, казалось, смотрел на Энн Элизабет, как смотрит собственник. А когда девушка прощалась с ним, Сюзэн по тону ее догадалась, что между ними протянулась какая-то нить…

Ну, что ж! В данный момент Энн Элизабет нуждается в отце; со своим родным отцом она поспорила по вопросу о войне, и они разошлись. Но почему она остановила свой выбор на м-ре Уиндле? Очевидно, встреча в сквере произвела на них обоих сильное впечатление! Сюзэн подозревала, какие чувства питает девушка к этому старику. Но м-р Уиндл… как относится он к создавшемуся положению?..

3

Пожалуй, м-р Уиндл не сумел бы ей этого объяснить. Свою тайну, нелепую, сладостную и мучительную, он запрятал в самый дальний уголок памяти, чтобы она не смущала его своей трагической иронией. На один момент принял он эту девушку за другую, и какой-то крошечный участок его мозга все еще не расставался с этой иллюзией, но тем не менее он ясно сознавал, что она — Энн Элизабет — для него, как и для всех остальных, — Энн Элизабет, бесконечно ему дорогая… Расставшись с ней, он удивлялся, как сумела она пробудить в нем такие сильные эмоции. Будь она его дочерью, эти эмоции были бы уместны, ибо к ним примешивалась бы отцовская гордость. Да, если б она была его дочерью! Он хотел иметь такую дочь, как она. Когда-то, много лет назад, он мечтал о том, что его маленькая дочка вырастет сильной, свободной и смелой!

Затем м-р Уиндл перешел к более прозаическим размышлениям и сказал самому себе, что мисс Лэндор — очень симпатичная девушка, и приятно будет встретить ее как-нибудь в воскресенье на собрании…

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОТЕЦ

1

Сюзэн была дружна не только с Энн Элизабет, но и с ее отцом. Иногда она заходила к нему, когда Энн Элизабет не было дома. В присутствии дочери, отрываясь от чтения, он с холодной вежливостью приветствовал ее гостей в своей библиотеке, а затем дочь уводила их в свою комнату. Он не любил друзей дочери. Но Сюзэн Бивер была исключением… Не довольствуясь официальными приветствиями, она пыталась завязать с ним разговор и слушала с энтузиазмом, когда он начинал развивать любимые свои идеи. По словам Энн Элизабет, он выделил ее из толпы друзей, окружавших его дочь; Сюзэн этим воспользовалась и часто приходила к нему за советом, какие книги читать ее ученикам. Сидя за длинным столом, в библиотеке, он ей рассказывал о себе.

Конечно, м-ру Уиндлу и в голову не приходило, что может быть реальная причина, никакого отношения не имеющая к его фантастической мечте, — причина, по которой Энн Элизабет приняла его в роли псевдо-отца. Эти как бы родственные узы он принял с благоговением и благодарностью, но без всякого удивления. Он не задавал себе вопроса, почему Энн Элизабет так доверчиво советуется с ним, хотя у нее есть отец. А ее отец также играл роль в этой драме м-ра Уиндла.

Джефферсон Лэндор был адвокатом, в настоящее время весьма преуспевающим. Начал он с гражданских дел, возился со страховыми премиями и жалкими закладными, но с течением времени стал вести крупные дела по сделкам с недвижимостью. Внешность у него была эффектная: высокий, худой, он носил длинные волосы, когда-то каштановые, а теперь рыжеватые с проседью. Он выглядел борцом — борцом за идею. И действительно он был борцом — был им почти всю жизнь. Жаль, размышляла, глядя на него, Сюзэн, что любимые наши идеи не всегда бывают под обстрелом! Всю жизнь он был эгностиком, или, как он говорил, рационалистом. Готов был страдать — и страдал — за свои идеи, и не его вина, что настали другие времена, и рационализм был принят самыми респектабельными людьми!..

— Да, — говорил он, — мне было десять лет, когда я восстал против символа веры моего отца.

И, поощренный вниманием Сюзэн, он рассказывал ей о годах одинокой борьбы за «истину и разум», которую он вел в одной из благочестивых деревушек Запада. Она верила, что он никогда не шел на компромисс и принимал бедность и одиночество, как награду за свою честность. Он был молодым человеком, когда поселился в Сан-Анджело. Сначала он не мог найти здесь друзей а потом… Но он предпочитал говорить о первых годах борьбы.

Конечно настали другие времена. Теперь он не был беден, а если и оставался одиноким, то, по мнению Сюзэн, мир не был в этом повинен. И тем не менее он, казалось, до сих пор был вооружен против всего человечества. Хотя много лет прошло с той поры, как образовалось сильное ядро рационалистов, однако он попрежнему считал себя одиноким борцом за правду… И неудивительно, размышляла Сюзэн, вспоминая, что говорила ей Энн Элизабет о своей матери. Несомненно, на него произвело впечатление то обстоятельство, что жена его осталась равнодушной к его аргументам. Да, нелегко было проглотить эту горькую пилюлю.

Сюзэн много слышала о жене м-ра Лэндора. Она выросла в набожной семье, усердно посещавшей церковь, а красноречивый молодой атеист обратил ее в свою веру, увез от родителей и женился на ней. Тем бы дело и кончилось. Но молодой Джефферсон Лэндор не учел слабости человеческой натуры. Жена вернулась к церкви не потому, что суеверие одержало верх — с этим он сумел бы бороться. Нет, виной всему было одиночество! В то время как в Сен-Анджело рационалистов не было, и свободомыслящие люди не имели возможности дать исход накопившейся энергии и заняться социальной работой, а жена Джефферсона Лэндора лишилась того, что дает церковь, позаботившаяся объединить людей в общины. Быть может, ему нравилось оставаться одиноким, но ей это было не под силу. И к великому его стыду и унынию, она «вернулась в лоно церкви». Она пыталась убедить его, что священник ее прихода — «человек либеральный»: он не верит, что кит проглотил Иону, а мир был сотворен в семь дней. Но Лэндор смотрел на священников, как на заклятых врагов, и никакой разницы между ними не видел. Он допускал, что она — человек свободный, на которого он никаких прав не имеет — может поступать, как ей угодно. Ссориться из-за этого он не станет. Но каково было у него на душе, когда церковный совет собирался в его доме! Случайно это оказались люди более или менее культурные, но он смотрел на них, как на обманщиков, носивших клеймо церкви.

А родная его дочь, Энн Элизабет, втечение нескольких лет посещала воскресную школу. Он не хотел оказывать на нее давления и гордо говорил, что она сама должна сделать выбор между его убеждениями и убеждениями матери. Казалось, он не боялся, что она может совершить ошибку. Нет, суеверия не затронут ее мозга, ибо он позаботился о том, чтобы она еще в детстве научилась мыслить самостоятельно… И Энн Элизабет оправдала его доверие. Тринадцати лет, как сообщила она Сюзэн, она пережила кризис и перестала ходить в церковь. Можно себе представить, как гордился он своей смелой маленькой свободомыслящей дочкой!

Четырнадцати лет Энн Элизабет была одной из учениц Сюзэн. В тот год умерла ее мать, и Сюзэн запомнила, что говорила ей девочка о своих эмоциях, ибо в ту пору возникла дружба между учительницей и ученицей. Энн Элизабет и ее отец как бы отдали дань религиозности матери, присутствуя в церкви на ее похоронах. И даже в те минуты, когда девочка была охвачена горем, не находившим себе исхода в слезах, погребальная церемония произвела на нее впечатление варварского и позорного обряда. Помимо ее воли, слова проповедника давали ей какое-то нелепое облегчение, а надежда на загробную жизнь утоляла боль, и тем не менее она была возмущена и стыдилась того, что участвует в этих фальшивых церемониях. В них она видела насмешку и издевательство над тем, что было в ней здорового и смелого.

Сидя рядом с отцом, она крепко сжимала его руку. Ведь их постигла не только тяжелая утрата, которую оба предпочли бы нести смело, по-язычески; нет, они еще должны были присутствовать при неизбежных лицемерных церемониях…

В те дни она любила отца, восхищалась им и смотрела на него, как на своего учителя. Энн Элизабет знала, что он распахнул перед ней врата, ведущие в необъятное и волшебное царство мысли. Для нее «эволюция» не была мертвым словом в школьных учебниках, нет, — то был факел, освещающий темные пути истории человечества, меч в молодых руках, и, вооруженная этим мечом, она не боялась ни оборотней, ни призраков… Изучение процесса эволюции в области биологии, антропологии и социологии занимало ее до тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать лет, и она не поступила в колледж. И все это время ею руководил отец…

Сюзэн подозревала, что даже в те дни молодая пылкая девушка заставляла отца серьезно задумываться: он понимал, что ее не могут удовлетворить старомодные, скучные собрания рационалистов, добросовестно им посещаемые. Вот тогда-то он и сделал шаг, о котором впоследствии всегда сожалел. Гордый своим свободомыслием, он повел ее на лекцию Эммы Гольдман.

С этого дня дочь стала отдаляться от отца… Анархизмом она увлекалась так же, как увлекалась теорией эволюции. В библиотеке колледжа в Рамоне и в общественной библиотеке Сан-Анджело мало было книг по этому вопросу, и все-таки Энн Элизабет втечение года оставалась анархисткой и, найдя у Сюзэн книги Крапоткина, упрекнула свою прежнюю учительницу в том, что та не познакомила ее с учением анархистов. Недостаток книг она пополняла беседами с теми анархистами, каких ей удалось отыскать.

(По мнению Сюзэн, Энн Элизабет, несомненно, повезло. Зная те слухи, какие ходили об анархистах, Сюзэн восхищалась спокойствием и уверенностью девушки, отыскавшей этих самых анархистов, которые оказались далеко не плохими людьми.)

Благодаря дружбе с ними она соприкоснулась с революционным рабочим движением в целом, познакомилась с «радикалами» всех видов и категорий, принимала участие в животрепещущих спорах и вынуждена была пересмотреть заново свои убеждения. На второй год пребывания в колледже Энн Элизабет, найдя духовную поддержку у Сэнфорда Уиплея и других, окончательно склонилась на сторону социализма… Как известно было Сюзен, она, возвращаясь домой к отцу, делилась с ним новыми своими мыслями и впечатлениями, не сомневаясь, что он поймет ее и одобрит.

О, конечно, Джефферсон Лэндор старался не возмущаться новыми ее идеями! Конечно, он не мог не гордиться ее независимым, смелым умом и духовной энергией, увлекшей ее на эти неведомые пути. И, быть может, в глубине души он стыдился того, что не может итти с ней рука об руку. Но несомненно, эти идеи были для него слишком новыми. Не понимая их и не принимая, он недоумевал. Сначала он довольствовался тем, что благосклонно высказывал свое одобрение — ибо, как ни странны были эти идеи, они тем не менее имели что-то общее с его собственными убеждениями. Пожалуй, он относился к ним снисходительно, — так относятся к пылким увлечениям юности… Но вскоре одиночество дало о себе знать…

Сюзэн представляла себе, как он развертывал социалистические газеты, просматривал их и с раздражением бросал. Ему казалось, что дочь уходит от него к чужим людям. Три года, перед поступлением ее в колледж, они были неразлучны; затем явились ненавистные проходимцы и оторвали ее от отца. Так закончилась идиллия.

Прислушиваясь к его рассказам, Сюзэн невольно думала о взаимоотношениях отца и дочери. От Энн Элизабет она уже слышала о ранних годах борьбы его с враждебным миром, и теперь ее интересовало настоящее, а не прошлое. Казалось, и он не в силах отвлечься от настоящего. Славное прошлое тускнело и увядало, когда в памяти его всплывало мучительное воспоминание о последующих годах… Он хмурился, на секунду умолкал, насупив нависшие седые брови; глаза в глубоких орбитах темнели; он покусывал седой ус, словно боролся с приступом мучительной боли.

— На первом месте должно стоять самое важное, — сказал он однажды. — Мир долго ждал победы науки над суеверием, теперь пусть подождет еще немного. Перед нами стоит другая задача — более важная: нужно разбить гуннов… Да! Когда люди отрубают руки младенцам, как делают это немцы в Бельгии, наша обязанность — забыть о всех своих делах и стереть этих людей с лица земли!

Неудивительно, размышляла Сюзен, что Энн Элизабет удручена и с тревогой говорит о своем отце. Всегда он был таким мудрым, здравомыслящим, добрым! Он не верил и ее учил не верить ядовитым слухам, на которые так падки легковерные люди.

— Инквизиторы, сжигавшие ведьм на кострах, еще не все поумирали, — говорил он дочери. — Прозвище свое они изменили, но политика их осталась той же. Этих людей можно узнать по запаху человеческой крови, пропитывающей их мысли.

А теперь он сам перешел на сторону кровожадной толпы, стал ненавистником гуннов!.. Дочери его, всегда считавшей отца героем, старавшейся быть такой, какой он хочет ее видеть, — дочери его могло показаться, что фундамент, на котором она строила свою жизнь, раскололся.

Об отношениях своих с отцом она мало говорила Сюзэн и другим друзьям. Слишком мучительно было об этом говорить. Но Сюзен легко могла себе представить, что теперь она против своей воли его презирала — ведь он сам научил ее презрению. А он негодовал против нее — он был способен на вспышки ярости. Должно быть, сначала они часто спорили, а затем она устыдилась столь безжалостно вскрывать его духовную несостоятельность. С тех пор они, вероятно, не касались насущно важных вопросов и, не слагая оружия, заключили перемирие…

— Моя дочь, — сухо сказал он Сюзэн, — не разделяет моих убеждений.

Затем, вспомнив, что Сюзэн Бивер была другом его дочери и защитницей радикализма, он вежливым тоном добавил:

— Вероятно, и вы со мной не согласны.

— Да, вы не ошиблись, — сказала она. — Но война когда-нибудь окончится, и мы узнаем, кто из нас был прав, а кто — неправ. А пока, мне кажется, следует быть снисходительным…

Он покачал головой.

— Бывают случаи, когда терпимость неуместна.

Внезапно он поддался тому импульсу, какой подчинял себе всех собеседников Сюзен Бивер; ему захотелось высказать то, что было у него на уме.

— Я старею. Быть может, озлобляюсь. Но я — не такой плохой, каким считает меня Энн Элизабет. Я пытаюсь ее понять. А она… даже и не пытается. Кое-что произошло этой осенью… в сущности пустяк, но с тех пор нас разделяет стена. Она не понимает, и незачем ей объяснять. Знаю, что это пустячное событие она запомнила, хотя никогда о нем не говорит. На меня она смотрит, как на злодея, потому что я разбил несколько немецких пластинок для граммофона.

— Вы разбили немецкие пластинки? — с недоумением опросила Сюзэн.

— Да. Топором… Не знаю… быть может, и вы не поймете… Может показаться глупым. Ну, пусть глупо, но все-таки нельзя из-за этого возненавидеть человека. Она никогда не любила немецкой музыки. Немецкую музыку любил я… Со дня оккупации Бельгии мысль о том, что эти пластинки находятся у меня в доме, не давала мне покоя. Если вы знаете немецкую музыку, мисс Бивер… ну словом на свете нет ничего более трогательного. А после всех этих ужасов в Бельгии мои пластинки казались мне каким-то издевательством. Мне больно было думать о том, что эта музыка целиком меня захватывала. И вот однажды я решил от них отделаться. Я мог бы их выбросить в мусорной ящик, и Энн Элизабет никогда не узнала бы об этом. Но мне захотелось еще раз их послушать. Я завел граммофон… Впечатление было потрясающее. Помню последнюю пластинку «Heilige Nacht», поет Шуман-Хейнк; эта пластинка всегда была моей любимой. Быть может, вас удивляет, мисс Бивер, что я интересуюсь так называемой «религиозной» музыкой. Видите ли, встречаются люди отнюдь не религиозные, которые, однако, с удовольствием смотрят на изображения святых, распятия и так далее… Я лично никогда не мог отвлечься от сюжета и к таким картинам был равнодушен; но музыка — другое дело. С моей точки зрения, музыка никогда не бывает религиозной в том смысле, в каком я понимаю религию; она может быть только прекрасной и человечной. Сочиняли ее не Торквемадо и не Кальвин… Ну, как бы то ни было, а эти пластинки меня расстроили… немецкой музыки я не слышал с августа 1914 года, а раньше наслаждался ею каждый вечер. Кажется, мне захотелось сохранить пластинки. Но это расстроило бы меня еще больше, я бы стал думать о том, как могут люди, создавшие эту музыку, совершать такие зверства в Бельгии? Итак, я решил избавиться от пластинок. Мешкать было нечего, я вынес их во двор и топором разбил на куски… Я не хотел, чтобы Энн Элизабет об этом знала; нужно было покончить с ними до того, как она вернется домой из колледжа. Но, должно быть, я замешкался, слушая граммофон; было уже поздно, и она пришла как раз, когда я их разбивал. Ни слова не сказала, только взяла одну пластинку и посмотрела на нее, это была последняя, которую я еще не разбил, — «Heilige Nacht». Потом положила ее на землю и смотрела, как я ударил по ней топором. Никаких вопросов она не задавала. Конечно, была уверена, что она и так все знает… Да, — с горечью проговорил он, — спрашивать она не стала…

— Но почему же вы не попытались объяснить? — перебила Сюзэн Бивер. — Я уверена, что она бы поняла, если бы вы…

— Подождите… я вам расскажу, что она сделала… Она вошла в дом и вынесла оттуда вот это. — Он взял лежавшую перед ним на столе растрепанную книжку «Мировые загадки». — Она протянула мне книгу. Я спрашиваю: «Зачем?» А она отвечает: «Это тоже немецкое. В этой книге — истина и красота, но какое это имеет значение? Она — немецкая. Почему ты ее не уничтожишь?» С этими словами она ушла в дом… Вы видите, как смотрит она на своего отца. Старику нет больше дела до истины и красоты, — вот каким он стал человеком! Его она презирает и ему предпочитает общество своих друзей — проповедников… Истина и красота! Да разве ее друзья понимают в этом хоть что-нибудь!

Самообладание ему изменило. На секунду он стал одиноким, обиженным, по-детски рассерженным стариком. Затем он снова взял себя в руки и попытался загладить впечатление, произведенное последними его словами.

— Как я уже сказал, дочь не разделяет моих убеждений. И Сюзэн поняла, что следует забыть о его вспышке и этого вопроса больше не касаться.

Да, размышляла Сюзэн, и Энн Элизабет не должна знать об этом разговоре. Ей было бы неприятно, что кто-то видел ее отца в минуту его духовной беспомощности. Между ними шла война, которую они должны довести до конца. О взаимном непонимании говорить не приходилось: дочь и отец прекрасно друг друга понимали. Один оскорблял другого так, как умеет оскорблять только тот, кто любит. Война между ними была в самом разгаре; ослепленные любовью и злобой, они отдалились друг от друга так, что никто не мог их примирить. Сюзэн жалела обоих. Теперь она понимала, почему Энн Элизабет так беззаветно отдалась пропаганде. Раньше она смотрела на пропаганду, как на увлекательную деятельность, которая дает пищу мыслям, а теперь видела в ней насущную необходимость и работала упорно и энергично. Благодаря неукротимой энергии ей удалось организовать студентов — либералов и радикалов — в Рамонском колледже и образовать довольно сильную группу в этом «стоячем болоте». Она боролась с начальством и местными властями и, не взирая на многочисленные препятствия, устраивала митинги. И в то время как она неустанно вела работу, ее не покидала мысль о личном ее горе, — мучительное сожаление о разрыве с отцом…

2

Обо всем этом размышляла Сюзэн, когда в гостях у м-с Пэдж следила за Энн Элизабет и м-ром Уиндлом, совещавшимся в дальнем углу комнаты. Очевидно, девушке нужно было, чтобы кто-то заменил ей отца, и, как это ни странно, бедный старый м-р Уиндл оказался подходящим заместителем. Да, пожалуй, именно такой чудак, как м-р Уиндл, и мог ее удовлетворить, ибо ей не столько нужно было верить в человека, сколько знать, что он в нее верит. Она искала не героя, которого могла бы боготворить, как боготворила отца, а того, в ком не придется ей разочаровываться. Ей достаточно было знать, что м-р Уиндл совершил один героический поступок. Этим она довольствовалась и ждала от него только одобрения, а в одобрении м-р Уиндл, казалось, не намерен был ей отказывать!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МЕЧТА М-РА УИНДЛА

1

Нетрудно догадаться, что семья м-ра Уиндла была недовольна его новым образом жизни и сначала протестовала. Но во время домашних конфликтов м-р Уиндл проявлял стойкость и упрямство, удивительные для такого кроткого человека. Кроме того, на помощь ему приходила его сдержанность или, вернее, скрытность. О своих похождениях он не говорил ничего или же говорил очень мало. Домашние в сущности не знали, что у него на уме. Маленький мятежный мирок был словно стеной отделен от великого мира, в котором так уютно устроились Генри, Матильда и м-с Уиндл, понятия не имевшие о растущей популярности м-ра Уиндла. То была его тайна, и родные могли только подозревать, что он общается с какими-то недостойными уважения людьми. А что это были за люди — они не догадывались.

Между тем м-р Уиндл повел тонкую дипломатическую игру. Сначала он хотел было дать какое-нибудь невинное объяснение своих отлучек, но, поразмыслив, решил, что всякий предлог покажется невероятным. Тогда он стал перебирать в уме те группы, с какими общался; быть может, какая-нибудь из этих групп покажется его родным в достаточной мере безобидной. Впрочем, он почти не сомневался, что и Генри и м-с Уиндл причислят без разбору всех его знакомых к «анархистам». Как-то м-с Уиндл сказала ему:

— Наверно, ты идешь сегодня вечером к своим друзьям-анархистам!

Это замечание навело его на блестящую мысль. Зачислив в «анархистов» всех своих друзей, он, уходя из дому, говорил с улыбкой:

— Ну-с, пора итти! Мои друзья-анархисты ждут меня!

Или обращался к дочери:

— Скажи матери, что я ушел на митинг анархистов и вернусь не раньше половины двенадцатого.

Так удалось ему парировать критические замечания родных и защищаться от домашнего насилия, ибо семья относилась к его словам, как к нелепой шутке.

Однажды Генри, зайдя в полдень в ресторан, посещаемый главным образом представителями богемы, увидел, что его тесть беседует с м-ром Вулвертоном, несколько эксцентричным адвокатом, пользующимся широкой известностью. После этого он успокоился и сообщил м-с Уиндл:

— Ему нужно с кем-нибудь поговорить. Очевидно, все обстоит благополучно.

В настоящее время Генри получил наконец возможность провести в жизнь свой план и расширить обойное предприятие; естественно, что у него не было ни малейшего желания видеть старика околачивающимся в конторе.

2

Вскоре м-ру Уиндлу, выброшенному на берег нового мира, удалось проникнуть вглубь страны. Иногда он сконфуженно вспоминал юношей из комитета и чувствовал себя виноватым, так как перестал их навещать. Они готовы были заключить с ним дружбу, но не это было нужно м-ру Уиндлу. Попрежнему он являлся на все собрания радикалов, где можно было встретить Джо Форда, и пользовался каждым удобным случаем, чтобы с ним поговорить. Но центром нового мира был для него дом м-с Пэдж, где происходили воскресные собрания. Он не пропускал ни одного, так как всегда надеялся встретить Энн Элизабет.

В этом мятежном маленьком мирке м-р Уиндл был всеми принят и со всеми знаком. Но ввиду того, что Америка вот-вот должна была ввязаться в европейскую войну, население «мирка» увлекалось новыми животрепещущими вопросами, и осеннее выступление м-ра Уиндла в защиту свободы слова потеряло свой аромат. Теперь он не был романтической фигурой и, пожалуй, мог бы показаться жалким, не будь он таким чудаком. Немало пожилых людей входило в этот кружок, но они, казалось, знали, зачем сюда пришли. А этот старик не умел связать двух слов, никогда не высказывал своих убеждений и, словно молчаливый призрак, присутствовал при страстных прениях. Странно, что этим людям он не казался помехой.

Когда Энн Элизабет бывала у м-с Пэдж, м-ру Уиндлу чудилось, что все сосредоточилось вокруг нее, и в этой новой жизни его ждет какое-то романтическое приключение. Теперь он прекрасно знал, что она — Энн Элизабет, и воспоминание о тех минутах, когда он принял ее за другую девушку, постепенно потускнело. Он все еще стыдился своей странной галлюцинации и старался объяснить ее тем, что ему бросилось в глаза сходство. Однажды он рискнул сообщить об этом Энн Элизабет и заявил, что она очень похожа на одну белокурую девушку, которую он знал много лет назад.

— Звали ее Ада, — сказал он.

Это признание он сделал как бы небрежно, вскользь, но она очень заинтересовалась и тотчас же начала строить предположения, которыми он не разрешил себе увлекаться.

— Вы знаете, ведь я, может быть, прихожусь ей родственницей! — воскликнула она. — Ада… А как ее фамилия?

И хотя м-р Уиндл — увы, память изменяет даже влюбленным! — признался, что забыл ее фамилию, Энн Элизабет уцепилась за свою догадку.

— Я спрошу отца, — обещала она, — не было ли у него в роду какой-нибудь Ады. У его матери и у тетки волосы были золотистые, как у меня, правда, их обеих звали иначе, но, быть может, найдется и Ада.

Казалось, она очень хотела установить родство с девушкой, которую любил м-р Уиндл… Конечно, ей нетрудно было догадаться, что он любил Аду. И хотя расспросы ни к чему не привели, или, вернее, выяснилось, что никакой Ады в роду у нее не было, и она и м-р Уиндл не отказались от своих фантастических предположений. Это была тайна, связывающая их обоих.

3

Размышляя о м-ре Уиндле, Сюзэн Бивер больше, чем когда-либо, недоумевала. После того первого визита он часто к ней заходил, и она сумела заставить его разговориться. Казалось, теперь она знала о нем все; знала, почему он всегда носит в кармане пальто «Новую Атлантиду» Бэкона, — эта книга напоминала ему о разговоре, какой он вел много лет назад с Адой, сантиментальная и нелепая реликвия.

— Ада была вашей возлюбленной? — напрямик спросила его Сюзэн.

— Гм… не знаю, — сконфуженно ответил он. — Она меня поцеловала… один раз…

И больше он не стал говорить об Аде. Охотнее рассказывал он о Кристофере. Через тусклую жизнь м-ра Уиндла пронеслись две яркие кометы — эта удивительная Ада и Кристофер, — и отблеск их еще не угас на небе. Сюзэн Бивер узнала все скучные детали бедной событиями жизни м-ра Уиндла — коммивояжера, продающего турнюры, мужа и отца. Он рассказал ей о м-ре Хайке и деловых совещаниях, во время которых зять бесновался в соседней комнате; сообщил о своих посещениях сквера, столь грубо прерванных полицией… И, несмотря на все это, Сюзэн вынуждена была сознаться, что совсем не понимает м-ра Уиндла!

По ее мнению, человек примыкал к движению радикалов обычно после какого-нибудь кризиса в личной жизни. Но неужели м-р Уиндл на склоне лет мог пережить такой кризис? Арест — событие не очень значительное; в конце концов м-р Уиндл признался, что арестовали его случайно, — он в сущности не хотел влезать на ящик… и этому Сюзэн легко могла поверить! И, однако, холодный душ в тюрьме не угасил в нем искры мятежа… Сюзэн сама слышала, как он говорил Энн Элизабет, что не хотел бы отказаться от той ночи в тюрьме, и советовал девушке смело итти вперед и вести антимилитаристическую пропаганду, рискуя быть арестованной.

Да, все это было очень странно. Молодость и зрелый возраст — вот когда люди становятся мятежниками. Но не в старости. М-р Уиндл внес что-то новое в революционное движение… Сюзэн не придавала особого значения тому, что м-р Уиндл, не думая о себе, все надежды возлагал на молодое поколение. Конечно, он, сам того не сознавая, думал и о себе. Но на что мог надеяться м-р Уиндл? Она вспомнила, как в первый свой визит он сконфуженно признался ей, что, несмотря на старость, он живет ожиданием — ждет чего-то безумного и прекрасного. Это было довольно туманно, и, конечно, он не сумел бы выразиться яснее, даже если бы попытался. Должно быть, он и сам не знал, на что надеется. И тем не менее Сюзэн упорно об этом думала. Ей казалось, что она смутно догадывается, в чем тут дело. Она подозревала, что великое событие, на которое слепо надеется м-р Уиндл, имеет какое-то отношение к ее любимице — Энн Элизабет.

О, нет, Сюзэн и мысли не допускала, что м-р Уиндл воспылает страстной любовью к двадцатилетней девушке! Не такого чудачества ждала она от него. Несомненно, он любил Энн Элизабет, любил отеческой любовью. Но к этому примешивалось еще что-то, неуловимое и таинственное, и любопытство ее было возбуждено.

Сюзэн заговорила с ним об Энн Элизабет; он слушал, благодарный и счастливый, но ничего не сказал. Возможно, что ему нечего было сказать. Тайная мечта м-ра Уиндла, окутавшая всю его новую жизнь романтикой, оставалась тайной и для него самого. Сюзэн знала, что́ такое подсознательная жизнь, недаром прочла она столько толстых книг по психологии. Итак, эта мечта крылась в подсознании и имела какое-то отношение к Энн Элизабет и, быть может, к молодому репортеру Джо…

4

Ответ на все эти вопросы она получила совершенно неожиданно от самого Джо Форда. Ей хотелось узнать, что́ за человек этот молодой герой м-ра Уиндла. Вот почему однажды в воскресенье у м-с Пэдж она пригласила его зайти как-нибудь вечерком. Он не замедлил воспользоваться приглашением, но говорить с ней он хотел не о себе, а о м-ре Уиндле! Очевидно, он тоже старался раскусить м-ра Уиндла. Ему хотелось написать когда-нибудь рассказ об этом старике. О м-ре Уиндле он говорил с развязностью репортера, но иногда в голосе его звучали мягкие сочувственные нотки, и Сюзэн предположила, что в молодом человеке кроются хорошие задатки.

Высказав несколько нескромных догадок относительно м-ра. Уиндла, он сообщил, наконец, о том, что говорил ему м-р Уиндл на балу и по дороге домой… У Сюзэн Бивер забилось сердце. Так вот в чем дело! Вот она — жалкая и прекрасная мечта м-ра Уиндла! А этот репортер ничего не понял! Ну, что ж! Тем лучше…

— Да, он разговаривал со мной так, словно я был его другом Крисом, восставшим из гроба. Право же, мне самому почудилось, что я — привидение! И он лепетал что-то об Аде… должно быть, она была его возлюбленной. «Я, — говорит, — потерял ее, а теперь я стар. Но ты еще молод, Крис. Как мог я сделать что-то безумное и прекрасное? Пожалуй, я верну тебе эти деньги». Я не стал его разубеждать и ответил: «Нет, деньги вы оставьте у себя». «Они предназначались не мне, а тебе, — возразил он, — и я их верну. Все эти годы они хранились у меня в коробке. Ты и Ада сумеете их использовать». Столько он говорил об этих деньгах, что наконец я не выдержал и сказал: «Знаете что? Отдайте их Аде!» Это ему понравилось, он заявил, что так и сделает, когда настанет момент… Кажется, он думал, что и Ада была на балу. Возможно, что за нее он принял кого-нибудь из девушек так же, как меня он принял за Кристофера, а может быть, он все это выдумал. Столько было девушек на балу! — И Джо недоумевающе покачал головой.

Конечно, Сюзэн Бивер не собиралась его просвещать.

— Все остальное довольно банально, — сказал Джо, — но это замечание о деньгах наводит на мысль о новелле, не правда ли?

Несмотря на свою тупость, он что-то почуял.

— Конечно, — продолжал он, — эти двое, Крис и Ада, символизируют его ушедшую молодость, его несбывшиеся надежды, — все, что он хотел сделать и — бедняга — не сделал! Призраки пропущенных возможностей преследуют его, влекут…

— К чудесным приключениям! — с улыбкой подсказала Сюзэн.

— Ну, боюсь, что для приключений он слишком стар! — горестно проговорил Джо.

— Да, — продолжала она, рассчитывая на его тупость, — он стар, но они все еще молоды! Они могут сделать то, на что у него нехватило храбрости. Они — этот Кристофер и Ада! Его приключение может вылиться в то, что он заставит их жить той жизнью, о какой всегда мечтал.

Вдруг она испугалась — не выдала ли она секрета ему — одному из тех двоих, кто не должен был знать. Но он недоверчиво покачал головой и сказал:

— Похоже на мистику…

— О, это и есть мистика! — воскликнула она, восхищаясь его тупостью; казалось, чем больше она говорила, тем меньше он понимал. — Это его свидание с ушедшей возлюбленной! Знаете вы стихотворение Фрэнсиса Томпсона?

Она взяла книгу с полки, перелистала ее и прочла:

Палаты в странном мире грез

Напоены нездешним ароматом.

Седые крылья времени! Сколь юны

Они и как прекрасны жители палат!

Как счастлив был я там, когда

Мы встретились, вдвоем, с далеким прошлым,

Где сохранился поцелуй последний

И где она навеки не сомкнет глаза.

— Не понимаю, какое отношение к данному случаю имеет это стихотворение, — сказал Джо. — Где встречаются влюбленные Томпсона?

— Скажем, в стране утопии, — отозвалась Сюзэн.

— Но ведь здесь идет речь о свидании человека с возлюбленной, — продолжал Джо, возмущенный ее нелогичностью, — как же вы вклеите сюда еще какого-то парня? Друга?

Торжествующая Сюзэн забыла о всякой осторожности и воскликнула:

— Неужели вы не понимаете? Человек после долгих лет разлуки и тоски находит свою возлюбленную и видит, что она попрежнему молода и прекрасна, тогда как он стар, стар, стар! Да ведь это превышает силы человеческие! Конечно, он тоже должен стать молодым, должен найти счастье, жить новой жизнью… жизнью этого юноши Кристофера!

— Пожалуй, это возможно в какой-нибудь волшебной стране, — сказал Джо.

— Но драма м-ра Уиндла разыгрывается в волшебной стране, в стране утопии… в Новой Атлантиде, — добавила она, вспомнив о разговоре м-ра Уиндла с Адой и о книге, которую он носил в кармане.

— Очень остроумно! — одобрил Джо. — А что вы скажете о деньгах, которые он хочет вручить Аде?

— Этого я не понимаю, — призналась она, — но я уверена, что когда-нибудь Ада эти деньги получит!

Быть может, Джо надоел этот бессмысленный разговор. В конце концов молодой репортер был здравомыслящим человеком. Он встал и распрощался с Сюзэн. А она пожелала ему написать хороший рассказ.

Когда он ушел, она долго размышляла о прекрасной и безумной мечте бедного м-ра Уиндла.

«Как жаль, — думала она, — что его мечта неосуществима!»

Жалела она м-ра Уиндла, а не Энн Элизабет и не Джо Форда; этих двоих вряд ли стоило жалеть. Но в конце концов вся эта драма разыгрывается в подсознании м-ра Уиндла; быть может, он сам никогда о ней не узнает, а следовательно и беспокоиться нечего…

5

Пожалуй, Сюзэн могло притти в голову, что все эти догадки являются фантастическим вымыслом сентиментальной старой девы, но, дня два спустя у м-с Пэдж ей представился случай проверить свою теорию.

Было одно из воскресных собраний, на котором присутствовали и Энн Элизабет и Джо. Сюзэн видела, что м-р Уиндл не спускает с них глаз, но не очень-то легко было ему следить за обоими одновременно: молодые люди находились в разных концах комнаты и вряд ли замечали друг друга. Но вскоре Джо, умело маскируя свое презрение к этим собраниям радикалов, подошел к Энн Элизабет и стал ее расспрашивать о предстоящем митинге, который организовывало «Общество борьбы за мир». Энн Элизабет, принимавшая участие в организационной работе, с дипломатической вежливостью отвечала на его вопросы.

Сюзэн решила, что их якобы дружелюбная беседа не могла ввести в заблуждение никого, кроме м-ра Уиндла, одержимого одной идеей. Он следил за ними, и вдруг лицо его просияло…

Значит, она не ошиблась… Ему казалось, что в этом новом мире его ждет что-то чудесное, и все свои надежды он возложил на эту пару.

Джо и Энн Элизабет… Внезапно попал он в новый мир; какой-то странный импульс, — быть может, отголосок забытой молодости — заставил его сделать прошлой осенью нелепый и смелый шаг. Благодаря этому импульсу он попал сначала в тюрьму, где пережил жуткий и незабываемый кошмар, затем — на сказочный бал, где неожиданно воплотилась в жизнь яркая юношеская мечта и увлекла в страну утопии. А кто освободил в нем этот импульс — кто, как не эти двое — юноша и девушка?

Сначала м-р Уиндл и сам не подозревал, чего он ждет; то была лишь подсознательная работа мозга. Но ведь с самого начала явились ему этот черноволосый юноша и белокурая девушка! Нет, то была не галлюцинация, не призраки, а Кристофер и Ада, живые и молодые! Правда, они носили другие имена, но остались такими же смелыми, свободными и прекрасными. И тогда м-р Уиндл понял, чего он все это время ждал.

Подойдя к Сюзэн Бивер, он шепнул ей:

— Посмотрите на них!

— Да? — вопросительно проговорила она, догадываясь, что за этим последует.

А она-то надеялась, что его безумная мечта останется мирно погребенной в области подсознательного! Он обречен на страдание, если эта мысль проникнет в его сознание…

— Они созданы друг для друга, — прошептал он.

Она серьезно покачала головой.

— Но вы ведь знаете, что это невозможно!

На лицо его появилось какое-то упрямое, мрачное выражение. Бессмысленно было вступать с ним в спор! Сейчас он ждал осуществления того, о чем всегда мечтал, на что всегда надеялся. Прекрасная и безумная жизнь, какою он не жил, сказочная любовь, которую он упустил, — все это открылось ему. Юноша и девушка должны были вернуть старику молодость и несбывшиеся грезы. За него осуществят они то, чего он не осуществил. Не для этого ли находились они здесь?..

— Подождите, — шептал он. — Вы увидите!

Вдруг Сюзэн пришла в голову мысль: быть может, м-р Уиндл не знает о том, что его друг Джо уже женат и, если верить слухам, счастлив в браке… Но она не успела с ним переговорить, так как лекция началась.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТОТ, КТО БЫЛ ПОХОЖ НА КРИСТОФЕРА

1

В то воскресенье перед лекцией Сюзэн Бивер спросила м-с Пэдж:

— Почему вы не пригласите Джо Форда к чаю?

А м-с Пэдж отозвалась:

— Этого репортера? Вы думаете, что можно на него повлиять и склонить его на нашу сторону?

Этого Сюзэн не думала; в своей газете он помещал все более и более язвительные заметки. Но Сюзэн жалела м-ра Уиндла, который по окончании лекции обычно не знал, что́ ему делать: уйти ли немедленно и проводить Джо до трамвая, или остаться и побыть в обществе Энн Элизабет. Об этом она не хотела говорить с м-с Пэдж. Поразмыслив, м-с Пэдж решила, что недурно было бы обратить в свою веру репортера капиталистической газеты.

— Блестящая идея! — сказала она. — Я его непременно приглашу, но только не сегодня. Сегодня после лекции у нас будет заседание исполнительного комитета «Общества борьбы за мир», и к чаю останутся только члены комитета.

Случилось так, что в тот день м-р Уиндл, Джо Форд и Сюзэн Бивер вместе ушли от м-с Пэдж. Энн Элизабет осталась на заседании… Дорогой м-р Уиндл говорил о ней, тщетно пытаясь вдохнуть в слова весь свой энтузиазм.

Сюзэн казалось, что Джо Форд очень рассеянно слушает этот панегирик. Не будь м-р Уиндл таким упрямым романтиком, его давно бы обескуражило то равнодушие, с каким относились друг к другу молодые люди. Но он, погруженный в мечты, невозмутимо игнорировал реальные факты.

Да, конечно, Джо не слушал. Он молчал и думал о своем. О чем он думал? Должно быть, о своей карьере. Или о своей молодой жене. Те, кто ее видел, говорили, что она очень хорошенькая. Во всяком случае думал он не об Энн Элизабет…

Снова Сюзэн Бивер задала себе вопрос, знает ли м-р Уиндл, что Джо женат? Конечно, должен знать, раз он так сошелся с Джо! Но вполне вероятно, что м-р Уиндл и не подозревает о нелепом факте, стоящем на пути к осуществлению его мечты…

Хвалебный гимн в честь Энн Элизабет м-p Уиндл закончил словами:

— Замечательная девушка!

Эти слова Джо расслышал и рассеянно спросил:

— Кто?

— Энн Элизабет, — сказал м-р Уиндл.

— О, да! — отозвался Джо и небрежно добавил: — Этот пацифизм доведет ее до беды там, в Рамоне. Пусть она поостережется, а то ее исключат. Новый ректор не потерпит, чтобы колледж пользовался дурной славой у коммерсантов и промышленников.

М-р Уиндл, казалось, не обратил внимания на небрежный тон, каким это было сказано. Он тихонько вздохнул и повторил, словно обращаясь к сочувствующему слушателю:

— Да, замечательная девушка!

Джо Форд снова погрузился в размышления… Сюзэн очень хотелось знать его мысли. Когда трудно было заставить людей разговориться, она всегда старалась угадать, о чем они думают. Вот каковы были, по ее мнению, мысли молодого человека: когда Америка ввяжется в войну, он попытается стать военным корреспондентом. Будет писать статьи, от которых у людей волосы дыбом встанут. А потом издаст их отдельной книгой и прославится. Придет время, когда он будет зарабатывать двадцать, тридцать, сорок тысяч долларов в год. Тогда он откажется от газетной работы и начнет писать романы. Он купит загородную виллу с тенисной площадкой и бассейном для плавания, заведет верховых лошадей. А Китти сможет купить себе такое белье, какое ей нравится… бедняжка Китти!.. Сюзэн Бивер почти не сомневалась, что таков был ход мыслей молодого репортера.

И, пожалуй, она была недалека от истины!

Дальше старик и молодой человек шли молча, и каждый думал о своем, а Сюзэн, шагая между ними, размышляла о том, как поступит м-р Уиндл, когда раскусит, наконец, своего героя. А герой был славным мальчиком, по… отнюдь не тем, за кого принимал его м-р Уиндл.

Приятно было прогуляться, и они пешком добрались до Южного Парадиза, как назывался один из кварталов города. Джо нарушил молчание и сделал несколько остроумных репортерских замечаний о политическом положении. Неужели эти перлы юношеского цинизма восхищали м-ра Уиндла?.. Наконец Джо остановился перед одним из маленьких бёнгало, каких много было в этой части города.

— Здесь я живу, — сказал он.

Сюзэн обратила внимание на название «Двор Алямо». Она заметила, что м-р Уиндл, которого нельзя было назвать человеком наблюдательным, рассматривает две пальмы у входа и розовый куст в саду. Пальмы были красивые, но м-ру Уиндлу, они, очевидно, не понравились. Вид у него был недоумевающий, словно он удивлялся, почему Джо Форд живет здесь. А где же, по его мнению, следовало жить Джо? Сюзэн догадывалась, что тайной его мечте угрожают эти пальмы, этот розовый куст и хорошенький палисадник…

Она взяла м-ра Уиндла под руку. Сейчас она ему скажет, что Джо женат. Пусть он на старости лет утешается какой-нибудь другой мечтой… Но м-р Уиндл не понял намека и не распрощался с Джо: он стоял и таращил глаза на «Двор Алямо». Наконец Джо, на секунду было смутившийся, сказал:

— Не хотите ли зайти и напиться чаю?

— Чаю? — повторил м-р Уиндл, словно не сразу понял.

Сюзэн хотела было отказаться, но старик уже направился к калитке, и она поневоле должна была последовать за ним. В конце концов, пожалуй, так будет лучше. Пусть он увидит своими глазами!

Мимо розовых кустов они прошли к бёнгало, у окон которого висели ящики с петуньей; этим отличался бёнгало Джо от других домиков, находившихся в том же «Дворе Алямо». Казалось, м-ру Уиндлу было не по себе. Что-то тут неладно…

Когда, Джо ввел их в комнату, где находилась плетеная мебель и большое зеркало, на ночь превращавшееся в кровать, которую днем складывали и вдвигали в стену, м-р Уиндл смутился еще больше. По мнению Сюзэн, он чувствовал, что мечте его грозит опасность.

— Китти! — весело крикнул Джо. — Я привел гостей к чаю!

Когда вошла Китти, стройная, хорошенькая брюнетка, Джо их познакомил:

— Мисс Бивер, м-р Уиндл, моя жена.

Сюзэн ждала, что м-р Уиндл бросит ей укоризненный взгляд. Конечно, следовало предупредить его заранее, но в сущности она не имела возможности это сделать. Однако м-р Уиндл смотрел не на нее, а на Джо, смотрел недоверчиво и недоумевающе. А он-то воображал, что знает этого мальчика! Теперь факты, словно холодный дневной свет, ворвались в его мечту. Неудивительно, что он смутился, столкнувшись лицом к лицу с женой Джо. Должна быть, он себя чувствовал, как человек, который, погрузившись в чтение романа, перевертывает страницу и вдруг узнает, что автор ввел новое неприятное и совершенно ненужное лицо…

Между тем Сюзэн здоровалась с хозяйкой дома и, стараясь отвлечь внимание от м-ра Уиндла, восхищалась розовыми кустами во дворе и прелестным маленьким бёнгало.

Жена Джо, хорошенькая и молодая, была, видимо, влюблена в своего мужа. Очевидно, Джо не посвящал ее в свои профессиональные дела и не рассказывал о встречах с радикалами, так как она понятия не имела о том, кто были ее гости. Должна быть, она с недоумением присматривалась к ним, в особенности к старому неуклюжему м-ру Уиндлу, который до сих пор не проронил ни слова. Но в конце концов это не имело значения — Джо привел их в дом, а она, как хозяйка, сделает все, что от нее требуется. Весело поставила она вскипятить чайник и накрыла на стол… Сюзэн, не видевшая оснований возражать против этого брака, любовалась ее темными волосами и темными глазами и оценила ее уменье одеваться. «Самая подходящая жена для Джо», — думала она. Но м-р Уиндл, видимо, не разделял ее точки зрения.

Он грустно смотрел на Джо. А Джо несомненно был влюблен в жену. Он помогал ей готовить чай, шарил в буфете, отыскивая салфетки, разрезал кекс, принес пепельницы.

— Ох, Джо, сиди спокойно и разговаривай! Я обо всем позабочусь, — сказала жена.

Он послушно сел и стал занимать гостей, но все время следил глазами за изящной фигуркой жены. Вскоре и она уселась за стол и начала разливать чай. Должно быть, ей показалось, что Джо не удалось расшевелить гостей — в особенности м-ра Уиндла, и она решила притти на помощь. Заговорила о Холливуде, о зверствах немцев, о последнем романе Джозефа Конрада. Сюзэн любезно поддерживала разговор, но м-р Уиндл упорно хранил молчание.

Сюзэн не думала, что он умышленно груб с женой Джо. В конце концов он должен был признать тот факт, что она — его жена. Незачем было себя обманывать и игнорировать ее существование. Нет, не в этом было дело. Джо его предал. Джо небрежно сказал: «Здесь я живу!» — Но он не только жил здесь… здесь был его дом, его семейный очаг. А м-р Уиндл так редко бывал у себя дома, что, кажется, успел позабыть, как следует себя держать в семейном доме. Правда, он посещал новых своих друзей — например, ту же Сюзэн, с которой провел немало приятных часов, но на ее доме не лежало клейма семейного очага. В гостиной своих новых друзей он себя чувствовал, как в сквере, или, пожалуй, как в салоне Джонни Нолэна в Бостоне! Во всяком случае там можно было поговорить, послушать и помечтать. Но этот бёнгало Джо и Китти несомненно находился в нерушимом мире реальностей. Быть может, на вид он был хрупким, — так же, как и эта плетеная мебель и зеркало, скрывающее складную кровать, — конечно, внешне он не походил на тот солидный двухэтажный дом в Бостоне, где поселился м-р Уиндл с женой, но в сущности это было одно и то же. В этот маленький бёнгало вложена была та же женская забота, предусмотрительность и страсть, на него тратил мужчина все свои силы и энергию. Да, это была все та же пещера, выбитая в скале! Здесь людей связывала респектабельность, честолюбие, карьера, порядок. Да, семейный очаг… А м-р Уиндл — нравится ему это или не нравится — «пришел в гости»…

Сюзэн размышляла о том, как много лет назад по воскресеньям являлись к м-ру Уиндлу с визитом его соседи, и каждый раз процедура была одна и та же. Должно быть, в то время м-р Уиндл делал попытки поддержать любезный разговор. Но после нескольких визитов мужчины перестали приходить, а женщины игнорировали присутствие м-ра Уиндла и болтали о тряпках, детях и болезнях.

Конечно, эта вежливая болтовня никого в сущности не занимала. Никто не интересовался тем, что думает его собеседник о Джозефе Конраде. Но так принято было разговаривать в том нелепом мире, из которого м-ру Уиндлу удалось улизнуть. Да, он действительно улизнул, но друга его Джо из этого мира не выпускали. Через это прошел и м-р Уиндл. Но… кажется, Джо был доволен своей тюрьмой! Да, хорошо, что здесь находилась Сюзэн и поддерживала дипломатический разговор с женой Джо; скоро они перейдут к таким интересным темам, как последние моды, дети и болезни, а м-р Уиндл: и Джо воспользуются случаем и потолкуют наедине.

— Где вы нашли такую прелестную материю на занавески? — спросила Сюзэн.

— Я ее купила на распродаже у Ван Слайка.

И Китти, отказавшись от попытки завязать разговор с м-р Уиндлом, повернулась к Сюзэн.

Сюзэн казалось, что она может читать все мысли Китти. Хотя она только что с ней познакомилась, но много о ней слыхала от одной болтливой подруги, которой Китти поверяла свои тайны. Наверное, Китти сейчас недоумевает, зачем Джо привел этого странного старика. Не может быть, чтобы Джо дорожил знакомством с ним! Вероятно, он — один из тех чудаков, которых Джо где-то откапывал и приводил домой, считая, что этот «любопытный человеческий материал» можно будет использовать когда-нибудь для рассказа. Пожалуй, это несколько эгоистично и жестоко — делать вид, будто ты человеку друг, тогда как в действительности ты только его изучаешь для того, чтобы современен изобразить его в карикатурном виде. А после так трудно отделаться от таких субъектов: они приходят без приглашения и остаются обедать! Один из них так надоел Джо, что тот почти излечился от своей привычки, и Китти была очень рада. Эту привычку она считала нелепой, но, конечно, скрывала свои мысли от Джо. Да к тому же Джо ни одного рассказа не написал. Он только говорил, что будет писать, но она не очень-то верила. Впрочем, она готова помочь ему сделать карьеру. Ясно, что заинтересован он м-ром Уиндлом, а не мисс Бивер. Ну, что ж! Если он хочет, чтобы она завязала разговор с этим стариком, пожалуй, она сделает еще одну попытку…

Китти осенила блестящая мысль: нужно заговорить о Бернарде Шоу. Если м-р Уиндл и современной драмой не интересуется, значит он — вегетарианец или что-нибудь в этом роде; несомненно, у него есть какой-то конек!

Но разговор о Шоу поддержала Сюзэн Бивер. М-р Уиндл, сидя в плетеном кресле и держа на коленях чашку чаю, рассеянно сбрасывал пепел в блюдечко, вместо специально для этой цели поставленной пепельницы, и смотрел на маленький книжный шкап, стоявший у стены. Он не мог разобрать названия книг, но некоторые книги походили на томики стихов. Да, несомненно, это были стихи… Вот почему он не обратил внимания на замечание жены Джо о Шоу — замечание, рассчитанное на то, чтобы заинтересовать его, как любителя современной драмы, или задеть, если он — вегетарианец. На секунду он забыл о существовании Китти. Повернувшись к Джо, он спросил:

— У вас есть стихи Шелли?

Джо, несколько удивленный, посмотрел в сторону книжного шкапа.

— О, да… Китс, Шелли и прочие реликвии моей юности.

— Вы читаете когда-нибудь Шелли вслух? — робко осведомился м-р Уиндл.

Сюзэн, желая отвлечь внимание Китти от м-ра Уиндла, с увлечением заговорила о драме, но жена Джо не пошла на эту удочку. Она прислушивалась к разговору мужчин.

— Видите ли, — как-то смущенно ответил Джо, — давно уже не приходилось. Конечно, было время, когда читал.

М-р Уиндл поставил чашку на стол, встал и направился к книжному шкапу. Затем взял, казалось, первую попавшую под руку книгу стихов и раскрыл ее. Сюзэн что-то говорила, но ни Джо, ни Китти не обращали на нее внимания. Оба смотрели на м-ра Уиндла, погрузившегося в чтение стихов.

Наконец он положил раскрытую книгу на крышку граммофона, смущенно осмотрелся по сторонам и, казалось, намеревался, не говоря ни слова, выйти из комнаты. Но Сюзэн быстро вскочила, воскликнула: «Нам пора итти» и потоком слов постаралась разрядить атмосферу.

На улице она попробовала пробить стену его молчания и задала вопрос:

— Вы не знали, что Джо женат?

М-р Уиндл покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это какая-то ошибка.

Бедняга все еще витал в облаках!

2

После их ухода Китти взволнованно обратилась к Джо:

— Что это значит?

— Ничего не понимаю. Странно, не правда ли?

Подойдя к граммофону, Джо взял раскрытый томик стихов. Китти слышала, как он прочел вполголоса:

Зола и искры — слова мои людям.

— Но кто он такой? Где ты его откопал? И зачем привел сюда? — спрашивала Китти.

А Джо, оторвавшись от книги, ответил:

— Уиндл — коммерсант, ушедший от дел и случайно попавший в компанию радикалов. Мисс Бивер — школьная учительница, участвующая в радикальном движении. Они были на собрании у м-с Пэдж. Привел я их сюда случайно… Дело в том, что этот старик меня интересует. Ты недовольна, что я пригласил их к чаю?

— Нет… конечно, нет… но только…

Но Джо снова взял книгу и не обращал на Китти внимания.

— За что он меня так не взлюбил? — спросила Китти.

— Кто? — рассеянно спросил муж, снова погрузившийся в чтение.

— Этот старик… м-р Уиндл..

— Вздор, Китти! Это тебе показалось. Тебя все любят.

Но Китти знала, что она права. Почему Джо стоит и читает эту книгу? Ей хотелось, чтобы не было у него этого влечения к чудакам. Она чувствовала себя одинокой, беспомощной и жалкой…

ГЛАВА ПЯТАЯ

КИТТИ

1

Еще один человек, кроме Сюзэн Бивер, смутно догадывался о маленькой психологической драме, разыгрывавшейся в душе м-ра Уиндла. Как-то вечером в воскресенье Китти спросила Джо:

— Кто это — Энн Элизабет?

Последнее время она начала интересоваться этими странными людьми, с которыми Джо по обязанности так часто встречался. Она не могла оставаться к ним равнодушной. На основании статей, помещаемых Джо в газете, и случайных его замечаний у нее создалось представление о них, как о жалких чудаках. Но м-с Пэдж, видимо, была богата, а многие радикалы принадлежали к классу респектабельных граждан. Об Энн Элизабет Джо ни разу не упоминал; говорил о ней м-р Уиндл, сумевший разжечь любопытство Китти.

В это воскресенье Джо снова привел его к чаю, и старик обрел наконец дар речи. Когда Китти стала его расспрашивать, о собрании у м-с Пэдж, на котором они только что присутствовали, он с энтузиазмом заговорил об Энн Элизабет… М-р Уиндл по рассеянности упустил из виду, что не всем известно, кто такая Энн Элизабет. Несколько раз повторял он это имя, и наконец Китти встревожилась. Что-то происходило в этом неведомом мире, в котором вращается ее муж, что-то, угрожающее ей, Китти, а странный старик, почему-то ее не взлюбивший, знал это и радовался. Китти почудилось, что счастью ее угрожает какая-то неведомая опасность. Когда м-р Уиндл ушел, она задала вопрос — задала небрежно, между прочим, ей не хотелось, чтобы Джо считал ее ревнивой женой.

— Энн Элизабет — сторонница радикализма, — ответил Джо, — а м-ру Уиндлу вздумалось почему-то разыгрывать роль ее отца. Ее фамилия Лэндор.

— Она хорошенькая? — задумчиво спросила Китти.

— Да, пожалуй. Худощавая блондинка.

— А что она собой представляет?

— У нее буйный темперамент, — с улыбкой сказал Джо. — Она сражается с полисменами.

— Суфражистка?

— Да, но не только суфражистка. Должно быть, она наизусть знает «Коммунистический манифест».

Немного спустя Китти задала еще один вопрос:

— Джо, ты бы хотел, чтобы я больше знала о политике?

Конечно, она не сомневалась, что он полюбил ее такую, какой она была. Нимало не интересуясь вопросами политики и умышленно их игнорируя, она ценила только личную жизнь и умела ей отдаваться. Джо в шутку называл ее очаровательной язычницей, но Китти не понимала, почему она — «язычница», и просила не называть ее так при посторонних людях. Они были женаты уже пять лет… Быть может, теперь Джо захотелось чего-то другого… Да, у него были кое-какие странности. Китти решила узнать…

Обычно Джо только смеялся в ответ на такие вопросы, — вопросы, порождаемые ее боязнью. Дело в том, что о самого начала она не верила в прочность своего счастья. До сих пор Джо всегда умел ее убедить в том, что она — маленькая дурочка и бояться ей нечего… Но сегодня он на секунду замялся, а затем ответил с необычной серьезностью:

— Не все ли равно, Китти, хочу я этого или не хочу? Человек остается таким, каков он есть, и не может измениться в угоду другому.

— Нет, может, если любит сильно, — возразила она.

Он улыбнулся.

— Значит, ты так сильно меня любишь?

Она энергично кивнула головой.

— Ну, хорошо, котенок! Если я когда-нибудь захочу, чтобы ты изменилась, я тебе скажу. А пока ты мне нравишься такая, как ты есть!

Это она и хотела услышать. Но ей нужно было задать еще один вопрос.

— Почему ты меня любишь, Джо?

— Потому, что ты — такая очаровательная маленькая язычница!

Опять это слово… Однажды она очень серьезно его опросила: —«Неужели ты действительно считаешь меня язычнецей?» А он удивил ее своим ответом: «Конечно! Ведь ты же — язычница!»

Некоторым словам Джо придавал какой-то особый смысл, — она это знала, и подозревала, что под этим словом кроется что-то другое, не очень лестное. И теперь, когда Джо со смехом ее обнял, она надулась и сказала:

— Я не хочу, чтобы ты меня так называл, Джо.

— Почему?

Но стоило ли отравлять счастливую минуту нелепым спором?

— Потому! — ответила она, подставляя ему губы.

Но в ту ночь у нее был кошмар, и она горько плакала во сне, так что Джо коснулся ее плеча и разбудил ее. Она не могла бы ему рассказать, что ей приснилось. Секунду ей было очень страшно, а потом она окончательно проснулась и забыла свой сон. Кажется, ей снилось что-то о ее детстве…

Китти не любила говорить Джо о своем детстве… не любила об этом думать. Она ему сказала, что ее отец был профессором университета, и это была правда. Но он лишился места и сбился с пути, когда она была совсем маленькой. Семья страшно нуждалась, пока старшие девочки — братьев у Китти не было — не подросли. Отец большей частью сидел без работы; лишь изредка удавалось ему получить место простого рабочего, но удерживал он его за собой ненадолго. Иногда в поисках работы он уходил из дому, но денег семье не посылал. Не раз приходилось им голодать. Наконец он ушел и больше не вернулся, а мать с горечью сказала детям, что отец их бросил и стал бродягой.

Китти, младшая в семье и любимица матери, не принимала участия в этой борьбе за жизнь. Ее, молоденькую и хорошенькую, семья баловала, несмотря на нищету. Она ходила в школу, ей дарили красивые платья… И все-таки жизнь была для нее кошмаром, пока она не встретила Джо на балу пять лет назад в Сан-Франциско. Мать сказала ей, что она — дура, Джо — бездельник и кончит так же, как кончил ее отец. Но она его любила. В то время Джо был без работы, и ему пришлось влезть в долги, чтобы на ней жениться. Но вскоре он узнал о месте репортера в Сан-Анджело, и они переехали туда. Оба были счастливы. Только об этих годах, прожитых вместе с Джо, любила она думать. Ей удалось забыть, что когда-то она была запуганной маленькой девочкой. Воспоминания прорывались только во сне.

Джо до женитьбы был шалопаем, но теперь он остепенился, зарабатывал неплохо, и можно было надеяться, что он сделает карьеру. Китти очень им гордилась. Жизнь была такой простой и понятной, что Китти ни о чем другом и не мечтала и жила только своим мужем. Она его любила, она была его «милой маленькой язычницей». Конечно, она хотела быть не только «язычницей» — она хотела быть хорошей женой, и думала, что это ей удается: она экономно вела хозяйство, выискивала дешевые магазины, сама готовила завтрак и обед, заботилась о маленьком бёнгало, принимала гостей Джо, сама шила себе платья… — можно ли требовать большего от жены? (Это слово «язычница» звучало как-то странно… словно они жили не в браке!)

Последнее время Джо часто проводил вечера вне дома, так как должен был присутствовать на митингах радикалов, но Китти знала, что его заметки нравятся редактору, который недавно дал ему повышение. Джо со смехом уверял ее, что скоро всех радикалов посадят в тюрьму, и ему не придется больше ходить на митинги; тогда его специальностью будут респектабельные убийства. Китти на это надеялась! Было в Джо что-то, приводившее ее в смущение, — что-то, оставшееся от его прошлого… а его прошлое она хотела забыть так же, как и свое, и не любила, когда он об этом говорил. До встречи с ней он по какому-то нелепому поводу отказался от места и стал жить жизнью бродяги. Но женитьба его изменила. Впродолжение пяти лет дела шли прекрасно, и теперь не о чем было думать…

Она покачала головой, когда он спросил ее, что ей приснилось. Он стал ее целовать и утешать, а она страстно отвечала на его поцелуи.

— Ты меня действительно любишь, Джо?

— Да!

Держа ее в своих объятиях, он снова и снова просил об одном: ему хотелось иметь ребенка. Просьба эта приводила ее в ужас, и она испуганно шептала:

— Нет, нет!..

Могла ли она знать, что он хочет привязать себя к ней цепью более прочной, чем золотая цепь поцелуев?

— Нет, нет! Только не это! — шептала она, горячими губами прижимаясь к его губам.

А он уже забыл о своей просьбе, засмеялся и прошептал:

— Милая, маленькая язычница!..

— Джо, — сказала она, отдыхая в его объятиях, — я бы очень хотела, чтобы ты пореже встречался с этим м-ром Уиндлом.

— Почему? — спросил сквозь дремоту Джо.

— Мне кажется, он оказывает на тебя дурное, влияние, — очень серьезно ответила она.

В темноте Джо улыбался при мысли о том, что старый Уиндл может оказать какое-то влияние.

— Глупый котенок! — прошептал он и заснул.

Но Китти долго не спала и думала о м-ре Уиндле — этой грозной и зловещей фигуре.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, ВЛЮБЛЕННЫЙ В ЭНН ЭЛИЗАБЕТ

1

Как-то в субботу, вечером, Энн Элизабет немного опоздала на митинг, организованный «Обществом борьбы за мир». В зал она вошла, держа в руках большой букет роз. Ее сопровождал молодой человек, который, видимо, и преподнес ей эти розы. Молодого человека звали Дэв Бёрслей. Он не был пацифистом — о, отнюдь нет! Вот почему он не последовал за Энн Элизабет на возвышение, а сел на скамью в конце зала, чтобы по окончании митинга проводить девушку домой.

Сюзэн Бивер посмотрела на м-ра Уиндла. Он не спускал глаз с Энн Элизабет, которая с букетом роз поднялась на возвышение, но на молодого человека не взглянул ни разу. Погруженный в свою мечту, он не обратил внимания ни на эти розы, ни на радостный вид Энн Элизабет, а широкоплечего и красивого Дэва Бёрслея он попросту не заметил. Как это было похоже на м-ра Уиндла. Надеясь реализовать свою мечту, он понятия не имел о реальной Энн Элизабет.

Сюзэн Бивер кое-что знала о том, как относится Энн Элизабет к Дэву Бёрслею, а кроме того, ей известно было ее отношение вообще ко всем мужчинам. До сих пор мужчины играли второстепенную роль в жизнь Энн Элизабет. Умственная ее работа, а также то здоровое физическое возбуждение, какое она испытывала на митингах и при столкновении с полицией, удовлетворяли ее юношескую потребность в романтике. Конечно, вокруг нее всегда увивались молодые люди. В виде эксперимента она кое-кому разрешала поцеловать ее, а прошлой весной была втечение нескольких недель «обручена» с одним из товарищей по колледжу. Пожалуй, это был тоже эксперимент, не давший никаких положительных результатов… Этой зимой она разработала план дальнейшей своей жизни и с энтузиазмом сообщила о нем Сюзэн. Та особого значения этому плану не придавала, но благодаря ему ей удалось заглянуть в душу девушки…

По окончании войны Энн Элизабет хотела уехать в Нью-Йорк и там заняться организационной работой в связи с радикальным рабочим движением. На это она предполагала потратить десять или двенадцать лет жизни. Затем, пока она еще будет не слишком стара, чтобы иметь детей, — так лет тридцати пяти — она выйдет замуж и родит двух или трех ребят. Видимо, на брак она смотрела только как на средство иметь детей. Серьезно размышляла она о том, можно ли обойтись без мужа, но лица авторитетные утверждали, что детей не следует лишать отца, и она решила дать им такового. Мужа она выберет спокойно, не спеша, учитывая физические и духовные его качества, которые он может передать своему потомству. О таком безумии, как влюбленность, и говорить не приходится, поскольку речь идет о ней…

Когда дети подрастут настолько, что не будут нуждаться в неусыпных материнских заботах, она, выполнив свой долг, вернется к прежней работе… В ответ на вопросы Сюзэн, она сообщила, что учитывает возможность любви-страсти. В Нью-Йорке у нее могут быть любовные увлечения. «Я не возражаю против увлечений», — небрежно бросила она, видимо, не допуская мысли о серьезных увлечениях, которые могли бы помешать ее работе.

Неудивительно, что Энн Элизабет, разработав такой план, возмущалась романтической глупостью тех мужчин, которые принимали любовь всерьез… В Энн Элизабет было что-то от амазонки, и это привлекало к ней не только юношей, которых нетрудно удерживать на приличном расстоянии, но и более зрелых мужчин. Сюзэн было известно, как удивлялась и негодовала Энн Элизабет, когда мужчина, бывший с ней в товарищеских отношениях, внезапно превращался в беспомощного обожателя или неуклюже разыгрывал роль соблазнителя. В таких случаях она прибегала к аргументам и всегда выходила победительницей.

Во время словесных состязаний на ее стороне было то преимущество, что она верила в свободную любовь. В радикальном движении было немало мужчин, считавших как бы своим долгом низвергать «условную мораль», в которую крепко верили хорошенькие буржуазные девицы, примкнувшие к движению и подпавшие под влияние таких красноречивых проповедников. (Сюзэн подозревала, что отчасти ради этого они и примкнули к движению; во всяком случае ни одна не жаловалась, и быть может недоволен был только один Сэнфорд Уиплей, который хотел, чтобы все радикалы были святыми.)

Но Энн Элизабет не верила в буржуазную мораль; с мужчинами она готова была обсуждать вопросы пола в социологическом его аспекте, ибо внимательно прочла Хавэлокка Эллиса, Бебеля, Уэстермарка, Сёмнера, Фореля, Кей, Карпентера и других… И вместо того, чтобы выслушивать поучения, она открывала дискуссию по вопросу о феминизме, а мужчины так и не достигали своей первоначальной цели.

Энн Элизабет никогда не испытывала чувства морального негодования. Казалось, какой-то великодушный инстинкт подсказывал ей щадить в таких случаях мужское достоинство. Но Сюзэн знала, что эти инциденты расстраивали ее и приводили в недоумение. Как, еще один славный товарищ ей изменил!.. Но, казалось, она не умела держаться настороже. Видимо, забывала, не хотела помнить о том, что она — женщина, да к тому же женщина, помимо своей воле разжигающая инстинкты мужчин. Она не могла или не хотела соблюдать осторожность, традиционно предписываемую представительницам ее пола. В конце недели она привыкла отправляться с одним или двумя спутниками в горы, у подошвы которых находился Сан-Анджело, а на ночлег укладываться под звездным небом.

По ее мнению, такие прогулки давали возможность поговорить по душе и поспорить. Почему ее спутник должен непременно за ней ухаживать? Только потому, что она — девушка? Но она хочет быть не только девушкой — она хочет быть другом, товарищем, борцом, а не добычей!

Сюзэн говорила себе, что Энн Элизабет пытается бороться с мужской традицией, опирающейся на тысячелетнюю давность, и, как это ни странно, часто добивается успеха. Были мужчины, которые разделяли ее точку зрения. Были и такие, которые, зная ее убеждения, старались не обмануть ее ожиданий.

Таково было до последнего времени умонастроение Энн Элизабет. В этом году она часто встречалась с Дэвом Бёрслеем, и, казалось, между ними возник какой-то конфликт.

Дэв Бёрслей не был радикалом. Он и Энн Элизабет всегда спорили и, однако, часто бывали вместе. Познакомились они в Рамоне. По окончании колледжа он поступил на юридический факультет в Сан-Анджело и теперь с нетерпением ждал, чтобы Соединенные штаты ввязались в войну; тогда он уедет и будет драться с немцами. Несмотря на такое отношение к войне, он этой зимой поехал в Рамону (в колледже на него до сих пор смотрели, как на героя, потому что он был первоклассным футболистом) и председательствовал на митингах «Открытого форума», организованных Энн Элизабет. На этих митингах страстные молодые ораторы называли патриотизм реликвией варварского века.

Но Дэв Бёрслей прекрасно знал, что́ делает. По его мнению, истина не пострадает, если ей открыто противоречат. Этот взгляд он всегда высказывал, но, конечно, только ради Энн Элизабет потрудился дать доказательство своей терпимости. Энн Элизабет он восхищался, что было вполне естественно. Но, казалось, он восхищается, между прочим, и тем, что она ему противоречит, а это уже не столь обычно для молодого человека. Она, в свою очередь, уважала его за стойкость и незыблемость его нелепо-банальных убеждений…

Дэв Берслей, высокий и неуклюжий, был очень недурен собой. О своей неловкости он знал, но о том, что он красив, — не имел понятия. Умственным своим развитием он специально не занимался, но был неглуп, — иными словами, обо всем имел свое мнение, неизменно совпадавшее с мнением респектабельных людей. Но, в отличие от представителей своего класса, не боялся выслушивать мнения противоположные. Убежденный в своей правоте, он серьезно относился к заблуждениям других людей, разбирал их по пунктам и никогда ни на иоту не уступал; по крайней мере так держал он себя с Энн Элизабет…

На девушек он никогда не обращал особого внимания. Энн Элизабет была единственная, с которой он часто встречался. Романтические товарищи по колледжу, отправлявшиеся с ними на прогулку в горы, с энтузиазмом решили, что эти двое обручены. В действительности же они уединялись не для любовного воркования, а для того, чтобы поспорить. Ночью Энн Элизабет, лежа на одеяле под звездным небом, заявляла, что нелепо рабочим сражаться за капиталистов и принимать участие в их национальных распрях; в ответ Дэв, лежа на другом одеяле неподалеку от нее, замечал, что Германию нужно стереть с лица земли. Об этом Сюзэн знала от самой Энн Элизабет; невидимому, между молодыми людьми дело далеко не зашло.

Сюзэн затруднялась сказать, чем это объясняется. Дэв был солидным молодым человеком и на отношения свои с Энн Элизабет, несомненно, смотрел очень серьезно. Не похоже было на то, чтобы он ее боялся и не решался за ней поухаживать. Нет, такой человек, как Дэв Берслей, добивается намеченной цели, несмотря ни на что. А намерения его бросались в глаза, так что Энн Элизабет встревожилась и втечение нескольких недель, даже месяцев с ним не встречалась! Быть может, эта недолговечная и, пожалуй, фиктивная помолвка с другим юношей прошлой весной послужила способом показать Дэву Бёрслею, что никаких прав он на нее не имеет. Но, видимо, права эти он снова завоевал, размышляла Сюзэн, посматривая на букет роз и радостную физиономию Энн Элизабет. Должно быть, он намерен сегодня сделать ей предложение. Сюзэн видела, как после митинга они вместе вышли из зала; Дэв имел вид мрачный, а Энн Элизабет встревоженный. М-р Уиндл, ничего не подозревая, ушел с Джо. Бедный старый мечтатель! Очевидно, она — Сюзэн — должна его осведомить…

Дэв никогда не был в числе тех, кто делился своими заботами и затруднениями с Сюзэн. Он всегда самостоятельно вел борьбу с невзгодами. Вот почему она очень удивилась, когда в тот вечер ее вызвали к телефону, и она услышала смущенный голос Дэва. Сначала он высказал опасения, не разбудил ли он ее звонком, не легла ли она уже спать, а когда Сюзэн его успокоила, он сказал:

— Если вы ничего не имеете против, я бы хотел зайти к вам на несколько минут.

Сюзэн ничего не имела против; очевидно, случилось что-то из ряда вон выходящее, если он забыл о своей сдержанности и почувствовал потребность ей довериться.

— Приходите сейчас же! — весело ответила она.

Быть может, дело было очень просто: он сделал предложение и получил отказ; но вряд ли это могло его до такой степени взбудоражить. Если он хоть немного знал Энн Элизабет, то должен был ожидать, что она не сразу даст согласие… если вообще она когда-нибудь согласится. Нет, такой пустяк не взволновал бы его.

Через несколько минут он явился. Его мрачный вид указывал на то, что случалось что-то очень серьезное. Молча ел он кекс и пил вино. Она не задавала вопросов: ведь он пришел специально для того, чтобы о чем-то рассказать, и, следовательно, не нуждался в поощрении. Но признание свое он сделал как-то неожиданно.

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить, — сказал он и, помолчав, отрывисто добавил: — Знаете, я женюсь на этой девушке.

Это походило скорее на мрачную угрозу, чем на уведомление о радостном событии. Казалось, он вслух выразил свое непреклонное решение.

— Да? — с улыбкой отозвалась Сюзэн. — Вы ей об этом сказали?

Он небрежно поставил стакан на стол и скорчился словно от боли; похоже было на то, что ее вопрос задел по обнаженному нерву.

— Нет, чорт побери! Не сказал! — воскликнул он и тотчас же попросил прощения за свою вспышку. Потом с жаром заговорил:

— Я ей не сказал… И мог ли я сказать? Вот почему я говорю вам! Я на ней женюсь, если останусь жив и буду здесь, в Сан-Анджело. Но в том-то и беда! Как я могу знать, что случится? Проклятая война! — И снова он сконфуженно попросил прощения. — Я не то хотел сказать. Вы знаете, как я отношусь к этой войне. Германию нужно стереть с лица земли! А если союзники не могут обойтись без нашей помощи, то мы должны им помочь. В любой день мы можем ввязаться в войну… Быть может, вы думали, что это приводит меня в восторг, но вы ошибаетесь. С тех пор, как я познакомился с Энн Элизабет, я чувствую себя связанным.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Сюзэн.

— Я хочу сказать, что эта война стоит между нами. Нет, я имею в виду не наши убеждения, а именно войну. Все время я ждал, что Америка в нее ввяжется, а когда это случится, я буду сидеть в окопах. И как я могу знать, уцелею ли я? Теперь вы поняли?

— Да, кажется, поняла, — ответила Сюзэн.

Было что-то трогательное в этом молодом человеке, который не говорил девушке о своей любви, потому что на войне его могли убить или ранить. Но Сюзэн давно уже подозревала, что под его властной самоуверенностью кроется, быть может, чрезмерная щепетильность. Посмеяться над этим она не могла, потому что опасность, грозившая ему, была слишком реальна. Но… неужели он не знал, что ни одна женщина, ни одна девушка в мире не хочет, чтобы мужчина был так заботлив?

— Как тяжело, — продолжал он, — когда не имеешь возможности признаться девушке в любви! Но сегодня я должен был кому-нибудь сказать.

— Должно быть, она и так знает, — заметила Сюзэн. — В таких случаях девушки всегда догадываются.

— Да, пожалуй, знает. Но от этого мне не легче. Ведь она думает, что еще не любит меня.

— А почему вы думаете, что она вас когда-нибудь полюбит?

— Не знаю. Но я уверен.

Его непреклонный, решительный вид был красноречивее всяких слов. В конце концов девушки не остаются равнодушными к мужской самоуверенности. Даже таким упрямым и независимым, как Энн Элизабет, приятно — хотя, быть может, и жутко — сознавать, что мужчина хочет их завоевать во что бы то ни стало…

— Но почему вы остановили свой выбор на Энн Элизабет? — осведомилась Сюзэн. — Ведь вы друг на друга так не похожи!

— Быть может, именно поэтому! — ответил он. — Меня никогда не привлекали девушки, связанные условностями и предрассудками.

— А не надеетесь ли вы, что Энн Элизабет, выйдя за вас замуж, будет менее самостоятельной?

— Нет, этого я не хочу.

— Но другие захотят — возразила Сюзэн. — Вот, например, ваши тетки…

— К чорту моих теток! — воскликнул он. — Простите, что я выразился так резко, но я всю жизнь старался избавиться от их влияния.

Да, и старания его еще не увенчались полным успехом. Вот почему тянуло его к Энн Элизабет — она увлекала его к свободе… Вот почему восхищался он ею и не восставал против ее еретических убеждений. Принять их он не мог; его мужская гордость требовала, чтобы он в любой момент был готов отправиться в окопы. Так заплатит он свою дань установленному порядку вещей; а если война его пощадит, он с помощью Энн Элизабет постарается стать таким, каким в глубине души хочет быть. Нет, он не желает, чтобы Энн Элизабет остепенилась и влачила нелепое существование, предназначенное жене такого человека, как Дэв Бёрслей. Он сам хотел бежать от такой жизни, если Энн Элизабет будет его путеводной звездой. Знала ли об этом Энн Элизабет? Ведь мужская гордость помешала ему ей открыться… Быть может, ему было стыдно…

Дэв встал.

— Ну, вот и все. Я должен был кому-нибудь это сказать. Теперь мне легче!

Он сконфуженно поблагодарил ее, еще раз попросил прощения за беспокойство и ушел.

У Сюзэн был один порок, если любопытство можно назвать пороком. Да, именно любопытство, а не навязчивость. Она никогда не вмешивалась в чужие дела и не пыталась как-либо влиять на людей. Но разговор с Дэвом Бёрслеем произвел на нее сильное впечатление. Рядом с его непоколебимой уверенностью в успехе хрупкой и призрачной казалась мечта м-ра Уиндла, и Сюзэн от всей души жалела старого мечтателя. Он не знал о существовании этого соперника!..

Внезапно Сюзэн обнаружила, что она сама начинает всерьез относиться к мечте старика. Дело в том, что она стала уважать м-ра Уиндла, как чуткого психолога. Последнее время она очень внимательно просматривала статейки Джо и невольно обратила внимание на натянутый их тон. Тяжелее стали злые остроты, и иногда совершенно неожиданно проскальзывала нотка симпатии к жертвам его сатиры. Не она одна это подметила… м-с Пэдж втихомолку предсказывала, что недалеко то время, когда репортер «Ньюс Кроникл» перейдет на сторону радикалов… Да, быть может, он не лишен был качеств, необходимых для той роли, какую навязывал ему м-р Уиндл. Правда, он был женат, была у него Китти, и брак их не производил впечатления мыльного пузыря, который в любой момент может лопнуть. И однако… мания старика могла оказаться не манией, а мудростью ясновидца… Что, если жалеть нужно было Дэва и Китти? Ведь они понятия не имели о своих призрачных соперниках!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

МАРТОВСКИЙ ВЕТЕР

1

В марте стали ходить туманные слухи о революции в России. Народ требует мира. Войска отказываются сражаться. Петроград в руках восставших… Царь отрекся от престола. Объявлена республика… К концу недели выяснилось, что всем этим слухам можно верить.

В субботу утром Дэв позвонил Энн Элизабет по телефону. Сначала она не хотела назначать ему свидание, но когда он сказал: «Я хочу поговорить с вами о событиях в России», — она попросила его притти немедленно.

Дэв принес все утренние газеты. Энн Элизабет, еще сидевшая за завтраком, выхватила у него газеты и весело крикнула:

— Как чудно, не правда ли?

Узнав все новости, она вспомнила о нем и спросила:

— Не хотите ли кофе? Я только что сварила.

— Спасибо, пожалуй, выпью.

Он был занят своими мыслями, и ему казалось, что задумчивость его бросается в глаза. Не нужно слов! Энн Элизабет и так должна все понять. Тем не менее он сказал очень серьезно:

— Я думаю, вам известно, Энн Элизабет, какое значение имеет революция в России.

— У меня голова кругом идет! — воскликнула она, радостно улыбаясь. Облокотившись на стол, она подняла на него свои большие голубые глаза. — Я стараюсь до конца это осознать! В 1905 году мне было только десять лет, но отец мне все объяснил. Я думала, что произошло величайшее в мире событие. А когда все рухнуло… я знала, что великий день еще настанет!

Он был слишком занят собой, чтобы следить за ходом ее мыслей.

— Девятьсот пятый год? — повторил он. — О чем вы говорите?

— Конечно, о революции девятьсот пятого года. Ведь вы же о ней слыхали! И тогда они добились бы своего, если бы ваш великий герой Тэдди Рузвельт не вмешался и не положил конец Русско-японской войне! — презрительно добавила она.

— Кажется, вы изменили пацифизму, — сказал он.

Дэв не имел желания вступать в спор, но так бывало всегда. Он не мог оставить без внимания ее непоследовательность.

— Я — не сторонница пацифизма, когда речь идет о классовой войне, — возразила она.

— Вы — представительница того же класса, что и я, — заявил он, собираясь приступить к развенчиванию любимой ее теории об «экономическом детерминизме», но в эту минуту он вспомнил, для чего пришел сюда. — Однако не вернуться ли нам к русским делам?..

— Да, — с жаром подхватила она. — Это гораздо интереснее. Вам приходилось когда-нибудь читать о русских нигилистах?

Да, он читал. Его отец был членом либерального американского комитета, поддерживавшего связь с русскими эмигрантами и устраивавшего митинги, на которых присутствующие развенчивали царизм и вслух мечтали о конституционном правительстве в России. В библиотеке отца была книга Степняка, и когда Дэв еще мальчиком стал ее читать, одна из теток ее отобрала, как неподходящую для ребенка. Потом он отыскал ее в общественной библиотеке и там дочитал до конца.

Быть может, благодаря этому воспоминанию он и относился снисходительно к пропагандистской деятельности Энн Элизабет. В Энн Элизабет он видел девушку-нигилистку из романтической повести Степняка. После смерти отца воспитанием Дэва занялись его тетки — старые девы, и эти ранние воспоминания были для него так мучительны, что он предпочитал о них не думать и никогда не делился ими с Энн Элизабет. А сейчас он сознательно игнорировал явное желание Энн Элизабет побеседовать с ним о волнующих вестях из России.

— Не вижу, какое отношение к этому имеют нигилисты, — грубо сказал он. — Я не о древней истории думаю. В настоящее время идет война, и русская революция несомненно на нее повлияет.

— Да, конечно, — с увлечением заговорила Энн Элизабет. — Но как? Россия потребует заключения мира без аннексий и контрибуций…

— Россия воевать не будет — этим все сказано! — заявил он. — И если мы не хотим, чтобы Германия победила, Соединенные Штаты должны немедленно объявить войну. Еще месяц — и мы будем сражаться вместе с союзниками…

— О, так вот почему вы придаете значение русской революции! — холодно сказала Энн Элизабет.

— Да, — упрямо подтвердил он.

Конечно, к этому он мог кое-что прибавить, но сейчас рано было ей говорить.

— Для меня русская революция имеет другое значение, — рассеянно произнесла она.

— Какое?

— Не знаю, сумею ли я вам объяснить, Дэв. Мы говорим на разных языках… Тирании, жесточайшей тирании в мире пришел конец… В России — республика, быть может — социалистическая… а вы, — с горечью добавила она, — только и можете говорить, что о бессмысленной, нелепой бойне между двумя империалистическими станами!

Дэв молчал… В сущности не о войне он думал, а о самом себе. И… ему казалось, что девушка, которую он любит, тоже могла бы о нем подумать. А ей и в голову не приходило задать себе вопрос, что ему теперь грозит… Нечего было ждать от нее сочувствия… Будь на ее месте другая, он пришел бы и прямо сказал: «Ну, теперь уже ясно: войны нам не миновать!» А она бы поняла сразу и воскликнула: «И вы пойдете на войну! О, Дэв! Как бы я хотела, чтобы вы остались!» Вот тогда он бы мог поговорить откровенно, сказать, что никогда не хотел быть героем и на войну итти не хочет, но и отец и дед его были солдаты; война — действительно гнусная бойня, но нужно с этим покончить; сейчас настал такой момент, когда мужчина должен исполнить свой долг, а счастливейшим днем в его жизни будет тот день, когда по окончании войны он сможет вернуться домой и сказать ей, как сильно он ее любит…

Да, вот что сказал бы он любимой девушке, если бы этой девушкой была не Энн Элизабет, а другая… Ну, так почему же он не может пойти и сказать это другой? Почему суждено ему было влюбиться именно в Энн Элизабет? Да, для него она была единственной девушкой в мире!

— Я не могу смотреть на войну с вашей — космической точки зрения, — сказал он и, не совладав с собой, добавил: — Меня она близко касается.

Он опустил глаза, пристыженный: ведь эти слова были чуть ли не мольбой о сочувствии! Он не видел, какое это на нее произвело впечатление: горящие глаза ее потускнели, словно она осознала грозившую ему опасность, о которой он не хотел говорить. Он не видел, как она, охваченная жалостью, невольно протянула ему руку. Не видел он и того, как опустилась ее рука, как Энн Элизабет закусила губу, словно хотела побороть в себе женскую слабость. Он поднял голову только тогда, когда услышал ее голос, холодный и сдержанный:

— Я рада, что вы сегодня пришли. Рада, что мы с вами поговорили о русской революции. Теперь, мне кажется, мы друг друга понимаем. Мы — разные люди, Дэв.

— Вздор! — вспыхнул он.

— Нет, не вздор. Нас разделяет пропасть, и сколько бы мы ни говорили, моста нам не перебросить. Я всегда это подозревала, а теперь убедилась, что положение безнадежное. Я это знала только умом, а теперь чувствую всем своим существом. Звезда взошла на востоке… звезда не для одной России, а для всего мира… но вы, — ледяным тоном добавила она, — даже не видите ее!

Он вскочил и в упор посмотрел на нее, а она забыла, о чем хотела еще сказать… кажется, о том, чтобы больше не встречаться… Он подошел к ней, и она встала, слегка испуганная, но посмотрела на него гордо и презрительно. Еще секунда… и он держал ее в своих объятиях и страстно целовал.

— Нет, нет! — задыхаясь, крикнула она.

Неожиданно он ее выпустил.

— Простите! — сказал он и направился в переднюю.

Она перевела дыхание и последовала за ним. Спокойно протянула руку и сказала:

— Прощайте.

Он пожал ей руку.

— Не знаю, что вы хотите сказать этим «прощайте», но меня вы еще увидите. Это только начало…

Он вышел, пристыженный и вместе с тем ликующий. Да, эту девушку он еще научит уму-разуму! Она должна знать, что для нее есть в мире кое-что поважнее русской революции…

2

Дня два спустя м-р Уиндл со своим другом Джо возвращался около полуночи с митинга, который был устроен в ознаменование свержения царизма. Публика собралась разношерстная — и радикалы и либералы.

Пока они шли по тихой, залитой лунным светом улице, Джо с подчеркнутым цинизмом говорил о русской революции.

— Пари держу, что опыт не удастся, и не пройдет и месяца, как старая банда вернется к власти… Но допустим, что революционеры устоят… ну, что ж! В конце концов все останется по-старому. В России будет республика, но… так ли уж велика разница?.. Да, пожалуй, разница есть… В настоящее время Россия — страна в экономическом отношении отсталая, а тогда она будет модернизирована… американизирована. Вся Россия покроется фабриками и заводами, а сыновья крестьян сделаются фабричными рабочими. Да, в этой области революционеры добьются успеха. Вместо красивой кустарной обуви появятся безобразные фабричные ботинки. Россия уподобится Америке. Повидимому, ради этого умирали революционеры на баррикадах… Да, вот к чему приведет революция…

Но, видимо, Джо еще не убедил себя самого этими скептическими замечаниями. Снова и снова возвращался он к той же теме и наконец затащил м-ра Уиндла в салун, где они уселись за маленький столик. Джо потребовал виски.

— Мне пива, — твердо сказал м-р Уиндл.

— Эта революция, которая приводит в восторг всех наших радикалов, — говорил Джо, — в конце концов придется им не по вкусу. Разве наши радикалы хотят захватить власть в свой руки? Хотят взять в свое ведение городскую железную дорогу и фабрики Сан-Анджело? Быть может, они думают, что хотят, но я очень сомневаюсь! Можете ли вы себе представить доктора Старкуитера революционным вождем? Возможно, что я несправедлив к нему, возможно, что он, вооруженный двумя револьверами, будет сражаться в первых рядах. Но если в Америке вспыхнет революция, ее сделают не наши радикалы. А те, что сейчас называют себя революционерами, с самого же начала выскажутся против революции. Конечно, не все. Я думаю, кое-кто из женщин устоит, они привыкли делать дело в то время, как мужчины разглагольствуют. Но мужчины, теоретики, договорятся до того, что признают революцию ошибкой. Вряд ли революция им нужна. Мне кажется, они довольны тем, что сейчас делают, а сейчас они рассуждают о недочетах современного мироустройства. И пусть рассуждают, все мы знаем, что они правы — культурному человеку чертовски скверно живется на свете. Но русская революция помешает такому невинному времяпрепровождению, как болтовня. Теперь им уже не покажется столь героичным устраивать собрания и мирно толковать о политическом положении. Эти русские ребята разрушили их уютный маленький радикальный рай.

Он потребовал еще виски, а м-р Уиндл благодушно пил пиво.

— И вот еще какие будут последствия русской революции, — продолжал Джо. — До настоящего времени благоденствующие классы в Америке относились к идее революции не серьезно. А теперь они струсят и натянут вожжи. Прощай, свобода слова! Да, они прихлопнут всех наших наивных радикалов, и я уже не смогу ограничиваться остротами в газете! Мне придется изображать радикалов людьми опасными, замышляющими низвергнуть правительство. Я должен буду их хлестать, лгать о них… Теперь война у нас на носу, потому что Россия воевать не будет. А наши радикалы в войну не верят, и они правы. То, что говорят они сейчас, — все будут повторять через несколько лет. Но русская революция многое изменит. У нас радикалов будут травить, и мне вменят в обязанность натравливать на них толпу.

Снова потребовал он виски.

— И я это буду делать. Конечно, буду! Почему не делать? Я — хороший репортер. И не все ли мне равно? Ведь для меня это игра. А кроме того, я должен платить по счетам, должен платить за аренду моего маленького бёнгало. Да, чорт возьми, должен! Я люблю жену и не хочу остаться без места.

Он выпил виски, а м-р Уиндл допил свою кружку пива.

— Идемте! — сказал Джо.

Они вышли на залитую лунным светом улицу.

Казалось, Джо покончил с вопросом о русской революции. Он заговорил об одной странной повести, которую прочел в каком-то журнале.

— Ее написал ирландец, Джемс Джойс. Я никогда о нем не слышал. Некоторые отрывки совершенно бессмысленны, нет никакого плана, некоторые места написаны словно сумасшедшим. И тем не менее в этой повести есть кусочек подлинной жизни. Снова хочется мне попытаться писать романы. Я себя презираю за это, но не могу не хотеть, эта мысль меня дразнит. Кажется, нет такого репортера, который не хотел бы написать роман. Из ста человек один делает опыт и портит кипы бумаги. Лучше бы он играл в покер. А потом… ведь я женат.

Они дошли до «Двора Алямо», и, хотя час был поздний и все спали, молодой человек рассеянно предложил своему спутнику войти.

— Китти спит на галерее, — сказал он. — Мы выпьем и покурим, чтобы успокоиться.

Он зажег свет и достал из буфета бутылку вина и стаканы, но пить они не стали. Оба сидели молча и курили. Наконец Джо нарушил молчание.

— Дело в том, что я боюсь поверить в эту революцию. Слишком мучительно будет, если дело провалится или… закончится мирно и респектабельно. Так и любовь… сначала кажется тебе, что происходит что-то из ряда вон выходящее, а потом…

Он оборвал фразу и подошел к книжному шкафу.

— Вы говорили о Шелли, — произнес он, доставая с полки потрепанный томик. — У него все сказано. Слушайте!

И он прочел вслух, быть может, громче, чем следовало:

Великий праздник наступил,

Век золотой настал.

Земля, как мудрая змея,

Меняет свой наряд.

Смеется небо, царства меркнут,

И гаснет вера, словно сон.

Дверь открылась. На пороге стояла Китти в светлом капоте. Темные волосы ее были распущены…

3

Китти спала. Когда Джо уходил по вечерам, она обычно укладывалась спать рано, чтобы выспаться до его прихода. Но сегодня сон ее был тревожен, и во сне ей не давали покоя смутные предчувствия, которые пугали ее наяву. Снились ей и фантастические картины из ее детства, мучительные и неотвязные. Она — маленькая девочка — поднимается в темноте по бесконечно длинной лестнице и крепко держится рукой за перила. Вдруг перила обрываются, а она боится итти дальше, боится спуститься вниз; опустившись на ступени, она начинает плакать.

Она проснулась в слезах и вспомнила, что этот сон уже снился ей раньше. Взглянув на часы, она удивилась, почему Джо до сих пор не вернулся, и постаралась убедить себя, что ничего с ним не случилось. Чтобы отвлечься, она начала думать о новом платье, которое должно было понравиться Джо… С этими мыслями она заснула, и снова ей приснился тяжелый сон. Она видела, как Джо входит под руку с м-ром Уиндлом и сначала ее не замечает, а потом как будто не узнает.

— Джо! — взмолилась она, — поговори со мной? Неужели ты меня не узнаешь?

В эту минуту она проснулась и услышала голоса Джо и м-ра Уиндла, доносившиеся из бёнгало… Страх ее рассеялся, и она рассердилась. Какое право имеет Джо приводить среди ночи этого старика?.. Джо, повысив голос, декламировал какое-то стихотворение… Да ведь он разбудит всех соседей! Окончательно проснувшись, она вскочила с постели, надела капот и вошла в бёнгало.

Увидев ее, Джо встал.

— Прости, дорогая, — сконфуженно сказал он. — Я не хотел тебя будить.

— Не в этом дело, — холодно ответила она. — Но следовало бы подумать о соседях. Весь двор проснется от твоего крика. Наверное, они решат, что ты пьян.

Заметив стоявшие на столе стаканы, она сердито посмотрела на м-ра Уиндла и добавила:

— А, может быть, ты и в самом деле пьян…

— Да, возможно, — сказал Джо.

Подозрения ее окончательно укрепились. Пил он редко и на следующий день всегда раскаивался. Конечно, она готова была его простить, но он с каким-то воинственным видом продолжал:

— Что за беда? Видишь ли, дорогая, сегодня исключительный случай. Ты, Китти, кажется, понятия не имеешь о том, что вспыхнула революция… Нет, нет, не в Сан-Анджело! В России!

Она знала, что винные пары бросились ему в голову. Язык у него не заплетался, но болтал он без умолку и болтал всякий вздор.

— Но отголоски ее донеслись даже до Сан-Анджело! Соседям не мешает об этом послушать! Теперь их мирный сон будет потревожен… Ты пожимаешь плечами? Ты отводишь революции подобающее ей место? Ну, что ж! Быть может, ты права! Наверно, ты права, дорогая! Но разреши мне хоть на одну секунду поверить в то, что наш мир не есть нечто постоянное, неизменное и вечное. В конце концов все может случиться… и, пожалуй, случится!

— Отлично, — сурово сказала Китти, зная, как нужно с ним обращаться, — можешь отпраздновать это событие.

Она повернулась к двери, но Джо вскочил, подбежал к ней и схватил за руку.

— Не уходи! — воскликнул он. — Не уходи, Китти!

Он втащил ее в комнату и усадил на стул рядом с м-ром Уиндлом.

— Отпразднуем все вместе!

Он налил вина и заставил ее взять стакан.

— Пей, пей вместе со мной! Мы пьем за хаос и безумную ночь!

Он поднял свой стакан.

— Пей!

С досадой поставила она стакан на стол.

— Как это глупо, Джо!

Она хотела было уйти, но он заговорил умоляюще и очень серьезно, а она прислушивалась к его словам, принимая их за пьяную болтовню.

— Неужели ты не понимаешь, Китти, что сейчас ты должна быть со мной, должна радоваться вместе со мной? Да, я пьян, но пьян не только от виски, меня опьянило дуновение свободы, пронесшееся над всем миром. Я знаю, о чем говорю, Китти. Постарайся меня понять. Что-то случилось! Жизнь не стоит на месте. Случилось что-то новое для меня и для тебя. Я этому рад и хочу, чтобы и ты радовалась. Начнем жить! Хочешь?.. Ты не знаешь, какое это может иметь значение для нас обоих, Китти. Я думал, что тебе надоело быть маленькой язычницей. Помнишь, ты говорила, что хочешь измениться. Ну, вот, теперь тебе представляется случай!

Румянец залил щеки Китти. Она сердито посмотрела на м-ра Уиндла, который имел вид сконфуженный, но Китти казалось, что на лице его лежит печать цинизма. Потом она повернулась к мужу и злобно прошептала:

— Джо! Стыдись… при чужих!..

Она встала и быстро вышла из комнаты. Но даже в эту минуту она знала, что простит его и снова будет его «маленькой язычницей», как только уйдет страшный старик.

Дверь за ней захлопнулась, и, должно быть, этот звук протрезвил Джо. Он вынул носовой платок и вытер пот со лба. Потом смущенно усмехнулся и взглянул на м-ра Уиндла.

— Нужно пойти ее успокоить, — сказал он.

М-р Уиндл пожал ему руку и ушел.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ

1

Все говорили о том, что Соединенные Штаты объявят войну, и когда это событие совершилось, м-р Уиндл нисколько не удивился. Для него война имела значение главным образом потому, что она отразилась на его материальном положении. Война повлекла за собой крах многих мелких предприятий. Пострадала и обойная фабрика м-ра Уиндла. Генри, проводивший план расширения предприятия, выбрал для этого очень неудачный момент. Правда, фабрика продолжала функционировать, но доходы упали, и семья вынуждена была во всем себя урезывать. Теперь м-р Уиндл получал на личные свои расходы незначительную сумму, но у него были основания этому радоваться.

Обычно он чуть ли не все свои деньги жертвовал в пользу левых партий, и его щедрость повлекла за собой недоразумение. За время болезни он не имел возможности тратить деньги, и к его выздоровлению накопилась порядочная сумма, так что он мог не скупиться на взносы. Создалось такое впечатление, что м-р Уиндл имеет в своем распоряжении большие суммы. Каждая партия, с которой он входил в соприкосновение, старалась оберечь его от ненужных трат, — иными словами старалась не допустить, чтобы он жертвовал в пользу других партий. Но м-р Уиндл никаких различий не делал. Сконфуженно и торопливо раздавал он все, что мог. Он знал, что его считают богатым человеком, но, лишенный дара красноречия, не мог рассеять этого заблуждения.

Его воображаемое богатство было как бы стеной, отделяющей его от новых друзей. Иногда он чувствовал себя отщепенцем. Когда приятели говорили с ним сдержанно, официальным тоном, он знал, что сейчас услышит предложение сделать взнос. Вот почему он почувствовал облегчение, когда война отразилась на доходах фабрики, и все об этом узнали. В сущности теперь ему нечего было делать. Тем не менее он ухитрялся экономить на завтраках и сигарах, чтобы отложить лишний доллар. Теперь ничего от него не ждали, никто не заговаривал о пожертвованиях. Свой доллар он вносил, когда мог, хотя никто его не просил. Ему казалось, что теперь рухнула стена, отделявшая его от мира Энн Элизабет.

2

Джо Форд вручил редактору статью и вернулся к своему письменному столу. Наконец-то на скучном фронте радикального движения произошли кое-какие события, и теперь ему было о чем писать. Последней новостью был инцидент с доктором Старкуитером. Паства доктора Старкуитера, очень любившая своего священника, стала настаивать на том, чтобы он произнес несколько патриотических проповедей. Пацифизм пацифизмом, но теперь страна воюет с Германией, и каждый должен помогать. Вместо того, чтобы пойти на это разумное требование, доктор Старкуитер объяснил, почему он не может надеть мундир на Христа. На эту тему произнес он проповедь, а газеты воспользовались сенсацией. Прихожане, желая показать себя хорошими патриотами, потребовали его увольнения от должности. Доктор Старкуитер произнес прощальную проповедь, в которой указал, что религия патриотизма противоречит религии Христа. Джо только что описал это событие, по своему обыкновению, в юмористических тонах.

Он принялся за какую-то другую работу, когда его вызвал редактор. Джо отправился к нему.

— Послушайте, — сказал редактор, протягивая ему его статью, отпечатанную на машинке, — нужно это переделать. Нечего церемониться с вашими радикалами! Теперь нам не до шуток. Мы воюем. Подсыпьте-ка им перцу! Вы знаете, как это делается.

Джо вернулся к своему столу, бросил исписанные листы на пол, закурил папиросу и быстро стал писать. Он уже исписал две или три страницы, когда редактор, который пошел за стаканом воды, остановился около его стола и стал просматривать начатую им статью. Джо молча протянул ему последний лист.

— Вот это здорово! — одобрил редактор, возвращая листы.

Последнее время Джо его беспокоил, но эта статья была написана прекрасно: ни одна деталь не пропущена, травля велась по всем правилам!

— Видите ли, — начал Джо, — мне хотелось знать, сумею ли я это сделать. Вы считаете, что именно так нужно теперь писать.

— Да, так, — ответил редактор. — Постойте, что вы делаете?

Джо разорвал статью на мелкие куски и швырнул их на пол.

3

Китти шила новое платье. Она знала, что оно понравится Джо. Когда она вдевала нитку в иголку, во дворе послышались шаги. Она застыла с иголкой в руке и прислушалась. Потом оторвала нитку и сделала узелок. Она всегда могла узнать шаги Джо. Когда он вошел, она радостно ему улыбнулась.

— Здравствуй, Джо! Почему ты пришел в такое необычное время?

Она предположила, что в редакции ему дали какое-нибудь нелепое поручение.

Он снял шляпу, придвинул стул и сел против нее.

— Видишь ли, Китти, — медленно приговорил он, — я с этим покончил… отказался от места.

Она затаила дыхание. Ей казалось, что это случилось уже давно… что она все знала до того момента, как он ей сказал. Она постаралась задушить это странное чувство…

— Тебя выгнали?

Он покачал головой.

— Не выгнали. Я сам ушел.

— Нет! Не могло этого быть! — Она посмотрела на него недоверчиво и удивленно.

— Но… почему?

Он глубоко вздохнул, словно собирался с силами, чтобы дать пространное объяснение. Потом словно передумал и коротко ответил:

— Видишь ли, редактор велел мне переделать статью… написать в другом духе.

— А ты не сумел? — спросила она, стараясь задушить нарастающий страх.

— Сумел… и переделал. Написал так, как он хотел… А потом разорвал статью и ушел.

У Китти был недоумевающий вид. Казалось, он говорил какие-то бессмысленные слова. Выглядел он рассеянным, словно думал о чем-то другом… Нет, она должна овладеть собой…

— Но объясни же мне! — попросила она. — Что это значит?

— Ты права, — быстро сказал он. — Не объяснение я тебе дал, а лишь сообщил о совершившемся факте. Естественно, ты хочешь знать, почему это произошло. Что на это ответить? Я сам недоумевал, Китти. Быть может, в конце концов всему есть предел, и я убедился, что не могу переступить черты. Я удивлен не меньше, чем ты. Я думал, что смогу это сделать. А оказалось — не могу!

— Что сделать? — спросила она, стараясь понять.

Должно быть, потребовали, чтобы он сделал что-то ужасное! Но что? Быть может, сочинить непристойный пасквиль. Да, от такой работы может отказаться приличная девушка. Но не мужчина. Во всяком случае — не Джо! К этому он всегда относился с мужским легкомыслием.

— Они потребовали, чтобы ты сочинил грязный пасквиль? — спросила она.

— Да, пожалуй… — слегка удивленно отозвался он. — Я не подумал о том, что это можно назвать пасквилем — пасквилем на этих людей. Но не из-за них я отказался. Все равно, их обливают помоями…

— Кого? — с отчаянием спросила она.

— Ах, да! Я ведь тебе не рассказал. Прости, Китти! У меня мысли путаются. Я говорю о докторе Айре Старкуитере, его сторонниках и вообще обо всех радикалах.

О докторе Старкуитере она знала только то, что писали о нем в газете… что писал о нем Джо.

— Это — тот проповедник, — спросила она, — которого выставили из церкви за то, что он защищает немцев?

— Так должен был я изобразить его, Китти. Но это неправда… Не знаю, почему я вдруг стал придавать значение тому, правда это или неправда.

— Но, Джо, ведь ты же не веришь в то, во что верит он! — с тревогой воскликнула она.

— В сущности, я не знаю, во что я верю, — сказал он. — Это я еще должен выяснить. Но событие, происшедшее со мной, не имеет отношения к доктору Старкуитеру, оно касается только меня. Я себя считал закаленным, толстокожим репортером… Но, видишь ли, я ошибался.

Китти все еще недоумевала.

Сделав над собой усилие, он продолжал:

— Во время войны обязанности репортера…

Он запнулся, чуть слышно прошептал: «Нет!» и с минуту молчал. Затем снова повернулся к ней.

— Слушай, Китти, со мной что-то произошло… Я бы мог искать объяснений в области политической и экономической, но…. стоит ли? Ведь это нас только запутает.

— Доктор Старкуитер — друг м-ра Уиндла? — спросила Китти.

— Да, — сказал он и улыбнулся. — Брось, Китти! Не иди по ложному следу. М-р Уиндл тут непричем. Вопрос… не личный, хотя касается лично меня… И тебя, — добавил он.

— Меня? — поморщившись, спросила она. — Что я такое сделала?

— Я хочу сказать, что через это мы оба должны пройти… Несколько недель назад ты мне сказала, Китти, что из любви ко мне можешь измениться. Кажется, момент настал. Во всяком случае ты должна меня понять, если любишь.

Эти слова воскресили в ее памяти ту ночь, когда он привел м-ра Уиндла. Догадка мелькнула у нее в голове.

— Джо, — спросила она, не смея еще надеяться, — может быть, ты напился?

Он покачал головой.

— Нет, с этим тоже покончено. Если я пьян, то опьянила меня мысль о свободе.

— О свободе? Что ты этим хочешь сказать?

— Хочу сказать, что навсегда распрощался с работой в газете.

— Но, послушай, Джо… только потому, что одна газета…

— Нет, все они на один лад. Ну, может быть, не все. Есть одна, две газеты… Но репортерство мне надоело.

— А я думала, что тебе это нравится!

— Я и сам так думал. Но, видимо, не нравится.

Она просияла. В конце концов могло быть и хуже. Один из приятелей Джо говорил ей, что репортеру трудно сделать карьеру; сожалел, почему он не занялся коммерцией, когда ему представлялся удобный случай. Но Джо еще молод и может избрать другую профессию. Первое время они будут нуждаться, но, может быть, все обернется к лучшему.

— Можно хорошо заработать на перепродаже недвижимых имуществ, — задумчиво сказала она.

— Я не собираюсь заниматься коммерцией, — отрезал он.

— Вот как! Что же ты думаешь делать?

— Не знаю, — признался Джо.

— Я ничего не понимаю. Ведь должен же ты что-нибудь делать! Коммерцией ты заниматься не собираешься, но что же ты хочешь делать?

— Сколько у нас денег в банке?

Она испуганно посмотрела на него.

— Не очень много. Хватит, чтобы расплатиться по счетам за этот месяц. Быть может, сумеем протянуть еще один месяц. Если хочешь, я посмотрю. Но почему ты спрашиваешь?

— Китти… если бы я заболел и некоторое время ничего не зарабатывал…

Он запнулся, а она быстро заговорила:

— Тогда я бы экономила, я бы урезывала себя во всем и воевала бы с кредиторами! Я бы ухаживала за тобой и снова поставила на ноги! Неужели ты этого не знаешь?

— Да, конечно, ты бы это сделала, Китти. Такой кризис ты бы сумела пережить… Но сейчас положение иное. И я, видимо, не могу заставить тебя понять. Китти, временно я хочу отказаться от всякой работы, подумать о себе и решить, что мне с собой делать. Вот чего я хочу. Но… нужно, чтобы ты поняла.

Ей казалось, что она понимает… слишком хорошо понимает. С этими мыслями она боролась, пока хватало у нее сил. Снова звучали в ее ушах слова матери: «Он будет таким же бездельником, каким стал твой отец». А вина лежала на этих странных людях, с которыми он завязал знакомство, — на м-ре Уиндле и его приятелях! До знакомства с ними все шло прекрасно. Иногда ей приходило в голову, не замешана ли тут женщина. Пожалуй, она бы хотела, чтобы ее догадка оправдалась. За него она могла бы бороться с другой женщиной. А теперь… Неожиданно он стал человеком, лишенным всякого честолюбия…

— О! — воскликнула она. — Как я их ненавижу! Как я их всех ненавижу! Всему виной они и их идеи.

Джо этого не отрицал. Он только заметил:

— Видишь ли, Китти, эти люди и их идеи как бы символизируют то, что всегда было во мне заложено. В течение года я над ними издевался, а сейчас мне открылось, что высмеивал я в сущности себя. О них я мог распускать ложные слухи, а на себя клеветать не могу. И будь осторожна, когда ты говоришь о своей ненависти, Китти!.. Ведь ненавидишь ты в сущности то, что заложено во мне.

Она это знала. Всегда чувствовала она в нем что-то странное, но можно было не обращать на это внимания, потому что он сам презирал свои странности и с ними боролся. А теперь она должна бороться за него. Она не допустит, чтобы он опустился… не допустит, чтобы он погиб!.. Но говорить с ним, спорить она не могла. От этого будет только хуже. Что ей делать?

Она расплакалась…

Джо не мог вынести ее слез. Он обнял ее, стал утешать.

— Ты меня хоть немного любишь? — прошептала она.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, а она с отчаянием прижалась к нему… Она постарается, чтобы он забыл о своем безумии, постарается восстановить их счастье. Все это — только дурной сон. Он развеется! Должен развеяться!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ВСТРЕЧИ И РАЗЛУКИ

1

Дэв Бёрслей уехал в офицерскую школу. Сюзэн знала, что накануне отъезда он провел вечер с Энн Элизабет, которая ушла с собрания «Общества борьбы за мир», чтобы с ним попрощаться.

На следующее утро, когда они ждали членов «Комитета пропаганды», которые должны были собраться в доме у Сюзэн, она, не скрывая своего любопытства, спросила Энн Элизабет, как прошло последнее свидание.

— По обыкновению, мы спорили о войне, — сказала Энн Элизабет.

— И расстались друзьями?

— Мы порешили на том, что нам и впредь не сговориться.

— Бессердечное вы создание! — со смехом воскликнула Сюзэн.

— На прощание я его поцеловала, — сказала Энн Элизабет. — Может ли он требовать большего? Впрочем, мы еще увидимся до той поры, когда его отправят на фронт.

Сюзэн переменила тему разговора.

— Что вы скажете о Джо Форде? — спросила она.

— Скажу, что он нам очень полезен, — ответила Энн Элизабет.

— Вы были удивлены?

— Его отказом от репортерской работы? Не очень. Меня удивляет, как мог человек с хорошими задатками так долго выполнять эту работу… А Карэн была ужасно рада. («Карэн» звали м-с Пэдж.) И она права. Одним врагом меньше, одним другом больше.

— А как вы думаете, почему он это сделал? — спросила Сюзэн. — Я не ожидала, что перелом произойдет так скоро. И, пожалуй, никаких хороших задатков в нем я бы не заметила, если бы не м-р Уиндл. Он всегда верил в Джо.

— В таких случаях м-р Уиндл редко ошибается, — сказала Энн Элизабет. — Я думаю, мы можем принять в члены комитета и Джо Форда и м-ра Уиндла, не правда ли?

В данный момент ее больше всего интересовала работа комитета.

Сюзэн засмеялась.

— Непременно! — сказала она.

— Что тут смешного? — спросила Энн Элизабет. — Да, м-р Уиндл войдет в комитет. Он будет в восторге. А нам нужно, чтобы хоть кто-нибудь слушал, когда все мы говорим. Он умнее, чем многие из нас предполагают.

— Я склоняюсь к вашему мнению, — отозвалась Сюзэн.

2

Вряд ли м-р Уиндл сумел до конца оценить событие, происшедшее в жизни молодого Джо Форда. Для старика оно имело значение, главным образом потому, что теперь у Джо было много свободного времени, и большую часть дня он проводил на митингах радикалов. Вскоре он был допущен на закрытые совещания О. М. — «Общества борьбы за мир», хотя по старой привычке относился не очень серьезно к его деятельности. По вечерам он принимал участие в организации какого-нибудь митинга, а на утро являлся в бюро О. М. — большую комнату, где находилась также и книжная лавка радикалов. Здесь он помогал складывать брошюры, которые рассылались по заранее составленным спискам, — брошюрами выпущены были речи доктора Старкуитера и м-ра Вулвертона. Эта идея пришла в голову Джо Форду.

— В газетах ни одного слова правды не поместят, — заявил он. — Нужно придумать какой-нибудь другой способ общаться с читателем.

А Энн Элизабет пришло в голову получить списки через секретарей гражданских и женских клубов не только в Сан-Анджало, но и в других городах побережья.

Доктор Старкуитер вел организационную работу «Общества борьбы за мир», а жалование ему выплачивала м-с Пэдж.

— Он считает своим долгом, — говорил Джо м-ру Уиндлу, — собирать верных сторонников и утешать их красноречивыми проповедями. Ну что же, пожалуй, на большее нам рассчитывать не приходится. Мы, как представители средних классов, — реформаторы, а не революционеры. В сущности мы не надеемся чего-либо достигнуть. Но забавно то, что в конце концов нас будут сажать в тюрьму, словно мы и в самом деле пытались сбросить правительство.

К деятельности радикалов Джо попрежнему относился скептически, но говорил теперь «мы», а не «они».

Отказавшись от репортерства, Джо стал носить мягкие воротнички и меньше забот уделял своему костюму. Даже волосы он не прилизывал так, как раньше, и черная прядь спускалась ему на лоб…

М-р Уиндл иногда размышлял о том, на какие средства теперь живет Джо. Молодой человек признался ему, что пишет небольшие рассказы. Один был принят радикальным журналом «Массы», издаваемом в Нью-Йорке; печататься в нем считалось честью, но материальной выгоды от этого не было. Другой рассказ, посланный им в журнал «Художественное обозрение», ему вернули, причем редактор X. Л. Менкен написал дружеское письмо, которое должно было заменить чек молодому автору, нуждающемуся в поощрении. Конечно, жена нашла бы, что такая награда не может заменить недельный заработок, но м-ру Уиндлу эти соображения в голову не приходили. Сообщение, что Джо пишет рассказы, произвело на него глубокое впечатление. Он обнял молодого человека за плечи и растроганным голосом сказал: «Я знал, что вы будете писать!» — словно Джо уже добился успеха.

А Джо улыбнулся и подумал: «Все-таки, нашелся человек, который в меня верит!».

И тем не менее ему приятно было знать, что кто-то — хотя бы даже чудаковатый старый м-р Уиндл — не сомневается в его способностях. Человеку, в которого собственная жена не верит, трудно уверовать в себя.

Как-то вечером, после митинга, Джо против обыкновения не распрощался с м-ром Уиндлом на углу, у остановки трамвая, шедшего к Южному Парадизу. Вместо этого он повел м-ра Уиндла в другой конец города и остановился у подъезда около гастрономического магазина.

— Здесь я теперь живу, — сказал он. — Не хотите ли заглянуть ко мне?

М-р Уиндл поднялся вслед за ним по лестнице. Они остановились у двери под самой крышей, и Джо снял висевший над дверью ключ. Войдя, он зажег газ. Квартирка была крохотная: рабочая комната, кухня, спальная… М-р Уиндл опустился в ободранное глубокое кресло, отдышался после трудного подъема и посмотрел на книжные полки, на столик для пишущей машинки и японскую гравюру; потом взглянул на Джо, небрежно развалившегося на кушетке. Черные волосы спускались ему на лоб, в зубах он держал папиросу. М-р Уиндл подумал, что именно здесь, а не в бёнгало Джо находится у себя дома. Да, вот в такой комнате и должен был жить Джо! Но жена его… Где она? Не заметно, чтобы она принимала участие в устройстве этого жилища. М-р Уиндл с опаской посмотрел на закрытую дверь спальной.

— Веселенькая комната, не правда ли? — сказал Джо, затем, выпустив облако дыма, небрежно добавил: — Теперь мы с Китти живем на разных квартирах.

М-р Уиндл промолчал. Вскоре Джо встал и взял с полки маленький томик Шелли.

— Кажется, вы когда-то просили меня почитать вслух Шелли. Давно уже я никому не читал стихов, но сейчас мне хочется попробовать.

И он стал читать «Оду западному ветру»…

Потом захлопнул книгу и отложил ее в сторону.

— А сейчас у меня складывается в голове начало рассказа, о котором я все время думал, — сказал он, подходя к машинке…

М-р Уиндл ушел, погруженный в мечты.

3

В конце мая между отцом и Энн Элизабет состоялось временное примирение. Совершилось одно событие, которое показало отцу, что Энн Элизабет может к нему вернуться.

В предместьи Сан-Анджело был устроен огромный митинг, созванный одним из известных ревивалистов[3] Джимом Уэлчменом. Когда он выступал, стекалась десятитысячная толпа послушать то, что он называл «чистым евангелием». Энн Элизабет из любопытства пошла на митинг, а затем рассказала о нем отцу.

Ей удалось получить хорошее место в первых рядах. Видимо, Джим Уэлчмен привлекал толпу главным образом своими неистовыми ругательствами. Содержателей салунов он называл «вонючими хорьками», унитаристов — «порождением преисподней», атеистов — «грязными собаками», а ученых — «гремучими змеями». Скотами были, по его мнению, все, кто не верил в «чистое евангелие».

Таков был фейерверк его красноречия. Затем он перешел к описанию нескончаемых мучений грешников в аду и взывал к Христу, умоляя его немедленно сойти на землю. Энн Элизабет недоумевала: как могут такие примитивные средства оказывать воздействие на толпу? Однако результаты были налицо: люди один за другим подходили к длинным скамьям, стоявшим у трибуны и отведенным для раскаивающихся грешников, а Джим Уэлчмен в экстазе корчился и извивался на трибуне, восклицая: «Хвала господу!» «Возблагодарим бога за новообращенного!» «Приветствую тебя, брат!» «Ты жаждешь спасения, и у нас ты его обретешь!».

С любопытством осматриваясь по сторонам, Энн Элизабет заметила сидевшего по другую сторону прохода молодого человека приблизительно одних лет с ней, который, казалось, вел мучительную борьбу с самим собой. Вид у него был не глупый, неужели на него могла подействовать такая болтовня? Но его словно околдовали. Быть может, гимны начали оказывать гипнотическое действие, и воля ревивалиста подчиняла себе его волю. Он упорно боролся, но силы ему изменяли. Что-то древнее и варварское в этой оргии коснулось тайников его души…

Энн Элизабет почувствовала к нему жалость. Право же, он был слишком хорош для новообращенного. Почему не сидит она рядом с ним? Одно разумное слово рассеяло бы чары. Но она могла только следить беспомощно за его духовным падением. Невольно он привстал, потом взял себя в руки и снова опустился на скамью. Но это движение не ускользнуло от Джима Уэлчмена, который, указывая на него пальцем, крикнул:

— Ты! К тебе я обращаюсь! Ты хочешь притти, но что-то тебя удерживает. А я говорю, что удерживает тебя дьявол! Я тебя призываю, Христос тебя призывает, мать твоя тебя призывает! Не сопротивляйся! Иисус зовет тебя. Не противься ему, мальчик. Иди, говорю я тебе! Иди… мы ждем! Не медли! Встань! Подойди сюда!

Молодой человек привстал и с отчаянием осмотрелся по сторонам, словно взывал о помощи. Энн Элизабет пристально на него смотрела, и он встретил ее взгляд. Сказать ему она ничего не могла, но в этот момент ее осенило вдохновение: она подмигнула ему, подмигнула шутливо, насмешливо. Снова он сел на скамью. Навождение прошло! Он даже не слышал, что говорил ему ревивалист. Одна шутливая гримаска девушки вернула ему рассудок, а ревивалист обратил свое внимание на других слабовольных слушателей. Юноша с благодарностью посмотрел на Энн Элизабет, улыбнулся ей и покинул собрание, чтобы вернуться к цивилизации. Когда ревивалист в конце проповеди заговорил об Иисусе и американском флаге, Энн Элизабет тоже ушла с митинга… Джим Уэлчмен дал знак флейтисту сыграть «Звездами усеянное знамя» и крикнул:

— Пусть встанут все те, что хотят сражаться за Христа и родину!

Все встали. Больше им ничего не оставалось делать. На следующий день газеты будут трубить об этом митинге, как о триумфе патриотизма и евангелия. Энн Элизабет презрительно удалилась.

Дома она сделала подробный доклад отцу и была награждена радостной улыбкой… Снова он смотрел на нее, как на «дочь атеиста», которою всегда гордился!

И отец и дочь радовались примирению.

4

В начале июня на долю м-ра Уиндла выпало принять важное решение, от которого зависело будущее Энн Элизабет… На один из митингов доктора Старкуитера явились патриотически настроенные солдаты национальной гвардии и стали избивать слушателей. Позвали полицию положить конец побоищу, и, как и следовало ожидать, доктор Старкуитер был арестован и обвинен в нарушении общественного порядка.

Произошло это во вторник, а в пятницу вечером доктор Старкуитер был выпущен на поруки, и у него в доме собрались члены комитета «Общества борьбы за мир» обсудить дальнейшую деятельность общества в том случае, если — что казалось весьма вероятным — доктор Старкуитер будет приговорен к тюремному заключению. Объектом обсуждения была также Энн Элизабет. Давно уже порешили, что она по окончании колледжа — иными словами, через неделю — займет место помощницы доктора Старкуитера. Но если доктора посадят в тюрьму, то ответственность за организационную работу целиком ляжет на нее. В компетентности ее никто не сомневался, она уже показала себя в Рамоне талантливым организатором. Но члены комитета — пожалуй, с некоторым опозданием — стали колебаться, можно ли впутывать совсем молоденькую девушку в такое опасное дело, грозившее тяжелыми последствиями.

В тот вечер Энн Элизабет вернулась домой из Рамоны, но о собрании ее не известили, потому что хотели обсудить вопрос в ее отсутствии. А вопрос был к тому же и щекотливый, потому что никто не хотел обидеть Энн Элизабет. Под каким предлогом могут они отказаться от ее услуг? И кто, если не она, будет вести дела О. М., пока доктор Старкуитер сидит в тюрьме? Наиболее подходящим был товарищ Натан, социалист, но неважный организатор — он слишком любил теоретизировать и настаивать на своем. Конечно, он поссорится с сотрудниками, когда начнет разбирать теорию Маркса. Нет, он не подойдет. Но стыдно привлекать Энн Элизабет…

Доктор Старкуитер, м-р Вулвертон и Сюзэн Бивер очень нерешительно высказывали свое мнение. М-р Уиндл, тоже присутствовавший на собрании, молчал. Обычно его мнения никто не спрашивал, потому что ему нечего было сказать. Но Сюзэн неожиданно повернулась к нему и спросила:

— А вы что думаете, м-р Уиндл?

Как ни странно, но м-р Уиндл ответил, не задумываясь.

— Обычно арестовывают ораторов, — сказал он. — А если у Энн Элизабет не будет работы в комитете, она начнет выступать на митингах, и никто не сможет ее удержать. Мне кажется, бюро О. М. — самое безопасное для нее место.

Все засмеялись и объявили, что он прав, а доктор Старкуитер рассказал забавную историю, имевшую отношение к Энн Элизабет. Недели две назад она сама ему об этом сообщила, и дело нужно было держать втайне до выхода ее из колледжа.

Со дня объявления войны Энн Элизабет отказалась от агитационной работы в Рамоне: невозможно было устраивать митинги, а кроме того, никто на них не являлся. Молодые люди отправились в лагери, а девушки были заняты тем, что «работали на войну». Свой реферат о тюрьмах штата Энн Элизабет уже закончила, в классах занятия шли вяло, и она скучала, не зная, за что взяться. Тогда один из ее любимых профессоров — экономист — предложил ей, вместо занятий в классе, выполнить одну работу в городской ратуше Сан-Анджело: нужно было на основании статистических данных составить какие-то таблицы. Энн Элизабет приняла предложение и с большим удовольствием работала втечение трех дней, и неожиданно узнала, что работа эта распределялась по соглашению с Лигой национальной защиты, и она, Энн Элизабет, способствовала отправке в лагери двух городских клерков. Короче говоря, она, понятия о том не имея, «работала на войну». Вернувшись в колледж, она явилась к профессору.

— Пустяки! — сказал он. — Не из-за вас отправили этих мальчиков на войну. Если бы вы отказались от работы, на ваше место нашлись бы желающие… Многие девушки рады были бы бросить занятия в классе.

А Энн Элизабет ответила:

— Да, они могут это делать, потому что верят в войну. А я не верю и не могу!

Видя, что она говорит серьезно, он согласился избавить ее от работы и посоветовал вернуться к учебным занятиям.

Этим дело не кончилось… Выяснилось, что такая работа оплачивается в шестнадцать долларов за неделю, и в колледж на имя Энн Элизабет прислана была квитанция на восемь долларов. Конечно, она отказалась расписаться.

— Я не могу брать деньги за работу, выполненную мной по недоразумению.

Профессор возмущался ее упрямством, но, по словам Энн Элизабет, он был славный парень. Единственное затруднение, сказал он ей, заключается в том, чтобы скрыть это от декана женского отделения колледжа — нервной старой девы, недолюбливавшей Энн Элизабет. Если попадется ей в руки эта неподписанная квитанция, она пожелает узнать, в чем тут дело, и поднимет шум…

— Я боялся, как бы Энн Элизабет не попала в беду, — сказал доктор Старкуитер. — Я знаю эту злющую старуху. Но, кажется, все обошлось благополучно!..

Подойдя к телефону, он вызвал Энн Элизабет. Она с жаром заговорила об его аресте. Какое безобразие, и как она жалеет, что ее при этом не было!..

— Слушайте, Энн Элизабет, как только вы окончите колледж, мы вас притягиваем к организационной работе в комитете. Меня могут посадить в тюрьму, а вы приготовьтесь занять мое место.

— Случилось так, что я сегодня же могу приступить к работе, — спокойно сказала она. — Меня исключили из колледжа.

— Как! Не может быть! — вскипел он. — Неужели из-за этой дурацкой истории? Или вы сделали какой-нибудь неосторожный шаг?

— Ничего я не сделала, — успокоила она его. — Все произошло из-за той неподписанной квитанции. Старуха-декан нашла ее, разузнала, в чем тут дело, и вы звала меня. Я должна была ей объяснить, почему не могу взять деньги, а она передала дело ректору. Настаивала на том, чтобы меня исключили. И добилась своего. Все это произошло сегодня.

— За неделю до окончания! — воскликнул доктор Старкуитер.

— Да, — сказала Энн Элизабет, — ужасно глупо! Профессор Скотт хотел меня защищать, но раз диплом выдается тем, кто «работает на войну», то я чувствую, что исключение из колледжа — более почетное отличие. Я удовлетворена. И завтра в девять часов утра я буду в бюро О. М.

5

В доме Лэндора телефон находился в столовой.

Отец Энн Элизабет гордился своей дочерью. Он вспомнил о Шелли, который был исключен из Оксфорда, и пожалел, что сравнение нельзя продолжить. Правда Шелли был исключен за атеизм, но м-р Лэндор готов был игнорировать это различие. За обедом и после обеда Энн Элизабет сдержанно рассказывала ему о своем исключении, а он, желая продемонстрировать широту своих взглядов, поскольку речь шла о войне, обдумывал, что ей на это ответить. Когда раздался звонок телефона, он взял трубку, а затем с гримасой отвращения передал ее дочери, говоря:

— Проповедник желает говорить с тобой.

Когда она повесила трубку, он шагал взад и вперед по комнате и кипел от злобы.

— Не будешь же ты, — вызывающе начал он, — работать на этого… — он удержался от крепкого словечка и закончил, — проповедника!

Она предпочла понять это, как вопрос, — не как приказание, — и спокойно ответила:

— Не на него, а с ним. Его скоро посадят в тюрьму, и я одна буду всем распоряжаться. Быть может, это тебя утешит. А кроме того, отец, ведь и ты сотрудничаешь со священниками. Почти все они на твоей стороне.

— Трусливые лицемеры! Конечно, они все перекрасились, чтобы спасти свою шкуру, — сказал Джефферсон Лэндор. — Я не отвечаю за их поступки. Ничего общего с ними я не имею!

— И тем не менее, — возразила Энн Элизабет, — ты как-будто ненавидишь доктора Старкуитера как раз за то, что он — не трус и не желает перекрашиваться, чтобы спасти свою шкуру. Мне кажется, ты бы должен был его уважать хотя бы за его искренность. Я хочу кое-что прочесть тебе, отец… интересно, что ты на это скажешь.

Она порылась в сумке, где хранились у нее вырезки и письма, и достала какой-то листок.

— Это исповедь одного британца, убежденного противника войны.

Она стала читать вслух:

«Как только нас привели в тюрьму, один из них, ругаясь, приказал мне снять пиджак. Я сказал ему, что я не солдат и не могу подчиняться военным приказам. Полковник, стоявший поблизости, вскипел и зарычал: „Как! Ты не хочешь мне подчиняться?“. Я ответил: „Я должен повиноваться богу, сэр“. — „Чорт бы побрал твоего бога! Отведите его в особую камеру!“ Четверо повели меня, один держал за шиворот и встряхивал, остальные толкали и награждали пинками. Они били меня головой об пол и стены и наконец впихнули в маленькую камеру. Потом ушли и вернулись с полковником, который велел мне стать на вытяжку. Я отвечал ему очень спокойно, но он дал мне пинка ногой, а остальные снова начали бить. Когда они устали, а я все еще не сдавался, полковник сказал: „На три дня посадить его на хлеб и на воду!“. Пригрозив мне пыткой, они удалились. Я был измучен, избит, окровавлен, но никогда не ощущал я так остро близость Христа».

Пока она читала, Джефферсон Лэндор нетерпеливо шагал по комнате.

— Ты хочешь знать, что я об этом думаю? — спросил он.

— Да.

— Если бы этот парень был настоящим мятежником, а не глупым почитателем призраков, я бы его уважал. Но сейчас я сочувствую этому британскому офицеру, который сказал: «Чорт бы побрал твоего бога!». Вот, если хочешь знать, что я думаю… Кто тебе дал этот трогательный рассказ? Твой друг-священник?

— Да, он. Но неужели на тебя не производит впечатления мужество этого человека?

— Нет, раз оно связано с верой в призраки.

— Ты неисправим, отец! Я не могу презирать этих людей, хотя и не верю в то, во что они верят…

— О, не беспокойся! Скоро поверишь! — насмешливо сказал отец. — Вместе с твоим другом-священником ты и в Иисуса уверуешь!

Насмешка уступила место мольбе:

— Ты… ты не будешь для него работать?

— Я буду работать в «Обществе борьбы за мир».

— И внушать всем религиозным противникам войны, что Иисус пребудет с ними? И ты думаешь, что я это одобрю?

— Мне все равно, одобряешь ты или не одобряешь то, что я делаю, — сказала она.

В сущности это была неправда, но в тот момент она действительно так думала.

— Тебе все равно, а, однако, ты намереваешься жить под моим кровом! — крикнул отец, глубоко оскорбленный ее замечанием.

Она встала.

— Нет, уж коли на то пошло, я не останусь под твоим кровом! Я найду место, где меня приютят!

Оба бросали друг другу вызов.

— Должно быть, ты пойдешь в дом твоего проповедника, — злобно усмехнулся отец.

Об этом она не думала, она хотела пойти к Карен — к м-с Пэдж, но незачем было уведомлять отца. Она презрительно улыбнулась и ничего не сказала.

— Ну, что ж… можешь итти! — сказал он.

— Отлично… Сегодня же уйду.

Неожиданно наступила реакция. Оба сели и через стол смотрели друг на друга. У обоих в глазах стояли слезы. Она не хотела уходить, ему и в голову не приходило, что она может уйти. Но и тот и другая были слишком горды, чтобы отказаться от своих слов.

Звонок телефона. Энн Элизабет схватила трубку. Говорила м-с Пэдж.

— Я хотела вас видеть, — сказала Энн Элизабет. — Можно мне сегодня переночевать у вас?

Потом она спокойно слушала, а м-с Пэдж сообщала ей последние новости.

— Значит война будет не шуточная, — сдержанно проговорила Энн Элизабет. — Через час я буду у вас. Нет, автомобиля не присылайте.

Она повернулась к отцу.

— Произошел инциндент, который заинтересует тебя, как патриота. В клуб Всемирного союза индустриальных рабочих явились вербовщики и стали настаивать, чтобы ребята записывались в армию. Когда те отказались, они спустили их с лестницы, разгромили помещение, сломали мебель, выбросили стулья из окон, изрезали ковры, разорвали книги. Двоих ребят пришлось отправить в госпиталь.

— Поделом им! — мрачно отозвался Джефферсон Лэндор.

Нелегко ему было это сказать, но он сделал над собой усилие. Сейчас он не мог итти на уступку дочери…

Энн Элизабет, не говоря ни слова, пошла наверх складывать вещи. Через полчаса, держа в руке чемодан, она спустилась в столовую. Отец попрежнему сидел за столом, молчаливый, сдержанный, непреклонный.

— Завтра я пришлю носильщика за сундуком, если ты ничего не имеешь против, — сказала Энн Элизабет.

Он слегка кивнул головой, но ничего не ответил.

Энн Элизабет взяла чемодан левой рукой, а правую протянула отцу. Он пожал ее и выпустил.

— Прощай, отец.

— Прощай.

Когда захлопнулась за ней парадная дверь, силы его оставили. Он приник головой к столу и разрыдался.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЧЕРНЫЕ ВОЛОСЫ И ЗОЛОТИСТЫЕ

1

М-р Уиндл явился в суд, когда разбиралось дело доктора Старкуитера. Впервые присутствовал он на судебном процессе, и в сущности то было первое его реальное соприкосновение с огромным внешним миром, из которого он бежал полгода назад. В глубине души он всегда боялся этого огромного мира и не понимал его. Пока он жил в нем и другого мира не знал, он старался на все закрывать глаза; а затем, найдя пристанище в другом маленьком мирке, он предпочитал о внешнем мире не думать. Но этот мир существовал попрежнему, и м-р Уиндл, вернувшись ненадолго из своей Новой Атлантиды, с тоской его созерцал.

Вместе с Джо, Энн Элизабет, м-с Пэдж и несколькими радикалами м-р Уиндл явился в городскую ратушу и, с трудом получив пропуск у суровых приставов, вошел в маленький и грязный зал заседаний. Под строгими взглядами судебных приставов, они разговаривали шопотом. Затем раздался стук молоточка по столу, и все встали. Вошел судья, сел, снова стук молоточка, и все заняли места на жестких скамьях. М-р Уиндл со своей компанией сидел на последних скамьях; впереди были свободные места, но пристава почему-то не пропускали туда м-ра Уиндла и его спутников. Слышно было плохо, и сначала м-р Уиндл не мог понять, что происходит; он заметил только, что почти все время говорит один судья.

Зато Джо Форд все понял. Судья Хоффенбауэр решил воспользоваться случаем и показать, что, несмотря на немецкую свою фамилию и немецкое происхождение, он был стопроцентным американцем… Быстро провел он выборы присяжных, и после того, как м-р Вулвертон воспользовался правом отводить лиц без указания причин, список присяжных был утвержден, и судья открыл заседание патриотической речью. Полиция дала показания, а судья не принял возражений м-ра Вулвертона. Когда были вызваны свидетели защиты, им почти не дали рта открыть. Если можно так выразиться, судья был в ударе. Он все время перебивал свидетелей, вставлял шутливые и иронические замечания; на его остроты приставы и атторнеи отвечали громким хохотом, и судья их не останавливал. В промежутках он цитировал: «Цветы, что распускаются весной — траля-ля, — никакого отношения к делу не имеют!».

Когда начался допрос доктора Старкуитера, судья прочел ему лекцию на тему о патриотическом долге священника; а когда доктор Старкуитер в ответ на вопросы м-ра Вулвертона попытался объяснить свое отношение к войне, ему было заявлено, что здесь не место для бунтарских выступлений. М-ру Вулвертону оставалось только повторять «я протестую», на что судья отвечал, как автомат: «Протест незаконен». — «Занесите в протокол», устало говорил м-р Вулвертон, а судья машинально произносил: «Ваше ходатайство удовлетворено».

Оркестр Союза свободы заиграл под окнами «Звездами усеянное знамя», и все присутствующие, следуя примеру судьи, встали. Напутственное слово присяжным носило характер патриотической речи, и присяжные, не покидая зала заседаний, признали подсудимого виновным. Судья Хоффебауэр немедленно приговорил доктора Старкуитера к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в пятьсот долларов. А когда было заявлено, что будет подана апелляционная жалоба, он тем не менее отказался выдать осужденного на поруки. Друзьям не разрешили попрощаться с доктором Старкуитером; под охраной приставов и сыщиков его поспешно увели в тюрьму…

Для м-ра Уиндла зрелище это было не просто судебной комедией: именно такой справедливости и следовало ждать от странного, жестокого и бессмысленного внешнего мира! Он слышал, как м-р Вулвертон уверял их в вестибюле, что высшей инстанцией приговор будет отменен, но ведь на глазах м-ра Уиндла доктора Старкуитера увели в тюрьму. Он слышал, как Джо толковал о психологии судьи… но м-р Уиндл не нуждался в объяснениях; то, что произошло, не было для него неожиданностью. М-с Пэдж и Энн Элизабет негодовали, но он был печален — и только. Давным давно он узнал, чего можно ждать от внешнего мира…

Сегодня он обнаружил, что маленький мирок, в котором он так хорошо себя чувствовал, уже не был больше безопасным убежищем. На мятежную провинцию, лежащую за пределами этого жестокого бессмысленного мира, наступали несметные полчища. Но в сущности м-р Уиндл не был встревожен. Ему и в голову не приходило, что при столкновении могут пострадать девушка и молодой человек, которые являлись для него центром и оправданием его жизни…

2

Кое-кто удивлялся тому, с каким умением ведет молоденькая девушка все дела О. М. теперь, когда доктор Старкуитер сидел в тюрьме. Но друзья ее не были удивлены.

— Наша Энн Элизабет, — с гордостью предсказывал доктор Старкуитер, — поставит общество на ноги!

И он не ошибся. Через несколько недель после того, как власть перешла в ее руки, бюро О. М. стало центром пропаганды по всему побережью. Энн Элизабет поставила себе целью привлечь людей, не связанных ни с одной из левых партий, и добилась своего. Неустанно организовывала она митинги, приглашала ораторов, раздобывала деньги. Благодаря ее энергичной работе О. М. быстро разрослось и из маленького кружка превратилось в солидную организацию с отделениями в двенадцати городах… Энн Элизабет была очень занята, но всегда находила свободную минуту, чтобы поговорить с м-ром Уиндлом.

М-р Уиндл очень скупо угощал себя разговорами с ней, потому что боялся ее стеснить. Заранее мечтал он о встрече, а потом любовно припоминал каждую деталь. В сущности ни о чем из ряда вон выходящем они не говорили, но и этого было достаточно. M-p Уиндл очень гордился Энн Элизабет и невольно испытывал по отношению к ней чувство собственника, против чего она не возражала. Она рассказывала ему о своей работе, поверяла все свои планы, словно считала ценным его одобрение. А он всегда ее хвалил.

Кое-кто беспокоился за ее судьбу; молодость ее невольно наводила людей на такие размышления. Время было тревожное для всех, кто осмеливался протестовать против войны, а в будущем ждали еще худшего. Каждый день поступали донесения о сорванных митингах, о людях избитых, арестованных, посаженных в тюрьмы. Принят был закон о шпионаже, и уклоняющихся от мобилизации приговаривали к двадцати годам тюремного заключения. Кто не покупал займа свободы, тот рисковал лишиться места или быть призванным в местный Комитет бдительности, где с него снимали допрос; затем стенографический отчет вручался судебным властям, которые решали, следует ли передать дело в суд. Казалось, бесполезно было сопротивляться, когда волна террора захлестнула Америку, заглушая протесты против войны. Кто не боялся за себя, тот боялся за других. Многие боялись за Энн Элизабет. Силы, против которых она так смело и энергично восстала, были велики и безжалостны. Словно грандиозная машина разрушения, грозили они ее раздавить… Но м-р Уиндл был спокоен. За Энн Элизабет он не боялся…

Однажды, когда в помещении бюро находились м-р Уиндл и Джо, пришла туда пожилая женщина, с которой Энн Элизабет не была знакома, и стала умолять ее принять меры предосторожности.

Энн Элизабет весело засмеялась.

— Все мне это говорят! Неужели я произвожу впечатление такой безрассудной особы? Уверяю вас, что вы ошибаетесь. Просто я пытаюсь сорганизовать американцев, не питающих пристрастия к войне. Вот и все.

— Вы правы, — дорогая моя, — сказала женщина, — но ведь эта война когда-нибудь окончится, а у вас вся жизнь впереди!

Энн Элизабет покачала головой.

— В наше время нельзя думать о таких вещах, — сказала она, а затем пояснила свои слова: — Сегодня из Нью-Йорка вышло судно с молодыми людьми, обреченными сражаться в окопах. Они думают, что воюют за свободу. Ну, что ж! Я тоже думаю, что сражаюсь за свободу, и, следовательно, тоже должна рисковать.

— Но будьте осторожны, дорогая моя!

Этого м-р Уиндл никогда ей не говорил. Он выслушивал ее смелые планы и одобрял. Ибо мужество свойственно было Энн Элизабет; иной она быть не могла, и он не хотел, чтобы она чего бы то ни было боялась… А будущее Энн Элизабет его не смущала — ведь около ее стола стоял Джо.

3

В определенные дни все они навещали доктора Старкуитера. Хотя эта тюрьма и считалась сырой и грязной дырой, он тем не менее ни на что не жаловался. Джо Форд благодаря репортерской выучке разузнал самые любопытные новости. Он беседовал с надсмотрщиком, тюремщиками и арестантами и выяснил, что доктор Старкуитер завоевал расположение всех обитателей тюрьмы.

— Они все в него влюблены, — со смехом рассказывал Джо. — Тюремщики ходят за ним по пятам и осведомляются, чем могут ему служить. Надсмотрщик, этот старый негодяй, тоже в него влюбился, опасаясь за его здоровье, он хотел поручить ему легкую работу — назначить библиотекарем, но Старкуитер заявил, что предпочитает работать вместе со всеми остальными ребятами, и надсмотрщик определил его на кухню. А арестанты буквально его обожают. Знаете ли, они под его руководством ежедневно распевают гимны!

Какой-то скептик, заглянувший в помещение бюро О. М., вежливо усомнился в этом последнем заявлении. Джо посмотрел на часы.

— Сейчас они начинают мыть посуду в тюремной кухне, — сказал он. — Ступайте и послушайте под окнами, выходящими на запад.

— Я пойду, — отозвался скептик, — если кто-нибудь из вас пойдет со мной.

— Мы все пойдем, — предложила Энн Элизабет и на полчаса заперла канцелярию.

Они отправились к городской тюрьме, прошлись под окнами, выходящими на запад, и услышали, как доктор Старкуитер и еще десять-двенадцать человек распевают: «Есть далекая, счастливая страна»…

4

Энн Элизабет обсуждала с Джо Фордом вопрос, что он намеревается делать, когда его год будет призван. М-р Уиндл обретался в это время где-то на заднем плане.

— Должно быть, явлюсь на призыв, — сказал он. — Это нелепая война, и мне не очень-то улыбается быть убитым. Но я не могу назвать себя убежденным противником войны, и не имеет смысла притворяться таковым. У меня нет таких убеждений, которые помешали бы мне итти на войну. Пожалуй, я могу сказать, что у меня вообще нет никаких политических убеждений. Во всяком случае я их до сих пор не обнаружил.

— В таком случае почему же вы работаете в О. М.? — спросила она.

— Потому что я слишком долго лгал, и мне нравится для разнообразия говорить правду. А затем, — с улыбкой добавил он, — мне нравится эта компания. И должен же я как-нибудь убить свободное время!

Она пожала плечами.

— Пожалуй, мотивы для нас не имеют значения, если человек готов нам помогать.

— Однако, — заметил он, — я сам видел, как вы сегодня утром отказались принять щедрый дар доктора Хенкеля!

— Да, но это совсем другое дело! — с негодованием воскликнула она. — Он — германофил и думает, что мы помогаем германцам.

— О! — усмехнулся он. — Значит, и вы — патриотка?

— Нет, — отрезала она. — Я не патриотка. Я смею себя считать человеком культурным.

— Вероятно, вам приходила в голову мысль, — продолжал он, — что наша пропаганда может сыграть наруку немцам, если нам удастся обратить в свою веру американцев?

— Да, — коротко ответила она…

(Могла ли она упустить из виду эту возможность, если Дэв в каждом своем письме из Франции упорно о ней напоминал? Энн Элизабет производила впечатление человека всегда в себе уверенного; этим она гордилась и, конечно, не намерена была выдавать себя с головой легкомысленному репортеру. Но бывали минуты, когда логика ей изменяла, и доводы оппонента казались более убедительными, чем ее собственные. Иногда в споре с Дэвом или с Сэнфордом Пейтонам она сталкивалась с суровой, жесткой мужской логикой и чувствовала себя слабой девушкой с девичьими убеждениями, которые порождены эмоцией. Ужас охватывал ее, мир заволакивался тьмой, и с испугом задавала она себе вопрос: «Неужели в конце концов я ошибаюсь?» А потом в отчаянии твердила: «Нет, нет! Конечно, я права!» Эта минута проходила, никто о ней не знал, а Энн Элизабет снова обретала себя… Случалось это не раз с тех пор, как началась война; но как могло это произойти сегодня? Ведь насмешливый и легкомысленный Джо Форд сам не верит в то, что говорит. Энн Элизабет взяла себя в руки, и тьма рассеялась, пока она мысленно повторяла: «Нет! Он неправ! Он неправ!»)

— Вы говорите о возможности успеха нашей пропаганды, — сдержанно начала она. — Конечно, шансов на успех у нас нет. Но если бы мы добились своего, это привело бы к началу социалистической революции, не так ли? И тогда американцы не отсылали бы людей сражаться с немцами, а заставили бы войска вести борьбу на родине, с революционерами. Распри с Германией потеряли бы всякое значение. А если бы Германия победила, она бы прислала свои войска сюда и помогала задушить нашу революцию. Американские и германские капиталисты снова были бы друзьями… Но зачем я все это вам говорю? Ведь вы и так знаете!

— Вы говорите, что нет шансов на успех нашей пропаганды. Я с вами согласен. Нет ни единого шанса! В таком случае, быть может, вы мне объясните, почему мы с таким азартом работаем?

— А вы не знаете?

— Нет. Я думал, что вы знаете!

— Несколько человек должны сохранить рассудок, когда мир сходит с ума, — сказала она.

Но Джо пришлось по вкусу быть адвокатом дьявола.

— Но разумно ли, — спросил он, — отдавать все силы совершенно бесполезному делу, когда мы могли бы наслаждаться жизнью?

— Я наслаждаюсь, — возразила она. — А вы разве скучаете?

— О, нет! — расхохотался он. — Я веселюсь от всей души. И, быть может, в этом разгадка. Каждый человек веселится посвоему. Один идет на войну, другой делает деньги, третий…. — встречаются и такие — провозглашает истину, когда никто не хочет его слушать.

— Достаточно мы болтали, — сурово сказала Энн Элизабет, протягивая ему новую пацифистскую книгу. — Она вам даст материал для листовки. В ней есть хорошие мысли.

И она вернулась к своей работе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПУТЬ ЭНН ЭЛИЗАБЕТ

1

Энн Элизабет сидела в своей комнате в доме м-с Пэдж и писала письма. Только что окончила она письмо Дэву Бёрслею во Францию и теперь писала одному молодому противнику войны, находившемуся в лагере.

Дэв находился в одном из тех первых маленьких отрядов, которые были отправлены на помощь союзникам вместе с обещанием прислать в самом непродолжительном времени еще миллион солдат. Энн Элизабет остро, но отнюдь не как патриотка, интересовалась судьбой этой одинокой горсточки молодых американцев; Дэв в своих письмах драматически изображал их положение. Одной из его обязанностей являлся просмотр писем тех солдат, которые находились в его отряде, но писем Дэва никто не просматривал, и они давали полное представление о состоянии маленького отряда, о стратегическом положении и о том, что грозит через день или два, если не придет ожидаемое подкрепление. Конечно, он ей писал об этом для того, чтобы она устыдилась своей пацифистской деятельности. А она в ответ посылала ему полные отчеты о подвигах его единомышленников-патриотов в Сан-Анджело и других городах, о преследованиях, каким подвергались те немногие, что верили в свободу. Конечно, не он был в этом виноват, но их отношения всегда окрашены были воинственным задором, и если Дэв от него не отказывался, Энн Элизабет готова была следовать его примеру. Конечно, ее сообщениям он особого значения не придаст. Такова война, скажет он, и нужно поскорее с ней покончить, чтобы вернуться к нормальной жизни…

Казалось, Дэв не сомневался в том, что мир немедленно придет в «нормальное», как он выражался, состояние, как только эта маленькая бойня благополучно завершится. Энн Элизабет знала, что, размышляя о своем собственном нормальном существовании, он имеет в виду тихую супружескую жизнь с ней. Она очень сомневалась в безболезненном переходе всего мира к нормальному состоянию, а что касается ее самой, то надежды Дэва были нелепы!

В настоящее время между ними установились несколько странные отношения. Казалось, что он с ней обручился, но в сущности они ведь не были обручены! Когда они торопливо прощались перед отъездом его во Францию, о любви не сказано было ни одного слова. Неожиданно она получила от него телеграмму: «Ради всего святого будьте сегодня вечером дома». Вечером он с букетом роз вбежал к ней в комнату и воскликнул:

— Я успею только попрощаться с вами… первым же поездом я возвращаюсь в лагерь!

Но перед уходом, он, стиснув руки, наклонился к ней, и вид у него был такой, словно он хотел не поцеловать ее, а схватить за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Я такой неуклюжий и рослый, что пули вряд ли меня пощадят. Но помните, если я вернусь целым и невредимым, я женюсь на вас!

С этими словами он выбежал из комнаты.

Она ничего не успела ответить, она была убеждена, что он задаст ей встряску, и вызывающе засмеялась, чтобы скрыть страх. Вряд ли этот инцидент можно было считать помолвкой. В письмах он этого вопроса никогда не поднимал, и она также его игнорировала, но знала, что Дэв считает себя связанным с нею. Ну, а она, во всяком случае, не считала себя с ним связанной. Раз он в письмах никаких требований ей не предъявлял, — ссориться из-за этого не стоило. В сущности Энн Элизабет убеждалась, что воинственный пыл ей не нужен, пока Дэв находится на приличном от нее расстоянии. В письмах она попрежнему спорила с ним, но некоторые ее дружелюбные фразы могли доставить утешение не слишком требовательному молодому человеку, находящемуся в окопах.

Окончив письмо Дэву, она стала размышлять о том, что ответить другому корреспонденту — убежденному противнику войны. Это нужно было основательно обдумать…

Как-то в августе он ворвался в бюро О. М.:

— Слушайте, — с жаром начал он, — я только что раздобыл одну вашу брошюрку и хочу получить еще! А я уже начал было думать, что я — единственный человек в мире, не верящий в эту войну. Приятно узнать, что есть и другие!

Энн Элизабет долго с ним разговаривала. Ему было двадцать пять лет, он служил помощником кассира в банке в соседнем штате. Происходил из хорошей семьи — одной из пяти-шести семей, которые заправляли всеми делами в городе, где он жил. Репутация у него была прекрасная, он слепо следовал всем традициям, и вдруг, совершенно неожиданно, начался у него духовный разлад с самим собой. Когда разразилась европейская война, он ни одной из воюющих держав не сочувствовал и рассматривал войну, как сумасшедшую затею политиков и милитаристов. Сначала такая точка зрения считалась вполне респектабельной для молодого человека в его положении. Но вскоре подул другой ветер, и общественное мнение решительно склонилось на сторону союзников. Общество возмущалось медлительностью и вялостью президента. Молодой помощник кассира молчал, ибо не считал нужным оскорблять людей, но голосовал за Вильсона, потому что «он не впутывает нас в войну». С радостью думал он о том, что его голос был одним из тех немногих голосов, благодаря которым Калифорния вотировала за Вильсона и помогла ему побить другого кандидата.

Все это привело к тому, что на него стали смотреть, как на чудаковатого и слегка подозрительного человека. Но у него еще было время загладить ошибку. Когда президент пересмотрел свои убеждения и внес в Конгресс предложение объявить войну, он тоже мог пересмотреть свои убеждения, и прошлое было бы забыто. Но он обнаружил, что неспособен произвести такую несложную операцию. О войне он думал то же, что и раньше, — считал ее сумасшедшей затеей политиков, милитаристов… и (как подозревал он теперь) финансистов. В такой войне он не хотел принимать участие. Но его смущало обвинение, которое несомненно выдвинуто, — обвинение в трусости. Он знал, что не был трусом, зарегистрировался, но недоумевал, что ему делать, когда его мобилизуют.

Об «Обществе борьбы за мир» он узнал совершенно случайно. Кассиру банка была прислана листовка, должно быть, потому, что этот кассир состоял членом какой-то псевдо-либеральной организации, а Энн Элизабет, следуя своему методу, раздобыла список членов. Как бы то ни было, но кассир бросил листовку в корзину для бумаги и пробормотал что-то о «грязных предателях». Эти слова заставили молодого его помощника Брюса Хауторна обратить внимание на листовку, брошенную в корзину. «Грязный предатель»! Именно так назвали бы его знакомые, друзья, родные, даже девушка, с которой он был обручен, если бы они знали, что у него на уме. Украдкой вынул он листовку из корзины, и дома, удалившись в свою комнату, стал читать. Прочел несколько раз и выучил наизусть. Значит, были на свете люди, которые относились к войне так же, как и он! Это почти исцеляло его от боязни показаться трусом. Очевидно, человек мог быть убежденным противником войны и страдать за свои убеждения; даже если друзья и возлюбленная считают его трусом, он будет знать, что это неверно….

В бюро «Общества борьбы за мир» он явился потому, что его смущал один вопрос: в листовке говорилось об англичанах, которые по религиозным убеждениям не могли принимать участия в какой бы то ни было войне, а он, Брюс Хауторн, проанализировав самого себя, убедился, что никаких религиозных убеждений у него нет. Мог ли он в таком случае называть себя убежденным противником войны?

— Значит, вы не возражаете против того, что людей на войне убивают? — спросила Энн Элизабет.

— Ни мало, — ответил он, — если в эту войну я верю, если люди сражаются за идею, которая кажется мне достойной. Историю я плохо знаю, — задумчиво продолжал он, — но не сомневаюсь, что, будь я греком, я бы хотел участвовать в битве при Марафоне. И, быть может, будут еще такие войны, в которых и я захочу принять участие… Не знаю…

— Отлично! — воскликнула она.

По правде сказать, ей немного надоели непротивленцы, которые являлись в бюро О. М. с евангелием в кармане пиджака. Она могла их уважать, но симпатии к ним не чувствовала. Человека, по политическим убеждениям отрицающего войну, она хорошо понимала, и ей казалось, что из Хауторна может выйти толк. То, что он понятия не имел о радикальном движении, делало его еще более интересным. Им стоило заняться.

— Что вы скажите об автократии Германии? — спросила она. — Очень многие считают, что нужно ее сломить, и ради этого стоит бороться.

— Вздор! — отозвался молодой человек. — Никогда я не поверю, что война ведется из-за этого.

— А из-за чего же?

Он нахмурился и высказал то, что казалось ему чрезвычайно оригинальной мыслью, к которой он пришел с великим трудом.

— Я склоняюсь к тому мнению, что война вызвана конкуренцией на мировом рынке. Конечно, я служу в банке и, быть может, поэтому склонен смотреть на жизнь с материалистической точки зрения, — добавил он извиняющимся тоном. — Во всяком случае, таково мое мнение. И я не понимаю, зачем мне итти на войну и сражаться с главным конкурентом Англии в коммерческой игре. Допустим, они победят; допустим, Германия будет разбита; в таком случае ей придется искать другой рынок для сбыта своих товаров, и игра начнется сначала. А затем… если Франция вернет себе залежи железа в отторгнутых у нее провинциях, то она будет лютым врагом Англии. И… не знаю, думали ли вы об этом… но Европа будет должна такие колоссальные суммы Соединенным Штатам, что населению ее долгие годы придется работать в поте лица, чтобы уплатить долг, независимо от того, кто победит, а кто проиграет войну. Это — коммерческое и финансовое сумасшествие.

Да, этого молодого человека нетрудно было просветить!

— Кое-что вы упустили из виду, — сказала Энн Элизабет; — вместо того, чтобы втечение долгих лет платить дань Соединенным Штатам, рабочий класс Европы может сделать революцию.

Вид у него был недоверчивый.

— Не знаю, — доведет ли это до добра, — отозвался он. — Во всяком случае, в России революцию нельзя признать удачной, не так ли?

Они заговорили о России, и Энн Элизабет рассказала ему о Совете рабочих и солдатских депутатов, которые захватывали власть в свои руки… Затем она вручила ему пачку книг и брошюр.

— Но скажите мне, — спросил он наконец, — являюсь ли я убежденным противником войны? Я должен это знать, потому что меня могут призвать в любую минуту!

— Вы не принадлежите к категории противников войны, с которыми считаются и засаживают за чистку картошки, — сказала она. — Таких, как вы, они не признают и несомненно прибегнут к насилию, чтобы вас сломить.

— Отлично! — весело воскликнул он. — К этой категории я и хочу принадлежать!

С тех пор между ними завязалась переписка. Он успел только прочесть ее книги и брошюры и объявить возмущенным друзьям, родным и невесте об отношении своем к войне, когда его призвали. Его официальное заявление, что он является убежденным противником войны было оставлено без внимания, и его отправили в лагерь, где он категорически отказался надеть военную форму и проходить курс военного обучения. Однако, как писал он Энн Элизабет, обращались с ним хорошо — удивительно хорошо. Некоему майору Джонсу поручено было вести беседы с убежденными противниками войны. Он призывал их поочереди к себе и разговаривал с ними. По словам Брюса, майор был парень не плохой. Брюс беседовал с ним несколько раз и, не стесняясь, высказал свое мнение о войне. Майор сказал:

— В вас, социалистах, нравится мне одно: вы не вступаете в спор, как адвокаты, и не пытаетесь доказать непреложность своих убеждений. Вы говорите то, что вы думаете, и этим ограничиваетесь.

Как показалось Брюсу, майор не остался равнодушен к его словам, но заявил, что сначала нужно выиграть войну, а затем можно будет и потолковать. От лица Соединенных Штатов конгресс объявил войну, и, если человек не намеревается сбросить правительство, он должен подчиниться воле народа.

— Ведь вы не анархист?

Да, Брюс не был анархистом.

— Вы хотите, я полагаю, ввести социализм конституционным путем?

Да, Брюс склонялся к этой точке зрения.

— Ну, а когда у вас будет социалистическая республика, и какое-нибудь капиталистическое государство объявит вам войну, мне не придется сражаться, хотя я и не верю в социализм? Вы мне разрешите остаться дома, агитировать против вашей войны и развращать тыл? Или вы пожелаете, чтобы я исполнил свой долг солдата и защищал социалистическую республику, за которую голосовали большинство моих сограждан?

Вопрос был затруднительный, и Брюс остался недоволен своим ответом. Он спрашивал Энн Элизабет, что нужно было ответить. Если не считать этих не слишком неприятных собеседований, он мог располагать своим временем, дела у него не было никакого, и ему оставалось только читать книги и писать письма…

Он признавался, что ему тяжело смотреть, как ребята работают, проходят курс военного обучения, а он в это время бездельничает. Четырнадцать раз дрался он с ребятами, которые говорили оскорбительные слова. В лагере было такое правило: когда двое солдат хотели драться, им вручали перчатки и предоставляли разрешать недоразумение по правилам маркиза Квинсбюри. Брюс был хорошим боксером и всегда оставался победителем. Ему казалось, что ребята его полюбили, и только изредка кто-нибудь из них замечал: «Нечего сказать, похож ты на пацифиста!»

Кое-кто из убежденных противников войны изменил своим убеждениям и проходил курс военного обучения. Эти парни спорили с Брюсом и говорили ему, что чувствуют себя значительно лучше теперь, когда работают вместе со всеми остальными. Такое положение дел ему не нравилось, он не хотел быть лентяем и бездельником. И какой ответ дать на вопрос майора?

Энн Элизабет написала ему, что не приходится и думать о введении социализма мирным путем, а когда майор спрашивает его, хочет ли он сбросить правительство, ответ должен быть утвердительный, если Брюс — революционер. В тот же конверт она вложила напечатанный на машинке отчет о том, каким преследованиям подвергаются противники войны. В некоторых учебных лагерях их сажают на хлеб и на воду, привязывают одного к другому за большой палец руки…

«Когда они убедятся, что мягкие уговоры на вас не действуют, они прибегнут к другим мерам, — писала она. — Не грустите, Брюс: скоро они и за вас примутся»!

На это он ответил:

«Вы угадали, Энн Элизабет. Я сказал майору, что социалист может принимать участие только в одной войне — именно в классовой, и до большинства мне нет дела… а сегодня меня переводят в учебный лагерь в Ситтле. Мне говорят, что „там они тебя укротят“. Я слыхал об издевательствах похуже тех, о которых вы пишете. Конец беседам с майором! Кажется, он надеялся меня заполучить, а со мной стоило повозиться, потому что надень я военную форму, моему примеру последовало бы человек двенадцать. Так, по крайней мере, мне говорили. Но теперь он знает, что толку от меня не добьется. В одну из последних бесед он задавал мне вопрос, не проходил ли я в школе курса военного обучения: он заметил, что у меня есть военная выправка. Когда я ему сказал, что командовал в школе взводом, он сделал мне такое предложение: у них нехватает лейтенантов, и, если я согласен, он позаботится о том, чтобы провести меня на одну из командных должностей. Если бы вы не сообщили мне о том, что ждет меня в Ситтле, я бы мог поддаться искушению: очень уж действует мне на нервы это безделье. И пошел бы я на это не „из-за горсти серебра, из-за нашивки на мундире“… (Между прочим я читал Броунинга, энергичный был старик, не правда ли?) Дело в том, что во мне бьет ключом энергия, которой нет выхода. Я рад, что никаких бесед больше не будет; видимо, ребята в Ситтле разговорами не занимаются. Ну, посмотрим, кто окажется упорнее. Я за себя ручаюсь».

На это письмо отвечала сейчас Энн Элизабет. В заключительных фразах звучали нотки юношеской бравады, что ей очень понравилось, но пост-скриптум был написан в другом тоне:

«Оказывается, я могу воспользоваться двадцатичетырехчасовым отпуском перед тем, как меня отправят в Ситтл. Сначала я хотел отказаться. Стоит ли тратить день на споры с друзьями, родными и девушкой, на которой я думал жениться? Кажется, на это свидание с родными начальство смотрит, как на последнее средство меня сломить. Но есть на свете один человек, которого я хочу видеть, и этот человек — вы. Должно быть, вы не знаете, как я вас ценю. Слишком трудно было бы мне продумать все это самостоятельно, без чьей-либо помощи… а вы мне помогли. И не только помогли: благодаря вам у меня сложилось новое миросозерцание. Я служил в банке и дальше своего носа ничего не видел, а теперь я живу в великой и необъятной вселенной, где происходят такие грандиозные события, что личная моя судьба перестает меня интересовать. Только теперь я понастоящему счастлив, потому что оторвался от своего класса. Как вам известно, представители того класса, к которому принадлежу и я, боятся размышлять. Больше всего на свете их пугает свободная мысль. Им она кажется даже страшнее смерти. И они в конце концов погибнут, потому что боятся думать. Но, быть может, они со своей точки зрения правы. Ведь если начнут они думать, крыша немедленно рухнет на их головы. Что останется от их обычаев, законов, учреждений и традиций, если рискнут они хоть на секунду над этим задуматься? Я научился мыслить, и для меня это — самое революционное достижение. Не знаю, куда приведет меня моя мысль, и знать не хочу. Я вижу, как люди ощупью выкарабкиваются из тины… Что ждет их впереди? Второй ледниковый период и холодная снежная могила, в которой погребены будут все человеческие стремления и начинания. Но раньше, чем наступит этот период, мы покажем богам, из какого теста мы сделаны. И пока жизнь в наших руках, мы можем вести такую игру, какая нам по душе. Можем восставать против тупости и тирании!

Земля — пылинка во вселенной — загорится ярким светом. Только это одно и имеет значение. И если я приму участие в великом деле, я на секунду сделаюсь одним из властелинов вселенной, которые управляют хаосом, вкладывает в него смысл…»

Энн Элизабет заметила, что эти фразы были почерпнуты из брошюры Бертрана Русселя, но тем не менее она одобрила Брюса.

«…И эту свободу дали мне вы. Она мне открылась не только благодаря вашим словам, письмам и книгам, но и благодаря вашему мужеству, уверенности и спокойствию. Когда я думаю о том, что есть подлинно прекрасное в жизни, — я представляю вас. Для меня вы олицетворяете смелость и красоту. И не только это… Но у меня нехватает слов. Не знаю, какое место я занимаю в вашей жизни… Я смогу проглотить пилюлю, если вы мне скажете мягко, но откровенно: „очень маленькое“ или — „никакого“. Своей линии поведения я из-за этого не изменю, ибо избрал я ее не ради вас и не ради вас буду делать то, что делать должен. Если бы я вас никогда больше не увидел, не мог прикоснуться к вашей руке, — все равно, вы останетесь со мной до конца моей жизни. Но потому, что вы так бесстрашны, я тоже хочу быть смелым и прошу вас подарить мне вечер и ночь с субботы на воскресенье — ночную прогулку в горы. Однажды я взбирался на горы в окрестностях вашего города, но не было тогда со мной такого спутника, как вы. Я помню ночной холодок в горах. Помню скалу… должно быть, вы ее знаете… там можно отдохнуть до рассвета. Сбросив поклажу с плеч, сидеть у края пропасти и ждать восхода солнца. Я хочу, чтобы вы были подле меня, когда солнце взойдет. Хочу вместе с вами следить, как загорается на востоке пурпурная дымка, и солнце, огромное круглое солнце появляется внизу, у края неба. А потом спуститься в каньон и итти под деревьями вдоль ручья… Отдохнуть, быть может, заснуть, а проснувшись, увидеть, что вы тут, подле меня. Вот чего я хочу. Вы согласны? Но согласны вы или нет, благодарю вас за все, что вы мне дали!»

Энн Элизабет задумчиво покусывала ручку, размышляя, какой ответ ему дать. Искоса посмотрела она на конверт, адресованный Дэву. Во взгляде ее сквозило презрение. Дэв не посмел ее пригласить на такую прогулку! Он слишком ее уважал; был слишком осторожен, слишком заботлив, слишком благоразумен; хотел подождать, когда он вернется с войны целым и невредимым, и тогда сделать ей предложение. Неужели он не знал, в каком безжалостном мире-хаосе мы живем? Неужели утешал себя мечтой о том, что настанет время, когда возможной сделается мирная домашняя идиллия? А если он вернется и найдет ее в тюрьме? Что он тогда скажет? Она представила себе его недоумевающее, испуганное лицо и расхохоталось. «Бедный Дэв!» — подумала она. Потом вскочила и стала ходить по комнате, размышляя о Брюсе. Словно желая загадать по книге, она раскрыла томик стихов. Взгляд ее упал на отчеркнутые ею строфы.

Отдайся верному чутью,

Будь цельным! Сохрани

Невинность матери-земли

И аромат души.

Среди просторов бытия

Свободным будешь ты.

Пройдешь сквозь мир и отдохнешь,

Невинный и простой!

«Да, — подумала Энн Элизабет, — я боюсь только одного: быть закованной в цепи. Сейчас ничто не угрожает моей свободе, и свободной я останусь».

Она села за письменный стол и написала:

«Милый Брюс, приезжайте в субботу. Я пойду о вами в горы. Сейчас не стоит ни о чем писать; там, в горах, мы успеем поговорить».

И не имея обыкновения заканчивать письмо любезными фразами, она твердо подписала свое имя: «Энн Элизабет».

2

В одно из еженедельных свиданий в тюрьме доктор Старкуитер пожурил Энн Элизабет за то, что она не делает шагов к примирению с отцом.

— Не забудьте, что он — старик, и убеждения его давно сложились. Не удивляйтесь, что он не может сочувствовать новым идеям.

Энн Элизабет обещала пойти к отцу и улыбнулась, подумав о том, как возмутили бы его слова доктора Старкуитера. Как-то вечером она без предупреждения явилась к нему, твердо решив не сердиться, что бы он ей ни говорил. «Только не волноваться!» — твердила она, поднимаясь по лестнице. Но когда он открыл ей дверь, Энн Элизабет бросилась ему на шею, а он стал целовать ее, словно блудную дочь, вернувшуюся в отчий дом.

«Но ведь я — не блудная дочь! — напомнила она самой себе. — И в отчий дом я не вернусь!»

Но он, казалось, думал: иначе. Она не понимала, почему у него такой вид, словно он одержал победу. Быть может, он был доволен тем, что не он, а она сделала первый шаг к примирению? «Оставим ему это утешение, — подумала она, — он его заслуживает!» Отец вскользь упомянул об ее комнате; очевидно, он хотел намекнуть, что комната ее ждет. Энн Элизабет не собиралась возвращаться к отцу, но раз он этого хотел, можно было переехать. Мысленно попрощалась она со своей большой удобной комнатой в доме м-с Пэдж и задумалась над тем, сумеет ли она удовлетвориться своим старым маленьким шкапиком. В эту минуту отец задал ей вопрос:

— Ну, говори, что случилось?

— О чем ты спрашиваешь отец?

— Чем ты занималась?

— Ведь я же тебе рассказала — удивилась она.

— Я спрашиваю, какая беда тебе грозит? Почему ты пришла ко мне? — самодовольно улыбаясь, пояснил он. — Тебя хотят арестовать?

— Арестовать?

— Ну, да! Тебе нужно поручительство? Говори, в чем дело. Видимо, в конце концов и старик-отец может пригодиться!

Энн Элизабет, возмущенная, вскочила.

— А, так вот что пришло тебе в голову! Я попала в беду и потому явилась к тебе! Мне нужна твоя помощь, твои деньги!

— А что же мне думать? — спросил он. — Что могло привести тебя сюда?

— Ну, так слушай же, отец! Если я попаду когда-нибудь в беду, к тебе я не приду ни за помощью ни за деньгами! Нет, скорее я сгнию в тюрьме, чем попрошу у тебя хотя бы один пенни! Можешь не беспокоиться! Сумею обойтись и без тебя. К тебе я не вернусь. Если ты думаешь, что я вернулась, то ты очень ошибаешься. У меня есть еще друзья.

— Ладно! — крикнул он. — Можешь итти к своим друзьям, но настанет день, когда ты об этом пожалеешь!

Бросив друг другу в лицо оскорбительные слова, оба остыли, и Энн Элизабет с некоторым опозданием вспомнила о своем твердом решении не сердиться, что бы он ей ни сказал. Она не предвидела, что он начнет высмеивать ее любовь к нему. После этой вспышки оба держали себя с преувеличенной вежливостью, словно были дальними родственниками. И оба похоронили в сердце отзвук горьких слов.

— Можно мне еще когда-нибудь зайти к тебе? — спросила она перед уходом.

— Приходи, когда захочешь, — с деланным равнодушием ответил он. — По вечерам я сижу дома.

— И ты… ты не подумаешь, что я пришла к тебе за помощью?

— Ты же мне сказала, что у тебя есть друзья. — И помолчав, он повторил: — Обычно по вечерам я сижу дома. У меня остались мои книги.

Мельком она взглянула на книгу, которую он читал перед ее приходом. Геккель… Значит, эту книгу он не мог уничтожить, хотя она была написана немцем. Энн Элизабет улыбнулась.

— Вероятно, ты не захочешь меня навестить, — задумчиво сказала она. — Мне бы хотелось, чтобы ты познакомился с Карен — с м-с Пэдж. Она — замечательная женщина. Тебе бы она понравилась.

— Нет, — отозвался он. — Лучше ты приходи сюда. Вряд ли я могу сойтись с твоими друзьями.

— Пожалуй, ты прав, — грустно согласилась она.

Расстались они добрыми друзьями.

3

Настала суббота, и явился Брюс Хауторн. Смущенно поздоровался он с Энн Элизабет и был представлен м-с Пэдж. Так как он заявил, что хочет побеседовать с Сэнфордом Пейтоном, то молодые люди ушли рано, захватив с собой свои дорожные мешки.

Оставшись одна, м-с Пэдж стала размышлять об Энн Элизабет. В Сан-Анджело такие прогулки в горы вошли в обычай; молодые люди отправлялись целой компанией или вдвоем, и родители не придавали этому значения. М-с Пэдж знала, что этим летом Энн Элизабет не раз участвовала в экскурсиях. Молодые пацифисты и радикалы уходили в горы, чтобы забыть на время и о пацифизме и о радикализме. И сама м-с Пэдж отправилась однажды вместе с экскурсантами. Вышли они рано вечером и, пройдя три с половиной мили, сделали привал в лагере Сан-Суси. Поужинали при луне салом, сосисками, бобами и кофе; ужин готовили на большом очаге во дворе. Затем все расположились на ночлег в стеклянной галерее дома; изредка их будил какой-то стук: не то падали с деревьев на крышу сбитые ветром орехи, не то пробегали белки.

Энн Элизабет не осталась на ночь в лагере; вместе с высоким молодым русским она после ужина поднялась на вершину горы. Русский служил шофером у одного молодого миллионера, владельца копей в Колорадо. Революционером он стал, наслушавшись разговоров, какие вел его хозяин со своими друзьями. Он поддерживал связь со своим братом, который жил в Петрограде и был свидетелем Февральской революции. Теперь брат предсказывал вторую революцию; она была нужна для того, чтобы довести дело до конца и передать власть рабочим советам. Он говорил о тех двоих, которые будут вождями новой революции, и Энн Элизабет казалось, что в ее руках ключ к будущей истории, когда русский назвал их имена — Ленин и Троцкий. Она и молодой русский уединились для того, чтобы поговорить о России… И м-с Пэдж улыбнулась, убежденная, что очень многие отказались бы этому верить! Но она сама видела, как спокойно и просто ушли вместе Энн Элизабет и молодой русский…

Иные были нравы, когда м-с Пэдж была молоденькой девушкой. Сейчас она находила, что перемена произошла к лучшему. Но и представление о морали тоже изменилось, и этой переменой она была менее довольна. Исчезло ханжество, над старыми догматами морали молодежь посмеивалась, и против этого м-с Пэдж не протестовала. Но теперь в моду начали входить новые догматы, и м-с Пэдж знала, что молодежь считает ее безнадежно старомодной, так как она под этими догматами не подписывается. Пожалуй, молодые люди расценивали отношение Энн Элизабет к мужчинам, как проявление «неврастении». Но м-с Пэдж нельзя было сбить с толку претенциозной научной терминологией; это был лишь вариант фразы, которую она слышала в дни своей молодости, когда в сущности неохотно поддерживала знакомство с людьми, стремившимися не отставать от века. В ту пору некоторых молодых замужних женщин называли «дамочками, с которыми не разгуляешься». Теперь приблизительно с той же точки зрения расценивали девушек, которые не оказывали должного снисхождения мужчине, как таковому, и иногда хотели забыть о том что сами они — женщины. Если «неврастеничкой» считать ту женщину, которая предпочитает с представителями другого пола обсуждать вопросы политические и социологические, то Энн Элизабет несомненно страдала острой формой неврастении. «Но, — с улыбкой размышляла м-с Пэдж, — Энн Элизабет всегда умела настоять на своем!»

Сама м-с Пэдж отнюдь не была ханжой, никаких условностей она не признавала. Но была у нее одна слабость: дело в том, что ей импонировало одно качество, свойственное Энн Элизабет. Пожалуй, можно назвать его хладнокровием или, вернее, духовной уравновешенностью. Обычно девушки не могли устоять перед мужчинами — влюблялись, шли на все, делались беспомощными жертвами своих собственных романтических и эротических мечтаний. Не такой была Энн Элизабет. Уж она-то не потеряла бы рассудка из-за какого-то недостойного мужчины! Не стала бы жертвой безумного увлечения. Нет, рассудок останется при ней, она будет знать, что делает, сохранит свою зоркость и рассудительность. Да, Энн Элизабет была благоразумна, но очень многим благоразумие ее казалось опрометчивостью.

До сих пор м-с Пэдж не задумывалась над тем, как проявит себя «хладнокровная и рассудительная» Энн Элизабет, когда встанет перед ней проблема любви. С разрешением этого вопроса можно было не спешить… Но сегодня она с любопытством присматривалась к Энн Элизабет и ее спутнику, когда они собирались на прогулку, и заметила, что на этот раз девушка как будто утратила свою обычную сдержанность и, пожалуй, высокомерие, которое всегда проскальзывало сквозь дружелюбное ее отношение. В манерах Энн Элизабет было что-то похожее на робость, совершенно ей несвойственную. А убежденный противник войны смотрел на нее с обожанием; мужчины всегда увлекались Энн Элизабет, но она умела их охладить презрительным смехом. Однако сегодня она не смеялась, и у молодого человека вил был гордый и торжествующий… Да, приятельнице Энн Элизабет было над чем задуматься…

4

Энн Элизабет молчала, когда Брюс Хауторн и Сэнфорд Пейтон рассуждали о войне. На этот разговор Брюс смотрел, как на последнюю проверку своих убеждений. Сэнфорд был социалистом; он пользовался всемирной известностью благодаря своим темпераментным выступлениям в печати, направленным против капитализма. Между прочим, он всегда утверждал, что капиталистическая система неизбежно ведет к войне. Но теперь, когда предсказание его сбылось и война разразилась, он увидел в этом отнюдь не подтверждение своих взглядов на необходимость бороться с капитализмом. Для него война ставила только одну задачу: сломить германский милитаризм. И Брюс хотел услышать его объяснения.

Так как Сэнфорд Пейтон был одним из лидеров того движения, к которому он сам только что примкнул, то Брюс смиренно задавал вопросы и возражал очень почтительно.

— Я думаю, товарищ, — сказал Сэнфорд Пейтон убежденному противнику войны, — разница между вашим отношением к войне и моим проистекает из того, что я жил в Германии, знаю литературу и язык, а также идеалы и убеждения лиц, власть имущих. Много лет я изучал систему американского капитализма, познакомился с организацией трестов мясного, стального, угольного и т. д. и ясно вижу все наши дефекты. И тем не менее я говорю: разница между правящим классом Германии и правящим классом Америки так же велика, как и разница между семнадцатым веком и двадцатым! Вы и большинство радикалов, — продолжал он, — не понимаете, что представляет собой правящий класс Пруссии! Когда люди говорят о крупнейших научных достижениях Пруссии, они не подозревают, что в этом-то и заключается опасность. Пруссия — зверь, наделенный мозгом инженера! И, повторяю, мы должны этого зверя уничтожить, или он уничтожит демократию двадцатого века. Вы думаете, что силой не следует разрешать спор между самодержавием и демократией. Но вы забываете, что у нас, в Америке, проблема борьбы демократии с рабством была разрешена силой. Не будь у нас гражданской войны, я был бы сегодня рабовладельцем. Если Германия выиграет эту войну, мы, американцы, должны будем лет на двадцать или тридцать забыть о социализме и готовиться к последней защите демократических принципов. Эти войны нужно вести до тех пор, пока правящий класс Германии и Австрии не будет раздавлен, а система государственности не перестроится на демократических началах. Быть может, пацифисты этого не учитывают, но в настоящее время всякие разговоры о мире являются германофильской пропагандой.

— Боюсь, что вы меня не поняли, — сказал молодой человек. — Я говорил не как пацифист, а как социалист.

И он торопливо стал перечислять этому ветерану социалистического движения все аргументы социалистов против капиталистических войн.

— Прусские милитаристы похвалы не заслуживают, но вряд ли они хуже милитаристов британских, французских и русских. Нелепо говорить о том, что кто-либо из союзников воюет за демократию! Кто бы ни победил, демократия всего мира все равно проиграет. Эта болтовня о «демократии» есть лишь реклама, навязывающая войну сентиментальным либералам. Но я понять не могу, почему вы пошли на эту удочку!

Странно было слушать этот разговор, и Энн Элизабет испытывала какое-то горькое удовлетворение. Брюс говорил о рынках, финансах, империалистической дипломатии, повторял то, о чем говорил и писал когда-то Сэнфорд Пейтон. А Сэнфорд Пейтон вскоре отказался от попытки опровергнуть его доводы (да и мог ли он их опровергнуть? Ведь доводы были его собственными!) и вернулся к своему необоснованному убеждению о необходимости раздавить германского «зверя»… А не так давно Сэнфорд Пейтон был божеством в глазах Энн Элизабет! Но боль, какую она испытывала, присутствуя при этом поединке, с лихвой компенсировалась острой радостью. Брюс великолепно разбивал Сэнфорда Пейтона, защищая его же собственные позиции… Энн Элизабет с восхищением следила за ним.

— Нам, социалистам, — сказал Сэнфорд Пейтон, — предстоит трудная работа. Мы должны добиться того, чтобы союзники ясно сформулировали условия мира и чтобы в этих условиях не было ни следа империалистических тенденций Англии, Италии и Франции. Мы должны сражаться с нашими американскими капиталистами, которые пожелают, чтобы следующее поколение расплачивалось за военные издержки. Мы должны вести борьбу за повышение заработной платы. И, конечно, мы ничего не сумеем сделать, если займем позицию анархистов и будем утверждать, что все правительств одинаково плохи и все без разбора должны быть низвергнуты.

— Ни одного из пунктов этой программы мы провести не сможем, — возразил Брюс. — Не будем же отступать от наших принципов. Уже в настоящее время союзники, предвкушая дележ добычи, заключают тайные договоры. Мир будет миром милитаристическим. Увидите!

— Я отнюдь не разделяю вашей пессимистической точки зрения, — сказал Сэнфорд Пейтон. — В ответ на мое письмо президент Вильсон мне гарантировал…

— Я забыл, что вы верите в идеализм президента Вильсона, — перебил Брюс. — Неужели вы думаете, что он выдержит до конца и не пойдет на удочки союзнических дипломатов?

— Я всецело ему доверяю, — ответил Сэнфорд Пейтон.

— Знаете ли, м-р Пейтон, — сказал молодой человек, вставая, — я слишком много прочел ваших книг, чтобы сейчас ваши слова могли меня убедить. За последние шесть недель я получил от Энн Элизабет десять или двенадцать книг.

А Сэнфорд Пейтон, которому была чужда злоба, встал и обнял Брюса за плечи.

— Ведите борьбу так, как вы считаете нужным, — сказал он.

Взвалив на спину свои дорожные мешки, молодые люди вышли в лунную ночь.

5

Они поднялись на скалу и уселись над пропастью. Солнце внезапно вынырнуло и поднялось над линией горизонта. Потом они спустились в каньон и здесь, на берегу сонного ручья, разложили костер. Холодный нежный ветерок пробежал по каньону. Энн Элизабет и Брюс плечо к плечу сидели на стволе упавшего дерева и разговаривали. Наконец он взял ее за руку, обнял и привлек к себе.

— Любимая!

Она не уклонилась от объятия, но это слово, казалось, ее разбудило. Энн Элизабет нахмурилась.

— Вы не должны называть меня так, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это неправда, Брюс.

— О… — сконфуженно протянул он. — Вы… вы думаете об Эстер?

Эстер была невеста Брюса. Но Энн Элизабет думала не о ней… она думала о себе. Она не хотела, чтобы кто бы то ни было — даже Брюс — считал, что она ему «принадлежит», а слово «любимая», казалось, свидетельствовало о чувствах собственника. Но ему она сказала:

— Да… а как же Эстер?

— Я бы должен был раньше вам сказать. Наша помолвка окончательно разорвана. Она вернула мне кольцо… я его получил перед тем, как написал вам письмо.

— Жаль! — проговорила Энн Элизабет.

В эту минуту Эстер стала для нее лицом реальным.

— Жаль? Почему? — удивился он.

— Потому что вы ее любите, Брюс. Конечно, вы ее любили.

— Думаю, что любил… когда-то. До того, как все это произошло. Но ее письма… холодные, полные упреков…

— Холодные, полные упреков? — повторила Энн Элизабет. — А вы какие письма ей писали? Пылкие, возмущенные?

— Мог ли я писать иначе? — воскликнул он. — Ведь она не понимала, что я делаю. Мне кажется, она меня считала просто трусом!

— Конечно, она не понимала, — сказала Энн Элизабет. — А вы позаботились о том, чтобы она поняла? Попробовали ей объяснить?

— Она не из тех, кто может понять, — возразил он. — Эстер связана условностями и традициями.

— Вы были таким же, как она. За короткое время вы резко изменились. Почему же вы думаете, что она не может измениться?

— У меня была такая помощница, как вы, — сказал он.

Энн Элизабет за это ухватилась.

— Эстер тоже нуждается в помощи. А кто может ей помочь, если не вы?

Брюс молчал.

— Да, — продолжала Энн Элизабет, — возможно, что она считает вас трусом, раз вы ей ничего не сказали, — не сказали того, что известно мне. Я-то знаю, почему вы стали убежденным противником войны. Мне вы объяснили. Но ведь и она имеет право знать, потому что она вас любила… должно быть, и сейчас любит.

— Поздно! — возразил он. — Она разорвала нашу помолвку. Вряд ли это показатель того, что она меня и сейчас любит.

— У нее есть гордость, — заметила Энн Элизабет. — От вас она получала презрительные, злые письма. Вы ее навели на мысль, что больше ею не интересуетесь. Могла ли она после этого не отослать вам кольца?

Что побуждало ее так близко принимать к сердцу отношения между Брюсом и этой девушкой? Быть может, она вспомнила о своем разладе с отцом? Быть может, упрекала себя в жестокости и нетерпимости? Как бы то ни было, но она сказала:

— Не нужно быть слишком гордым, Брюс. Сейчас еще не поздно помириться.

Помолчав, она добавила:

— Расскажите мне об Эстер. Что она собой представляет?

Он стал говорить — сначала сдержанно и смущенно, останавливался на кое-каких неприятных черточках — характерных свойствах девушки, тесно связанной с буржуазией — с тем классом, к которому он сам принадлежал. Но вскоре его захлестнули сентиментальные воспоминания, и в голосе его послышались нотки энтузиазма.

— А когда она кончала школу, вы писали друг другу? — спросила Энн Элизабет.

— О, да! Каждый день! Целые стопы исписывали!

— О чем она писала?

— Писала о себе… что делает, о чем думает. Помню, однажды писала о комнате Родэна в нью-йоркском музее «Метрополитэн»; ей очень понравилась маленькая глиняная кариатида. Мы решили когда-нибудь пойти туда вместе и посмотреть ее. Вот о чем она мне писала.

— А что вы чувствовали, читая ее письма?

— Я себя чувствовал так, словно весь мир лежит у моих ног, — сказал он и, робко взглянув на Энн Элизабет, добавил: — для меня она была единственной женщиной в мире.

— Должно быть, она — прекрасная девушка, — заметила Энн Элизабет. — У вас нет ее карточки?

— Нет, — с сожалением ответил он. — Перед отъездом из лагеря я отослал ей карточку.

Но Брюс не поскупился на слова и постарался описать ее внешность.

— Не думаете ли вы, — спросила Энн Элизабет, — что ваш долг — написать ей и объяснить, почему вы стали противником войны?

— Да, пожалуй, — задумчиво отозвался он. — Я бы мог также послать ей несколько брошюр…

— Нет, — возразила Энн Элизабет. — Брошюры ей не нужны. Ведь она хочет знать о вас.

— Но, право же, я не знаю, что мне ей писать, — признался он.

— Пишите так, как вы писали мне, — посоветовала она. — А если вы не помните, какие письма вы мне посылали, — добавила она с улыбкой, — я вам дам прочесть. Вот ваше последнее письмо.

Она достала из кармана пальто объемистый конверт, просмотрела исписанные листки и протянула ему.

— Подумайте, как она обрадуется, получив такое письмо!

— Вы, кажется, предлагаете мне снять с него копию? — засмеялся он.

— Ну, что ж! Это не так уж плохо. Каждая девушка обрадовалась бы такому письму от любимого человека.

— Во всяком случае, — засмеялся он, — ей я бы не предложил провести вместе ночь в горах. Она была бы шокирована.

— Не знаю, — возразила Энн Элизабет. — Пожалуй, у вас создалось неправильное представление о «благовоспитанных» девицах. Если бы это письмо вы послали ей, она была бы сейчас с вами.

— Вы действительно так думаете? — удивился он.

— Да. Не забудьте, что мы живем в военное время… и она вас любит.

Энн Элизабет порылась в своем дорожном мешке и достала сумочку, набитую вырезками, бумагами и письмами — письмами Дэва и Брюса. Вынув пачку писем, она положила ее на колени.

— Эти письма были мне дороги, Брюс, — сказала она. — Но я хочу вернуть их вам. В сущности они принадлежат кому-то другому.

Она протянула ему пачку и улыбнулась.

— Вы можете считать их образцом эпистолярного искусства. И не бойтесь писать ей так, как вы писали мне.

— Пожалуй, я попробую, — отозвался он и вдруг нахмурился. — Неужели… неужели вы умышленно для этого и захватили их с собой?

— Умышленно? Видите ли, мне не хочется льстить вам, но, как я уже сказала, ваши письма мне очень нравились, и они всегда были со мной. Вы это хотели знать?

— Я хотел спросить… когда вы согласились итти со мной в горы, вы заранее решили отдать мне письма?

— И не думала! По правде сказать, я понятия не имела о том, что сегодня произойдет, но решила итти навстречу всему. И… вы сами видите, как обернулось дело… Разве вы недовольны?

— Нет… пожалуй, — с сожалением ответил он.

— Я знаю, что вы рассчитывали на какое-то приключение, Брюс. Но ведь приключение могло быть только самое банальное. Для этого не стоило выделять меня из толпы. Любая девушка дала бы вам то же, что могла дать я. Но то, что сделала для вас я, вы запомните на всю жизнь. Я вас вернула вашей возлюбленной… Брюс, скажите, что вы рады!

— Вы всегда поставите на своем! — засмеялся он. — Я и рад и не рад… Это вас удовлетворяет?

— Но скорее рады?

— Этого я не скажу.

— Но это правда.

— Не скажу!

— И не нужно говорить, Брюс. Если бы я не была так рада за вас, я бы пожалела себя… Но мы будем благоразумны, не правда ли? Не нужно портить то, что сделано. Нет, ни одного поцелуя, Брюс! Подумайте, как было бы нелепо, если бы после всех этих благородных слов мы стали бы объясняться друг другу в любви!.. Ради меня вы должны быть сильным, Брюс!

Его мужская гордость, хотя он сам того не подозревал, нуждалась в этом признании ее женской слабости. Казалось, Энн Элизабет рассчитывала на его силу воли.

— Да, — хрипло сказал он и отвернулся. — Будем благоразумны.

— А кроме того, — со смехом продолжала она, — мы должны провести до конца нашу программу: заснуть и проснуться друг подле друга… Нужно торопиться, пока солнце стоит низко! В котором часу отходит ваш поезд?

— В девять вечера.

Как странно! Минуту назад он готов был забыть Эстер и отдать свое сердце этой удивительной девушке, но сейчас чары были сломаны. Недоступная его ласкам, она отошла от него на тысячу миль, и удивительнее всего было то, что он об этом не жалел. Он, как всегда, чувствовал к ней благодарность.

— Времени у нас мало, — сказала она. — Мы успеем только чуть-чуть вздремнуть, а затем тронемся в путь. Солнце нас разбудит. В городе мы расстанемся, и вы побежите на вокзал. Я спать хочу, а вы? Соберите-ка сухих листьев, пока я буду доставать одеяла.

«Когда-нибудь, — размышлял Брюс, сгребая сухие листья для братского ложа, — я расскажу об этом своей жене».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

1

Соседи Фордов грустно покачивали головами, узнав, что еще один супруг сбился с пути истинного. Две-три замужних женщины, подруги Китти, давали ей советы и утешения, пока она проходила через первую стадию разлада с мужем — стадию ссор и слез. Они не понимали, в чем тут дело, и на развертывающуюся трагедию смотрели, как на лишнее доказательство ненадежности и непостоянства представителей мужского пола. По их мнению, жена больше всего нуждается в терпении, так как ей всегда выпадает тяжкая доля. Возмутительно, конечно, что муж бросает прекрасную работу и проводит время с сумасшедшими радикалами; но они знавали жен, которые примирялись и с худшим. Китти они глубоко сочувствовали, но, по их мнению, она должна была примириться с причудами мужа и надеяться на то, что когда-нибудь он образумится… Однако Китти не лишена была известного мужества и на такую роль итти не хотела.

В сущности она не верила, что виной всему были нелепые идеи Джо о войне. Идеи эти были лишь предлогом, чтобы отказаться от места. В действительности, что-то произошло между ними двумя, и теперь все сводилось к вопросу — любит он ее или нет. В первые дни разлада он пытался убедить ее в своей любви, и иногда это ему удавалось на время. На недоразумение как бы накладывались заплаты. Но каждый раз оставалось что-то недоговоренное, и каждый разговор глубоко ее задевал. Стараясь объяснить ей свое состояние, он только доказывал, что, в сущности, ее не любит. День или два проходили внешне благополучно, но тоска ее не оставляла, и наконец Китти, не выдержав, восклицала:

— О, зачем мы притворяемся!..

Казалось, она интуитивно догадывалась о том, что между ними происходило. Она пробовала гнать эти догадки, но они неизменно возвращались. Одно она знала отчетливо и ясно, и его слова ничего не могли изменить: она знала, что их любовь обречена на гибель, и эта мысль была для нее нестерпимой. Вначале, прислушиваясь к его доводам, она только покачивала головой и, словно зачарованная, не могла оторваться от своих страшных подозрений. Вот что мешало ей его слушать, верить его словам… Однажды, раздраженный ее недоверчивостью, он с горечью сказал:

— Если иначе я не могу убедить тебя в своей любви, Китти, то не попросить ли, чтобы меня приняли на старое место? Сделать это?

Она устало покачала головой и ответила:

— Нет… ведь тогда ты меня возненавидишь…

Это она настояла на том, чтобы жить отдельно. Это она стала искать место и наконец устроилась при Красном кресте, причем ей было обещано, что позднее ее пошлют во Францию. Это она знала, что их брак разорван, и, презирая роль покинутой жены, стала появляться с другими мужчинами. Она старалась задушить свою ненужную любовь к нему — любовь, ставшую для нее пыткой. Она не заботилась о том, что лишается поддержки и сочувствия соседей…

Именно потому, что она столь неожиданно разорвала их брак, Джо недоумевал, винил себя, чувствовал себя одиноким и обиженным. Трудно было поверить, что счастье разлетелось, как дым. Ему казалось, что он никогда не знал этой женщины, с которой прожил столько лет. О, она не была «маленькой язычницей», как он ее называл; только теперь заметил он ее неумолимую, стоическую гордость. Но в таком случае, говорил он себе, она в сущности никогда не была счастлива с ним. Их брак ее не удовлетворял, ей нужно было что-то другое, чего он не мог дать. Значит, брак их был не настоящим браком… И теперь они оба проснулись. Да, настоящий брак не может так оборваться! Брак был не настоящий. И, быть может, она всегда это знала и втайне возмущалась. Чего хотела она от него? Видимо, того, чего он не мог ей дать. Она называла это любовью. «Ты меня в сущности не любишь», сказала она. Возможно, что она права. Да, если бы он действительно ее любил, он даже теперь не пошел бы на разрыв. Если бы она была ему дороже этих туманных его стремлений, которых он сам не понимал, он бы от них отказался, чтобы не потерять ее, удержать при себе. Так понимала она любовь. Иначе относился к любви он. На такую любовь он чувствовал себя неспособным. Для него любовь не заслоняла всего остального. Он бы не мог сыграть романтическую роль Антония, покинувшего поле битвы, чтобы следовать за Клеопатрой. Тут дело было не в «чести», а, видимо, в том, что для него битва была важнее любви. Отказаться от счастья в любви значительно легче, чем предполагают романтические историки. И если женщины считают… Да, быть может, он не знает, что такое «настоящая» любовь…

От этой мучительной загадки он отвернулся, чтобы искать забвения не в объятиях других женщин, которые всегда готовы утешить одинокого и несчастного, но в творческих замыслах и пропаганде.

Что касается маленького мирка радикалов, то обитателям его было известно только одно: Джо Форд разошелся с женой, так как она не одобряет его отношений к войне. В те дни это случалось довольно часто, и потому никто не заинтересовался деталями.

2

— Китти Форд скоро уезжает во Францию, — с этой новостью обратился м-р Уиндл к Энн Элизабет. — Будет работать в походном госпитале.

— Да? — равнодушно сказала Энн Элизабет.

М-р Уиндл по обыкновению зашел к ней, расспросил об ее планах, торжественно их одобрил и собирался уже уйти. Ему очень хотелось посидеть еще немного, но он боялся ей помешать.

А Энн Элизабет думала: «Мы с Джо товарищи, работаем вместе, но как мало мы друг о друге знаем!»

Джо никогда не касался своих семейных дел, он говорил только о работе и иногда — шутливо — об «идеях». И Энн Элизабет в сущности не интересовалась его личной жизнью. Она слыхала, что у Джо начались нелады с женой с тех пор, как он отказался от работы в редакции и перешел на сторону пацифистов, которых раньше высмеивал в газете… Такие случаи в те дни не были редкостью. Война воздвигала стены между мужьями и женами, между родителями и детьми… И горечь обиды выпадала не только на долю патриотов. Энн Элизабет слыхала об одной религиозной женщине-пацифистке, которая пыталась удержать своего единственного сына, желавшего записаться в армию. Он не послушался ее, и мать, явившись на вокзал, прокляла его библейским проклятием. Об этом жутком инциденте Энн Элизабет вспоминала часто, убеждая себя, что иногда и патриотам приходится несладко.

Так от Джо Форда и личной его жизни она перешла к размышлениям на отвлеченные темы и вздрогнула, когда услышала голос м-ра Уиндла:

— Надеюсь, их брак окончательно разорван.

Она посмотрела на него удивленно, не понимая, чему он радуется. Потом вспомнила, что старик всегда недолюбливал жену Джо. Причины его антипатии она не знала. Быть может, он вообще всех жен недолюбливал; насколько ей было известно, м-р Уиндл отрицательно относился к институту брака. Пожалуй, она склонялась к его точке зрения, но… когда двое друг друга любят, — печально, если их разделяет несходство мировоззрений.

— Жаль! — вслух сказала она.

Да, печально, но неизбежно! Отмахнувшись от этих мыслей, она подошла к своему письменному столу, а м-р Уиндл потихоньку вышел из комнаты.

Разрыв Джо с женой нимало не интересовал Энн Элизабет, но она пожалела о том, что так плохо его знает, и решила воспользоваться случаем, чтобы ближе с ним познакомиться.

Случай вскоре представился. В сущности она могла бы и раньше его создать, но ей несвойственно было заговаривать на темы о личной жизни. Теперь преграда стерлась, и Джо неожиданно стал для нее человеком, к которому нужно было подойти ближе.

Однажды после полудня они вдвоем остались в помещении бюро, и впервые между ними завязался дружеский разговор… Началось с того, что она вскользь упомянула об одном его рассказе, который читала. Но, очевидно, это замечание было сделано не обычным ее равнодушным тоном, каким она говорила о личных делах собеседника, потому что Джо спросил ее:

— Что же вы думаете об этом рассказе?

— Мне кажется, написан он хорошо, но у меня осталось чувство какой-то неудовлетворенности. Вам никогда не удается овладеть темой до конца. Прочтя рассказ, я решила, что он очень изящен и циничен, но… и только.

— Пожалуй, вы правы, — сказал он. — Этот рассказ носит следы штампа, вот в чем беда. Стараясь избежать штампа популярно-романтического, я принял штамп цинично-реалистический. Видимо, я все еще веду старую игру — хочу угодить редактору… А кроме того, всякий рассказ слишком короток, чтобы можно было вложить в него кусочек правды. Лгать значительно легче.

— Что хотелось бы вам написать? — задумчиво спросила она.

— Пожалуй, я бы с удовольствием попробовал писать роман. Где-то в голове у меня складывается план, складывается по кусочкам. Уже несколько лет я о нем думаю. Забуду на время, а потом опять вспомню.

— Но почему же вы не пишете? — спросила она.

— Всегда была какая-нибудь причина, почему я не писал, — ответил он, сам над собой посмеиваясь. — Когда мысль о романе впервые мелькнула у меня в голове, я пальцем о палец не ударил, потому что сидел без работы и без денег, позже я не начинал романа, потому что у меня была работа и жена, которую нужно содержать. Ну, а теперь война! Это прекрасный предлог, чтобы ни за какое дело не браться… Если меня призовут, а я не заявлю о том, что являюсь убежденным противником войны, будете вы меня презирать?

— Нет, — серьезно сказала она.

— Ну, а реальная причина, — продолжал он, — должно быть, такова: я — один из пяти тысяч американских журналистов, из года в год мечтающих о том, чтобы написать роман… Дальше этого мы никогда не идем.

Она не стала ему противоречить, потому что слишком мало его знала, чтобы судить о его способностях. Вспомнив об одном разговоре, она улыбнулась и сказала:

— Ha-днях кто-то в присутствии м-ра Уиндла стал критиковать один из ваших рассказов, и м-р Уиндл выступил вашим защитником. Таинственно заговорил о какой-то очень важной работе, к которой вы приступили или собираетесь приступить. Мне кажется, он имел в виду ваш роман. А м-р Уиндл, — добавила она, смеясь, — в конце концов всегда оказывается прав!

Джо нахмурился.

— Да, я ему говорил о романе. Старина Уиндл — нарушитель спокойствия, не правда ли?

— Нарушитель спокойствия? Что это значит?

Джо улыбнулся.

— Каким-то образом он узнал, что я любил Шелли, и заставил меня прочесть несколько стихотворений. Как ни странно, но семейные мои неурядицы начались именно с этого дня. Китти считает, что он во всем виноват.

— Вы окончательно разошлись с женой? — спросила Энн Элизабет.

Он кивнул.

— Похоже на то.

Больше ни слова не было сказано на эту тему. Они снова вернулись к роману и оживленно беседовали о литературе.

После этого разговора у Энн Элизабет создалось такое впечатление, будто Джо недоумевает и сомневается во всем, а главным образом в себе самом. Ничего удивительного в этом не было… Неожиданно и резко он изменил течение всей своей жизни и, конечно, растерялся. Но, как с радостью она обнаружила, путь, на который он вступил, не был для него неведомой тропой; из брошенных им намеков она поняла, что сейчас он — мучительно и неуверенно — возвращается к раннему периоду юношеского идеализма. Снова становился он человеком, каким когда-то был, какого пытался в себе задушить. И подлинное его лицо, перед ней вырисовывавшееся, нравилось Энн Элизабет. Эту маску, эту броню равнодушия и цинизма он носил, чтобы защитить себя и добиться успеха во враждебном мире; подлинный, реальный Джо, как убедилась Энн Элизабет, был другим человеком…

3

После разговора с Энн Элизабет Джо казалось, что теперь он лучше знает самого себя. Втечение всех этих месяцев его не оставляло мучительное недоумение, вызванное разрывом с женой. Какая-то нелепая гордость заставляла его скрывать боль от всех — прежде всего от Китти. И, видимо, он убедил ее в том, что не придает значения их разрыву. Иногда ему удавалось забыть о своей боли, отгородиться от нее барьером слов — рассказами, какие он писал, но тем не менее боль не оставляла его, туманила голову, мешала осознать его отношение к жизни. Он хотел прежде всего «продумать все до конца», но этого-то и не мог сделать. Отдых давали ему только отдельные моменты и процесс писания…

Но сегодня, когда он ответил на вопрос Энн Элизабет «вы окончательно разошлись с женой», и она приняла спокойно его ответ, он, казалось, впервые поверил в то, что брак разорван. И пока они говорили о романе, Джо приводил в порядок свои мысли; снова он стал отдавать себе отчет в том, что сейчас делает…

Живо припомнилась ему сцена в редакции, когда он спокойно и, по своему обыкновению, цинично заявил редактору, что издатель «Ньюс-Кроникл» может искать ему заместителя. В ту минуту они были вдвоем в комнате. Редактор выслушал его до конца, а затем протянул ему руку.

— Жалею, что не могу последовать вашему примеру, Джо, — сказал он. — Но вы знаете, каково мое положение. У меня жена и маленькие дети. Что вы думаете теперь делать?

— Не знаю. Мне только сию минуту пришло в голову бросить работу в газете. Никаких планов у меня нет.

— Быть может, вы недельку подождете и подумаете. Я скажу нашему патрону, что вы больны. А потом, если вы измените свое решение…

— Своего решения я не изменю. С этим покончено. Не знаю, что я буду делать.

Но Джон, редактор, понял его.

— Желаю вам, удачи, старина. И если когда-нибудь вам понадобятся деньги на железнодорожный билет…

— Спасибо, Джон… Буду помнить… До свидания!

— До свидания, Джо!

Выйдя на улицу, он мысленно воскликнул: «Да ведь я свободен!» По привычке он завернул было в бар, находившийся неподалеку от редакции «Нью-Кроникл», но во-время спохватился и вышел.

«Нет, — подумал он, — зачем мне теперь пить? Виски нужна тем, кто не может делать то, чего хочет. А я — свободный человек и в выпивке не нуждаюсь».

По улицам делового квартала Сан-Анджело он шел с таким чувством, словно перед ним открывалась новая жизнь. В трамвае он думал: «Я уже не репортер. Я снова стал самим собой». А затем в голове закружились воспоминания о днях юности — туманные юношеские идеалы, стремления, героические порывы, надежды, верования. Одна из картинок прошлого долго маячила перед глазами, заслоняя все остальное: Он — Джо — пятнадцатилетний мальчик, сидит на старой софе, вокруг него болтают и смеются люди — его родные, а он, ни на кого не обращая внимания, быстро строчит на бумаге… Что он пишет? Стихотворение? Письмо к приятелю? Или набрасывает план реорганизации вселенной? Но не все ли равно? Эта картина символизирует для него что-то прекрасное и давно утраченное, но сейчас вновь обретенное.

«Этот мальчик, — думал Джо, — плохо знал жизнь. Вот почему так легко было его обидеть и обескуражить. Ему нужно было поучиться. Но теперь я не допущу, чтобы он впал в отчаяние!»

Возбужденный своими мыслями, он прошел мимо пальм, мимо розовых кустов и подошел к домику, где висели под окнами ящики с петуньей. Открыв дверь, он увидел Китти. Ни на секунду не задумался он над тем, как отнесется она к его поступку. Казалось, он забыл о существовании Китти, и сейчас остановился в нерешимости, зная, что никогда не сумеет ей объяснить. На секунду он струсил и готов был сказать ей, что его выгнали. Она будет негодовать, возмущаться, утешать его! Нет, этого он сделать не мог. И Джо приступил к делу — постарался дать ей объяснение…

Теперь с объяснениями было покончено. Он не сумел заставить Китти понять. И снова он вернулся к тем мыслям, которые оборвались в тот момент, когда он остановился на пороге и увидел жену… снова стал думать о том, что является для него смыслом и целью жизни… Заняться политикой? В конце концов политика кое-что значит. В юности он был социалистом. Сейчас война задушила социализм во всех странах… за исключением одной России. Может быть, он, Джо, все еще был социалистом? Нужно об этом подумать. Но он — не пацифист и не убежденный противник войны, что не мешает ему вкладывать всю свою душу в дело пацифизма… Да, что-то нужно себе уяснить. Спешить незачем…

Снова всплыла картинка прошлого: мальчик, исписывающий листы бумаги. Он улыбнулся и подумал: «Ну, что ж! Если посадят меня в тюрьму, тогда я, пожалуй, найду время написать роман!»

4

Однажды вечером нужно было спешно отредактировать воззвания к убежденным противникам войны. Вся компания явилась в тот вечер на митинг, устроенный в предместьи города, и Джо предложил Сюзэн Бивер, Энн Элизабет и м-ру Уиндлу отправиться после митинга к нему, в его мансарду, и там заняться редакционной работой. Но после митинга Джо задержали какие-то другие дела, и он предложил товарищам итти вперед и подождать у него в мансарде; ключ они найдут над дверью. Сюзэн Бивер с Энн Элизабет пошли вперед, а м-р Уиндл остался ждать Джо.

Когда женщины поднялись на верхний этаж, они увидели, что в щель под дверью пробивается свет, но на стук никто не ответил. Они отыскали ключ и вошли. Впервые они находились в комнате Джо, и Сюзэн с любопытством осматривалась по сторонам. Энн Элизабет достала с полки томик стихов и погрузилась в чтение.

— Вы ни разу не видели жены Джо? — спросила Сюзэн.

— Нет, — сказала Энн Элизабет, отрываясь от книги.

— Мне говорили, что она скоро уезжает во Францию.

— Да.

— Пожалуй, это единственный выход, — задумчиво проговорила Сюзэн.

— Какой выход? — с недоумением спросила Энн Элизабет.

— Разрыв… окончательный разрыв, — сказала Сюзэн. — Но знаете ли, я не думала, что Китти Форд окажется на это способной. Она — милая, беспомощная женщина, и мне гораздо легче представить ее сидящей в бёнгало и заливающейся горючими слезами, чем работающей в походном госпитале во Франции!

В эту минуту дверь из маленькой спальной распахнулась. На пороге стояла молодая женщина. Сюзэн Бивер встала, очень смущенная: она узнала Китти Форд. Энн Элизабет, ничего не понимая, тоже встала.

— Простите, — холодно сказала Китти, — что я прервала разговор, но мне не хотелось подслушивать ваши замечания обо мне и о моем браке… Как поживаете, мисс Бивер?

— Пожалуйста, простите, — начала Сюзэн Бивер. Смущение ее рассеялось и уступило место любопытству, встреча была неожиданная. — Ведь мы понятия не имели…

— Конечно… — И Китти с видом хозяйки вошла в комнату. — Вы не думали увидеть меня здесь. Я прекрасно понимаю. Но раз уж мы встретились, вы меня познакомите с мисс Лэндор? Ведь это мисс Лэндор, не правда ли? Энн Элизабет?..

Энн Элизабет с удивлением взглянула на Сюзэн. Та прошептала:

— М-с Форд…

Но Китти ее перебила:

— О, нет! Не м-с Форд. Теперь меня зовут Кэт Деннис. Пожалуйста, садитесь.

Она опустилась на кушетку. Сюзэн и Энн Элизабет сели на стулья. Энн Элизабет твердым тоном заговорила:

Мне кажется, мы должны объяснить причину нашего посещения. М-р Форд пригласил нас к себе, чтобы переговорить о делах «Общества борьбы за мир».

— О, вы не должны давать никаких объяснений, — возразила Китти. — Вы — друзья Джо, а это его квартира. Объяснения должна давать я. Ведь я здесь не у себя дома. Вы совершенно правы, мисс Бивер: в таких случаях окончательный разрыв является единственным выходом. Если муж и жена расходятся во взглядах на войну, им ничего не остается, как разойтись! Но все-таки…. могут возникнуть вопросы, которые нужно обсудить.

— Если вы пришли с ним переговорить, то мы уйдем, — сказала Энн Элизабетт, вставая.

— Нет, нет! Пожалуйста, не уходите! Я ему оставила записку и уже собиралась уйти. Но если вы ничего не имеете против, я минутку посижу и поболтаю с вами. Пожалуйста, садитесь. — Она с любопытством посматривала на Энн Элизабет. — Так, значит, вы наизусть знаете «Коммунистический манифест»?

Энн Элизабет поняла вопрос буквально и коротко ответила:

— Нет.

— А слухи такие ходят. И похоже на то, что это правда. Странно, не правда ли, как все меняется! Раньше девушка должна была заниматься хозяйством и туалетом, а теперь ее интересует политика и социальная революция. Но вы, дорогая моя, следуете моде.

Не понимаю, чему я обязана вашим разговором о моей особе, — холодно сказала Энн Элизабет.

— Вы совершенно правы. Даже с этим согласна. Поговорим лучше обо мне. Вы начали этот разговор, мисс Бивер, следовательно, вы не будете возражать, если я его продолжу. Значит, вы себе представляли такую картину: я сижу в своем бёнгало и плачу навзрыд! А я хочу вам сообщить, что теперь я уже не та, какой была раньше. Не плачу и плакать не собираюсь.

Китти приостановилась, но так как и Сюзэн и Энн Элизабет молчали, то она снова заговорила, и в голосе ее слышалась насмешка.

— Оказывается, несчастная любовь очень поучительна. Льщу себя надеждой, что теперь я, как человек, значительно интереснее той довольной и счастливой жены, какой была раньше. Многое я узнала о самой себе и сейчас продолжаю учиться. Когда-то я думала, — действительно думала, — что умру, если муж меня разлюбит. Как видите, я ошибалась…

— Простите, м-с Форд… — начала Энн Элизабет.

— Только не м-с Форд! — перебила она. — Ведь я же вам сказала, что я — Кэт Деннис. Можете не жалеть жену Джо. Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как она скончалась от слез в своем бёнгало. Но зато Кэт жива… Что хочет ей сказать Энн Элизабет?

— Кажется, ничего, — с недоумением отозвалась та.

— Вот как! — сказала Китти. — А ведь теперь меня не так легко шокировать, как несколько месяцев назад, когда у меня в гостях была мисс Бивер. Теперь вам не придется говорить со мной о занавесках на окнах. Я начинаю понимать все новые идеи. Скоро я начну употреблять научные термины… — Она резко рассмеялась. — Ну кто бы мог это подумать год назад? Настали мартовские идеи… и революция в России…. так что всем нам пришлось измениться. И я действительно изменилась! Ведь раньше я не задумывалась о войне, она была для меня чем-то нереальным, о чем читаешь в газете. А теперь я сама облачусь в хаки и буду разъезжать с походным госпиталем по Франции и флиртовать с красивыми капитанами, как и полагается современной уважающей себя девице. А Джо…. Джо посадят в тюрьму за распространение пацифистских идей, в которые он сам не верит. Мы, видите ли, разошлись во взглядах на войну, но так и не могли установить, в чем различие наших убеждений. Но оно столь существенно, что дольше мы не можем быть мужем и женой.

Энн Элизабет и Сюзэн встали.

— Нет, нет! — со смехом воскликнула Китти. — Я ухожу. Джо очень на меня рассердится, если вы уйдете. Ведь вы пришли по важному делу, — насмешливо добавила она, — а я хотела только попрощаться с ним, потому что завтра утром я уезжаю.

В дверях она приостановилась и сказала Энн Элизабет:

— Надеюсь, вам посчастливится больше, чем мне, моя дорогая!

Дверь за ней захлопнулась.

Сюзэн была потрясена этой сценой, этим вихрем странных слов, вспышкой чужих эмоций. Агония любви — зрелище не из приятных. Сюзэн вспомнила Китти, счастливую в своем бёнгало, любезно угощающую гостей, вспомнила Джо, любующегося женой. И это счастье казалось реальным, оно не было мыльным пузырем, который лопается от одного прикосновения. И, однако, все рухнуло. Их разъединило что-то более властное, чем мечта старика… что-то, таившееся в них самих. Но в тот момент Сюзэн казалось, что старик, одержимый одним желанием, безжалостно их разлучил. Хорошо, что Энн Элизабет понятия не имеет о том, в какую странную драму она впутана!

Энн Элизабет нахмурилась и посмотрела на нее вопросительно.

— Что она хотела этим сказать? Почему желала мне счастья?

Сюзэн прекрасно поняла, что хотела сказать Китти, но в ответ на вопрос Энн Элизабет только пожала плечами. Разве можно придавать значение словам ревнивой жены?

— Кажется, она думает, — продолжала Энн Элизабет, — что я отняла у нее мужа….

— Как бы то ни было, но мужа она потеряла, — сказала Сюзэн. — Вполне естественно, что она предполагает, будто вы в этом виноваты. Это ей, по крайней мере, понятно. И, принимая во внимание ее догадки, я нахожу, что она держала себя значительно лучше, чем можно было ожидать… Ведь она могла выцарапать вам глаза, Энн Элизабет!

— Вздор! — отозвалась Энн Элизабет. — Пусть берет его! Какое мне дело? Я его не удерживаю.

— Вы бы не возражали против того, чтобы он вернулся к своей работе в «Ньюс-Кроникл»? — лукаво спросила Сюзэн.

— Конечно, возражала бы, — ответила Энн Элизабет. — И если это произошло из-за меня, чему я, разумеется, не верю, то я нисколько не жалею!

— Иными словами, вы хотели бы, чтобы он был в вас влюблен? — удивилась Сюзэн.

— Нет, вы меня не поняли. Я хочу сказать, — пояснила Энн Элизабет с безмятежной жестокостью юной идеалистки, — что нисколько не жалела бы, если бы он разошелся с женой из-за меня. Мне кажется, этот брак не был настоящим браком. Она не сумела понять Джо. Право же, он достоин лучшей жены.

В эту минуту явился м-р Уиндл и сообщил, что Джо встретил у двери Китти, которая завтра уезжает, и задержался, чтобы с ней попрощаться. Он постарается скоро притти.

Сюзэн очень трудно было сосредоточить свои мысли на воззвании к убежденным противникам войны, но Энн Элизабет, повидимому, легко справилась с этой задачей. Они уже засели за работу, когда явился Джо. Прощание отняло у него мало времени… М-р Уиндл, помогавший редактировать воззвание, уступил свое место Джо и уселся в углу. Закурив сигару, он благосклонно посматривал на черную голову и золотистую, склонившиеся над листом бумаги.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

НАЛЕТ ПОЛИЦИИ

1

Побеседовав с Энн Элизабет, м-р Уиндл против обыкновения остался в канцелярии бюро и, пользуясь перерывом в работе, приютился у двери, откуда мог наблюдать, как Джо Форд производит опыт с аппаратом, недавно полученным О. М. Какой-то энтузиаст преподнес «Обществу борьбы за мир» диктограф. Машина эта могла бы пригодиться летом, когда, по словам доктора Старкуитера, дело шло в гору, но сейчас работы было мало, и Энн Элизабет исполняла обязанности своей собственной стенографистки. Однако, Джо Форду захотелось попробовать, сумеет ли он работать с аппаратом.

— Когда нашему обществу нечего будет делать, — со смехом объявил он, — вы мне можете продать этот инструмент, я его использую на своей фабрике романов.

Джо стал торжественно диктовать воображаемые письма лидерам международного социалистического движения, уведомляя их о развитии революционной деятельности в Америке, и наконец рассмешил всех присутствующих намеком на какие-то фантастические достижения. Взглянув на часы, он заявил, что ему пора итти в тюрьму на свидание с доктором Старкуитером, и убежал. М-р Уиндл замешкался, прислушиваясь к разговорам, вызванным горькой шуткой Джо.

— Как вы думаете, — спрашивал товарищ Сильверман, — долго нам удастся протянуть теперь?

Он намекал на Октябрьскую революцию в России, вызвавшую всеобщее изумление. Известие о ней пришло день или два назад.

— Не знаю… Будем тянуть, пока нас не прихлопнут, — отозвалась Энн Элизабет.

— Пожалуй, недолго придется ждать, — предсказал товарищ Сильверман, и, видимо, все с ним согласились.

Последнее время не удавалось устраивать публичные митинги в Сан-Анджело, так как полиция всякий раз разгоняла собравшихся. Теперь местом для сборищ служила канцелярия бюро О. М., куда свезены были складные стулья. Иногда собирались и в частных домах, например, у м-с Пэдж. Волна милитаризма, схлынувшая было летом, снова захлестнула страну. Отовсюду поступали сообщения, что радикалов избивают, преследуют, бросают в тюрьмы.

— Во всяком случае, — беззаботно воскликнула Энн Элизабет, — мы доказали, что в Америке найдется много людей, не желающих войны!

Поль Чэмберс, молодой американец из Южных штатов, лишенный кафедры в университете за свои радикальные убеждения, не согласился с ней.

— Вы слишком верите в американский народ, мисс Лэндор. Не все ли равно, хотят они войны или не хотят? Ведь это овцы! — презрительно заявил он.

— Мы не должны забывать об экономических условиях, сделавших войну неизбежной, — прочирикал маленький м-р Паркинс.

— А если она неизбежна, то почему же вы против нее восстаете? — ворчливо спросил его Поль Чэмберс.

— Оппозиция вызвана теми же условиями, какие привели к войне, — ответил м-р Паркинс, гордясь своей логикой.

— Незачем преклоняться пред неизбежным, — вмешалась м-с Срууп. — Война может быть неизбежна, и тем не менее нелепа.

— Или бесчестна, — заметила, мисс Хайлэнд. — Всякая война бесчестна.

— Беда наша в том, — сказал товарищ Сильверман, — что мы никак не можем сговориться до конца. Сейчас мы довольствуемся тем, что называем себя пацифистами, но скоро некоторые из нас от этого наименования откажутся. Подождите и увидите, что будет, когда большевики в России двинут войска против капиталистов!

— Во всяком случае, — сказала м-с Срууп, — все мы верим в красоту, добро и свободу.

— Ну и платформа! — расхохотался товарищ Сильверман. — А ведь мы называем себя революционерами!

— Как же, осмелюсь спросить, вы нас назовете? — с большим достоинством осведомился м-р Паркинс.

— Милыми, благонамеренными, любезными, сумасбродными, безобидными энтузиастами, — с горечью ответил товарищ Сильверман.

— Вы совершенно правы, — тотчас же согласился с ним Поль Чемберс.

— Нечего сказать — веселенькая собралась компания! — расхохоталась Энн Элизабет. — Что касается меня, — я намерена сговориться по междугородному телефону относительно митинга милых, благонамеренных, сумасбродных и безобидных энтузиастов. Прошу всех замолчать.

М-р Уиндл, понимая, что вся эта публика отнимает у нее время, хотел потихоньку выскользнуть из комнаты, но Энн Элизабет его поманила.

— Я еще не видела сегодня доктора Старкуитера, и мне бы хотелось на полчаса заглянуть в тюрьму. Вы ничего не имеете против того, чтобы заменить меня в бюро? Через несколько минут здесь откроется митинг христианских пацифистов. Скажите им, чтобы они располагались, как дома.

2

М-р Уиндл сидел один в покинутой канцелярии. Унылые разговоры, которые он только что слышал, гармонировали с его настроением. Эта последняя русская революция очень странно подействовала на всех американских радикалов. Теперь они склонны были к самоуничижению и с готовностью признавались в своих неудачах. Все, что они делали, казалось, большого значения не имело. Другие люди выдвинулись в России и сумели блестяще выполнить то, на что они были неспособны. М-р Уиндл это понимал. В глубине души он все время знал, что является жалким помощником в деле, обреченном на неудачу. Он, как и они, верил во что-то, лежащее за пределами борьбы, и если это «что-то» в сущности не являлось для него русской революцией, то ему оно казалось не менее прекрасным. И у него тоже была своя утопия…

Однако, он чувствовал, как, должно быть, чувствовали и они, что пробирается ощупью, во тьме. Смутно он понимал: нужно выжидать. Он знал нечто крайне важное для Джо и Энн Элизабет, но сказать им об этом не мог. Приходилось ждать и надеяться, что когда-нибудь они сами откроют тайну, и настанет то «завтра», о котором он мечтал. Они все еще были слепы: не видели друг друга, не понимали смысла своей жизни! Они встречались, разговаривали, писали брошюры…. и этим ограничивались. А между тем страшные силы внешнего мира замыкали их в кольцо. М-р Уиндл чувствовал себя очень маленьким, слабым и беспомощным. Но за свою мечту попрежнему цеплялся…

Эта новая русская революция… он старался ее ронять, потому что Энн Элизабет придавала ей огромное значение. Ленин и Троцкий! Эти два имени она произносила так, словно люди, их носившие, были старыми ее друзьями, оправдавшими все ее надежды. Но он подозревал, что эта революция, как сказал товарищ Сильверман, повлечет за собой закрытие «Общества борьбы за мир». Все чаще появлялись в бюро сыщики и полицейские агенты. Энн Элизабет со смехом ему объяснила, что сыщиков-профессионалов всегда можно узнать… по их ногам. Но были и другие — ренегаты-радикалы, провокаторы, которых не так легко было раскусить. Относительно кое-кого из них ее заранее предупредили. Они являлись в бюро, покупали книги и брошюры и старались втянуть ее в разговор, причем высказывали самые крайние убеждения. Иногда они прикидывались убежденными противниками войны. Один из них, не ренегат-радикал и не закаленный сыщик, а диллетант, о котором предупредил ее Джо (у Джо был нюх репортера), был страшно смущен, когда Энн Элизабет назвала его по имени. Она очень серьезно посоветовала ему отправиться в окопы, раз он верит в эту войну.

— Вы будете такою же хорошей мишенью, как и эти ребята, которых посылают на фронт, — с горечью сказала она.

Он был еще молод, и потому сконфузился и покраснел. М-р Уиндл с тревогой наблюдал эту сцену; теперь он знал, почему друзья Энн Элизабет называют ее безрассудной особой. Сыщик, запинаясь, сообщил ей, что у него есть жена, которую он должен содержать, а Энн Элизабет презрительно назвала его трусом и пронырой. Перед уходом сыщик приостановился и прочел висевшее на стене объявление о митинге христианских пацифистов, — о том самом митинге, который должен был сегодня состояться.

— Не забудьте упомянуть об этом в своем докладе! — крикнула ему вслед Энн Элизабет, а он злобно хлопнул дверью.

— Напрасно вы с ним так говорили, — мягко упрекнул ее м-р Уиндл.

— Вы совершенно правы, — отозвалась она, — но ведь я не христианка и не могу подставлять другую щеку.

М-р Уиндл посмотрел на часы. Скоро начнут собираться христианские пацифисты. Он гордился тем, что она дала ему это пустяковое поручение. «Не расставить ли стулья?» — подумал м-р Уиндл, но потом решил за это дело не браться. Все равно, он сделает не так, как нужно, и им придется все переставлять… В эту минуту дверь распахнулась, и м-р Уиндл увидел молодого сыщика, с которым на-днях Энн Элизабет так бесцеремонно разговаривала.

Молодой человек быстро вошел в комнату, закрыл за собой дверь и стал тревожно озираться.

— Чем могу служить, сэр? — нервничая, спросил м-р Уиндл.

— Где эта молодая леди? Мисс Лэндор? Мне нужно ее видеть.

— Простите, к сожалению, она ушла.

— А когда она вернется?

М-р Уиндл собрался с духом и ответил:

— Не думаю, чтобы я должен был вас уведомлять.

— Чорт возьми! — воскликнул тот. — Я хочу знать, будет ли она сегодня на этом митинге.

— Право же, — с достоинством отозвался м-р Уиндл, — меня не уполномачивали вас информировать.

— Проклятье! — выругался сыщик.

На секунду он задумался. Вид у него был взволнованный.

— Я хочу оказать услугу мисс Лэндор. Хочу, чтобы она не попала в беду. А вы думаете, что я стараюсь вас обмануть? — воинственно спросил он.

— Я… я не знаю, — ответил м-р Уиндл и съежился на стуле.

— Как это ни глупо, но я хотел… Слушайте, предупредите ее, если можете, чтобы она не являлась на митинг. Поняли?

— Боюсь, что нет, — беспомощно отозвался м-р Уиндл.

— Ну, а она поймет, если вы ей передадите. Объясните, что это я вам сказал. И попросите ее… нет, ни о чем не просите. Я рискну и доверюсь ей… — сказал молодой человек.

С презрением посмотрел он на недоумевающую физиономию м-ра Уиндла и вдруг вспылил. Наклонившись, он схватил его за плечо и злобно прошептал:

— Слушайте, вы, слабоумный старый козел! Полиция готовится к налету… хочет разогнать митинг…. Можете вы это понять? Будет свалка! Потасовка! И если вы расположены к этой девушке, позаботьтесь о том, чтобы ее не было!

Он выбежал из комнаты.

Вернув утраченное равновесие, м-р Уиндл задумался над тем, что делать. Он не тратил времени на размышления, правду ли сказал ему молодой сыщик и почему он это сказал. Похоже было на правду! Полицейские разгонят митинг, и нужно оберечь Энн Элизабет. Но как? Ему казалось, что всякий разумный человек сразу нашел бы выход, тогда как он, конечно, поступит неправильно. Если бы Джо был здесь! Джо знал бы, что надо делать. Но Джо не было, и м-ра Уиндла внезапно охватил ужас при мысли, что он зря тратит драгоценное время. Он выбежал из канцелярии, намереваясь ехать в тюрьму, разыскать Энн Элизабет и предупредить ее. В конце концов только это он и мог сделать… Быстро шагая по улице, чтобы сесть в трамвай, он заметил, что прохожие посматривают на него с любопытством. Проходя мимо цитрины, он увидел свое отражение и понял, в чем дело: он выбежал без шляпы. Но это не имело значения. В трамвае ему пришло в голову, что, быть может, Энн Элизабет почему-нибудь сократила свой визит и теперь возвращается. Он может с ней разъехаться. Нужно всматриваться во встречные трамваи: не едет ли она…

Он был уже недалеко от тюрьмы, как вдруг вспомнил о христианских пацифистах. Ведь они явятся на свой митинг! Конечно, он должен был их предупредить… но как трудно обо всем помнить! Энн Элизабет посмотрит на него укоризненно и скажет: «Нужно сейчас же их уведомить!» и немедленно отправится в бюро… В эту минуту он понял, что ни слова не должен ей говорить; его предупреждение только увеличит опасность. Он вскочил, дал звонок и, спотыкаясь, вышел из трамвая. Нужно вернуться и самому предупредить христианских пацифистов. Волнуясь, ждал он встречного трамвая… Наконец добрался до цели, стремительно пробежал по коридору и ворвался в канцелярию. Митинг уже начался. М-р Уиндл отдышался, а затем подошел к председателю и сказал ему что-то на ухо. Тот поблагодарил его и обратился к собранию:

— Нашего доброго друга м-ра Уиндла предупредили, что полиция готовится разогнать наш митинг.

Собрание заволновалось. Один из братьев встал и задал вопрос:

— Могу я спросить, от кого было получено это предупреждение?

М-р Уиндл сообразил, что не следует выдавать молодого сыщика. Нужно солгать. Но кто же мог его предупредить? Благодаря знакомству с Джо, он знал, что репортерам многое известно.

— Мне сказал один репортер, — объявил он.

Но, видимо, эти люди не разделяли веры м-ра Уиндла во всеведение репортеров.

— А!.. — протянул человек, задавший вопрос. — Так это только слух. К таким слухам мы привыкли.

М-р Уиндл беспомощно озирался. Здесь собралось человек тридцать, среди них были старики и пять-шесть женщин. Он размышлял о том, знают ли они, что такое налет полиции. Человек более властный или более красноречивый сумел бы их убедить, что к предупреждению следует отнестись серьезно. Но м-р Уиндл на это не был способен. Он свое дело сделал: предупредил.

— А кроме того, — сказал, вставая, другой брат, — ничего нелегального мы не делаем. Это — мирное собрание. Такие собрания мы имеем право устраивать.

Когда-то и м-р Уиндл так думал. Но за это время он кое-чему научился… Жаль, что не было здесь Джо, он бы их уговорил.

Встала одна из женщин.

— Ну, что ж, пусть приходит полиция! — спокойно сказала она. — Стыдиться нам нечего — мы ничего плохого не делаем. Если с нами поступят несправедливо, мы это перенесем. Предлагаю поблагодарить нашего доброго друга м-ра Уиндла и не прерывать собрания.

Видимо, ее точку зрения разделяли все присутствующие, упрямые были люди — эти христианские пацифисты…

— Я прочту двадцать третий псалом, — сказал председатель, раскрывая лежащую перед ним Библию.

Теперь нужно было подумать об Энн Элизабет…. М-р Уиндл вышел из канцелярии. Он решил спуститься вниз, подождать у входа и во что бы то ни стало ее задержать. Он солжет… скажет, что ее отец заболел, и она должна немедленно итти к нему… Но, выйдя в коридор, он догадался, что происходит что-то неладное: слышался какой-то топот, словно несколько человек поднимались по лестнице. М-р Уиндл взглянул на часы. Да, уже половина шестого, и лифт больше не работает. Неужели это полиция?

— Еще выше? — раздался чей-то грубый голос.

— Следующий этаж, — донесся ответ.

У м-ра Уиндла закружилась голова, и он прислонился к стене. Вспомнилось ему, как полисмен ударил его кулаком по лицу и до крови рассек губы… Они приближались… Но Энн Элизабет он во что бы то ни стало должен предупредить… В эту минуту его осенила мысль. Он достал коробку спичек и длинную сигару… Когда показались полисмены, м-р Уиндл закуривал сигару. Они посмотрели на него подозрительно. Он медленно спрятал спички в карман, затянулся сигарой и в свою очередь уставился на них, что было вполне естественно. Полисмены с дубинками. Четверо или пятеро. С дубинками, с дубинками…

Человек, шедший впереди, — шлем его отличался от шлемов его товарищей, — остановился перед м-ром Уиндлом и спросил:

— Здесь бюро «Общества борьбы за мир»?

На стеклянной двери крупными буквами были написаны эти слова, но раз человек, задавший ему вопрос, сделал вид, что их не заметил, то и м-р Уиндл решил последовать его примеру. Он вынул изо рта сигару, посмотрел на нее и небрежно ответил:

— Право, не знаю.

— Слушайте! — воскликнул один из полисменов.

Они столпились у двери и стали прислушиваться. Донесся голос председателя собрания, торжественно произносившего древние слова утешения:

«…направляет меня на стези правды, ради имени своего.

Если я пойду и долиною смертной тени,

не убоюсь зла, потому что ты со мною;

твой жезл и твой посох — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих…»

— Да, это они, негодяи!

— Выломать дверь, капрал?

— Посмотрите, может быть, она не заперта?

Дверь была не заперта.

— Вперед, ребята! Нужно их проучить!

М-р Уиндл, спотыкаясь, побрел по коридору… Он слышал стук, грохот опрокидываемых стульев, пронзительные крики женщин, а затем звуки, от которых ему стало дурно. Удары дубинками… Но нужно было позаботиться об Энн Элизабет. Он выпрямился, медленно спустился с лестницы и стал караулить у входа…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

СИЛЫ, УЧАСТВУЮЩИЕ В ИГРЕ

1

В тот день Сюзэн Бивер и м-с Пэдж тоже пришли в тюрьму, где встретились с Джо и Энн Элизабет. Вскоре явился и м-р Вульвертон, который сообщил, что верховный суд отменил приговор по делу доктора Старкуитера и вынес решение об его освобождении. Правда, доктор просидел в тюрьме четыре месяца семнадцать дней, но тем не менее решение верховного суда можно было рассматривать, как торжества справедливости.

Слух быстро распространился по тюрьме, и все были рады — как арестанты, так и тюремщики; принципиально они этим делом не интересовались, но доктора Старкуитера любили. Официальный приказ об освобождении был доставлен вскоре после того, как пришел м-р Вульвертон. В тюремной кухне товарищи доктора Старкуитера по тюрьме распевали: «Есть счастливая страна». Все это было очень нелепо, но трогательно, и доктор Старкуитер расчувствовался и прослезился…

Выйдя из тюрьмы, доктор Старкуитер и его спутники уселись в автомобили м-с Пэдж и м-ра Вульвертона и торжественно отъехали. Они направлялись в бюро О. М. У подъезда их встретил расстроенный м-р Уиндл и повел в канцелярию, где все было перевернуто вверх дном. Полисмены никого не арестовали и ограничились побоями, после чего христианские пацифисты отправились восвояси. Но столы в комнате были разбиты и расколоты на куски, а кроме того, исчезли все документы, книги и брошюры О. М. — все вплоть до последнего клочка бумаги. Исчез и диктограф, а под ногами у них похрустывали обломки пластинок, которые несколько часов назад использовал Джо. В одном месте на полу виднелась струйка крови — должно быть, полисмен расквасил кому-нибудь нос кулаком…

Энн Элизабет негодовала. Как жаль! А ее при этом не было! Все же остальные радовались, что побоище произошло в ее отсутствии. Несомненно, полиция охотилась не столько за христианскими пацифистами, сколько за членами О. М. О дальнейшей работе нечего было и думать, оставалось надеяться, что предстоящие аресты и процессы явятся тоже своего рода пропагандой. Они разошлись удрученные и взволнованные. Никто не сомневался: за этим последует судебное преследование.

2

День проходил за днем. Все ждали судебного преследования.

— Вы работали слишком добросовестно, — улыбаясь, сказал м-р Вульвертон Энн Элизабет. — Наверное, вы пришивали к делу все бунтарские письма, приходившие на адрес О. М.; не сомневаюсь, что «улик» в этих письмах достаточно для того, чтобы обвинить нас всех в шпионаже и приговорить к двадцати годам тюремного заключения!

Выяснилось, что судебные власти получили сведения о каком-то чрезвычайно опасном преступнике-конспираторе, чье имя было неизвестно, но который тайно руководил «Обществом борьбы за мир». Это было слишком нелепо, и радикалы начали понемногу успокаиваться. Похоже было на то, что так ничего и не случится, а это состояние томительного ожидания растянется на неопределенное время.

У всех настроение было отвратительное. После лихорадочной работы это вынужденное безделье угнетало сильнее, чем самая серьезная опасность.

— Я хочу на время забыть обо всем, — сказала Энн Элизабет Джо и м-ру Уиндлу.

Они встретились случайно в конторе м-ра Вульвертона, куда зашли узнать, нет ли каких-нибудь новостей, и получили отрицательный ответ.

— Я слышала, — продолжала Энн Элизабет, обращаясь к Джо, — что вы читаете иногда стихи м-ру Уиндлу. Разрешите и мне присутствовать при этом… Я тоже люблю стихи, — задумчиво добавила она.

— Пойдемте сейчас ко мне и устроим вечер стихов! — предложил Джо.

— Отлично! — воскликнула Энн Элизабет. — Мир превратился в сумасшедший дом. Война никогда не окончится. Каждый день убивают людей. Мы не можем прекратить бойню. Мы сделали все, что было в наших силах… Больше делать нечего. Они нас раздавили… Но не будем говорить об этом. Подумаем о том, что в мире еще осталась красота…

Они поднялись в квартирку под самой крышей.

— Хорошо здесь, — мечтательно сказала Энн Элизабет, усаживаясь на кушетку.

Джо достал книгу с полки и сел рядом с ней. М-р Уиндл опустился в кресло и закурил сигару.

Джо начал читать «Юноша из Шропшайра». Книга эта близка всем, кто отравлен горем, но есть в ней нечто приносящее исцеление. Поется в ней о весне и цветущих деревьях, о юношах и девушках, с недоумением встречающих первую любовь, о красоте и скоротечности жизни.

Он перелистывал страницы и читал, и ни он, ни девушка не заметили, как их старый друг встал с кресла и потихоньку вышел из комнаты. Только синеватый дымок сигары свидетельствовал о том, что м-р Уиндл только что был здесь…

Джо отложил книгу. Он и Энн Элизабет долго смотрели друг другу в глаза. Потом он взял ее руку в свою, и она ответила на пожатье. Джо наклонился к ней и поцеловал в губы.

До этой минуты он не знал, что они друг друга любят. Но теперь он себя чувствовал так, словно всегда это знал. Все предыдущие встречи были как бы прелюдией к любви. Тогда они этого не подозревали и только теперь друг друга поняли. Они почти не говорили и только изредка роняли слово, овеянное лаской… Ему чужды были всякие сомнения. Чужды и ей, как думал Джо. Казалось, она готова отдаться возлюбленному. Но вдруг он услышал ее шопот:

— Нет, дорогой… не здесь… не сейчас….

— Где же, любимая? И когда? Ты испугалась? — смеясь, спросил он.

— Нет. Не испугалась, — улыбнулась она. — В горах, сегодня ночью.

3

Они ушли в горы, не захватив с собой дорожных мешков. В лагере Сан-Суси остановились пообедать. Джо видел новую Энн Элизабет — не прежнюю девушку-товарища, а счастливую, веселую, обаятельную женщину. За короткий промежуток времени он успел притти в себя и теперь удивлялся, с трудом мог поверить своему счастью. Расставшись с ней на час, он начал сомневаться, действительно ли все это было, но, увидев ее, радостную и оживленную, успокоился. Да, эта девушка была его возлюбленная. Ему хотелось вознести благодарственную молитву веселым богам, покровительствовавшим их счастью.

Спускаясь с коричневых голых скал в зеленую глубь каньона, они ежеминутно останавливались и целовались. Светила луна, тени приютились у подножия скал, рядом грохотал горный поток. Ее страстные поцелуи казались ему залогом счастья. Держась за руки, смотрели они на освещенный луной, серебрящийся водопад. Энн Элизабет сказала:

— Как я рада, что могу доказать тебе все это!

Странная ревность захлестнула его при мысли, что она стояла здесь с кем-то другим.

— Для тебя эти горы не новы, — проговорил он.

— Но это ощущение ново! — ответила она, сжимая его руку. — Впервые я вместе с моим возлюбленным смотрю на этот водопад.

В лагере они были одни. Им казалось, что они проголодались после прогулки, но оба ели мало и только смотрели друг на друга, словно взглядами хотели утолить голод. Со смехом признаваясь в своей любовной тоске, они взяли одеяла и ушли в лунную ночь.

Но вскоре он заметил перемену в ее настроении. Порывистая страстность исчезла; Энн Элизабет заявила, что хочет говорить, а не целоваться.

— Сегодня мы совсем не разговаривали.

— О чем же ты хочешь поговорить? — спросил он.

— О нас, о тебе и обо мне.

— Ну, так поговорим о тебе! — засмеялся он.

— Отлично. Но будем говорить серьезно. Я хочу обсудить с тобой мои планы. Но… я думала больше о тебе, чем о себе. Мои планы намечены ясно. Но вот ты-то, кажется, не знаешь, что тебе делать.

— Нет, знаю! — перебил он, но Энн Элизабет серьезно продолжала:

— Ты хочешь писать — это мне известно. Но беда в том, Джо, что ты все еще думаешь о себе, как о репортере. Мне кажется, писать ты можешь, но вряд ли тебе это удастся раньше, чем ты изживешь свое репортерство. От репортерства ты должен чем-то отгородиться, должен вернуть то, что ты, будучи репортером, утратил.

— Быть может, вернуть самоуважение, — сказал он, — заражаясь ее настроением.

— Тебе нужно поголодать где-нибудь на чердаке, в Гринуич-Вилледж[4]. Ты должен привыкнуть думать о себе, как о художнике, который имеет право делать все, что ему вздумается… Быть может, для этого и существует Гринуич…

— Санаторий для художников, заболевших оттого, что им пришлось выполнять чужие заказы, — добавил он. — Пожалуй, ты права. И когда все волнения улягутся, я об этом подумаю.

— Волнения уже улеглись, — грустно отозвалась она. — Наше маленькое дело кончено. Нас раздавили, заткнули нам рот…. К этому-то они и стремились. Я не думаю, чтобы нас стали преследовать по суду. Тебя это во всяком случае не коснется. Ведь ты не был даже членом О. М. У тебя нет никаких оснований оставаться здесь.

— Пожалуй, — согласился он. — А ты, Энн Элизабет… ты поедешь со мной в Гринуич-Вилледж? Мы не можем пожениться, пока Китти не доведет до конца процесс о разводе. Но ведь в Гринуиче это не имеет значения.

— Для меня это вообще никакого значения не имеет, — серьезно заявила Энн Элизабет. — Мне не нужно, чтобы ты на мне женился, Джо. И боюсь, что я не смогу поехать с тобой в Гринуич. Видишь ли, в Нью-Йорк я перееду не раньше, чем на будущий год.

— Но зачем же нам жить отдельно? — спросил он.

Она помолчала и осмотрелась по сторонам.

— Не остановиться ли нам здесь? Вот под этой большой сосной?

Они расстелили одеяла на толстом ковре из игл и уселись. Только тогда Энн Элизабет заговорила:

— Боюсь, что мы должны жить отдельно, Джо. Я не вижу оснований изменять свои планы. Конечно, было бы очень приятно почаще встречаться, но ведь у каждого из нас своя жизнь. Ты должен писать…. Не можешь же ты смотреть на меня, как на постоянную… спутницу! Когда я приеду в Нью-Йорк, надеюсь, ты будешь рад меня видеть. Я думаю, мы всегда будем добрыми друзьями….

— Ах, вот что! — вскипел Джо. — Добрыми друзьями! Понимаю! Так вот как ты себе рисуешь будущее…

— Как же мне его рисовать? — холодно спросила она.

— Если бы ты меня любила, ты бы так не сказала.

— Вздор! — перебила она. — Ты прекрасно знаешь, что это не может тянуться вечно. Судьба нас столкнула…

— Так вот какое ты этому придаешь значение!

— Не глупи! Ты знаешь или, во всяком случае, должен знать, какое большое значение я этому придаю. Но сейчас я хочу быть благоразумной… Но хотя мы и не можем вечно жить вместе, это не основание… — Она замялась. — Не сердись на меня, Джо!

— О, нет! Я не сержусь. Я только немного удивлен. Видишь ли, я думал… впрочем, не стоит говорить об этом. Я вижу, что ошибался, — сказал он, стараясь скрыть горькое разочарование.

Она коснулась его руки.

— Понимаю. Ты думал, что я тебя люблю. И ты имел право это думать. Ты не ошибался. Если хочешь знать, я действительно тебя люблю. Как ты думаешь, почему я пришла с тобой сюда ночью?

— Взбалмошность и жестокость — вот, что тобой руководило, — проговорил он сквозь зубы.

Она улыбнулась.

— Зачем ты так говоришь, Джо? Я не была с тобой жестока. Что я сделала? За что ты меня ненавидишь?

— Ты только дала мне понять, что меня не любишь, вот и все. Если бы ты…

— Глупый мальчик! Ну, хорошо, если бы я тебя любила, что тогда? Как бы я могла доказать свою любовь, Джо?

— Во всяком случае, ты бы не стала сулить мне счастье, чтобы через секунду его отнять. Как, потвоему, должен я реагировать на твои слова?

— Я надеялась, что ты будешь благоразумен, Джо. Я знаю: когда двое друг друга любят, они склонны себя обманывать и утверждать, что «будут любить вечно». Но мы — люди менее сентиментальные и должны быть трезвыми. Я только напомнила тебе о том, что тебе самому известно. Ты мне сообщил свои планы. Ты говорил не о браке и не о семейной жизни, а о карьере писателя. Стать писателем — вот самое для тебя важное. И ты знал о моих планах. Я тебе ничего нового не сказала. Я думала, что мы друг друга понимаем.

— Это было до сегодняшнего дня, — пробормотал он.

— Как! Неужели все изменилось только потому, что мы поцеловались? — презрительно спросила она.

— Да! — вызывающе бросил он.

— Нет, не изменилось! Что было правильно вчера, то правильно и сегодня.

— Вчера я не знал, что люблю тебя, а сегодня знаю.

— Это звучит так, словно сейчас ты меня ненавидишь, Джо. Но о какой любви ты говоришь? О любви, которая повредит твоей карьере… а между прочим и моей? Чего ты от меня хочешь, Джо?

— Хочу тебя удержать и никогда не отпускать.

— Это и приведет к тому, о чем я говорила. Ты был женат и должен знать, к чему ведет такая любовь. Я не хочу тебя связывать… и сама не хочу быть связанной. Если такой любви ты ищешь, то обратись к какой-нибудь другой девушке. Я думала, что ты меня знаешь. Этой любви я дать не могу. В голосе ее послышались грустные нотки. — Если ты думаешь, Джо, что мне легко тебя отпустить, то ты очень ошибаешься. Я не хочу отсылать любимого. Мне очень тяжело. Вот почему я и решила сказать тебе сейчас, пока я еще владею собой, что это — наше прощание. Каждая минута нашего свидания мне дорога. И… я не хотела тебя обидеть.

Она заплакала. Он взял ее за руку, но Энн Элизабет сказала:

— Я сейчас успокоюсь. Не обращай внимания на мои слезы. Как глупо, что я расплакалась!

Осушив слезы, она беспомощно повернулась к нему:

— Я все испортила, Джо? Испортила нашу чудную ночь? Ты все еще меня ненавидишь?. Ты не веришь, что я тебя люблю, и… не хочешь…

— Должно быть, я — дурак! — сказал он. — Я знаю, ты считаешь меня бродягой. И я, как бродяга, должен радоваться минуте любви. Но я не радуюсь. Прости меня, Энн Элизабет.

— Хорошо, — тихо отозвалась она. — Больше я не коснусь этого вопроса.

— Если ты думаешь, что я — один из тех влюбленных, которым можно предлагать любые условия, то ты жестоко ошибаешься, — мрачно продолжал он. — Ты не можешь пригласить меня на ночь, а затем отослать. Несомненно ты найдешь таких любовников, которые возьмут то, что им дают, и удалятся по твоему приказанию. Но я не из их числа…. Ты мне слишком дорога…

— Не будем больше говорить об этом, — холодно прервала она.

— Но ты права — я бродяга, и из Сан-Анджело я уеду. Твой совет хорош. Я еду в Нью-Йорк. Благодарю за то, что ты дала мне эту мысль.

— Счастливого пути, — спокойна ответила она. — Это самое разумное, что ты можешь сделать, Джо.

Долго сидели они молча под зелеными ветвями сосны, сквозь которые просачивался лунный свет. Потом взяли одеяла, вернулись в лагерь и ушли каждый в свою каморку. Оба провели бессонную ночь.

4

Джо Форд объявил, что уезжает в Нью-Йорк. Сюзэн, которой казалось, что он и Энн Элизабет влюбились друг в друга, была очень удивлена… Значит мечта м-ра Уиндла так и не сбылась! Их дружба оставит по себе лишь приятное воспоминание, да и то скоро развеется… В Гринуиче немало девушек, с которыми может пофлиртовать тщеславный молодой писатель. А Энн Элизабет… быть может, и она уедет в Нью-Йорк… ведь она хотела заняться организационной работой…. лет тридцати выйдет замуж, встретится с Джо, они будут добрыми друзьями и забудут о том, что когда-то были влюбленными… А как же мечта м-ра Уиндла? Ну, что ж! Не следует предаваться грезам. Эта мечта была близка к осуществлению. Но так и не осуществилась! Печально…

Джо готовился к отъезду… Сюзэн видела недоумевающую физиономию м-ра Уиндла и жалела его… Джо не нужно было тратить много времени на сборы, он брал с собой только машинку да две-три книги. Энн Элизабет переселялась в его комнату и искала сейчас работы; хотя м-с Пэдж ее удерживала, она предпочитала остаться самостоятельной. Накануне отъезда была веселая вечеринка, а на следующее утро Джо отправился на вокзал. Энн Элизабет находилась в числе провожающих и поцеловала его на прощанье.

— А теперь, — сказала она, когда поезд отошел, — я займусь уборкой квартиры и буду искать работы, чтобы заплатить за мое новое помещение.

Казалось, все шло прекрасно, и ни у кого, кроме м-ра Уиндла, не было оснований сетовать… А м-р Уиндл недоумевал и чувствовал себя несчастным.

Возвращаясь с вокзала, Сюзэн решила выразить ему свое сочувствие.

— Очень печально, — проговорила она, — но вы видите, что это оказалось невозможным.

Он упрямо покачал головой.

— Нет… я чего-то не понимаю, но все наладится. В конце концов все будет хорошо.

Упрямый мечтатель! Он все еще не мог отказаться от своей безумной мечты!

Они трое — Сюзэн, м-р Уиндл и Энн Элизабет — поднялись в мансарду Джо.

Была суббота, и Сюзэн осталась, чтобы помочь Энн Элизабет, а м-р Уиндл уселся в угол и, закурив сигару, погрузился в размышления…

Вскоре обе женщины столкнулись в кухне, и Сюзэн, резко повернувшись к Энн Элизабет, спросила:

— Зачем вы его отослали?

— О, зачем вы меня мучите! — воскликнула Энн Элизабет, хотя Сюзэн в первый раз затронула эту тему. Повидимому, по выражению лица Сюзэн она догадалась, что та ее обвиняет. — Я должна была это сделать! Я бы слишком сильно его полюбила, если бы он остался… Захотела бы удержать его при себе и пожертвовала бы своим будущим. А он служил бы нашему делу и лишился свободы. Нет, я должна была его отослать, пока у меня еще сохранился остаток сил! И я рада, что это сделала!

— Вы действительно рады? — спросила Сюзэн. — Или внушаете себе, что вам следует радоваться?

— О, конечно, мне больно, но я преодолею боль. И, пожалуйста, не будем больше говорить об этом!

Они вернулись в комнату, где м-р Уиндл курил и оплакивал свою несбывшуюся мечту…

А затем дело приняло странный оборот.

Послышался стук в дверь, и на пороге показался вестник — м-р Вульвертон. Не успел он раскрыть рот, как Энн Элизабет воскликнула:

— Против меня возбуждено судебное преследование!

— Да, — сказал он.

Сюзэн обняла Энн Элизабет за плечи, но та улыбнулась.

— Я рада, что так вышло, — заявила она. — Я знала, что это неизбежно. Ожидание — вот что действует на нервы, а теперь все обстоит благополучно.

М-р Вульвертон, видя, что она совершенно спокойна, продолжал:

— Только что нам удалось получить эти сведения из прокуратуры[5]. Возбуждено судебное преследование против вас и Джо Форда.

— Джо! — воскликнула Энн Элизабет.

М-р Уиндл просиял, словно ему сообщили приятную новость.

— Да. Конечно, я хочу, чтобы он вернулся в Сан-Анджело раньше, чем это сообщение будет опубликовано. Ведь если они заподозрят, что он бежит от правосудия, его арестуют и доставят сюда в наручниках. Надеюсь, вы не рассердитесь, — продолжал он, обращаясь к м-ру Уиндлу, — я послал ему телеграмму за вашей подписью, настаиваю на немедленном возвращении. Он получит ее в поезде.

Сюзэн взглянула на м-ра Уиндла. Казалось, он нимало не был встревожен тем, что против его любимцев возбуждено судебное преследование. Видимо, его не пугала мысль, что их могут приговорить к двадцати годам тюремного заключения. Он был счастлив. Ведь Джо возвращался…

5

«Вас предают суду возвращайтесь немедленно Уиндл».

Джо спрятал телеграмму в карман и высунулся из окна, чтобы прочесть название только что промелькнувшей станции. Затем заглянул в расписание. Следующая остановка — Барстоу — через полчаса. Он успеет сесть в поезд, идущий на запад, и вечером будет в Сан-Анджело. Отложив расписание в сторону, он рассеянно стал смотреть в окно. На сердце у него было так легко, что он сам себе удивлялся. Судебное преследование по обвинению в шпионаже — дело не шуточное, однако Джо испытывал какую-то радость. По мере того, как увеличивалось расстояние, отделявшее его от Сан-Анджело, все острее чувствовал он, что какое-то дело осталось незаконченным.

Предание суду… этого он ждал. Теперь ему казалось, что печать серьезности и достоинства лежит на его попытках принести пользу делу, — тому делу, в которое он, быть может, не верит. Да, вопрос был разрешен. Он играл в радикализм, а теперь его будут держать в тюрьме, во всяком случае, до конца бойни. Он почувствовал подлинное облегчение при мысли, что какая-то внешняя сила решила его судьбу. Это было лучше, чем принимать участие в войне, в которую он не верил. Да, он склонялся к тому, что в нее не верит. Энн Элизабет он говорил, что в случае призыва придется пойти, ибо он не может назвать себя убежденным противником войны. Но теперь ему не придется сражаться в одних рядах с теми, кто хочет спасти мир от демократии. Улыбаясь, он подумал, что его считают опасным конспиратором. И… он устало улыбнулся… у него снова будет прекрасный предлог не писать романа…

В телеграмме ни слова не было сказано о том, что еще кто-нибудь разделяет его участь. Очевидно, судебное преследование возбуждено против него одного, иначе старик Уиндл упомянул бы и о других. Да, он был один, и это хорошо: значит, Энн Элизабет не впутана в дело. Должно быть, она огорчена, что ей пришлось остаться за бортом. Он улыбнулся. Ну, что ж! Кроме нее, никто горевать не станет… Да, наверное, она ему завидует. И в сущности он такой чести не заслужил.

Джо недоумевал, почему притянули именно его. Правда, летом он принимал активное участие в пацифистском движении, но никакой руководящей роли не играл и даже не состоял членом «Общества борьбы за мир». Конспиратор… с кем же, по их мнению, мог он конспирировать? Вдруг его осенила мысль, и он усмехнулся. Ну, конечно, с Либкнехтом и Троцким! Так вот он, этот таинственный неведомый конспиратор, который прячется «за спиной» пацифистов! Джо понял, чем объяснились эти нелепые слухи! Он вспомнил те письма, которые шутя диктовал в диктограф в тот день, когда нагрянула полиция. Эти пластинки были переписаны для прокуратуры, их приняли всерьез! Кто состоял в переписке с лидерами интернационального революционного движения? Должно быть, этот вопрос занимал лучшие умы в канцелярии атторнея штата! Наконец им удалось опознать голос. Да, он, Джо, оказался главой заговора! Он невесело рассмеялся. Ведь он уже гордился тем, что его будут судить по обвинению в шпионаже; сейчас это являлось как бы самым почетным отличием, каким правительство могло удостоить гражданина. А ему оказывали эту почесть только потому, что всерьез приняли одну из его шуточек! Затем он подумал: «Во всяком случае, смеяться будут не надо мной!» И твердо решил позаботиться о том, чтобы объектом насмешек не явилось то движение, к которому он случайно примкнул.

Джо думал, что хочет писать роман. Ну, что ж! Пожалуй, этот процесс будет лучше всякого романа. Быть может, стоит пожертвовать двадцатью годами жизни во имя идеала, который люди попирают ногами. Да… и никакого значения не имеет вопрос, является ли он пацифистом или верит в эту войну. Во всяком случае, он верит в свободу слова…

На этих высотах медитаций он пребывал недолго. Вскоре он вспомнил об Энн Элизабет и почувствовал смущение. Ведь она думала, что распрощалась с ним навсегда. Ну, что ж! Не его вина, если он возвращается. Он даст ей понять, что надоедать больше не будет…

Когда Джо вышел из вагона на освещенную платформу, его встретили Энн Элизабет, м-р Уиндл и м-р Вульвертон. М-р Уиндл бросился к нему, как к сыну, и обнял, м-р Вульвертон похлопал его по спине, а Энн Элизабет холодно протянула руку.

— Я не думал, что так скоро придется возвращаться, — сказал он.

Замечание было глупое, и он это почувствовал. Пожав протянутую руку, он повернулся к м-ру Вульвертону.

— Кого еще привлекают к суду?

— Вашу участь разделяет Энн Элизабет, — весело ответил м-р Вульвертон.

— О! — воскликнул Джо. Взволнованный, он снова взял ее руку. — Вы!

Она улыбнулась и ответила на пожатье.

— Приветствую товарища-конспиратора!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ТОВАРИЩИ КОНСПИРАТОРЫ

1

На следующий день они вместе с м-ром Вульвертоном явились к судебным властям и были отпущены на поруки под залог в десять тысяч долларов за каждого. Отец Энн Элизабет сломил свою гордость и пришел повидаться с ней. Она знала, что он хочет внести за нее деньги… Ждет, чтобы она его: попросила. Но просить она не стала… В «Ньюс Кроникл» появилась заметка под заголовком:

ЗАДЕРЖАНА ПАРОЧКА, ОБВИНЯЕМАЯ В ШПИОНАЖЕ.

Процесс должен был начаться в марте. Все это время Энн Элизабет и Джо почти не видели друг друга, если не считать свиданий в кабинете м-ра Вульвертона. Конечно, для Энн Элизабет не имело смысла искать сейчас работы, однако она нашла, к чему применить свой силы. М-р и м-с Партридж с маленькими детьми недавно вернулись из России, где Джим Партридж, инженер, состоявший на службе у американских концессионеров, работал до революции. Революция его увлекла, и он со дня на день откладывал свой отъезд, наблюдая за ее развитием. Теперь, вернувшись в Америку, он хотел написать книгу о русской революции. Денег у них почти не было, а у м-с Партридж недавно родился третий ребенок. Энн Элизабет узнала о том, что Джулия Партридж не имеет возможности держать прислугу и с трудом справляется с домашними делами, в то время как ее муж работает над своей книгой. Энн Элизабет нравилась Джулия, прилагавшая все силы, чтобы не отвлекать мужа от работы. Как-то раз Энн Элизабет зашла к ней, вымыла посуду, уложила спать капризного младенца и уговорила Джулию пойти погулять. Когда та вернулась с прогулки, квартира была приведена в порядок, а Энн Элизабет заявила, что она здесь остается и будет помогать по хозяйству. Несмотря на протесты Джулии, она настояла на своем и сделалась «прислугой за одну», а кроме того выполняла обязанности секретаря и машинистки Джима Партриджа.

Между тем Джо Форд в связи с бездельем приступил к своему роману.

— Я хочу сейчас его начать, а затем, если дело обернется скверно, я смогу его закончить в крепости Ливендорт, — весело сказал он м-ру Уиндлу.

Итак, пути Джо и Энн Элизабет пока не скрещивались.

2

Последнее совещание накануне дня судебного разбирательства должно было происходить в кабинете м-ра Вульвертона. Когда Джо Форд явился в назначенный час, ему сказали, что м-р Вульвертон немного запоздает и просит подождать. Войдя в кабинет, Джо увидел Энн Элизабет. Поздоровались они довольно сухо.

— Как досадно, — с невинным видом сказала она ему, — что этот процесс помешает вам работать над вашим романом!

— Да, — ответил Джо ей в тон, — а вас оторвет от увлекательных хозяйственных дел.

Она расхохоталась.

— Что вы хотите этим сказать, Джо?

— Вы так увлечены домашним хозяйством, что у вас не остается ни одной свободной минуты.

— Я была очень занята, — спокойно ответила она. — И во всяком случае я бы не рискнула мешать литератору, погруженному в работу.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Тем более, что на вас уже лежит забота о другом литераторе.

Она снова засмеялась.

— Уж не ревнуете ли вы к Джиму Партриджу?

— Какое право я имею ревновать? — мрачно спросил он.

— Никакого, раз вы не желаете его добиться! — заявила она. — Но у вас, Джо, нет измученной жены и трех маленьких детей. Если бы они у вас были, я бы предложила вести ваше хозяйство.

— Благодарю! — с горечью отозвался он.

— Сейчас я пишу на машинке для Джима, — продолжала она. — Быть может, я бы и вам могла быть полезна? К сожалению, я — далеко не первокласная машинистка, но при усиленном внимании я делаю не больше трех ошибок на странице.

— Я не нуждаюсь в машинистке, — отказался он.

— Во всяком случае, я бы хотела прочесть ваш роман, — сказала она. — Можно?

— Я только что его начал.

— Знаю. М-р Уиндл мне говорил, что вы намереваетесь его закончить в крепости Ливенуорте. Я думаю, вам понравится жизнь в тюрьме. Ведь там ничто не отвлекает от работы, и все свободное время вы можете посвящать писанию романа.

— Энн Элизабет, — резко перебил он, — почему вы меня избегаете?

Она широко раскрыла глаза.

— Я думала, что вы меня избегаете. Я могу задать вам тот же вопрос.

— Отлично. И я отвечу правду… если вы этого хотите.

— Похоже на то, что правда окажется не из приятных, — заметила она. — Так и быть! Говорите! Надеюсь, у меня хватит сил вынести.

Но в эту минуту в комнату вошел м-р Вульвертон.

— Ну, дети мои, вот и я! — весело сказал он, пожимая им руки.

Затем он уселся за письменный стол и мрачно нахмурился.

— Кажется, настал момент, когда я должен внушить вам, что этот процесс — дело серьезное.

— Вы думаете, мы этого не знаем? — нетерпеливо перебила Энн Элизабет.

— Быть может, и знаете, но ведете себя так, словно до сих пор пребываете в неведении. Это относится главным образом к вам, Энн Элизабет.

— Что же я, повашему, должна делать? — спросила она. — Плакать? Устраивать истерики?

— Нет, — возразил он. — Этого не требуется. Но я хочу, чтобы вы по мере сил помогали мне избавить вас от тюрьмы. Вы должны знать, что вы — в моих руках, и ваша обязанность — следовать моим советам. Никакого преступления вы не совершали, ничего дурного или противозаконного не делали, но не так посмотрит на на это суд. Вы протестовали против войны, и этого достаточно, чтобы они признали вас виновной, если вы не последуете моим указаниям. Вы можете мне помочь и вы же можете разрушить все мои планы. Вы можете добиться того, что угодите в тюрьму вопреки закону, свидетелям и всем моим усилиям. И — говорю откровенно — этого-то я и боюсь. Вы, Энн Элизабет, — прирожденная мятежница. Вы ведете себя так, словно в руках у вас всегда красный флаг. Ваша мятежная натура сказывается в манерах, в поведений, в каждом вашем слове. Я хочу, чтобы на время процесса вы свои мятежные чувства задушили. Нам предстоит иметь дело с пристрастным судьей, пристрастными присяжными, с недобросовестными и тупыми прокурорами. Естественно, вы почувствуете к ним ненависть и презрение. И если вы эти чувства проявите, они вас тоже возненавидят и будут третировать, как опасную преступницу. Если бы я считал это возможным, я бы попросил вас забыть все, что вы знаете о судьях, присяжных и прокурорах, о тех судебных процессах, на которых вы присутствовали в военное время. Я бы хотел, чтобы к суду вы отнеслись доверчиво и просто и на всех — на судью, присяжных и прокуроров — смотрели, как на своих друзей. Быть может, это вам не по силам. Но вы должны принять к сведению другой мой совет, ему вы можете последовать.

— Я слушаю, м-р Вульвертон, — покорно сказала Энн Элизабет.

— Дело вот в чем, — начал м-р Вульвертон, доставая из кармана какую-то бумагу. — Это я получил от вашего друга Сэнфорда Пейтона. Я и не подозревал, что он подмечает все мелочи дамского туалета, но здесь записано все…

Он развернул бумагу, внимательно прочитал ее и посмотрел на Энн Элизабет.

— Скажите, у вас еще сохранилась та большая шляпа с широкими полями, которую вы носили в прошлом году в колледже? Белая, с синей лентой — под цвет ваших глаз?

— Да, — удивленно протянула Энн Элизабет. — Сохранилась. Вероятно, отец ее не выбросил.

— Отлично, — продолжал м-р Вульвертон. — А темносинее платье с голубой отделкой, голубым воротничком и манжетами?

— Тоже есть.

— Так… В суд вы явитесь в этом платье и в этой шляпе. К корсажу вы приколете букетик мелких роз. Розы Сесиль Брёнер. И наденьте голубые шелковые чулки.

— Шелковые? Зачем? — спросила Энн Элизабет.

— Как вам известно, шелковый чулок плотно облегает ногу… И… знаю, что вы не любите высоких каблуков, но специально для этого случая вы купите туфли на высоких каблуках. Не слишком высоких. Не нужно никаких крайностей. Ну, словом, такие туфли, какие носит милая, легкомысленная и наивная девица, обучающаяся в колледже.

Энн Элизабет, возмущенная, вскочила со стула.

— И вы хотите, чтобы я разыгрывала роль милой, наивной и легкомысленной девицы из колледжа?

— Вот именно, дорогая моя, — спокойно ответил м-р Вульвертон.

— О! — воскликнула Энн Элизабет, краснея от гнева и стыда. — Так вот какое средство вы избрали, чтобы избавить меня от тюрьмы? Значит, я должна притвориться, будто не понимала, что делала?

— Я надеюсь на вашу помощь и хочу, чтобы вы именно такое впечатление произвели на наивных и простодушных присяжных и судью, — невозмутимо отозвался м-р Вульвертон. — Конечно, в своей речи я этого не скажу. Я буду обращаться с вами очень почтительно, Энн Элизабет, и защищать ваши права гражданки, ссылаясь на законодательство нашей страны. Но все мои ссылки на закон не произведут и десятой доли того впечатления, какое произведет ваша милая девичья наивность.

— Милая девичья наивность! — вскипела Энн Элизабет. — Да за кого вы меня считаете? За трусиху? Я знала, что делала, и сейчас не намерена притворяться наивной девушкой. Я не боюсь! Я ничего не боюсь!

— Мы знаем, Энн Элизабет, что вы ничего не боитесь, — мягко отозвался м-р Вульвертон. — О, вы — не трусиха! Вы — смелая настойчивая девушка. А я бы хотел, чтобы вы кое-чего боялись. Я знаю, что вы готовы итти в тюрьму, но мой долг — избавить вас от тюрьмы.

У Энн Элизабет глаза горели.

— Я не намерена разыгрывать роль куклы! И туфель на высоких каблуках я не надену!

— Отлично! — воскликнул м-р Вульвертон, вскакивая из-за стола и швыряя на пол бумаги. — Защищайте себя сами, раз вы в таких делах разбираетесь лучше меня! Поступайте посвоему и садитесь в тюрьму! Можете продеть красный флажок в петлицу и прочесть в назидание присяжным «Коммунистический манифест!» Будьте героиней, если этого требует ваше тщеславие!

Слезы выступили на глазах Энн Элизабет.

— Вы меня пристыдили, — сказала она. — Я не хочу совершать никаких героических поступков. Я хочу быть только честной.

— Да, — презрительно проговорил м-р Вульвертон, — вы хотите быть только честной… на суде! Да знаете ли вы, какие лживые обвинения будут возводить на вас? Честность! Ну, хорошо, сейчас я тоже буду говорить с вами честно и откровенно. Если вы оденетесь так, как я вам советую, это не будет маскарадом. Ведь и платье и шляпа — ваши. Именно так выглядели вы, когда сидели на трибуне во время пацифистских митингов. Да, вы выглядели милой, симпатичной девушкой. И я хочу, чтобы на врагов вы произвели такое же впечатление, какое производили на друзей. Вот и все!

— Неужели я имела такой вид, будто я ровно ничего не понимаю? — задала Энн Элизабет рискованный вопрос. — Неужели на моих друзей я производила впечатление наивной особы? Например, на вас, м-р Вульвертон?

— Не забудьте, моя дорогая, что я — человек старомодный… почти такой же старомодный, как судья или присяжные. И — если хотите знать правду — я всегда смотрел на вас, как на милую, симпатичную девушку. Быть может, вы больше не пожелаете со мной разговаривать, но я буду до конца откровенен: однажды я слышал, как вы произносили речь… конечно, все ваши аргументы мне были знакомы, и убеждать меня не нужно было… я смотрел на вас, восхищался вами и думал, о том, какой идеальной женой будете вы для какого-нибудь счастливца, в сущности не заслуживающего такого счастья… Я отвечаю вам честно: вот какое впечатление вы произвели на одного из ваших друзей. Пусть другие говорят сами за себя. Быть может, Джо видел в вас только пропагандистку и не замечал женщины. Спросите его!

— Вы… мужчины! — сказала Энн Элизабет презрительно, но спокойно.

— Да… мы, мужчины! — весело откликнулся м-р Вульвертон. — Так уж мы устроены. Женщина попрежнему остается для нас женщиной. Измениться мы не можем, и я лично ничего плохого в этом не вижу. Не думайте, моя дорогая, что на суде я попытаюсь дать ложное истолкование вашим убеждениям. Нет, я буду задавать вам вопросы и попрошу вас объяснить, почему вы протестуете против войны. Я хочу, чтобы вы отвечали правду. Но пусть судья и присяжные считают вас симпатичной молодой американкой, а не шпионкой, состоящей на службе у германского правительства.

— Отлично, — сказала Энн Элизабет. — Раз вы разрешаете мне говорить правду, я согласна одеться так, как вы советуете. Забавно, что Сэнфорд помнит мои прошлогодние костюмы. Но неужели необходимо, по вашему мнению, надеть шелковые чулки и туфли на высоких каблуках? Право же, они не подходят к этому костюму!

— Ну, так не надевайте! В таких вопросах вы разбираетесь лучше меня… А теперь поговорим о вас, — обратился он к Джо. — Вы должны подстричься. И, пожалуйста, не надевайте этого банта вместо галстука. Бывают случаи, когда не мешает походить на художника и представителя богемы, но такая внешность неуместна, когда вас обвиняют в шпионаже. Вы должны произвести впечатление энергичного, ловкого молодого американца, такой вид у вас был, когда вы работали в «Ньюс Кроникл». Волосы зачешите назад. И, пожалуйста, не забывайте каждое утро чистить ботинки. Вот, кажется, все.

— Ладно! — отозвался Джо.

— А теперь последний совет вам обоим. Постарайтесь не иметь скучающего вида. Процедура будет скучная, но зевать неприлично, когда на карту поставлено двадцать лет жизни. Выспитесь хорошенько и постарайтесь заинтересоваться процессом. Будьте здесь, у меня, ровно в половине десятого.

3

Энн Элизабет и Джо вместе вышли на улицу.

— Кажется, вы хотели мне что-то объяснить, когда вошел м-р Вульвертон, — сказала Энн Элизабет.

— Разве?

— Да. Я прекрасно помню наш разговор. Вы хотели объяснить, почему вы меня избегали все это время.

— Ах, да! Совершенно верно…

— Ну… может быть, теперь вы мне объясните?

— Видите ли, это довольно сложно… И, мне кажется, людная улица — неподходящее место для таких разговоров.

— Я бы могла пригласить вас в кухню Партриджей, — спокойно сказала она. — Мы будем мыть посуду и разговаривать.

— Неужели вы пойдете сейчас мыть посуду? — с досадой спросил он.

— Нет. Пока будет длиться процесс, я — в отпуску. Нет ли у вас на примете какого-нибудь тихого уголка?

— Быть может, моя мансарда? — нерешительно предложил он.

— Да ведь и в самом деле! — насмешливо-удивленным тоном протянула она. — Но как же я, скромная, невинная девушка, пойду туда без провожатого?

— Не пригласить ли м-с Партридж вместо компаньонки? — лукаво предложил Джо.

Она коснулась его руки.

— Джо, бросим эту нелепую игру! Я по вас очень тосковала…

— А я… — начал было он, но, все еще не доверяя ни ей ни себе, замялся.

— А вы?.. — Выждав секунду, она сухо закончила за него фразу: — …а вы были увлечены вашим романом. Понимаю. Быть может, и сейчас ваши мысли на нем сосредоточены. Боюсь, как бы мой визит вам не помешал. Ведь вы хотите работать. А кроме того, — со смехом добавила она, — вы должны заглянуть в парикмахерскую. И хотя м-р Вульвертон этого вопроса не касался, но, право же, следует прогладить ваш костюм! А я пойлу к отцу и разыщу мое прошлогоднее платье и шляпу. Как видите, дел у нас у обоих по горло, и не стоит тратить время на разговоры.

— Хорошо, — сказал он.

Она остановилась и протянула ему руку.

— Но мне бы хотелось, чтобы вы ответили на мой вопрос.

— Быть может, мой ответ вам не понравится, — предостерег он, задерживая ее руку в своей.

— Тем более хочется мне его услышать. Вы будете сегодня вечером дома?

— Да.

— И вы хотите, чтобы я пришла?

— Да.

Она отняла руку и серьезно сказала:

— Может быть, приду.

4

У Джо сидел м-р Уиндл, когда явилась Энн Элизабет. Быть может, подействовало на нее присутствие третьего лица, быть может, сомнение и страх ее не покидали… но Энн Элизабет была сдержанна и холодна. Она притворилась, будто пришла для того, чтобы обсадить с Джо детали своего туалета. Переговорив с ним, она распрощалась и ушла.

М-р Уиндл был настроен мрачно. В уныние приводил его не судебный процесс, хотя говорил он только о нем. Сейчас он мучительно вспоминал один эпизод дней своей молодости. Вспоминал, как он и Ада возвращались на конке в Бостон и, отчужденные, не разговаривали друг с другом. Страх и недоумение разделяли их, и с тех пор все шло не так, как должно было итти. М-р Уиндл хотел рассказать об этом Джо. Хотел шепнуть ему: «Я не знаю, в чем тут дело, но вы должны с ней помириться, потому что она вас любит». Но Джо был занят своими мыслями, он бы не захотел выслушивать признания старика, он не нуждался в его советах…

М-р Уиндл курил и молчал, а затем неожиданно вскочил со стула. Ему пришла в голову мысль, повергшая его в смущение. Внезапно он понял, что был помехой! Если бы он ушел… в самом деле, почему он не ушел, когда пришла Энн Элизабет? Ведь они могли бы помириться. По обыкновению, он сделал промах и все испортил. И хотя теперь уже поздно было загладить ошибку, м-р Уиндл не мог усидеть на месте… Не обращая внимание на протесты Джо, он поспешно ушел…

М-р Уиндл отправился в сквер и сел на скамью… Моросил дождь… Старик вспоминал ту ночь, когда он впервые увидел Энн Элизабет и Джо… Кажется, они ему напомнили Аду и его кузена Кристофера… Он вытащил из кармана книжку, которую всегда носил с собой. Читать ее он не хотел при мерцающем свете фонаря, он только взглянул на заглавие. В этих словах «Новая Атлантида» он черпал утешение, в котором нуждался: ведь он только что совершил грубый промах и, быть может, помешал молодым людям рассеять недоразумение. Да, в словах «Новая Атлантида» было что-то магическое, казалось, они свидетельствовали о том, что в конце концов мечта всегда сбывается…

Джо стоял в дверях и смотрел вниз, на темную лестницу, по которой спускался м-р Уиндл. Следовало бы проводить старика до двери… Но вскоре он услышал, что м-р Уиндл благополучно спустился, и парадная дверь с шумом захлопнулась. Джо все еще стоял на пороге и смотрел в темный пролет. Только из комнаты его струился слабый свет. Вдруг где-то наверху послышался шорох, а затем раздался голос. Голос Энн Элизабет! Джо поднял голову и разглядел смутные очертания ее фигуры. Она сидела на ступеньках ветхой лестницы, которая упиралась в люк, выходящей на крышу.

— Алло! — сказала она.

— Вы! — воскликнул он.

— Да, я. А лестница у вас очень пыльная.

Она спустилась вниз и осторожно отряхнула платье.

— И вы все время здесь сидели? — задал он нелепый вопрос.

— Разумеется, — ответила она. — Нет ли у вас щетки? Чем вы чистите платье гостей после того, как они посидят на ступенях вашей лестницы? И где я могу смыть с рук вековую пыль?

Он обчистил ее, повел в кухню и вручил ей мыло и полотенце. Через несколько минут она вошла в комнату и объявила:

— Ну, теперь я привела себя в порядок!

Он шагал взад и вперед по комнате, размышляя, какой ответ дать на ее вопрос. Было бы нелепо ответить: «Я избегал вас, потому что я вас люблю, а вы меня не любите». Мальчишеский, невразумительный довод…

Когда она вошла, он остановился, как вкопанный, и они долго смотрели друг другу в глаза. Потом он подошел к ней и обнял ее. Она подставила ему губы и прошептала:

— О, как я рада!

Не разжимая объятий, они опустились на кушетку.

Вдруг он почувствовал, что щеки ее влажны от слез.

— Ничего, — шепнула она. — Я плачу от радости. Я себя чувствовала такой одинокой… и так боялась…

Он прижал ее к себе.

— Не бойся, любимая. М-р Вульвертон говорит…

Она покачала головой и мягко возразила:

— Нет, я говорю не о процессе. Тюрьмы я не боюсь. А боялась я, что в тюрьму мне придется итти раньше, чем мы…

— Дорогая, тебя не посадят в тюрьму. И мы всегда будем вместе.

— Не будем об этом думать, дорогой. К тюрьме мы должны быть готовы. Скажи мне, Джо… ведь, я тебя почти не знаю… скажи, когда ты был юношей, ты читал книги о русских нигилистах?

— Да.

— И думал о том, что когда-нибудь и тебе придется итти в тюрьму ради того, во что ты веришь?

— Думал.

— Ну, значит, все обстоит благополучно. Ты подготовлен. И тюрьма тебе не повредит. Вместе мы вынесем все. И… что бы ни случилось, ведь этого они у нас отнять не могут? У нас будет о чем вспомнить.

КНИГА ТРЕТЬЯ

НАСЛЕДСТВО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ М-РА УИНДЛА

1

Не следовало м-ру Уиндлу сидеть до поздней ночи под дождем в сквере. Человек на старости лет должен быть благоразумнее, и когда на следующее утро он проснулся с насморком и кашлем, жена нашла, что за свои капризы он получил заслуженное наказание. М-р Уиндл был сильно простужен. Жена утешалась мыслью, что теперь он, по крайней мере, посидит дома. Больше года водил он компанию с людьми, пользующимися в Сан-Анджело незавидной репутацией. С утра он сетовал, что не может пойти в суд, где разбиралось дело этих негодяев и изменников, а часа в четыре жена принесла ему газету. Он прочел только заголовок:

ПАРОЧКА, ОБВИНЯЕМАЯ В ШПИОНАЖЕ —

уронил газету на пол и испуганно окинул взглядом комнату, словно попал в нее впервые. Этот беспомощный дикий взгляд растрогал жену, и она не сказала того, что хотела сказать о его недостойных друзьях. С тех пор она не приносила ему газеты, а он ни о чем не спрашивал.

Простудился м-р Уиндл основательно, и через несколько дней позвали доктора, который высказал предположение, что у старика инфлюэнца. Жена и дочь ухаживали за ним днем и ночью. Наконец доктор определил, что у м-ра Уиндла действительно инфлюэнца в легкой форме, но тем не менее опасная в его возрасте. Сил у него было мало, а кроме того, все замечали, что он чем-то серьезно озабочен. Жена предполагала, что его волнует этот процесс. Дня два она читала газеты, но в них не было утешительных сведений, которые могли бы подействовать на него благотворно.

Да, м-ру Уиндлу тяжело было бы присутствовать на этом процессе. Ему не понравились бы замечания пронырливого окружного прокурора по адресу Джо. Пожалуй, он не увидел бы ничего смешного в том, что судья и присяжные приняли всерьез письма Джо к Карлу Либкнехту и Льву Троцкому («адрес: Смольный институт, Петроград… Готово, мисс Лэндор?»), эти письма, в шутку продиктованные, сохранившиеся на разбитых и тщательно склеенных пластинках диктографа и воспроизводимые сейчас веселым, смеющимся голосом Джо. Должно быть, эту судебную процедуру м-р Уиндл счел бы жестоким и чудовищным фарсом, а правосудие военного времени расценивал бы, как уродливое и бессмысленное явление в хаотическом мире, находящемся за пределами того маленького мирка, в котором м-р Уиндл обрел счастье. Его не утешили бы слова м-ра Вульвертона, уверявшего, что на присяжных защита произвела благоприятное впечатление, тогда как маньяк прокурор, каждого человека принимавший за шпиона, сам себе вредит; несомненно, присяжные не найдут возможным вынести обвинительный приговор….

Вероятно, от м-ра Уиндла не ускользнул бы тот факт, что атторнеи штата относятся к Энн Элизабет очень снисходительно, чуть ли не извиняются перед ней за попытку засадить ее в тюрьму. А Энн Элизабет, смущенная тем, что на нее смотрят, как на маленькую дурочку, попавшую в сети коварного Уэбстера («иначе Джо») Форда, возмущается и негодует. Сверкающие ее глаза отнюдь не гармонируют с букетиком роз, когда она гордо высказывает свой еретический взгляд на войну. Но атторнеи, почтительно выслушав ее речь, принимают эту вспышку за проявление благородных чувств особы благонамеренной, но введенной в заблуждение…

Все это в сущности мало интересовало м-ра Уиндла. Он знал то, о чем не думали взволнованные и возбужденные зрители: ведь эти двое обвиняемых не были невозмутимыми защитниками великой или обреченной на гибель идеи, нет, они являлись живыми людьми, которых смущают личные их дела. И эти личные дела их интересовали несравненно больше, чем исход процесса, ибо они приготовились к самому худшему, что могло выпасть им на долю.

И м-р Уиндл интересовался не процессом, но этой личной драмой. Конечно, он успокоился бы, если бы увидел, как идут они, счастливые, рука об руку после тягостного дня в суде. Да, должно быть, именно предполагаемая личная их драма его и волновала, когда он, больной, лежал в постели. А газеты, если бы он их читал, никаких сведений не могли ему дать.

М-р Уиндл знал только, что Энн Элизабет, Джо, Сюзэн Бивер и доктор Старкуитер заходили справиться о его здоровье. Им сказали, что он очень слаб и никого принять не может. Несомненно, так оно и было… Он понятия не имел о долгих часах ожидания в коридорах, когда присяжные за закрытыми дверями решали судьбу двух молодых людей, которые, стоя плечо к плечу у окна, мечтательно смотрели на звезды… М-ру Уиндлу известны были только заголовки двух статей, появившихся в «Ньюс-Кроникл». Статей он не читал, удовольствовавшись заголовками. Первый заголовок гласил:

ПО ДЕЛУ О ШПИОНАЖЕ МУЖЧИНА ПРИЗНАН ВИНОВНЫМ, ДЕВУШКА ОПРАВДАНА.

Второй заголовок, появившись через неделю, гласил:

ФОРД ПРИГОВОРЕН К ОДНОМУ ГОДУ И ОДНОМУ ДНЮ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ДЕЛУ О ШПИОНАЖЕ. ПО СЛОВАМ ЮРИСТОВ, БУДЕТ АПЕЛЛИРОВАТЬ, НО НАМЕРЕН ОТБЫВАТЬ НАКАЗАНИЕ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ.

И м-ру Уиндлу сразу стало хуже.

Он догадывался, что жена и дочь сомневаются в благополучном исходе болезни. Но умирать он не хотел. Ему нужно было жить, чтобы узнать, чем все это кончится. Ночь он провел в бреду, а затем дело пошло на поправку. Родные стали поговаривать о том, чтобы отправить его в санаторий в долине Империаль на границе пустыни; в этой долине климат превосходный.

Когда он оправился настолько, что мог перенести путешествие, его увезли. Он хотел остаться в Сан-Анджело, но у него не было никаких разумных оснований откладывать поездку. В санаторий дочь прислала ему вырезку с таким заголовком:

ОПРАВДАННАЯ ДЕВУШКА ПЛАЧЕТ, КОГДА ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ТЮРЬМУ ОТБЫВАТЬ НАКАЗАНИЕ ПО ДЕЛУ О ШПИОНАЖЕ.

Должно быть, Матильда все-таки понимала своего отца. В письме, в которое была вложена эта вырезка, она спрашивала, не выслать ли отцу его книгу — «Новую Атлантиду». И тогда он дал ей поручение: попросил отыскать заветную коробку из-под сигар, хранившуюся в надежном месте — в старом чемодане на чердаке, — и прислать ее вместе с «Новой Атлантидой». С тех пор м-р Уиндл всюду возил с собой эту коробку…

Теперь, когда м-р Уиндл заглянул в лицо смерти, родные простили ему возмутительное упрямство последних лет; он снова был принят в лоно семьи. Все старались ему услужить, и, чтобы развлечь его, м-с Уиндл организовала поездку в Лоуэлл, на родину м-ра Уиндла…. Но это путешествие, видимо, не укрепило его расшатанного здоровья. Он был все еще слаб и раздражителен. Когда заключено было перемирие, у родных возникла мысль проехаться за границу. Путешествие, несомненно, пойдет ему на пользу; жена и дочь решили ехать с ним. Дела обойной фабрики, находившейся во время войны в плачевном состоянии, шли теперь прекрасно. Да, семья имела возможность съездить в Европу.

2

Не будем останавливаться на путешествии м-ра Уиндла за границу. Отметим только, что ни в лондонском «Таймсе», ни в парижском издании нью-йоркского «Герольда» он не находил новостей, которые могли бы его заинтересовать.

В марте 1919 года семья приехала в Париж. Однажды м-р Уиндл, ускользнув из-под бдительного надзора жены и дочери, отправился бродить по улицам. Вдруг внимание его привлекла вывеска на одном доме. Французский язык м-р Уиндл знал плохо, хотя и находил в нем сходство с английским, тем не менее сейчас он понял, что здесь находится клуб социалистов. Вспомнив первое свое посещение комитета в Сан-Анджело, он собрался с духом и вошел. Велико было его изумление, когда он столкнулся с м-с Пэдж! Эта особа, уезжая за границу, не следовала программе туристов и, вместо того, чтобы осматривать достопримечательности города, заглядывала в редакции рабочих газет и в клубы социалистов и встречалась с людьми, которые знакомили ее с экономическими и политическими условиями страны. От нее-то и услышал м-р Уиндл новости, близко его касавшиеся.

Просидев восемь месяцев в крепости Ливенуорт, Джо, благодаря рождественской амнистии политическим заключенным, вышел из тюрьмы. Он отправился в Нью-Йорк к Энн Элизабет, которая работала в редакции либерального еженедельника.

— Они живут в Нью-Йорке, в Гринуиче. Я их видела перед самым отъездом. Если хотите, могу дать вам адрес.

М-ра Уиндла охватила тоска по родине. Жена и дочь, испуганные этим внезапным приступом ностальгии, поспешили купить пароходные билеты.

3

В Нью-Йорк они приехали в середине марта. В тот вечер в здании оперы президент Вильсон должен был произнести речь о Лиге наций, а воинствующие суфражистки решили устроить враждебную демонстрацию. Семейство Уиндлов рано отправилось на покой, так как на следующее утро они уезжали. По дороге в Сан-Анджело м-с Уиндл хотела заехать в Лоуэлл повидаться со Спэнгами. В девять часов вечера м-р Уиндл пожелал жене и дочери спокойной ночи и удалился к себе в номер. Однако он не лег спать, и постель его осталась несмятой. Вскоре в Гринуич въехал такси, в котором сидел м-р Уиндл. Старик держал подмышкой старую коробку из-под сигар.

Втечение всей его жизни эта коробка являлась как бы символом его поражения, трусости и бессилия. Он не хотел о ней думать и действительно почти никогда не вспоминал, но вдруг, по приезде в санаторий, остро почувствовал, что эта вещь в сущности принадлежит Джо и Энн Элизабет. С тех пор он возил ее с собой по Европе и ни на секунду не забывал о своих друзьях.

Только теперь, когда он поднялся на крыльцо, и услышал доносившийся из-за двери стук пишущей машинки, подумал он реально о содержимом этой коробки, именно о тех двух стодолларовых билетах, которые лежали между страниц книги Эмерсона, некогда принадлежавшей его матери. Иными словами, он подумал о том, какое значение могут иметь двести долларов для Энн Элизабет и Джо, нуждавшихся в деньгах. И в эту минуту заговорил рассудок — тот здравый смысл, о котором неустанно твердил ему отец. Ведь если бы он не хранил этих билетов в коробке из-под сигар, а вложил их в банк, сейчас у него на руках оказалась бы солидная сумма! Сорок восемь… почти сорок девять лет! Если принять во внимание сложные проценты… Он смутно припоминал формулу, которую вбивал ему в голову отец… да, принимая во внимание сложные проценты, он имел бы сейчас пять или даже шесть тысяч долларов! Молодой даре, жившей в бедности, его поступок покажется в высшей степени странным! По обыкновению он сделал промах и сейчас стыдился самого себя, стыдился своих двухсот долларов. Он уже хотел было уйти, не повидав Энн Элизабет и Джо.

Но уйти он не мог. Ведь деньги принадлежали им… они должны были их истратить на «какую-нибудь безумную и прекрасную затею»… должны были сделать то, чего не сумел сделать он. Но… поймут ли они? Когда он им все расскажет, найдут ли они оправдание его вопиющей глупости? Теперь этот подарок казался нелепым. Но дело нужно было довести до конца, и м-р Уиндл робко постучал в дверь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ПРИЧУДА М-РА УИНДЛА

1

«В тот вечер я работал над романом, — писал Джо в письме Сюзэн Бивер. — Энн Элизабет ушла с отрядом воинствующих суфражисток, и следовало ожидать, что ночь она проведет при полицейском участке. Услышав стук в дверь, я рассердился, потому что хотел закончить главу, а потом отправиться на поиски Энн Элизабет. Я думал, что кто-нибудь зашел за мной от О’Коннора. Но это был старина Уиндл… Он походил на свою собственную тень — бледный, тощий, слабый. Как он постарел за этот год! Не человек, а призрак…

Помните ли вы, что в ту ночь, когда мы впервые с ним встретились, он говорил о деньгах, которые якобы хотел мне вручить? Ну, так слушайте»…

И Джо подробно описал Сюзэн все, что произошло.

Он заметил, что м-р Уиндл явился с каким-то свертком и держал его на коленях все время, пока они разговаривали… Джо объяснил — хотя м-р Уиндл никаких объяснений не спрашивал, — почему он решил сесть в тюрьму немедленно после приговора, а не ждать решения высшей инстанции. Ему хотелось сразу с этим покончить, чтобы не висела над ним угроза быть заключенным спустя некоторое время.

— Подумайте, — сказал он, — как это было бы неуместно, если бы тогда меня отпустили на поруки, а сейчас пришлось бы итти в тюрьму! Гораздо легче было подчиниться в тот момент, когда я чувствовал себя способным на героические поступки.

Он взглянул на м-ра Уиндла, и почему-то ему захотелось сказать старику всю правду.

— Конечно, у меня были и другие основания, — сконфуженно продолжал он. — Видите ли, я был влюблен в Энн Элизабет, сильнее, чем она в меня. Пока длился процесс и мы оба подвергались опасности, она могла беззаветно отдаваться любви, но не смотрела на нее, как на что-то постоянное и длительное. Ей казалось, что это только кризис, который мы переживаем вместе… Она отчаянно боролась за то, чтобы сохранить свою душу свободной от уз любви, а я хотел иметь ее всю, завоевать своею любовью… И эта борьба еще не кончена, мне кажется, Энн Элизабет до сих пор грустит об утраченной свободе… Тогда она думала, что наша идиллия оборвется, как только минует опасность. Я не могу сказать, что она меня не любила, но она все еще боялась любви. Мне кажется, она себе самой не доверяла… боялась стать женщиной-рабой. А я тоже боялся… боялся, что потеряю ее, если по окончании процесса останусь на свободе. Я хотел ее удержать, это была моя последняя ставка, и я рискнул: не дожидаясь решения вывшей инстанции, немедленно отправиться в тюрьму. Быть может, я поступил недобросовестно по отношению к девушке, которая боролась за свою свободу, быть может, я не имел права защищать свое дело, сидя в тюремной камере, в то время как Энн Элизабет чувствовала себя униженной и пристыженной. Ведь оправдали ее, как ей казалось, только потому, что она — женщина! Да, быть может, мое средство было нелепым, но тем не менее оно возымело свое действие. Она не могла не думать обо мне. Она меня ждала. И… вот чем дело кончилось! — со смехом заключил он.

— Да, — тихо отозвался м-р Уиндл. — Понимаю. Когда-то я знал одну девушку… Звали ее Адой… Мы расстались… Причина?.. Ничтожное недоразумение.

Он расчувствовался и прослезился.

— Расскажите мне о ней, — попросил Джо.

И старик, запинаясь, рассказал о юношеском своем романе, так быстро оборвавшемся.

— С тех пор мы друг друга не видели, — задумчиво закончил он.

Помолчав, он с любовью посмотрел на Джо и снова заговорил:

— Я рад, что у вас и Энн Элизабет все обстоит благополучно. Я на это рассчитывал. Вы и она… видите ли, я давно это знал. Вы должны были полюбить друг друга. Я это сразу понял, когда в первый раз увидел вас обоих у м-с Пэдж, на воскресном собрании. В вас было что-то напомнившее мне моего кузена Кристофера. Я знал, что вы сумеете сделать то, чего не сделал я. Вы и она, вместе… Да, я это знал задолго до того, как вы поняли, что друг друга любите. Я ждал, когда у вас откроются глаза. И знал, что вы поймете… Теперь я стар. Я так и не сделал того, что хотел сделать… не знал, как за это взяться… От жизни я получал меньше, чем она может дать. Мужества у меня нехватало… Но у вас мужества хватит — у вас и у нее. Вы добьетесь того, чего хотите. Вы не испугаетесь… А вот это я отдаю вам и ей… — Он неожиданно сунул в руки Джо завернутую в бумагу коробку из-под сигар. — Это все, что у меня есть. Надеюсь, вы простите, что я даю так мало. В этой коробке письмо от Кристофера, оно вам все объяснит. Нет, не раскрывайте ее сейчас! Пусть Энн Элизабет раскроет… Вы будете знать, на что истратить эти деньги… вы двое.

2

«А затем, — писал Джо, излагая события этого вечера, — мы с м-ром-Уиндлом пошли искать Энн Элизабет. Мы ее встретили, когда она с отрядом суфражисток возвращалась из полицейского участка, где полицейский комиссар их выругал и велел отправляться по домам. К зданию оперы их даже не подпустили, и Вильсон уже произнес свою речь. Их план не удался, но, видимо, они не унывали. Втечение трех или четырех часов они энергично дрались с полисменами, солдатами и матросами и, насколько мне известно, недурно провели время. Полисмены воздерживались от грубостей, а женщины сражались с увлечением. Энн Элизабет едва не разбила нескольких голов древком своего знамени. Все женщины шествовали с флагами и колотили мужчин по головам. На полпути полисмены их задержали и отправили в участок, как раз в тот момент, когда Вильсон выходил из здания оперы. Теперь все было кончено, и только по улицам еще бродили молодые солдаты и матросы. Увидев знамена, с которыми шли женщины, они ринулись вперед и отняли их; одна Энн Элизабет сохранила свое знамя и гордо шествовала с ним, не обращая внимания на издевательства солдат и матросов. Обо всем этом я рассказываю так подробно для того, чтобы вам понятно было дальнейшее. М-р Уиндл и я сели вместе с отрядом суфражисток, возвращавшихся в свой комитет. Из мужчин были только мы двое. Энн Элизабет шла между нами, а мы оттесняли солдат и матросов, чтобы помешать им выхватить знамя. Оставалось пройти несколько шагов, когда какой-то молодой матрос подскочил к Энн Элизабет, вырвал у нее из рук знамя и со всех ног пустился бежать. И в ту же секунду м-р Уиндл бросился за ним в погоню, чтобы отбить это знамя!»

Да, а произошло это потому, что м-р Уиндл с головой ушел в мечту. Он позабыл о том, что был стариком. Снова почувствовал себя молодым, а в белокурой девушке, идущей рядом с ним, узнал ту, которая в дни юности могла быть его возлюбленной. Он гордился тем, что ее охраняет, и когда отняли у нее знамя, счел своим долгом его отбить. Когда-то он обманул ее ожидания, но теперь он ей не изменит…

Когда толпа сомкнулась вокруг него, он не испугался. Сейчас представлялся случай показать, способен ли он на подвиг! Он увидел море голов, поднял руку и кому-то нанес удар. В ту же минуту чей-то кулак разбил ему губу, и он упал ничком. Над ним громоздились чьи-то тела, но здесь, под его рукой, лежало знамя — ее знамя! Его пальцы сжали древко. Вдруг он почувствовал боль в спине и потерял сознание…

Толпа растаяла, как только раздался свисток полисмена. М-р Уиндл лежал на мостовой, сжимая древко растерзанного знамени. На губах его выступили капельки крови. Когда подбежала Энн Элизабет и опустилась перед ним на колени, он открыл глаза и улыбнулся ей.

— Я отбил его для вас! — сказал он, пытаясь встать на колени.

М-р Уиндл протянул знамя Энн Элизабет, а она, не вставая с колен, приняла из его рук трофей и обняла старика.

— Милый мой! — воскликнула она.

3

Дав объяснения полисмену, они усадили м-ра Уиндла в автомобиль и довезли до отеля, а затем зашли в аптеку, так как у Джо была вывихнута кисть руки и не мешало ее забинтовать.

«Когда мы доставили его в отель, он, невидимому, чувствовал себя прекрасно, — писал Джо Сюзэн Бивер, — но я боюсь, что бедняга слишком стар для таких приключений. На следующий день мы заглянули в отель справиться о здоровьи м-ра Уиндла, но его уже увезли в Лоуэлл, и с тех пор мы о нем не слыхали».

Весть, которой они опасались, пришла от дочери м-ра Уиндла, отыскавшей их адрес в записной книжке отца. Должно быть, она до известной степени понимала старика и теперь, из уважения к его памяти, сочла своим долгом написать письмо тем людям, которых он любил такой странной любовью.

«В Нью-Йорке, — писала она, — произошел с ним случай, который подорвал его силы, а здесь, в Лоуэлле, он простудился и заболел воспалением легких. Повидимому, о вас обоих он все время думал и в бреду произносил ваши имена и смеялся. Три недели он был болен, потом почувствовал себя лучше, и мы стали надеяться на выздоровление. Но сердце его отказалось работать. Мы похоронили его в Лоуэлле, рядом с его отцом и матерью».

Причуде, зародившейся у старика вечером в сквере, где он увидел темноволосого юношу и белокурую девушку, — причуде, которая увела его в странный новый мир, положен был конец смертью.

Примечания

1

С разрешения автора из перевода исключен эпилог.

2

I. W. W. — Industrial World Workers — Всемирный союз индустриальных рабочих. (Прим. переводчика.).

3

Сектанты, проповедующие пробуждение религиозного рвения. (Прим. перев.).

4

Нью-Йоркское предместье, где проживают начинающие писатели, художники и т. д. (Прим. перев.).

5

Grand Jury Rooms — судебно-следственный орган, соответствующий прокуратуре. (Прим. перев.).

Content

Флойд Дэлл
ПРИЧУДЫ СТАРИКА

КНИГА ПЕРВАЯ МЫ ЗНАКОМИМСЯ С М-РОМ УИНДЛОМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ЮНОСТЬ М-РА УИНДЛА

ГЛАВА ВТОРАЯ ЕГО КАРЬЕРА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЕГО РОМАН

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЕГО ЖЕНИТЬБА

ГЛАВА ПЯТАЯ ЕГО СЕМЬЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ЕГО КОМПАНЬОН

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ЕГО КАПРИЗ, НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД БЕЗОБИДНЫЙ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ЕГО КРУШЕНИЕ У НЕЗНАКОМЫХ БЕРЕГОВ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ЕГО НОВЫЙ МИР

КНИГА ВТОРАЯ АДА И КРИСТОФЕР, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО

ГЛАВА ПЕРВАЯ НАБЛЮДАТЕЛЬ

ГЛАВА ВТОРАЯ ОТЕЦ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ МЕЧТА М-РА УИНДЛА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ТОТ, КТО БЫЛ ПОХОЖ НА КРИСТОФЕРА

ГЛАВА ПЯТАЯ КИТТИ

ГЛАВА ШЕСТАЯ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, ВЛЮБЛЕННЫЙ В ЭНН ЭЛИЗАБЕТ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ МАРТОВСКИЙ ВЕТЕР

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ВСТРЕЧИ И РАЗЛУКИ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ЧЕРНЫЕ ВОЛОСЫ И ЗОЛОТИСТЫЕ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ПУТЬ ЭНН ЭЛИЗАБЕТ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ НАЛЕТ ПОЛИЦИИ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ СИЛЫ, УЧАСТВУЮЩИЕ В ИГРЕ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ТОВАРИЩИ КОНСПИРАТОРЫ

КНИГА ТРЕТЬЯ НАСЛЕДСТВО

ГЛАВА ПЕРВАЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ М-РА УИНДЛА

ГЛАВА ВТОРАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПРИЧУДА М-РА УИНДЛА

Примечания