Владимир Слабинский

ПТИЦЫ И СНЫ

С.-Петербургъ: хроники иномирья

История первая. Происшествие на Львином мосту

I

Крыши напротив окна матово блестели. Однако воды, стекающей в водосточную трубу, заметно не было, из чего я сделал заключение, что дождь, шедший с перерывами всю среду, закончился. Как в подтверждение моего вывода из-за тучи выглянула Селена, и ночной город предстал во всей своей красе. Было начало октября – замечательное время в Санкт-Петербурге, а именно здесь я живу, и именно здесь произошло это событие.

Как всегда вечером, завершив дневные дела, я сидел напротив окна и пил ароматный свежезаваренный чай. Наш город, конечно, «кофейный». Об этом свидетельствует большое количество кафе, где подают этот напиток, сваренный самыми экзотическими способами, и практически полное отсутствие мест, где можно выпить хороший листовой чай. Более того! Зачастую под видом чая предлагается горячая вода, настоянная на пакетиках, содержащих чайную пыль. Я же по вечерам люблю выпить чашку-другую именно листового чая. Если быть точным, мои предпочтения определяются сезоном и погодой, так, в начале октября я пью крупнолистовой с Цейлонских плантаций. Возможно, вам моя привычка покажется странной, но это то, чему научила меня жизнь на Восточных окраинах Империи.

Я не спеша допил первую чашку и собирался налить себе вторую из чайничка, стоящего передо мной на широком подоконнике, заменяющем столик. Это очень удобно, и опытные владельцы кафе часто используют такой прием для привлечения клиентов, которые во время трапезы могут развлекать себя созерцанием прохожих, спешащих по своим делам.

За моим окном не было и быть не могло пешеходов. За моим окном – иное зрелище, на мой взгляд, более увлекательное – крыши Петербурга.

Я протянул руку, поднял фарфоровый чайничек и в этот момент заметил летящую со стороны Дворцовой площади птицу. В этом году в Северной Венеции проводилась очередная реформа почтовой службы, вследствие чего приглашение на медицинский конгресс в Германию я получил через три месяца после его завершения. К счастью, реформа не затронула службы экстренных сообщений, и почтовые вороны по-прежнему работали точно, как швейцарские часы. Несколько мгновений я еще тешил себя мыслью, что это послание адресовано не мне. Однако, заложив широкую дугу, птица села на крышу напротив и требовательно посмотрела в мою сторону. Со вздохом я вернул чайничек на фарфоровую подставку и открыл окно.

В письме был вызов на Подьяческую. Ночные вызовы малоприятны, но учитывая, что в столице я недавно и количество пациентов пока невелико, приходится браться за любую работу. Я надел плащ и, взяв свой врачебный саквояж, отправился по указанному адресу. Оказавшись на улице, я в который уже раз удивился контрасту. Дело в том, что за окнами моей квартиры, находящейся на пятом этаже, практически всегда и даже зимой белые ночи, но стоит спуститься всего на пару этажей ниже и этот эффект исчезает. Вот и сейчас вокруг меня был темный осенний вечер.

Из своего дома к пристани я мог добраться двумя дорогами – через площадь вдоль Садовой или по Екатерининскому каналу. Второй вариант показался мне предпочтительнее, поэтому, выйдя на улицу, я повернул к дому Демидова. Далее, следуя вдоль канала, через некоторое время я спустился к воде около Сенного моста. В этот вечер мне определенно везло: дождь прекратился, до пристани я добрался без приключений.

На причале было достаточно людно, что характерно для Сенной площади. Петербуржцы и гости города, отужинав в многочисленных ресторанчиках, спешили по своим делам. Кавалеры галантно согласовывали с дамами окончательные точки маршрутов и делились друг с другом пикантными деталями будущих приключений. Дамы смущались и оттого начинали громко и слегка неестественно хихикать. В гвалт их веселых, в чем-то даже разнузданных, голосов вплетался экспрессивный говор гондольеров. К инициативе городских властей заключить договор с гильдией венецианских гондольеров горожане отнеслись по-разному. Большинству это понравилось. Однако, были и те, кому милее были изделия отечественных верфей.

Мне продолжало везти, и достаточно скоро одна из гондол уже уносила меня дальше к месту назначения. Гондольер попался хороший – среднего возраста, физически развитый, греб мощно, видно, сказывался опыт работы.

Около Кокушкина моста, названного в честь купца, впервые открывшего в Петербурге торговлю французским нижним бельем, продолжая сию традицию, девки бесстыдно зазывали покупателей, рекламируя на себе товары из лучших европейских домов мод. Гондольер засмотрелся на них, засверкал черным глазом и едва успел увернуться от встречной лодки. Девки засмеялись.

Я сделал замечание лодочнику, напомнил, что существуют правила поведения судов на воде и, несмотря на его опыт, пренебрегать ими не следует. И добавил, что он отвечает не только за свою жизнь, но, прежде всего, за мою, как пассажира. Кроме того, деньги были взяты вперед, и теперь я не смогу снизить оплату, невзирая на его художества. Я сказал еще что-то, очень емкое и краткое, что именно, сейчас уже и не упомню. В он оправдание горячо забормотал, сильным ударом весла выправил наше суденышко и погнал его дальше.

Приключение по большому счету было незначительным, однако вода замочила доставленное вороной письмо, которое я неосмотрительно держал в руках. Текст, написанный чернилами, расплылся, и до самого Вознесенского моста я усердно пытался разобрать точный адрес, по которому находился пациент. Дело осложнялось тем, что существует три Подьяческих улицы – большая, средняя и малая, обозначаемые в документах так: «Б. Подьяческая, С. Подьяческая, М. Подьяческая». Можно понять мое отчаяние, я так спешил к пациенту, что не посмотрел на букву, стоящую перед названием улицы.

К счастью, вдоль Вознесенского проспекта, как всегда, ярко горели фонари и я сумел различить в растекшихся буквах, что ждут меня у Львиного моста на Малой Подьяческой.

Следует упомянуть, что для путешествующего Екатерининским каналом нет более безопасного места, чем Вознесенский мост. Еще в стародавние времена господа офицеры из лейб-гвардейских полков, будучи расквартированы в одном из близстоящих домов, любили по ночам гонять нежить. Это невинное развлечение негласно поощрялось начальством и привело к эффекту, сопоставимому с результатом бомбардировки пехотного каре из пудовых «Единорогов Шувалова». С тех пор примечательные для этого места безопасность и безжизненность поддерживают снайперы-арбалетчики, стерегущие с крыш государеву дорогу. По ходящим среди горожан слухам, владельцам фасадных квартир властями предписано не гасить на ночь свет, дабы не порождать на проспекте опасные тени, столь любимые нежитью. Не могу сказать, насколько эти слухи соответствуют действительности, но дома сияли окнами, как новогодние елки – гирляндами, и это я видел собственными глазами.

Достаточно скоро мы миновали освещенные места, и я физически почувствовал, что ситуация изменилась. Над водой появился густой туман, сильно запахло нежитью. Атмосфера стала жуткой, и, плотнее укутавшись в плащ, я приказал гондольеру двигаться быстрее. Не знаю, что оказало на него более сильное впечатление – мои слова или сгустки тьмы, более черные, чем сама чернота, появляющиеся и исчезающие, словно в странном, завораживающем танце на набережной канала, но лодка и впрямь устремилась вперед, словно морская торпеда.

Не прошло и получаса, как впереди на воде заплясали отблески факелов, и я увидел два яла, перегораживающие канал. Никакого объяснения этому странному явлению я не мог придумать. Оставалось ждать и уповать на защиту Провидения.

– Сбавь ход! – приказал я лодочнику.

Когда на малом ходу мы подплыли на расстояние броска ножа, мужчина, одетый в темную куртку, хриплым голосом приказал нам представиться и объяснить мотивы нашего путешествия.

Останавливать путников, плывущих по рекам и каналам города, строжайше запрещается всеми мыслимыми законами и немыслимыми инструкциями. Исключение делается лишь для водной полиции, призванной следить за порядком и защищать жизнь и имущество добропорядочных граждан.

Однако мы находились в районе проживания подьячих – крайне многолюдного сословия. Ранее (еще на Руси) подьячие трудились делопроизводителями под руководством начальников приказов – дьяков. Однако в Российской империи (после административной реформы) их роль стали исполнять завезенные из Европы чиновники, и подьячим, чтобы выжить, пришлось учиться работать руками. В наши дни подьячие – это ремесленники, которые удовлетворяют спрос туристов на сувенирную продукцию и отчисляют большие налоги в казну. Благодаря последнему, им разрешили объединиться в цех и наделили правом делегировать выборщиков для участия в политической жизни Петербурга. Кроме этого, район их компактного проживания, объединяющий три Подьяческие улицы, негласно находился под контролем жителей, и даже полиция не лезет тут на рожон, предпочитая договариваться с авторитетными цеховиками.

В глубине души, негодуя на самоуправство подьячих (а это без сомнения была их выходка), я назвал свое полное имя – Любарский Александр Стефанович, – а также профессию и номер врачебной лицензии. Кроме этих официальных сведений я сообщил, что путешествую не развлечения для, а исключительно ради пользы больного, к которому получил вызов.

На лодках раздались радостные возгласы и зажглись еще несколько факелов. Стало светло, и хрипкоголосый приказал нам пришвартоваться к его лодке. Он назвался Федором и объяснил, что послан старейшинами встречать господина доктора, т.е. меня.

Я перебрался на лодку подьячих и отпустил гондольера, который, не теряя времени, отправился в обратный путь. Один из подьячих заулюлюкал и кинул вслед гондольеру огрызок яблока, остальные громко засмеялись, нисколько не стесняясь меня.

– Чё ржёте, охальники! А тебе, Мишка, неча инородца срамить! – утихомирил их Федор и приказал. – Навались, родные! Доставим господина доктора с ветерком!

Под прибаутки лодка, в которой я находился, развернулась, гребцы дружно ударили веслами, и мы поплыли дальше. Вторая лодка осталась на месте, перегораживая канал.

Любопытство разбирало меня, но интеллигентному человеку, к тому же находящемуся при исполнении обязанностей, не приличествует проявлять свои чувства на публике. Словно прочитав мои мысли, Федор начал рассказывать.

Произошло событие, с его слов, из ряда вон выходящее: ранен один из подьяческих львов. И не просто ранен, а тяжело. И, более того, сейчас этот лев находится в коме.

Услышав подробности о печальной участи пациента, я попросил максимально ускорить движение и принялся с жаром расспрашивать Федора о подробностях дела.

Надо пояснить, что подьяческие львы – это достаточно крупные и чрезвычайно сильные животные. Государь уважил заслуги цеха и подарил четырех львов на радость ремесленникам и на диво туристам. Львы доводятся родней кошкам, стерегущим Дворцовый мост, и помимо эстетической выполняют охранную функцию на мосту, названном в их честь. Кто в здравом уме мог решиться напасть на такого льва? Решительно, весь мой опыт был бессилен ответить на этот вопрос. Впрочем, дело врача – лечить, а не отгадывать загадки.

II

Лев лежал на кровати, укрытый простыней. Я подошел и, прежде всего, измерил частоту пульса и дыхательных движений пациента. Полученные результаты мне не понравились. Я потревожил льва за плечо и попробовал с ним говорить – никакой реакции. Приподнял веко на правом глазу, проверил зрачковый рефлекс – сохранен. Немного успокоившись, я открыл саквояж, вынул необходимые принадлежности и занялся детальным изучением состояния пострадавшего.

На голове льва присутствовали глубокие раны в виде трех практически параллельных борозд, центральная была на два с четвертью сантиметра длиннее латеральных. Глубина рассечений оказалась изрядной, пострадала не только кожа, но также мышцы, фасции. На спине наблюдалась аналогичная картина. Раны оказались средней степени тяжести и отнюдь не смертельными. Общее же состояние льва было тяжелым, что обуславливалось, по всей видимости, травматическим шоком. Поскольку пациент находился в бессознательном состоянии, узнать у него подробности нападения не представлялось возможным.

– Доктор, хорошо, что ты уже здесь! – раздался за моей спиной такой знакомый и донельзя уместный в данной ситуации голос. Несмотря на чудовищную фамильярность, капитан Жуковский мне нравился своей беззлобностью и преданностью делу.

– Надеюсь, ты разъяснишь мне, что за страшилище могло напасть на этакого гиганта?!

– Здравствуйте, капитан! Увы, пациент без сознания и я решительно не могу понять, кто мог нанести ему столь ужасные раны, – я улыбнулся Жуковскому и почувствовал, что улыбка вышла жалкой.

Несомненно, я был растерян. Как врачу, мне было ясно – соответствующие препараты, покой и уход поставят льва на ноги, точнее на лапы. Но кто мог нанести увечья и, более того, перепугать гиганта до полусмерти? Воображение отказывалось мне помогать, а сердце пронзила ледяная игла подленького страха – кто этот монстр?

Жуковский наморщил лоб и с усилием задумался. Я невольно улыбнулся, несомненно, Шерлок Холмс не был предком капитана. Как и другие сыщики – гении дедукции и мыслительного процесса, распутывавшие усилием мысли сложнейшие криминальные загадки. Капитан как будто не умел думать и на стороннего наблюдателя производил впечатление человека недалекого. Хорош он был статью, ростом, обладал недюжинной физической силой. Женщины отмечали его круглое лицо и черные, цыганские глаза, что в совокупности с волосом цвета вороного крыла могло бы сделать его весьма привлекательным. Несколько портили впечатление короткая стрижка «под горшок» и маленькие усики. Да и размер головы явно не соответствовал ширине плеч и толщине шеи.

В отделении полиции к Жуковскому относились снисходительно, никто не знал его имени – обходились фамилией. Начальство считало, что серьезную работу ему поручать никак нельзя, отчего и нагружало его всеми нераскрытыми, «темными» делами, которые готовились к сдаче в архив. Жуковский раз в месяц получал кипу папок и исчезал. Начальство радовалось, что сотрудник при деле и не мозолит глаза своим несуразным видом. Время от времени Жуковский появлялся в дежурной части, волоча за шкирку или подгоняя пинками кого-то из разыскиваемых уголовников. На вопрос: «Где ты его взял?», капитан обычно отвечал, что увидел на улице, и привел для опознания. После чего волок задержанного к стенду с портретами объявленных в розыск и снимал отпечатки пальцев.

Жуковский, несомненно, был любимцем судьбы и отличался феноменальным везением. За долгие годы такой необычной практики поимки преступников у него не было ни одного прокола. Все, кого он приводил в отделение, оказывались жуликами, добропорядочных граждан он словно не замечал. Начальству нравился рост процента раскрытых преступлений. Однако манера работы Жуковского начальство раздражала, и поэтому оно Жуковского недолюбливало.

Пауза затянулась, вид думающего капитана перестал казаться мне забавным и, более того, начал навевать тоску. Чтобы разрядить обстановку и вывести Жуковского из транса, я, сам себе удивившись, предложил:

– Завтра я могу сделать пациенту гипноскопирование и, возможно, нам удастся составить фоторобот преступника.

Вообще-то расследование – это не моя задача, нужно было бы делегировать ее полицейским-экспертам, но я специалист в области гипноза, к тому же, по-человечески хотел поддержать капитана. Жуковский энергично растер лоб своими ручищами и сверкнул на меня черным глазом.

– Добре! Так, я завтра подскочу и мы его, голубчика, срисуем! Ну, доктор, я побежал, не серчай – служба. Надо мне еще в одно местечко проскочить, не поверишь, черт знает что – ограбление ювелирного.

Жуковский стремительно двинулся к двери, но на пороге внезапно остановился и обернувшись ко мне, заговорил громким шепотом.

– Доктор, я тут хотел поинтересоваться… Ты не знаешь, золото там или серебро – это слабительное?

От неожиданности вопроса я на несколько мгновений онемел. Однако врач, как человек ученого звания, на вопросы, даже такие вот нелепые, должен давать исчерпывающие ответы.

– Вещества aurum и argentum, которые вы, капитан, по-житейски называете золотом и серебром – это металлы. Они являются проявлениями Гелиоса и Селены, и давно известны медицине. Определенно используются в ряде лекарственных соединений в аллопатии и активно применяются в гомеопатии. А чем, собственно говоря, вызван вопрос?

– Доктор, я ничего не понял из твоих «патий». Попробую объяснить, ведь это явно по твоей части. Короче, намедни, недалеко отсюда был ограблен ювелирный магазин. И не магазин даже, а так – лавчонка. Воры взяли изделия из серебра и из белого золота без камней. Побрякушки из обычного золота почему-то не тронули. Я вот и не могу понять –почему, скажи, не украли цацки с камнями? Они ведь дороже? И почему их интересовали только серебро и белое золото?

По мере вопросов тон голоса моего собеседника снижался, и он явно готовился впасть в ступорозное состояние. Я, как врач, не мог этого допустить и пощелкал перед лицом капитана пальцами.

– Жуковский, а причем здесь я?

– Да, чуть не забыл. В тот же день на Львином переулке часть украденных изделий

была обнаружена дворником. Так вот, он утверждает, что побрякушки нашел натурально в говне. Понимаешь, я и дивлюсь, они что, магазин взломали, чтобы золотом срать?

Я был так ошарашен услышанным, что даже не отреагировал на очевидное мужланство полицейского. Хотя обычно в таких ситуациях я не даю спуску и делаю замечание. Не приличествует образованному человеку, к тому же представляющему закон, выражаться как… Впрочем, не важно, кто именно.

– Жуковский, а дворник ничего не перепутал? Может быть, преступники в спешке обронили часть ворованного и случайно попали, скажем, в собачьи фекалии?

– Нет, там служит опытный человек из старинной дворницкой династии, еще от татарских людей род ведут. Он в дерьме разбирается, как ты – в пилюлях. Если сказал, что высрали, значит, так оно и есть.

Не имея готовых гипотез, могущих удовлетворить капитана, и несколько утомившись его манерой разговора, я согласился сходить с ним на место находки на следующий день.

Лев начал ворочаться в забытьи и что-то бормотать. Мне стало не до праздных разговоров с Жуковским, и мы достаточно сухо простились.

Оставшись с пациентом наедине, я ввел ему десять кубиков успокоительного и обтер раствором уксуса. Когда я менял влажную повязку, прикрывавшую льву глаза, он вновь забормотал. Я невольно прислушался, но мало что разобрал. К тому же пациент явно бредил, вспоминал родную Африку и каких-то жирафов, крокодилов. Спустя семь минут лекарство подействовало, лев перестал бредить, стал дышать глубже – успокоился. Дождавшись, когда пациент заснет, я вызвал в качестве сиделки одного из подьячих. Это был уже знакомый мне Михаил. Толковый парень, он быстро уяснил, что нужно делать и главное – звать меня, если в состоянии больного наступит хоть малейшая перемена. Закончив инструктаж, я вышел в соседнюю комнату, где, поскольку время было ночное, прилег на софу отдохнуть. Остаток ночи прошел без происшествий.

III

Без четверти десять был подан завтрак – яйца, сваренные вкрутую, сыр, вологодское сливочное масло и жаренная ветчина. Обычно я предпочитаю выходить к столу в более раннее время, но, учитывая беспокойства вчерашней ночи, был рад, что удалось выспаться. Сливки принесли в изящном кувшинчике, стилизованном под Казанский собор. А кофейник походил на Ростральную колонну. Явный китч, но туристов подобные изделия неизменно приводят в восторг, и подьячие делают их в больших количествах.

Компанию мне составил давешний знакомый – Федор. Он оказался человеком любезным и, несомненно, образованным. За завтраком мы обсуждали всякие пустяки: уточек Юсуповского сада, последний фейерверк на Дворцовой и другие приятные события.

Завтрак – важнейшая трапеза. Недаром великий Суворов наказывал: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу». А на качество пищеварения легкая необременительная беседа оказывает самое благотворное влияние.

После завтрака мы прошли в соседнюю комнату проведать пациента, который по-прежнему спал. Это был, несомненно, добрый признак и я, пребывая в превосходном состоянии духа, отпустил Михаила отдохнуть.

Федор сказал, что ему поручили оказывать мне всяческое содействие и служить в некотором роде посредником между высокопоставленными господами… – он ткнул указательный палец в потолок и заговорщически подмигнул, – и господином доктором, то есть мной, а также поинтересовался поведением своего товарища.

В ответ я дал самую лестную оценку Михаилу. Поведал о событиях прошедшей ночи и состоянии пациента, опустив, впрочем, детали, не имеющие отношения к делу. Кроме того, я выписал некоторые рецепты, попросив доставить лекарства не позднее обеда, и оговорил круглосуточное дежурство опытной сиделки у постели больного.

Федор предложил, чтобы, учитывая размеры больного и состояние его здоровья, наряду с сиделкой в комнате находился кто-нибудь из подьячих, скажем, Мишаня. Я выразил непременное согласие и крайне довольные друг другом, мы расстались.

Через час с четвертью приехала сиделка, миловидная женщина лет сорока по имени Дарья – опытная лицензированная медицинская сестра. Мы уже были знакомы, она ранее помогала мне лечить пациентов. Поздоровались сердечно, но с некоторым налетом чопорности, как предписывают правила профессиональной этики. Не успел я ввести сестру в курс дела, как к нам присоединился Михаил, успевший, по его выражению, немного «соснуть» и поэтому чувствовавший себя превосходно. Увидев, что сиделка – достойная, зрелая женщина, а не молоденькая ветреная выпускница лицея, он немного огорчился. Эмоции столь явно отразились на его лице, что такому опытному физиогномисту, как я, не составило труда сделать вывод: «То, что хорошо для врача, не всегда хорошо для подьячего».

Ближе к вечеру объявился Жуковский. Сиделка при встрече с ним пунцово зарделась и уронила на пол шприц с лекарством. Михаил недовольно насупился и отошел к окну. Я также не остался равнодушным, но, как воспитанный человек, скрыл свои эмоции. Лев, казалось, никак не отреагировал. Он по-прежнему лежал, размеренно дышал и эпизодически вздрагивал во сне.

– Доктор, я жду тебя внизу, идем разбираться с дерьмом.

Сестра стала не просто пунцовой, а приобрела пикантный фиолетовый оттенок, томно закатила глаза и медленно сползла вдоль стены. Михаил с любопытством уставился на меня и заржал спустя несколько секунд. Лев… Да бог с ним, с больным! Я был просто взбешен очевидной беспардонностью капитана и, чтобы как-то разрядить ситуацию, немедленно вышел из комнаты. Как и следовало ожидать, Жуковский даже не подумал принести извинения. Он просто не заметил, не понял всего произошедшего! Не помню, как мы оказались на улице.

Шел мелкий дождь. Он едва слышно, убаюкивающе шумел. Мы, врачи, такой шум называем «белым», он очень полезен для здоровья в целом и для психики в-частности. Вода пузырилась в ручейках, бегущих вдоль улицы. Картина умиротворенной природы несколько меня успокоила. Мы перешли Львиный мост, его стражи, товарищи пострадавшего, приветливо заворчали и отсалютовали нам хвостами.

– Доктор, давай по пути заскочим в одно место. Надо жалобу разобрать. Да и вообще шмон навести.

– Жуковский, если у вас есть неотложное дело, я могу подождать на улице.

– Да нет, доктор, не бузи. Мне нужна твоя помощь. Ну, помоги как товарищ. Жалобу одна старушка подала, утверждает, что в китайском ресторанчике разводят свиней. Прикинь, натурально, устроили свиноферму. Старая в деревне жила и божится – слышала ночью голоса или как там, хрюканье свиноматки и поросенка! Я и прошу тебя, давай зайдем. Ты, как врач, проверишь там гигиену или еще что?

Конечно, это не моя обязанность – проверять санитарную обстановку, но свиноферма в центре города? Я был заинтригован и энергично шагнул в предупредительно открытую капитаном дверь ресторана.

Едва переступив через порог, Жуковский зычно затребовал подать ему «самого главного китайца». Навстречу нам выбежал, кланяясь, малорослый мужчина азиатской внешности и стал предлагать свои услуги господину капитану.

Внимательно осмотрев его, я пришел к выводу, что это скорее кореец, родившийся в Самарканде, но никак не китаец. Прожив много лет на Востоке, я легко различу представителя народа хань и корейца. Хозяином ресторана может быть только хань.

– Жуковский, это не хозяин. Впрочем, неважно, велите ему проводить нас на кухню и в подсобные помещения.

– Будет исполнено, господин доктор. Эй, ты слышал, что начальство велит, шевелись, каналья! – капитан включился в игру.

Кореец беспрекословно выполнял все наши пожелания и час спустя, после осмотра интересующих нас помещений, мы покинули ресторан, выяснив некоторые вещи. Первое – это был ресторан южно-китайской кухни. Второе – интерьер ресторана был оформлен в традиционной для подобных заведений манере: много красного цвета, много золотого, везде драконы. Эти мифические животные были вышиты на ширмах, отгораживающих столики, на скатертях, покрывающих столы, даже на посуде и на салфетках! Третье – в ресторане не было свинарника. У меня имелись определенные претензии к чистоте, но животных там не выращивали.

Жуковский был посрамлен и пристыжен.

– Это же надо, так слепо верить голословным утверждениям пожилой дамы! – сказал я. – У меня была пациентка, которая утверждала, что она лично была любовницей императора Наполеона. Или вот еще, вспоминаю пациента, уверенного, что он и есть Наполеон Буонапарт, но отказавшегося признать в этой пожилой даме свою любовницу!

IV

Расспросы дворника, и вправду очень уважаемого человека и ценного работника, ничего не прояснили. С его слов, фекалий была, фигурально выражаясь, – куча. Он таких куч раньше не видел. Можно было подумать, что опорожнилась бочка, перевозившая лошадиный навоз, но это был не навоз. Дворник оказался работником добросовестным, из-за чего провести биологическую экспертизу фекалий не представлялось возможным.

Мы вернулись в дом, в котором разместили раненного льва, и отобедали. К столу подали борщ с пампушками, студень и мясную солянку. Были также рыбные расстегаи, маринованные грибочки, квашенная капусточка с клюквой. От спиртного я воздержался – предстояло гипноскопирование. Федор и Жуковский последовали моему примеру, пропустили лишь по рюмочке беленькой перед едой в качестве аперитива. После обеда мы выпили кофе, о делах не было сказано ни слова.

Медицинская сестра помогла мне вымыть руки и облачиться в стерильный белый халат. Я подошел ко льву. Существует несколько способов проведения гипноскопирования. Я предпочитаю методику, описанную великим Франсом Антоном Месмером в 1766 году в диссертационной работе под названием «О животном магнетизме и влиянии звезд и планет как лечебных сил». Никто не понимал природу животного магнетизма лучше маэстро!

Я наложил руки на лоб льва и сосредоточился на своих чувствах. На первом этапе мне было необходимо внушить пациенту покой, расслабление, уверенность, и я справился с этим. После того, как раппорт был установлен окончательно, наступило время непосредственно гипноскопирования. Надо сказать, что это энергетически затратная процедура, могущая измотать и сжечь неопытного врача. Необходимы аккуратность и терпение.

Настроившись на бессознательное больного, я открыл свой ум образам. К моему разочарованию, ничего конкретного уловить не удалось. Я увидел нечто похожее на морду крокодила на длинной шее жирафа. Образ был неустойчивым и постоянно перемежался воспоминаниями льва об африканском детстве. Впрочем, возможно и сама эта жирафо-крокодилья животина была детским переживанием. Неожиданно я почувствовал сильный страх и мой лоб покрыла испарина. Это была часть эмоций, вызвавших у льва шок. Невольно я отшатнулся. Дарья – опытная медицинская сестра, поддержала меня за локоть и промокнула стерильной салфеткой пот. Завершение сеанса прошло без происшествий.

Окончив гипноскопирование, я дал указание сестре ввести льву десять кубиков снотворного и рассказал об экспериментально полученном материале присутствующим в комнате. Жуковский растер лоб кулачищами и жалобно посмотрел на меня.

– Доктор, а без портрета искать как же?

– Я учился в Строгановском училище и могу попробовать нарисовать увиденное вами, это, наверное, помогло бы полиции, – предложил Федор.

Жуковский ожил и скомандовал подать ватман, карандаши и все необходимое для господина художника. Капитан не умел льстить, но в этот раз вышло неплохо.

Составление портрета преступника сродни обратному гипноскопированию. Передо мной стояла задача внушить художнику искомый образ со всеми возможными деталями. Федор снял пиджак и закатал рукав рубашки. Дарья ввела ему внутривенно кубик стимулирующего препарата, я взял его за левую руку – сосредоточился…

Работа закипела и через четверть часа мы склонили головы над столом, рассматривая странный гибрид, увиденный мной в бессознательном раненого.

Страшная зубастая голова разместилась на длиннющей шее и была украшена двумя, явно жирафьими рогами. Почему-то и голова животного, и его длинная шея были покрыты крупной чешуей. Необходимо заметить, что образ, который видишь у себя в воображении и образ, запечатленный в рисунке, – это, как говорится, две большие разницы. Я смутно чувствовал, что где-то встречал подобный портрет. Но где?

– Ну, и что это за помесь капкана с водосточной трубой? – требовательно спросил Жуковский, обводя взглядом всех присутствующих.

Нам нечего было сказать капитану, и пауза затягивалась. Неожиданно Дарья молча, по-бабьи, заплакала. Строгость, с которой был задан вопрос, оказалась последней каплей, переполнившей чашу волнений сегодняшнего дня. Необычайно крупные слезы рождались в уголках ее глаз и текли по пухлым щекам. Я не оправдываю Дарью, несомненно, лицензированная медицинская сестра не должна себя так вести, но она еще и женщина! Оказавшаяся, к тому же, в эпицентре необычной и страшной истории.

– На, вытри нюни! – капитан протянул Дарье носовой платок.

Женщина благодарно взглянула на него и принялась вытирать слезы. Ярко-красный с золотом платок! Мое сердце учащенно забилось.

– Сестра, передайте мне платок! Жуковский, откуда он у вас?

– Чё сразу откуда, так, подарил один.

– Жуковский, меня не интересует, как вы его приобрели, мне важно, как это оказалось у вас! – я, наконец, получил требуемую вещь в свои руки и развернул платок.

– Китаец, шельма, сунул в качестве презента. Боже, да это же он! – полицейский, отрыв рот, ткнул пальцем в платок. – Но кто это?

– Жуковский, вы не поверите, мы установили преступника! – волна эйфории захлестнула меня и, уже не сдерживая эмоции, я продолжил. – Все сложилось, это дракон!

– Доктор, объясни толком, что сложилось?

– Дамы и господа, прошу вашего внимания! Первое – на платке, подаренном господину полицейскому представителем китайского ресторана, изображен Дракон. Это древний кумир народов Срединной империи. Второе – на рисунке, сделанном Федором, также изображено это существо, в чем может убедиться каждый из присутствующих! Третье – раны на теле пострадавшего оставлены тремя когтями, что характерно для драконов, птиц, динозавров, но никак не для млекопитающих. Четвертое – это кража! Из магазина похищены изделия из драгоценных металлов белого цвета без камней! Господа, все сходится! – от волнения у меня перехватило дыхание.

Присутствующие в комнате продолжали молча и недоуменно смотреть на меня. Неожиданно они взорвались вопросами.

– Доктор, а золото он жрал зачем? Не томи!

– Господин доктор, вы ничего не путаете? Возможно, ваши умозаключения ошибочны?

Я продолжил объяснение.

– Жуковский, господа! Украден металл белого цвета. И существо действительно похитило его, чтобы съесть. Только искало животное не серебро и не золото, не эти вещества были необходимы его организму. И организм отторг чужеродное! Другой белый металл был ему нужен – платина. Дело в том, что драконы нуждаются в катализаторе горения. Соединяясь с метаном и водородом, а именно эти газы вырабатываются в кишечнике дракона, платина порождает огонь! Мы имеем дело с молодым драконом, не обретшим еще все свои атрибуты. И, наконец, господа, пятое – однажды во время посещения Харбина мне довелось беседовать с одним китайским коллегой. Он рассказал мне очень любопытную историю. В эпоху Троецарствия в Поднебесной наступил страшный голод. Люди умирали, как мухи. Страна обезлюдила и скатывалась в варварство. Так вот, в это тяжелейшее время империю спас дракон Джао. Он научил людей выращивать и употреблять в пищу свиней! По представлениям китайцев, драконы – непревзойденные специалисты по части этих животных! Жуковский, я приношу вам свои извинения. Моя ирония была неуместной. Старушка действительно слышала свиной визг, только производил эти звуки дракон!

– Господин доктор, спору нет, все пять доказательств действительно убедительны. Но, причем здесь нападение на льва? И как этот кошмар появился в наших краях? – Федор с иронией смотрел на стол, сравнивая свой рисунок с изображенным на платке драконом.

– Шесть – драконы и тигры – издавна враждуют. Традиционный в китайском искусстве сюжет – схватка этих животных. Дракон перепутал! Он принял льва за тигра и начал охоту. Дракон спрятался в тенях и стал по-свинячьи взвизгивать, приманивая кошку. Нашего пациента, по всей видимости, спасло то, что в природе львы не охотятся на свиней. И двигало им во время прыжка любопытство, а не алчность, которая ослепила бы тигра. Тигр был бы обречен, лев успел отпрянуть и выжил.

Я услышал шорох за своей спиной и поспешно обернулся. Лев смотрел на платок желтыми немигающими глазами, шерсть на его загривке вздыбилась, нижняя губа подрагивала, обнажив страшные клыки. Во всем теле животного чувствовалось чудовищное напряжение.

– Вот и седьмое доказательство, окончательное. Он узнал его! – Федор указал на льва.

– Сестра, двадцать кубиков успокоительного. Михаил, помогите Дарье. Федор, успокойте льва, в конце концов, это ваш служащий! Жуковский, уберите платок и рисунок, – во мне проснулся доктор и я четко отдал необходимые распоряжения, как и положено представителю врачебного цеха.

Не прошло и нескольких минут, и лев мирно спал, положив на лапы тяжелую голову. Жуковский спешно убежал в отделение размножить портрет дракона и доложить начальству о результатах расследования. Федор, уточнив у меня некоторые детали и условившись с капитаном о совместных действиях, отбыл на встречу со старейшинами подьячих. Мы с Дарьей до вечера следующего дня занимались своей рутинной работой – выхаживали пациента. После того, как состояние льва улучшилось, и он явно пошел на поправку, я, проинструктировав сменившую Дарью сиделку – молодую-таки девицу! – уехал домой.

V

По прошествии нескольких дней ко мне приехал Федор. Он передал мне от подьячих чек на сумму, несколько превышающую мой обычный гонорар, против чего я не возражал.

На улице шел мелкий дождь. Я предложил Федору немного отдохнуть и погреться. Он охотно согласился, снял мокрую кожаную куртку, повесил ее в прихожей – стечь и просушиться. Мы сели около камина, от предложенной кубинской сигары подьячий деликатно отказался и достал коробку папирос «Богатырские». Закурили каждый свои. Из прессы я уже знал о неудаче полицейского управления в поимке «дракона из Львиного переулка», как его назвали газетчики. Полиция и отряд добровольной дружины подьяческого сословия прочесали все окрестности, неоднократно перетряхивали китайский ресторан – все тщетно. Дракон, казалось, исчез, но где может затаиться столь огромное существо? А между тем, пожарные уже норовят списать на него все городские пожары за этот год и требуют от казны дополнительных ассигнований. Владельцы ресторана подали жалобу градоначальнику на понесенные вследствие облавы убытки. Подьячие вынуждены по ночам караулить львов, из-за чего упала производительность труда, и в городе образовался дефицит сувенирной продукции. Федор рассказал мне о не попавших в прессу деталях этой операции. Особенно забавным мне показался эпизод, в котором Жуковский заказал кузнецам с Литейного гигантские наручники!

Журналисты увидели Жуковского с чудо-наручниками и запели старую песню о полицейском государстве и готовящихся репрессиях. Полицейское начальство, прочитав газеты, устроило Жуковскому страшный разнос.

– Виданое ли дело! – возмущался Федор. – А Мишаня не стрижется, не бреется, требует называть себя Михаилом сыном Божьим, борцом со змием. А сам сколотил из молодежи шайку и призывает к китайскому погрому! – мой собеседник был явно расстроен происходящими событиями.

– Федор, в ближайшее время можете спать спокойно, дракон не объявится.

Подьячий был явно удивлен и молча уставился на меня. Я был удовлетворен произведенным эффектом.

– Как знает любой ребенок нашего города, нежить не может появиться из ниоткуда, необходим материальный субстрат – лучше скульптурное изображение. В нашем случае в роли такого субстрата выступает совокупность рисунков дракона в интерьере китайского ресторана. Однако, в отличие от скульптуры, этот субстрат слаб и может явиться проводником для материализации лишь под мощным влиянием Селены. Я провел некоторые изыскания в библиотеке Русского географического общества, где, как вам известно, я состою. Так вот, сведения о схожем феномене содержатся в трудах Марко Поло. Хотя ряд авторитетных специалистов в этой области считают, что португалец преувеличивает силу ночного светила. Они – и я присоединяюсь к их мнению – полагают, что дополнительным проводником послужил архетип.

– Господин доктор, не скрою, мне доводилось читывать кое-что из работ профессора Юнга, но все же поясните, при чем здесь архетип и когда объявится чудовище?

– Объединять Дракона и Зверя – это большое заблуждение. Само имя этого животного произошло от греческого «derkein», что значит «видящий». Дракон издревле считается аллегорией пророчества и мудрости, как, впрочем, и королем воров. В китайской мифологии схватка дракона с тигром символизирует базовые противоречия: между небом и землей, верхом и низом, мужским и женским, светлым и темным, и т.д. «В самый темный час рождается утро» – гласит даосская мудрость. «Янь» и «инь» едины в своей дуальной борьбе. Когда единство приходит в движение, его дыхание порождает мужское начало, когда останавливается – женское. Оба начала одухотворяет энергия «ци» и порождает, таким образом, пять стихий, которые образуют десять тысяч вещей, следуя незыблемым законам «ли» и подчиняясь математическим принципам космоса – «со». Это знание намного древнее европейского. Если есть китаец и тигр – дракон объявится непременно. Заметьте, Федор, наш цех был категорически против закрытия Аптеки в Львином переулке. Ведь еще Блок написал: «И повторится все как встарь. Ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь». Заметьте, Федор, никакого китайского ресторана! Поэт всегда ценнее торговца, особенно в нашем городе. Поэт творит Петербург, созидает миф, приращивает богатство, а торговец его распродает. Ужасное варварство – разрушить магию поэта и открыть в старейшей аптеке закусочную. Что мы имеем в результате? Мост, как древний символ соединения неба и земли, львов, да китайский ресторан в придачу, отчего бы к этой компании не присоединиться дракону? Федор, поймать дракона не по силам ни полиции, ни вам, ни кому-либо другому. Он будет бесконечно возрождаться, чтобы вместе со львом превращаться в «змею, кусающую себя за хвост»! «Уроборос» – это вечность, порочный круг циклов всеобщего проявления. А ведь это можно и нужно было предвидеть!

– Что же делать, господин доктор? Что же делать?

– Не знаю, Федор… В ночи, когда Селена входит в свою полную силу, прячьте львов и обяжите китайцев кормить дракона. Говорят, он очень любит свиней. И да наградит господь разумом высочайших и честностью остальных чиновников…

История вторая. Ночной пациент

I

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел в одну из тех стылых зимних ночей, когда хороший хозяин собаку из дому не выгонит. На дворе стоял декабрь. Не самый комфортный месяц для жизни в Санкт-Петербурге. За моим окном сильный ветер громыхал листами железа, покрывающего крыши в центре города. Он был настолько силен, что, казалось, еще час-другой и разметает по всему свету жалкие домишки, построенные по приказу Великого Императора в неприветливом северном краю. Уничтожит все, чем гордятся тщеславные горожане, и вернет болотам первозданную девственность и безлюдность.

Жизнь в столице закаляет людей. Истинного петербуржца легко можно узнать в любой толпе по тому пренебрежению к капризам природы, которое он демонстрирует безо всякой для себя выгоды. Просоленные балтийские штормы с детства закаляют его характер и формируют определенное, чуть ироничное отношение к жизни. Благодаря этой психологической установке светская жизнь в столице в зимнее время становится особенно блистательной. Публика же попроще, лишенная доступа в свет, развлекается в многочисленных барах, трактирах и прочих питейных заведениях. И чем короче становится световой день и злее стужа, тем шире реки пива и кофе, протекающие там.

Я же, напротив, коротал вечер дома, уютно устроившись у камина. Хороший цейлонский чай и жаркий огонь, согревающий ноги, позволили с наслаждением предаться чтению одного модного романа и почти отвлекли меня от болезненных ощущений. Надо сказать, что я был не совсем здоров.

Неделю назад изрядный ущерб моему здоровью нанесла одна подлая ведьма, которой я, повинуясь долгу врача, невольно перешел дорогу. К сожалению, вероятность магического столкновения – неотъемлемая часть нашей профессии. Как гласит одна из медицинских аксиом: «Ищи, кому выгодна болезнь пациента». Только установив всех, кто заинтересован в болезни, врач получает возможность снять проклятие, ставшее причиной расстройства.

Известны случаи воздействия родовых проклятий, передающихся, скажем, по мужской линии от отца к сыну через многие поколения семьи. Такие ситуации редки, но успех в лечении родовых проклятий способствует славе лекаря и, как следствие, расширению его практики. Хоть и труден поединок с непредсказуемым результатом, но это честное противоборство. Врач, словно сапер на минном поле, обезвреживает одну мину за другой. По большому счету, он борется с самим собой: аккуратность в действиях, широкий кругозор, неумолимая воля неизменно приводят к победе. Как говорится: «враг есть враг, и отношение к нему должно быть беспощадным».

Важно не расслабляться, и не упустить момент магического столкновения с персоной, наславшей порчу. Иногда это необразованный деревенский колдун, действующий больше по наитию, нежели понимающий смысл своих смехотворных усилий. Такой противник не в состоянии причинить особенного вреда дипломированному врачу. Где ему совладать с лезвием медицинской логики, отточенным научными штудиями в Университете и практическим опытом.

Ранение, о котором я упомянул выше, было получено в ситуации иного рода. К сожалению, в наш век многим людям деньги представляются мерилом успеха. В погоне за презренным металлом они не останавливаются ни перед чем. А врачи – тоже всего лишь люди…

Сама традиция, согласно которой пациент платит за лечение болезни, провоцирует нечистоплотных коллег к затягиванию терапии. В арабском мире, к слову, это абсолютно невозможно, там врач получает гонорар, пока пациент здоров! Мы же в Европе лишь говорим о необходимости поставить во главу угла принципы здорового образа жизни и профилактику болезней. Пока изготовление лекарств отдано на откуп негоциантам, это будут только разговоры. Слишком много денег крутится в фармацевтическом бизнесе.

Конечно, врачи, назначающие неэффективное лечение с целью затянуть терапию или даже получить отступные от фармацевтической компании, достойны презрения как люди, позорящие наш славный цех. Но те, кто используют в тех же недостойных целях магию, на мой взгляд, худшие из преступников! Эти предатели наносят свой подлый удар исподтишка, пользуясь доверием коллеги.

Вот суть столь трагично сложившейся для меня ситуации. Несколько месяцев назад ко мне за помощью обратился пациент. Его положение в обществе заставляет меня быть особенно деликатным, поэтому обойдемся без имен и назовем его N. Господин N – один из богатейших людей столицы. Свое состояние он нажил на торговле сахаром. И словно в насмешку, судьба лишила его возможности чувствовать сладость жизни. До обращения ко мне господин N долго и безуспешно лечился в одной весьма респектабельной клинике, расположенной на Невском проспекте. Я неоднократно бывал в этом лечебном учреждении и неизменно приходил в восторг от убранства покоев, выдержанных в персиковых тонах.

Лечащим врачом господина N была хозяйка клиники. По упомянутым выше причинам, я ограничусь намеками, хотя видит Бог, эта порочная женщина достойна публичного позора. Однако интересы пациента превыше всего!

Узнав о желании пациента сменить лечащего врача, она продемонстрировала свою двуличность. На словах выразила согласие с этим решением и даже дала мне неплохую характеристику, на деле же наложила на пациента сильнейшее проклятие. По ее разумению, я был не в состоянии распознать этот заговор, следствием чего должны были стать ухудшение здоровья пациента и его неизбежный возврат в «персиковую клинику».

Случилось так, что коварство не удалось – я безо всякого труда установил суть проклятия и приложил все усилия для его скорейшей нейтрализации. Я допустил лишь одну оплошность, оказавшуюся роковой. Были тому виной этические ограничения или мой некоторый провинциализм, – но я слишком поздно догадался, кто стоит за этим проклятием. За что и поплатился. До сих пор с дрожью вспоминаю белесые глаза старой мегеры в момент, когда она нанесла мне сокрушительный по своей мощи удар.

Опыт, бесценный опыт, приобретенный на Восточных окраинах Империи, спас меня. Впрочем, без последствий не обошлось. Мои внутренности словно прижгло раскаленным железом. Пропущенный удар был такой силы, что в одно мгновение я потерял почти всю киноварь.

Даосские мудрецы указывают: киноварь – это не только одна из эманаций магической субстанции, необходимого условия для магической практики, но и энергия времени. Чем меньше запас киновари у человека, тем быстрее он умрет. И, напротив, поддерживая должный запас киновари в организме, можно достичь бессмертия. Уж не знаю, насколько это правда. Наша Европейская наука, как известно, смотрит на Восток с изрядным высокомерием. Между тем, даос, поведавший мне тайну киновари и научивший некоторым приемам восстановления ее уровня, по словам сведущих людей, живет на этом свете уже пятую сотню лет!

Благодаря ли воле Провидения, или тайным восточным искусствам, которыми немного владею, но я выжил. Скажу прямо: к счастью – не только выжил, но и вылечил пациента; к сожалению – не мог ответить ударом на удар. Дело не в знаниях и умениях – и того, и другого у меня в избытке. И не в отсутствии психологии победителя – без воли к победе на Восточных окраинах Империи не выжить. Слишком мощный клан стоит за этой ведьмой. Что может противопоставить магической мощи, светским связям, чудовищному размеру кошелька старинного петербургского медицинского клана врач, вернувшийся не так давно в столицу и еще не обзаведшийся должным числом друзей и покровителей? Мне просто не поверили бы, осмелься я рассказать о том, что творится за персиковым фасадом. И что хуже, это могло быть воспринято как проявление зависти и неэтичной конкуренции. Да и магический поединок невозможен. Я еще слишком слаб, а враг надежно защищен своими слугами и учениками.

Лишенный не только возможности отомстить, но даже предать огласке произошедшее, более недели я занимался интенсивным самолечением. Впрочем, мой закаленный жизнью в не лучших местах мира организм благодарно отозвался на проявленную о нем заботу.

Ежедневные сеансы самогипноза и специальный комплекс упражнений Ци-Гун в сочетании с асанами Хатха-йоги способствовали восстановлению уровня киновари и баланса жизненной энергии. Использование в соответствии с принципом Ненцки prodrug-терапии, а также строжайшее соблюдение диеты быстро направили мое тело на поправку. Душа же продолжала кровоточить, и я хандрил, изыскивая причины этому и в потере семи килограммов веса, и в неприятной сухости слизистых в результате атропиноподобного действия Extractum Belladonnae spissum, и особенно в вынужденном ограничении своего пищевого рациона овсяной кашей и кефиром: продуктами, вырабатывающими необходимую для лечения слизь, но отвратительными на вкус!

Впрочем, никто не может упрекнуть меня в недостатке силы воли, я достойно выдержал испытания, выпавшие на мою долю. Я не курил табаку, не пил кофе, не ел мяса. И уже приступил к некоторой ограниченной практике, избегая, впрочем, сложных случаев до полного восстановления собственного здоровья.

На сегодня прием пациентов был окончен.

Как сказано ранее, я наслаждался чтением и горячим чаем, когда в дверь моей квартиры постучали.

Открывая, я тешил себя иллюзией, что это соседям понадобился совет или они решили развлечься беседой. Но, как только я увидел гостя, мои иллюзии развеялись, как дым.

За дверью стоял подъездный домовой.

Вообще-то в столице домовых много, официально числятся помощниками дворников. Не знаю, тяга ли восточных людей к кумовству и землячеству тому виной, или какая другая есть причина, но большая часть домовых – приезжие. Домовой, поддерживающий порядок в нашей парадной, – не исключение, его зовут Ильдар и родом он из степей Прикаспия. Существо это небольшого роста, не более метра. Имея хлипкое сложение и безобразную осанку, домовые избегают людей. Ильдар старается выполнять свои обязанности по поддержанию порядка в парадной по ночам, когда жильцы спят и не могут его увидеть.

И вот это в высшей степени нелюдимое существо стучит в дверь моей квартиры. Не нужно обладать особым умом, чтобы понять причину, объясняющую подобное поведение, – мои услуги понадобились кому-то из нежити. Да не просто кому-то, а тому, кто не дружит с птицами, иначе пациент мог бы воспользоваться почтовой службой, что, несомненно, быстрее и связано с меньшими хлопотами, нежели привлечение домового к роли вестника.

– Кто болен?

Домовой опешил и испугано загукал. Цепь моих рассуждений была ему недоступна.

Я почувствовал некоторое удовольствие от ощущения интеллектуального превосходства и тотчас устыдился своего чувства. Действительно, как можно состязаться в уме с домовым? Это дает знать о себе комплекс неполноценности, сформировавшийся у меня после столкновения с подлой ведьмой!

Домовые – существа, конечно, недалекие, но очень сенситивные. Они превосходно улавливают малейшие оттенки настроения собеседника.

– Доктора ждут внизу, это срочно, – домовой чувствовал, что я безопасен, но по привычке кратко сформулировал мысль, а выполнив поручение, тут же отвел мой взгляд.

Зная из опыта, что пытаться увидеть домового, когда он этого не хочет и отводит человеку глаза – занятие неблагодарное, я вернулся в квартиру и принялся собираться на вызов.

Сборы не отняли много времени. Первым делом я выпил лекарство. В этом не было бы нужды, оставайся я дома. Но вызов к пациенту требовал мобилизации всех моих еще до конца не восстановленных сил. Профессионал обязан гарантировать пациенту достаток сил и средств, имеющихся в арсенале доктора и необходимых для оказания помощи.

Затем я переоделся в удобную одежду. Основатель нашего цеха великий Гиппократ наказал врачу носить одежду простую, но достойную и опрятную, дабы самим видом своим врач подвигал больного на благочестивые размышления. Я накинул непромокаемый широкий плащ с капюшоном из тех, что носят капитаны норвежских торговых судов. Взял свой уже несколько немодный, но горячо любимый врачебный саквояж. Я имею одну слабость – не могу расстаться со старыми, надежными вещами. С ними так много связано! Мне кажется, что само наличие в моей руке врачебного саквояжа придает мне дополнительные жизненные силы. Проверил запас денег в кошельке. Ведь неизвестно, кто за мной приехал и как удастся договориться насчет обратного пути. На дворе стояла ненастная погода, время было ночное, я знал, что нахожусь в плохой форме, и хотел быть уверенным в своем благополучном возвращении домой. Оружие я решил не брать, ограничился зонтом-тростью.

Должным образом экипированный, я вышел на улицу.

II

В переулке стоял крытый экипаж, запряженный четверкой великолепных лошадей. На козлах сидел громадный кучер столь важного вида, что можно было подумать – он из княжеского двора. Поражал вид богатейшей ливреи, проглядывающей из-под распахнутого плаща. На ней недвусмысленно в свете Селены вспыхивали мрачным огнем настоящие самоцветы, словно говоря неосторожному: «Остановись! Подумай, какое высочайшее положение должны занимать в обществе хозяева эдакого кучера!».

Я становился, лишенный дара речи. Но нет, не показная роскошь удивила меня, бывал я во дворцах восточных деспотов, где в гигантских аквариумах плавали ценимые много дороже золота ран-чу, чья стоимость лишь подчеркивалась крупными бриллиантами, вживленными в тела драгоценных рыб.

Личность сопровождающего карету была намного удивительнее! Всадник Аничкина моста из знаменитой четверки Клодта гарцевал вокруг экипажа. Он был безумно красив той античной мощью и первозданной животной грацией, что, увы, навсегда утеряны цивилизованными людьми.

Кучер даже не посмотрел в мою сторону, но я знал – ждет он именно меня. Я без промедления забрался внутрь, занял место на уютном кожаном диване. Экипаж рванул с места и понесся во весь опор.

Оглядевшись, я убедился, что нахожусь в карете один. Никогда прежде мне не доводилось выезжать к больному с подобной помпой. Кто же мой пациент и что с ним случилось? Несомненно, он принадлежит нежити, об этом свидетельствует способ, которым меня вызвали. Но карета и сопровождающий всадник! Видать, хозяин экипажа – очень важная персона и в мире нежити, и в мире людей. Дорога заняла около получаса, но мне не удалось ни на йоту приблизиться к разгадке личности таинственного ночного пациента.

Карета остановилась плавно, так, чтобы пассажир не ощутил толчка, и я его действительно не ощутил. Кучер был, несомненно, мастер своего дела и не зря носил столь вызывающе роскошную ливрею. Пора и мне проявить себя. С достоинством, приличествующим настоящему врачу, я вышел из кареты и очутился на поребрике около богатого городского дома. Не успел я сообразить, где нахожусь, как кучер со свистом протянул лошадей кнутом, и карета умчалась.

Всадник остался, но проку от него было мало. Он молчаливо, словно статуя, застыл на мостовой подле меня. Наверное, его заданием была роль охранника и не более того. Но кто тот злодей, защита от которого требует столь мощного телохранителя?

На память мне пришел вызов к подьячим, и мурашки пробежали по телу. Всякое может ожидать доктора в ночном Санкт-Петербурге! Хотя, возможно, виной невольной дрожи был лишь порыв ледяного ветра.

Успокоившись и осмотревшись, я понял, что нахожусь у дома Белосельских. Эта семья по праву принадлежит к узкому кругу столичной знати. О величине состояния Белосельских слагают легенды. Впрочем, это имеет малое отношение к сути происходящего.

Пострадавший находился передо мной. Мне надлежало выполнить врачебные обязанности не в отношении хозяев дома и даже не к прислуге я был приглашен.

В медицинской помощи нуждался охраняющий дом атлант.

От боли он балансировал на грани сознания и безумия.

Темная кровь сочилась из трещин на его могучем торсе.

– Как появились эти раны? – спросил я у товарищей пациента, находящихся рядом с ним.

– Шайка пачкунов неожиданно напала на него сегодня днем. Их усилия были бы обречены на провал, но они подло воспользовались нашей слабостью, ведь, как и другие представители нежити, под лучами солнца мы впадаем в спячку и практически лишаемся силы. Нападение, мы уверены, было подготовленным. Враги действовали организованно и стремительно. Менее минуты понадобилось им, чтобы нанести нашему товарищу ужасные раны. Для рисования магических graffiato (русск. – граффити) они использовали красную охру. И это были не просто граффити! Ранее мы уже сталкивались с пачкунами, и умеем защищаться от простого вандализма. Но эти рисунки придуманы кем-то хорошо понимающим в магии. Граффити оказались страшны не только воздействием непосредственно составляющих их символов. Великий Гелиос использовал их в качестве мишеней для своих смертоносных стрел. Божественные стрелы нанесли раны, которые вы видите, – ближайший атлант с болью посмотрел на меня. – Нашего несчастного товарища спасла Селена, ранее обычного взошедшая на небосвод. Присутствие Селены не позволило Гелиосу завершить гнусное дело. Как только он скрылся в своих чертогах, мы отправили за вами. Понимая, что подлые убийцы, осмелившиеся напасть на слуг Белосельских, не только безрассудно храбры, но еще и пользуются поддержкой некой могущественной персоны, потому не остановятся перед нападением на врача, мы приняли все возможные меры предосторожности. Отказались от услуг почты. Воспользовались каретой господ Белосельских с их любезного согласия. Для охраны привлекли всадника Аничкина моста, ловкость и сила которого может устрашить любого разбойника.

Атлант винил в трагедии прежде всего людей, и был в этом прав. Солнечный бог явился только исполнителем. Ослепленный своей ненавистью к нежити, возлюбленным друзьям Селены, он стрелял, не задумываясь. Так капризный ребенок сворачивает голову канарейке только по той причине, что мать наслаждается ее трелями, а он недополучает толику родительского внимания. Это жестокость бездумная по своей природе.

Большего осуждения заслуживают входящие в группировку фанатики, подло напавшие на неспособного защитить себя днем атланта, в особенности, таинственный колдун, составивший графическое заклятие и научивший бандитов рисовать смертельные символы.

Я был уверен, что колдун принадлежит к роду людей. Мне стало горько и стыдно за это. Однако какие бы чувства меня ни одолевали, я, как врач, не имею права бездействовать. Трезвый ум, умелые руки, любящее сердце – вот достоинства настоящего эскулапа.

Внимательно осмотрев раны, я убедился – без медицинской помощи пациент не проживет и суток. Гелиос добьет его первыми же лучами-стрелами, как только выведет свою колесницу на небосвод. Необходимо снять проклятие граффити, пока не кончилась ночь – время Селены.

– Подобные раны лучше всего лечить методом «наложения рук», когда доктор использует свою магическую силу для скорейшего заживления. Я владею этим методом, но слишком слаб в настоящее время для его применения, – я чувствовал себя виноватым за собственное бессилие.

Невольно в голове зазвучали филиппики, которые атлант в данной ситуации имел полное право обрушить на меня: «Хорош специалист! Его пригласили, а он не в состоянии оказать помощь, только карету зря гоняли!». Стыд душил меня и мешал мыслить здраво.

Должно быть какое-то решение. Если у врача не хватит сил для лечения пациента, то что? Неужели больной в этом случае обречен?

– Доктор, все, что угодно! Мы окажем любую помощь! Умоляю, скажите, что же нам делать? – вразнобой воззвали ко мне атланты.

– Одну минуту, господа, одну минуту, – какое-то воспоминание смутно проскользнуло в моей голове.

III

Я мысленно приказал себе успокоиться. Сделал несколько дыхательных упражнений, удерживая в фокусе внимания синий, желтый и красный цвета и обратился за помощью к Будде врачевания. Возникло видение библиотеки и старинной книги, лежащей на столе. Ну конечно – трактат! Усилием воли я вызвал в памяти текст врачебного канона Ибн-Сины.

Диагностика болезни:

Установление причин заболевания. – Это уже сделано, дальше.

Осмотр больного с целью определения физического состояния больного. Хватает ли у пациента сил, чтобы противостоять болезни. Если организм больного достаточно силен, то минеральные лекарства прописывать не следует, а лучше обойтись… – Нет, не то.

Установление общего настроения и присутствия силы духа пациента. Для нежити определения достаточности магической эманации для излечения. – Пропустим.

Установление изменений в состоянии больного. – Опять не то. Отчаяние совсем было охватило меня, но я поборол его. Врач у постели больного должен сохранять силу духа, оптимизм и здравость мышления. Я сделал жест рукой, призывающий атлантов сохранять полное молчание и, проделав еще несколько дыхательных упражнений, продолжил мысленное чтение трактата.

Установление возраста. – Сколько живут атланты? Может быть, они вечны, хотя нет, иначе бы меня не вызвали. Не отвлекайся, дальше.

Установление привычек и привычной пищи. – Дальше.

Учитывание сезонных изменений. – Это как? Проследить изменение температуры тела атланта в течение календарного года? Или установить, что его тело на зиму покрывается густым мехом? Дальше!

Учитывание места рождения больного. – Даже думать об этом не хочу, все не то. Неужели впустую трачу время и расходую последние силы? Может, плюнуть на все и использовать метод «наложения рук»? Да, сил не хватит ему помочь! Да, себя погублю! Но ведь надо что-то делать. Успокойся, читай, что там дальше?

Учитывание атмосферных изменений в момент заболевания. – Атмосферных явлений!? Словно молния сверкнула перед моими глазами. Эврика!

Если врачу не хватит собственных сил для лечения больного, да использует он силу Ангелов или Природы. В такой ситуации врач подобен руслу реки, а вода – проявлению Господа. Врач не тратит собственной магической энергии, он – лишь русло. Вот оно, необходимое решение!

Впрочем, делиться с атлантами тайными медицинскими знаниями я не имею права. Придется сказать лишь часть правды. Это вполне соответствует следующей восточной истории.

Пророк и Али пришли в город, чтобы учить людей. Вскоре один из сторонников учения обратился к Пророку с такими словами: «Господин! В этом городе глупость не переводится. Здешние жители – сущие ослы, никто ничему не хочет учиться. Ты не сможешь растопить лед их сердец». Пророк выслушал его и ответил благосклонно: «Ты прав!». Вскоре другой член общины с сияющим от радости лицом подошел к Пророку: «Господин! Ты в благословенном городе. Люди жаждут услышать праведное учение и открыть сердца твоему слову!». Мухаммад благосклонно улыбнулся и опять сказал: «Ты прав!». «О, господин, – обратился к Мухаммаду его спутник, – одному ты говоришь, что он прав. Другому, который утверждает обратное, ты тоже говоришь, что он прав. Но не может же черное быть белым». Мухаммад ответил: «Каждый видит мир таким, каким хочет его видеть. Зачем мне им обоим возражать. Один видит зло, другой – добро. Мог бы ты утверждать, что один из них сказал неправду, ведь люди как здесь, так и везде в мире одновременно и злые, и добрые. Ни один из них не сказал мне что-то неправильно, а всего лишь неполную правду».

– Нам нужен дождь! Только настоящий ливень может спасти больного. Ибо Пророк сказал, что лекарства спускаются вместе с дождем, поскольку дождь ускоряет рост трав, деревьев и прочих растений, являющихся источником изготовления лекарств. Дождь также смывает с возвышенностей минералы, применяемые в составе лекарств. Кроме этого, в состав лекарств входит родниковая вода, являющаяся ничем иным как дождевой водой. Аллах это знает и говорит. Он испытывает болезнями, но и дает средства для лечения. Кто-то знает эти средства, а кто-то – нет. Однако важно то, что искать и находить эти средства никому не запрещено. Дождь очистит рану и поспособствует ее скорейшему заживлению. Кроме этого, омовение водой, особенно, дождевой – лучшее средство для снятия порчи. Она смывает и нейтрализует вредную, колдовскую энергетику. Дождь, можете ли вы вызвать его?

Ближайший ко мне атлант усмехнулся.

– Нам многое ведомо… Судя по вопросу, вы раньше не задумывались, для чего мы – атланты – находимся в этом городе? Отчего нас призвали в самые красивые и богатые дома Санкт-Петербурга?

– Вы правы, я как-то ранее не задавался этим вопросом и не имею на него ответа, – перед моим мысленным взором развернулась панорама столицы – множество великолепных особняков, украшенных атлантами. Для чего они здесь и кто они? Ведь даже императорская семья доверила присмотр за дворцом не львам, грифонам или еще каким типичным охранникам, а именно атлантам.

– Мы – наследники древних погибших цивилизаций. Последние, кто сохранил свет знаний Атлантиды. Последние, кому ведомо не только прошлое, но и будущее. Город устоял на болоте неслучайно, это и наша заслуга. Придет время, и бард Александр Городницкий воздаст нам должное в неформальном гимне города:

… без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках.

От сказанного атлантом у меня перехватило дух. Слишком невероятным было его утверждение. И все же я ему поверил. Не было в его словах ни похвальбы, ни стремления произвести впечатление на собеседника. Атлант сказал очевидное ему и не его вина, что на человека эта истина произвела ошеломляющий эффект.

Гений Петра Первого открылся мне новой гранью. Не только таланты и трудолюбие людей были его ресурсом. Не только на защиту небесных ангелов он уповал, посвящая им возводимые церкви и сам город. Петр привлек для войны с болотом неожиданных союзников. Тех, кто лучше кого бы то ни было в силу своей природы знал сильные и слабые места врагов.

Использовать против врага силу, схожую по природе с его черной силой – вот какой мотив скрывался за усилиями Императора, направленными на заселение столицы нежитью. Многие старинные боярские роды противились этому. Не бывало прежде на Руси, чтобы нежити давали вид на жительство и защищали ее безопасность, аналогично праву на жизнь других сословий. Привлекая нежить для осуществления своих целей, Петр и столицу возвеличивал, строя блестящую Российскую империю. Воистину, если строишь крепость, опирайся на ближних, если империю – на дальних.

Мне показались смешными собственные потуги скрыть от атлантов ничтожные обрывки знаний, которыми я владел. Гений самодержца не чурался их, а использовал наследников величайшей из земных цивилизаций для усмирения архаичной мощи болота!

Видать, не только покровительство святого Исаакия Далматского, не только тысячи деревянных свай, вбитых в болотную жижу, держат на поверхности величественный Исаакиевский собор, но и объединенная мощь духа жителей Санкт-Петербурга. Оттого-то и важно для города оставаться культурной столицей.

Если будет утрачена духовность, катастрофа неизбежна. Слишком многое в реальности града Петрова противоречит законам физического мира.

Среди прочего память подсказала: памятник Николаю 1, вопреки почтенной традиции скульптурной композиции, балансирует на двух точках опоры; Александрийский столп, являющийся подлинным украшением Дворцовой площади, имеет около 600 тонн веса, стоит без опор и растяжек, несмотря на большую амплитуду колебаний макушки, находящейся на рекордной высоте в сорок семь метров. А широченный Синий мост? А Литейный мост, многие годы поднимающий огромную лапу для облегчения навигации судов? Перечесть все чудеса Санкт-Петербурга невозможно.

Мои размышления прервала речь атланта:

– Если дождь поможет вам спасти нашего товарища, дождь произойдет. Но не спрашивайте, как это будет устроено. Вы, люди, еще не готовы принять древние знания Атлантиды. Вы – словно дети в своих страстях и поступках. А древние знания подобны огню, который может обогреть дом, но может его и сжечь. Может сделать вкусной пищу, а может убить все живое. Прометей, наш старший брат, принес огонь людям и был наказан за это богами. Не зависть двигала ими, как посчитали глупые греки, но сострадание. Предвидели олимпийцы, чем обернется дар величайшего из атлантов – сожженными городами, да кострами инквизиции.

Многие чувства проснулись в моей груди от слов атланта. Возникло желание оспорить сказанное, ибо не только черная сторона есть в истории человечества. Но я смолчал. Мы, люди, – прирожденные бойцы, во всякой поляне видим, прежде всего, поле для ристалищ. Во всяком противоречии – возможность доказать свою правоту. В споре для нас не истина рождается, а сила. Неслучайно философский принцип, используемый в науке, именуется «лезвие Оккама». Беспощадно, без тени сомнения отсеки лишнее и увидишь истину.

Я промолчал – и пошел дождь …

IV

Вначале еще сухое небо расцветилось сполохами молний, а чуть позже, после чудовищного грохота громовой канонады, хлынул ливень. Будто стена воды упала, нет, выросла между землей и небом. Невозможно стало разобрать, где находится запад, а где – восток. Перепутались стороны света, и само понятие их исчезло.

Доводилось мне мокнуть под тропическими ливнями, с чрезвычайным занудством изо дня в день заливающими землю. Не спасает от них ни зонт, ни плащ, ибо сам воздух настолько пропитывается влагой, что его проще пить глотками, нежели им дышать. Вода стоит в пространстве без всякого движения вниз или вверх, и хочется подобно рыбе обрести жабры.

Видел я дальневосточные тайфуны, страшные в дикой своей мощи. Когда за час с небольшим может выпасть годовая норма осадков, а земля, не имея возможности выпить такое обилие воды, сбрасывает ее в море гигантской волной. Горе в эту минуту тем, кто не смог укрыться на крутых склонах высоких сопок. Водяной вал уносит с собой все встреченное на пути: вековые деревья, тяжелые повозки и даже каменные дома.

Однако творение атлантов превзошло все мои ожидания. Казалось, вся мощь неба была задействована в этой стихии.

– Доктор, приступайте скорее к лечению. Подобный дождь невозможно поддерживать долгое время.

Понимая, что промедление смерти подобно в буквальном смысле этого выражения, я приступил к проведению лечения. Для достижения успеха необходимо превратить свое тело в идеальный проводник магической энергии. Это процедура столь же опасна, как освещение письменного стола энергией молнии, если кому-то вдруг придет в голову столь безумная идея.

Прежде всего, я снял с себя плащ и часть одежды, обнажив тело по пояс. Холод принялся крючить мои конечности, которые почему-то не потеряли чувствительность, (что было бы естественным в подобных условиях), но нестерпимо болели от переохлаждения. Струи дождя заливали мое лицо и были они настолько холодны, что ресницы и щеки стали покрываться льдом.

Зажмурившись, я окинул свое тело мысленным взором. Проделал несколько дыхательных циклов, чтобы использовать внутреннюю энергию для согревания. Все тщетно. После очередного порыва ветра, я почувствовал, что ледяная корка начала расти на плечах и спине. Смирившись с жестокой правдой реальности и не думая более о собственном здоровье, я сконцентрировался на выполнении профессиональной миссии.

С огромным усилием я выпрямился, почувствовал, как упали сковавшие меня ледяные одежды. Раскинул руки в стороны, стремясь дотянуться пальцами до низких туч и служить проводником между ними. Мне казалось, что пальцы мои становятся все длиннее, что они подобно ветвям дерева тянутся к небу, хватают его, скользят по его мокрой тверди. Ощутив кончиками пальцев границу энергетического потока, я, не задумываясь ни на секунду, погрузил в него ладони рук.

Обжигающая река небесной энергии потекла через мое тело. Вновь сверкнула молния, и я лишился способности логически мыслить, к счастью, в этом не было необходимости. Долгие месяцы тренировок в лекарской школе Машрикул-Азкар довели мои действия до автоматизма. Так как потребность в непосредственном физическом контакте с источником энергии отпала, я вынул руки из небесной реки. Магическое заклинание состояло из многих слов на языке фарси. Использование этого языка в медицинской практике, как известно, требует от врача неторопливости и умиротворения. Но, чем дальше я продвигался в произнесении формулы, тем труднее было сохранять требуемое спокойствие. Одолевало ощущение, что время, словно последняя вода из бурдюка, стремительно ускользает от меня. Едва договорив последние слова заклинания, я с величайшей поспешностью совершил «наложение рук» на раны атланта.

Первоначально ощущение не было болезненным, но и приятным его нельзя было назвать. Слишком оно было сильным. Слишком нечеловеческим. Тело мое ходило ходуном от переполнявшей его энергии. Руки, словно пожарные брандспойты, были готовы лопнуть от давления, исторгая столь сильные потоки магической эманации, что я не мог управлять своими конечностями. Руки вырвались из-под моей воли и принялись совершать странные пассы перед раненым атлантом. Адская боль пронизала все мое тело. Казалось, я умираю или схожу с ума, так как никакой человек не смог бы вытерпеть подобную муку. Собрав всю волю в кулак, я держался из последних сил.

Внезапно сквозь шум дождя и завывания ветра послышался громкий тягучий звук. Я, было, усомнился, не из моих ли уст он вырвался? Нет, я был нем. Это стонал пациент! Ему было больно, но в этом случае боль является не симптомом болезни, а признаком улучшения состояния. Жизненные соки вновь наполнили его тело, начала восстанавливаться чувствительность и он ощутил боль.

– Доктор, раны исчезли!

Крик атлантов вернул меня к действительности. Я попытался прервать контакт с небом, но не мог этого сделать. Словно марионетку на нитях комедианта, меня болтало в пространстве. И воля моя была не сильнее, чем у тряпичной куклы. Волна страха окутала сознание: «Так вот и сгорю, словно мотылек. Поделом, небо отомстит мне за мою гордыню и дерзновенный поступок».

И тут в одну секунду дождь прекратился. Небо очистилось от туч. Засверкала в многочисленных лужах Селена. Без сил я упал на землю.

Сознание возвращалось урывками. Вновь и вновь я проваливался в бездну забытья, но каждый раз упорно выкарабкивался в явь. Периоды беспамятства становились все короче, а пульсирующая в голове боль все сильнее.

V

– Господин доктор, что с вами? Вы живы?

Я промолчал. Попытался определить, кому принадлежит голос и не смог. Захотел вспомнить, что со мной произошло и с удивлением отметил полную амнезию.

– Доктор, мы можем чем-то вам помочь?

– Он умер. Бедный, бедный доктор, он был лучшим, кого я знал! Что бы мы делали без него!

Рывком я перевернулся, вложив в это движение последние остатки сил. Сознание покинуло меня.

– Он умер, а жаль… Я так старался… – не осознавая происходящего, едва слышно прошептал я и губами ощутил влагу.

Я лежал лицом в воде. Восхитительно! С внезапно проснувшейся жадностью я принялся пить, и чем больше воды перемещалось внутрь меня, тем сильнее чувствовалась жажда.

Последний раз я испытывал подобные ощущения в знойных песках пустыни Каракумы, когда наш караван попал в песчаную бурю. Конь подо мной взвился на дыбы. Будучи не очень хорошим наездником, я не удержался и упал на землю. Миллионы песчинок в одну секунду укрыли меня тяжелым одеялом, и я потерял сознание. Это меня и спасло. Долгих три дня и три ночи лежал я, погребенный под кучей раскаленного, обжигающего песка. Однажды песчаная буря стихла, я вылез на поверхность. У меня не было сил откапать попутчиков, и я не стал этого делать. Я полз без всякого направления до тех пор, пока меня не нашли кочевники-туркмены. Они смеялись, видя с какой жадностью я пью. Пророк указал правоверным между глотками трижды упоминать имя Господа. И кочевники смеялись, видя, как жадно, словно дикое животное, я заглатываю воду. Им казалось, что она просто втекает в мое нутро подобно ручью. «Беаз деве» (Белый верблюд) – прозвали меня туркмены. Я был для их племени чем-то вроде талисмана.

– Скорее переверните его, он же захлебнется.

Сильные руки перевернули меня на спину и принялись тормошить. Восхитительный процесс поглощения живительной влаги был грубо прерван. С трудом разлепив веки, я обнаружил Селену в небе.

Я больше не чувствовал своего тела. Не замечал окружающее. Подобно сатори было это переживание. Будущее и прошлое сплелись в фантастическом танце вокруг меня, пространство, как и время, перестало существовать. Мое сознание потеряло границы, казалось, что я способен увидеть любой предмет когда-либо существовавший, да что там предмет – любого человека! И не просто увидеть, но понять все его нутро. Познать его душу и устремления его разума. Не знаю, как долго я находился в этом состоянии. Прошла вечность или один миг? В реальный мир меня вернул услышанный возглас.

– Смотрите, доктор открыл глаза, он жив!

Да, я жив. Опять нахлынула головная боль и принялась терзать мою плоть. И память вернулась ко мне.

– Почему я лежу? Право, неудобно. Помогите мне встать, – мне казалось, что я громко кричу, но на деле еле слышно шептал.

Напряженно прислушивавшиеся ко мне Атланты радостно заголосили.

– Конечно, конечно, помогите ему встать!

Несколько пар могучих рук придали мне вертикальное положение и удержали в нем, когда я, ощутив дикое головокружение от перемены положения тела, вновь попытался лечь на землю.

– Спасибо вам, доктор! Глотните из фляжки, это придаст вам сил.

Чувствуя во рту негасимый костер, я был готов пить все, что угодно и с энтузиазмом припал к оказавшейся в моих руках посудине. Это был эликсир атлантов. О его чудодейственных свойствах ходит много слухов, но ранее мне не доводилось его пробовать. Божественный напиток наполнил меня энергией. Каждый глоток возвращал мне чувство жизни. По прошествии четверти часа я нашел силы одеться и привести свое платье в подобие порядка.

– Господа, я рад, что мог быть вам полезен. Утром для дальнейшего ухода за пациентом я пришлю медицинскую сестру по имени Дарья. Можете не беспокоится, она будет проинструктирована самым тщательным образом. Теперь, с вашего позволения, хотелось бы обсудить вопрос моего возвращения домой. Я потерял много сил и, если это возможно, предпочел бы воспользоваться экипажем.

– Доктор, не беспокойтесь, мы понимаем ваше состояние. Домой вас доставит та же карета, что привезла сюда. Кучер поможет вам подняться. Завтра пришлите счет за оказанные услуги на любую сумму, он будет оплачен. Вы совершили величайший подвиг, и мы гордимся знакомству с вами.

– Право, господа, мне приятны ваши слова, но вы мне льстите. На моем месте любой доктор сделал бы тоже самое. И это я счастлив, что судьбе было угодно, чтобы из огромного числа достойнейших столичных врачей вы остановили свой выбор на моей скромной персоне.

Еще некоторое время мы упражнялись во взаимной любезности. Но атланты отдавали себе отчет, в сколь плачевном состоянии я находился, и вскоре подъехала карета.

Далее все произошло так, как и было обещано атлантами. Карета без приключений домчалась до моего дома, а кучер помог мне подняться в квартиру. Я был очень слаб и испытывал искреннюю благодарность за подобную заботу. Что меня удивило, так это вид Ильдара, вытянувшегося в струнку и как-то нелепо, но искренне отсалютовавшего мне метелкой. Наверное, домовые не только эмпаты, но и телепаты, иначе как он мог узнать о произошедшем?

В квартире сюрпризы продолжились. Стол в гостиной был сервирован, меня дожидались завтрак и горячий свежезаваренный кофе. Все это мог сделать только Фома – домовой, живущий в моей квартире. Все-таки они телепаты, странно, что этот факт еще не описан в научной литературе.

Впрочем, мне было не до научного осмысления вновь открывшихся талантов домовых. Другая мысль не давала мне покоя.

Кто стоит за совершенным преступлением? Кто научил пачкунов магическим граффити? Я вновь и вновь безуспешно пытался найти ответы на мучившие меня вопросы. Ни напряженное логическое рассуждение, ни мучительные попытки вспомнить высказывания великих на данную тему не приводили меня к успеху.

Казалось, что тайна так и останется нераскрытой, как вдруг перед моим мысленным взором предстала высокая, статная женщина. Силуэт ее фигуры заставил сжаться мое сердце от страха и ненависти. Не более секунды смотрела она на меня своими выцветшими, светлыми, рыбьими глазами, но я узнал ее!

За нападением на атланта стояла ведьма, недавно причинившая вред моему здоровью. Но как могла она, занимающая столь высокое положение в столице, опуститься столь низко и промышлять наведением порчи? Уж не болотное ли зелье – причина удивительной молодости ее кожи?

Странно, что я не догадался об этом раньше. Несмотря на столетия господства города, болота ему не покорились. Существующее положение можно назвать хрупким перемирием в непрекращающейся войне. Болотные кикиморы привлекают на свою сторону некоторых городских старух, соблазняя их богатством, властью, молодостью, и продолжают вершить свои черные дела их руками. Пиковая дама, Старуха-процентщица неслучайно появились в столице. Кикиморы дали им власть, научили использовать человеческие пороки.

Как много еще загадок хранит город Петра, где, как оказалось, столь тесно переплетаются интересы власти и экстремистов, богемы и преступников. Будут ли найдены ответы на эти загадки, освещены все темные стороны жизни столичного общества? Не знаю…

История третья. Тайна Американских мостов

I

– Георгий, а куда по ночам исчезают фуры?

– Понятия не имею, – удивленно произнес Подхалюзин, оборотившись всем своим грузным телом, и уставившись на меня своими немигающими, слегка навыкате, глазами.

– Я регулярно читаю в «Листке Петербурга» о том, что в районе Американских

мостов исчезла очередная фура. Подумай сам, фура или как определила в «Славянском бестиарии» Ольга Белова «фурадесъ» – это одна из самых удивительных бестий, обитающих на Русской земле. Она подобна гигантской лошади более трех метров в плечах и пяти-шести метров длинной! Вот я и задаюсь вопросом.

– М-м-э, понятия не имею, – и мой друг вновь повернулся к плите.

Был один из тех обычных для нашего города ноябрьских дней, когда за окном низкое небо лениво брызгается мелким дождиком. Мой друг Георгий Подхалюзин пригласил меня сегодня к себе, угощал прекрасно сваренным кофе и голландскими сигарами не без корысти. С утра, замаливая перед супругой грешки последних дней, он пообещал приготовить любимую ею подхалюзинскую версию гурьевской каши, а поскольку приготовление этого блюда требует изрядного количества времени и терпения, он попросил меня скрасить этот процесс.

Я с любопытством наблюдал, как Георгий священнодействует у плиты. Там на очень медленном огне поспевали молоко, сливки и манная крупа, когда содержимое нагревалось до определенной температуры, Подхалюзин снимал сотейник с огня. Я никак не мог точно определить нужную температуру и сделал Подхалюзину рационализаторское предложение.

– Попробуй использовать спиртовой термометр.

Георгий в ответ возмущенно хмыкнул, крякнул, всячески продемонстрировал свое неодобрение моему научному подходу. Для моего визави приготовление пищи – это, прежде всего, искусство, в каком-то смысле, магия. Я же сторонник научной точности и считаю, что правильно составленный рецепт, содержащий всю необходимую информацию, является залогом кулинарного успеха. После того, как в кастрюльке образовывалась толстая пенка, мой друг ловко снимал ее и выкладывал на плоское блюдо, где уже лежал слой манной каши. Аккуратно расправив пенку, он промазывал её черничным вареньем, которое поставляла ему одна торговка с Сенного рынка. Затем, отставив в сторону баночку с вареньем, Георгий вновь ставил сотейник на плиту, и процедура повторялась. К интересующему нас моменту каша насчитывала тридцать восемь слоев.

Мы обсудили рекомендации великих врачей Арабии по соблюдению лечебной диеты. Подхалюзин ставил особенный акцент на практической стороне дела, я же склонен был выделять значимость теории.

– В одном из трактатов ибн Маджа описывает поучительнейший случай. Сухайб пришел к Посланнику Аллаха и увидел, что тот ест финики с хлебом. Пророк милостиво пригласил гостя к столу. Когда же Сухайб стал вкушать трапезу, Пророк спросил: «Ты ешь финики, когда страдаешь от коньюктивита?».

– И что ответил ему Сухайб? – Георгий лукаво посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, ловко снял сотейник с плиты.

– Он сказал: «О, посланник Аллаха! Я жую другой стороной». На что Пророк улыбнулся! – закончил я свой рассказ.

– От фиников с горячей лепешкой отказаться невозможно, это восхитительнейший вкус! – подвел мораль Подхалюзин.

– Позволь, Георгий, великий ибн Маджа имел в виду совсем другое! Первое – как известно, Пророк сказал: «Ешьте свежие финики «балях» вместе с сушеными, которые именуются «тамр», ибо когда Иблис видит человека, который так ест, он говорит: «Сын Адама выжил до сих пор только из-за того, что ел старое с новым». Свежие финики обладают качествами холода и сухости, а сушеные финики являются горячими и влажными», – я проследил за тем, как Подхалюзин размазывает варенье по очередному слою. – Не буду вдаваться в причины возникновения коньюктивита, это отдельная большая тема. Скажу лишь, что ибн Маджа, как образованный врач и настоящий ученый в этой притче подчеркивает важность принципа гармонии. Продукты, используемые в трапезе, должны обезвреживать друг друга. Ибо как сказал аль-Харис ибн Калада: «Диета – это лучшее лекарство».

– Сушеные финики не люблю, а у нас почему-то лишь их и продают, – пожаловался собеседник и сотейник вновь оказался на плите.

– Второе – в приведенной истории речь идет именно о свежих финиках, что в корне меняет дело, фрукты быстро перевариваются и, по мнению арабов, совсем не подходят для больного человека, потому Пророк так удивился! В то же время следует помнить одно: если пациенту очень хочется съесть или попить что-либо, то ему это не повредит. В умеренных, разумеется, количествах. Именно в этом заключается смысл улыбки Пророка и мораль притчи.

– Вот я и говорю, свежий финик да с горячей лепешкой! Это, я скажу тебе, нечто! – хозяин дома мечтательно закатил глаза и причмокнул, – а такую мораль я одобряю, когда душенька просит, то не отказывай ей ни в чем!

Научную беседу мы сочетали с дегустацией шустовского коньяка и потому пребывали в слегка приподнятом состоянии духа. Разговор переключился на особенности изготовления этого напитка. Георгий рассказал, что французы, восхищенные качеством коньяка крымского «Старый Финьшампань» разрешили Шустову использовать в названии именно термин коньяк вместо бренди. Затем мы говорили о том, о сем, курили сигары и вновь дегустировали коньяк. Неожиданно я вспомнил, что так и не получил ответа на свой вопрос.

– Георгий, так куда все же исчезают по ночам фуры?

Подхалюзин молча пожал плечами и начал аккуратнейшим образом выкладывать очередной слой молочной пенки.

Не то, чтобы меня интересовало исчезновение фур, но в силу странных обстоятельств, которым до сих пор не могу найти объяснения, я почувствовал научный раж и исследовательский зуд.

– Мы не можем пройти мимо этой загадки. Я считаю, что всякий интеллигентный человек, а уж тем более ученый и врач, просто обязан время от времени отвлекаться от профессиональных обязанностей, тренировать ум и интуицию, решая общественно значимые вопросы. И поэтому я просто-таки горю интересом узнать – куда же они деваются?

– Не вопрос. Фуры перемещаются в другой город, не оповестив об этом местные власти. Чему тут удивляться? Фуры – существа, хотя и сильные, но не сильно разумные.

– Вот в этом-то и кроется загадка. Стража, охраняющая выезды из города, утверждает – фуры его не покидали. Я предлагаю ночную вылазку с целью выяснения этого вопроса, – с неподдельным энтузиазмом я отдал салют фужером коньяку.

– Баронесса будет против… – Подхалюзин, будучи разночинцем, любил подчеркивать титул супруги. Сейчас он явно колебался, казалось, вся его широкая, как двуспальный диван, спина источала сомнение.

– Друг мой, решение этой загадки – несомненно, сулит открытие. Мы сможем описать результаты экспедиции в научном отчете. Сделаем доклад в большом зале Русского географического общества, и я смогу дать вам рекомендации для вступления в него.

– На фига мне это? – спросил Подхалюзин со всей возможной наивностью и облизал ложку из-под варенья.

Я знал, что он большой мастер совершать повороты на 180 градусов, и все же на несколько минут опешил. Глоток коньяка ободрил меня, и я бросил следующий козырь.

– Георгий, приключение сулит некоторые трофеи, которые могут заинтересовать Марту.

Промазав сорок первый слой, Подхалюзин решил сделать перерыв и, плеснув себе в бокал коньяку, сел в кресло напротив меня. По сошедшимся на переносице бровям я видел – идея с вылазкой ему определенно нравится. После пятиминутной паузы наш разговор возобновился.

– Баронесса определенно будет против, не вопрос… Но куда же они деваются, черт возьми? И трофеи…

Я знал, что моему другу необходимо некоторое время для принятия решения, и попробовал перевести разговор на другую тему:

– Я вот давно хотел поинтересоваться – какой именно толщины должны быть прослойки черничного варенья в гурьевской каше?

– М-м-э, не вопрос… Определенно нужно встряхнуться. Завтра выступаем, утром обсудим подробности и подготовимся к экспедиции. Ну, за успех! Путь будет не близкий – к Американским мостам.

– А где это?

Я с некоторым опасением посмотрел на Подхалюзина. Его немигающие глаза уставились в пространство, он икнул и я осознал неуместность дальнейших вопросов. Мой друг уже загорелся идеей, и ничто в этом мире не могло свернуть его в сторону. Сотейник издал невнятный звук, Подхалюзин встрепенулся и, вернувшись к плите, продолжил священнодействовать над молоком, пенкой, вареньем…

По прошествии приблизительно получаса, докурив сигару, я распрощался и отправился домой. В мои планы входило узнать-таки, где находятся эти самые Американские мосты и пораньше лечь спать.

II

На следующий день мы никуда не пошли, поскольку у Подхалюзина обнаружились неотложные дела, не терпящие никакого отлагательства. Да и мне понадобилось перечитать некоторые труды известных путешественников для более детальной подготовки к проекту. В течение недели мы дважды встречались для обсуждения цели и задач путешествия, намечали перечень вещей, необходимых в предприятии. Затем, после составления сметы, вычеркивали из перечня все ненужное и оставляли только самое-самое. В общем, как говорят в Петербурге, имели место «километры разговоров», крайне важных, без которых предпринимать что-либо просто немыслимо. Наконец все было согласовано, утверждено, закуплено. Дальнейшие проволочки стали невозможны, и дата выхода обозначилась со всей определенностью.

III

Как опытный путешественник, я уделяю большое внимание одежде и амуниции. Несмотря на то, что дождь, моросивший весь день, прекратился, я надел шерстяной, крупной вязки свитер, черные, широкие рыбацкие штаны, непромокаемую куртку с капюшоном.

С Подхалюзиным договорились встретиться у него и достаточно скоро я звонил в дверь его квартиры.

Георгий – мужчина, мягко говоря, крупный, высок ростом, брюнет и, как полагается правильному доктору, носит длинные до плеч волосы. В этот вечер он нарядился в белую рубашку, белый жилет и белые же итальянские лосины, которые эффектно поддерживали его толстый живот. Посмотрев на меня, он что-то нечленораздельно буркнул и ушел переодеваться.

Не прошло и получаса, как мой друг вернулся, одетый более подходяще для наших целей, и мы сели в кресла возле камина. Достали сигары, закурили. Еще через четверть часа Подхалюзин предложил выпить кофе и, не дожидаясь моего согласия, отправился его варить.

Кофе Георгий готовит просто божественно! Несколько лет тому назад один приятель, между прочим, известнейший в нашем городе художник, подарил ему страшную итальянскую машину для варки кофе. Георгий ею не пользуется. Как не использует и прекрасную медную джезву, стоящую на полочке над плитой. Впрочем, и специальный ящик для приготовления кофе на раскаленном песке он не достает, и тот пылится в недрах кухонного стола. Все чудеса кофеварочной техники были забыты после того, как одна пожилая дама из Бразилии научила его способу приготовления истинного кофе. Подхалюзин – настоящий эстет! Он кипятит воду в чайнике и заливает ею засыпанный в кружки свежемолотый кофе. Через несколько минут, перемешивает маленькой ложечкой, чтобы осела гуща, и напиток готов.

Взяв чашки с кофе, мы вернулись к камину.

– Георгий, не хочу вам напоминать, – от волнения я часто перехожу на «Вы» даже с близкими мне людьми, – но мы имели на сегодня определенные научные планы.

– Не вопрос, сейчас допьем кофе, покурим и приступим к осуществлению этих планов.

В молчании мы неспешно допили кофе и выкурили по сигаре. Подхалюзин поднялся, глубоко вздохнул, пробурчал что-то о том, что баронесса определенно будет против, и направился к буфету. Поставил на столик перед нами бутылку шустовского коньяка и два фужера. Я молча, с удивлением, воззрился на бутылку.

– Это от матушки, она передала небольшой запасец, – гостеприимный хозяин с любовью посмотрел на коньяк.

– Георгий, меня удивляет не шустовский коньяк, точнее, он меня и удивляет. Нам скоро выходить…

Подхалюзин уставился на меня своим немигающим взглядом настоящего гипнотизера. Я вспомнил, что искусство внушения он изучал в знаменитой Харьковской школе гипноза и в очередной раз задался вопросом – неужели им вправду делают операции на веках?

– В одном разговоре старейший представитель нашего цеха, уважаемейший маэстро… имя назвать не могу, извини… поведал мне одну тайну.

Подхалюзин ловко открыл коньяк и плеснул в фужеры.

– Ну, прозит!

Мы выпили, закурили. Я ждал продолжение объяснений.

– Как ты знаешь, в Петербурге испокон веку уживаются два вида существ – живые и нежить. Принято считать, что ареал распространения последней охватывает, в-основном, центр города. Нежить проявляется по ночам и особенно сильна в свете Селены. Это общеизвестные факты.

Подхалюзин еще плеснул коньяку и мы выпили. Я был весь внимание, мой друг относится к той породе людей, от которых в любой момент можно ждать сюрприза.

– Ты никогда не задумывался, как так получается, что долгие годы большое количество людей живет бок о бок с огромной популяцией нежити, а жертв среди людей относительно мало? Да и то, страдают в основном приезжие!

– Возможно, дело в особом навыке поведения коренных петербуржцев или в родственных, что ли, отношениях между ними и нежитью?

– Про родственные отношения – это мощная гипотеза! – мой собеседник утробно засмеялся. – Нет, я понимаю, наши дамы, если почувствуют «лавэ», уже не смотрят в паспорт кавалера – гражданин он или нежить, но все же это ты сильно сказал! Да и первая идея не лучше…

Подхалюзин искренне потешался. Я сконфуженно молчал. Он налил еще немного в бокалы, мы выпили. Кинув взгляд на бутылку, я отметил: «Прошли экватор».

– Секрет, как говорится, на поверхности, in vinо veritas! – мы выпили еще. – Нежить страшно боится запаха алкоголя! Для нее чеснок по сравнению, скажем, с коньяком – амброзия. А Петербург, как всем известно, – город коньячный.

Некоторое время я переваривал услышанное и сопоставлял полученную информацию с ранее известными мне фактами, поэтому пили молча.

– Определенная логика есть, но почему ты веришь этому нашему коллеге? – я сосредоточился на четкости артикуляции, заодно безуспешно попытался сфокусировать свой взгляд на переносице собеседника.

– Я поверил этому старому пердуну, потому что тому же меня учил мой дед Григорий, между прочим, наказной атаман казачьего войска! – Подхалюзин в возбуждении привстал и наклонился в мою сторону. – Казаки вот где эту нежить держали! – он сжал пудовый кулак и потряс им в воздухе.

На Подхалюзина спиртное действует удивительным образом, в нем пробуждаются казачьи корни. Даже его речь становится какая-то… казачья, что ли. Баронесса очень не любит, когда ее Георг превращается в подобие вышибалы из ресторана напротив. Сегодня Марты с нами не было и обструкция с ее стороны Подхалюзину не грозила. Я также чутко реагирую на грубые выражения и обязательно делаю замечание. Язык – это наш дом, а грубость – мусор в этом доме. Но в этот раз я как-то не обратил внимания на вульгаризм в речи Георгия.

– А где казаки брали коньяк? – наивно спросил я. – Впрочем, они совершали набеги…

– Коньяк здесь ни при чём, они пили горилку, – Подхалюзин плеснул еще. – Нежить не выносит запаха любого алкоголя, просто коньяк пить приятнее.

Около получаса мы глядели на огонь в камине и курили в молчании. Все же это прекрасное изобретение – камин! Нет ничего лучше, чем в промозглый осенний вечер сесть возле него, вытянуть ноги к убаюкивающему теплу очага…

– Ну, пора! – Георгий грузно поднялся и направился в прихожую.

IV

На улицу мы вышли с некоторым затруднением, похоже, кто-то разлил на ступенях лестницы масло. Открыв дверь парадной, я с наслаждением вдохнул свежий воздух.

– Георгий, я понял! Такие дворы строили, чтобы наблюдать днем звезды. Я помню, как однажды в детстве мы для этой цели забрались в деревенский колодец.

– М-м-э, я раньше думал, что так строили для лучшего сохранения дворовых ароматов.

Подробности нашего путешествия до Фонтанки стерлись из моей памяти, однако Садовую мы перешли удачно. На мосту красовались русалки, особенно эффектные в лучах Селены. Георгий еще издали заговорил с ними, энергично потряхивая своим кулачищем. Рассказал анекдот, посмеялся. Когда мы проходили мимо, русалки захихикали и одна из них, сделав «ножкой», поцеловала Подхалюзина. Я так умилился этой сцене, что в голове поневоле родились поэтические строки. Стих мне показался недурственным, и я прочитал его в голос, как полагается, раскатывая «р-р-р» и выделяя подвыванием смысл произведения.

Светлокудрая дева рыцаря проводила

поцелуем на войну

и осталась ждать его возвращения

под Селеной на мосту

Я был собой доволен. На память пришла баронесса, как она аплодирует моим виршам! Какая все же у нее тонкая, романтическая натура! «Стоп, откуда у русалки ноги?» – неожиданно подумал я.

– Образованному человеку и настоящему врачу не пристало… даже если и по ночам… Георгий, та девка, что целовала тебя, она русалка или нет?

– Целовала меня? – Подхалюзин резко остановился, и я ткнулся носом в его широкую спину.

– Ну да, поцеловала… на Горсткином мосту.

– Не вопрос… Надо держаться освещенных мест, – с непередаваемой грацией ускользнув от необходимости отвечать, Подхалюзин вновь устремился вперед.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Шли посередине проезжей части, где от многочисленных фонарей было светло, как днем. На перекрестке стоял полицейский патруль, состоявший из начальника и четырех дюжих полицейских, полностью экипированных дубинками, мечами, арбалетами, пиками, флаконами со святой водой и прочими спецсредствами. Начальник патруля небрежно скользнул по нам взглядом и, отвернувшись, принялся высматривать что-то в садике за Лазаретным переулком. Мы остановились неподалеку. Стало прохладно, и Подхалюзин достал из кармана предусмотрительно захваченную из дому фляжку. Мы выпили «по глотку», вкуса я не почувствовал, и мы продолжили свое путешествие.

Вскоре нашим взорам предстал Императорский вокзал. На фоне ночного неба его здание как будто парило в воздухе. Строгие белые стены венчал купол с острым, стремительным шпилем. Мне захотелось спеть что-нибудь патриотичное и одновременно глубоко лиричное. Нужная песня на память не пришла, и мы разговорились об архитектуре и ее влиянии на психику человека. Джордж, мне захотелось назвать моего друга именно так, по-домашнему, развил интереснейшую мысль, но говорил путано и мне было сложно следить за развитием его гипотезы. За обсуждением мы пропустили нужный поворот дороги и продолжили путь вдоль Введенского канала.

Надо сказать, что достаточно скоро мы пожалели об ошибке. Фонарей не было в принципе. Дорога освещалась столь любимыми нежитью лучами Селены. Справа вдоль дороги сплошной стеной стояли дома, слева тянулся темный, мрачный пустырь. Вокруг нас в тенях крутились какие-то существа, что-то чвакало, поскуливало, эпизодически раздавался гомерический хохот. Несмотря на принятый мной репеллент от нежити «Казачий», я чувствовал страх. Некто внутри меня ежесекундно норовил оглянуться. Этот некто очень хотел съежиться, стать маленьким, незаметным, он мечтал лечь на дорогу и спрятаться за кочкой. Откуда ночью берутся кочки на ровной днем дороге? Мой страх не смог ответить на этот вопрос.

– Нужно выбираться на параллельную освещенную улицу, – Подхалюзин махнул рукой вправо, – скоро проходняк.

Я ничего не ответил, хотя всей душой согласился с предложением. Мой страх попытался вернуться, и я из последних сил отказал ему в этом. Дойдя до проходного двора, мы по очереди приложились к фляжке, и уже смелее отправились в его темь. Двор был не просто темным, а черным, грязным, мокрым и еще много каким. Все внимание я сосредоточил на дорожке, поскользнуться здесь было бы слишком опасно. К нежити, что сопровождала нас последние полчаса, добавились здоровенные дворовые крысы. Пахло свежими нечистотами, гнилью, и еще чем-то невыносимо мерзким.

– Георгий, не правда ли, амбрэ, словно в Париже.

– Я не был в Париже, но уверен, воняет там куда хуже, – Подхалюзин мощным ударом ноги подбросил в воздух огромную крысу.

– Я имею ввиду не современную столицу Франции, полную выходцев из африканских колоний, а Париж 30-х годов, воспетый писателями и художниками, где творили… черт возьми! – я так же наподдал наглому грызуну, оказавшемуся у меня на дороге.

– В то время в Париже все эти представители богемы не только творили, но и мочились прямо на поребрик, – засмеялся Подхалюзин. – Если это считать проявлением культуры, то Петербургу далеко до звания мировой культурной столицы.

– Погляди, здесь столько крыс, что даже нежить притихла, – Георгий метко плюнул в очередную крысу, – а вот и выход!

Я вслед за Подхалюзиным вышел на улицу и даже невольно улыбнулся – такой милой, безопасной она мне показалась. И пусть фонарей было немного, но они светили. И пусть кое-где под ногами были лужи, но ведь попадались и сухие участки! Несколько впереди нас двигался на Рыбинскую базу за товаром небольшой отряд строителей. Ускорив шаг, мы присоединились к ним и до перекрестка дошли без приключений.

С попутчиками попрощались сердечно, они что-то галдели на своем финском наречии, возбужденно щелкали пальцами, доставали и зачем-то показывали нам свои кошельки. Настоящие дети природы, на меня они произвели наилучшее впечатление. Джордж, по всей видимости, также был тронут их эмоциональностью. От избытка чувств он обнажил (???) свои пудовые кулаки и, громко гукая, начал махать ими во все стороны. Рабочие поспешно удалились. Мы остались вдвоем.

– Милые все же люди! – чувства переполняли меня, – я считаю, что Сенату следует пересмотреть закон о миграции и отменить черту оседлости.

– М-м-э, не вопрос, а куда они подевались? – Джордж был озадачен и не скрывал этого. – Только что вертелись тут под ногами и вдруг куда-то все подевались!

От огорчения Подхалюзин достал фляжку. Мы продолжили свое трудное путешествие. Как опытный исследователь я знаю – ничто так не скрадывает тяготы долгой дороги, как хорошая беседа. О науке говорить было поздно, о прекрасном – рано и я решился задать давно интересовавший меня вопрос.

– Жора, я тебя, как казака, хочу спросить, почему все малороссы толстые?

– Не вопрос, только не малороссы, а казаки. И не толстые, а крупные. Мой дед Григорий рассказывал мне, что большой вес напрямую был связан с необходимостью выживать. Да и женщины любят настоящих мужиков.

Меня ответ Подхалюзина не удовлетворил, так как воображение нарисовало картину, на которой от огромного, словно бочка, мужика, баба отрезала ломти сала и кормила ими голодных детей. Сало почему-то имело голубой цвет. «Бр-рр! Привидится же!» – сказал я себе, мысленно перекрестившись.

– Есть поговорка: «Пока толстый сохнет, худой сдохнет»! Они что, в неурожайный год питались своими запасами как верблюды? Я путешествовал по Азиатским пустыням и видел верблюдов. Но чтобы люди были на такое способны?

– Да нет же, голод здесь ни при чём. Казаки охраняли южные границы, выполняли, м-м-э, роль как бы пограничников-богатырей. Совершали набеги, грабили сами и не давали грабить другим. Представь – степь, сушь, бесконечность! Встретив врага, поступали люто. Рубились на саблях, кололи пиками, – иллюстрируя свои слова, Подхалюзин так размахивал руками, что я чувствовал освежающий ветерок. – Представляешь ужас такой сечи? Большая часть сабельных ран – касательные. Сало практически не дает крови, и такие раны быстро заживают. Толстые раненые не умирали от потери крови, а скоро выздоравливали и возвращались в строй или к бабам. Худые же умирали, не оставив детей. Такой вот естественный отбор. Мужик должен быть большим, все, что выше ремня – грудь! – он победоносно указал на свой живот.

– Но великий Поль Брэгг… – я робко попробовал возразить столь безапелляционным заявлениям, впрочем, мне это не слишком удалось.

– Брэгг… Умер твой Брэгг. Его акула с доской перепутала! – Джорджа явно несло.

Внезапно я понял, что не со мной дискутирует мой громкий друг, не мне предназначены эти явно заготовленные заранее филиппики, эти стрелы остроумия и лезвия логических доводов. Перед моим мысленным взором предстала Марта – супруга потомственного казака. Она смотрела на нас, и в ее небесно-голубых глазах я читал немой укор. Чтобы как-то реабилитироваться перед баронессой, я кинулся в атаку.

– Жора, каждому образованному человеку, а тем более врачу, известно пагубное влияние избыточного веса на здоровье. По мнению ученых Лондонской медицинской школы каждые пять фунтов лишнего веса сокращают жизнь на семь с половиной месяцев!

– Пять фунтов – это сколько? – с явным интересом спросил казак.

– А черт его знает! – честно признался я, поскольку был не готов к подобному повороту разговора.

– Не вопрос, а для набора и поддержания боевого веса существовала специальная диета, – Подхалюзин оседлал любимого конька и еще долго рассказывал подробности казачьей жизни и, в особенности, казачьей кухни.

Мы сели под единственным горящим фонарем на землю, предварительно подстелив захваченную из дому газетку. Было холодно. С Обводного канала дул промозглый, колючий ветер. Фляжка была пуста.

– Вот он, красавец! – Подхалюзин указал на черневшую перед нами металлическую конструкцию. – Их три брата, этот самый старый, с 1888 года стоит здесь.

– Джордж, почему мосты так называются? Их проектировали американские инженеры или они построены на деньги американских налогоплательщиков?

– Нет, инженеры наши и налогоплательщики тоже, – Подхалюзин достал сигару и закурил, – я думаю, они чем-то похожи на Эйфелеву башню, вот публика и окрестила их «американскими».

Версия Подхалюзина была правдоподобна и мне понравилась, в который уже раз я поразился логике наших людей. И вправду, стоят же в наших парках развлечений «Американские горки», который весь мир называет «Русскими». Я зябко поежился и заерзал на газетке.

V

– Т-ц-ц! – Джордж как-то пригнулся к земле и указал сигарой направление, в котором следовало смотреть.

Я почувствовал, что неумолимо и стремительно трезвею. Вдали едва заметно мелькали тени. Спустя полминуты мы увидели мчавшуюся на полных парах фуру и услышали жуткий вой волкодлаков.

– Они ее загоняют! – от возбуждения и страха я начал говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости, – они охотятся на фуру!

Это действительно была охота. Охотников была целая стая – голов двадцать, не меньше. Несмотря на большую скорость, волкодлаки двигались согласованно, держались дугой, края которой лишали жертву возможности свернуть в сторону. Считалось, что фурам – этим гигантам – некого бояться, но увиденное нами опровергало это заблуждение.

Фура от ужаса ничего не соображала. Время от времени то один, то другой охотник прыгали на нее, но она сбрасывала их на землю и неслась дальше. От топота копыт дрожала земля. «Тонн десять, не меньше», – подумал я, завороженно следя за охотой.

– Как же они собираются ее брать? – Подхалюзин хладнокровно прикидывал шансы жертвы и охотников, последним для достижения успеха явно чего-то не хватало.

Тем временем фура увидела мост и устремилась к нему. Все-таки это прекрасное зрелище – фура, скачущая во весь опор! Экземпляр, который мы наблюдали, был великолепен – мощь, сила, скорость. Волкодлаки заголосили еще сильнее, но фура уже почуяла свой шанс на спасение и была неудержима.

– Уйдет, родимая! Сейчас под мостом проскочит и уйдет! – от возбуждения я вскочил на ноги.

– Да, – это ее шанс, – согласился со мной Георгий и невозмутимо выпустил струю сигарного дыма.

Охота приближалась к развязке, но мог ли я предположить, что она будет такой?

Словно услышав нас, фура ударом корпуса сбила одного из преследователей, торжествующе заржала и устремилась под мост. Все последующее произошло очень быстро, буквально через мгновение все было кончено. Лишь позже, восстанавливая в памяти увиденный кошмар, я смог вспомнить детали этого события.

Фура, уже практически уверовавшая в свое спасение, нырнула под мост, и он осел. То есть взял и осел! Раздался жуткий хруст ломаемого хребта и долгий отчаянный визг фуры, бывшей так близко к спасению. Волкодлаки с торжествующим ревом накинулись на заднюю часть ещё живой туши и стали рвать мясо. Мост утробно зарычал и принялся с шумом высасывать фуру, словно паук – муху, попавшую к нему в тенёта.

Я почувствовал подкатившую к горлу тошноту и невольно склонился над небольшой лужицей. Было плохо, я задыхался. Чья-то мощная рука привела меня в вертикальное положение.

– Надо рвать когти, – и пинком придав мне начальное ускорение, Подхалюзин устремился прочь от места бойни.

Как мы бежали! Нет в языке эпитетов, могущих достойно описать этот процесс. Мы бежали во все лопатки, скакали, улепетывали, подобно перепуганным зайцам.

Подхалюзин, невзирая на избыточный вес, мчался не хуже олимпийского спринтера, далеко впереди и мне не удавалось его догнать. В детстве в цирке я был поражен видом бегущего слона, так вот Подхалюзину слон явно уступал в зрелищности, да и скорость не та! Через некоторое время поэзия бега обернулась плачем давно уже не тренированного тела. Сбилось дыхание, мышцы стонали от нехватки кислорода. Сердце колола холодная игла, печень скрутил болевой спазм. Но ни на секунду я не мог сбавить скорость. Страх – этот лучший тренер – подгонял меня и заставлял искать второе дыхание. «Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет», – крутилась в моем взбудораженном сознании чья-то фраза. И все же оно пришло! Открылось второе дыхание и стало действительно легче. На перекрестке я настиг Подхалюзина. Еще метров через сорок впервые вырвался вперед!

После пересечения Загородного проспекта мы сбавили ход и перешли на ходьбу. Подхалюзин свистел легкими, пот струями стекал по его лицу. Впрочем, я пребывал в не лучшем состоянии и скоро лег на землю плашмя, прижавшись разгоряченной щекой к прохладному асфальту. Георгий с шумом упал рядом. Спустя несколько минут стало смешно и мы захохотали, вспоминая свой бег, лица друг друга и просто, потому что было весело.

Как-то враз перестали смеяться. Словно что-то сломалось внутри и стало не смешно, а тоскливо. Поднялись, кое-как отряхнули друг друга от налипшей грязи и пошли. Я шагал молча, вытирая лицо платком, говорить совсем не хотелось, хотелось оказаться дома, одетым в мягкий, уютный халат, вытянуть ноги к камину и забыть все произошедшее. Однако память – это скряга, который способен лишь накапливать, собирать все, в том числе и ненужный хлам. Выбрасывать этот скряга не умеет. Я с тоской подумал, что обречен теперь до конца своей жизни вспоминать ужасный хруст костей и пронзительный, высокий крик, полный смертного ужаса. Подхалюзин держался впереди и что-то бурчал себе под нос. Неожиданно он остановился и замолчал. Я уткнулся в его пропахшую потом спину и тоже остановился.

VI

В первое мгновение мне показалось, что это дежа-вю. Волкодлаки, что загоняли фуру, десятка два, не меньше, в том же охотничьем строю. Они не двигались, и я как-то сразу понял – это не галлюцинация, это реальность. Стало немыслимо страшно. Всего-то чуть-чуть мы не дошли до защищенного места. Вот он, Горсткин мост. Подхалюзин набычился, сделал шаг вперед и зарычал. Его бессловесный посыл вывел меня из ступора.

– Господа! – обратился я к нелюдям. – Мы оба представители самой гуманной в мире профессии, мы врачи! Иногда мы оказываем помощь вашим товарищам, а однажды, возможно, спасли жизнь кого-то из вас, – я очень старался быть убедительным.

Статичное изображение превратилось в фильм и события понеслись с невероятной скоростью. Волкодлаки бросились на нас. Подхалюзин мгновенно присел на корточки. Недоуменно отметил я нелепость его движения, но Подхалюзин уже успел «вертушкой» сбить на землю одного из нападавших. Что он творил! Он «катал бешеного кабана» или, другими словами, плясал боевой гопак! Его необъятное тело перемещалось легко и стремительно, удары, наносимые ногами и левой рукой, были тяжелы и неотразимы. А правую руку он держал над головой… Подхалюзин походил на снегоуборочного Индрик-зверя. Мне он определенно нравился, а вот волкодлакам, похоже, что нет. Они бросались на него, как собаки на медведя гризли, в тот же миг разлетались в стороны и опять бросались.

Моя медитация была прервана огромным нелюдем, устремившимся ко мне слева. Я ударил его ногой в рыло и заметил другого. Длинным кувырком ушел от столкновения с бросившимся мне в ноги врагом. Приземлился, как учили, на корточки и пальцами руки ощутил листья! Кленовые, с резными краями они устилали всю поверхность сквера, где происходила схватка.

В молодости я проходил двухлетнее обучение в школе боевых искусств «Морской шиповник», что расположена на Сахалине в городе Маока. Тяжелые, многочасовые тренировки и жестокость боевых столкновений способствовали сплочению учеников в братство. Со многими ребятами из этой школы у меня установились приятельские отношения. Среди равных выделялся небольшого роста парень из старинной японской семьи. Мы подружились, он познакомил меня со своим отцом, который и научил меня некоторым секретам нидзютцу. Именно этому славному цеху более пятисот лет принадлежала семья моего друга. Его предки топили монгольские корабли у Окинавы, во времена первого сегуната его пращуры резали самураев, в эпоху изоляционизма – шпионили, после реставрации охраняли жизнь и покой Императора.

– Листья, Александр, это не мертвая трава, это наши смертоносные друзья. Прикоснись к ним рукой и скажи Слово! – старый японец бесстрастно смотрел на меня, и в глазах его улыбалась вечность.

Пальцами обеих рук я чувствовал, что опавшие листья обретают прочность металла. Десятки, сотни звездочек-сюрикенов лежали передо мной! Волкодлаки увидели, как на поляне зародился сверкающий смерч, и, набрав силу, устремился на них! Вихрь из золотистых листьев-сюрикенов, сметающий всех на своем пути, обрушился на врагов. Помня клятву врача, я стремился по возможности избежать убийства и целил в конечности. Враги выли и падали, падали и выли, однако удержать их на расстоянии я не смог. Меня обучали различным ката и тайлу, но выполнение любого из них требовало трезвости ума и тренированности тела. После выпитого коньяка мне больше подошел бы «пьяный стиль», а ему я не был обучен. Ох, и плохо мне пришлось! Зубы, когти, лапы, руки – все перемешалось. Я бил и меня били. Меня кусали, и я кусал что-то мягкое и невозможно волосатое. Плохо было дело, а было бы еще хуже, если бы враги внезапно не остановились.

Прижав уши, волкодлаки смотрели на кого-то, стоящего позади меня, и тревожно скулили. Я оглянулся. Большой черный пес стоял метрах в десяти от сквера. Я не успел его толком рассмотреть, мое внимание отвлекли залихватский свист и лошадиное ржание.

– Всем на землю, лежать, руки за голову! – раздался громоподобный голос.

На поле боя необычайно эффектно появился новый герой. Жуковский, а это был именно он, ловко спрыгнул с коня и, не успел я глазом моргнуть, как троица волкодлаков, скованная наручниками, дружно водила хоровод вокруг огромного клена. А остальные, кто не успел или не смог убежать, были разложены в штабели в полном соответствии с Регламентом медицинской сортировки в полевых условиях. Любо-дорого посмотреть, когда за дело берутся профессионалы-силовики, это вам не игра в бирюльки двух гражданских шпаков!

– Доктор, что у тебя здесь за ерунда творится? – капитан был весел, бодр и источал оптимизм.

Как-то неожиданно страшная ночь закончилась, наступило утро. В свете зарождающегося дня сквер напоминал деревенское поле, на котором вдосталь порылись кабаны. Кругом были кучи земли, прелых листьев, какого-то строительного мусора.

– Здравствуйте, Жуковский, вы нас спасли от верной смерти, – я обернулся, но пса не увидел, а дальнейший ход событий окончательно отвлек мое внимание.

– Служивый, огоньку не найдется? А то я где-то обронил свой «золотой дюпон», – Подхалюзин был сама вальяжность, хотя и продолжал тяжело дышать.

Жуковский вынул из кармана пачку солдатских сигарет, мы достали сигары – закурили. Как это все-таки хорошо, что на свете есть такие люди, как Жуковский, – благодарно подумал я, – моя полиция меня бережет!

– Подхалюзин, встань лучше здесь, от тебя несет как из бочки! Как это вас, ребята, так угораздило? – поинтересовался Жуковский.

– Не вопрос, если тебе не нравится благородная кислинка коньячного выхлопа, – Георгий гордо выпятил свой живот и неспешно переместился на место, указанное капитаном.

Волна жгучего стыда накрыла меня с головой. Два уважаемых доктора, среди ночи в сквере. И этот запах! Я с содроганием вспоминал подробности прошедшей ночи – бегство, драка. На душе стало муторно и противно.

– Я вначале подумал, что клошары из-за сивухи дерутся, а затем вижу – это господа доктора диспансеризацию затеяли! – и капитан громко засмеялся.

– Нет, мы им клизмы решили ставить, с гвоздями! – присоединился к нему Подхалюзин.

– Жуковский, мы, между прочим, раскрыли страшную тайну! – неожиданно обиженным голосом произнес я.

– Да ну! Уж не тайну ли вакцинации русалок на Горсткином мосту? – продолжал скалиться полицейский.

«Неужели и это знает?» – тревожно подумал я. Вот ведь проныра какой! Что означает его вопрос? Вот тебе и сходили за хлебушком! Я чувствовал, что тревога все сильнее овладевает мной.

– Жуковский, я серьезно говорю! Мы с Георгием своими глазами видели, как Американский мост задавил фуру! – я победоносно взглянул в глаза капитану.

– Экое открытие, так вы по этому поводу так назюзюкались? – он явно не желал останавливаться.

– Да эта новость – наш научный трофей! – гордо поддержал меня коллега и, обращаясь ко мне, продолжил. – Как ты думаешь, нам полагается вознаграждение?

Подхалюзин явно начал готовиться к встрече с баронессой и считал, что трофей пришелся бы как нельзя кстати. Я был всецело на его стороне, хотя материальная сторона дела интересовала меня как истинного ученого в наименьшей степени.

– Да я об этом еще сопляком-стажером знал! Начальство все уши патрулям прожужжало: «Охраняйте фур, охраняйте фур!». А людей где взять? Кто захочет за такую зарплату по ночам за этими уродами бегать? – неожиданно взвился полицейский, указывая на задержанных.

– Жуковский, Его надо немедленно арестовать! – я жестом указал в северном направлении.

– Доктор, вот я иногда смотрю на тебя и дивлюсь. Как же я Его арестую, ведь он же Мост! – Жуковский укоризненно посмотрел на меня. – Все, не серчай, дела! Надо этих субчиков в отделении сверить.

Капитан построил задержанных в колонну по двое и увел их в отделение. Мы, проводили колонну взглядом, докурили.

– Александр, на днях я, по всей видимости, буду готовить юшку, надо будет побаловать баронессу. Я закуплю на рынке все необходимые продукты: рыбу, цветки шафрана. Сама готовка много времени не займет. М-м-э, часов шесть, не больше. Ты не поможешь мне скрасить этот процесс?

История четвертая. Новогоднее приключение

I

В камине полыхал огонь. Языки пламени танцевали вокруг большого полена завораживающий танец. Огонь кряхтел, щелкал языками, призывно гудел. Древние утверждали, что на огонь и на воду можно смотреть бесконечно – покой и движение переплетаются в самой их природе. Неисчислимое количество образов рождают эти противоположные стихии в душе смотрящего. Хотя отчего же противоположные? И огонь, и вода являются потомками чистых древних родов. Настолько древних, что истинные знания о них утрачены.

Сидя в кресле около камина, я пытался сосредоточиться на книге о докторе Лукине. Скажу прямо, я не любитель сентиментальных романов. Мне, как всякому нормальному мужчине, больше по душе детективы и приключения. Но повесть о Лукине! Классику удалось создать совершенное произведение. Уж столько лет прошло с тех пор, как публика впервые познакомилась с этой фантастической историей и сюжет выучен практически наизусть, но чем ближе новогодние праздники, тем сильнее желание взять книгу, сесть в кресло, и, прихлебывая бренди, погрузиться в мир грез.

Решительно, «Необычайные приключения доктора Лукина» – это лучшая новогодняя книга. Невозможно себе представить главный русский праздник без четырех вещей: салата «оливье», водки с солеными огурцами, фейерверка и рассказа о том, как встретились пьяный доктор Лукин и страстная польская княжна! Женщины в тысячный раз не могут удержать слезы, переживая классический, в общем-то, сюжет о превращении чудовища в принца. А мужчины, хлопнув вторую-третью рюмашку в очередной раз задаются вечным вопросом, может быть, и впрямь стоит напиться в хлам и довериться судьбе. А там как кривая вывезет! Повезло же Лукину, который в одну ночь из простого врача превратился в князя.

Идея о том, что Бог пьяных любит, очень привлекательна для соотечественника и, по мнению известного швейцарского психоаналитика, составляет часть российского архетипа. Отчего это иностранцы всегда знают, в чем именно заключаются наши проблемы и как их лучше решать?

Прав Есенин: «…большое видится на расстоянии». Стоит уехать какому-нибудь писаке или стихоплету на чужбину, то там, тоскуя в комфорте о тяготах и лишениях, которые Родина щедро дарит соотечественникам, становится этот эмигрант не просто литератором, но властителем дум. Начинает задавать всякие каверзные вопросы типа «Кто виноват?» и «Что делать?».

Мысли о национальной идее отвлекли меня от книги. Как дипломированный врач, я твердо убежден, что предаваться в новогоднюю ночь философским размышлениям – это прямой путь к меланхолии.

Я попробовал сосредоточиться на своей любимой сцене, в которой княжна Барбара пытается отравить Лукина стрихнином, подмешенным в рыбное заливное, а он как настоящий врач, не только распознает яд, но и находит блестящее, единственно правильное в сложившихся обстоятельствах решение. Как точно выписаны размышления героя, мучительно ищущего противоядие. Несомненно, автор консультировался с мэтрами медицинской науки.

А что, если бы княжна использовала мышьяк, смешав его с чесночным соусом? Сумел бы коллега догадаться или нет? Скажем, предложила бы ему седло ягненка с черносливом и под соусом? Как известно, чеснок прекрасно маскирует запах и вкус мышьяка. Смог бы отуманенный алкоголем мозг заметить подвох?

Нет, Лукин не стал бы есть чеснок ни в каком виде. Это лишило бы его шансов на развитие романтических отношений с княжной Барбарой. А какие могут быть отношения, когда от тебя пахнет чесноком. Доктор к началу ужина уже успел полюбить полячку. Или узнал о ее титуле? Впрочем, неважно, здравый расчет, как известно, любви не помеха.

С другой стороны, неувязка в тексте наблюдается. Непонятно, чем запах перегара лучше запаха чеснока? Нежить, примером, не выносит как один, так и другой. При этом чеснок полезен для организма, а потребление алкоголя здоровью вредит. Отчего же «аромат», исходивший от Лукина, не помешал княжне влюбиться в простого врача. Что это – ляп писателя или гениальная догадка? Может быть, запах перегара – афродизиак? Нужно будет почитать специальную литературу, посвященную влиянию запахов на сексуальное поведение человека. Возможно, что-то есть в идее, что запах перегара стимулирует женский интерес к мужчине. Нет, решительно, чтение на сегодня отменяется.

Я вернул книгу на полку и признал, что идея встречать Новый год дома была неудачной. Впрочем, другого варианта не было. Я недавно поселился в Санкт-Петербурге и, несмотря на свою общительность, мало с кем успел сблизиться. Немногочисленные знакомые, по большей части коллеги, предпочли встретить праздник в домашнем кругу и в гости меня не пригласили. Даже домовой Фома ушел к соседям, где в отсутствие хозяев квартиры собралась большая компания его соплеменников. Приходится мне коротать эту ночь в одиночестве.

Я подвел неутешительный итог. Из обязательных компонентов настоящего праздника в наличии нет ни одного! Салата «оливье» нет. Водку я не пью принципиально, даже под соленые огурцы. Впрочем, огурцов тоже нет. Как говорится: «Еды – нет, питья тоже нет, остается пища духовная». Думал отвлечься чтением, но любимая книга тоже не доставляет никакого удовольствия. Из традиционного праздничного набора остается фейерверк.

Делать нечего, я начал одеваться для того, чтобы прогуляться по улицам города. Поскольку я не планировал заходить в присутственные места и, больше заботясь о комфорте, нежели о красоте, одежду я выбрал элегантную, но простую. Никакой чрезмерной, бросающейся в глаза роскоши. Только чистые, темные тона! Выбирая головной убор, остановился на украшенном серебряной брошью черном берете, что прекрасно сочетается с черным же плащом. Осмотрел себя в зеркало и остался доволен увиденным. Скромно, со вкусом и по погоде.

В местах, где прошла моя бурная молодость, не принято благородным людям без крайней надобности разгуливать по ночам. Принято сидеть большой компанией, пить водку, играть в карты и рассказывать анекдоты. Искать же по ночам на свою голову приключения считается верхом глупости.

Но, первое – теперь я живу в столице, где светская жизнь не прекращается ни на минуту. А по слухам, Невский проспект именно ночью раскрывается во всей красе.

Второе – сегодня не просто ночь, но Новогодняя, когда, согласно восьмому пункту Соглашения между людьми и нежитью, договаривающиеся стороны обязуются соблюдать перемирие, ибо праздник – он для всех петербуржцев праздник!

И, наконец, третье – я возьму с собой большой зонт-трость. Как любят говорить арабы: «На Аллаха надейся, а верблюда привязывай».

II

На улице творилось черт знает что! Лучше всего происходившее охарактеризовал в своей лаконичной манере гениальный Пушкин: «Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты». Столько лет прошло, но ничего не изменилось!

Впрочем, одно изменение все же произошло: улицы не были совершенно пустыми. По одиночке, парами и даже небольшими группками петербуржцы двигались, текли вдоль канала в направлении Невского.

Над головой раздался оглушительный взрыв, невольно я присел и закрыл голову руками. Как бывший военный, пусть и врач, я знаю, насколько опасным может быть взрыв пороховой бомбы. Не поднимаясь, я принялся озираться по сторонам в поисках причины случившегося. В нескольких метрах от меня из большой лужи поднялся мужчина и, чертыхаясь, принялся чистить свое пальто.

– С Новым годом, уважаемый! – раздались голоса за моей спиной.

Обернувшись, я увидел группу мужчин, намеревающихся свернуть в переулок. Отчего-то они были без головных уборов.

– Да продлит Аллах ваши дни! – с поклоном произнес пожилой горец, возглавляющий эту компанию.

Я сообразил, что сижу у них на дороге. Наверное, им смешно видеть подле своих ног озирающегося в страхе дворянина. Мне стало стыдно. Я встал и молча посторонился, пропуская горцев.

– И вас с праздником, уважаемые. Примите совет скромного врача. Пренепременно купите себе головные уборы. В сыром и холодном климате это обязательно.

– Да что вы с ними цацкаетесь! – зло сказал мужчина, чистивший пальто. – От них все наши беды! У них и вида на жительство наверняка нет, и налоги в казну они не платят! Одним словом, понаехали тут!

Увы, ксенофобия – распространенный порок в современном мире. В условиях мракобесия интеллигентный человек просто обязан быть гуманистом и прилагать все свои силы для развития толерантности в обществе. К тому же, я сам не так давно поселился в столице.

– Милостивый государь, я врач. Кодекс нашего цеха обязывает оказывать помощь любому, независимо от расы и цвета кожи.

– Эдак вы докатитесь до того, что нежить лечить станете. Эх, пропала страна! – махнул рукой огорченный обладатель грязного пальто.

Из верхнего окна дома на другой стороне канала высунулась пьяная рожа, и, подражая официальному глашатаю, радостно завопила новогодние поздравления. В ответ из соседнего окна запустили китайскую шутиху. С невыносимым для образованного человека свистом ракета заметалась между домами. Послышались жидкие аплодисменты. Рожа осклабилась и сообщила, что скоро покажет настоящий фейерверк, после чего скрылась в глубине квартиры.

В ночное время обостряются проявления душевного расстройства, которое московский профессор Петр Борисович Гарушкин назвал пироманией и разместил в классификации болезней рядом со страхами темноты и открытого пространства. По его теории первыми пироманами были наши далекие предки, вынужденные пламенем костра отгонять хищных зверей и злых духов.

Не знаю, насколько это правда. Гарушкин, как известно, материалист, что заставляет относится к его рассуждениям с изрядной долей скепсиса.

Объективный факт, что исстари пироманы ценились как хорошие сторожа, но по мере развития цивилизации их страсть к огню стала оборачиваться пожарами и жертвами среди населения. Приблизительно сто лет назад один из императорских фаворитов, радея о государственной пользе и озаботившись сохранностью принадлежавших ему доходных домов, догадался пристроить большую часть пироманов в пожарную команду.

От размышлений меня отвлек вид артиллерийского орудия на Каменном мосту. Если бы не присутствие рядом с пушкой наряда полиции, я мог бы решить, что происходит государственный переворот. Орудие было ужасающе огромного калибра. Пироманы (по всей видимости, это были именно они) деловито зарядили его и принялись наводить.

Опасаясь за свою жизнь, я прибавил шагу и вскоре оказался за спинами артиллеристов. Почувствовав себя в относительной безопасности, я присоединился к полицейским, с любопытством глазеющим на происходящее.

Пушка шарахнула!

Теперь я узнал, что было источником грохота, испугавшего меня несколько минут назад. Гром выстрела был настолько силен, что в доме Ягужинских, расположенном напротив, вылетело и вдребезги разбилось на мостовой оконное стекло.

Публика вокруг прыгала и размахивала руками, сохраняя подозрительное молчание. Через секунду небо озарила ярчайшая вспышка – это взорвалась осветительная бомба. Нахлынули воспоминания. Мы использовали такие в Маньчжурии во время десанта через болота Тумангана для освещения поля сражения в ночное время. Очень удобно: присутствие Селены позволяет в полном объеме использовать боевую магию, а осветительные бомбы дают возможность командирам видеть действия войск. Да и художники-баталисты, аккредитированные для натурного живописания доблести русского оружия, весьма довольны.

Стоящий рядом широкоплечий полицейский внимательно посмотрел в мое лицо и знаками дал понять, что я оглох.

Я запрыгал на одной ноге в надежде вернуть себе способность слышать. Это старый медицинский прием, им с успехом пользуются мальчишки, когда во время купания вода заливает им уши. К счастью, мне быстро удалось вытрясти из ушных проходов пороховой дым и окружающий мир вновь наполнился звуками.

Пироманы деловито принялись заряжать пушку еще одним зарядом. Я решил не искушать более судьбу и со всей возможной поспешностью продолжил свой путь.

III

До Невского оставалось не более тридцати метров, когда я заметил, что в тени Казанского собора происходит какая-то пренеприятнейшая история.

Группа мужчин в ватниках и малахаях, числом до полудюжины, охватив полукольцом благородного горожанина, оттесняла его в темноту. От нападавших пахло злобой, и этот запах явственно говорил об их мерзких замыслах.

Волею случая на моих глазах совершалось преступление, и, как благородный человек, я был обязан вмешаться. Идею позвать на помощь городового я отбросил сразу. В сутолоке праздника никто не услышит подобных призывов, а если и услышит, то примет за дурачество подвыпивших горожан. Броситься на помощь? Но бандитов слишком много, повлияет ли моя храбрость на ситуацию или приведет лишь к тому, что вместо одной жертвы будет две? К счастью, сомнения души не повлияли на реакции моего тела и, так как скорость моего передвижения осталась прежней, я оказался в непосредственной близости от места событий.

Бандиты, хрипло дыша, придвинулись к своей жертве вплотную. Хотя оружия в руках нападавших я не заметил, что-то подсказывало мне, что они вооружены и эта встреча неслучайна. Незнакомец вынужденно отступил на несколько шагов и оказался в кругу света от уличного фонаря, что позволило мне рассмотреть его более подробно.

Незнакомец был среднего роста и телосложения. Я не мог с уверенностью определить его возраст, но строгие линии гладковыбритого лица, без мальчишеской припухлости, но и без явных морщин, говорили об интервале между тридцатью и сорока годами. Офицерская шинель, несомненно, пошитая у лучшего портного, подчеркивала достоинства его фигуры. Из-под залихватски, «по-казачьи», заломленной фуражки выбивался русый чуб. Так как на шинели отсутствовали знаки различия, а на фуражке не было кокарды, я сделал вывод, что незнакомец – отставной военный. В пользу этого утверждения свидетельствовала не только манера одеваться, но и прямая осанка, несомненно, приобретенная в результате долгих упражнений на плацу.

Для врача, владеющего физиогномикой, его лицо было открытой книгой. Заметил я и благородство жестов, говорившая о знатном происхождении, и горделивую посадку головы, свойственную человеку, привыкшему смотреть поверх толпы. Без колебаний я распознал основные черты характера моего нового знакомого: уверенность в себе и хладнокровие.

Перед лицом опасности он вел себя мужественно, как и подобает дворянину. Казалось, его абсолютно не тревожит ситуация, в которой он оказался по воле судьбы. Не обращая внимания на обступивших его хулиганов, незнакомец поздоровался со мной кивком, как принято у офицеров. После, без лишней суеты, а именно суетливость движений часто сопровождает чувство страха, он достал из шинели серебряный портсигар и, прикрыв руками огонек, закурил папиросу.

Миролюбие и спокойствие в конфликтной ситуации способствуют снижению уровня агрессии. По крайней мере, так пишут в учебниках по конфликтологии. Об этом же свидетельствует и народная мудрость: «Плохой мир лучше доброй ссоры». Как интеллигентный человек, я предпочитаю находить мирное решение.

– Господа, позвольте поздравить вас с праздником!

Услышав мое поздравление и обнаружив, что я нахожусь рядом, хулиганы мгновенно перестроили свои ряды так, чтобы избежать нападения с тыла.

– Ты это… Мужик, проходи, не задерживай! – неожиданной высоким голосом и с какой-то даже просящей интонацией обратился один из них ко мне.

– Извольте обращаться ко мне на «вы», милостивый государь, – я почувствовал, что кровь прилила к моему лицу. – Не смейте указывать, где мне находиться и что при этом делать. Дорога широка, и я не загораживаю вашего пути. Если же вы планируете совершить злодейство, то знайте, я намереваюсь вам в этом помешать.

– Зяба, дай ему финкой! – высказал идею второй хулиган, и в их рядах вновь произошло движение. Действовали они по-прежнему молча, но удивительно согласованно, и, к своему удивлению, через мгновение я обнаружил себя оттесненным к незнакомцу.

Отчего во время гнева движения даются мне с трудом? Еле преодолевая скованность членов, я сорвал с себя плащ и обмотал им левую руку. В схватке это может помочь обезоружить противника.

Бандиты замерли в нерешительности. Я не являлся их целью, а то, что происходящее – неслучайное нападение, я уже понял. Мое появление нарушило их планы, но они явно не желали отказываться от добычи, которая, казалось, уже была у них в руках.

– Ой, не могу! Зяба, фраерок-то хорохорится! Пырни в пузик интеллигента вонючего!

Эта фраза подтолкнула меня к действию. Оцепенение прошло, не мешкая более, я перехватил зонт словно шпагу, направив его острие в лицо бандиту, которого подельник назвал Зябой.

Бандит побледнел и попятился.

– Так это… У них оружие имеется.

– Милостивые государи, извольте нас покинуть! – грозно сказал я. – Поверьте, я человек самой мирной профессии и мне претит сама мысль о возможном насилии, но как дворянин, я просто обязан защищаться всеми доступными способами.

Хулиганы растворились в ночи.

Мне было приятно осознавать, что моя угроза оказалась столь эффективной. Хотя, возможно, бандиты испугались большой компании, появившейся из-за угла.

Незнакомец протянул мне руку и как-то очень буднично представился.

– Алексей Конте, принц поэтов.

– Александр Любарский, врач, – в свою очередь назвался я и, пожав руку нового знакомого, поинтересовался. – Кто были эти люди, и почему они пытались причинить вам вред?

– Это пачкуны, давайте пройдем в более комфортное для разговора место. Скажем, выпьем горячего шоколаду. Угощаю, ведь я ваш должник.

Слой мокрого снега достиг толщины в тридцать сантиметров. Ноги промокли окончательно. Идея выпить горячий шоколад с коньяком и просушить ноги показалась мне чрезвычайно заманчивой. Не мешкая более ни минуты, мы отправились в путь.

Реклама врачу никогда не помешает, особенно, если он недавно купил практику. Руководствуясь этими соображениями, я на ходу вручил поэту свою визитную карточку и рассказал, чем как врач могу быть полезен ему и его знакомым. Конте хранил молчание.

Невский проспект походил на полотно, вышедшее из-под кисти сумасшедшего импрессиониста. Продолжавший падать снег смягчил строгие линии зданий, исказил перспективу. Дома, словно огромные грибы, нависли над головами горожан. Свет фонарей желтыми кругами разбегается в пространстве, выхватывая из темноты сюрреалистические сюжеты.

Проспект заполнен огромными толпами народа. Ни одного экипажа или кареты. Пешеход царствует этой ночью на главной улице Империи. С различной скоростью, непрестанно меняя галсы, разряженная публика движется в направлении Зимнего дворца. Никакого классового расслоения: аристократы и рабочие, чиновники и гости столицы идут в одном направлении, по одной улице, зачастую плечом к плечу, касаясь друг друга руками, крича друг другу приветствия. Отцы несут на плечах малолетних детей, жены несут в руках открытые бутылки шампанского и букеты цветов. Царят сумятица и радостное возбуждение.

На высоком деревянном помосте, отражаясь в гигантском зеркале, установленном за этой импровизированной сценой, пляшут негры. Их обнаженные тела украшены пышными цветными перьями и блестят от пота. Негры неистово подпрыгивают и извиваются, следуя ритму африканских барабанов. В свете рампы видно, как пар столбом поднимается от разгоряченных тел танцоров. Молоденькие барышни столпились около сцены, их глаза блестят от возбуждения. Они, смеясь, обсуждают достоинства танцоров, бесстыдно указывая руками на своих фаворитов.

Вокруг гигантской снежной бабы разночинцы и мещане пляшут камаринскую. Выдают коленца, кто во что горазд, и в присядку, и колесом, и лебедушкой. Отчаянно наяривает молодой гармонист. Сосредоточившись на музыке, едва поспевают за ним два балалаечника. Их руки так и мелькают, так и мелькают.

Буквально в шаге смельчак, скинув шубу и сапоги, лезет по столбу в надежде достать привязанного к перекладине поросенка. Животное от страха пронзительно визжит. Пьяный городовой, крепко упершись ногами в снег, состязается с ним в умении шуметь. Натужившись так, что его лицо побагровело от прилива крови, полицейский изо всех сил свистит в табельный свисток.

Счастливый приказчик, одетый, как и положено по должности, в красную рубаху, черный шелковый жилет и в черные же шерстяные брюки, заправленные в сапоги, возле дома Зингера раздает детям накаченные гелием шары. Шары украшены рекламой лавки, в которой приказчик служит. Через один шары вырываются из детских ручонок и, словно удивленные гигантские насекомые, плывут, постепенно набирая высоту, вдоль проспекта. Топорщатся усики на лице приказчика и безупречен пробор в его набриолиненной прическе. А в шаге от приказчика истеричный гимназист, сорвав с головы форменную фуражку, вскакивает на парапет моста и грозит броситься головой в Екатерининский канал. Наивный, разве возможно в объятиях русалок найти успокоение от несчастной любви.

Бурлит Невский проспект. Играет страстями человеческими. Куда там Венецианскому карнавалу! В России все живее и насыщеннее. Не знает русская душа удержу ни в чем, а особенно в празднике!

С изрядным трудом, ежесекундно наталкиваясь на прохожих, раскланиваясь с ними и, в честь праздника, троекратно лобызаясь, мы с поэтом достигли кондитерской.

Кондитерская «Норд» – известнейшее на Невском заведение. Нигде более вы не найдете настоящего горячего шоколада по столь демократичной цене. Кроме того, в помещении тепло зимой и прохладно летом. Столики окружены удобными венскими стульями. По европейской моде есть специальная зона для некурящих. Вследствие этого кондитерская обычно заполнена публикой и попасть сюда составляет большую проблему.

Я пытался раньше полакомиться сладостями в «Норде», но столики неизменно оказывались занятыми. Моему другу профессору Подхалюзину удалось пару раз достать билет и он очень лестно отзывался о кондитерском таланте шефа-повара.

Признаться, я отнесся к приглашению поэта, как к браваде и, как оказалось, зря. Владельцы «Норда» были почитателями литературного таланта Алексея Конте, и его в любое время суток ожидал зарезервированный столик. Это не было филантропией. Пока мы ждали выполнения заказа, Конте сообщил мне, что иногда, по просьбе владельцев, выступает в кондитерской со своей поэтической программой. Это способствовало славе заведения, так как многие обыватели ходили сюда в надежде увидеть принца поэтов.

Официант принес пепельницу и две порции горячего шоколада. Для Конте – на французский манер с трюфелями. С имбирем и с черным тмином – для меня.

Посмотрев на мое блюдо, поэт сказал с покровительственными интонациями в голосе.

– Напрасно вы отказались следовать моему совету. Это изысканное блюдо, с легкой руки герцогини Марии Валуа в прошлом году стало модным в Европейских салонах. Сегодня невозможно представить себе светский обед без сыра и шоколада с черными трюфелями.

Скромность – лучший наряд настоящего врача, но ради поддержания престижа профессии, и для того, чтобы показать Конте, что он находится в обществе человека, избравшего стезю служения науке, я решил объяснить ему причины, побудившие выбрать именно это блюдо.

– Видите ли, сегодня достаточно холодная ночь, я промочил ноги и сильно перенервничал во время заварушки, предшествовавшей нашему знакомству. Как врач, я понимаю, что могу заболеть простудой или даже воспалением легких. Это опасение требует незамедлительного приятия профилактических мер. Первое – да будет вам известно, что занджабиль, который европейцы именуют имбирем, обладает первостепенно влажными и второстепенно горячими свойствами. Он отлично нагревает тело и, помимо прочих полезных воздействий, является хорошим профилактическим средством, особенно в сочетании с небольшим количеством воды и двумя мерами тростникового сахара. Второе – шунейз или черный тмин, по мнению благословенной Аиши, ссылающейся на самого Пророка, спасает от любой болезни, кроме «самм». В качестве ингредиента это вещество особенно эффективно при лечении горячих и сухих болезней. Третье – лечебные свойства смеси занджабиля и шунейза многократно усиливаются шоколадом. Ведь известно, что какао бобы – не только превосходный стимулятор, но, и что важнее, универсальный проводник лекарственных веществ, – закончив ответ, я с достоинством поднял чашку и сделал глоток напитка. Подхазюлин был прав, готовили в «Норде» превосходно.

– Вижу, что вы, уважаемый Александр, человек образованный и, по всей видимости, превосходный врач.

Гордыня претит настоящему ученому, но справедливое замечание Конте по-человечески мне было приятно, и я не преминул развить достигнутый успех.

– Впрочем, ваш выбор также неслучаен. Если простуда не угрожает вашему здоровью, а будем надеяться, что это так, то употребление «растения грозы», так на Востоке называют трюфель, не только улучшает физическое зрение, но и развивает дар ясновидения, что особенно важно для человека вашей профессии.

– Вот уж не знал, что трюфели помогают заглядывать в будущее! Среди моих друзей из числа богемы для этой цели принято использовать опьяняющие напитки, так сказать, искать откровения на дне стакана, – с сомнением сказал поэт и, закинув голову, продекламировал строки Александра Блока: «И пьяницы с глазами кроликов, in vinaо veritas кричат».

Публика за соседними столиками восхищено зааплодировала.

Восторг публики воодушевил Конте, и, уже не слушая меня, он начал говорить в театральной манере.

– Только близость к смерти, переживаемая в результате сильнейшего запоя, дает творческому человеку ощущение вечности.

Как врач, я считаю чрезмерное употребление алкоголя вредным для здоровья, и не могу остаться равнодушным, слыша столь чудовищные заявления.

– По-арабски смерть звучит как «самм», против нее шунейз бессилен, но в раю гурии подают напиток, настоянный на занджабиле. Обращаю ваше внимание, об алкоголе речи нет. Пьянство разрушает человека.

– В ваших словах есть логика. Дорогой Александр, когда-нибудь я познакомлю вас с прелюбопытнейшим артефактом. Надеюсь, вы поймете, что не трюфели правят миром и дают власть над временем. Только гений художника-творца способен прировнять человека к богам. Впрочем, не сейчас об этом… Всему свое время… Вы спросили, почему пачкуны напали на меня?! Что ж, отвечу. Знайте, причина нашей вражды заключается в том факте, что они пачкуны, а я поэт! Видите ли, уважаемый Александр, Санкт-Петербург – столица мирового декаданса. С самого момента своего рождения город умирает.

Я понял, что, как всякий человек, избежавший смертельной опасности, Конте испытывал острую потребность высказаться. Об этом объективно свидетельствовали проступивший на его лице яркий румянец и горячность, звучащая в голосе поэта. Мне это было на руку. Будучи интеллигентным человеком, а к тому врачом, я интересуюсь культурной жизнью столицы и не прочь расширить свой кругозор. Кроме того, сам факт личного знакомства с великим Конте мог помочь увеличить мою практику. Для осуществления этой цели будет полезно, если собеседник укрепит свое мнение обо мне, как об образованном человеке и любителе искусств. Поэтому, с целью поддержания беседы я решил задавать поэту умные вопросы.

– Отчего же Петербург умирает, вовсе нет. Мне видится, что город, до сих пор повинуясь воле Петра, растет. Строятся новые дома, население увеличивается.

Конте с неудовольствием посмотрел на меня. Возможно, он был настроен на монолог, а не на обмен мнениями.

– Соглашусь, воля Великого Императора кажется несокрушимой в своем магическом могуществе. Еще бы, ткнуть палкой посреди векового болота – городу быть! И вот она – столица. Но это лишь часть правды. Дело в том, что воля Петра столкнулась с не менее сильной волей его первой жены Евдокии. В архивах я нашел любопытные документы. Венчанная царица прокляла мечту государя: «Петербурх пустеть будет!»

Принц поэтов сделал театральную паузу, во время которой достал и раскурил длинную папиросу.

– В государственные архивы я был допущен по Высочайшему повелению и с той же целью, что ранее был допущен Александр Сергеевич. Император заинтересован в возвеличивании России и Русского Императорского Дома.

– Вы Пушкина сейчас упомянули? – робко поинтересовался я.

– В России есть только один Александр Сергеевич, и он – король поэтов на все времена. Ваш покорный слуга поэтому довольствуется только титулом принца, – Конте печально вздохнул. – И не перебивайте меня, пожалуйста. Я теряю нить беседы. Так вот, в архивах мне удалось обнаружить великое множество свидетельств очевидцев, утверждавших, что накануне Троицына дня они видели кикимору, прыгающую на колокольне одноименного собора. А в простом народе до сего времени ходят слухи, что эта кикимора и есть царица Евдокия.

От всего услышанного голова моя кружилась и постепенно стала утрачиваться грань между реальностью и бредом. Как может быть правдой то, что утверждает поэт? Это же величайшая ересь! И все же рассудок подсказывал мне, что все услышанное – правда.

– Вы хотите сказать, что ситуация описывается рамками конфликта «кровь против крови». Священная императорская кровь пожертвована в фундамент Северной Пальмиры, но не менее священная царская кровь замешана для усиления проклятия, обрушенного на город?

– Отчего же – хочу сказать? Нет, уважаемый Александр, я это утверждаю! Все именно так, господин доктор. Евдокия Федоровна была помазана на царство вместе с законным своим супругом Петром. И заметьте, долг свой монарший выполнила в наилучшем виде, родила наследника, цесаревича Алексея. А ее муж это не оценил. По его тайному распоряжению Евдокию насильно постригли и упекли в монастырь. По-простому сказать, в тюрьму посадил ее Петр, как и сына ее – наследника своего законного. До самой своей кончины, приняв имя Елены, Евдокия находилась в монастыре. Петр же почувствовал себя свободным. Изо всех сил предался пороку и разврату. Царство безродной немке оставил, и кровь свою с неведомо кем смешал. Уже находясь в заточении, Евдокия смогла отомстить мужу. Прокляла главную мечту Императора – построенный им город.

– Помилуйте, как же Евдокия сумела-то? Это же ведать нужно, как проклятие составить и не только знать, но и суметь его наложить. Здесь одной монаршей магии мало будет, – усомнился я в подобной версии событий.

Поэт молча мешал серебряной ложечкой остатки шоколада в фарфоровой чашке, украшенной рекламой «Норда». Вздохнув, он поднял на меня серые глаза и, решившись, произнес.

– Уважаемый Александр, вы врач, – высокопарно начал он, и я с удовольствием подтвердил этот факт, рассказав заодно, какие лицензии в настоящее время имею, и какие вследствие этого манипуляции могу производить с ним самим и его родственниками.

Собеседник эффектным жестом прервал мой словесный поток.

– Как врач, вы сведущи в словесной магии, я, как поэт, также разбираюсь в этом вопросе. В Европе не умеют составить короткое заклинание, алхимик стремится перевести энергию из потенциального в кинетическое состояние. Инерция движения субстанции позволяет совершать превращения и осуществлять мечты. Для алхимической магии равно нужны время и слова. В этом слабость европейских чародеев. Евдокия использовала очень короткое и необычайно сильное заклятие. Ее магия имеет другую природу. Царица в девичестве была Лопухиной, а этот род, как известно, от касогского князя Редеди идет. Да не простого князя, а, по сути, царя горцев. В поединке с ним верх одержал князь Мстислав. По праву победителя он присоединил к Руси земли Редеди, а дочь его выдал замуж за своего дружинника. Царская кровь гордых правителей Кавказа течет в Лопухиных. Отсюда и познания тайные и сила необычайная.

Конте посмотрел на меня и, выпустив дым колечками, усмехнулся.

– Да не переживайте вы так. Создается впечатление, что вашим представлениям о добре и зле нанесен сильнейший удар. Равна императорской оказалась родовая сила царицы. Вся без остатка была она вложена в проклятие. От того-то наводнения и пожары терзают город с самого момента его появления. В каждую секунду, в каждое мгновение под воздействием проклятия царицы Петербург неумолимо с бесчеловечной обреченностью разрушается. И каждую же секунду, повинуясь воле Петра, возрождается. И все в столице участвуют в этом процессе. Пачкуны служат Кикиморе, я – Императору. И вам, уважаемый доктор, придется выбрать свою сторону.

Поэт откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь эффектом, произведенным на меня его речью.

Пауза затянулась. Мне не хотелось говорить. Я вспомнил столкновение со старухой, продавшей душу Кикиморе за иллюзию молодости и красоты. Тот случай доставил мне много хлопот и причинил большой урон моему здоровью. Получается, что главная нежить – безвинная жертва мужниного произвола?

– Негоже, мой друг, Новый год шоколадом отмечать. Предлагаю взять шампанского и отправиться на Дворцовую площадь.

К счастью, снег прекратился и, если бы не глубокая, грязная жижа под ногами, можно было бы радоваться теплой погоде.

– Отчего вы не сопротивлялись бандитам, ведь они имели самые зловещие намерения и могли лишить вас самой жизни? – спросил я через некоторое время просто для того, чтобы не идти в молчании.

– Мне, уважаемый Александр, уже тридцать семь лет. Я – поэт и Муза призывает меня завершить земные дела. Это было одним из пунктов нашего с ней соглашения. Выбор невелик: дуэль, самоубийство или смерть от руки злодея. Право, третий вариант ничем не хуже двух других. Это было бы поистине прекрасно – умереть от рук пачкунов в Новогоднюю ночь! Мои биографы не пожалели бы золота на осуществление подобного сценария. Встреча с пачкунами, да еще в разгар Новогодней ночи. И где? В центре Петербурга, подле Казанского собора! Отлично придумано, читатель любит подобные истории. Но в решающий момент по воле Провидения объявились вы, мой благородный друг, и смерть с позором отступила!

– Вы что же, упрекаете меня за то, что я вмешался и не дал вас зарезать?

– Вы спасли мне жизнь, уважаемый Александр! Я благодарен вам за это. Парадокс заключается в том, что, совершив благородный поступок, вы лишили сна моих биографов. А это, скажу я вам, влиятельнейшие люди! Ума не приложу, что они будут теперь делать? Между нами: самоубийство я считаю величайшей пошлостью и признаком безвкусицы. Давайте лучше выпьем это прекрасное шипучее вино и прибавим шагу, скоро начало!

Я не знал, что именно должно начаться и где, но идея с шампанским мне понравилась. Мы остановились посреди Невского, выпили на брудершафт и троекратно расцеловались. Этим дело не ограничилось. В течение следующего получаса мне пришлось пить и целоваться по крайней мере с тремя десятками совершенно незнакомых людей.

К счастью, с каждым новым лобызанием мне удавалось немного продвинуться вперед по направлению движения. И вскоре грозный окрик жандарма, стоящего в оцеплении под аркой Генерального штаба, успокоил публику. По окончании поцелуйного марафона слегка помятые и ошалевшие мы вышли на главную площадь Империи.

IV

Я знал, что Императорский Дом не скупится на праздничные представления. Но никак не был готов к такому великолепию!

На Дворцовой, подле Александрийского столпа, была устроена роскошная сцена Императорского Мариинского театра. Зимний дворец выглядел задником сцены, площадь – ее продолжением.

Зрители заполнили все свободное пространство. Кого здесь только не было! Представители всех сословий и наций наслаждались праздничным театральным действом. Кроме людей на площади было много нежити, что неудивительно, Новый год – это всеобщий праздник. Как башня, возвышался над народом Медный всадник. Грозный Император, словно обычный человек, слушал оперу. Мне подумалось, что, возможно, рядом с колоссом находится и его антипод – мелкий чиновник Евгений. В небе летали Александрийский и Петропавловский ангелы и осыпали публику лепестками роз.

Передвижение по площади было затруднено горами пустых бутылок из-под шампанского, лежащих под ногами. Петербуржцы любят игристое вино, но еще больше они любят, выпив, аккуратно класть пустую бутылку на мостовую. Во время народных гуляний эта привычка оборачивается поистине катастрофическими последствиями.

Трудности не пугают смелых. Внимательно глядя под ноги, мы начали движение по площади. Пришлось активно поработать локтями прежде, чем нам удалось пробиться в место, из которого можно было увидеть сценическое действие. Давали самую имперскую в истории русской музыки – оперу «Князь Игорь».

Сюжет оперы Бородина прост: древнерусский князь Игорь выступает в поход против враждебных жителей степей – половцев. В решающей битве русская дружина терпит сокрушительное поражение, а сам князь попадает в плен. В неволе Игорь постигает всю глубину любви к родине. Князь демонстрирует врагам несгибаемую силу русского духа и с помощью богов бежит из плена.

Два мира – русский и половецкий – изображены контрастно. Русь показана сильным, справедливым, цивилизаторским государством. Князь Игорь выступает идеальным европейским героем. Он первый среди равных, с любовью его поддерживают дружина и народ. С другой стороны – половцы, у которых нет государства в европейском понимании, но есть тысячелетняя традиция власти.

Мои симпатии всецело на стороне русской правды. Глубоко трогает трагическая фигура Игоря, волнуют перипетии его судьбы. В свете грядущего монгольского нашествия провидческим кажется сам сюжет, легший в основу произведения.

Раздражает и как-то странно волнует культура степняков. Их бравурные, дикие пляски, в которых принимают участие несколько сотен артистов, блестящая хореография, великолепная выучка танцовщиков, богатство костюмов, вызывают восхищение!

А музыка? Музыка половцев исполнена чувственности и экстатична. Она гипнотизирует слушателя, подпадающего под ее чарующее влияние.

Князь Игорь провозглашает победу цивилизованного разума над необузданными страстями. Но отчего тогда в моей душе рождается смутная симпатия к простым жизненным радостям половцев? Отчего их буйный темперамент притягивает меня?

– Оттого, что, уважаемый Александр, тысячекратно прав Блок: «Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы»!

Услышав реплику Конте, я смутился, и, чтобы это скрыть, принялся раскуривать сигару. Затянувшись, я деланно равнодушно произнес.

– Приношу свои извинения, я не подозревал, что озвучиваю свои мысли.

– Полноте, мне было очень забавно наблюдать за вами. Редко какой человек способен столь тонко чувствовать музыку и так всецело отдаваться ее власти. Александр, вам известно, что в жилах Бородина текла кавказская кровь?

– Как, и он тоже?

– Увы, уважаемый Александр, увы… Бородин был незаконным сыном кавказского князя. И этот факт позволяет нам с вами увидеть в его гениальной опере другие грани. Несомненно, рассудком автор на стороне русских, но эмоционально Бородин отдыхает в стане половцев. Оттого столь отточена оркестровка, столь чарующ ритм. Там его родительский дом, туда зовет кровь. Но Бородин боится признаться в своей симпатии к дикому полю. Этот страх и рождает сильнейший конфликт, которым пронизано произведение. Конфликт, являющийся главным движителем произведения.

– Вы сообщили мне сегодня столько нового, что я, право, теряюсь. Скажите, а почему для праздничной постановки выбрана именно эта опера? Нет, я понимаю – «Князь Игорь» гениальная музыка, вершина патриотизма. Но отчего выбран столь трагичный сюжет? В конце концов, есть опера Глинки «Жизнь за царя». Мне лично она нравится меньше, но там говорится о русской победе, а не о поражении.

– Опера выбрана самим Императором и отнюдь неслучайно. Бородин показывает столкновение двух цивилизаций. Что дает масштаб. А главный герой – князь! И спасает его магия, недоступная простолюдинам. Без защиты князя погибнет земля русская, со всеми населяющими ее смердами. Народу полезно об этом факте деликатно напоминать.

– Ваши рассуждения безупречны, но так циничны.

– Цинизм свойственен великим поэтам. Вспомните лорда Байрона. Впрочем, есть еще один ответ на ваш вопрос. Первый ответ лежит, как вы заметили, в плоскости политической, оттого и выглядит циничным. Второй мотив Императора вызван эзотерическими соображениями.

Конте принялся неторопливо закурил новую папиросу. Несколько минут мы курили в молчании. Меня мучило любопытство, но я решил продемонстрировать выдержку.

– Глубокоуважаемый, милостивый государь, не позволите ли вы в момент, угодный вашему благородному сердцу, позволить мне побаловаться ароматным дымом сигары?

Передо мной склонился в поклоне клошар, одетый столь же экзотично, сколь неожиданно изысканной была его речь.

Оторопев и потерявшись от неожиданности, я смотрел на этого человека. Смысл его просьбы ускользал от моего сознания. Наконец сумел я выдавить.

– Извините, что вам угодно?

– Он просит докурить ваш окурок.

– Окурок? Ах, да, пожалуйста, любезный! Конечно, возьмите.

Я протянул сигару просителю. С чувством достоинства он принял мой дар и произнес ответную речь.

– Глубокоуважаемый сударь, господь наградит вас за благородное стремление помогать обездоленным соотечественникам.

Незнакомец величаво раскланялся и, сунув окурок в рот, удалился.

Зачарованно глядя ему вслед, я не смог удержаться от вопроса.

– Кто это?

– Это, уважаемый Александр, обычный петербургский нищий. Милейшие существа, скажу я вам, а уж мне-то довелось познать петербургское дно…

После небольшой паузы поэт продолжил предыдущий разговор.

– Насмешка судьбы заключается в том, что, победив Редедю в поединке, князь Мстислав сделал Русь азиатским царством. А Петр попытался вырвать Россию из лап Азии, опять же причинив вред потомкам Редеди, в тот самый момент, когда они взяли самый убедительный реванш, стали русскими царями. Круг, как видите, замкнулся и не без изящества. Но нельзя, победив Азию, уйти из нее. Вспомните историю Александра Македонского, который умер, так и не сумев вырваться из азиатских сетей. Победитель вынужденно становится заложником собственного успеха, поверьте, только поражение может даровать настоящую свободу.

– У вас через чур европейский взгляд. Русское владение отличается от западного доминирования. Мы никогда не смотрели на Азию сверху вниз, впрочем, как и на Европу. У России нет необходимости становиться Азией или Европой. Россия – это Хартленд, что означает «Сердце земли».

Конте как-то по-особому посмотрел на меня.

– Получается, вы не либерал? Странно, я был уверен, что все врачи – либералы…

Я развел руками. По-человечески, Конте мне был симпатичен. Мы были одного круга и мне нравилось наше общение. Однако, как любому интеллигентному человеку, мне претила ложь. В принципиальных вопросах лучше сразу расставить точки над и…

Не обращая внимания на мои душевные метания, Конте продолжил.

– И все же, важно страдание. Только оно позволяет душе птице Фениксу восстать из праха. Страдание искупает грехи. Очистившись им, человек становится подобно птице свободным и счастливым. Чтобы подняться вверх, нужно пасть очень низко…

– Инверсия! Вы говорите о принципе инверсии! Однако важно не страдание как таковое, а интеграция противоположностей. В кипящем тигле алхимика все антиподы на мгновение соединяются и затем переходят друг в друга. То, что рождено – умирает, а что умерло – возрождается. Противоречие, контраст, используя энергию заложенного в различии конфликта, могут, в соответствии со своим трансцендентальным значением, открыть путь в иной мир!

– Или в точку инверсии. Или в вечность. Вот вы, уважаемый Александр, и ответили на свой вопрос. Умирая, Петербург становится вечным городом.

– Погодите, Конте, у меня голова идет кругом. Мы с вами договорились черт знает до чего. Согласно закону инверсии, такие зловредные животные как жаба, скорпион, носорог, василиск являются настоящими врагами. Но лягушка, жук-скарабей, единорог и петух – сильнейшие защитники добра. Получается, что сила Российской империи – в умении превращать врагов в самых истовых своих друзей и именно этот секрет сокрыт в опере Бородина! Опять же, в битве на реке Калке рядом с русскими дружинами билось и погибло половецкое войско. И этом наша сила – вчерашний враг становится боевым побратимом. Так что вы правы, по всем статьям сегодня нужно было ставить «Князя Игоря».

– Ну да хватит уже философствовать. Этак и в меланхолию можно впасть. Предлагаю пойти к цыганам.

– Где же мы с вами в центре Петербурга цыган найдем?

– Ясно где, в Народном доме. Возглавляет этот очаг культуры одна ведьма, так она последние сто лет там сплошной шабаш развела: цыгане, танцы живота, блошиный цирк.

– Я понял, вы поклонник тайного оргиастического культа!

– Поверьте, уважаемый Александр, презрение, пройдя точку инверсии, оборачивается преклонением. Но я не поклонник тайного тантрического культа, я – поэт! Служитель музы не принадлежит себе, его судит вечность. Я – народное достояние. Этот город любит и ненавидит меня сильнее, чем самое себя.

Окружающие начали оглядываться на нас. Кто-то предложил вызвать городового. Скандал был мне ни к чему и я, крепко взяв поэта под локоть, увел его.

V

На Исаакиевской площади Новый год праздновали в стиле «а-ля рюс». Это неудивительно, если помнить, что именно здесь стоят знаменитые гостиницы «Астория» и «Англетер», столь любимые иностранцами.

По мнению иностранцев, главное блюдо русского праздника – матрешки и прочие сувениры. Пользуясь случаем, что этой ночью «Дон Кихот самодержавия» отправился искать на улицах столицы новую, хорошенькую Дульсинею, подьячие на радость туристам и мытарям вокруг пустующего постамента развернули торговые ряды. Как известно: «Свято место пусто не бывает».

Туристы бурной толпой совершали праздничный шоппинг, скупая сувенирную продукцию в столь большом количестве, что для ее вывоза туристическим компаниям придется дополнительно арендовать несколько галеонов. Туристы, как один, были одеты в ватники и шапки-ушанки. Потерявшие своих подопечных гиды, громко крича и размахивая табличками с названием компаний, суматошно метались по площади. Единообразие в одежде и повальное пьянство туристов придавали картине происходящего определенный колорит и пикантность. Казалось, что на площади проходят учения резервистов русской армии.

В отличие от меня Конте, казалось, не обращал на происходившее никакого внимания. Несомненно, сказалась его богемная закалка. Теперь уже он взял на себя роль ведущего и стремительно проследовал через площадь. Мне оставалось только подчиниться и охранять тылы нашего отряда от посягательств иностранцев, пытающихся купить у поэта его офицерскую шинель.

Цыгане были на месте. Все, как один, в пестрых одеждах с гитарами наперевес, они, конкурируя с подьячим в деле изъятия у туристов валюты, хором голосили «Очи черные». Но ни усердное пение, ни танцы приведенного цыганами дрессированного медведя иностранцев не привлекали. Такое положение вещей грозило убытками и неприятным разговором с требующей денег за аренду и патронаж ведьмой. Появление принца поэтов ромалэ восприняли как подарок неба, ибо мудрость гласит: «На безрыбье и рак – рыба».

Довольно быстро Конте напился. Он громко пел вместе с цыганами. Танцевал их темпераментные танцы. Рыдал от умиления и возвышенности чувств. С парапета Синего моста читал стихи своего сочинения. Усердие поэта принесло свои плоды. Вокруг веселившегося табора столпился персонал, обслуживающий туристическую индустрию: гиды, переводчики, швейцары, горничные, лакеи и даже некоторые молодые подьячие. По крайней мере, мне показалось, что в толпе мелькнуло лицо моего знакомца Михаила. Вскоре появился городовой. Полицейскому явно нравились стихи Конте. Он умиленно смотрел на поэта, шепотом повторял за ним слова и в волнении крутил свой длинный ус. Из питейного заведения, что на углу, высыпали посетители: состоятельные дамы и господа в нарядных, по последней парижской моде, одеждах.

Триумф поэта был полным! Публика аплодировала, кричала «бис», кидала под его ноги денежные купюры. Я убедился, что Конте – действительно народный кумир.

Озадачивало и вызывало раздражение лишь абсолютное равнодушие к поэтическому выступлению иностранцев. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Как известно, Запад погряз в меркантильности, свидетельством чему был безудержный, торгашеский азарт туристов, килограммами скупающих китчевые поделки. Никогда европейцам не понять русскую душу, нашу тягу к духовности.

Вследствие этих размышлений и под влиянием услышанных стихов меня обуяло чувство патриотизма. Я остро почувствовал свое единение с народом. Захотелось сделать какой-то жест, совершить поступок. Повинуясь этой потребности и в знак протеста против засилия западничества в отечественной культуре, я выпил с цыганами. Признаюсь, я не люблю водку, считаю ее невкусной и вредной для здоровья. Но, чувствуя себя исконно русским человеком, я выпил с цыганами водки и закусил соленым огурцом.

– Ай, молодца Сашка! – вскричал от избытка чувств увидевший мой поступок Конте.

– Теперь бы еще съесть тарелку «оливье» и можно считать, что праздник удался! – молодцевато ответил я, уворачиваясь от объятий Конте.

Через мгновение публика, увлекаемая примером принца поэтов, принялась истово целоваться. Незнакомые люди, охваченные каким-то безумным порывом, хватали друг друга в объятия и троекратно взасос лобызались. Этот русский обычай испугал и заинтриговал иностранных туристов. Они не могли понять, как можно столь страстно целоваться и при этом не испытывать никаких сексуальных чувств. Особенно много платонических поцелуев пришлось на долю хорошеньких девушек и влиятельных господ, из числа тех, кто может составить протекцию для скорейшего продвижения по службе или способствовать благоприятному решению судебной тяжбы. Возле последних даже образовалась небольшая очередь.

Незаметно лобызания переросли в драку. Городовой засвистел в служебный свисток. Раздались призывы к погрому. Сердито заревел дрессированный медведь.

Мы с Конте бросились бежать прочь от толпы. Вскоре на перекрестке свернули за угол, потом еще раз и оказались в Столярном переулке. Здесь мы почувствовали себя в безопасности и смогли отдышаться.

VI

Конте веселился как ребенок, вспоминая наши ночные приключения. Рассказывал в лицах диалоги, при этом ловко копируя манеру речи персонажей рассказа. Он оказался очень хорошим рассказчиком, но мне было не до смеха. Я испытывал стыд. Что явилось причиной появления этого чувства, я не знал. Может быть, выпитая водка или наши ночные безумства. А возможно, магическое влияние тени Достоевского.

– Где-то здесь Родион Раскольников спрятал клад.

Конте заинтересовано посмотрел на меня.

– Не может быть, уважаемый Александр. Расскажите подробнее, мне ничего не известно об этом.

– Рассказывать, собственно, нечего. Согласно легенде, клад спрятан в одном из дворов под большим камнем. Черные археологи многие годы безуспешно пытаются его найти.

Конте закурил папиросу. Он был само внимание.

Я продолжил, постепенно распаляясь.

– Обратите внимание, в переулке очень плохая мостовая и много ям. Градоначальник уверяет, что причиной этому является вандализм черных археологов.

– Полноте, это нелепое утверждение. Деньги, предназначенные для дорожного ремонта, как водится, разворовали, а в оправдание придумали басню о кладе и археологах.

Скепсис поэта показался мне обидным.

– Первое, от дома, где жил Раскольников ровно 730 шагов до парадной, в которой жила его жертва, старуха-процентщица. Это легко проверить. Второе, Достоевский однажды показал своей жене камень, под которым зарыт клад. На ее вопрос, зачем Достоевский забрел на этот двор, он дословно дал следующий ответ: «А затем, зачем заходят в укромные места прохожие». Следовательно, это типичный двор-колодец, куда прохожие заходят утолить жажду!

– Я-то думаю, почему в них всегда мочой воняет, а это от великой жажды, стало быть, – тихо пробормотал Конте и, уже в полный голос, примирительно продолжил. – Полноте, уважаемый Александр, не будем ссориться!

Я предпочел сделать вид, что не услышал его первой фразы и протянул поэту руку. Конте бросил (о)курок на землю, и мы обменялись рукопожатием.

Неожиданно к нам метнулась Тень.

От неожиданности я отпрянул. Сердце бешено колотилось, стремясь выпрыгнуть из моей груди. Ладони вспотели. Тело била крупная дрожь. Не знаю, как это вышло, но в попытке защититься я выставил перед собой зонт-трость.

Сложно остаться спокойным, когда в переулке ночью посреди мирного разговора к вам бросается незнакомая девица с абсолютно безумным видом. И не просто бросается, а собирает у вас под ногами окурки!

Сделав для успокоение нервов несколько дыхательных упражнений, я обнаружил, что девица мне знакома. Она заходила в кондитерскую «Норд», когда мы с поэтом там были. А после несколько раз замечал ее силуэт, крадущийся следом за нами. Девица следит за поэтом, возможно, она служит в охранке или подослана пачкунами?

– Отчего эта несчастная преследует вас? – спросил я Конте.

Принц поэтов помог девице подняться, отряхнул грязь с подола ее юбки и с болью в голосе произнес.

– Это печальная история, уважаемый Александр. Если вам угодно я расскажу, в чем дело, – поэт развернул девицу и легонько подтолкнул ее. – Иди, милая, я не буду больше курить сегодня, обещаю тебе.

Девица безропотно пошла от нас прочь. Глядя ей вслед, поэт продолжил.

– Ее зовут Зиночка Петрова, милая, в общем-то, девушка из порядочной семьи. Родители души в ней не чают. Зиночка нигде не работает, хотя год назад окончила гимназию. Ее трагедия заключается в том, что она в меня влюблена.

– Отчего же это трагедия? Вы еще молоды, – искренне удивился я.

– Я поэт! – с грустью сказал Конте, будто его профессия решительно все объясняла.

– Извините мою дремучесть, но мне непонятно, в чем, собственно, дело.

Конте сделал вид, что не услышал моего бестактного замечания и продолжил в своей излюбленной театральной манере.

– Ее любовь мучает меня. Зиночка следит за мной, подбирает мои окурки и хранит их в коробочке. Изнывая от влюбленности, ежедневно ходит к моему дому, к счастью, не смея заходить в мою квартиру. Вы не поверите, уважаемый Александр, она часами, плача, целует дверную ручку парадной! Мои биографы в шоке! Они, конечно, приложили определенные усилия для того, чтобы в Свете обо мне заговорили, как о северном Дон Жуане. И не скрою, многие дамы добиваются приватного свидания со мной. Мне это не очень нравится, но таков один из пунктов моего соглашения с Музой. В конце-то концов, женщины составляют большую часть моих читателей. Но Зиночка! Поверьте, уважаемый Александр, я страдаю от ее любви! – поэт в волнении заломил руки, и Селена эффектно осветила его профиль.

Отчего-то я не очень поверил словам Конте, но спорить с ним мне не хотелось. Интеллигентный человек умеет сдерживать свои эмоции. Это качество, собственно, и отличает нас от дикарей.

На Кокушкином мосту мы остановились, и некоторое время молча любовались синхронными танцами русалок в воде канала. Несколько гондольеров с энтузиазмом аккомпанировали выступлению.

За нашей спиной шарахнула пушка!

«Сколько же можно!», – подумал я, прыгая на одной ноге.

Небо раскрасилось красивыми цветами салюта.

– Здесь собираются лучшие пироманы Петербурга, – авторитетно заметил Конте, когда мы сошли с моста.

Я не стал с ним спорить, усталость от невыносимо длинной ночи начала сказываться. Отупение чувств овладевало мной. Вспомнился дом.

Мы вышли на Сенную площадь.

Конте тронул меня за плечо.

– Давайте прощаться, уважаемый Александр. Как надлежит принцу поэтов, я должен встретить рассвет в одном из притонов Петербургского дна. Вы же, по всей видимости, отправитесь домой.

Наваждение прошло. Право, что со мной было? Я чувствовал невыносимую усталость. Хотелось домой. Я представил, как сяду в уютное кресло возле окна, закурю сигару, и поспешно пожал руку поэта.

– Был рад познакомиться с вами. Моя визитная карточка у вас есть, если случится недомогание с вами или с кем из родственников, я к вашим услугам.

Конте отчего-то грустно улыбнулся и пошел прямо через площадь.

Отправился домой и я, до двери моей парадной оставалось ровно 172 шага.

Если сложить все цифры, составляющие данное число, то получиться десять, а точнее единица и ноль. Поразительная наука нумерология, пифагорейцы считали ее важнейшей из областей человеческого знания.

Единица и ноль, как доказал Лейбниц, являются минимально необходимым для счета набором цифр. Любое число можно выразить через двоичную систему счисления. Между прочим, свой трактат Лейбниц опубликовал в 1703 году, в том же, что Петром был основан Санкт-Петербург. Если же, по примеру еврейских мудрецов, наложить цифры на алфавит, выяснится, что единица и ноль являются эквивалентами букв «альфа» и «омега», что иносказательно означает «начало» и «конец». Это выражение может изображаться в виде змеи, пожирающей свой хвост – символом Уроборос. Как много различных смыслов имеет этот символ!

В Новогоднюю ночь мистические законы чисел способны особенно сильно повлиять на судьбу обычного человека.

Отнюдь неслучайно Достоевский собственными шагами вымерил расстояние, которое прошел Раскольников, ровно 730 шагов. Позвольте, но в сумме цифры входящие в это число, так же равняются десяти! Может быть, таким образом писатель указывает на мистическую связь, существующую между жертвой и палачом. Знал ли Федор Михайлович секреты пифагорейских шифров? В его время многое из тайного знания было открыто ищущим. Обладал ли он этими знаниями?

«Альфа» и «омега» – это еще и «джокер», карта, которую игрок по своей воле может наделить величайшим могуществом или низвести до положения самой никчемной фигуры. Достоевский был азартным игроком, он, как никто другой, понимал «шутника». Может быть, расстояние, пройденное Раскольниковым в роковой для него день, является зашифрованным ключом для понимания Петербургского мифа. Только, кто есть кто в бессмертной трагедии? Раскольников – палач ли, зверски убивший старуху, или жертва процентщицы? Достоевскому досконально были известны муки человека, закладывающего ради пропитания последние ценности. Он сам сидел в долговой тюрьме. Имеет ли право жертва мстить?

Мне пришли на память недавние рассуждения Конте о законе инверсии. В геометрии восьмерка означает бесконечность, в алхимии инверсия – ключ к бессмертию. Я вспомнил, что впервые закон инверсии сформулировал Томас де Торквемада. Великий инквизитор, опираясь на максимы, следующие из этого закона, научно обосновал необходимость сожжения ведьм и еретиков. По мнению папского престола, мучительная смерть давала жертве приговора возможность, страданием искупить вину и спасти душу. Отправляя в огонь земного костра, инквизиторы стремились уберечь осужденного от адского пламени.

VII

Около моего лица просвистел снаряд и разбился о стену дома. Я посмотрел на выщербленную снарядом штукатурку. По стене лениво сползала снежная кашица, оставляя темный, похожий на кровь, след.

Я еще продолжал смотреть в глубь двора своего дома. Я еще видел странную парочку, сидящую на лавочке под фонарем: высокого мужчину в военном мундире с эполетами и женщину, одетую в колоритные лохмотья. Моя рука еще продолжала держать ручку калитки в воротах, а в голове уже мелькнула непрошеная мысль: «Пожалуй, это ледянка, пущенная из пращи с расстояния в несколько метров». Пришло понимание полной беззащитности. На столь малой дистанции меня не спасет даже самая быстрая, фантастически, невероятно быстрая реакция. Подобной скоростью рефлексов я не обладал и прекрасно знал об этом.

Официально пращи, равно как луки и арбалеты, в городах запрещены законом. Полиция неусыпно следит за его выполнением, намного тщательнее, чем за выполнением любого другого закона. Право убивать – монополия государства. Карается сам факт ношения оружия. Но преступники, как водится, нашли юридическую лазейку.

В случае обнаружения факта применения гражданином метательного оружия, полицейские должны заключить его под стражу и возбудить уголовное дело. Но праща – это особым образом скрученная веревка. Доказать, что это именно оружие, трудно. Поэтому во избежание судебного произвола незаконное ношение пращи без стремления к ее применению карается только штрафом, и то не самым большим. Другими словами, если у гражданина при обыске обнаружат веревку и камень, ему грозит тюрьма, а если только веревку – то штраф. Судьи при этом ссылаются на тот факт, что веревка становится пращей лишь при наличии камня.

Пользуясь несовершенством законодательства, преступники наловчились зимой в качестве снарядов для пращи использовать куски льда. Как метательные снаряды, они, конечно, уступают каменным или чугунным, но в случае обнаружения их полицией не могут быть представлены в качестве улики в суде, так как до начала судебного заседания успевают растаять! А поскольку мирные горожане, выходя на прогулку, надевают на голову шляпу, а не стальной шлем, ледянка, выпущенная из пращи, является страшным оружием.

Собственно, Конте считает, что приличные люди умирают молодыми, – вспомнил я слова поэта и усмехнулся. – Не думал, что его рассуждения о времени смерти касаются, прежде всего, меня.

Все поэты – болтуны! Он сдуру накаркал, а мне расхлебывать. У меня нет биографов, и я могу не беспокоиться насчет того, что именно скажут обо мне потомки. Скорее всего, они даже не вспомнят о том, что я существовал. Но образованный человек, в отличие от дикаря, умеет управлять своими чувствами. Постараюсь умереть достойно, как и подобает настоящему врачу. Пусть мое хладнокровие продемонстрирует пачкунам преимущество университетского образования.

Я медленно обернулся и увидел на противоположной стороне переулка двух пачкунов из банды, с которой я ранее столкнулся у Казанского собора.

Их всего лишь двое. Какая досада, что так мало! Если бы пачкуны напали вшестером или дюжиной, я умер бы спокойно. Но их только двое! Сумей я пересечь переулок до того, как тот пачкун, что крутит пращу, выпустит в меня ледянку, я бы живо с ними расправился. Но я не успею добежать до них.

Зяба, а это был он, заметил мои сомнения и осклабился. Праща в его руке вращалась все быстрее и быстрее. Пачкун уже предвкушал, как буквально через мгновение расправится со мной, вышибив мне мозги.

Что же он творит, ведь я такой же человек, как и он? Как завороженный, я смотрел на гадкую ухмылку бандита и не мог заставить себя двинуть ни ногой, ни рукой. В мозгу пульсировала одна мысль: «Главное – не закрыть глаза и не кричать».

Вдруг в голову Зябе угодила бутылка. Он упал на мостовую, а ледянка взмыла вверх и залетела на крышу.

– Йес, Ждан! – раздался пьяный женский крик. – Ты попал уроду прямо в башку!

Я посмотрел налево и увидел фантастическое зрелище. По переулку шествовал кентавр или, если называть по-русски – полкан! Никогда ранее мне не доводилось видеть этих существ столь близко. Полкан вблизи оказался огромным и мохнатым. Он медленно шел, слегка раскачиваясь на сильных ногах, то ли от уверенности в себе, то ли от выпитого пива. На спине полкана сидела обнаженная девица.

– Амазонка! – восхищенный возглас невольно вырвался из моих уст.

Не спуская на всякий случай с полкана глаз, я спиной нащупал калитку и зашел за решетку. Здесь я был практически в безопасности. Дома, как известно, и стены защищают.

Полкан протянул свою ручищу и амазонка вложила в нее новую бутылку пива. Полкан залпом влил в себя пиво и принялся озираться в поисках цели для нового броска.

Первый пачкун без признаков жизни лежал на тротуаре ничком, второй – исчез.

Полкан огорчено потряс своей косматой головой. Кинул бутылку в сторону Екатерининского канала. Подошел к поверженному противнику и ловко, по-собачьи, задрав левую заднюю ногу, помочился на него. Амазонка восхищенно завопила и принялась целовать плечи и шею полкана.

Зяба слегка пошевелился и застонав перевернулся на спину.

– Он жив! Ждан, урод живой!

ПолканА покачнулся, но сохранил равновесие. Протянул руку, щелкнул пальцами, требуя у своей спутницы новую бутылку пива.

Шокированный увиденной сценой, не зная, что еще взбредет сладкой парочке в головы, я тихонько прошел во двор своего дома.

Высокий мужчина с эполетами исчез.

«Возможно, ушел домой», – подумал я: «Не к лицу благородному человеку выпивать в обществе старой, страшной нищенки, пусть даже и в Новогоднюю ночь».

Существо, которое язык не повернется назвать женщиной, по-прежнему сидело на лавке. В ярком свете фонаря я с удивлением увидел на ней дорогое вечернее платье, из воздушной ткани черного цвета, столь длинное, что невозможно было рассмотреть обувь. Платье было бы уместно на светской даме, почтившей своим присутствием бальную залу, но на опустившейся бродяжке оно вызывало лишь вопросы. Поверх платья был надет старый, рваный ватник. Нищенка курила. Бутылка дорогого французского шампанского стояла возле нее.

Еще на расстоянии я чувствовал тошнотворный запах, исходящий от давно немытого тела. Это сильное амбре заставило меня ускорило мои шаги. Я приложил все усилия для того, чтобы как можно быстрее миновать павшую женщину. И все же, как человек интеллигентный, я не мог не поздравить ее.

– С Новым годом, уважаемая! Пожалуйста, заберите с собой мусор, когда закончите выпивать в нашем дворе.

Нищенка рассмеялась в ответ.

Возле двери парадной я увидел Ильдарку, который отчего-то мне кланялся. Поведение домового меня озадачило, но не скрою, мне было приятно. Знаки уважения, даже если они проявлены всего лишь подъездной нежитью, не могут не доставить удовольствия. Я купался в волнах восхищения и подобострастия, исходивших от Ильдарки.

– Шампанское кончилось, сходи, милый друг, купи еще бутылку «Мадам Клико», – раздался за моей спиной приятный женский голос.

Оглянувшись, я не увидел дамы, которая обратилась к своему кавалеру с этой просьбой. На лавке по-прежнему сидела опустившаяся бродяжка, а к выходу из двора трусил не замеченный мной ранее большой темный пес. Собаки чужие во дворе бегают, нищие пьянствуют, черт его знает, что творится. Однако, кому же принадлежит этот чудный голос? Я никогда ранее его не слышал. Перед моим взором мелькнули странные картины. Как врач, я диагностировал эти видения, как проявление нервного истощения. Немудрено, так много разного случилось за одну ночь. Сильное утомление не способствует любопытству. Решительным шагом я вошел в парадную и поднялся к себе домой.

Сюрпризы от домовых продолжались. На столе стояла дымящаяся чашка кофе и тарелка салата «оливье»! С удовольствием позавтракав, я решил: «Теперь уже точно можно считать, что праздник удался!».

«Какой все же молодец Фома, не забыл про меня. Ведь не обязан же, а из чувства заботы и салат приготовил, и кофе сварил, – подумал я, чуть позже усаживаясь в кресло около горящего камина: – Надо будет научить его играть в шахматы».

На огонь можно смотреть бесконечно. Он подобен живому существу. Ученые так и не пришли к единому мнению, существует ли у огня душа. Некоторые дают положительный ответ, ссылаясь при этом на закон подобия. Другие считают, что душа подобна пламени и, таким образом, огню присуща быть не может. А ведь есть еще дети пламени – саламандры…

Глядя в огонь камина, я лениво размышлял о событиях произошедших событиях. Дремота овладевала сознанием. Мысли в моей голове путались и перескакивали с одного факта на другой.

Какая длинная ночь! Какими фантастическими событиями оказалась она наполнена. Все смешалось. Люди угрожали мне смертью. Нежить защитила меня от угрозы и спасла мою жизнь. Удивительную, трогательную забота обо мне проявил Фома. И как странно себя вел Ильдарка. Отчего он мне кланялся? Обычно месяцами его не увидишь, так ловко отводит взгляд, а тут восхищение и подобострастие. Может быть, не мне он честь отдавал, но тогда кому? А эта нищенка, отчего-то одетая в вечернее платье. Какой дурной от нее был запах, нет, все же, как ни крути, перегар афродизиаком не является. Не могла княжна полюбить Лукина из-за выхлопа. Значит, она нашла в нем что-то другое. И пес, что был рядом с бомжихой, мне кажется знакомым, но я так устал сегодня, что не могу поручиться, что раньше видел эту собаку. Вот еще интересный факт – площадь Заячьего острова, где Меньшиков по приказу Петра Великого заложил столицу, равна примерно двумстам восьмидесяти тысячам квадратных метров. Если цифры этого числа сложить, то получиться…

Додумать я не успел – уснул.

История пятая. Сафари

I

Ранним воскресным утром на холодном, продуваемом весенним ветром перроне я ожидал прибытия поезда из Москвы. И хотя часы не пробили и шести раз, уже несколько часов я был на ногах. «Дружба превыше всего», – мысленно, впрочем, безуспешно пытался я согреться. Утешением за переносимые неудобства мне служила возможность воочию увидеть прибытие экспресса из мировой столицы купечества.

Прибытие поезда по праву считается одним из ярчайших зрелищ нашей эпохи. Мощь, скорость, технологичность – это немногие из приходящих на ум эпитетов при виде этого транспорта. Впрочем, есть и недостатки, существующие вследствие несовершенства человеческой природы и стремления к наживе.

Поезд – это полдюжины вагонов, маленьких деревянных домиков на железных колесах. Внутри вагоны разделены на комнаты, купе и по своему обустройству напоминают достаточно удобные, хотя и миниатюрные корабельные каюты. В купе присутствуют стол, стулья, диваны и шкаф для одежды. Гигиеническая комната одна на весь вагон, что с точки зрения эпидемиологов является вопиющим нарушением санитарных норм. Был даже судебный процесс «О закрытии железнодорожного транспорта по причине угрозы возникновения эпидемий». Но железнодорожная компания сослалась на вынужденную миниатюрность вагонов. Эта самая миниатюрность якобы продиктована заботой о пещерных троллях, мускульная сила которых является единственным движителем дрезин, тянущих поезд. Организации защиты прав и социальной поддержки нежити пикетировали здание суда с требованием сохранить рабочие места для троллей. Служители Фемиды не решились принять действительно принципиальный вердикт, в результате чего железнодорожная компания отделалась легким испугом.

Впрочем, сегодня для меня главным недостатком этого транспорта было раннее прибытие поезда. В народе его прозвали «Ночной экспресс» не только за черный цвет вагонов, но и за передвижение в темное время суток. Как образованный человек я понимаю, что это суровая необходимость. Пещерные тролли не могут работать на солнце и, как следствие, поезд может перемещаться только ночью. Железнодорожная компания даже вынуждена строить искусственные пещеры возле каждого вокзала, чтобы работникам было где прятаться от солнечных лучей. Однако, как обыватель я мучаюсь от необходимости вставать ни свет, ни заря, как только нужно встретить гостей из первопрестольной. А как врач, я особенно хорошо осознаю величину вреда здоровью, причиняемого подобной практикой.

«Литерный скорый поезд Москва – Санкт-Петербург прибывает на первый путь!» –провозгласила в рупор дежурная по вокзалу и действо началось! Импозантный служащий компании вышел из служебного помещения на перрон и позвонил в небольшой звонкий колокол.

Поезд не просто прибывал, но летел словно птица Рух, заходящая на посадку, или колесница Брахмы-индийского! Он мчался весь в клубах пара, вырывающихся из ноздрей разгоряченных тяжелой работой троллей. Засмотревшись, я мгновенно забыл о своих сегодняшних тяготах.

В газетах писали, что во Франции два парижских художника нарисовали серию моментальных рисунков-фотографий, запечатлевающих аналогичное событие. Если смотреть эти рисунки последовательно, скоро скользя по ним взглядом, то создается некоторая иллюзия, повторяющая реальность. Кроме того, ходили слухи, что эти художники – братья и для демонстрации своей иллюзии они используют некое техническое средство, и даже сколотили изрядный капитал, показывая свои рисунки всем желающим, в основном выходцам из Магриба.

В России их изобретение вряд ли могло бы привлечь столь большое внимание. Наши граждане более требовательны и в сравнении с парижанами в некотором смысле более избалованы развлечениями. Никакая иллюзия и даже магия не смогут заменить эффект живого присутствия. Скажем, звук, – разве может он быть передан с помощью механизма? А звук является важнейшим элементом переживания.

Ужасающий скрежет, лязг металлических колес по железным колеям-рельсам и непередаваемый, истинно российский мат были ингредиентами музыкального коктейля, сопровождающего прибытие «Ночного экспресса»!

Сколько копий было сломано ханжами вокруг этого мата! Что только не предпринимало руководство железнодорожной компании с целью отучить троллей от привычки сквернословить, все безуспешно. Тролли по-другому разговаривать не умеют, и учиться манерам не желают. Маты выполняют не только роль связок между словами в их речи, но подменяют и сами слова. А поскольку заменить троллей некем – кто же еще сможет выполнять столь тяжелую работу? – компания нашла решение. Места в первый и последний вагоны состава объявлены народными и продаются по цене более дешевой, нежели остальные. Благодаря этому публика для путешествия подбирается из слоев общества, устойчивых к воздействию ненормативной лексики, или же пассажирами становятся те, кто в силу стесненных обстоятельств готов терпеть ради экономии некоторые неудобства.

Впрочем, обнаружилась и некоторая научная польза от использования троллей на этой работе. После открытия железнодорожного сообщения университетское начальство, как обычно стремящееся к рачительному расходованию финансовых средств, сократило дотирование студенческих экспедиций в отдаленные деревни и предложило учащимся альтернативное прохождение практики. Студенты, изучающие предмет «деревенская магия: наговоры, зароки», могут теперь пройти практику во время путешествия по железной дороге. Ведь всем известен факт, что концентрация магических посланий в выражениях троллей даже выше, чем в народных наговорах. А сколько аспирантов выстраивается ежедневно вдоль перрона в надежде записать новый оборот речи или даже неизвестное ранее науке слово!

Как образованный человек, хочу обратить внимание, что для прогрессивного общества изыщется польза даже от недостатков отдельных его представителей.

II

От дальнейших размышлений меня отвлек поток пассажиров, хлынувший из вагонов остановившегося поезда. Несмотря на обилие людей, я узнал ее сразу.

Высокая, чуть несуразная фигура. Угловатая пластика движений, большие серые глаза. За те двадцать лет, что мы знакомы, она совсем не изменилась. Все так же привлекательна какой-то неземной красотой. По-прежнему делает на голове невообразимые прически и постоянно меняет цвет волос. Да, это была она – Елизавета Мелисова, собственной персоной, с йоркширским терьером Лерри на руках. Мне почудился отсвет гламурного нимба над ее головой, но, присмотревшись, я понял, что это розовый луч восходящего солнца пробился в щель крыши перрона. Лиза не пользовалась магией для усиления собственной красоты. По крайней мере, она активно утверждала это последние два десятка лет.

Вместе с моей старинной знакомой из вагона вышли среднего роста пронырливый, краснорожий с напомаженными рыжими усами тип в кепке, и небольшого росточка, полноватая, какая-то удивительно невзрачная барышня.

– Знакомься: Сидор Правдивец, известный журналист, работает в издательском доме «Негоциант», – тип шутливо снял кепочку, – и Вероника, просто Вероника, сам знаешь, латинские фамилии столь длинны, что запомнить их нет никакой возможности, – представила своих спутников Лиза после того, как мы с ней троекратно, по-московски, расцеловались.

– Я – Вероника из Аргентины, – барышня по-мужски протянула мне руку.

После того, как госпожа Мелисова представила меня своим спутникам, я поинтересовался самочувствием гостей после столь далекого путешествия.

– Хреново, – с московской простотой за всех ответил журналист. – Земляк, как долго добираться до апартаментов?

– Алекс, мы воспользуемся дирижаблем? – перебила его Вероника.

Я понимаю, что работа с купеческим сословием налагает определенный отпечаток на личность, но признаться, меня все же коробит излишняя простота в манерах. Как интеллигентный человек, я не стал делать замечание гостю. Я предпочел сделать вид, что не расслышал его вопроса и ответил даме.

– Уважаемая Вероника, это в Москве непременно нужно пользоваться изобретением графа Цеппелина, если хочешь добраться до места быстрее. В Санкт-Петербурге, к счастью, другой масштаб. Мы выйдем на Невский проспект и через пятнадцать минут неспешной пешей прогулки будем в гостинице. После дороги физическая нагрузка, несомненно, будет полезна для здоровья, в особенности для сердечной мышцы.

Мы указали носильщикам гостиницу, куда следует доставить багаж, и отправились в путь. После двухсуточного путешествия по железной дороге москвичи получили истинное удовольствие от пешей прогулки по красивейшему в Европе проспекту. Через четверть часа мы вошли в холл гостиницы, где были бронированы номера. Я проследил прибытие носильщиков с багажом, поинтересовался у Лизы, когда мне за ними зайти и попрощался до вечера.

Надо сказать, что прибыли москвичи по делу, что весьма типично для представителей самого динамичного города России. Не то, чтобы они не могут позволить себе отдых в столице, причина в том, что ничто так не подвигает к путешествиям, как жажда прибыли. Это знали еще арабские торговцы, которым, впрочем, далеко до московских купцов.

Некоторое время тому назад Елизавета Мелисова заскучала. Жизнь богатой и любимой женщины ей показалась бессмысленной, и она открыла бизнес не бизнес, а фирму по организации корпоративных праздников и прочего досуга для состоятельных граждан. Несмотря на свою несуразно гламурную внешность, Лиза – очень энергичная женщина, обладающая к тому же прекрасной деловой хваткой. Дело начало развиваться, приносить хороший доход, ибо нигде в мире не тратится столько денег на кутежи, как в купеческой Москве.

Бизнес, даже самый удачный, не терпит застоя и, подталкиваемая мыслями о развитии, Елизавета решила открыть новое направление – туризм. Нынешний приезд в столицу являлся, по сути, промо-туром. Сидор Правдивец, имеющий крепкие связи в журналистских кругах, взялся написать несколько статей под псевдонимами для разных изданий, Вероника была приглашена в качестве «дегустатора программы» и как потенциальный инвестор. Была и фирма-организатор из нашего города, так сказать, принимающая сторона. Однако госпожа Мелисова не вчера на свет родилась и прекрасно отдавала себе отчет, что представления об ответственности в бизнесе в Северной Венеции своеобразны. Следуя известной арабской мудрости: «На Аллаха надейся, а верблюда привязывай», она решила не рисковать и обратилась ко мне, как к своему старинному другу с просьбой подстраховать ее первый туристический опыт. Как человек вежливый, я, конечно, не мог отказать ей в этой небольшой просьбе, предварительно оговорив, что сконцентрируюсь на выполнении медицинских обязанностей. В свою очередь на должность проводника и охранника в намечающееся предприятие я пригласил своего приятеля капитана Жуковского, который в последнее время испытывал некоторую нужду и был рад возможности заработать.

В шесть часов вечера я встретился с москвичами. Мы отправились отужинать в один прекрасный ресторан на Невском проспекте. Мне нравится это заведение, даже невзирая на несколько завышенные по петербургским меркам цены. Впрочем, гости столицы, к счастью, не обращают на эту деталь никакого внимания и от души наслаждаются замечательной авторской, с французскими мотивами, кухней.

Когда подали кофе, ликер и десерт для дам, мы с Правдивцем закурили. Представитель принимающей стороны, мягко говоря, задерживался.

– Лиза, вы действительно договорились встретиться в этом ресторане в восемнадцать часов с четвертью? – спросил я, чтобы скрасить затянувшуюся паузу.

– Да, Александр, ты, как всегда, прав. Именно здесь и в это время.

– А как мы узнаем представителя принимающей компании? – отвлеклась от десерта Вероника.

– Бьюсь об заклад, что это будет здоровенный мужик криминального вида. Кому еще придет в голову продавать ночное сафари! – Правдивец после обеда пребывал, по всей видимости, в прекрасном расположении духа и был не прочь немного развлечься.

– Сидор, я могла бы сейчас ободрать тебя, как это будет по-русски, как «березу», нет, как… – видя, что Вероника испытывает затруднение, я подсказал: «У нас говорят как липу, имея ввиду лыко, из которого подьячие вяжут лапти для иностранных туристов».

– Спасибо, Алекс, я немного перепутываю русские слова, но я очень люблю Россию и хочу говорить по-русски язык.

– Сударыня, вы что, сомневаетесь, что это будет описанный мною субъект? Мы с вами гостим в криминальной столице Империи, кому об этом знать лучше вашего покорного слуги! – не успокаивался журналист.

– Сидорушка, мы должны встретиться с молодой женщиной, которая себя описала, как красивую, ярко-рыжую особу, одетую броско, но со вкусом, – Лиза была сама деликатность и не могла позволить потратить деньги впустую своему подопечному.

Мы завертели головам по сторонам, но никого подходящего под приведенное описание в ресторане не было.

Неожиданно представительница Нового Света склонила голову над тарелкой и начала тихо всхлипывать. Я с удивлением посмотрел на нее, решительно не понимая причин перемены ее настроения. Как врач, я твердо знаю, что затянувшееся ожидание не может быть причиной столь сильной эмоциональной реакции. Удивляло и то, что остальные участники трапезы, казалось, не придали происходящему должного внимания.

– Господин доктор, можете начать отрабатывать свой гонорар, – несколько грубо выразился Правдивец.

– Не обращайте на меня внимания, я так люблю Россию, вы такие сенситивные! Я не хочу возвращаться домой!

По-московски ничуть не смущаясь присутствия рядом Вероники, Лиза со своей фирменной улыбкой рассказала мне историю подруги.

– Вероника родом из аристократической южноамериканской семьи. Ее отец – крупный плантатор и миллионер. Он сумел приумножить и без того немалый капитал, доставшийся ему по наследству. Предки их семьи были конкистадорами и сколотили изрядное состояние на грабежах индейцев. В прошлом году мы с Лерри гостили у Вероники. Шикарный особняк, большой парк в английском стиле. Прекрасно вышколенные слуги. Мы плавали в лагуне, загорали, а по вечерам пили чудные коктейли и любовались закатами. Через неделю я поняла – тоска полная! Так вот, папа отправил Веронику учиться в один старый французский университет. А эта дура вместо учебы влюбилась там в жгучего мачо, который нигде не работает, и к тому оказался утопистом. Из любви к нему наша кумушка начала посещать радикальный кружок, втянулась и яро поверила в идею «государства мечты». Теперь она не может себе представить, как будет жить на роскошной вилле в Аргентине, где ее папа столь жестоко эксплуатирует своих рабочих, –закончив фразу, Лиза скормила своему йоркширу вишенку из десерта.

– Вероника, – я взял бедную девушку за руку, ничто так не способствует установлению контакта между врачом и пациентом, как простое рукопожатие, – что может помочь вам пережить горе?

– Я хочу пива!

От неожиданности я потерял дар речи.

– У ее семьи прекрасные виноградники, но она из солидарности с рабочими пьет пиво! – пояснила Лиза и жестом подозвала официанта.

Вероника заказала бутылку аргентинского пива, Правдивец – двести граммов водки, Лиза – сухой мартини с маслинкой, я ничего не заказал. Врач во время выполнения своих обязанностей не должен предаваться чревоугодию. Заказ принесли быстро. Правдивец сказал, что осенью и без плача слишком сыро, и вылил стопку водки в кружку с пивом. Затем он предложил выпить: «За успех нашего предприятия». Москвичи дружно чокнулись. Вероника сделала несколько больших глотков пива и действительно успокоилась. «Надо сделать соответствующую запись в дневнике», – подумал я, несколько умилившись от вида ее порозовевшего лица: «Для успокоения нервов молодым девицам хорошо употребить литр темного аргентинского пива».

Произошедшее событие несколько отвлекло нас, и я не сразу понял, о чем пытается сообщить подошедший к столику официант. Говорил он шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь: «… девица, сильно пьяна… требует пропустить, говорит о сафари и о том, что ей якобы должен деньги кто-то из московских гостей». Уловив в его речи долгожданное слово «сафари», я предложил пригласить эту девушку к нам. Все согласились, и Правдивец заказал еще двести граммов водки.

Через несколько минут официант подвел к нашему столику сильно пьяную девицу. Я пытался понять, что дало ей основание описывать себя как «красивую, яркую-рыжую особу» и решительно не мог найти ничего схожего. Есть девушки, которых кличут «синим чулком», наша новая знакомая по праву могла бы носить титул фиолетовой королевы. Правдивец пристально осмотрел ее с головы до ног, произнес: «Я столько не выпью» – и заказал еще водки. Невзрачная, неряшливо одетая, она, казалось, была настроена очень решительно. Едва подойдя к столу и не представившись, она громко заявила, что пришла за бабками и не уступит ни гроша! Однако, сев за стол, неожиданно заплакала и, размазывая по щекам тушь, принялась несвязно рассказывать.

Две рыдающих женщины для одного вечера – пожалуй, многовато, но спутников не выбирают! По крайней мере, я придерживаюсь того мнения, что интеллигентный человек приложит все свои силы для выполнения своих обязательств.

Мисс «фиолетовый чулок» имела красивое, царственное имя – Екатерина. Смысл ее рассказа свелся к тому, что она якобы никогда не пьет, но сегодня ее бросил ее жених, между прочим, принц одной дальней страны. Кроме этого, ее вызвали на комиссию по налоговым недоимкам, где хотят отобрать все ее деньги. Ее квартиру в шикарном доме с видом на Летний сад затопили соседи и теперь ей негде жить. И еще много других событий случилось в ее жизни. Она немного выпила, чтобы утешиться, а заодно и согреться в стылый вечер. А подлый швейцар отказался пускать ее в ресторан, где у нее назначена встреча с московскими жлобами.

Вероника протянула бедной девушке свою кружку и предложила выпить пива: «За справедливость во всем мире». Лиза отпустила Лерри на пол и поинтересовалась, готова ли петербургская компаньонша выполнить свои обязательства.

Екатерина выпила пива с Вероникой и водку с Сидором, после чего выяснилось, что деньги она хочет получить за предоставление следующей информации.

По сведениям, полученным ею из весьма дорогостоящего и внушающего уважение источника, в Санкт-Петербурге, а точнее в районе Египетского моста эпизодически случается интереснейшее событие – охота Великих кошек. Если организовать сафари в эту местность, то туристы смогут наблюдать непередаваемое, фантастическое, эксклюзивное зрелище. Правда, время охоты она назвать не может и источник также бессилен в этом вопросе. Но Екатерина предлагает дать небольшую, по московским меркам, взятку сторожам Египетского моста и у них все выведать. Сторожа, по ее мнению, могут также предоставить места для наилучшего наблюдения за искомым событием. С этими людьми она не знакома, но, как человек, родившийся в городе на Неве и имеющий превосходную репутацию, Екатерина за отдельное вознаграждение готова сопровождать экспедицию и взять переговоры со сторожами на себя. Деньги она хочет получить вперед.

Я задохнулся от возмущения. Тайные сведения мисс «пьяный чулок», можно прочесть в любой Петербургской газете! Она не знала ничего конкретного, имела наглость требовать деньги и к тому же напрашивалась сопровождать нас!

– Хорошо, милочка, у тебя будет сдача с банкноты в сто червонцев? – проворковала Лиза, и я в очередной раз поразился ее умению ладить с самыми разными людьми.

Екатерина промямлила, что она может сходить разменять деньги в расположенную неподалеку цветочную лавку.

Мелисова мило улыбнулась и заказала всем шампанского. Сидор почему-то повторил фразу о том, что он столько не выпьет и заказал еще водки.

– Лиза, это полная катастрофа! Мы знаем, где свершится событие, но мы не знаем, когда! Как человек добропорядочный, я должен предупредить всех присутствующих о существующих по вине некоторых проблемах, – я постарался привлечь внимание горе-туристов к своим сомнениям, но, увы, безуспешно.

В середине моей фразы к нам за стол подсели две девицы из тех, кто демонстрирует одежду в больших магазинах. Девиц природа наградила отсутствием даже намека на женские формы, что очень ценилось портными – такое телосложение помогает скрыть огрехи фасона. Состоятельные дамы не ревнуют к моделям ни самих портных, ни своих кавалеров – кто же ревнует к вешалке? Опять же приказчики подчеркивают, мол, если на девице с такой фигурой платье смотрится хорошо, то состоятельная дама с формами будет выглядеть в нем просто божественно.

У подобных девиц неоднозначная репутация – иногда они демонстрируют даже нижнее белье (достаточно упомянуть безобразие, творящееся ежевечерне на Кокушкином мосту)! Сам факт общения с этими девицами может бросить тень на мужчину. Мне решительно не нравилось все происходящее: стихийно сложившаяся компания, недостаток информации, экспедиция превращалась в кабацкий загул, и это мне тоже не нравилось. Я встал из-за стола и вышел на улицу.

Моему взору открылось красивое зрелище. Невский проспект сиял огнями фонарей, укрепленных таким образом, что их свет подчеркивал красоту зданий, сверкал узкими лучами фар карет, двуколок, дилижансов и иных транспортных средств. Неспеша выкурив сигару, я обдумал ситуацию. «В чужой монастырь со своим уставом не ходят!» – эта мысль успокоила меня и примирила с действительностью. В самом деле, кто осудит врача, оказывающего помощь жильцам «дома призрения»? Подобный факт лишь свидетельствует о либеральных взглядах и способен даже улучшить реноме специалиста.

Я вернулся к оставленной ненадолго компании и отметил, что людей за столом стало еще больше. К нашей компании присоединились беременная красивая женщина, крашенная блондинка лет тридцати в цветастом вязаном платье и двое мужчин, в которых без труда можно было узнать уроженцев Южной Америки.

– Алекс, знакомься – это моя лучшая подруга Елена Родригес, ее муж Хуан и его брат Карлос! – отсалютовала мне пивной кружкой Вероника. Я отметил, что ее кружка полная, а голос звенит от восторга.

– Бездельники из кружка утопистов, – вполголоса прокомментировала Мелисова, одарив при этом виновников торжества чарующей улыбкой и щедро заказала братьям текилы. – Александр, ты считаешь, у нас возникли затруднения?

Кабальеро встали из-за стола, мы обменялись чопорным приветствием. Они действительно были очень похожи, что часто выделяет братьев из толпы случайных гостей. Фамильные черты включали в себя небольшой рост, сухость сложения, слабые киски рук с тонкими пальцами и удивительно маленький мозговой череп. Увлеченный разглядыванием новых знакомцев, я не смог ответить на заданный Мелисовой вопрос. Последующие четверть часа общение за столом приобрело беспорядочный характер.

Как мне удалось узнать из достаточно путаных комментариев присутствующих, Вероника написала письмо, в котором предупредила своих земляков о приезде в Петербург. Упустить возможность для встречи и ужина они не могли и принялись разыскивать дочь миллионера в ресторанах, расположенных вдоль Невского проспекта. Нашли. Что привело их в Столицу, и чем они здесь занимаются, выяснить не удалось.

Сидор заказал еще водки и затеял пить с кабальеро, их женщиной, девицами-вешалками и даже с фиолетовой королевой на брудершафт. С некоторой грустью я наблюдал за переменами, произошедшими в журналисте под влиянием чрезмерной дозы алкоголя. И без того красное лицо Правдивца приобрело лиловый оттенок, координация движений нарушилась, речь стала несвязной. Он скатился до отвратительных манер, коими, увы, славится новое русское купечество. Мало того, что этот господин вытирал жирные руки о скатерть, он ежеминутно звал официанта криком: «Эй, человек!», и бахвалился перед окружающими количеством денег и знакомствами с влиятельными людьми. Воистину, можно по-разному относиться к исламу, но нельзя не согласиться с тем, что Пророк мудро запретил употреблять алкоголь людям.

III

Наконец-то появился Жуковский! Я уже начал бояться, что оплаченное москвичами сафари так и пройдет в злачных местах, но капитан быстро навел порядок. Для начала он ткнул палец в грудь Правдивца и грозным голосом потребовал вид на жительство. Услышав вопрос, кабальеро стали оплывать на скатерть, словно стеариновые свечи. «Бизнес-чулок» Екатерина принялась громко икать, закрывая рот растопыренными пальцами с обкусанными ногтями. Лиза улыбнулась и поцеловала в макушку Лерри. Довольный произведенным на общество эффектом, Жуковский громко рассмеялся и потрепал по щеке осовело глядящего в пространство Сидора.

– Жуковский, мы не знаем времени события! – я обратился к капитану, не представив его обществу, что, несомненно, является нарушением этикета и свидетельствует об охватившем меня смятении.

– Доктор, не мы, а ты! Я лично знаю, что нам необходимо быть у Египетского моста через два с небольшим часа, – Жуковский был неподражаем и наслаждался этим.

Присутствующие расслабились, и я представил компании нашего ангела-хранителя – капитана Жуковского. Далее капитан организовал путешествие большинства участников застолья в умывальную комнату с целью отрезвления, проконтролировал оплату счета, раздачу чаевых и многое другое.

Через час мы вышли из ресторана.

Воздух, как он прекрасен в нашем городе! Наполненный влагой рек и каналов, он особенно вкусен, когда не спеша втягиваешь его всей грудью после часов, проведенных в прокуренной атмосфере кабака.

Жуковский крикнул извозчика, и, как по мановению волшебной палочки, появились экипажи. Мы с некоторым затруднением разместились в двух из них. На этом сюрпризы от Жуковского не закончились. Казалось, что в этот вечер капитан был неиссякаем на них. Выяснилось, он заранее договорился с коллегами из конного жандармского полка, которым по службе необходимо было в середине ночи отметиться у дежурного в отделении, и нашу экспедицию, словно особо важных персон, сопровождал настоящий конный эскорт! Путешествие началось! К моей радости, до Никольских торговых рядов доехали без приключений и довольно скоро.

Попрощались с сопровождавшими нас жандармами, к их удовольствию, каждому Мелисова выдала небольшую сумму на водку. Дружное, троекратное «ура» огласило ночную Садовую улицу. Я почувствовал першение в горле и пощипывание в носу. Все-таки душевные у нас в сущности люди! Простые и отзывчивые, как дети малые.

Мое умиление было прервано восклицанием проснувшегося Правдивца: «Вольно, братцы, довольно уже, всем можно курить и оправиться». По всей видимости, не разобравшись, он подумал, что салют был отдан в честь его величества большой журналистской шишки.

Воспользовавшись остановкой, члены экспедиции вышли из экипажей размять ноги и обсудить план дальнейших действий.

Во-первых, изменился состав экспедиции, как справедливо заметил Жуковский, первоначально планировались три гостя и мы с ним в качестве сопровождающих лиц. Теперь же группа разрослась до девяти человек, и ему будет затруднительно гарантировать полную безопасность участников.

Отсюда вытекает второй вопрос – дисциплина! Жуковский выразился в свойственной ему прямолинейной манере и со всей определенностью.

– Слушать меня как папу, всех бузотеров, не обижайтесь, буду бить прямо в рыло! – Он продемонстрировал свой внушительный кулачище. – Для вашего же блага, нежить шутить не любит.

В-третьих, маршрут – Екатерина предложила ехать, следуя воде по набережным Крюкова канала и Фонтанки. Надо признать, предложение мне показалось весьма разумным. Часть маршрута мы бы ехали вдоль хорошо укрепленных торговых рядов и, таким образом, могли быть в некоторой безопасности.

По первым двум вопросам консенсус был достигнут сразу, третий потребовал обсуждения. Жуковский, выслушав предложение Екатерины и мои пояснения, хмыкнул в нос и заявил, что поедем и дальше по Садовой, так как к месту засады нам необходимо приблизиться со стороны Английского моста.

– Египетских кошек в такую ночь я злить не рекомендую, опять же не ясно, как себя сторожа поведут. В-общем, господа, как ни круть, все верть выходит! Засаду надо делать неприметно и тайно, иначе или ничегошеньки не увидим, или домой не вернемся, – капитан весело осклабился.

– Жуковский, а где же будет пункт наблюдения или как вы выражаетесь – засада? Я полагал, что мы расположимся со сторожами моста, – на правах врача и старого знакомого я потребовал пояснений.

– Доктор, сторожа – это тебе не подьячие, с ними в этом деле не договоришься. Засаду сделаем на малине в готическом доме. Там, вправду говоря, от летучих мышей вонь стоит изрядная, но как говорится: «на войне, как на войне»! Да и видно все будет, как на ладони! И еще доктор, куда ты лошадей собрался девать? Не кошкам же на завтрак их отдавать!

Последний довод Жуковского заставил меня сдержаться, я задумался, и впрямь, где мы оставим экипажи? Неизвестно, как дело обернется, они могут нам понадобиться в любой момент. Капитан принял мое молчаливое размышление за согласие с его точкой зрения, в согласии остальных, он, похоже, не нуждался.

– Я еду в экипаже с этими подозрительными субчиками, – Жуковский ткнул пальцем в петербургскую часть компании. Кабальеро от его жеста как-то выпрямились и втянули животы. – А ты, доктор, сопровождай наших богатеньких Буратино.

– Позвольте, экипаж не резиновый и все в нем не поместятся! Я предлагаю взять милых дам к нам! – Правдивец, уже протрезвевший от холода, указал на девиц-вешалок, ему мерещилось продолжение банкета.

– Последний раз повторяю, бить буду прямо в рыло! – Сверкнул глазами Жуковский. – Садись, доктор, остальным по коням! Опаздываем господа, опаздываем!

Мелисова рассмеялась и, сунув Лерри в руки Правдивцу, увлекла журналиста в экипаж.

– Право, Сидорушка, неужели наша компания тебе недостаточно хороша?

Остальные разошлись по экипажам без рассуждений, похоже, лидерство Жуковского сомнению не подлежало.

В экипаже я вздохнул с некоторым облегчением – все свои! Лиза, Вероника и даже Сидор вызывали доверие, мы – люди одного круга и события сегодняшней ночи уже как-то сблизили нас. Я, признаться, не люблю случайных людей и чувствую себя в их обществе напряженно. Этому имеются основания. Долгие годы судьбе было угодно, чтобы я жил среди представителей разных народов на Восточных окраинах Империи. Нигде так не развивается чувство локтя, как среди чуждых по культуре и крови племен.

Дамы затеяли сплетничать о новых знакомых, особенный их интерес вызывал Жуковский. Вероника находила его настоящим пролетарием, а Лиза с придыханием называла настоящим дикарем, бешеным зверем и томно закатывала глаза. Обеих отчего-то особенно поразили усики капитана, в их диктаторской форме дамам виделась исключительная мужская сила. Вынужденно слушая попутчиц, я мысленно аплодировал доктору Фрейду. Сидор недовольно крутил свои напомаженные рыжие усы и что-то бурчал. Чтобы развлечь его и отчасти для удовлетворения собственно любопытства, признаюсь, эта слабость мне не чужда, я обратился к Правдивцу:

– Уважаемый Сидор, отчего из всего многообразия происходящего в нашем городе вас заинтересовало именно сафари?

– Что вы называете событиями? – несколько раздраженно переспросил журналист.

Всякий интеллигентный человек знает, что невежливо отвечать вопросом на вопрос. Я отнес этот моветон к условиям жизни и работы Правдивца – «бытие определяет», а тон оправдал его несомненным фиаско как мужчины в сравнении с моим приятелем Жуковским. В любом случае больше беседовать было не с кем, не обсуждать же с дамами особенности телосложения и развитость ягодичных мышц капитана?

– Скажем, балы в садах столицы, вернисажи, парусная регата или международный турнир по ловле бабочек, – это малая толика того, что может заинтересовать цивилизованного человека.

– Скука… – журналист достал курительные принадлежности и, испросив разрешение у наших прелестных попутчиц, закурил. – Скука, мой друг, вот настоящая императрица современного европейца. После трудового дня, в течение которого он, напрягая все свои силы, продает что-то кому-то, улыбается, лебезит, обманывая этого «кому-то», наш современник желает отдыха. И не просто желает, но требует!

– Уважаемый Сидор, приношу извинения, вы имеете ввиду приемы продаж американца Марка Твена? – Мне доводилось изучать современные теории негоцианства, и я был не прочь продемонстрировать начитанность и широкий кругозор. Не ради удовлетворения собственного тщеславия, но ради славы врачебного сословия. – Как врач, я нахожу крайне вредным для психического здоровья обманывать людей из корысти. Еще древние знали о константности магической эманации: «каждому воздается по делам его».

– Господин врач, вы, оказывается, интереснее, чем представлялись на первый взгляд. – В свете красноватого отсвета сигары я увидел пристальный взгляд журналиста, направленный на меня. – Как вы выражаетесь, еще древние провозгласили формулу: «хлеба и зрелищ». Зрелище – это не просто лицезрение события, это азарт, адреналин. Какой адреналин может быть на выставке картин? Нет, сафари и только сафари заинтересует жаждущего отдыха негоцианта!

– Позвольте, но вы сами себе противоречите! В чем же отличие сафари от остальных зрелищ? Да, царские кошки прекрасны, движения их грациозны и стремительны, но, право, разве полет бабочки не вызывает то же чувство восхищения перед величием природы?

– Бабочки? – Правдивец рассмеялся – Увы, эти небесные прелестницы кошкам не конкурентки. А потом, я говорю о стыде, а не о восхищении. Сафари подарит нашим клиентам возможность испытывать стыд за увиденное, а не за повседневный обман и разврат собственной жизни.

– Я понимаю, что вы говорите о сублимации как психологической защите Эго от ужаса первородного инстинкта бессознательных влечений, доктор Фрейд построил на этом свою теорию психоанализа, но причем здесь сафари? Что постыдного в созерцании кошек?

– Я не любить Фрейд, он везде видит секс! Я люблю Карл Маркс, женщина должна освободиться от эксплуатации мужчины и стать основной силой революции! – вмешалась в разговор Вероника.

– Мадам, что значит освободиться от эксплуатации? – Правдивец брезгливо поморщился. – И затем, Маркс не призывал заменить секс революцией.

– Сидорушка, ты как всегда прав. Вероника, что же будет после революции, если женщина совсем освободится от мужчин, подержи Лерри, он хотя и мужик, но весьма приятен, – Мелисова попыталась сгладить наметившуюся конфронтацию.

– Не люблю я Лерри!

– Отчего же, Вероника? – искренне удивилась Лиза.

– Когда я иду с ним по улице, все смотрят на него, а не на меня! – заплакала утопистка. – А после революции секс будет как стакан воды, захотела, подошла и выпила, так говорит товарищ Клара Цеткин, – донеслось сквозь слезы.

– Отчего же надо ждать революцию, и сейчас можно сказать любому и получить шикарный секс, – Лиза забрала Лерри у подруги, утешив его поцелуем.

– Сейчас нельзя, стыдно, когда все отказывают!

«Как все-таки прав Фрейд в своей теории сублимации, даже в революцию, оказывается, приходят для удовлетворения сексуального желания, и в этом с ним согласен русский профессор Чиж, надо будет отметить эту идею в дневнике» – невольно подумалось мне.

К счастью, ход столь драматически развивающихся в экипаже событий был прерван прибытием в конечный пункт нашего путешествия.

IV

– Всем покинуть экипажи, построится на поребрике перед парадной! – раздался зычный голос Жуковского.

– Александр, это где? – от удивления Вероника перестала плакать. – Я плохо понимаю по-русски.

– Поребрик – другими словами, бордюр, а парадная – это та едва освещенная черная лестница. В Петербурге все подъезды называют парадными, это символизирует либеральность и демократичность нашего общества.

– Это символизирует столичную спесь, – не преминул съязвить Правдивец, впрочем, довольно ретиво выполняя распоряжение Жуковского.

– Дамы и господа, выдвигаемся в квартиру на последнем этаже, идем организованно. Я – направляющий, доктор и кабальеро замыкают колонну и охраняют тылы. Госпожа Мелисова, выдайте извозчикам на водку, я распорядился, они будут ждать нас до утра, – Жуковский продолжал отдавать четкие команды.

Кроме резкого мышиного аромата подъем по лестнице ничем не запомнился. Довольно скоро я услышал, как Жуковский загрохотал кулаком в дверь и заорал.

– Открыть немедленно, полиция!

Дверь распахнулась, и мы оказались в просторной прихожей. Жуковский дал легкий подзатыльник встречающему нас хозяину квартиры.

– Каналья, не мог сразу открыть! Размести господ, как мы договорились!

– Честь, какая честь для нас, господин капитан! Глубокоуважаемые дамы и господа, прошу в гостиную к окнам! – залебезил хозяин, старавшийся, несмотря на немалый свой рост и зверскую физиономию, казаться маленьким добрячком. Я отметил для себя блеснувший в свете факела длинный клык, инкрустированный бриллиантом: «Какая безвкусица!».

Гостиная представляла из себя большую квадратную комнату, в центре которой стоял зеленого сукна стол, подозрительно испачканный мелом. Огромные, практически до пола окна, выходили на Фонтанку.

– Э-э-э, человек! «Кровавую Мэри», двойную, с перцем и сигару! – произнес, ни к кому конкретно не обращаясь, Правдивец.

– Кровавую? – хозяин настороженным взглядом обвел присутствующих и вопрошающе посмотрел на Жуковского. – Этот господин просит «Кровавую Мари»?

– Бокал коктейля господину писарчуку, пошевеливайся, каналья! – Жуковский отвесил еще один подзатыльник.

– Господин капитан, прикажите поднять ящик шампанского из экипажа, – улыбнулась своей самой чарующей улыбкой Мелисова.

– Слышал, что приказала госпожа? Пошевеливайся!

– Сей момент, господин капитан, для нас такая честь, такая честь! Сей момент принесут шампанское, и я пришлю прислуживать господам! – хозяин спиной открыл двери и скрылся в коридоре.

Дамы сели в кресла напротив окон, мужчины расположились позади них. Достали привезенные с собой бинокли, лорнеты. Правдивец, к неописуемому удовольствию присутствующих, установил профессиональный наблюдательный шар, позволяющий с помощью магии видеть самые мелкие детали происходящего. Я открыл свою превосходную подзорную трубу – подарок одного старого морского волка. Погасили свет и стали наблюдать.

Готический дом, как уже говорилось выше, представляет исключение из привычной городской архитектуры. Петр Великий, как известно, взял за образец голландские города, где крыши крыли железом. От этого по ночам дома представляются промокшими – свет Селены освещает кровли и создает дождливую иллюзию. Не все, однако, последовали распоряжению Императора, так, скажем, масоны ухитрились построить по своим чертежам Михайловский замок, скомпрометировав, тем самым, царскую семью. Готический орден не обладает, конечно, властью и могуществом вольных каменщиков, но ряд цитаделей устроить сумел. Говорят, через императорский архитектурный совет эти проекты были проведены под видом культурных центров. Несомненно, не обошлось и без взяток. Как бы то ни было, готические дома выпадают из общего ансамбля, бросаются в глаза.

Среди архитектурных элементов проявились магические артефакты. В городе закрепилась готическая магия, и объявились целые полчища летучих мышей, на запах которых жаловались градоначальнику жители домов, по несчастью расположенных рядом с готическими постройками.

Дом, в котором мы расположились, находится совсем недалеко от Египетского моста и представляет гибрид жилого особняка и сторожевой башни. Поскольку он доминирует над остальной линией домов, ничто не загораживало непосредственно сам мост и подходы к нему.

Я настроил окуляр подзорной трубы под особенности своих глаз и оглядел место предполагаемого события. Кошки были великолепны! Четыре сфинкса, хотя и продолжали находиться на своих пьедесталах, вели себя вольно, словно котята. Особенно хорошо была видна ближняя к нам кошка. Она нежилась под лучами Селены, сворачивалась клубком, подбрасывала всеми четырьмя лапами мяч, который, забавляясь сторожа, подавали ей на пике. Зрелище было интересным и напомнило мне виденные ранее игры уссурийских тигров. Несмотря на всю экзотичность, сфинкс, по сути, та же домашняя кошка. Неудивительно, что наблюдатель, удаленный от нежити на большое расстояние, а потому лишенный ощущения чудовищной мощи, порождаемой гигантским размером, спустя некоторое время ловит себя на чувстве обыденности происходящего. Котенок Мурзик, играя с клубком ниток, возможно даже более потешен.

Возбуждение, охватившее нас, постепенно улеглось и появилось чувство некоторой скуки. Мне подобная метаморфоза была знакома еще по охотничьему опыту. Не раз и не два доводилось скрадывать зверя с охотничьей вышки. Для охотника крайне полезным является знание приемов медитативного ожидания и практика в этом искусстве.

Не все участники сафари обладали необходимым опытом и навыками. Начались непременные в таком случае позевывания, почесывания и перешептывания. Вероника, по всей видимости, даже уснула! Об этом свидетельствовал раздавшийся из ее кресла храп. Елизавета деликатно, но без всякого успеха толкнула подругу в плечо.

Ситуацию разрядили двое вошедших в комнату. Это были юные создания, практически дети. Юноша нес ящик шампанского, а девушка освещала ему дорогу свечой. Выглядели они достаточно вычурно, как и полагается обитателям готического дома. Одетые в абсолютно черные, с кожаными вставками и стальными клепками одежды, они походили на бестелесные тени. Ощущение чего усиливали излишняя бледность их лиц, подчеркнутая жирной черной подводкой глаз и черной же губной помадой. У них были одинаково длинные волосы цвета вороного крыла, собранные в сложную прическу и выбритая с правой стороны голова. Украшением служили множество металлических булавок, заколок, прищепок, протыкавших нос, уши, брови и даже язык.

– Шампанское господам, – хриплым голосом произнес юноша, отчего-то бесцеремонно тяжелым взглядом уставившись на Правдивца.

Последний невольно вздрогнул и произнес.

– Чур меня, святый боже! Кто это?

– Знакомьтесь, Лео и Мари – дети хозяина, – рекомендовал вошедших Жуковский и, понизив голос добавил громким шепотом, однако всем хорошо слышным.

– «Кровавой Мари», господин писарчук, в здешнем месте называют особо извращенную сексуальную утеху с этой девицей. Я вам не рекомендую ее заказывать. Не все, знаете ли, доживают до ее окончания. Мари – страсть как охоча до свежей крови.

– Всем шампанского, господа, шампанского! – захлопотала Мелисова, легко поднявшись со своего кресла.

Свечей более не зажигали, обошлись скудным светом единственной, принесенной детьми хозяина. В некотором возбуждении компаньоны собрались у стола и разобрали фужеры с шампанским, которые ловко наполнили кабальеро. Глядя на то, с какой ловкостью они открывают бутылки и как деликатно и бережно распределяют шипучее вино, я невольно пробурчал.

– Утописты, а шампанское как господа гусары пьют.

– Ты, доктор, это верно подметил. Пьют как гусарские кони! Никакой пролетарской деликатности! – заржал услышавший меня Жуковский.

Слова капитана были подхвачены Правдивцем, Мелисовой, Вероникой и даже девицами-моделями. Кабальеро в долгу не остались, и разговор пошел на несколько повышенных тонах. Лео и Мари незаметно отступили в тень и с плотоядным интересом наблюдали за наметившимся конфликтом.

В смущении, что моя невольная реплика была услышана и послужила толчком для столь двусмысленного обсуждения, я отошел к окну. Сфинксы исчезли, их пьедесталы были пусты. Холодок пробежал по моей спине: «Началось…».

V

Разговор моментально стих, и все бросились по местам. Едва мои спутники приготовились к наблюдению, как появились те, ради кого мы проделали путешествие.

Они были великолепны – полтора десятка сильных человеко-коней – полканов. Все в кожаных, черных куртках, с головами, украшенными рогатыми шлемами, они гарцевали менее чем в десяти метрах от моста. На некоторых сидели амазонки. Седел и прочих премудростей цивилизации полканы не признавали и амазонки использовали древнюю посадку. Они размещались на спине полкана, сильно подогнув ноги, практически сидя на коленях. Эта особенность придавала наездницам утонченную грациозность и оставляла полную свободу движений.

Полканы – порождение ночных трасс и скорости, больше всего они любят свободу и возможность скакать во весь опор, пока первые лучи солнца не заставят их искать убежище. В своих заметках о путешествии по Европе Великий Петр очень тонко подметил бессмысленность перемещений полканов. Для них не важно направление движения, важна лишь скорость. Эту черту прекрасно иллюстрирует следующая ежегодная традиция. Самые отчаянные из них ранней весной отправляются на запад или восток и путешествуют, пока не достигнут берега океана. Омочив копыта в прибрежной волне, они разворачиваются и столь же стремительно направляются в обратный путь.

Именно Петр, восхищенный страстью полканов к свободе, разрешил им жить в Российской империи. Он равнял их с поэтами, справедливо подмечая неуправляемость и красоту проявлений. Еще при жизни Великого императора у знати возник обычай присоединяться по ночам к кавалькаде полканов для участия в их диких развлечениях. Многие гибли, что придало обычаю аромат мужественности и романтизма. В наш просвещенный век ночные скачки не поощряются обществом. Однако, они формально не запрещены, и, более того, ежегодные парады открытия и закрытия «сезона полканов» пользуются большой популярность среди публики. Скучающие обыватели пользуются случаем поиграть со своими благоверными в «полкана и амазонку».

Полканы, несомненно, стадные существа, для общения с себе подобными они могут преодолевать тысячи километров. Общение заключается в употреблении немыслимого количества пива днем в тавернах и барах для полканов, и в бешенной совместной скачке по ночам. Кроме скачки и пива они устраивают дикие конкурсы для развлечения своей необузданной натуры.

Молодой полкан, чье лицо было украшено курчавой светлой бородой, пустился вскачь по набережной Фонтанки, а амазонка, которую он вез, принялась демонстрировать приемы вольтижировки. Я залюбовался свирепой пластикой их движений. Полканы позволяют на себе ездить только своим возлюбленным, от того все совместные их движения полны чувственности и нечеловеческой страсти.

Одновременно с этим, что, несомненно, свидетельствует о склонности нежити к анархии и хаосу, три полкана затеяли состязаться, кто дальше пропрыгает курбетом. Полкан, выделяющийся среди других своим колоссальным размером, большим пивным брюхом и двумя косами, торчащими в разные стороны из-под каски, кинул вверх сардельку. Его товарищи, сшибаясь плечами, с азартом бросились к ней. Возникла сутолока. Одна из амазонок на всем скаку умудрилась встать в рост на спине полкана и, непостижимо прогнувшись, поймала сардельку зубами! Победа тут же была отмечена распитием какого-то напитка, я не смог разобрать точно, но предполагаю, что пива.

Окончив празднование, полканы образовали некое подобие строя и внезапно бросились вскачь через мост. Дальнейшие события длились не более тридцати секунд, но навсегда останутся в моей памяти воспоминанием, наполненным ужасом и стыдом.

Полканы были быстры как ветер, им понадобилось не более нескольких мгновений, чтобы пересечь мост. Амазонки торжествующе вскинули верх руки.

И вдруг, из неоткуда, у них на пути выросли два сфинкса. Словно мощные скалы приняли сфинксы на себя удар полканов, разрезали группу и сокрушили несколько человеко-лошадей. Кровь широким потоком залила Египетский мост. Сфинксы с неуловимой для глаза быстротой, словно косами, разили несчастных своими когтистыми лапами. В разные стороны летели части тел, ошметки кожи и внутренностей убиенных. Никогда ранее мне не приходилось видеть столь ужасающей картины убийства. Полканам претила роль безропотных жертв. Парни не робкого десятка, они были умелыми бойцами. Отчаянно смело бросались полканы на сфинксов, в стремлении нанести удар копытами, схватить за шею сильными руками. Амазонки в храбрости не уступали своим возлюбленным, словно фурии прыгали они со спин возлюбленных на египетских кошек, пытаясь выцарапать им глаза или хотя бы поранить их. Но, увы, все было тщетно. Слишком велика была разница в силе и скорости. Сфинксы, эти совершенные машины убийства, не давали своим противникам ни малейшего шанса. Происходящее нельзя было назвать битвой, это было избиение, побоище, резня. На моих глазах сфинкс одним движением лапы, словно перчатку с руки, снял кожу с амазонки, бросил ее тело под себя и, использовав амазонку в качестве упора для прыжка, разорвал ее на части.

Несколько полканов, под предводительством молодого товарища, чья подруга еще недавно радовала глаз вольтижировкой и была убита одной из первых, исхитрились развернуться и бросились назад, уповая на свою скорость и в надежде спастись. Но тут из темноты на мост выпрыгнули, словно ожидавшие этого маневра, еще два сфинкса и в одну секунду расправились с беглецами.

Никто не смог спастись – ни полканы, ни амазонки. Все, кто еще менее пяти минут назад зачаровывал глаза поистине античной красотой тел и грациозностью движений, были мертвы. Покончив с последней жертвой, сфинксы принялись пожирать еще дымящееся мясо.

Я уже было собрался отвернуться, чтобы не видеть это тошнотворное зрелище, когда заметил черную тучу, устремившуюся от готического дома к месту трагедии. Это были летучие мыши! Сотни и сотни этих созданий стремились поживиться свежей кровью жертв. Некоторые из них несли в своих лапках какой-то груз.

– Это зрелище стоит любых денег! – Правдивец с горящими, словно в лихорадочном припадке, глазами оторвался от волшебного шара, налил трясущимися руками полный стакан водки и залпом выпил его. – Это стоит любых денег и это невозможно зарисовать, только непосредственно участвовать в сафари!

Я был готов в ярости наброситься на него. Как это ничтожество может говорить о деньгах после трагедии, разыгравшейся на наших глазах? Жуковский грубо остановил меня.

– Спокойно, доктор, успокойся! Лучше выпей! – И обернувшись к дверям комнаты, громко крикнул. – Водки господам и пошевеливайся, каналья!

Хозяин в ту же секунду появился из-за дверей и при помощи своих детей вкатил в комнату сервировочный столик, уставленный бутылками с алкоголем.

Дамы и господа столпились около стола, наполнили бокалы, и вечеринка продолжилась. Несмотря на некоторую растерянность, никто из присутствующих не испытывал тех сильных чувств, что разрывали меня. Этот факт окончательно смутил меня и сделал окружающий мир несколько нереальным.

– Жуковский, необходимо срочно оповестить полицию! Нужно остановить этот ужас!

– При чем здесь полиция? Полиция все знает и контролирует!

– Жуковский, объяснитесь, что вы имеете в виду?

– Браво, капитан! Я всегда считала, что наша полиция – лучшая в Европе! – Мелисова отсалютовала капитану фужером шампанского. – Господа, я предлагаю выпить за нашего ангела-хранителя, капитана Жуковского!

Компания нестройно крикнула «гип-гип-ура!». Кабальеро расхрабрились и потребовали у хозяина закуску. Правдивец вовсю любезничал с девицами-вешалками.

– Видишь, доктор, публика довольна, – Жуковский пристально и жестко смотрел на меня. – Тебе кажется диким, что мы знаем об этих сафари и не вмешиваемся?

Не в силах что-либо сказать, я лишь кивнул в ответ.

– А как, ты думаешь, еще можно бороться с этой мразью? Мы, доктор, это называем «встречный пал», нежить уничтожает нежить.

– Это бесчеловечно!

– О какой человечности ты говоришь? А когда тебя волкодлаки чуть не сожрали? Думал ты о человечности в тот момент или дрался за свою жизнь, спасал собственную шкуру? А жители города, которые боятся ночью нос высунуть из собственной парадной, и которых полканы смеха ради могут оскорбить, а то и изувечить. Не к тебе идут эти горожане жаловаться на беспредел нежити – к нам. А как я могу очистить Петербург от этой мрази, если закон говорит о том, что перед ним все равны, а сенаторы все уши прожужжали о толерантности! Или мы, или они, доктор, третьему не бывать!

– И все же мы люди, Жуковский, прежде всего, мы – люди…

Чувства переполняли меня, а слова неожиданно пропали. Я хотел быть убедительным и не мог… Я только мысленно произносил, раз за разом глядя в окно на зеркало Фонтанки: «Мы – люди…»

– Что-то, доктор, вы раскисли, как барышня! Мы, помнится, давеча говорили с вами о смысле сафари. Теперь вы можете убедиться в моей правоте – стыд, пережитый на сафари, позволит нашим клиентам-негоциантам безболезненно врать в глаза своим клиентам и друг другу, отнимать последнее у бедняков и одаривать чаевыми подонков в кабаках. Заметьте доктор – безболезненно! – пьяно бахвалился журналист. – Сафари – это для сильных мужчин!

– Господин заказывал «Кровавую Мери», – хозяин готического вертепа протянул Правдивцу бокал, наполненный темной жидкостью, подозрительно вязкой и дымящейся.

– Что это, милейший? – москвич вмиг протрезвел и, оторопело взяв в руку бокал, не решался попробовать его содержимое.

– А это, господин писарчук, коктейль, который вы имели честь заказать. Хозяин расстарался, не пожалел для гостя свежайшей крови, ее только что доставили его работники – летучие мыши, – Жуковский презрительно посмотрел на журналиста, – пейте, раз уж заказали.

– Пить это? – рука Правдивца дрогнула и он, сильно побледнев, внезапно покачнулся.

– Возможно, я неправильно понял, и господин заказывал другую «Кровавую Мари»? – приторным голосом переспросил хозяин, и мне показалось, что в свете свечей сверкнул бриллиант, украшающий его клык.

К своему удивлению, я не испытывал никаких чувств по отношению к злосчастному журналисту. Его фиаско и страх не откликнулись в моей душе ни торжеством, ни жалостью. Казалось, все внутри меня покрылось толстым слоем инея. Я смотрел в окно и едва слышно произносил непослушными губами одну и ту же фразу.

– Жуковский, мы, прежде всего, люди…

История шестая. Аллергия, сны и тополиный пух

I

– Многоуважаемый устод Искандер ибн Стефан, да будут годы ваши длинны, как самая дальняя караванная дорога, да наполнится ваша жизнь радостью, словно степь –весенними дождями, пусть дарует вам Аллах сорок прекрасных девственниц не только в раю, но уже при этой жизни, да полнится она ароматным благоуханием, словно сад во время цветения деревьев… – сидевший передо мной старик – казах в богато вышитой тюбетейке – продолжал цветистое приветствие, нанизывая одно пожелание за другим, словно драгоценные жемчужины на нить.

Выждав приличествующую случаю паузу, я жестом призвал его остановиться.

– Многоуважаемый Ака, что привело вас ко мне, чем могут быть полезны мои скромные познания в благословенном искусстве медицины тому, кого выделил Аллах, наградив крепким здоровьем и удачей в торговых делах?

– Многоуважаемый Искандер ибн Стефан, буду краток, ибо жизнь моя была столь длинной, что совсем не осталось времени.

– Что вы, многоуважаемый, позволю себе не согласиться с вашими словами, хоть это и невежливо по отношению к гостю! Я уверен, что вы еще насладитесь игрой музыкантов на свадьбе пра-пра-пра-пра-внука, да дарует ему Всевышний столь же долгую жизнь. Впрочем, вы правы, перейдем к делу. Что вас привело в мой кабинет?

– Как вы, многоуважаемый, верно подметили – на здоровье я не жалуюсь. Другое тяготит меня… Ушла радость из моей жизни, померкли краски, не чувствую я аромата цветов, не получаю наслаждения от самой изысканной пищи, – старик горестно закачал головой.

Чуть опустив веки, я молча рассматривал своего собеседника. Настоящий врач знает, когда следует говорить самому, а когда лучше молчать для того, чтобы мог высказаться пациент. Однако молчание врача не означает бездействие. О многом внимательному взгляду может сказать внешность пациента. Скажем, кожа – для диагностики заболевания важны ее упругость, цвет, наличие сосудистых звездочек. Опытный врач читает эти знаки, как охотник читает следы, оставленные на свежем снегу лисицей. Много их, и невеже они представляются запутанными, но для мудрого ясно говорят: откуда и куда прошел зверь, как он себя чувствует, и что намерен делать дальше.

Абай Садыков родился в предгорьях Алатау восемьдесят три года назад. Годы изрядно потрепали его. Невысокого роста, он был на удивление худ и жилист. На испещренном морщинами лице выделялись, казалось, никогда не улыбающиеся карие глаза. Долгой и трудной была его жизнь. Для сироты, выжившего только благодаря великодушию дальних родственников, удалось ему совершить практически невозможное – стать купцом. Да не просто негоциантом, а совладельцем богатой торговой фирмы, хозяином домов не только в Бухаре и Стамбуле, но и в Санкт-Петербурге. Одиннадцать сыновей, рожденные ему тремя женами, водили караваны по древним торговым путям, продолжая приумножать его богатства. Кажется, на целом свете нет такой прихоти, которую он не мог бы при желании удовлетворить. И все же, он сидит здесь, в моем кабинете.

– Грешно говорить, многоуважаемый Искандер ибн Стефан, но моя жизнь потеряла всякий смысл. Кажется, все есть, всего добился, всем врагам отомстил. Что дальше делать? Для чего жить? – старик вопрошающе посмотрел на меня.

Так часто случается в жизни. Трудится человек, стремится к богатству, славе или власти. Отказывает себе во всем ради большой цели, а когда она достигнута, не знает, как дальше жить. Оказывается, что вся его жизнь была подчинена достижению, имела смысл, лишь пока была необходимость бороться за мечту. Жил он назло своим недругам, а когда их не осталось, то и ему стало незачем жить. Неслучайно на Востоке говорят: «Смерть врага ранит так же, как гибель друга».

Традиции – основа основ восточной культуры. Взяв в руку нефритовые четки, я несколько минут перебирал их в молчании. Мудрому нет нужды спешить, потому что он всегда приходит вовремя. Не пристало молодому человеку давать советов старику, даже если тот сам обратился за помощью. Проявляя уважение к возрасту пациента, я начал издалека.

– Этот человек родился много столетий назад в Хорасане к югу от Копетдагского хребта. Его гороскопом были Близнецы. В момент его появления на свет Солнце и Меркурий находились в третьем градусе Близнецов, Меркурий был в соединении, а Юпитер был по отношению к ним обоим в тригональном аспекте, – отметив, что пациент внимательно слушает, я продолжил. – Много лет спустя, изучив индийские таблицы движения планет, Свами Говинда Тиртха назвал точную дату этого события – 18 мая 1048 года. Семья его родителей не отличалась знатностью или богатством. И детство его не было сладким, как вода в горном ручье. И все же Аллах щедро наградил этого человека талантами. Он прославился как математик, оставив потомкам труды по алгебре и геометрии, намного опередившие свое время. Будучи астрономом, он составил календарь на семь секунд более точный, нежели тот, которым мы пользуемся ныне. Медицине его учил великий ибн Сина и, как следствие, он стал прекрасным врачом. В преклонном возрасте он совершил хадж, исполнив то, что полагается правоверному. Ал-Кифти в «Истории мудрецов» сообщает: «Не было ему равного в астрономии и философии, в этих областях его приводили в пословицу». А при дворе блистательного Малик-шаха его ценили как астролога-прорицателя, наделенного особым даром ясновидения, ибо слава его была очень велика.

– Кто этот великий человек? – одними губами прошептал Абай.

Я сделал вид, что не услышал вопроса и продолжил тем же монотонным голосом.

– И друзьями Аллах наградил его под стать. Легенда утверждает, что в молодости кровью поклялись хранить верность друг другу трое юношей – наш герой, будущий великий визирь Низами ал-Мулк и Хасан ас-Саббах…

– Это же Шейх ассасинов! – глаза Абая стали круглыми от удивления. – Кто же этот величайший из людей, что дружил с ним? Аллах свидетель, как сильно я мечтаю прикоснуться к его мудрости! Один его совет мог бы изменить всю мою жизнь!

Возбужденный тон пациента подсказал мне, что пришло время открыть карты. Мудрый не медлит, когда наступает время жатвы, ибо иной день бывает равен целому году.

– В памяти потомков этот человек остался не благодаря всему вышесказанному, а потому, что был счастлив при жизни настолько, что другие хотели походить на него. Когда он умер в возрасте восьмидесяти трех лет, на его могильной плите выбили имя Гияс ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури. Многоуважаемый, вы спросили совета. Выслушайте же строки, написанные мудрецом.

Сбрось обузу корысти, тщеславия гнет,

Злом опутанный, вырвись из этих тенет,

Пей вино и расчесывай локоны милой:

День пройдет незаметно –

и жизнь промелькнет.

Многоуважаемый Абай Садыков жестом огладил щетину на подбородке и снял с пальца кольцо, украшенное большим сапфиром.

– Воистину, правы люди, утверждающие, что ваша консультация бесценна. Видит Бог, я недостаточно богат, чтобы оставить достойный подарок. В знак уважения примите это скромное кольцо. Вам достаточно показать его любому из моих сыновей или внуков, и клянусь Аллахом, они исполнят все, что вы пожелаете! – старик положил кольцо на стол и, не сказав больше ни единого слова, вышел из моего кабинета.

После ухода пациента я спрятал кольцо в ящик стола. Чувство тревоги тенью мелькнуло в моей душе – камни не приходят к человеку случайно, это всегда знак грядущего. Сапфир – камень северных стран. Что может означать его появление? Впрочем, суетное затуманило мой разум, и я не прислушался к своей интуиции.

Встал, подошел к окну. Для современного врача неприемлемо исчислять свой гонорар в кольцах с драгоценными камнями. Империя в лице мытарей требует, чтобы на каждую принятую в оплату копейку выдавался соответствующий документ. Общество следит за наличием на дверях кабинета прейскуранта с ясно указанными ценами на медицинские услуги. Страховые компании подсылают своих соглядатаев для проверки неукоснительного соблюдения всевозможных инструкций и методических рекомендаций. Негоцианты пытаются превратить медицину в обычный бизнес, а врача – в некое подобие приказчика. И все же…

Было летнее утро. Обычный рабочий день, подобный множеству тех, что уже прошли и еще предстоят. Беседа с аксакалом разбередила мне душу. Я вспомнил выражение скорби на лице Абая, когда он сетовал на бессмысленность своей жизни. А что ждет меня? Бесконечная череда пациентов, высказывающих свои жалобы, радость от маленьких профессиональных успехов и все? Мне уже сорок, но семьи нет, и не предвидится. Мои гонорары позволяют вести скромную жизнь в столице одному, но явно недостаточны для семьи.

Впрочем, в деньгах ли дело? Если бы судьбе было угодно, и я бы родился в арабской семье, то, как у всякого образованного человека, у меня было бы несколько дорог. Скажем, тот же Омар Хайям – поэт, ученый, врач и царедворец. В трактате «Собрание редкостей» Низами Арузи Самарканди пишет: «Дабир, поэт, астролог и врач, – суть ближние люди царя, и обойтись без них ему невозможно. На дабире – крепость правления, на поэте – вечная слава, на астрологе – благое устроение дел, на враче – здоровье телесное. И это – четыре тяжких дела и благородных науки из ветвей науки философии: дабирство и поэзия – из ветвей логики, астрология – ветвь математики и медицина – ветвь естествознания». Вся мудрость объединяется в одном человеке. А как интересна его жизнь: научные открытия, дворцовые заговоры, путешествия в неизведанные страны!

А на Западе? Врач – просто лекарь, поэт – зачастую пьяница и юродивый, а в политику идут и вовсе люди безо всякой чести. Достаточно прочесть Макиавелли, чтобы в этом убедиться. Пожалуй, лишь Леонардо да Винчи является исключением из правил… Да Парацельс…

Впрочем, получается, что не в различиях Восточной и Западной цивилизаций кроется секрет, а в устремлениях самого человека. Как бы мне хотелось стать не просто лекарем, излечивающим чужие болезни, а творцом своей собственной судьбы. Как бы мне хотелось, чтобы, подобно Омару Хайяму, судьба подарила мне дружбу с людьми, подобными великому визирю Низами ал-Мулку и шейху таинственных ассасинов Хасан ас-Саббаху…

II

За окном неслась белая пелена. Ветер змеился по крышам зданий, собирая у водостоков и печных труб небольшие пушистые холмики. Если бы не ярко светившее солнце, иллюзия зимней метели была бы полной. Но на дворе стоял июнь, и белые сугробы были отнюдь не снежными, а состояли из тополиного пуха.

Тополей в Петербурге тьма-тьмущая. В стародавние времена они были посажены в качестве живых насосов для откачки болотных вод из-под фундаментов строящихся зданий. Благодаря тополям держится город на поверхности земли – не тонет. И все бы хорошо, да только вот пух…

Все в нашем мире двойственно. Мне, врачу, сезонное цветение тополей дает возможность поправить бюджет, а для аллергиков хуже нет, хоть из города беги. Впрочем, если не хочешь бросать карьеру ради прохлады ледников Гренландии – пожалуй, единственного места, где больной может гарантированно избежать взаимодействия с растительными аллергенами, то необходимо заранее побеспокоиться о записи на прием к доктору.

Мадам Иванова, зашедшая ко мне в кабинет двадцать минут назад, страдала аллергией с раннего детства. Будучи людьми либеральных взглядов, ее родители ежегодно отправляли любимую дочь на лето в Швейцарию. Горный, чистый воздух помогал пережить неблагоприятный сезон более-менее без страданий. Привычный уклад жизни нарушило замужество.

По достижения шестнадцатилетия Ирина получила предложение руки и сердца от перспективного чиновника Модеста Михайловича Иванова. Жених был хорош собой, пусть не очень знатен, но целеустремлен, серьезен, без глупостей на уме. Родители Ирины, недолго думая, дали согласие на брак.

Венчались в начале июня в Казанском соборе. Помог непосредственный начальник Модеста Михайловича и его патрон князь Куракин. Он же был свадебным генералом и самым главным гостем. Родители невесты обомлели от восторга, когда Его превосходительство сказал, что Модест – не просто его подчиненный, а верный ему человек, и отныне Ирина ему как дочь, а посему всегда может рассчитывать на его помощь и покровительство.

Молодая девушка была счастлива. Красивое свадебное платье, венчание в главном соборе Империи, роскошная свадьба, откровенная зависть в глазах подруг, что еще можно желать? Только вот тополиный пух…

Отвернувшись от окна, за которым царил псевдозимний пейзаж, я тяжело вздохнул и произнес стандартную для врача фразу.

– Сударыня, раздевайтесь.

Печально было на моей душе.

Не то, чтобы мадам Иванова была нехороша собой и на нее было неприятно смотреть. Отнюдь нет. Женщина была миловидна. Небольшого роста, хорошего сложения с выраженной талией и по-девичьи высокой грудью, она отличалась характерным для северян молочным оттенком кожи. Даже многочисленные веснушки на лице и теле не портили впечатления, а, напротив, придавали женщине определенный шарм. Довершали портрет голубые глаза, русые волосы, круглое лицо, небольшой, «уточкой», нос, пухлые бледно-розовые губы.

Печалился я, что не мог, не имел права смотреть на мадам Иванову, как на женщину. Врачу должно видеть не людей, а пациентов. Это профессионально, но иногда, особенно если ты еще не стар и не женат, это тяжело. Порой так хочется человеческого общения, а не диагностической беседы.

Мадам Иванова сняла блузку и бюстгальтер. Еще раз, тяжело вздохнув, я начал пальпацию лимфатических узлов. Заушные, шейные, подмышечные…

– Доктор, скажите правду! Вы так вздыхаете потому, что я безнадежно больна? – глаза пациентки наполнились слезами. – Умоляю, ответьте, у меня рак?

Мне стало стыдно. Врач не должен отягощать состояние пациента своими личными проблемами. Это верх непрофессионализма.

– Мадам, не говорите глупостей! От аллергии не умирают, – под маской циника проще всего спрятать свои настоящие переживания. – Вам не о смерти нужно думать, а о счастье мужа. Нет, право, что за глупости, ей еще детей рожать, а она в гроб собралась!

Мадам Иванова густо покраснела и сделала неуклюжую попытку прикрыть наготу рукой. Я решительно остановил ее неуместный жест.

– Полноте, мадам, вы все-таки на приеме у врача, а не на гимназической вечеринке! Дышите глубоко животом.

Я перешел к глубокой соскальзывающей пальпации внутренних органов. Особых отклонений от нормы не было. Небольшое вздутие толстой кишки, по всей видимости, вызванное газами и некоторая болезненность в области мочевого пузыря не в счет. Мадам Иванова отличалась завидным здоровьем. Вот только аллергия на тополиный пух…

– Мадам, одевайтесь! – я деликатно отвернулся к окну.

Аллергия – странное заболевание. Все вроде бы у человека хорошо: руки-ноги целы, а жить полноценно нет никакой возможности. И ведь, что интересно: виной всему – стремление организма защититься от ядов. Для примера, возьмем рвотный рефлекс. Если не дай Бог, недруги отравили пищу, рвота может спасти жизнь. То есть является благом для человека. А если в хорошей компании, не успев выпить чарку-другую, вы вынуждены бежать в туалетную комнату, это несомненное зло. Механизм же рефлекса и в первом, и во втором случае одинаков. Организм решительным образом реагирует на вещество, представляющиеся ему вредным.

Какую угрозу может нести в себе тополиный пух? Любой разумный человек скажет –никакой. А организм аллергика не только уверен, что эта угроза очень серьезна, но и отстаивает свое убеждение, защищаясь всеми доступными способами.

Мадам Иванова громко высморкалась у меня за спиной.

– Доктор, умоляю, помогите! Нет никаких сил так жить! – пациентка громко заплакала.

Я обернулся и пристально посмотрел на пациентку, под воздействием моего взгляда она немного успокоилась. Это был хороший знак, дающий нам надежду на исцеление.

– Мадам, я могу вам помочь при помощи гипноза. Но мне нужно ваше письменное согласие на подобное лечение. Этот метод лечения совершенно безвреден, но официально запрещен для применения в Российской империи.

Глаза пациентки расширились и стали похожи на голубые блюдца. На их фоне носик казался особенно красным и припухшим. Ноздри модам Ивановой влажно блестели, дышала она исключительно ртом.

– Доктор, но что же скажет мой муж? Ведь я замужем…

Я недовольно поморщился. Вот ведь уже и дышать-то нормально не может и платки носовые десятками в день меняет, а туда же…

– Мадам, что за глупости… Процедура гипнотического воздействия будет проведена в присутствии лицензированной медицинской сестры. Вы будете находиться в сознании, по меньшей мере, частично. В Европе гипноз широко используют для лечения аллергии. Скажем, в парижской клинике Шарко или в медицинском центре Брэда в Лондоне. Профессор Брэд, между прочим, был хирургом, и именно он еще в 1843 году ввел в оборот термин «гипноз», от греческого «hypnos» – сон. В России этот метод развивал великий Бехтерев, много сил приложивший для его легализации. Впрочем, мадам, вам решать…

На лицо мадам Ивановой упала тень сомнений. Было видно, что женщина не может прийти к какому-то одному решению.

– Доктор, а отчего в России гипноз запрещен? – наконец решилась она задать мучивший ее вопрос.

– Видите ли, мадам, виной всему наша дремучая глупость. Вначале верим шарлатанам, держим их чуть ли не за пророков, а после… В деле запрета гипноза отметилось несколько европейских шарлатанов во главе с графом Калиостро. Они отличались, скажем так, не лучшими манерами и использовали гипноз не только для медицинских целей. Но посудите сами, никому в голову не приходит запретить медицинское применение опия по причине написания Бодлером «Цветов зла»! А гипноз запретили!

– Доктор, не гневайтесь, но в гимназии про гипноз такие ужасные вещи рассказывали, – мадам Иванова вновь густо покраснела. – Впрочем, я напишу свое согласие, если вы разрешите мужу находиться в вашей приемной во время сеанса.

III

Два дня спустя Модест Иванов, удобно расположившись в кресле, развернул свежую газету, на столике подле него стояла чашка крепчайшего кофе «по-турецки». Он заранее подписал чек на сумму, указанную в прайс-листе, и чувствует себя в некотором роде меценатом. Молодому человеку льстит вежливость, с которой к нему обращалась Дарья, и то, как она принесла кофе, положив в чашку именно три ложечки сахарного песку, как он, Модест, и любит. Служба в Департаменте под началом князя Куракина приучила Модеста Михайловича к тому, что в глазах многих простых людей он олицетворяет Империю. Это наполняет его душу гордостью и достоинством, которые сквозят в его внешности и манере разговора.

– Доктор, можете приступать к сеансу, – не глядя на меня, бодрым голосом распорядился перспективный чиновник.

Я кивнул и молча прошел в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Шуршание газеты может помешать пациентке во время сеанса.

Увидев меня, мадам Иванова, смущенно улыбнулась и легла на кушетку. Ассистирующая мне медицинская сестра Дарья заботливо укрыла пациентку клетчатым шотландским пледом. Я снял платок с клетки, в которой сидел кенарь. Птица тут же принялась петь. Музыкальные звуки способствуют погружению в гипнотическое состояние, я предпочитаю живые птичьи трели.

– Доктор, а я… – начала было говорить мадам Иванова, но опытная Дарья прервала ее строгим взглядом и жестом, призывающим к молчанию.

– Слушайте птицу, сударыня, – сказал я громким шепотом и пристально посмотрел пациентке в глаза. – Вы слышите только птичьи трели и мой голос…

Я принялся раскачивать перед глазами пациентки блестящий шарик на нитке. Дарья встала рядом, готовая ко всему.

Лечение аллергии методом гипнотической индукции было изобретено первым русским психотерапевтом князем Алексеем Владимировичем Долгоруковым. Методика мне понравилась своей технологичностью. Погруженный в гипноз пациент как бы помещается в стеклянный футляр. По окончании сеанса он все видит, слышит, вот только становится недоступен воздействию аллергена. Изящно и со вкусом!

Мадам Иванова достигла второй стадии гипноза по классификации Фореля. Ее мышцы обрели восковидную гибкость, характерную для гипотаксии. Лицо женщины разгладилось и напоминало маску, дыхание стало поверхностным.

Дарья, повинуясь моей команде, толстой иглой уколола предплечье пациентки. Мадам никак не отреагировала на это воздействие. Я продолжил чтение гипнотической формулы, обращаясь непосредственно к бессознательному пациентки.

Кенарь продолжал свои трели. Замечательная все-таки птица. Некоторые коллеги для музыкального сопровождения гипнотического сеанса приглашают музыкантов, особенно ценятся арфисты. Но согласитесь, лишний человек в кабинете, к тому же не имеющий профессионального медицинского образования – это чревато непредсказуемыми осложнениями. Храм должен оставаться храмом, и лишь посвященным в нем место.

Пациентка застонала и выгнулась дугой. Мы с Дарьей уложили ее на место. Далось это непросто, пришлось приложить силу, так как тело мадам по своей твердости напоминало дерево. В состоянии каталепсии человека можно уложить на спинки двух стульев, а сверху поместить большой груз. Публика обожает подобные трюки. Я же, как врач, считаю их аморальными.

Так как мадам Иванова погрузилась в стадию сомнабулизма, что сделало возможным применение не только гипнотических, но постгипнотических внушений, я приступил к основной части лечения.

– Вы хорошо слышите мой голос. Вы отчетливо слышите каждое мое слово. Отныне окружающий мир вы видите как бы через оконное стекло. Вы чувствуете себя в безопасности, так как между вами и миром толстое, абсолютно прозрачное стекло…

Дарья заботливо промокнула мой лоб салфеткой. От усталости мои глаза слипались, но я собрался с силами и успешно завершил сеанс.

– Через полминуты я выведу вас из гипнотического сна, я разбужу вас. Сейчас я сосчитаю до трех, и вы проснетесь. Раз – освобождаются от сковывающего действия руки, два – освобождаются ноги и все тело, – я отметил улыбку, скользнувшую по губам пациентки, а также то, что ее дыхание стало глубже. – Три – вы проснулись, откройте глаза! Сеанс закончен! Потянитесь! У вас хорошее самочувствие и настроение! Вы чувствуете себя отдохнувшей и полной сил.

Мадам Иванова открыла глаза, со вкусом, словно кошка, потянулась и, отбросив плед, села на кушетке. Ее глаза лучились счастьем. После правильно проведенного сеанса пациент всегда чувствует себя хорошо отдохнувшим и полным сил, а вот врач, напротив, сильно устает.

– Дарья, будьте любезны, пригласите господина Иванова. А вы, сударыня, пройдите к этому окну, – я жестом показал пациентке, куда именно ей следует встать.

Модест Михайлович Иванов вальяжно вошел в кабинет. Казалось, что он просто лучится самодовольством. На его фоне я показался себе выжатой тряпкой.

– Дорогая, ты в порядке? Доктор, вы не предупредили, что сеанс будет столь долгим! Я устал ждать! Мы можем идти домой?

– Одну минуту, господин Иванов. Для проверки эффективности проведенного лечения необходимо осуществить маленький эксперимент. Подойдите к своей супруге и откройте окно.

– Открыть окно? Доктор, но там же пух!

– Открывайте окно, господин Иванов! – мой голос стал твердым словно сталь.

Чиновник послушно распахнул створки окна. Кабинет мгновенно наполнился тополиным пухом. Дарья громко чихнула. Мадам Иванова удивленно посмотрела на нее и спросила.

– Вы чихаете, но отчего?

На глазах ее мужа блеснули слезы.

– Дорогая, ты здорова! Ты совершенно не реагируешь на пух!

– А как я должна на него реагировать? – в голосе женщины прозвучало неподдельное раздражение.

Услышав этот вопрос, Модест Иванов подхватил жену на руки и, радостно смеясь, принялся вальсировать по кабинету.

Я подал знак Дарье закрыть окно. Сеанс закончен!

IV

Ослепленный гордыней, я был уверен, что теперь долго не увижу чету Ивановых в своем кабинете, но ошибся. Спустя две недели Модест Иванов сидел в кресле напротив меня, ломая руки в отчаянии. В нем и следа не осталось от того уверенного в себе мужчины, что недавно у меня на глазах кружил свою жену. Я отметил бледность его лица, некоторую отечность, появившуюся у него под глазами. Неизменными оказались лишь тщательно прочерченный пробор в аккуратной прическе, и привычка говорить капризным тоном.

– Доктор, я просто в отчаянии! Моя жена выздоровела, ее больше не мучает аллергия. Как оказалось дело совсем не в этом!

– Уважаемый Модест Михайлович, голубчик, не волнуйтесь. Постарайтесь рассказать мне толком, что вас столь сильно обеспокоило? – я придал своему голосу надлежащую для таких случаев глубину и бархатистость. Мои глаза излучали вселенскую доброту старого, мудрого доктора. После некоторой паузы уже другим голосом я распорядился. – Дарья, будьте так добры, принесите нам кофе и сигары.

Чиновник с благодарностью посмотрел на меня. Чувствуя, что контакт с пациентом наладился, я развил успех.

– Чувствую, что разговор у нас с вами будет в высшей степени деликатный. Можете рассказывать мне все, как на исповеди. Врачебная тайна священна! Сигары какой страны вы предпочитаете в это время года?

Чиновник оторопело заморгал и невнятным голосом признался.

– Я, знаете ли, в сигарах не специалист…

– Зря, уважаемый, зря! Хорошая сигара для мужчины – это как охота или, скажем, прогулка на яхте. Впрочем, как врач, я обращаю ваше внимание на умеренность. Хотя в вашем возрасте, а вы еще молоды, об умеренности предпочитают не вспоминать. Так что вас привело?

– Доктор, моя жена фригидна! Раньше я думал, что причиной всему аллергия. Но теперь, благодаря вашему лечению Ирина совершенно здорова и, в то же время, она холодна ко мне!

Я с интересом посмотрел на чиновника.

– Вы женились на девице?

Иванов от смущения поперхнулся сигарным дымом и закашлялся.

– Да, то есть нет!

Я почувствовал, что моя левая бровь поползла вверх.

– Сударь, прошу вас, говорите яснее.

Иванов стал красным, как вареный рак, избегая смотреть мне в глаза, он пояснил.

– Когда мы с Ириной познакомились, она была девицей. Но до свадьбы у нас были близкие отношения. Я понимаю, это порочно, но она была такой страстной, такой горячей, что мы не смогли удержаться. Только прошу вас, доктор, никому!

Я согласно кивнул, чтобы его успокоить и продолжил расспрос.

– Так вы говорите, что до свадьбы она была темпераментна, а после стала холодна к вам?

Иванов ошарашенно посмотрел на меня. Ему раньше не приходило в голову сопоставить поведение жены до и после замужества. Как многие люди, он привык жить одним днем, не утруждая себя анализом происходивших с ним событий.

– Да, доктор, вы совершенно правы. Мне это и в голову не приходило… Но отчего?

– Вы венчались до начала цветения тополей?

– Да.

«Вот вам и ответ!» – фраза вертелась у меня на языке, но я сдержался и промолчал. Вначале на мадам Иванову обрушилась аллергия. С мокрым носом и слезящимися глазами не до услад с молодым мужем. Она наверняка закомплексовала по поводу своей внешности и это довершило дело. А после того, как аллергия была укрощена…

Я почувствовал, как между моими лопатками потекла струйка холодного пота.

А после – это уже моя вина! Хорош доктор, нечего сказать. Проверенная методика, эффективное лечение! Бедняжка теперь живет, словно в стеклянном чехле, она не только пух, но и мужа совершенно не чувствует! Попробуйте в кольчужной перчатке определить на ощупь сорт ткани. Но что же делать? Если убрать кокон, то мадам вновь будет мучаться от аллергии, однако, и так, как есть, ее нельзя оставлять. Прежде всего – успокоить супруга!

Врач не может отпустить пациента, не оказав ему всевозможной помощи, а инструкции страховых компаний требуют, чтобы консультация длилась не менее двадцати минут. Впрочем, санитарное просвещение пациентов тоже входит в мои обязанности.

Цитируя по памяти «Кама-сутру» я поведал молодому супругу о том, что мужчины различаются по своим признакам как «заяц», «бык» и «конь». Женщины же, в свою очередь, соотносятся с «газелью», «кобылой» и «слонихой». Обратил его внимание на особенности соития. Так соразмерные друг другу типы способны породить три «равных» наслаждения, а в иных случаях получаются шесть «неравных». Поскольку Модест является «быком», а Ирина – «газель», то их отношения «неравные». Среди неравных я сделал акцент на «высоких» наслаждениях, когда муж, подобно ему, телом крупнее жены. Разъяснил, что мужчины делятся на «быстрых», «средних» и «медлительных». Успокоил – темперамент – это не недостаток, а физиологическая особенность, которую необходимо учитывать обоим супругам. Привел различные точки зрения на женскую натуру, на примере школ Ауддалаки и Бабхравьи.

После получасовой лекции об особенностях интимных отношений в супружестве, густо пересыпанной клиническими примерами, я мягко подвел его к осознанию, что супруга нуждается в некотором отдыхе после болезни. После чего выписал господину Иванову успокоительную микстуру и взял время для размышления над их семейной проблемой.

Судьба любит дарить немыслимые совпадения и нежданные подсказки. Не успела закрыться дверь за горюющим мужем, как в кабинет вбежал Абай Садыков.

Ничто не выдавало в нем того старика, что полмесяца назад жаловался мне на депрессию. Был Абай энергичен, быстр, по лицу блуждала легкая улыбка, казалось, что даже глаза его стали мягче.

– Что привело вас на этот раз, многоуважаемый Ака? – задал я вопрос, пытаясь переключиться с предыдущего пациента.

– Благодаря вам жизнь моя стала яркой, как цветок и сладостной, как изюм, но есть одна мелочь, которая меня беспокоит и не позволяет насладиться дарами, посланными мне Аллахом на старости лет!

– Что же могло потревожить столь уважаемого и мудрого человека?

– Сон. Мне постоянно снится один и тот же сон. Я вхожу во внутренний двор своего дома и вижу множество женщин, прекрасных, как первые цветы весной, поистине подобных гуриям в райских садах. Но стоит мне появиться, они тут же исчезают через потайную дверь и мне остается лишь печалиться, созерцая отпечатки их божественных ножек на пыльных плитах.

– Многоуважаемый Ака, вы, наверное, хотите, чтобы я дал вам порошок или отвар, позволяющий избавиться от этого сна?

После долгого молчания Абай хитро улыбнулся и снял с пальца массивное кольцо с прекрасным, чистым рубином.

– Только не это! Единственное, что я хочу, так это чтобы двери потайного хода оставались закрытыми, и я мог насладиться обществом прекрасных гурий. Вы ведь поможете мне, многоуважаемый Искандер ибн Стефан?

Услышав слова Абая, я мысленно поблагодарил судьбу за проявленное ко мне милосердие. Редчайший случай, чтобы две различных задачи имели одно решение. Но уважаемому аксакалу об этой удаче знать не следует.

– Трудную задачу поставили вы передо мной, многоуважаемый Ака, даже и не знаю, хватит ли моих скромных познаний для ее разрешения, – я сдвинул брови к переносице, всем своим видом показывая неподдельную озабоченность. Кольцо лежало на столе между нами, но я не решался его взять.

– Я слышал, что изумруды укрепляют память и помогают людям науки, – произнес Абай, снимая с пальца еще одно кольцо и вертя его в руках.

– Многоуважаемый Ака хочет, чтобы гурии усладили его наяву или чтобы ему повиновались тайные двери?

– На что мне девицы, прошел уже десяток лет, как утратил я к ним интерес. Да и что скажут мои жены? Глуп тот, кто на старости лет разрушает мир в своем доме. Сделайте так, чтобы у меня были ключи от дверей и не будет на земле человека, счастливее меня!

– Для того, чтобы подобрать ключи к замкам, что находятся во сне, мне придется туда войти. А вам нужно будет написать письменное приглашение. Кроме того, мне в работе помогает ассистентка.

– Для чего вам утруждать себя чтением моих каракуль? Глаза такого великодушного человека, как вы, должны созерцать золото, а не чернила, – одну за другой Абай выложил на стол десять золотых монет, они образовали две сторожевые башни подле кольца.

– А это за то, чтобы никто не узнал о причинах моего визита, – новый золотой столбик замкнул треугольник.

Конечно, как дипломированный врач, как европеец, я должен был гневно отвергнуть подобный подход к оплате моих услуг. Но, первое – я не считаю искусство врачевания услугой, подобной брадобрейству. Второе – счета приходят каждый месяц и по ним нужно платить, а моя практика, к сожалению, пока не приносит достаточного количества денег. Третье – Восток силен традициями. Все люди – братья и должны помогать друг другу. Уважающий себя врач обязан идти навстречу нуждам больного, даже если это противоречит некоторым условностям. Но и пациенту никто в целом свете не может воспрепятствовать выразить благодарность врачу. И, наконец, четвертое – разве можно обидеть отказом уважаемого аксакала?

– Да будет так! – я сгреб пятнадцать монет в ящик стола и аккуратно взял в руки кольцо. Прекрасный рубин, несомненно, из Индийской коллекции! – Законы Империи обязательны только для ее подданных. Обычно во время гипноза мне ассистирует медсестра Дарья. С вашего позволения, сейчас я думаю обойтись без нее. Ни к чему женщине присутствовать при лечении столь многоуважаемого гостя. И еще, многоуважаемый Ака, как врач, я рекомендую вам постоянно носить на пальце это замечательное кольцо, которое вы держите в руке. Как вы мудро заметили, изумруды укрепляют память. Человеку, торговая империя которого столь обширна, хорошая память просто необходима. Молодость глупа, она тянется к деньгам и власти. Она любит желтый и красный цвет. Мудрость – удел зрелых мужчин, которые многое помнят. В стране холода изумруд напомнит вам зелень травы на горных пастбищах. Он поможет вам коротать длинные, зимние вечера. Меня же индийский рубин приглашает в путешествие и сулит военные приключения. Камни – это знаки на дороге судьбы.

– Да будет так! – Абай надел на безымянный палец кольцо и направился к кушетке.

VI

Мне предстояла трудная задача. Необходимо не только ввести пациента в состояние гипнотического сна, но и самому оказаться там же. Если бы я работал в паре с квалифицированным коллегой, то он отвечал бы за своевременное возвращение в подлунный мир из царства Морфея меня и Абая. Нынешняя задача усложнялась тем, что я не мог воспользоваться даже ассистенткой в качестве якоря реальности. И все же, душа моя пела – преодоление трудностей лишь укрепляет профессиональную самооценку врача.

Для погружения в гипноз я воспользовался методикой взаимной индукции транса, когда врач и пациент по специальной формуле усыпляют друг друга и оказываются в одной иллюзии Нави.

– Я вижу сидящего передо мной мужчину, – начал я наше путешествие, понизив тон голоса в конце фразы и проследив, чтобы она целиком уместилась в один выдох пациента.

– Я вижу сидящего передо мной мужчину, – повторил, как мы и уговаривались, Абай.

– Я слышу низкий с некоторой хрипотцой голос…

Когда пришло время, и я открыл глаза, мы с Абаем стояли во внутреннем дворе большого, построенного в арабском стиле дома. Посреди двора вокруг фонтана находилась дюжина красивых девушек. Их лица были открыты, а из одежды наличествовали только легкие шаровары. Как я успел заметить, девушки принадлежали к разным народам и разным женским типам. Были и миниатюрные «газели», и стройные «кобылы», и фактуристые, столь любимые восточными мужчинами, «слонихи». Впрочем, рассмотреть подробно девушек и их наряды я не успел. В ту же секунду, как мы появились во дворе, раздался немыслимый визг, и девушки молниеносно исчезли.

Наслаждаясь наступившей тишиной, мы прошли к потайной двери, через которую скрылись прелестницы.

– Вот! – Абай сокрушенно показал на большой замок, запирающий вход во внутренние покои дома.

– Приступим, многоуважаемый Ака! – Чувствуя азарт, я достал из воздуха чемоданчик профессионального взломщика, открыл его и начал выбирать нужный инструмент. – Замок создают, чтобы к нему можно было изготовить ключ! Только вместе эти предметы оправдывают свое право на существование…

Спустя два часа, обучив многоуважаемого Абая Садыкова управляться по своему желанию с замками, запирающими двери дома и, торжественно вручив ему ключи от сновидений, я вывел пациента из гипноза.

Отдыхая от проделанной работы, мы, неспешно потягивая кальян с ароматом дыни, выпили зеленого чаю, после чего я проводил счастливого аксакала до входной двери, и отдал распоряжение Дарье пригласить на прием семейную чету Ивановых.

Решение проблемы молодоженов, найденное мной, было простым и изящным, как рубаи Омара Хайяма.

Все, что видим мы, – видимость только одна.

Далеко от поверхности мира до дна.

Полагай несущественным явное в мире,

Ибо тайная сущность вещей – не видна.

Если нельзя снять с мадам Ивановой невидимый чехол, защищающий ее от аллергии, то можно поместить туда же ее мужа!

Для осуществления этой идеи я намерен посредством гипнотической индукции научить пациентку растягивать чехол, превращая его в балдахин над супружеским ложем. А Модеста Иванова тем же способом научить пробираться внутрь него, словно под одеяло. Таким образом, супруги окажутся в одном реальном пространстве, где есть место чувственности, но нет места аллергии.

Пусть укроет весь город нежное пуховое покрывало романтичной и чувственной любви! Да будет так!

История седьмая. Бал в Юсуповском саду

I

Я налил себе еще одну чашку крепкого кофе со сливками. Сел в кресло. Очень хотелось еще раз прочитать письмо. Хотелось так, что пусть слегка, но дрожали руки, и пересохло в горле. «Отчего такие сильные физиологические проявления?» – подумал я. – «Мне ли, опытному человеку, дипломированному врачу так реагировать на письмо. Пусть и содержащее столь необычное предложение». Усилием воли, удержавшись от немедленного чтения, я неспешно достал из ящика кубинскую сигару, стальной гильотинкой откусил кончик, раскурил. И лишь после двух затяжек позволил себе перечитать полученное письмо.

Текст был коротким.

Милостивый государь!

Ваш бывший пациент пребывает в полном здравии и бодром расположении духа. Думаем, что Вам приятно получить это известие. Услуга, оказанная Вами нашему цеху, поистине не имеет цены, равно как и данный Вами совет по нейтрализации негативных последствий некоего ошибочного административного решения.

В последнем нашем разговоре Вы упомянули о своем желании ближе познакомиться с культурной жизнью столицы. Смеем предложить Вам билет на одну персону для посещения Бала в Саду князей Юсуповых, который состоится 21 июня сего года. Начало бала в 20 часов ровно.

С уважением, Федор Кузнецов по поручению Совета Гильдии подьячих

Сделав глоток кофе, я откинулся на спинку кресла. Да, есть что вспомнить! Раненый лев, дракон – редчайший случай! Нет, конечно, любой врач, оказавшийся в ту ночь на моем месте, сделал бы то же самое. Но все-таки, это был ваш покорный слуга, а не какой-то там абстрактный доктор.

«Упомянули о желании посетить», – деликатный все-таки Федор человек. Я не просто желал, я мечтал и грезил наяву побывать там. Мне, не столь давно перебравшемуся из провинции в столицу доктору, были крайне необходимы новые знакомства и полезные связи.

Я не карьерист – всякий настоящий ученый уже на заре своей деятельности делает выбор в пользу бескорыстного служения идеалам науки. И я полностью удовлетворен своим положением в обществе. Врач – это звучит гордо! Но практика, которую я приобрел в Санкт-Петербурге, прямо говоря, небольшая. Коллега, владевший ею ранее, был в преклонном возрасте и слаб здоровьем. Дела его неуклонно ухудшались, пациентов становилось все меньше, и в один прекрасный момент доктор сделал выбор в пользу спокойной, пусть и не очень обеспеченной старости и продал практику.

Со всей возможной энергией стремился я исправить сложившуюся ситуацию. Давал объявления в газетах, соглашался на ночные вызовы к пациентам, применял новейшие методы лечения – все было тщетно. Санкт-Петербург – закрытый город. Здесь принято доверять мнению знакомых более, чем рекламе. Лучшим считается не более опытный и знающий, а свой – проверенный временем и отношениями. Эти столичные особенности подтолкнули меня к идее о полезности посещения светских мероприятий с целью завязывания полезных знакомств. Однако претворить в жизнь эту не самую новую на свете мысль мне не удавалось, так как на светские мероприятия приглашали так же только «своих»! Такой вот, как мы врачи говорим, образовался «патологический круг». Как я уже упомянул, приобретенная мною практика хотя и находилась в центре города, продолжала оставаться небольшой, пациентов было мало и заработанных денег едва хватало на жизнь.

Приглашение на бал, любезно подаренное мне подьячими, могло изменить эту печальную ситуацию.

В день летнего солнцестояния князь Юсупов давал традиционный бал «Четыре времени года». Мероприятие было, в высшей мере, светское, и попасть на него стремились многие из тех, кто причислял себя к знати, удачливым негоциантам и властителям народных дум. Однако, князь – человек независимый, не просто ограничивал число присутствующих на балу, но распространял именные приглашения. Без этой внешне скромной карточки в сад не смог бы проникнуть и сам Император.

У меня благодаря любезности подьячих эта карточка была, что давало реальную возможность познакомиться с самыми влиятельными людьми столицы. Оттого-то и дрожали мои руки. Такой шанс нельзя было упустить.

Юсуповский сад расположен в самом сердце старого Санкт-Петербурга. На колорит этого места в равной степени влияют близость к Фонтанке – а в столице вид на воду дорогого стоит – и к Сенной площади – району, в известном смысле, демократичному.

Несомненно, в наше время демократичность Сенной – такой же миф, как и аристократичность Дворцовой площади. Вокруг первой давно уже проживают лучшие фамилии, а вторая открыта для народных гуляний и в праздничные дни напоминает, скорее, малоросскую ярмарку, нежели место проведения воинских парадов и прогулки членов Императорской Семьи. Скажем, в нынешнем году во время празднования Нового года, я сам видел вокруг Александрийского столпа большое количество пустых бутылок из-под шампанского и груды мусора.

Отношение к Сенной площади менялось постепенно, скорее, это был эволюционный процесс, а не революционное превращение. Начало изменениям дало строительство княгиней Юсуповой очередного поместья. Сам выбор места для строительства поместья продемонстрировал ту независимость суждений князей Юсуповых и их наплевательское отношение к общепринятому, что в последующие века вошли в поговорку. Согласно старинной городской легенде, княгиня не сошлась характером с невесткой, и в пику молодым решила удалиться на покой в новый дом, практически за город.

Чуть позже на территории усадьбы Юсуповых появился сад площадью чуть менее четырех с половиной гектаров вначале регулярной планировки. Однако мода изменчива и вскоре архитектор Джакомо Кваренги перестраивает дворец и перекраивает сад по лекалам пейзажного парка. Появляются садовые постройки, искусственные горки и большой пруд, подпитываемый водой из Фонтанки.

Князья были в родстве с Императорской семьей и могли себе позволить многое, а баснословное богатство, накопленное семьей, позволяло претворять аристократические фантазии в жизнь. Однако, в отличие от многих сумасбродов голубых кровей, Юсуповы стремились в своих увеселительных проектах решить некую сверхзадачу, смысл которой был тайной для всех, кроме членов княжеской семьи. Но сам факт наличия мотива большего, чем удовлетворения гедонизма, придавал организуемым Юсуповыми традиционным балам экзистенциальную глубину и поднимал эти мероприятия до высот древнегреческой трагедии.

II

Войдя в сад, я увидел множество людей, чинно гуляющих по его дорожкам. Подражая завсегдатаям, напустил на лицо маску скуки и принялся как все, шагать и раскланиваться. Направлением движения я выбрал по часовой стрелке. Прошел полтора круга, продолжая раскланиваться со встречными. Неужели это и есть знаменитый бал? Впрочем, я все еще остаюсь провинциалом и не мне судить об изысканных столичных развлечениях.

В какой-то момент я понял, что в саду играет музыка. Ее звучание поначалу было столь деликатным, что я не смог ответить на вопрос, когда именно она появилась. Музыка зазвучала громче. Стало темно. Это, несомненно, был результат целенаправленной магии, ведь в это время года Петербург славится белыми ночами. После секундной паузы желтым светом зажглись газовые фонари. Окружающая действительность потеряла свою реальность, и я понял – действо началось!

Первым сезоном была объявлена зима. С неба посыпал крупный снег. Деревья стали пушистыми и теплыми на вид. Пруды покрылись сверкающей коркой льда, сквозь которую местами, словно елочные украшения, просвечивают косяки карпов-кои.

Оркестр заиграл нечто народное, удалое, и гости устремились на лед, где начали предаваться этому зимнему развлечению. Катались поодиночке, подчас совершая высокие, в несколько оборотов, прыжки, и, как лебеди, парами, лирично высказывая в танце свои чувства.

Кататься на коньках я не умею. Постоял, полюбовался на других и решил присоединиться к тем, кто затеял лепить снеговиков и снежных баб. Наклонился, чтобы снять невесть как оказавшиеся на ногах ботинки с коньками. Они вдруг исчезли, сменившись валенками с невысокими голенищами. «Магия» – отчего-то смущенно подумал я и пошел к компании снежных мастеров.

Я слепил снежок и начал катать его по снегу с целью сделать большим. Получалось, признаться, плохо, по крайней мере, девушки, увидев мои усилия – засмеялись. Я смутился и прекратил этот труд. Подышал на руки, они изрядно замерзли. Осмотрелся по сторонам.

Вокруг царило веселье. Гости наслаждались зимними забавами. Девушки слепили большого снеговика и снежную бабу ему в пару. Для последней использовали ком, который сделал я. Ком превратился в одну из ног бабы.

«Может быть, они не надо мной смеялись?» – подумал я и почувствовал себя очень старым. Мне еще только сорок лет, но чувство старости от возраста не зависит, это я, как врач, знаю определенно.

К девушкам подошли три молодых человека и принялись озорничать. Они украсили снежные фигуры различными деталями туалета, которые взрослые люди столь же скрывают от детей и посторонних, сколько ценят сами. Девушки раскраснелись и вновь принялись смеяться.

Я вынул сигару, но закурить не решился. Можно ли здесь курить? Прилично ли это интеллигентному человеку? Не найдя ответа, я спрятал сигару обратно в портсигар. Подозвал официанта, взял горячий пирожок с ливером и кружку горячего сбитня. «Как все-таки своевременный прием пищи улучшает настроение!» – подумал я и направился к людям, катающимся с горки.

Горка была невысокой, но крутой. Посреди нее залили ледяной желоб, по которому публика каталась кто во что горазд: и на санках, и на ледянках, поднимая столбом снежную пыль, сверкающую в лучах газовых фонарей словно драгоценность, а кто ловчее – просто на ногах.

В молодости я изучал боевые искусства. У меня хорошие чувство равновесия и координация движений. Расхрабрившись, я решил скатиться на ногах. Разбежался и, набирая скорость, помчался вниз по склону, ловко объезжая появляющиеся на пути препятствия. Удержался на ногах, доехал до самого низа и уже начал выходить с ледяной дорожки, когда в этот самый момент…

Мы поднялись одновременно, я отметил, что она маленького роста. «Как же ей, столь невесомой на вид, удалось сбить меня с ног?» – думал я, не решаясь предложить ей помочь отряхнуться. Впрочем, она в этом и не нуждалась. «Блондинка, глаза серые и такие чудные пухленькие щечки!» – продолжал я глазеть на незнакомку.

– Извините, я случайно, – произнесла она слабым, но приятным голосом.

– Это вы извините, это я не успел сойти в сторону, – я попытался отвести свой взгляд от ее лица и не смог.

– Меня Настей зовут.

– Саша, – отчего-то я не захотел называться полным именем и отчеством.

– Побежали еще кататься! – она помчалась вверх по склону.

Я молча побежал следом: «Дыхание ровное, бег в стиле волчий аллюр: размашистый и плавный» – отчего-то вспомнились указания старого сэнсея, главы школы «Морской шиповник». Эти воспоминания показались мне столь же глупыми, сколь и неуместными.

Мы еще раз скатились с горки. Для равновесия она держала меня под руку и смеялась.

– Пойдемте гулять?

– Я с удовольствием, только вот, куда лучше?

– Неважно, скажем, по этой аллее, – сказала она и, когда мы пошли в темноту парка, спросила, – Саша, а вы стихи знаете?

Никогда прежде я не читал стихов в подобных обстоятельствах. Но мне захотелось сделать это именно для нее, и я продекламировал.

Ночь, и снег летит пушисто,

тихо, тускло, темнота,

только белые пушинки

и смятенья чернота.

Ночь, и смех летит сверкая,

суемятица любви.

Нет, не прав я, ожиданья,

ожидания любви.

Снег летит и на ладони

тает просто ни о чем.

Он, она, их только двое

вдоль по улице пустой.

Как шальное сновиденье,

Пусто, снежный фейерверк

и счастливое смятенье,

поцелуй, прервавший смех.

Настя не смеялась, а, напротив, смотрела очень серьезно. Глаза у нее были большими и глубокими.

Мы танцевали под снегопадом на террасе дворца. Играл вальс, огромные снежинки медленно падали ей на волосы.

– Как красиво! – сказала Настя.

Я промолчал. Я был счастлив.

– Глянь, с кем это Нарышкина кружится? – громко спросила у своего спутника пожилая дама в парике кудряшками.

Мне было все равно. Я был счастлив и не хотел обращать внимание на других людей: «Какое мне дело до их вопросов?».

– Где, Машенька? – принялся озираться по сторонам спутник.

– Да, вот же! Настя, дочка Дмитрия Ивановича Нарышкина.

Стало холодно.

– Вы – мадемуазель Нарышкина? Представительница одного из древнейших русских родов?

– Да, Саша, а что?

Я остановился, отпустил ее руку и, сделав шаг назад, произнес деревянным голосом.

– Позвольте представиться, Любарский Александр Стефанович, дворянин!

– Саша, это так официально! Уж не собираетесь ли вы на мне жениться? – она была все еще весела.

– Если вы считаете, что я уже обязан это сделать, – я ненавидел себя в эту минуту, но продолжал говорить, – то, как честный человек, я готов…

– Какой вы дурак! – рассердилась девушка. – Оставьте меня!

Она сбежала с террасы в парк, а я остался.

Пожилая пара продолжила обсуждение происходившего.

– Машенька, я помню Настю совсем ребенком. Ангелочком с кудряшками.

– Это когда же было! Спиридоныч, ты еще Крымскую кампанию вспомни! И кудряшек у нее отродясь не было. Совсем старый стал…

Я стоял и смотрел на удаляющуюся по аллее девичью фигурку, и стало мне плохо…

III

Весна обозначила свой приход безумными, терпкими ароматами земли и неба. Запах –это, пожалуй, главное сокровище весны. Он щекочет ноздри, волнует чувства, будит воображение. Весна пахнет молодостью и надеждой. Всякий человек даже самый старый и немощный обнаруживает в себе желание жить. Невзгоды, болезни отходят на задний план. Не до них! Жить наполнено и ярко, не задумываясь о последствиях, без всякой экономии – таков лейтмотив весны.

Я дышал. Одежда на мне чудным образом переменилась. Я был в белой рубашке, пиджачной паре в мелкую полоску и лаковых штиблетах. «Сколько же денег князь тратит на магию для бала?» – мелькнула приземленная мысль. Интеллигентному человеку не приличествует считать деньги в чужом кармане, и я прогнал ее. Окружающее настраивало на возвышенный лад. Я дышал полной грудью.

По аллее навстречу шла парочка. Он нежно держал ее под локоток. Она шла, опустив глаза.

Из земли начала быстро расти трава и вскоре ее свежая зелень, радуя глаз, заполонила все пространство между дорожками. Мне захотелось разуться и пройтись босиком, ощутить ступнями шелковистость травы. Подойти к первым цветам, что смело вылезли из еще холодной земли.

Я оглянулся на прошедшую мимо парочку и только сейчас сообразил – это она! Девушкой была Настенька! Это она опустила глаза, встретившись со мной. Кровь бросилась мне в голову. Что это за наглый хлыщ вцепился своей лапищей в хрупкое создание? Да как он смеет!

Я развернулся и побежал за ними.

– Милостивый государь, извольте остановиться! – запыхавшись, произнес я и удивился тону своего голоса.

– Сударь, в чем дело?

Он стоял и смотрел мне в глаза, с той открытостью, что отличает людей благородных и честных. Я предпочел не замечать его добродетелей.

– Вы, милостивый государь, невежа!

Молодой человек растерялся.

– Но, сударь, что я сделал?

– Вы, милостивый государь… – я задохнулся от переполнявших меня чувств. – Вы – невежа!

Настя смотрела на нас широко раскрытыми глазами и ничего не могла понять. Ее локоть по-прежнему находился в руке молодого человека.

В другое время и при других обстоятельствах я бы отметил, как они подходят друг другу. Оба молодые. Он – высокий, широкоплечий еще по-юношески стройный. Она – хрупкая, сероглазая. Они были гармоничной и красивой парой. Но черный эгоизм пеленой закрыл мои глаза.

– Вы – невежа…

– Сударь, извольте объясниться. Я не позволю вам вести себя подобным образом!

Вот и все. Он попался. Фенита ля комедия. Мне осталось произнести последнюю реплику, только радости от этого я не испытывал.

– Немедленно, здесь, при помощи угодного вам оружия!

Настя открыла от удивления рот. У нее белые, красивые, совершенно здоровые зубки, профессионально отметил я.

– Извольте! – молодой человек чопорно поклонился, – рапиры!

– Господа, опомнитесь! – Настя вышла из оцепенения, но было поздно. Все действительно важное было произнесено, дороги обратно не существовало. Только дуэль. Поиск примирения означал бы потерю лица.

– Анастасия, иди к родным. Я вернусь через некоторое время, – решительно произнес молодой человек.

Светило солнышко – ласково так. По земле скакали солнечные зайчики. Было тепло и безветренно.

Мы стояли на посыпанной мелким, сиреневым гравием дорожке. Оба сняли пиджаки, галстуки, расстегнули ворот рубашки. Граф Петр Спиридонович Реховский-Ландау отдал команду.

– Господа, сходитесь!

Признаться у меня небольшой опыт фехтования на рапирах. Я врач и отлично умею лечить людей, а не убивать их. Более того, как человек образованный, я полагаю дуэли пережитком дикости. Цивилизованным людям не приличествует опускаться до уровня варваров. Но эту дуэль я спровоцировал сам.

Он отсалютовал рапирой мне, я – ему.

Что ж начнем! В конце-то концов, я – потомственный дворянин! Поколения предков, гордых, вспыльчивых шляхтичей передали мне свою кровь и представления о чести. Сейчас они, собравшись вместе, смотрели с неба на меня, своего потомка.

Кожа на моих скулах натянулась, подбородок полез вперед. Я холодно прищурил глаза и принял низкую стойку. Пусть я плохо обращаюсь с рапирой, но в молодости прошел неплохую подготовку в восточных искусствах боя. Левую руку вытянуть вперед, полураскрытой ладонью к противнику. Правую – поднять над головой. Согнуть руку в локте так, чтобы острие оружия было направлено в сторону противника. Присесть. Линия бедер должна быть параллельной земле, а ступни ног располагаться под углом в 90 градусов относительно друг друга. Тело держать вертикально: спина прямая, словно Некто подтягивает тело вверх посредством нити закрепленной за макушку головы.

Во взгляде предков появилось недоумение. Граф Реховский-Ландау удивленно хмыкнул и прикрыл открытый рот кулаком. Соперник стоял, не шелохнувшись, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

Я смутился. Как-то неловко все происходит. Определенно, я делаю что-то не так. Хорошо, попробую по-другому.

Эту технику боя показал мне господин Каудзуми, потомственный самурай. Обе руки сжимают гарду рапиры. Оружие поднято вверх и отведено чуть назад. Ноги слегка согнуты в коленях. Лицо страшное и серьезное. Теперь атаковать!

С громким криком, мелко перебирая ногами, я стремительно бросился на врага.

Противник шагнул мне на встречу и сделал выпад. Он был готов пронзить меня насквозь, но к счастью, в этот самый момент я начал движение по дуге и острие его оружия лишь оцарапало кожу на моей груди. В свою очередь, описав вокруг противника окружность, я ударил его по спине! Если бы в моих руках был самурайский меч господина Каудзуми, то поединок закончился бы в ту же секунду. Будь я вооружен саблей или хотя бы топором, я так же разрубил бы противника напополам. Но моим оружием была четырехгранная рапира длинной более полутора метров!

Молодой человек вскрикнул, и, теряя равновесие, пролетел несколько шагов вперед. Упав, он не выпустил из рук оружие.

Граф Реховский-Ландау выступил вперед.

– Стоп! По правилам дуэли выяснять отношения следует в стойке, благородный бой нельзя превращать в «битву в грязи».

Я мог бы поспорить насчет этого определения. Господин Каудзуми находил весьма благородными различные удушающие приемы и ломание суставов противника именно в положении лежа на земле! Впрочем, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Англичане, те вообще запрещают своим боксерам драться ногами!

Когда молодой человек вновь был на ногах, вид его ужасал: брюки порваны, рубашка распахнута, извините, до пупа, а нос разбит в кровь. Как врач, я готов был немедленно оказать пострадавшему первую медицинскую помощь. О чем и сообщил громким голосом. Но мужественный юноша отверг мое предложение, и наша схватка вспыхнула с новой силой.

Он стал более осторожен и уже не бросался на меня, очертя голову. Постоянно угрожая проткнуть меня рапирой, молодой человек плавно описывал вокруг меня круги. Оружие так и сновало в его руке: вперед-назад, вперед-назад.

Я принялся изо всех сил отмахиваться дубиной, пардон – рапирой, стремясь удержать противника на безопасной дистанции.

Поколения предков отвернулись от этой безобразной картины. Я осознал, что им за меня стыдно, но ничего не мог поделать! Родители воспитывали меня в духе гуманизма, отдавая предпочтение занятиям: риторикой, арифметикой, астрологией, а не фехтованию на рапирах. Родители противника, судя по его настырности, придерживались других взглядов на воспитание мальчиков.

В очередной раз, отмахнувшись, я пытался найти выход из сложившейся ситуации. Противник превосходил меня по всем параметрам. Он был моложе, выше, сильнее и лучше владел оружием. К счастью, разбитый нос не давал ему глубоко дышать, что привело к снижению скорости движений. И так-то у него получалось, на мой взгляд, чрезмерно резво: вперед-назад, вперед-назад!

– Немедленно прекратить! – неожиданно раздался громкий голос.

Вперед-назад, вперед-назад! – прямо механизм какой-то, а не живой человек!

Я решил изменить тактику. Перехватил рапиру, словно совковую лопату и приготовился поддать обидчику ниже спины. Но тут почувствовал, что крепко стиснут руками каких-то людей. Два здоровенных верзилы в мундирах лейб-гвардейцев крепко прижали мои руки к туловищу, не оставив мне ни малейшего шанса к сопротивлению.

– Приказываю немедленно прекратить! – еще раз прокричал высокий, статный мужчина, лет пятидесяти с небольшим в форме полковника лейб-гвардии Кавалергардского полка. – Станислав, что за безобразие вы здесь учиняете?

Я увидел, что на руке этого господина висит Настя!

– Папа! Ну, скажи им, они же поубивают друг друга!

На Станислава, так, оказывается, зовут моего виз-а-ви, набросились какие-то женщины и вмиг погребли его под ворохом платочков, косынок, панамок и еще черт его знает чего.

Нет, я не успокоился! Я бы задал перцу этому молокососу, если бы меня не держали. Я даже хотел броситься на него и завершить нашу дуэль, но тут заголосила одна из мамашек.

– Батюшки! Чуть жизни дитятку не лишил ворог проклятый! Чуток бы ниже и глаз выколол, ирод. Вот, узнает батюшка, князь Шуйский, он то этого так не оставит, в кандалах сгноит супостата!

Желание драться у меня пропало. Станислав, оказывается, из знатнейшего рода князей Шуйских! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

– Папа, Стасик сам задирался! Он господину на ногу наступил и обзывал его нехорошо, – отчего-то решила выгородить меня юная княжна.

– Это, правда, Станислав? – строго спросил господин полковник.

В ответ последний загундосил.

– Нет… Я этого не делал… Он сам начал… Честное благородное! А Настя оговаривает… Она танцевала с этим сударем. Это кто хочешь подтвердить, может!

– И ничего я с ним не танцевала, а ты – ябеда!

Молодые люди принялись препираться детскими голосами, чем окончательно сбили с толку присутствующих.

Да он же совсем еще мальчишка, нашел с кем отношения выяснять – мне стало стыдно. В тоже время, если вспомнить, как он рапирой орудовал: вперед-назад, вперед-назад. Мог и убить, наверное.

К месту событий подоспела графиня Реховская-Ландау.

– А ты куда смотрел, старый дурень?

– Так ведь, Машенька, дело чести…

– Совсем с ума сошел, о чести рассуждать принялся! Ты зачем им свои железяки дал? Ведь обещал, на Образ божился! Нет больше моих сил, все выкину!

За всей этой суетой мы не заметили, что весна окончилась, и наступило лето.

IV

– Айда купаться! – крикнул белобрысый, вихрастый мальчишка, пробегая мимо.

Действительно, душно. Я тихонечко отошел от великосветской компании и пошел в направлении пруда.

Вот ведь дел натворил! Нарышкину обидел, с Шуйским на дуэли подрался. Так, вместо могущественных покровителей можно билет на сто первый километр получить.

Публика была одета, точнее, раздета соответственно сезону. Кавалеры в купальных трусах, дамы… Дамы были в разных нарядах. На лужайке играли в мяч. Компания была смешанная и разновозрастная. Стояли кружком и перепасовывали друг другу мячик ударами рук в одно касание. Кажется, эту игру изобрели южноамериканские индейцы. В последние годы она стала очень популярна в Европе. Как врач, я нахожу ее очень полезной. Умеренная физическая нагрузка на свежем воздухе укрепляет здоровье.

Довольно упитанная, с формами, брюнетка неловко приняла подачу, и мяч откатился к моим ногам. Я задумался: «Как поступить?».

– Сударь, подайте мяч и идите к нам играть!

Пойти к ним. Им весело, они радуются жизни. Замечательные, благородные люди. А кто я? Дебошир и хулиган! Как она правильно сказала: «Какой вы дурак!». Нет, более судьбу искушать не стоит… Я кинул мяч к ногам брюнетки и решительно направился прочь.

– Что ж Вы, сударь, с нами весело! – донесся голос брюнетки.

Нет и еще раз нет. Я был непреклонен.

У воды царила прохлада. Хорошо-то как! Я сел прямо на землю, расшнуровал ботинки, снял носки и ощутил босыми ногами траву. Снимать брюки и рубашку я постеснялся. Все-таки публичное место. Интеллигентному человеку, особенно врачу, следует вести себя скромно, подобающе званию.

Пролетела бабочка. Крылышки ее были белыми с черными точками. «Белянка!» – вспомнил я. Когда-то, будучи ребенком, я ловил бабочек. Мне захотелось вернуться в детство. Как было тогда просто и легко. Только став взрослым, понимаешь, что уже никогда так не будет. А почему нет? Я решил тихонечко подкрасться и поймать красавицу-белянку. Встал и увидел, что вокруг летают бабочки. Над поляной летают тысячи бабочек! Самых разных цветов и форм. Здесь были и белянки, собратья виденной мной ранее, и капустницы и пестрые корольки. А это черное, огромное чудо называется махаон! А это? Неужели? Края нижних крыльев покрыты подобием зеркал, глаза зеленые… «Это же Аполлон», – мое сердце наполнилось восторгом. Очень редкая и красивая бабочка! А это кто ж такие? Не знаю! Я, словно ученый-энтомолог, ходил босыми ногами по газону с совершенно счастливым и безумным выражением лица. Подкрадывался к бабочкам против солнца, чтобы не вспугнуть, и не ловил! Не хотел портить такую красоту.

– Настюха, плыви к нам!

Словно пелена упала с моих глаз. Я стою на поляне, около воды. В пруду, словно наяды, плавают топлес молодые девушки. Как врач, я со всей ответственность заявляю: «Женщинам находиться на солнце с обнаженной грудью вредно для здоровья!». Даже с такой красивой грудью…

Я стыдливо отвел глаза в сторону. Неужели она плавает с ними в столь же вульгарном виде? Вопрос мучил меня так сильно, что я не удержался и исподволь стал рассматривать купальщиц. Исключительно для того, чтобы, узнать больше о характере Насти! Девушки были разными, на любой вкус. Скажем вот, рыженькая с большой грудью. Или если нравится другой типаж, то есть худая длинноногая брюнетка, она сейчас нырнула. Или вот эта… Девушек в пруду было много, но Насти я не увидел. Радость волной пробежала по моему телу – Настеньки Нарышкиной, этого чудного человечка, среди купальщиц не было!

– Гляди, еще один кобель уставился! Так и зыркает своими поросячьими глазками, так и зыркает! – обратилась к подруге брюнетка.

– А он ничего себе мужчинка, сейчас я его охмурю! – засмеялась рыженькая, выжимая воду из толстой косы.

Я испугано вскочил на ноги и, обуваясь на ходу, поскакал прочь. Мои уши горели от стыда. За спиной раздался женский смех.

– А этот-то красавчик куда побежал? Сидел тихонько, я думала, сморило малохольного, и вдруг вскочил, побежал!

– Нинка, поплыли к твоему кобелю с поросячьими глазками! – предложила рыженькая и неожиданно низким голосом громко запела.

– Очи жгучие, поросячие, брюшко толстое, хвост колбаскою! Как люблю я вас, очи жгучие, очи жгучие и свинячие!

Под ногой раздался хруст.

– Господин хороший, вы бы смотрели, куда наступаете! Удочку мне сломали!

– Хороший клев? – машинально задал я вопрос и увидел рыбака. Это был тот самый белобрысый, вихрастый парнишка, что звал купаться. Хороший парень, решил я, увидев смотрящие прямо на меня ясные голубые глаза.

– Да какой тут клев с такими-то грациозными господами! – сердито сказал парнишка. – Проходите, чего уж тут.

Я втянул голову в плечи и побрел дальше. Мне решительно сегодня не везет! Что ни сделаю, все не так! Видно, зря я на этот бал пришел. Да и не бал это вовсе. Бал – это когда кавалеры с дамами танцуют под музыку. А здесь одна магия и несуразица! Я брел, не разбирая дороги. Настроение было хуже не куда…

– Молодой человек!

Я сообразил, что стою возле террасы, и обращаются вроде как ко мне.

– Молодой человек, Вас ведь Александром зовут? Идите к нам.

Определенно, это была графиня Реховская-Ландау. Она вместе с супругом сидела на террасе, за круглым столом, сплетенным из какой-то лозы. Супруги чаевничали. Я подошел к ним.

– Здравствуйте, совершенно верно, мое имя Александр. С Вашего позволения Александр Стефанович Любарский, потомственный дворянин, дипломированный врач, проживаю по адресу…

Граф прервал меня.

– Полно, Александр Стефанович, давайте по-простому. А то, когда я слышу столь официальные речи мне хочется еще раз взять штурмом Ландау-ин-дер-Пфальц! Садитесь лучше с нами пить чай.

Я поблагодарил за приглашение и сел.

– Чай-то у Юсуповых одно загляденье – красивый, да еще и на смородиновом листу! Мы с Петром Спиридоновичем всегда на балу чай пьем! – графиня налила мне чашку чаю. – Возьмите вот эту баранку, вкусная, страсть!

Я взял баранку, попробовал чай. Индийский, с горных плантаций. Послевкусие не выраженное, значит, лист мелкий, хотя… Это все-таки два верхних листочка…

– О чем вы так задумались, Александр Стефанович? – граф участливо посмотрел на меня. – Не берите в голову, дуэль – дело молодое.

– Да, молодой человек, не стоит из-за ерунды печалиться. Помниться, когда я была немного моложе, Петр Спиридонович дрался с одним молодым адъютантом командующего. Мы тогда служили в кавалергардском полку. Это еще до Крымской компании было. Петру Спиридоновичу показалось, что у меня с этим адъютантом роман! Эх, какой он был горячий!

Признаться я не понял, кто был горяч нравом – молодой адъютант или граф, но уточнить не решился.

– Машенька, не стоит утруждать человека…

– Я сама знаю, что следует рассказывать, а что нет! – твердым тоном пресекла дискуссию графиня и рассказала. – Я была так молода, так ветрена…

Я чашку за чашкой пил чай с баранками и слушал-слушал рассказы графини: о ее молодости, о блистательных кавалерах, что ухаживали за ней, о горячем нраве Петра Спиридоновича, который постоянно дрался на дуэлях. Какое романтичное было время!

Вечерело. Активные игры на лужайках прекратились. В наступивших сумерках публика разбились на парочки. Кавалеры вполголоса заворковали что-то своим дамам, неспешно прогуливаясь с ними по дорожкам. В укромных уголках под ивами зазвучали стихи, а пылкие любовники спешили слиться в жарких поцелуях.

– Матушка, батюшка, ах, как все-таки хорошо здесь! – возбужденно воскликнула подошедшая к столу молодая женщина и поцеловала графиню в щеку.

– Ну, наконец-то, Варвара, мы уже заждались, переживать начали. Нельзя же так долго купаться! – отчитала дочь строгая графиня. Затем уже ласковым голосом продолжила. – Познакомься – этого симпатичного молодого человека зовут Александр.

– А эта прелестница – наша дочь Варенька, – подхватил старый граф и по его голосу стало понятно, что он души не чает в дочери.

Я встал с намерением поцеловать ручку молодой графини и остолбенел. Передо мной стояла та самая рыженькая девица, что пела про поросячие глазки.

Варвара также узнала меня, но ничуть не смутилась.

– Что же вы медлите, растерялись, что ли? – рассмеялась она и ткнула мне в губы свою руку.

– Варвара! – была начеку графиня. – Прекрати свои выходки! И так всех женихов распугала.

Я обратил внимание, что ее волосы имели цвет меди. Раньше я не замечал этого. Да и чертами лица графиня походила на свою дочь. Вернее наоборот, дочь была вылитая мать и лицом, и цветом волос. А дуэль, стало быть, можно рассматривать как смотрины…

Дальнейшее чаепитие протекало по веками отточенному сценарию, подобных, милых помещичьих посиделок. Супруги говорили взахлеб, перебивая друг друга. Я узнал, что Варвара занималась танцами и пением. Учителя считают, что Варенька сведуща во всех искусствах. Я в этом не сомневался. Кроме того, Варвара серьезна и общество книг предпочитает обществу ветреных подружек. Варенька общительна, у нее много друзей и больше всего она любит балы. Варвара скромна, что украшает любую девушку, и обладает чудесным характером. Варенька характером пошла в свою мать, что просто чудесно! Варвара помогает по хозяйству, отличается рачительностью и прагматичным складом ума. Варенька обожает новые платья и способна истратить на обновки все деньги, что ей ни дай.

Во время беседы Варвара пристально осматривала меня, как бы решая – есть ли перспектива. А Варенька стреляла глазками, томно вздыхала в мой адрес и касалась под столом моей ноги своей ножкой. Я понял, что окончательно запутался в своих чувствах и к Варваре, и к Вареньке.

Неспешно на Сад опустилась летняя ночь. В небе зажглись звезды. Зазвучали веселые свинговые мелодии.

– Молодые люди, идите танцевать, – приказала графиня.

Я смущенно пролепетал, что не умею танцевать быстрые танцы. Варвара презрительно усмехнулась. Варенька с нескрываемым любопытством посмотрела на меня и облизнула губы.

– Александр Стефанович, может, партию в шашки желаете? – не разобрался в ситуации старый граф, за что графиня немедленно подвергла его экзекуции.

Музыка продолжала играть. Гости стали подниматься на террасу и танцевать. Посреди импровизированного танцпола забил фонтан вина.

– Так и будем сидеть? – спросила Варвара.

Я молчал. Не получив ответа, Варенька поцеловала матушку в щеку и убежала танцевать.

Музыкальные мелодии стали еще задорнее, они звали тело радоваться, двигаться быстрее и быстрее. Появились обволакивающие терпкие запахи, наряду с алкоголем они пьянили и провоцировали нарушение правил приличия. Публика на террасе устала от танцев. В одежде многих появилась недопустимая небрежность. Официанты без устали подносили гостям холодное крымское шампанское. Вино не могло остудить разгоряченные танцами тела. В разных местах террасы прозвучал призыв: «Купаться! Господа, пойдемте купаться!». Публика устремилась по ступеням вниз.

– Шурик, ну идем же скорее! – потащила меня за руку подбежавшая Варенька. Она была пьяна и весела. Ее рыжие волосы растрепались, а большая грудь стремилась освободиться от платья.

У меня закружилась голова. Я был растерян. Интеллигентному человеку, тем более врачу, следует… Я не знал, как ему, то есть врачу, то есть мне следует поступить. Перед глазами мерцали цветные точки. «Фотопсии» – подсказала услужливая память: «элементарные обманы восприятия». Как ни странно, но эта мысль отрезвила меня. Я решительно вырвал свою руку из руки Вареньки и со всей возможной прямотой отверг ее притязания.

– Вам налить еще чаю, Варвара Петровна? Вы так дрожите, что я полагаю, у вас озноб, и, как врач, рекомендую выпить горячего чаю.

Варвара презрительно посмотрела на меня тяжелым не обещающим ничего хорошего взглядом. Варенька засмеялась, поправила платье и убежала купаться.

Супруги Реховские-Ландау чопорно откланялись и ушли отдыхать. При этом губы графини были поджаты, а спина старого графа предельно выпрямлена.

Оставшись один за столом, я подозвал официанта. Водки на балу не подавали. Шампанское было и вправду холодным. Я чувствовал крайнюю усталость от всех произошедших событий и вскоре задремал.

V

Бал близился к концу. Настал черед последнего сезона – осени. Я растер ладонями свое несколько помятое после дремоты лицо. Потребовал у официанта завтрак. Перекусил. Выпил кофе и наконец-то выкурил сигару. После всего произошедшего на балу мне показалось, что курение – это просто детская шалость. Насладившись сигарой, неторопливо спустился в сад.

Деревья стояли во всей красе, полыхая золотом и багрянцем листьев. Императорский оркестр играл вальсы Штрауса. На покрытых паркетом дорожках сада кружились в танце элегантно одетые пары. Ничего не напоминало о недавней летней вакханалии.

Нежаркое солнце ласково освещало происходящее, отражаясь в темной воде прудов. Идиллию дополняла утиная стая, то выстраивающаяся клином в пронзительно синем небе, а то при посадке распарывающая волнами водную гладь.

Осень – сезон естества и чудилось, что магия совсем даже не используется на балу, а все идет своим чередом. Неспешно одно событие следует за другим. И ни одно из них не способно вызвать прежней резвости чувств. Кажется, что мир живет своей жизнью, а ты наблюдаешь ее через толстое, местами непрозрачное стекло.

Я неторопливо гулял по парковым аллеям, уклоняясь от какого бы то ни было общения с людьми. Одиночество доставляло мне удовольствие.

Так, неспешно, воздух наполнился жужжанием стрекоз, в большом количестве объявившихся в саду. На изумрудном газоне, возле деревьев возникли столы, предлагая желающим вкусить плодов земных, а посреди прудов забили фонтаны различных вин. Признанное чудо – обратить воду в вино. Устроители бала продемонстрировали чудо не меньшее: вино из фонтанов, едва достигнув водной глади, оборачивалось влагой небесной. Иначе, как смогли бы остаться живы знаменитые японские карпы, во множестве водящиеся в прудах? Публика расселась за столами и принялась бражничать. Оркестр играл народные, немецкие песни. Краснощекие, крепко сбитые официантки разносили пиво и баварские колбаски. Дамы пили пиво из кружек маленьких, элегантных. Мужчины надели шляпы с небольшими перьями. Они галдели и наслаждались свежайшим, специально сваренным пивом из больших литровых кружек. В отличие от них, дамы отдавали предпочтение пиво темных сортов, а то и вовсе – вину.

Вскоре начались веселые конкурсы и танцы. Среди танцующих я заметил Вареньку. Она, одетая в платье с корсетом, подчеркнувшим ее грудь, удивительно гармонировала с этим праздником. Варенька звонко смеялась, задорно подпрыгивала в танце, и смело пила из маленьких кружечек пиво.

Я стоял в стороне. Наблюдал всеобщее веселье и напоминал себе лорда Байрона или, по крайней мере, поэта Лермонтова.

Незаметно воздух становился все холоднее. Вскоре, пугая самого себя, пошел первый снег. Бал подошел к концу. Публика, обмениваясь впечатлениями, потянулась к выходу из сада.

Я брел, волоча по снегу ноги, и вдруг увидел ее. От одного вида ее тонкого пальтишка мне стало зябко.

Настя сидела с книгой в руках на боковой аллее. Там, где практически не бывает праздношатающихся посетителей и можно побыть в тишине и одиночестве. Она только что окончила чтение, и все еще переживала за героиню романа. Глаза ее были закрыты, а на щеке виднелся мокрый след от сбежавшей слезы.

– Настя, вот и окончился бал, – обратился я к ней.

Настя открыла глаза. Она узнала меня, я сразу это понял! Но она молчала, и я продолжил.

– Гости расходятся…

– Вы пришли, чтобы выгнать меня из сада?

Мне стало обидно. Я сел рядом с ней на скамейку. Что ей сказать? Что можно сказать теперь, когда бал окончен и публика расходится по домам. Я не знал, что сказать.

– Отчего же вы молчите? – спросила она. – Я ведь даже не знаю, как Вас называть – Александром Стефановичем или… – она продолжила после короткой паузы. – Сашей.

– Если это возможно, я предпочел бы, чтобы вы называли меня Сашей.

– Хорошо… Саша, извините меня за то, что я вас дураком назвала.

– А я и есть – дурак…

Мы сидели и разговаривали, как два хорошо знакомых человека, которым нет нужды притворяться или стремиться произвести благоприятное впечатление. Мне было удивительно легко и спокойно. Шел снег.

– Можно, я вам напишу? – спросил я.

– Хорошо, – сказал она.

К нам подошел служащий и сказал, что сад уже закрывается. Я проводил Настю до экипажа. Она застеснялась своих родственников, поэтому мы расстались, не простившись. Я еще долго стоял на улице и смотрел вслед ее экипажу. Было прохладное летнее утро, но я не замечал окружающее. Мне было безразлично, что за сезон на Земле. Какой именно сейчас день, месяц и год.

VI

Возле парадной меня поджидал Жуковский. Я поздоровался.

– И тебе того же! Доктор, ты часом не из Юсуповского сада возвращаешься?

– А что? – меланхолично переспросил я.

– Мужики бают, графиня Шуйская заявление в полицию подала, мол, один субчик из хулиганских побуждений напал на ее сыночка. И угрожал своими действиями его драгоценной жизни. Смекаешь? На Балу дело было. Начальник приказал землю носом рыть!

Я оторопело молчал.

– Не боись, доктор! Русские своих не бросают! – Жуковский хлопнул меня по плечу. – Я тут с вашим басурманом Ильдаркой лопоухим беседу провел. Ты не переживай, он в случае чего даст показания, что гражданин Любарский всю ночь не выходил из дому. Скажет, играл Любарский с Фомой в шахматы, на уши! – капитан заржал.

И как он все знает? – подумал я.

– А билет? Да, есть билет, но на бал не ходил! – понизив голос, с нажимом приказал Жуковский. – Ну, бывай здоров, побегу я – дела!

Дома я первым делом сварил себе крепкий кофе. Закурил сигару и принялся размышлять о прошедшей ночи. Мотивы, которыми я руководствовался вчера вечером, сейчас казались мне полной ерундой. Поиск влиятельных покровителей, вхождение в светский круг! Эти идеи вызывали у меня отвращение. Только честный кропотливый труд на пользу пациентов, а не ради собственной корысти украшает настоящего врача. Все остальное – чушь! А что денег не достает, так это ничего! Скромнее нужно быть. Интеллигентные люди в России всегда жили небогато. Так было, так есть и так будет.

Единственная ради кого стоило идти – это Настя. Я принялся вспоминать подробности нашего знакомства, наш разговор на скамейке. Расхрабрился и разрешил себе думать, что, возможно, она также неравнодушна ко мне. Надо обязательно написать ей письмо. Интеллигентный человек, тем более врач, просто обязан поблагодарить девушку за время, что она потратила на него. Я подумал, что выпью еще одну чашку кофе и незамедлительно сяду за написания этого письма! Обязательно, выпью кофе и начну.

Я так и не решился написать письмо Анастасии Нарышкиной, и увиделись мы лишь однажды, много времени спустя.

История восьмая. Тендер

I

День не задался с самого утра. Бывают такие дни. Ночью снилась всякая ерунда, будто бы кто-то огромный и страшный меня преследует! Всю ночь я пытался убежать от иллюзорного врага и проснулся невыспавшимся. Конечно, мне, как дипломированному толкователю сновидений, не составило большого труда понять истинный, позитивный смысл ночного образа, но осадок остался.

За окном было пасмурно, хотя, к счастью, дождя не было. Низкие свинцовые тучи застлали небо. Их стремительное движение указывало на сильный ветер. От одного вида унылого осеннего пейзажа за окном мне стало зябко. Укутавшись в теплый халат, я занялся обычными утренними делами, и это отвлекло меня от грустных мыслей.

Через час после пробуждения за завтраком на пол упал бутерброд. Обычно по утрам я не ем бутерброды, но сегодня так захотелось съесть кусок черного хлеба с вологодским сливочным! И вот результат – бутерброд упал маслом вверх…

Я огорчился. Это не очень хорошая ситуация, когда нарушаются базовые законы мира. Бутерброду положено поступать с точностью до наоборот.

Несколько лет назад я читал в журнале «Обозрение важных для человечества научных открытий», что известная группа механиков из одного очень уважаемого Университета провела специальное исследование с целью нахождения причины такого поведения бутерброда. Ученые пришли к выводу, что, падая, намазанный маслом кусок хлеба подчиняется «Закону листа».

Вы могли заметить, что в парках нашего города, да хотя бы в Михайловском саду, листья в строгом соответствии с этим законом падают непременно загнутыми краями вверх. А покрытый слоем масла хлеб гордится обретением благородного звания бутерброда, стремится продемонстрировать масло окружающим и выпячивает грудь колесом. Глупый, он и заподозрить не может, к какому печальному результату это приведет!

Я не склонен преувеличивать значение для нашего мира законов Механики и имею другое объяснение.

Первое – поскольку и масло, и, тем более, хлеб относятся к здоровой пище, столь необходимой для поддержания здоровья, при их соединении путем намазывания первого на второе вырабатываются и быстро достигают желудка флюиды радости. Данное рассуждение находится в строгом соответствии с «Каноном Медицины», и я абсолютно уверен в его безукоризненности.

Второе и главное: в момент, когда в силу случайных обстоятельств бутерброд оказывается в свободном падении, в дело вступает «Calcinatio» или «Первый Закон Алхимического Перерождения»!

Позволю себе напомнить, что смысл данной стадии перерождения заключается в «смерти мирского», т.е. в отказе от всех жизненных интересов и желаний! Индивидуум, потерявший пищу вследствие падения бутерброда на пол, подвергается первому Алхимическому воздействию! Доказательством являются переживаемые им огорчение и злоба, которые, как известно, образуются из-за выброса в организм черной желчи. А символический цвет первой алхимической стадии именно черный!

После завтрака я перешел в кабинет с намерением хорошенько поработать. Через неделю нужно было сдавать финансовый отчет. Я достал все необходимые бумаги и начал сводить их в единую, стандартную форму. У меня нет особого восторга от подобной писанины. Более того, я недолюбливаю мытарей и стремлюсь отложить встречу с ними на самый последний момент.

Дело врача лечить, а не сводить дебет с кредитом. Но всякий уважающий себя образованный человек должен сознательно относиться к своим обязанностям перед Империей! А уплата налогов из этих обязанностей – наипервейшая! Без выполнения гражданином остальных обязательств государство проживет, а без этого – нет. Через два с половиной часа я окончательно убедился, что бухгалтерский пасьянс не складывается. Причина крылась в последних изменениях налогового законодательства, которые окончательно его запутали.

Заварив крепчайший кофе, я вернулся в кабинет с намерением исправить ситуацию.

Мне бы заподозрить, что дело – дрянь, и принять кардинальные меры. Но все мы сильны задним умом…

II

В глаза мне ударил луч яркого света. Проследив его источник, я решил, что вновь золотят шпиль Адмиралтейства. Посетовал о столь бездарной трате государевых денег – ведь капитальный ремонт этого шедевра архитектуры сделали совсем недавно!

Во внешнем мире присутствовала какая-то ошибка. Я заворожено смотрел на осеннее петербургское небо, сплошь застланное тучами. Да, что-то было неправильное в наблюдаемой мною картине, но вот что?

Ну, да потехе – час, делу, как известно, – время, и я вернулся к своим делам и написал в Мытарный Департамент письмо с просьбой разъяснить мне смысл внесенных изменений в параграф уложения «О налогообложении магических аксессуаров, неиспользуемых гражданами в повседневной профессиональной практике, но могущих при определенных обстоятельствах послужить поводом появления дополнительных доходов, о коих не упоминается в предыдущих параграфах». Закончив писать запрос, я сложил его в заранее подписанный конверт. Достал из ящика письменного стола комок воска с намерением запечатать письмо своей личной печатью.

Мне опять мешали вспышки яркого света, они мелькали с неопределенными интервалами, и это раздражало еще сильнее. От переполнивших чувств у меня дрогнула рука, и воск пролился на стол. Убедившись, что заклеить конверт не удастся, я задумался о причинах происходящего.

День не задался с самого утра. Я это понял, проанализировав последовательно всю цепочку событий. Иногда в такие дни лучше вообще не просыпаться. Нужно было что-то предпринять, как-то радикально менять ситуацию, и я отправился в спальню. Каждый человек, получивший образование, знает, что причинно-следственную цепочку можно исправить единственным способом – вернуться к ее началу и именно там внести изменение. Я – образованный человек и, более того, лицензированный врач, поэтому, придя в спальню, я разделся и лег спать.

В этот раз я был внимателен и осознавал все происходившее во сне. Профессор Николай Грот в монографии «Сновидения как предмет научного анализа» рекомендует не убегать во сне от страха, а, напротив, смело пойти ему навстречу и дать бой. Следуя этой рекомендации, в ключевой момент я внес необходимые изменения и с удовлетворением отметил изменение ландшафта и фабулы сна. Враг был повержен и рассеялся, подобно облачку тумана!

Приблизительно в три часа после полудня я проснулся. На сердце было легко, энергия переполняла мое тело. После гигиенических процедур я немного перекусил. С аппетитом съел два яйца всмятку, тарелку овсяной каши. Выпил чашку кофе со сливками. И никаких экспериментов с бутербродами!

После завтрака, пусть позднего, но все же именно завтрака, я решил послушать новости. По большому счету, меня вполне устраивает чтение с этой целью газет. Однако мой друг Георгий Подхалюзин – человек прогрессивных взглядов и большой поклонник научных новинок, – настоял на попугае. Он справедливо заметил, что столичный врач, обязан быть в курсе новостей. К тому же, это добавляет солидности.

По рекомендации Подхалюзина в Почтовом ведомстве был оплачен соответствующий абонемент и с тех пор каждое утро посыльный не только приносит газеты, но и меняет попугая в клетке. Я довольно быстро привык к техническому новшеству. И, хотя порой механическое бормотание и некоторая политическая ангажированность наталкивают меня на мысль отказаться от данной услуги, которая к тому отнюдь не дешевая, я не делаю этого, ведь, как известно, «респект и уважуха» стоят любых неудобств и денег. К тому же, нововведение полюбилось Фоме. Он даже стал в мое отсутствие приглашать других домовых слушать песенки и мелодии, которые раздаются из клетки в перерыве между новостийными блоками.

Я закурил сигару и подошел к клетке. Снял шелковую с красными цветами на салатном фоне салфетку и попугай немедленно начал говорить.

Чуть хриплым голосом он поведал главное известие: «Его Величество Государь Император в Загородном дворце встретился с посланником одной Третьей страны, разговор прошел за закрытыми дверьми»; продолжил об экономике: «На очистку Екатерининского канала из казны в этом году выделят на одну тысячу золотых червонцев больше, нежели было выделено в прошлом»; испугал очередной трагедией: «В одной Третьей стране произошла катастрофа. Погиб весь урожай винограда. Экономике страны нанесен серьезный урон»; пикантно сообщил о гламурном: «Великая княжна Анна, намедни будучи на балу, впервые целовалась с неким молодым человеком, свидетелем этого грандиозного события совершенно случайно стал известный журналист из Императорского Департамента Пропаганды»; закончил попугай местными новостями: «Власти приглашают горожан, проживающих в домах вдоль Екатерининского канала на Осенний день эко-магии, после коего планируется фуршет и фейерверк».

Больше новостей не было, и шелковая салфетка заставила попугая умолкнуть.

Уверенный, что благодаря собственной ловкости мне удалось обмануть судьбу, в прекрасном настроении я прошел в кабинет с намерением хорошенько поработать.

III

Она сидела против окна и явно дожидалась меня. Большая, серо-белая почтовая чайка. Я удивился, так как считал, что на почте служат только вороны.

Ворона – птица городская, живет на деревьях, непривередлива к пище, и, что особенно важно, нежадная, хотя и любит яркие, блестящие предметы. Таким образом, ворона идеально подходит для службы в почтовом ведомстве. Мне могут возразить и вспомнить о голубях. Не буду оспаривать – почтовый голубь быстрее и надежнее. Он незаменим для доставки экстренных сообщений – телеграмм или важных писем на большие расстояния, скажем, в другой город. Именно поэтому аристократы и люди состоятельные предпочитают голубей. Но вспомним о цене! Услуги почтового голубя намного дороже услуг городской скромницы-вороны. А это, согласитесь, очень важный аргумент! Год назад в прессе промелькнуло сообщение, что для дальнейшего снижения себестоимости почтовой пересылки городские власти в качестве эксперимента наняли других городских птиц – воробьев. Поэтому я бы не удивился увидеть серого попрошайку на своем окне в новом качестве, но чайка! Это, извините, ни в какие ворота не лезет! Кому в голову может прийти использовать такую птицу? Чайке нужно море, она любит простор, питается рыбой. А рыба – продукт крайне дорогой и этот факт подтвердит любой торговец с рынка.

И все же чайка сидела у моего окна. Увидев меня в кабинете, птица требовательно постучала клювом по водосточной трубе. Я открыл окно и забрал письмо.

Послание, как и доставивший его почтальон, было необычным, это настораживало. Опуская детали, необязательные для прояснения сути дела, скажу, что написанный на дорогой вощеной бумаге с печатями и сложными вензелями текст призывал господина доктора, т.е. меня, безотлагательно явиться в Адмиралтейство по делу государственной важности.

Решительно не понимая, чем могу быть полезен военно-морскому ведомству, я стал собираться в дорогу.

Основатель нашего цеха великий Гиппократ из рода всадников, чьи корни по отцу уходят к самому Гераклу, а по матери – к божественному Асклепию, писал: «Врачу сообщает авторитет, если он хорошего цвета и хорошо упитан, соответственно своей природе. Затем ему прилично держать себя чисто, иметь хорошую одежду и натираться благоухающими мазями».

Упитанность я имел соответствующую, цвет лица тоже, и посему, в качестве завершающего мазка к портрету, одеться решил прилично, но не чопорно.

Белоснежная сорочка из тончайшего голландского сукна, жемчужные запонки, легкий черный костюм, галстук фряжских мастеров, туфли из хорошо выделанной телячьей кожи придали мне респектабельный вид. Довершили мой наряд длинный плащ и темно-малиновый бархатный берет с небольшой брошью. Оценив свое отображение в зеркале, я остался доволен. Мне показалось, что выбранный головной убор напоминает берет имперского морского пехотинца и особенно к месту. Шпагу я решил не брать и вышел на улицу.

IV

Вход в Адмиралтейство охраняли бравые моряки. Дежурный офицер проверил мои документы, в качестве пропуска я предъявил полученное письмо. Он вытянулся и молча откозырял. Все-таки военная служба украшает настоящего мужчину! Военные люди, в отличие от штатских, более подтянуты, лаконичны, дисциплинированы. Несомненно, с ними приятно иметь любое дело и на них можно рассчитывать в трудную минуту. Я сдал свой плащ в гардероб, и, продолжая размышлять, поднялся по парадной лестнице к нужному мне кабинету.

Едва увидев дверь, я оробел. Это была не просто дверь, это были парадные ворота! Особенно меня впечатлили затейливый резной орнамент, покрытый свежей позолотой и полное отсутствии таблички. Даже кабинет господина ректора в Университете поименован строгой «золото на красном» надписью. А здесь решительно отсутствовало какое-либо обозначение хозяина кабинета. «Это какого же статуса должен быть чиновник, который не нуждается в представлениях?» – подумал я и робко открыл дверь.

От вида приемной я оробел еще больше – в три окна, строгого, казенного дизайна, она была полна народу. Различных званий морские офицеры: капитаны третьего, второго и даже первого ранга сидели вдоль стен, плотно прижавшись друг к другу плечами, украшенными золотыми погонами.

Царствовал в этой компании адъютант-референт. Зрелый мужчина, он обладал прической с безупречным пробором. Черная, строгая форма, несомненно, красила его. Он единственный из присутствовавших в комнате позволял своему лицу выражать эмоции. Остальные господа офицеры походили на деревянных болванчиков, которых подьячие продают туристам на Театральном мосту. Сесть было решительно негде. Испытывая уже не робость, а настоящую панику, я тихо спросил: «Кто крайний?» – и скромно встал в углу под вешалкой.

Адъютант-референт непостижимым образом разглядел меня. На его лице последовательно сменились строгость, удивление, подобие доброжелательности.

– Вы к Самому? – обратился он ко мне.

– Не могу знать, – от пережитого я заговорил нелюбимым мною языком, неодолимо захотелось вытянуться во фрунт и щелкнуть каблуками.

– Можете подойти ко мне, – адъютант-референт милостиво улыбнулся, после чего офицеры заметили меня и, как по команде, повернули в мою сторону головы.

Сопровождаемый их взглядами, я прошел через всю приемную и предъявил злополучное письмо. Адъютант-референт неспешно взял его и внимательно прочел текст. Перебрал эмоции, выбрал и закрепил на своем лице удивление. Вернул мне конверт. Несколько минут размышлял, постукивая пальцами по крышке стола.

– Прошу! – адъютант-референт стремительно встал и неожиданно быстро оказался около двери, ведущей в святая святых.

Господа офицеры хором вздохнули и слегка заерзали на своих стульях. Мне ничего не оставалось, как шагнуть в столь любезно открытую дверь. Адъютант-референт спешно прикрыл за моей спиной створки, оставив меня одного перед лицом нового испытания.

Она молча смотрела на меня, поджав довольно пухлые губки. Красивое лицо с правильными чертами лица обрамляли длинные темные волосы, уложенные в строгую прическу. Глаза глубокого карего цвета излучали ум и внимание. Ее внешность сделала бы честь приме Императорских театров. Возраст этой миниатюрной, эффектной женщины я не смог определить. В равной степени ей могло быть около и далеко за тридцать.

«Неужели это Она? – терзало меня сомнение. – Не может в нашей стране такая молодая женщина быть чиновником высокого ранга. И все же Она здесь».

С трудом освободившись от гипнотического воздействия взгляда красавицы, я решил осмотреться. Ничто так не помогает собраться с мыслями, как фокусировка внимания на окружающей обстановке. Итак, что я вижу? Уютное помещение с намеком на роскошь. Камин, прекрасная потолочная лепнина. Стены оклеены полосатыми обоями и украшены картинами на батальные сюжеты. Помимо стола, за которым сидела Она, в комнате находятся: небольшой журнальный столик и несколько кожаных кресел вокруг него. Контраст с предыдущей приемной был столь разительным, что я окончательно смутился и не знал, как себя вести.

Осмотр помещения, к сожалению, меня не успокоил. Напротив, пришла мысль сбежать. «Вернусь и попрошу, нет, потребую от этого царька-референта объяснений!» – я предпринял неуклюжую попытку, не оборачиваясь к Ней спиной, открыть створки двери. Безуспешно! Мне никак не удавалось повернуть массивную ручку.

– Александр Стефанович, его высокопревосходительство господин Адмирал ожидает вас, – сказала она мелодичным, негромким голосом.

Удивительным образом ее обращение ко мне по имени-отчеству и, в особенности, ее голос воскресили меня к жизни. Она просто человек! По всей видимости, служит секретарем этого таинственного чиновника. Я перестал цепляться за злополучную дверную ручку и прошел к ней. Не зная, что сказать, молча достал неоднократно выручавшее меня письмо с намерением показать его ей.

– Полно, Александр Стефанович, в этом нет никакой надобности, вас ждут, не следует мешкать в такой ситуации, – она показала глазами на следующую дверь.

Ничего другого не оставалось, как только подчиниться ее распоряжению. Уже отойдя от нее к двери, я спохватился.

– Э-э-э, будьте любезны, сообщите мне имя и отчество.

– Алиса Сергеевна.

– Не ваше имя и отчество, но адмирала – уточнил я и отметил, что вышло несколько хамовато.

– Его высокопревосходительство господин Адмирал любит, когда к нему так и обращаются: «Ваше высокопревосходительство господин адмирал», – корректно ответила она на мой вопрос.

– Впрочем, только для вас, Александр Стефанович, – она едва заметно, одними глазами, улыбнулась, – Раиф Фанузович Бахметьев.

От услышанного сердце мое тревожно забилось, а в месте, которое китайцы называют «полем киновари», что-то заурчало, к счастью, достаточно тихо. Я поблагодарил секретаря и попытался обдумать полученную информацию. В Российской империи не могло быть флотоводца с таким именем и отчеством, и все же, адмирал, несомненно, не только существовал, но и ждал меня за этой последней дверью.

Предположим, он называет себя, скажем, Роман Федорович. Что это может ему дать? Ничего! Никто не может сделать в военно-морском ведомстве карьеру, имея подобную родословную. Генерал от кавалерии Раиф Фанузович такой-то, это звучит! И все же, Бахметьев, Адмирал Императорского Российского Военно-морского Флота. Уже войдя в кабинет чиновника, я внезапно сообразил: «Адмирал по особым поручениям!». Последняя мысль настроила меня против человека, приславшего письмо. Не ожидая ничего хорошего, я пожалел, что столь доверчиво отправился на эту встречу.

V

Кабинет был размером с поле для гольфа. В других обстоятельствах подобный размер, несомненно, произвел бы на меня впечатление, но не сейчас. Я так устал от всего, ранее виденного в здании Адмиралтейства, что испытывал лишь чувство холодного любопытства.

Хозяином кабинета оказался весьма упитанный мужчина лет пятидесяти. Был он невообразимо круглым. Округлым казалось тело. Крупная голова походила на футбольный мяч. Даже пальцы напоминали сардельки.

Чиновник сидел за огромным, словно палуба боевого фрегата, столом и перебирал бумаги. Не поднимая головы, он приказал: «Садитесь!» – и жестом указал на стул, ближний к своему столу.

По толстому, персидскому ковру, покрывающему пол, я прошел через весь кабинет и сел на указанное мне место.

Чиновник, по-прежнему не поднимая головы, стопкой сложил бумаги и нервным движением убрал их в картонную папку на шнурках.

– Господин Любарский, отчего вы задержались? – с места в карьер начал он разговор и впервые бросил на меня колючий взгляд.

Глаза были карие, левый глаз немного больше правого и на тон светлее. Адмиральский мундир совершенно не подходил этому человеку, создавалось впечатление, что присутствуешь на плохом спектакле, где режиссер по недомыслию выбрал на роль человека военного не того актера. Пухлое, безупречно выбритое лицо подпиралось высоким, «воротником-стойкой» и это в сочетании с лишенной волос круглой головой придавало чиновнику комичный вид. Строгость взгляда и крепко сжатые губы, напротив, говорили наблюдательному собеседнику, что к хозяину кабинета стоит относиться со всей серьезностью.

Тон голоса Бахметьева и смысл вопроса были оскорбительными, но интеллигентный человек должен сдерживать свои чувства. Я молча смотрел на него и ждал развития событий.

Адмирал вскочил, выбежал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Роста он оказался небольшого и, несомненно, отличался холерическим темпераментом.

– Господин Любарский, дело, по которому я пригласил вас, имеет государственное значение. Прежде, чем я посвящу вас в него, дайте слово дворянина, что сохраните в тайне услышанное, – безапелляционно потребовал владелец кабинета.

– Могу ли я уйти прямо сейчас, пока не посвящен в это дело? – я старался говорить спокойным, уверенным голосом, как и полагается врачу.

– Господин Любарский! – чиновник повысил голос – У вас нет такой возможности, вы не можете так просто уйти из этого кабинета! – слово «этого» он интонационно выделил.

– Позволю себе напомнить вам, что я – гражданское лицо, представитель уважаемого цеха, и на меня не распространяется власть вашего ведомства, – в моей груди клокотала холодная ярость, и я почувствовал, как каменеет лицо.

«Да кто ты такой? Изволь так разговаривать со своим денщиком, а я потомственный дворянин и врач!» – вертелись на кончике моего языка едкие фразы, но я благоразумно сдержался.

Адмирал остановился напротив и тяжело смотрел на меня.

«Ба, да у него ноги истинного кавалериста» – азарт схватки все сильнее охватывал меня.

– Не забывайтесь, господин лейтенант, я все же старше вас по званию. В России нет гражданских медиков, и отставных медиков нет, в лучшем случае есть, скажем так, медики временно уволенные в запас. С сегодняшнего дня вы вновь на военной службе, вот бумаги, – произнес чиновник неожиданно совершенно спокойным голосом и отчего-то очень тихо.

От этой фразы мне стало страшно, и неприятно вспотели ладони. Вспомнились перипетии моей службы на Восточных окраинах Империи. От пустынь Туркестана до побережья Великого океана кидала меня жизнь по городкам и гарнизонам. Больших нервных потрясений стоила мне Туркестанская компания под началом Белого генерала. Окончательно расшатав нервы и устав от пустыни и войны, я большими хлопотами добился перевода на берега Великого океана, где, как наивно предполагал, были вода и мир. Однако война догнала меня и там… Выход в досрочную отставку обошелся дорого. Потеря воинских чинов и званий была лишь малой частью платы, которую мне пришлось заплатить за обретение гражданской свободы. Я считал, что навсегда перевернул эту страницу книги моей жизни, оказалось, что нет.

– Господин Любарский, ситуация не настолько трагична, как написано на вашем лице, – я отметил, что чиновник вновь обратился ко мне, как к гражданскому лицу, и несколько приободрился.

– Чем могу быть полезен, и как прикажете обращаться к вам?

– Полезны быть можете, поэтому и здесь. А обращаться лучше соответственно званию. Адмирал, знаете ли, везде и при всех обстоятельствах адмирал, – чиновник вернулся за стол и сел в свое кресло.

Он постучал пальцем левой руки по папке, в которую ранее убрал бумаги и продолжил тем же спокойным и даже скучным голосом.

– Горячесть попридержите, не к чему она вам. Через горячесть свою и в отставку вышли только лейтенантом, а не тем, кем могли бы, и в столице уже успели пробрести влиятельных недругов.

Всем своим видом я показал адмиралу, что решительно не понимаю, на что он намекает.

– Фамилия Шуйский вам ни о чем не напоминает? А то, знаете ли… – Бахметьев оборвал себя на полуслове и вновь постучал пальцем по папке.

Я вновь почувствовал ярость, но сказать было нечего.

– Мы с утра вам семафорим прямо в окна квартиры!

Вспомнив вспышки света, виденные утром, я понял, что меня смущало. Через сплошь закрытое тучами небо не могли пробиться лучи, способные обернуться «солнечными зайчиками». Огорчила собственная невнимательность. «Судьбу не обманешь, господин доктор» – подумал я.

– Господин Адмирал, прошу учесть, и это наверняка есть в моем досье, – я жестом указал на папку, – что я не владею семафорной азбукой, мне и в голову не могло прийти, что для передачи сообщения может быть избран столь оригинальный способ.

– Не будем обращать внимание на мелочи, милостивый государь, я прошу вас дать мне слово дворянина, что все услышанное вами далее будет сохранено в строжайшей тайне. Поймите, эта просьба не просто моя прихоть. Речь идет о престиже России, – стремясь подчеркнуть значимость сказанного, Адмирал поднял вверх указательный палец.

«Однако двусмысленное высказывание вышло у Раифа Фанузовича» – подумал я. – «Делать нечего, во что-то этот хитрец меня впутывает, но отказаться нельзя».

– Господин Адмирал, я даю слово сохранить в тайне все сказанное вами.

Хозяин кабинета с видимым облегчением вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его реакция меня приободрила, и я решил торговаться.

– Только я не умею убивать людей и воровать секреты. Более того, мне, как дворянину, претит сам факт существования шпионажа.

Лицо расслабившегося было Бахметьева приобрело лиловый оттенок. Он вскочил на ноги и, сдерживая себя изо всех сил, сипло зашептал.

– Не перегните палку, господин Любарский! Без вас есть, кому добывать секреты и защищать Империю! Вы нам нужны в качестве врача! Пока еще у вас есть лицензия, но не перегибайте палку!

– Господин Адмирал, я приношу извинения за некоторую неточность своих фраз. Я – простой врач и не знаю тонкостей дворцового этикета. Ни в коей мере я не хотел вас обидеть ни словом, ни намеком, – принялся я расшаркиваться, видя, сколь сильно завелся чиновник, – но при чем здесь лицензия?

Бахметьев развязал папку, достал из нее стопку документов и, подобно крупье, принялся выкладывать их передо мной.

– Раз, – приказ ректора об увольнении вас из университета, – на стол упал первый лист бумаги с синей круглой печатью.

По моей спине потек ручеек пота. «Приказ ректора об увольнении из университета, куда я еще только мечтаю устроиться на работу! Какими же возможностями обладает этот человек?» – спросил я себя.

– Два, – решение об отзыве вашей врачебной лицензии, – на стол лег второй лист.

«Безграничными возможностями», – ответил я себе и почувствовал, что ручеек на спине превратился в Ниагарский водопад.

Бахметьев сверлил меня тяжелым взглядом, но счет не продолжал. В руках адмирала оставалось еще несколько документов.

– Почему именно я? – В моем вопросе звучало вселенское отчаяние.

Бахметьев молчал. Он сложил листы обратно в папку и зашнуровал ее. Сел. Его лицо постепенно приобрело нормальный цвет.

– Возьмите сигару. Я знаю, вы любите кубинские.

Я взял сигару. Мы закурили. От окна тянуло сквозняком, я чувствовал это промокшей ранее спиной. Обязательно продует и заболею.

VI

– В одной небольшой, но очень богатой Третьей стране катастрофа. Их поля подвергаются нападениям какой-то нечисти. Последовательно уничтожены урожаи пшеницы, гороха, земляники, яблок и буквально вчера – винограда! Страна на грани разорения. Люди голодают, назревает государственный переворот. Правительство Третьей страны за помощью обратилось к Мировому Сообществу.

Для спасения ситуации Североамериканские штаты предлагают взять у них кредит, как водится, под большие проценты и при условии отказа от развития сельского хозяйства. Как понимаете, это предложение сродни Троянскому коню. Третья страна – крупнейший производитель продовольствия. Европейские гранды также не остались в стороне. Германия мечтает под предлогом охраны стратегических объектов ввести ограниченный контингент псов-рыцарей. Англия что-то готовит в пику немецким планам, но к несчастью, что именно – неизвестно. Испания взвинтила цены на вино. Ватикан готов молиться за пострадавших в обмен на строительство церквей. Датчане вообще считают, что надо заморозить ситуацию и планируют организовать поставки гренландского льда. А выкрутасы Арабского халифата, чьим протекторатом является Третья страна!? Да что там говорить!

В общем, правительство Третьей страны объявило тендер на поставку вооружений. Точнее, они планируют закупить только одну пушку, но чудовищную по мощи. Для России очень важно получить этот заказ. Речь идет не только о колоссальных деньгах, но и о прорыве на рынок вооружений многих стран, вплоть до Тридесятого государства.

Я вспомнил услышанные утром новости. Так вот что обсуждали Император и посланник Третьей страны! Дело, по всей видимости, на контроле у САМОГО! Да, отказаться мне бы не позволили. Но почему я? Речь идет об оружии и экономике, при чем здесь врач?

– Помимо России, в тендере участвуют Франция и Китай. Не буду посвящать вас в секретные подробности, скажу только, что испытание состоится через неделю.

Как через неделю? Для того, чтобы изготовить суперпушку, нужно много месяцев. Значит(,) ситуация развивается уже длительное время и нервы у всех на пределе. Но зачем нужен врач?

Последнюю мысль я невольно проговорил вслух. Бахметьев сделал вид, что не услышал этого.

– Французы участвуют в соревновании заочно, их шансы невелики. Мы и китайцы сойдемся лицом к лицу здесь, в Петербурге, в присутствии наблюдателей заказчика. Проделана огромная, тяжелейшая работа, господин Любарский – тяжелейшая! И вдруг все может пойти насмарку! Председатель комиссии по проведению тендера, кавалер Людмил Ибрагимович заболел…

– Чем заболел? – проявил я профессиональный интерес.

– Мы не знаем этого, господин Любарский. Мы не знаем даже – случайность это или происки конкурентов. Мы ничего не знаем и это причина того, что вы здесь.

Я испытал смешанные чувства. С одной стороны, меня пригласили как врача, и это радовало, с другой – почему же я? Терять мне, похоже, было нечего, и я решился на прямой вопрос.

– Ваше высокопревосходительство, господин Адмирал, для выполнения задания мне нужна информация. Почему я?

– Не паясничайте, господин Любарский, – адмирал вновь принялся стучать пальцем по папке, и я насторожился. – В столице много врачей умнее и лояльнее вас. Но Ибрагимович требует врача, сведущего в арабской медицине.

Ситуация стала проясняться. Арабская медицина в России редкость, наши специалисты тяготеют к Европейской традиции.

– Но ведь я – не единственный врач подобного профиля в Петербурге. Наверняка есть еще подобные специалисты.

– В Императорской Военно-медицинской академии открыта кафедра Арабской медицинской традиции, но фамилия заведующего Абрамович, и он боится ответственности!

Действительно, как же профессор Абрамович будет лечить мусульманина? Кто же ему разрешит, это ведь нонсенс выходит. А если он ошибется, то последствия будут страшными. И, к слову, как он вообще сумел стать специалистом в данной области?

– Есть тут один согласный… – Бахметьев отпустил глаза – Но понимаете, он фрондер, ярый противник монархии… Вы представляете, как отреагируют в Европе?

Я представил. Вначале выйдут газеты с заголовком: «Российская империя – колосс на глиняных ногах», затем «Социалист спасает русскую монархию», и, в довершение, интервью со спасителем, в котором он призовет к свержению «прогнившего антинародного режима».

– И это полбеды, господин Любарский! Мы подозреваем, что болезнь наслали китайские маги, склоняя, тем самым, чашу состязания в свою пользу. Таким образом, нам нужен врач, владеющий арабской медициной и, плюс к этому, знающий китайскую магию!

Все оказалось просто. По этим параметрам я подходил на все сто.

– Когда я могу осмотреть больного?

– Не спешите, господин Любарский, есть еще одно маленькое поручение. Я консультировался. Не спрашивайте, с кем – это неважно. Вам придется делать гипноскопирование и, возможно, откроется информация, которая может помочь выиграть тендер. Нам крайне необходима эта информация.

Мое лицо превратилось в каменную маску.

– Я не имею права и не стану раскрывать врачебную тайну! – твердо произнес я.

Бахметьев безнадежно и устало посмотрел на меня. Его правый глаз увеличился в размерах, и асимметрия стала более выраженной.

– Мне не нужны ваши тайны, у меня своих – вот! – он провел ладонью по шее. – Необходимые документы получите у секретаря. Россия надеется на вас, господин лейтенант! Можете быть свободны…

VII

Кавалер Людмил Ибрагимович лежал на топчане поверх одеяла. Роста он был малого, имел астенический тип сложения и бледный цвет кожи. На нем был шелковый красный халат, расшитый черными с золотом драконами. Эта деталь мне не понравилась.

Я сидел подле топчана, держал пациента за руку, считал пульс и внимательно слушал его жалобы, автоматически делая некоторые купюры в цветистой речи кавалера.

– Многоуважаемый доктор Искандер ибн Стефан, да продлятся ваши дни так долго, как солнце освящает благословенную землю моей многострадальной родины, лучезарной Третьей страны… На моих глазах шайтан, этот ужас вселенной… Две тысячи янычар, вооруженных ятаганами, острым… Беспомощно скакали, словно горные бараны… Я узнал, что моя семья практически разорена! Горе мне, презренному червю… Пропал аппетит, исчез сон, перестали интересовать женщины, даже несравненная Гульнара, чьи бедра подобны… Мир стал серым, как небо в проклятых Аллахом… Кровь стынет в жилах при одном воспоминании об ужасном порождении Нечистого…

Из рассказа кавалера Людмила Ибрагимовича мне стало ясно, что у кавалера – депрессия, развившаяся после перенесенной трагедии. Для успешного лечения необходимо узнать фабулу травмы. Так сказать, посмотреть в глаза его страху, этому Порождению Ночи, чьи черные крылья закрывают… Тьфу, цветистая речь подобна заразе. Нужно будет написать про данный факт научную статью.

– Если угодно будет многоуважаемому гостю с солнечного юга кавалеру Ибрагимовичу, столпу престола, полномочному посланнику и председателю комиссии… Я могу его вылечить с помощью сил, одно упоминание которых…

– А как я узнаю, что вы действительно сведущи в арабской медицине? Хочется избежать угрозы применения при лечении средств, запрещенных Пророком, – неожиданно кратко выразил свое сомнение Ибрагимович.

Я был несколько растерян столь резким изменением манеры общения. Значит, он умеет говорить обычным человеческим языком? Тем лучше, дело пойдет быстрее. Само сомнение представлялось мне вполне логичным, и я был готов к подобному вопросу.

Я посмотрел на Ибрагимовича, как должно смотреть врачу на больного.

Некоторые недалекие журналисты думают, что это гипнотический взгляд. Это заблуждение. Никакого гипноза врач не применяет. Он просто смотрит на человека, как на больного и тот понимает, что болен. И происходит это вследствие того, что все болезни, живущие в организме пациента, под влиянием животного магнетизма возбуждаются, резонируют и, тем самым, проявляют себя.

Под моим взглядом лицо Ибрагимовича разгладилось. Глаза его уподобились глазам побитой собаки. Взор стал несчастным и просящим. Другими словами, Ибрагимович смотрел на меня, как должно смотреть больному на врача.

Я выдержал продолжительную паузу…

Выдержал ее и Ибрагимович…

Мы продолжали смотреть друг другу прямо в глаза. Я знал, что мир перед взором кавалера потерял четкость, цвета стали тусклыми. Из глубин его сознания начали всплывать неясные образы и воспоминания. Я продолжал не мигая глядеть в глаза и, вслух же произнёс:

– Вам следует вслед за мной произнести: «Инна лилляхи ва инна иляйхи раджи’ун. Аллахумма аджурни фи мусыибати вахълиф ли хайран минха».

– Воистину, Аллаху мы принадлежим, и к Нему мы возвернемся. О, Аллах! Награди меня за несчастье, которое меня постигло, и замени его добром для меня, – по-арабски повторил Ибрагимович, и стало ему легче…

Я продолжил, и речь моя была неспешна и размеренна.

– Во-первых, сам человек, его семья и его имущество являются исключительно собственностью Аллаха. Если Бог забирает обратно от человека что-то, то это владелец возвращает себе то, что ему принадлежит, и что он давал на время.

Во-вторых, не человек создал предметы этого мира, он не способен даже защитить то, что оказалось в его пользовании.

Поэтому люди подобны наемным работникам. Они выполняют то, что им прикажут и имеют то, что им дадут.

Ибрагимович смотрел на меня широко раскрытыми глазами, по его щекам текли слезы.

– Вы правы, наимудрейший…

Услышав эти его слова, я незамедлительно приступил к гипноскопированию. По методу великого австрийца Месмера, я наложил руки на лоб пациента и сосредоточился на своих чувствах. В этот раз мне пришлось работать без ассистента, и нужно было соблюдать предельную осторожность.

Образы бессознательного содержат сильную энергетику. У больных людей это отрицательная энергия. Неопытный или неосторожный врач может не справиться с магией резонанса и сжечь собственное сознание. Есть даже такая профессиональная болезнь «синдром сгорания».

Осторожно и медленно я продвигался по извилистым тропам памяти Ибрагимовича до тех пор, пока не увидел картину события, ставшего причиной болезни.

На ровном, как стол, поле, дозревала пшеница. Колосья налились и стали тяжелыми от спелых зерен. Поле было теплого, радующего глаз, желтого цвета. По периметру его окружали стоящие высокими свечками пирамидальные тополя и густые, колючие кусты алычи. Солнце яркими лучами вливало жизнь в хлебные злаки. Было безветренно. В ирригационном арыке едва слышно журчала вода. Благословенна земля, которую Аллах одарил столь щедро!

В поле среди хлебов, обнажив острые, как бритва, ятаганы, густой цепью стояли янычары.

Ибрагимович смотрел на воинов и испытывал гордость. Отборная тысяча личной охраны Президента! Каждый – настоящий батыр! Каждый стоит десяти опытных воинов или сотни неверных собак-крестоносцев. В руках янычар блестят полумесяцы клинков, сердца их подобны сердцам львов, ибо не ведают страха.

Ибрагимович гордится собой, он – командир этих воинов. Сегодня он избавит страну от чудовища. Он выполнит личный приказ Президента. В этом нет никакого сомнения, ведь помимо тысячи бесстрашных янычар, Ибрагимович приготовил Шайтану еще один сюрприз.

Есть у Ибрагимовича тайное сокрушительное оружие. Много времени и денег затратил он для того, чтобы получить его в свои руки. «Амулет смирения дэвов» – назвал это оружие пустынный шейх и не только продал старинную, покрытую затейливой резьбой пластину из кости слона, но и научил нужному заклинанию.

Ибрагимович знает, что враг обречен. Он падет или от стальных ятаганов батыров, или от могущественной магии.

Вдруг над деревьями, окружающими поле, возникает Шайтан. Он стремительно приближается, увеличиваясь в размерах. Все происходит слишком быстро.

Ибрагимович растерян. Шайтан все ближе и ближе. Страх парализует Ибрагимовича. Медленно, из последних сил преодолевая чары страха, Ибрагимович достает амулет и, глядя на него, начинает нараспев читать древнее заклинание. В ответ Шайтан закрывает собой половину неба. Его огромная пасть раскрыта для того, чтобы сожрать Ибрагимовича.

Янычары мечутся по полю, бросают бесполезные сабли, падают на землю, стремясь спрятаться от Ужаса в Небе. Они в панике, никто не спасет от лютой смерти в пасти чудовища, ничто не в силах предотвратить трагедию.

Ибрагимович заканчивает заклинание, он верит, что сейчас Нечистый падет. Словно насмехаясь над ничтожным человеком и его жалкой магией, Шайтан гасит солнце. Небо становится серым. Дневной свет меркнет. Ибрагимович понимает, что сейчас он умрет. Земля поднимается и бросается ему навстречу.

Последнее, что видит Ибрагимович перед тем, как потерять сознание, это то, как вдруг Шайтан словно взрывается изнутри и разлетается на сотни тысяч мельчайших по размеру осколков. Осколки падают на поле. Поле становится черным и шевелится как живое. Тьма окружает Ибрагимовича.

– Да, наимудрейший, все так и произошло. Меня нашли лежащим без сознания в арыке. Видать, Шайтан не заметил такого ничтожного червя. Поле было полностью разорено. Не осталось ни одного пшеничного зернышка. Президент, да пусть длятся вечно дни его лучезарной жизни, казнил всех министров кабинета. Новым Главным визирем Президент назначил моего отца. Мой отец мудрый человек. Он получил образование в Кембридже и верит в силу науки. Я рассказал ему, что произошло на поле, и отец предложил расстрелять Шайтана с большого расстояния из суперпушки. Президенту нравится идея отца, но если она окончится неудачей… Мне страшно подумать, что тогда произойдет.

Что тут думать? У палача в этом случае появится работа, а у Третьей страны – новый министр. Я был хорошо знаком с Восточной спецификой, чтобы не сомневаться в этом. Восток – дело тонкое, конечно, взятки и откаты там – дело обыденное. Самый незначительный вопрос не сдвинется с места, если нет личной заинтересованности чиновника. Но сейчас ситуация была нестандартной. Президент держал дело на личном контроле. Ему удалось объяснить своим министрам степень их личной ответственности. Ибрагимович не станет брать взятку у китайцев или французов, ведь под угрозой находится жизнь его отца.

Я высказал свои соображения Бахметьеву во время нашей второй встречи у него в кабинете. Он со мной согласился, и все-таки отправил на площадь, где должно было пройти состязание. Я был возмущен этим распоряжением, но поехал. Возможно, Бахметьев отстал бы от меня, расскажи я ему о результате гипноскопирования? Но что гадать, если я поступил иначе. Врачебная тайна для любого врача является настоящей священной коровой.

VIII

Уже битый час я слонялся по площади и решительно не знал, для чего я здесь. Официальная версия – я врач, прикомандированный для оказания первой медицинской помощи, если что-нибудь случится, и появятся пострадавшие. Но для чего тогда те три кареты «неотложки»? Было скучно и мокро.

Шел мелкий, противный дождь. Он сыпал и сыпал. Нудный такой дождь. На площади толпился народ. Зевак не было. Само событие, конечно, вызвало большой интерес у горожан. Однако, площадь по периметру отцеплена полицейскими, и зеваки вынуждены толпиться там, вдалеке за пределами отцепления.

Первое испытание – стрельба на дальность. Решили стрелять в Селену. Это конечно глупо, но решение осталось в силе. По условиям тендера стреляют по очереди. Французы, как сообщил парижский корреспондент Жюль Верн, свой выстрел сделали первыми. Сегодня по жребию очередь китайцев.

Подданных Поднебесной Империи было немного – несколько десятков. Они кучковались около большой крытой повозки, на которой доставили свое секретное оружие.

По условиям тендера страны могли до начала состязания сохранять суперпушку в тайне. Китайцы воспользовались этим пунктом договора и, кроме членов их миссии, никто не знал, что именно они хранят в повозке. Бахметьев, заботясь об имидже России, даже не пытался раскрыть эту тайну.

Делать было решительно нечего. Я пошел к повозке, осмотрел лошадей.

Не надо ходить к цыганам, чтобы увидеть: лошади были – полное барахло. Впрочем, как всегда у китайцев. Даже монгольская оккупация не научила их не то, что выращивать, а даже выбирать лошадей при покупке. Этот недостаток компенсировался количеством жителей.

– Меня звать Ли Хуа Ге. Капитана нельзя сюда ходить. Тута китайская тайна! – преградил мне дорогу маленький китаец в мокром синем шелковом халате и красной, затейливой формы, шапочке.

– Александр Любарский, – представился я. – Что это вы тут готовите? Людей не поубиваете? Город не сожжете?

– Капитана обидно говорит. Китайские вещи очень карашо, качество карашо, фабричный!

– Да не о китайском качестве спрашиваю. Бываю на китайском рынке, знаю, каково оно. Я интересуюсь, людей не покалечите? Врач я, понимаешь, врач.

– А, капитана шутит! Очень смешно! – китаец мелко затрясся в приступе смеха.

Я размышлял, как бы половчее задать интересующий меня вопрос о мерах безопасности. Что планируют делать и чем все может закончится.

– Господин доктор, Вас интересует безопасность? – обратился ко мне подошедший китаец в дорогом европейском плаще.

Я представился. Он также назвался: «Джей Те».

– Наше оружие создано величайшими мастерами Поднебесной Империи. Оно называется: «Страшный дракон, испепеляющий врагов огнем».

Я поинтересовался, где он учил русский язык. Он сказал, что пять лет жил во Владивостоке, работал сапожником. Я понял, что Джей Те – шпион, но не сказал ему об этом. Он понял, что я его раскусил, и сделал вид, что плохо знает русский язык. Делать было решительно нечего и я, не попрощавшись, отошел.

Название китайского оружия мне не нравилось. Драконов я не люблю. Конечно, образованному, интеллигентному человеку ксенофобия не к лицу. Мне стало стыдно. И, правда, что я так встревожился? Обычное цветистое в духе восточных традиций название. Наверняка специалисты проверили безопасность применения пушки. Для китайцев, так же как и для нас, важно выиграть тендер. Они постараются произвести хорошее впечатление на западных наблюдателей и представителей заказчика. Да и шпионом Джей Те был давно и не здесь. В столице он – уважаемый мандарин. У него есть дипломатическая неприкосновенность и регистрация в полицейском участке. Это, видимо, от безделия и скуки я так реагирую. Пойду, сделаю что-нибудь полезное, например, проверю чистоту рук у полицейских в оцеплении.

Приехала комиссия заказчика, чины русского Генерального штаба и наблюдатели от Франции. Солдатики выгрузили и спешно расставили прямо посреди площади дубовые канцелярские столы и стулья с высокими спинками. Я подошел ближе. Ибрагимович заметил меня, но сделал вид, что не знает. Члены комиссии, штабисты, мандарины и французы расселись за столы. Свободных мест не было, я остался стоять. Солдатики вытянулись во фрунт. Зеваки перестали дышать. Стало слышно, как капли дождя падают на землю. Ибрагимович позвонил в валдайский колокольчик.

«Страшный дракон, испепеляющий врага огнем» плюнул в русское ночное небо. Он осуществил пуск ракеты. Что-то пошло не так, как планировалось. Пороховая ракета вместо того, чтобы, набирая скорость, мчаться к Селене, пронзительно засвистела и потеряла стабильность. К счастью для людей, Дракону всё же удалось выплюнуть ее на высоту нескольких метров. Ракета, выписывая замысловатые кренделя, металась по площади, рассыпая цветные искры.

Зеваки подумали, что это начался фейерверк. Они принялись кидать вверх шапки и кричать: «Ура!». Полицейские рефлекторно упали на землю ногами к центру площади и прикрыли головы руками. Господа офицеры за столами проявили железную выдержку: сидели сами и удержали на месте мандаринов. Я растерялся и в оцепенении глазел на происходящее. Около меня упал и зашипел в луже отвалившийся от ракеты стабилизатор. Ибрагимович проявил сообразительность и нырнул под дубовый стол.

Ракета с невыносимым скрипом ушла по дуге вверх и взорвалась. Загорелся купол Измайловского собора. Пожарных не было. Поджог не планировался, и пожарных не пригласили на стрельбы. Собор тушили всем миром. Через час купол собора сгорел. Здание удалось спасти. Пожарные так и не приехали. Китайский Император принес официальные извинения, сославшись на некачественные европейские компоненты ракеты. Кавалер Людмил Ибрагимович, председатель конкурсной комиссии, недрогнувшей рукой вычеркнул Китай из списка претендентов. Выстрел остался за Россией.

IX

Бахметьев орал на меня громко и самозабвенно. Он бегал по своему кабинету, потрясал в воздухе кулаками и орал. Я стоял, так как мне не предложили сесть. За моей спиной чувствовалась надежная крепкая стена кабинета. Я смотрел на ярящегося Бахметьева и решительно ничего не понимал. Разве это я разрешил в центе столицы китайцам запускать отнюдь не новогодние ракеты? Разве это я не подумал о необходимости пожарного расчета? У Бахметьева, по всей видимости, была другая точка зрения на произошедшую катастрофу.

– Мы доверили вам, господин Любарский, безопасность Империи! Вы же жили на Восточных окраинах Империи, знаете китайцев не понаслышке и должны были не самоустраняться, а поднять тревогу! Бить в набат! Для строительства этой чертовой суперпушки со всей страны собирали артиллерийскую магию, отдали в переплавку трофеи турецких компаний, и что? Что теперь, я вас спрашиваю, господин Любарский!? Сгоревший Собор на вашей совести, имейте ввиду – на вашей! Россия надеялась на вас!

Я был ошеломлен столь безапелляционными и бредовыми обвинениями в свой адрес. Меня втянули в авантюру, силой заставили изображать рыцаря плаща и кинжала, а теперь еще и обвинили во всех мыслимых и немыслимых прегрешениях. Было горько и обидно.

– Пойдите в кабинет секретаря и напишите подробный рапорт о случившемся! Подробнейший, господин Любарский!

Я вышел. Горло перехватил спазм. Слезы выступили на глазах. Мужчине не приличествует проявлять слабость перед другими людьми… Особенно перед женщинами… Тем более, перед такой женщиной…

– Александр Стефанович, вы чай с пирожными будете? – спросила она, и мир обрел краски.

Мы пили чай из красивых чашек с государственной символикой России. «Подарок Императора», – невзначай проинформировала она. Ели золотыми ложечками вкуснейшие пирожные из Французской кондитерской на Невском. Она сидела напротив меня за журнальным столиком, таким маленьким, что наши колени соприкасались. Она улыбалась моему сбивчивому рассказу и жалобам на адмирала. Я чувствовал, что жизнь обретает смысл.

– Не стоит принимать так близко к сердцу слова Раифа Фанузовича. Он очень расстроен случившейся катастрофой. Вы мороженое любите? – она улыбнулась, и я понял, что мороженое я очень люблю.

Столик был настолько маленький, что ей пришлось убрать чайный сервиз. Шарики мороженого в хрустале выглядели очень красиво. Крымское шампанское, как положено, ожидало своей очереди в серебряном ведерке во льду. Она рассказывала очередную смешную историю из жизни Бахметьева.

– … Раиф Фанузович приказал матросам взять палки, высадиться на остров и набить птицы. Александр Стефанович, вы представляете, что они ответили?

Я не представлял. Я сидел, вдыхал едва уловимый аромат ее духов и млел от удовольствия.

– Матросы сказали, что не могут этого сделать. Мол, на острове от птицы ногу некуда поставить! – она заливисто засмеялась.

Рассмеялся и я действительно смешно – негде ступить!

Будто молния сверкнула в моей голове. Мозаика сложилась. Я в истинном свете увидел все, что было, есть и будет. Мне стало страшно.

Я встал. Она перестала смеяться и недоуменно смотрела на меня. Мне было очень плохо, но поступить по-другому не позволяла совесть. Медленно, как во сне, я подошел к двери адмиральского кабинета и взялся за ручку.

Бахметьев выслушал меня внимательно и молча. Он сразу же понял, в чем дело. Вызвал секретаря, и, едва она вошла, жестко бросил.

– Карету, срочно. Если спросят, я во дворце, – и, обернувшись ко мне, добавил, – господин Любарский, вы едете со мной!

По-прежнему лил мелкий противный дождик. Лил он давно, и площадь успела покрыться лужами. Зеваки стояли за двумя кольцами отцепления. Они пытались поверх полицейских или в щели между ними рассмотреть русское чудо – суперпушку.

Даже знаменитая московская Царь Пушка в сравнении с ней выглядела золушкой. Суперпушка весом в сто семьдесят тонн была гордостью оружейников. Ее огромный, длиной без малого тридцать метров, ствол был остроумно сделан из ста двадцати восьми трофейных турецких пушек. Этот прием позволил использовать не только металл трофейных орудий, но и их магическую эманацию. Установили суперпушку посреди площади.

Приехали члены комиссии, представители русского Генерального штаба и наблюдатели от заинтересованных стран. Солдатики споро – не впервой – поставили дубовые канцелярские столы и расставили стулья. Правда, в этот раз по просьбе комиссии столы поставили не по центру площади, а в углу, подальше от суперпушки. Заинтересованные лица расселись согласно табели о рангах. Солдатики быстро построили над ними навес из толстых стальных листов. До выстрела осталась минута. Ибрагимович закурил папиросу и поставил на стол сундучок. Открыл его. Достал валдайский колокольчик. Аккуратно, чтобы не дай бог, не зазвонил раньше времени, поставил колокольчик на стол. Сделал последнюю затяжку, красиво, кольцами, выпустил табачный дым. Затушил окурок в пепельнице. Пора!

Председатель комиссии кавалер Людмил Ибрагимович протянул руку к колокольчику…

Карета с российским триколором на бортах промчалась сквозь два кольца оцепления, словно их не было. Не сбавляя скорости, карета въехала на площадь и через мгновение резко, так, что вздыбились кони, затормозила возле стального навеса. В тот же самый миг из нее, словно черт из табакерки, выпрыгнул полный человек в адмиральском мундире.

Ибрагимович узнал адмирала по особым поручениям Бахметьева и поставил так и не звонивший колокольчик на стол. Офицеры зашушукались: события развивались по незапланированному сценарию.

Бахметьев увидел, что в руках Ибрагимовича нет колокольчика, и уже не спеша, вальяжно подошел к столу.

– Господа, я уполномочен заявить, что Россия отказывается от участия в тендере.

Ибрагимович побледнел как полотно, и, схватившись за сердце, просипел:

– Помилуйте, господин адмирал, почему? Что я скажу Президенту?

Бахметьев очень серьезно посмотрел на присутствующих и, насколько позволила его комплекция, выпрямил спину, расправил плечи, втянул живот и деревянным, казенным тоном ответил:

– Государь Император изволили передать господину Президенту: «Русские из пушек по воробьям не стреляют!». Честь имею!

Х

Мы разговаривали в опочивальне Ибрагимовича, превращенной в больничную палату. Последние две недели я часто бывал здесь. С кавалером на площади приключился удар, и мне пришлось его лечить. К счастью для Ибрагимовича, все обошлось испугом, как впрочем, и для Третьей Страны: она превратилась в модный курорт, где арабские шейхи устраивают соколиные охоты. Обилие пернатой дичи даже позволило Третьей Стране увеличить свои золотовалютные запасы.

Это был мой последний визит к пациенту, и я разрешил Ибрагимовичу задать интересующие его вопросы.

– Но как вы догадались? – кавалер был так измучен любопытством, что выбрал европейскую манеру общения.

– Видите ли, вначале я и не догадался, так как был ослеплен сном, который видел в тот день. Я думал, что потеря Шайтаном формы, которую вы заметили перед обмороком, это попытка вашей психики совладать со страхом. Так сказать, победить его. В то же время имелись детали, которые, не скрою, смущали меня.

Первое – почему не помог амулет Шейха? Пустынные шейхи не обманывают. Если он продал амулет, значит, это вправду артефакт ужасающей мощи.

Второе – ожившее, шевелившееся поле. Очень странный в данном контексте образ.

Третье – выбор Шайтаном объектов для нападения, обратите внимание – картофельные и брюквенные поля остались нетронуты.

И, наконец, четвертое, – откуда он взялся, этот Шайтан? В Европе их нет!

Ибрагимович перебил меня.

– Третья страна не совсем Европа, мы – протекторат Османской империи, у нас все есть.

– Да? Я не знал. Впрочем, это детали. А вам, многоуважаемый, волноваться вредно!

Ибрагимович вновь лег на кушетку и смиренно посмотрел на меня.

– Продолжайте, наимудрейший!

– Озарение наступило после того, как я услышал рассказ об острове, где птиц так много, что на них нет возможности охотиться. Охотнику негде поставить ногу. И я подумал, что же будет, если все эти птицы взлетят в небо?

– Они закроют солнце, наимудрейший!

– Совершенно верно. Как только мое воображение нарисовало эту картину, мозаика сложилась. Амулет не сработал, так как изготовлен против Шайтана, а не против птиц. Потеря врагом формы также свидетельствует в пользу птичьей стаи, при подлете к цели исчезает эффект мурмурации. А ожившее поле? Это птицы приступили к еде, расположенной на поверхности.

– Слава Аллаху, что они не умеют копать! Но я видел Шайтана собственными глазами! И янычары видели!

– Многоуважаемый, вы видели только то, что ожидали увидеть. Планировали воевать с Шайтаном, вот и приняли птичью стаю за Нечистого. Вы же образованный человек, в нашем мире чудес не бывает! Всему есть научное объяснение. И прекратите со мной спорить, это вредит вашему здоровью, я как врач говорю.

– Доктор всегда прав, наимудрейший!

История девятая. Снежная сказка

I

Утром я проснулся от громкого пения птицы за окном. В центре Санкт-Петербурга. Пела птица. Зимой. К сожалению, я совсем не разбираюсь в орнитологии и не смог по пению опознать птицу. Да и видно-то ее не было. И все же птичье пение было явью и откликалось в душе нежданной радостью.

«К лучшему, – подумал я. – Ведь сегодня особый день!».

Сегодня по буддистскому календарю наступает Сагаалган – Новый год. А это значит, что вечером придет Она! В гости ко мне придет Она! Мне нравилось, как звучат эти слова, и я несколько раз повторил их вслух.

К радости от пения птицы добавилась новая радость – ожидания. Наши отношения были еще в самом начале. История их была совсем коротка, но я мог вспоминать ее бесконечное количество раз, каждый раз переживая словно внове каждое из мгновений, что мы были вместе.

После случая с каравеллой «Санта-Мария» Алиса Сергеевна позволила мне пригласить ее в кафе «Норд» на чашечку кофе. Через Конте я раздобыл билеты в кафе и состоялось наше первое с Алисой свидание. Мы много разговаривали. В основном я рассказывал о себе и своей жизни на Восточных окраинах Империи. Мне хотелось выглядеть в ее глазах молодцом, и я старался как мог. Алиса искренне восхищалась моими познаниями в области восточной культуры и магии, и в свою очередь, пообещала просветить меня в буддийском символизме и ритуале, если я приглашу ее к себе домой на буддийский Новый год. Нужно ли говорить, что я превеликим удовольствием поймал девушку на слове.

И вот этот долгожданный день наступил. Я слушал пение птицы за окном. Думал о предстоящей встрече с Алисой и радовался. Неожиданно к чувству радости примешалась толика тревоги: ведь Новый год принято отмечать до утра. И к этому чудесному событию надо хорошенько подготовиться.

В приятных мыслях и хлопотах день пролетел незаметно.

В начале десятого раздался звонок. Со спринтерской скоростью я метнулся было к двери, но устыдился столь легкомысленного поступка. Интеллигентному человеку, к тому же, врачу, не пристало бегать по квартире, словно какому-то юнцу. Да и глупой улыбке на лице не место. Я заставил себя выдержать паузу в и долгих 180 секунд прежде, чем открыл дверь.

II

Она была восхитительна. Норковая шубка, пушистая шапочка и муфта придавали ей сходство с гимназисткой. Ее личико разрумянилось на морозе личико и светилось радостью. Увидев чопорное выражение на моем лице, она слегка смутилась. Посмотрела мне в глаза и произнесла своим волшебным голосом.

– А я варенье из лепестков белой розы к чаю принесла… Отчего же вы меня в дом не приглашаете?

Волна жара захлестнула меня с головой. Стало трудно дышать. Ладони сделались влажными, а между лопаток по спине потек ручеек пота. Что я и вправду стою, словно чурбан деревянный? Это так невежливо – держать ее в холодной парадной! С трудом, преодолевая неожиданно возникшую скованность движений, я принялся усердно исправлять свою ошибку. Пальто на полочку, шапочку на вешалку… Нет! Наоборот – пальто на вешалку, а шапочку на полочку. Вот здесь у меня зеркало…

Через некоторое время мы сидели в гостиной и пили чай с вареньем из розовых лепестков. На мой вкус, оно было слишком сладким и пахло духами. Но, разумеется, я ни за что в жизни не признался бы в этом. Напротив, я рассказал смешную историю про то, как одному моему сослуживцу-сербу родня прислала розовое варенье в красивой склянке. А его денщик-таджик подумал, что это модный одеколон, и мазал вареньем голову под тюбетейкой. Проступок раскрылся благодаря преследующим денщика мухам.

Гостья была одета в шерстяное белоснежное платье, которое столь ей шло, что я едва мог сдержать себя от комплиментов на эту тему. Интеллигентному человеку не пристало смущать девушку, с которой он впервые остался наедине. Это удел мужланов. Интеллигентные люди читают гостьям стихи.

– С вашего позволения, хочу прочесть стихотворение, посвященное полнолунию, которое мы можем наблюдать сегодня.

Время ночи уходит вдаль,

Словно река судьбы.

У меня есть правда одна –

Есть сны, и есть ты.

Жизнь осыпается листьями

Под темной снежной луной.

Птица Луань, наткнувшись на иглы,

Истекает кровавой слюной.

Заяц, варящий зелье на обороте луны,

Далекие синие горы,

Путник, бредущий в ночи.

Я чувствую запах крови…

Только есть ты, и есть сны.

Словно олень от погони

Среди оживших деревьев,

По белому хрусткому снегу

Уже без надежд и сомнений

Я ухожу, возвращаясь

К истокам перерождений

Туда, где есть ты, и есть сны…

– Отчего же вы раньше не читали мне стихи? – спросила гостья.

Я почувствовал, как меня охватывает тревога, понимая, что не смогу ответить на этот простой вопрос, я перевел разговор на нейтральные темы. Алиса едва заметно улыбнулась, но не стала требовать ответ на свой вопрос и поддержала безопасный разговор.

Некоторое время мы разговаривали ни о чем, и я чувствовал, что вновь начинаю себе нравиться. Я всегда считал себя легким собеседником и интересным рассказчиком. Во время светской беседы Алиса Сергеевна проявила изрядную осведомленность в современном искусстве. Я показал свою небольшую коллекцию картин и подробно осветил обстоятельства приобретения каждой.

– Александр Стефанович, пора, – произнесла гостья, едва я сделал паузу в своем очередном монологе.

– Вы так считаете?

– Я в этом уверена.

Новый год является первым из шести самых важных ежегодных буддистских праздников – хуралов. Детство Алисы Сергеевны прошло за Каменным поясом, в Южной Сибири, где она получила буддийское посвящение.

– Алиса Сергеевна, прежде чем мы перейдем к проведению ритуала, позвольте представить вашему вниманию небольшое сообщение, основанное на фактах, обнаруженным мной в библиотеке Русского географического общества.

– Вы что, специально в преддверии нашей встречи провели научное изыскание?

– Именно так, и посвятил его вам, очаровательная Алиса Сергеевна, – говоря о науке, я почувствовал себя столь уверенно, что даже осмелился на комплимент.

Гостья покраснела. Я решил, что это от удовольствия, и похвалил себя за галантность. Ничто так не красит мужчину в глазах женщины, как сделанный вовремя изящный комплимент. По крайней мере, так утверждает мой друг Георгий Подхалюзин.

– Александр Стефанович, пора!

Алиса достала и воскурила принесенные с собой благовония. По мере того, как она что-то нараспев говорила на неизвестном мне языке, ее руки то чертили в воздухе круг, а то плескали в углы комнаты дым словно воду. Постепенно все помещение наполнилось терпкими ароматами. Запахи пьянили ум и будоражили кровь.

Я сделал усилие и сосредоточился. Самое главное в буддийских практиках -контролировать свои чувства и сознавать все происходящее. От одного врача, занимающегося поведенческой терапией, я слышал, что буддизм – это прекрасный способ саморазвития, базирующийся на осознанности.

Алиса задула свечи, оставив гореть лишь старинный бронзовый светильник. В его свете комната волшебно преобразилась. В углах родились тени. Ожили ритуальные маски – плоды труда диких народов. Картины на стенах превратились в окна, глядящие в иные вселенные.

Я сглотнул комок в горле, сделал над собой усилие и механическим голосом с дикцией плохого лектора заговорил.

– С вашего позволения я начну. Празднование Нового года в Тибете приобрело буддистское содержание только в начале XV века, когда знаменитый мастер Цзонхава – основатель школы Желтых шапок или Гелуг – разработал правила проведения праздников в буддистских монастырях. Надо отметить, что тибетский буддизм относится к так называемому тантрическому направлению, где…

– К Новому году реформатор приурочил проведение Монлам Чхенмо. Великий молебен призывает помнить о чудесах, явленных Буддой Шакьямуни в индийском городе Шравасти. – продолжила мой рассказ Алиса.

– Давно хотел узнать, а почему дата празднования нового года у российских буддистов иногда не совпадает со всем буддийским Востоком? Порой праздник отмечается на месяц позже, чем в Китае и других странах Юго-Восточной Азии?

Алиса поправила воображаемые очки и голосом классной дамы ответила.

– Потому что в странах Юго-Восточной Азии пользуются древней китайской системой летоисчисления. Она основана на нумерологии, геомантии и фэншуй. К бурятам, калмыкам, тувинцам и другим народам Российской империи буддизм пришел из Тибета. Там время считают по древнеиндийской астрологии. При всей схожести этих двух календарных систем они используют разные годы для начала отсчета «больших» 60-летних циклов и различные техники исчисления поправок. Отсюда и разница в датах празднования у тибетцев и китайцев. Кроме того, стоит учесть особенности северного климата. У нас весеннее тепло приходит позже, чем в южных странах Юго-Восточной Азии.

От восхищения красотой и умом девушки я невольно зааплодировал.

III

– Вы замечательно подготовились. Я не ошиблась в вас, Александр Стефанович. Но хватит теоретического мудрствования. Буддизм – это не наука, а, прежде всего, духовная практика. Нам уже пора начинать церемонию «дугжууба» – символического уничтожения скверны в огне. Больше не отвлекайтесь. Время ритуала.

Голос Алисы был преисполнен решимости, которая передалась и мне. Не мешкая более, мы приступили к практике. Прежде всего, согласно обычаю, мы сбросили с себя одежду и по очереди обтерлись кусочками теста, представляя, что собираем в это тесто все плохое, что случилось в уходящем году: болезни, порчу, неудачи.

Движения Алисы были деловиты, словно она мылась в женской бане, а не находилась в гостях у холостого мужчины. Ее асексуальность передалась мне. Я настолько вошел во вкус процедуры очищения, что невольно предложил Алисе потереть мне спинку. Она недоуменно посмотрела на меня. Этот взгляд словно пробудил меня.

Какая же у нее красивая фигура! Крутые бедра, тонкая талия, по-девичьи высокая, упругая грудь, а какая линия шеи! А глаза… глаза! Это же бездонные омуты, а не глаза!

– Александр Стефанович, я вижу, вы увлеклись своими мыслями. Пожалуйста, сосредоточьтесь на обряде, – прошептала Алиса, и голос ее дрогнул.

Мне стало стыдно. Интеллигентный человек не может, словно дикарь, пожирать женщину взглядом. Она так доверяет мне. Дугжууба, – прежде всего, духовная практика. Как это прекрасно – усмирять плоть, чувствовуя себя настоящим монахом и гуманистом в подлинном значении этого слова. Я очень хотел вновь видеть в Алисе только товарища по духу, но не мог. В голове навязчиво, помимо моей воли крутились мысли, от которых меня бросало в жар.

Днем, руководствуясь рисунками, переданными мне заранее Алисой, я изготовил «сор» – высокую увенчанную черепом быка пирамиду из реек, бумаги. Пирамида стояла в камине.

Алиса сложила использованные нами кусочки теста в глазницы черепа и произнесла надлежащие мантры. Я присоединился к песнопению, и, использовав только одну спичку, торжественно разжег в очаге огонь.

Огонь обязательно должен гореть до утра! Только так ритуал может завершиться.

К счастью, тяга в камине хорошая, на прошлой неделе наш дымоход чистил специально приглашенный лицензированный трубочист. В таком важном вопросе, как отопление, нужно доверять профессионалам!

Мы сели около горящего камина на ковер лицом друг к другу и взялись за руки. Алиса вновь принялась читать мантры, совершая плавные, медленные эволюции нашими руками. Я закрыл глаза. Мне виделось, что мы плывем в бурном море на плоту. Наш плот крепок и надежен. Постепенно море успокоилось и стало добрым и ласковым. Его мощное дыхание наполнило меня удивительной энергией. Чувство радости буквально переполняло меня.

Алиса громко хлопнула в ладоши. От резкого звука я очнулся и с удивлением отметил, что, наверное, уснул. Первой моей реакцией было извиниться, но Алиса не дала мне этого сделать, запечатав мои уста поцелуем.

Ее губы пахли медом и травами. Ее руки стали властными, как руки опытного скульптора. Они превратили мое тело в кусок податливой глины. Я потерял свою личность, лишь тек и застывал в причудливых формах. Я был близок к вершине блаженства. Остался один шаг, но едва сознание покинуло меня, как вновь раздался громкий хлопок.

Алиса легко вскочила на ноги сама и помогла встать мне. Не зажигая свечи, едва накинув на себя халаты, мы поставили на праздничный стол плошки с рисом, молоком, сметаной и творогом. Я откупорил бутылку итальянского яичного ликера.

– Нет, Саша, лучше налейте водки. Напиток должен быть белым и обжигающим – это энергия «ян». А пища – белой и холодной – это «инь».

Я выполнил ее просьбу.

Алиса подняла керамическую стопку и, прочитав мантру, брызнула водкой в сторону огня. Мы выпили. Мои внутренности обожгло огнем.

Я взял щепотку риса и в свою очередь по бумажке прочитал мантру. Бросил несколько крупинок в чашу с водой. Мы поели, но немного, так, чтобы наши тела не отяжелели от пищи.

После, вновь обнажившись, мы начали обряд «линга», призванный охранить нас от нежити в наступившем году. Алиса взяла тесто, неиспользованное в дугжуубе и вылепила из него «торма». Эта фигурка олицетворяет зло и врагов веры. Мы на два голоса прочитали нужные мантры. Взяв с подставки ритуальный монгольский меч, я разрубил торма на двенадцать частей. Алиса каждый мой удар сопроводила звоном небольшого бронзового колокола и громким восклицанием. Закончив расчленение торма, я встал на колени и с поклоном отдал меч Алисе. Она приняла его и протанцевала несколько па, сильно ударяя босыми ступнями в пол и совершая при этом сложные маневры клинком. Окончив танец, отложила меч и принесла в жертву огню разрубленную торма.

Мы вновь сели на персидский ковер лицом друг к другу. Алиса принялась напевать тягучую степную песню. Я завороженно слушал.

Мне казалось, что вокруг меня безбрежная, бесконечная равнина, где понятие край не существует. И если ехать на лошади в одном направлении, то можно потратить на это путешествие всю жизнь, но так и не увидеть впереди ничего, кроме бесконечной степи. Показалось, исчезло само понятие времени, ибо кому придет в голову измерять вечность?

Тело мое стало невесомым, руки сами потянулись к ней. Губы нашли ее губы, которые пьянили сильнее вина и по-прежнему пахли медом. Мы перебрались в спальню. Алиса была зрелой женщиной, которая знает, чего она хочет, и умеет достичь этого.

Когда-то давно, летом, я видел, как дети из прибрежной деревушки на Сахалине наслаждаются морем. Мне было удивительно наблюдать за ними. То пускались они наперегонки, состязаясь в силе гребка и азарте. То мирно отдыхали, привольно раскинувшись на волнах. А то вдруг скрывались из виду, ныряя в сумрак моря, и глубина погружения зависела только от объема воздуха в их легких.

Как опытные пловцы – морем, так и мы наслаждались друг другом. Пространство утратило свою материальность, время – длительность, остались только чувства. И были эти чувства прекрасны. Подобно морской волне чувство радости синхронно зародилось в наших телах и душах и достигло своей вершины. А на подходе уже была новая волна…

В какое-то мгновение вечности, которой обернулась Новогодняя ночь, Алиса оторвалась от моих губ и перевернула меня на спину. Оказавшись наверху, она словно амазонка оседлала меня. Я рванулся, пытаясь сбросить наездницу, но нестерпимое острое наслаждение заставило мое тело подчиниться. В этот момент произошло одно из самых загадочных событий в моей жизни.

Огненная кобра выползла из моего крестца и устремилась вверх по спине. Каждым позвонком чувствовал я ее продвижение. Мое тело била крупная дрожь. Кобра добралась до шеи и проникла в мой череп, где раскрыла свой капюшон. Немыслимой яркости свет озарил комнату, на мгновение я ослеп, а когда зрение вернулось, выяснилось, что Алиса исчезла. Я продолжал чувствовать ее тело, но вместо Алисы сквозь плотно закрытые веки видел ослепительную Деву. Облик ее был непередаваемо красив и ужасен одновременно. Одну краску Создатель использовал для этого творения – белую. Однако, темными провалами казались глаза девы, а шевелившиеся, подобно змеям, волосы, были белее ее белоснежной кожи. Дева скалилась страшной улыбкой. При виде этой улыбки самый храбрый человек не сумел бы сохранить хладнокровие. В надежде отогнать морок, я открыл глаза. Белая Дева, со змеями вместо волос по-прежнему нависала надо мной. Прежний страх показался мне жалким, детским испугом, в сравнении с тем ужасом, что теперь завладел мною. Но, что самое удивительное, так это то, что на смену ужасу пришло новое чувство – высшей радости! Как будто где-то там в глубине своей души я был знаком с Белой Девой с самого своего рождения и всего годы своей жизни надеялся и ожидал ее появления. Ждал вот этой самой нашей встречи.

Не дольше секунды длилось дальнейшее, но до самых мельчайших деталей навсегда осталось запечатленным в моей памяти. Дева наклонилась ко мне и сильно поцеловала. Нечеловеческое блаженство волнами исходило от ночной гости. Ее острые как лезвия зубы ранили мои губы. Соленый вкус крови имел этот поцелуй. Вдруг мне привиделось, что и не Дева то вовсе, а Волшебная белоснежная птица… Пребывая в растерянности, я не знал, чего ждать дальше… и тот же миг дева-птица обернулась Алисой.

Спустя время, усталость заставила разомкнуть объятия. Я обессилено лежал рядом с Алисой и нежно гладил ее тело. Глаза ее были закрыты, она улыбалась. Мне захотелось услышать ее голос.

– Алиса, откуда вы, то есть ты, так хорошо знаешь буддийские обряды? Сегодня многое оказалось для меня новым. А я прочел множество воспоминаний путешественников, где описывались новогодние ритуалы.

– Спасибо, Саша, за то, что перешел на «ты». Я чувствую, что ты – очень дорогой мне человек. Да и обряд наш был не из Гелуг, а из другой школы.

– Расскажи, – попросил я.

– Среди сибирских лам в ходу история о том, как один из бурятских монастырей посетил махасиддх Сараха. И не просто посетил, а оставил линию посвящения в буддийскую тантру… Если точнее, Сараха передал одну из тантр, необходимую для достижения сиддхи бессмертия. У него интересная биография, рассказать тебе?

Вместо ответа я поцеловал Алису в плечо. Она рассмеялась. – Хорошо, слушай.

– В юности Сараха, как многие другие, изучал хинаяну, но через несколько лет обучения получил в медитации указание, что его настоящим учителем станет женщина-дакини. Сараха удивился, ведь до этого видения он ничего не знал о женщинах-учителях. Прошло время и однажды, когда он просил буддийское подаяние, в городе к нему подошли четыре красивые девушки. Девушки убедили Сараху отведать четыре чаши крепкого вина, после чего он понял, что они – дакини. С девушками Сараха постиг четыре безмерных состояния осуществления: радость, высшую радость, радость, что превыше всякой радости и синхронно появляющуюся радость. Так вот, главный секрет махасиддха Сараха в том, что только радость является ключом к физическому бессмертию. Некоторые ламы уверены, что Сараха бессмертен. Слишком много мест он посетил, делясь своей мудростью. Например, в королевстве Бутан Сараха известен как Друкпа Кюнле по прозвищу «Святой Сумасброд Драконовой Линии» – буддийский учитель школы Друкпа Кагью. Представляешь, за свое учение он взимал в виде платы чанг – тибетское пиво! А еще, согласно легенде, привел к просветлению целых пять тысяч женщин.

– Алиса – ты моя дакини, – с улыбкой сказал я, одновременно попытавшись привлечь ее к себе.

Алиса неожиданно отстранилась.

– Такими вещами не шутят. Кстати, меня зовут не Алиса, а Ляйсен.

– Красивое имя…

– Я рада, что тебе нравится. В переводе Ляйсен означает «первый весенний дождик». Моя мама была мать младшей дочерью тойона. Ее звали Наиля, и она была из древнего княжеского рода.

– Погоди, Наиля – по-русски будет подарок Бога или Дарья.

– Да, – Алиса посмотрела мне в глаза и засмеялась. – Папа называл маму Дашенькой. Они познакомились во время папиной командировки в Южную Сибирь. Он был в составе русской военной миссии, а дедушка вел с ним переговоры. После окончания переговоров Папа с мамой поженились, и родилась я. Буддийским ламой и настоятелем монастыря был брат деда. От него я узнала, что буддизм бесконечно разнообразен. Он привел меня к моему Учителю, там же в дацане меня посвятили в тайные тантрические практики.

– А Петербург… Как ты оказалась здесь?

Алиса стремительно перевернулась и села «по-татарски», поджав ноги.

– Саша, это неинтересный вопрос, ты сам можешь на него ответить. Если же тебе на самом деле интересно, как я попала на работу к Раифу Фанузовичу…

– Мне это совсем даже неинтересно!

– Так вот, если тебе интересно именно это, – произнесла с нажимом. – Все очень просто Раиф Фанузович знал моего отца. И давай больше не будем говорить о работе. Саша, я есть хочу.

Ее просьба прозвучала столь по-детски непосредственно, что моя совесть проснулась и сделала мне выговор.

– Извини меня, пожалуйста. Я был ужасно бестактным.

Мы поднялись с кровати и оделись.

– Ляйсен, я хочу спросить… Сегодня ночью случилось одно событие…

– Глупый, случилось только то, что должно было произойти. Белая Тара сама решает, к кому и когда прийти. Запомни ее мантру: «Ом таре туттаре туре мама аю пунья джняна пуштим куру сваха». Я не могу дальше об этом говорить, позже ты все поймешь сам.

– Пойду сварю кофе, – я постарался скрыть свои чувства, но мне это не удалось.

– Саша, чувствую, ты обиделся и очень даже зря. А кофе я люблю. Очень хочу выпить утром сваренный тобой кофе. Это очень романтично.

Я пошел варить кофе. На кухне царил страшный кавардак. Фома из ревности рассыпал по столу муку и вдобавок наследил на ней. Я мысленно поклялся, что надеру домовому уши, если он не наведет на кухне порядок. Судя по тому, что меня тут же укололо сожаление о данной клятве, Фома предупреждение услышал. Довольный этим фактом, я снял с огня турку и, сервировав столик, покатил его в гостиную.

– Ляйсен, кофе готов! Моя прекрасная княгиня, как ты предпочитаешь его пить?

– Подслащенный твоим поцелуем, милый!

Ляйсен легко подбежала ко мне и оказалась в моих объятиях. Я держал ее на руках и удивлялся легкости ее тела. Ляйсен поцеловала меня и губы ее пахли медом. От этого долгого поцелуя что-то начало просыпаться во мне и требовательно стучать в моих венах. Ляйсен, смеясь, со смехом отстранилась и, прижав пальчик, к моим губам приказала.

– Нет, нет, нет! Саша, мы будем пить кофе!

– Как прикажет моя прекрасная госпожа.

Мы пили кофе и болтали ни о чем. Какое все же блаженство – вот так пить кофе и говорить, говорить безо всякой самоцензуры. И слышать в ответ ее смех.

На столе оставалось много вкусных продуктов, и мы чудесно позавтракали.

Мне, как дипломированному врачу, очень понравились праздничные обряды, совершенные нами прошедшей ночью. Определенно, что-то в буддизме есть – замечательно кушать утром творог со сметаной, пить молоко. После новогоднего праздника чувствуешь себя помолодевшим на десяток лет. Как это отличается от традиционного «русского алкогольного заплыва», когда первую стопку выпиваешь 24 декабря, а 15 января с ужасом замечаешь, что уже не можешь остановиться. Неслучайно после нашего «праздника» для восстановления работоспособности требуются серьезные реабилитационные мероприятия…

Ляйсен подошла к камину. Я сел рядом и закурил. Угли в очаге стали багровыми, но синие язычки пламени временами вспыхивали в разных местах и тут же гасли.

– Огонь еще горит! – заметил я.

– Да… Все ритуалы завершены. Это была длинная и счастливая ночь.

История десятая. Каравелла «Санта-Мария»

I

– Как говорилось ранее, в экспедиции примут участие два новых судна: флагман – барк «Гиперборея» и судно сопровождения – шлюп «Северная звезда». При постройке сих плавательных средств учтены все достижения современной инженерной мысли, опыт отечественных и зарубежных полярных мореходов, прежде всего, норвежцев. Прочность исходных материалов многократно протестирована российскими экспертами из числа потомственных поморов, сведущих в строительстве кочей для полярных плаваний.

Для противления сдавливанию льдами корпуса обоих судов будут усилены не только на норвежский манер листами меди, но и суммарной эманацией магической энергии величайших кораблей всех времен и народов, тех, разумеется, что находятся в нашем распоряжении. Я не буду подробно останавливаться на их наименованиях. Это, как вы понимаете, есть государственная тайна, и разведки многих стран не пожалели бы золота, чтобы узнать ее. В настоящее время в цехах академического института материалов и сплавов происходит аккумулирование данной энергии. Этот процесс займет еще три месяца. После его окончания на Адмиралтейских вервях магическая энергия композитно, по принципу слоеного пирога, будет нанесена на корабли экспедиции.

Кроме вышеназванных мер, впервые в мире для дальней разведки толщины ледовых полей будут применены драконы. Боевая пара прошедших специальное обучение драконов из семейства «Archaeopteryx derkeinus» разместится на флагмане. Драконьи всадники собраны в отдельный отряд для осуществления дополнительной подготовки. Каждый из них прошел строгий отбор и имеет опыт автономных полетов на значительные расстояния. Весной следующего года они пройдут стажировку в нужных природных условиях – в Исландии, о чем достигнуто соответствующее межправительственное соглашение. Кельты – признанные мастера драконьих полетов – не признают иного обучения, кроме как из рук в руки, от учителя к ученику. Рекомендации гранд-мастеров будут учтены в процессе окончательного отбора пары основных драконьих всадников для экспедиции, равно как и пары их дублеров. К началу полярной навигации летная подготовка будет завершена.

Таким образом, подготовка русской полярной экспедиции осуществляется строго по утвержденному Его Величеством плану! Высочайшая комиссия не выявила никаких отклонений и недоработок и предлагает признать работу организационного комитета экспедиции под председательством барона Шмидта удовлетворительной!

Сквозь гром аплодисментов, увенчавших окончание доклада контр-адмирала Папанина «О ходе подготовки полярной экспедиции по прохождению Северного Морского Пути за одну навигацию» мне почудилось собственное имя. Что за ерунда этакая? Кто может в момент величайшего триумфа отечественной науки обращаться ко мне? Да еще здесь – в Большом зале Русского Географического общества? И все же, кроме выкриков: «Браво!» и «Россия вперед!», было явно произнесено мое имя!

Я огляделся по сторонам. На ряд позади и чуть левее моего кресла сидела красивая, изящно одетая женщина. Ошибиться было невозможно. Правильные черты лица, глаза глубокого карего цвета, длинные темные волосы, уложенные в строгую прическу. Это была она – личный секретарь адмирала по особым поручениям!

– Вы можете увидеть Раифа Фанузовича в курительной комнате библиотеки, – произнесла Алиса, едва наши глаза встретились, – Александр Стефанович, не утруждайте его ожиданием.

Никогда ранее меня не уведомляли о необходимости встречи столь бесцеремонно и не подгоняли столь деликатно, и, в тоже время, жестко. Бахметьев знал, кому поручить эту миссию. Любой другой посланник столкнулся бы с моим нежеланием иметь что-либо общее с рыцарями плаща и кинжала, но Алисе я отказать не мог. Тысяча вопросов готова была сорваться с моих уст, но зная всю бессмысленность их задавания, – все равно не ответит, – я молча стал пробираться к выходу из зала.

Библиотекарь, по всей видимости, была предупреждена заранее, так как безо всякого промедления провела меня в дальнюю часть книгохранилища, где и обнаружилась неприметная с виду дверь, ведущая в таинственную «курительную комнату». Бьюсь об заклад – мало кто из членов общества знает о ее местонахождении. Положа руку на сердце, за все время пребывания в Русском географическом обществе мне и не доводилось даже слышать о наличии курительной комнаты. Однако столица полна и более серьезных загадок.

Господин Адмирал был не один, компанию ему составлял высокий мужчина в штатском, богато украшенном платье. Его лицо показалось мне знакомым, но в тоже время я был уверен, что мы ранее не встречались.

– Добрый день, господин Любарский, – несколько недружелюбным тоном приветствовал меня адмирал.

Высокий мужчина продолжал глядеть куда-то вдаль и молча посасывать сигару, от приветствия он воздержался, что дало мне основание без промедления перейти к делу.

– Чем могу быть полезен?

– Россия нуждается в вас, господин капитан-лейтенант! – с пафосом произнес Бахметьев и повел головой из стороны в сторону, словно ему был тесен ворот адмиральского мундира.

– Ваше высокопревосходительство господин Адмирал, смею напомнить, что имею честь пребывать в звании лейтенанта медицинской службы запаса, впрочем, я готов сделать все, что в моих силах. Но что случилось, господин адмирал? Для чего понадобились услуги моей скромной персоны?

– Час назад вам присвоено очередное воинское звание капитана-лейтенанта императорского военно-морского флота России. Соответствующий приказ подписан, – продолжая глядеть в пространство, произнес высокий.

«Черт знает что! Очередная глупость, как, скажите, врач может быть капитан-лейтенантом? Капитаном медицинской службы – да. Кто у них документы готовит? Хоть бы в личное дело заглянули» – раздраженно подумал я, но благоразумно промолчал.

– Милостивый государь, дело, по которому вы вызваны, чрезвычайно секретное. На кону международный престиж России! – Бахметьев легко вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате, ловко обтекая препятствия, находящиеся на его пути. – Русская полярная экспедиция на грани провала!

Сказать, что услышанное поразило меня, значит ничего не сказать. Я был ошеломлен. В большом зале еще не успели стихнуть аплодисменты докладу контр-адмирала Папанина, утверждающего, что подготовка экспедиции успешно осуществляется согласно утвержденному ранее плану. Не верить Бахметьеву я не мог. Не способен он шутить подобными вещами. Несмотря на проснувшиеся любопытство, мне захотелось оказаться дома возле камина. И пропади пропадом тайны Российской империи! Они слишком опасны и дорогого стоят. Выбора у меня не было. Просто так в воинском звании не повышают.

– Кратко суть дела такова. Как вы знаете из доклада контр-адмирала Папанина, в области безопасности судов главная ставка делается на усиление корпусов эманацией магической энергии. Вам, пусть и медику, но все же служившему на кораблях, известно, что именно данная энергия делает возможным успех в рискованных предприятиях. Без нее корабли тонули бы и в финской луже. Неслучайно Петр 1 заказывал первые корабли у голландцев. Эта нация накапливала запасы морской магии столетиями!

Это был гениальный политический ход! Новый русский флот в магическом отношении оказался равным флоту шведскому. Это равенство, помноженное на русский боевой дух, привело нас к победе в Северной войне. Дальнейшие успехи русских мореплавателей в войнах и экспедициях позволили Империи создать небывалый ранее энергетический запас. Кровью и потом русских моряков оплачена каждая толика этого запаса, господин Любарский, кровью и потом! Но, оказалось, мало просто иметь большой запас морской магии, исследования наших ученых показали, что эта энергия имеет дифференциацию. Для успеха полярных экспедиций нам не хватало магии дальних странствий и великих географических открытий.

Мы не могли пойти по пути англичан, по сути, укравших ее у испанцев. Так называемый адмирал Френсис Дрейкус – обычный, в общем-то, разбойник, свои звания и ордена получил за то, что варварски счищал морскую магию с захваченных испанских галеонов и передавал ее в британскую казну. Ну а после гибели Великой армады англичанам досталось такое количество высокодифференцированной магии, что им ничего другого не оставалось, как стать великой морской державой!

Россия – цивилизованная страна. После долгих, скажем так, дипломатических усилий, к коим ваш покорный слуга имел самое непосредственное отношение, у Испанского двора была куплена и тайно доставлена в Санкт-Петербург одна из трех каравелл Кристобаля Колона. А именно, знаменитая «Санта-Мария». Это судно потенциально обладает таким запасом необходимой России высокодифференцированной морской магии, что страшно и подумать. Но перенести эту энергию на наши корабли не представляется возможным! В силу невыясненных обстоятельств каравелла больна! – Бахметьев устало опустился в кресло и посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом. – В этой папке вы найдете все необходимые подробности. Папку из комнаты не выносить, копии документов не делать. Читайте внимательно, так как более вы эти документы не увидите. Как вы понимаете, данной папки не существует. По прочтении оставьте ее на этом столе. Я не спрашиваю, как вы решите проблему, но капитан-лейтенант Любарский, вы обязаны решить ее в кратчайшие сроки!

– Ваше высокопревосходительство господин Адмирал, я ценю оказанное мне доверие, но, право, у меня нет уверенности, что моих скромных знаний и сил будет достаточно для решения существующей проблемы. Отчего бы не обратиться к более компетентным в данной области специалистам?

– К решению проблемы привлечены самые маститые сотрудники Императорской Военно-медицинской академии. Но, как вы понимаете, в этом деле мы не можем рисковать. Роман Федорович рекомендовал вас как человека сведущего и ловкого в решении деликатных проблем. Мы хотим, чтобы вы занимались данным делом параллельно с официальной группой медицинской академии, так сказать, самостоятельно. Подробности будете сообщать лично Роману Федоровичу, мы верим в ваш успех, – тихим голосом проговорил высокий, продолжая смотреть куда-то в сторону. – Вы согласны взяться за это дело?

Я понял, отчего его профиль показался мне знакомым. Это был патрон Русского Географического общества – Великий князь Константин.

– Да, Ваше Императорское Высочество, я согласен.

– Вот и хорошо. Роман Федорович, нас с вами ждут в Зимнем дворце, да и господину Любарскому, по всей видимости, не терпится приступить к делу.

II

После того, как Великий князь и адмирал вышли, я достал из стоящей на столе коробки кубинскую сигару и раскурил ее. Ничто так не помогает собраться с мыслями, как хорошая затяжка!

Папка была обычной: картонная с завязками, она ничем не отличалась бы от тысяч себе подобных, если б не строгая надпись: «Р.Ф. Бахметьев. Для личного чтения». Не «для служебных целей» или «строго секретно», а для личного, его, Бахметьева, между прочим, адмирала по особым поручениям, пользования! Скромно и честно, без игр в дешевую патетику и ложный патриотизм, что не могло не внушить мне новые чувства в отношении глубокоуважаемого Раифа Фанузовича.

Находящиеся в папке машинописные листы, кроме ранее сообщенной Бахметьевым информации, а он лишь почти дословно процитировал аналитическую справку некого профессора Истомина, содержали выписки из истории болезни и протоколы медицинских консилиумов. Как всякая медицинская документация, написаны они были «для прокурора».

Этот литературный стиль прививают студентам-медикам во время обучения в университете. Ибо в руководстве сказано, что «врач в ответе не только и не столько за то, что он сделал, но более за то, как он отразил в соответствующей документации свои профессиональные действия и мотивы, а именно помыслы, к поступкам приведшие». В соответствии с буквой и духом сего указания историю болезни врач пишет не для того, чтобы коллега в будущем мог учесть опыт лечения данного пациента для оказания ему более эффективной помощи, а для чиновников судебной системы. Чиновники эти, как известно, судят исходя из буквального смысла того, что написано в документе. Вот и внушают с кафедры убеленные сединами профессора первокурсникам, будущим врачам основное правило заполнения медицинской документации: «Записи следует делать в расчете на то, что читать их будет прокурор и все написанное вами будет использовано против вас».

Выписки и протоколы из папки Бахметьева были ярчайшим следствием этого правила. И написано вроде много, и почерк разборчивый, кое-где и вовсе машинописные фрагменты встречаются, и даже мне, дипломированному врачу, понадобились определенные интеллектуальные усилия для того, чтобы понять, о чем, собственно, идет речь.

Все оказалось предельно просто и в то же время крайне загадочно. По прибытии в Кронштадт каравелла «Санта-Мария» была тщательнейшим образом обследована, о чем свидетельствует выписка за № 1 от 12 ноября прошлого года. Комиссия в составе доцентов Петрова и Рыбаковского под председательством профессора Шлейссера отклонений от нормы не обнаружила.

Спустя семь дней каравелла была осмотрена представителями Академического института материалов и сплавов ведущим научным сотрудником Сидорчуком и младшим научным сотрудником Яблочковой. Цель осмотра: подготовка к аккумулированию донорской морской магии. Вывод: осуществить данную процедуру не представляется возможным вследствие болезни донора, т.е. каравеллы «Санта-Мария» (см. выписку № 2).

Выписка из решения ученого совета Императорской Военно-медицинской академии от 24 ноября содержит информацию о вынесении строгого выговора доценту Петрову «за допущенную служебную халатность». Интересно, в чем эта халатность проявилась, и почему нет выводов относительно доцента Рыбаковского и профессора Шлейссера? Ага! Основанием для принятия Ученым советом решения послужила докладная этого уважаемого профессора от 18 ноября. То есть, свой пасквиль Шлейссер написал за сутки до осмотра каравеллы сотрудниками Академического института материалов и сплавов, во что мне лично слабо верится. Уж скорее, докладная написана задним числом, чтобы спасти реноме Военно-медицинской академии. Впрочем, неважно. Противно, конечно, но неважно.

Заключение врачебного консилиума под председательством академика Бомелия, профессора, доктора медицинских наук, заслуженного деятеля науки и прочая, прочая. Итак: «… на деревянной фигуре Девы Марии, украшающей нос корабля, обнаружены повреждения твердых тканей, а именно в левой подвздошной области данной фигуры не хватает двух деревянных, из ствола груши, пластин размером десять на двадцать сантиметров каждая. Кроме этого, четыре пластины аналогичного размера, находящиеся по периметру раны, имеют механические повреждения, нанесенные твердым, возможно, металлическим предметом. О чем свидетельствует характер царапин… ».

Получается, Некто проник на охраняемую, как зеница ока, территорию и неким «твердым, металлическим предметом» (ломиком, что ли?) отковырял на память фрагмент обшивки «Девы Марии». Читаю дальше: «…полученные механические повреждения явились причиной развития у каравеллы лихорадки по типу…», «… состояние тяжелое…» «…до нормализации состояния пациентки привлечение ее для донорства не представляется возможным». Значит, состояние каравеллы усугубилось инфекцией, проникшей в раны. Да, плохи ее дела. Чем же лечат нашу испанскую надежду?

Ответ, содержащийся в последующих документах, меня обескуражил – ничем и никак! Да, именно так, по большому счету, уважаемые коллеги были более озабочены спасением собственной репутации и сведением научных счетов – смотри документы №№ 7, 8, 9 и 16! Состояние каравеллы между тем последовательно ухудшалось.

Дело не могло и далее спускаться на тормозах, слишком важна была «Санта-Мария» для российского флота. Дело взяли на контроль на самом верху: «Докладная записка на имя министра здравоохранения Российской империи князя Бобринского от 04 марта». В общем-то, никакой новой информации эта отписка не содержала. Констатация ранее известных фактов и заумные рассуждения, имеющие цель снять с себя ответственность и выбить дополнительные ассигнования на академию.

А вот это уже интереснее – реакция министра. Документ № 22. «Выписка из решения ученого совета Императорской военно-медицинской академии от 10 марта… Включить в состав консилиума академика Мкртчяна, профессора, доктора медицинских наук, заслуженного деятеля науки и прочая, прочая».

Это какой же Мкртчян, уж не тот ли, что оперировал почившего в бозе Павла V, отца нынешнего Государя Императора? Темная была история, поговаривали даже, что помогли нестарому, в общем-то, Императору освободить престол для сына. Так ли это, не знаю. История болезни Павла V, была, как водится, засекречена, и ознакомиться с ней не представляется возможным. Однако, общеизвестен факт, что господин Мкртчян, вскоре после смерти именитого пациента стал академиком и директором крупной клиники в столице.

«Докладная записка на имя министра здравоохранения Российской империи князя Бобринского от 14 марта. Лично в руки. От академика Мкртчяна». Похоже, министр решил подключить личного соглядатая. Что же предлагает глубокоуважаемый академик? «… считаю целесообразным немедленное хирургическое вмешательство». Просто и определенно – резать. Почему же на докладной нет резолюции министра или это не его человек? «…оперативный доступ обеспечить разрезом по ветерлинии, использовав ее в качестве аналога linea alba…». Стоп! Вот и ответ на вопрос об отсутствующей резолюции. Разрез по «белой линии», показывает, что академик придерживается старого хирургического правила – все, что покраснело надо вскрыть, что посинело – отрезать! Нет, я понимаю: «Большой хирург – большой разрез!», но что же останется от каравеллы, если ее располосовать по ватерлинии?

Документ № 30-А «Докладная записка на имя министра здравоохранения Российской империи князя Бобринского от 14 марта. Лично в руки. От академика Бомелия». Ну вот, появилась интрига и пошла более сложная нумерация бумаг, к слову документа № 30-Б в папке нет! «… по мнению экспертов целесообразно продолжить курс консервативного лечения. Список необходимых документов прилагается». Лекарства, как водится, очень дорогие и очень заграничные. Не боится же академик столь явно лоббировать европейских негоциантов-фармацевтов? И опять нет резолюции министра.

А ведь князь Бобринский оказался меж двух огней! Один академик рекомендует резать, причем радикально, а другой лечить консервативно и весьма дорого. Попробуй тут прими решение, особенно если сам заканчивал механический факультет университета и в медицине понимаешь, как свинья в апельсинах. Отвечать-то ему, Бобринскому!

Больше в папке документов не было. Я аккуратно сложил листы и завязал тесемки морским бантовым узлом. Чувствовал я себя не лучшим образом, от длительного сидения за столом болела спина, и глаза, признаться, устали.

Решив, что больше в этой комнате мне делать нечего и, оставив, как и приказал Бахметьев, папку на столе, я направился домой. И через две четверти часа уже сидел в своем уютном кресле у камина, наслаждаясь свежезаваренным цейлонским крупнолистовым чаем.

III

Шахматные маэстро считают, что плохой план партии лучше, нежели отсутствие оного. Прежде всего, я составил список вопросов, на которые хотел бы иметь ответы:

Каково клиническое состояние пациентки на данный момент времени?

Что требуется предпринять для лечения больной?

Как добиться осуществления требуемого лечения?

Первые два вопроса, хотя и бросали вызов моей профессиональной ситуации, не очень меня тревожили. Дипломированный врач, настоящий ученый, коим без ложной скромности я себя считал, не может пугаться заболевания пациента. В конце-то концов, холодная сталь клинического мышления, помноженная на богатый профессиональный опыт и энциклопедический кругозор, рассечет самую сложную проблему на задачи, требующие лишь технического решения. Нужно лишь получить больше достоверной информации, обязательно самому осмотреть пациентку. Это представлялось трудным, однако выполнимым.

Третий вопрос повергал меня в отчаяние! Как гласит народная мудрость: «Если пациента не лечат, значит, это кому-то выгодно». Здесь же выгоды, несомненно, были от лечения, но пациентка могла умереть, так и получив помощи. А все оттого, что лекарей обнаружилось слишком много, целых два академика от медицины, и только один мог уйти с поля научного ристалища со щитом, карьеру проигравшего можно было считать законченной. Вот и сцепились академики в мертвом захвате. Чем дольше я размышлял, тем яснее понимал, что повлиять на двух взбесившихся и сцепившихся в подковерной схватке академиков невозможно! Слишком велики ставки в этой игре, слишком многое поставлено на кон. Да и небезопасно третьему вмешиваться в битву титанов, каждый из которых столь могуч, что может, походя, размазать и значительно более серьезную фигуру, нежели моя.

Что ж, слаб человек, когда одинок, и непобедим – если имеет сто друзей. Друзья у меня, слава Богу, имелись и были это такие люди, такие люди – ого-го какие! «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, чего ты стоишь» – утешившись этим мудрым высказыванием предков, я лег спать и вскоре видел тревожные, сумасбродные сны, так, находясь во власти Морфея, мой ум бессознательно продолжал искать решение задачи.

Как ни странно, но проснулся я отдохнувшим и полным энтузиазма. Хороший завтрак, состоящий из бекона, яиц, сваренных «в мешочек», и настоящего сыра «с дырками» подняли мое настроение на недосягаемую высоту. Даже домовой Фома, умудрившийся за ночь сквасить все молочные продукты, находившиеся дома, не смог его испортить, хотя и пришлось пить кофе без сливок.

За завтраком я прослушал последние новости, – власти наперебой расхваливали подготовку к полярной экспедиции. И ни слова, ни единого намека на случившиеся затруднения!

После, уже сидя в кресле возле камина со второй чашкой кофе и сигарой, я написал телеграмму Подхалюзину следующего содержания: «Дорогой друг! Мне крайне необходимо получить прикомандирование к группе академика Мкртчяна. Вопрос жизни и смерти. К сожалению, не могу тебе всего рассказать, т.к. это не моя тайна. Искренне твой, Александр Любарский».

Мне захотелось, чтобы Фома отправил телеграмму, о чем я незамедлительно его информировал. Конечно, отправка корреспонденции не является обязанностью домового, да и птиц они боятся. Однако и сливки ночью не сами собой скисли! Фома, понимая, что я имею право на месть, побурчал, побурчал, а распоряжение выполнил. Я не способен долго злиться на кого бы то ни было, а тем более на домового, и вскоре в знак дружбы мы с Фомой принялись играть в шахматы.

Фома жульничал. Интеллект домовых изрядно уступает человеческому и в честной шахматной партии у домового нет против меня ни малейшего шанса. Именно поэтому Фома использовал в игре свои способности к телепатии и эмпатии. Другими словами – жульничал! Это самое верное определение его жалких попыток узнать мою стратегию, прочтя мысли, и избежать немедленного разгрома, внушив мне чувство сострадания к своей никчемной персоне. От безоговорочного поражения Фому спасла почтовая ворона, доставившая ответ Подхалюзина.

Мой друг был краток, и все же телеграмма содержала исчерпывающую информацию. Я без промедления приступил к сборам. Ехать предстояло в Университет, поэтому я выбрал, как и приличествует врачу, пусть скромное, но официальное платье. Костюм-тройка, сорочка тончайшего шелка, консервативный галстук в широкую полоску, минимум украшений – вот и все, что я себе позволил. Довершили мой наряд: академическая мантия из черной шерсти, длинный завитой парик и треуголка с кисточкой. Возможно, это не очень удобная одежда, но таковы традиции Высшей школы.

IV

Через два часа с небольшим я подошел к 15-му павильону больницы имени Великого Императора, на базе которой располагается медицинский факультет нашего университета. Георгий Подхалюзин ждал меня на крыльце. Мой друг был одет в такую же, как у меня, мантию. Ее свободный покрой был Георгию к лицу, так как маскировал чрезмерную полноту. Подхалюзин выглядел солидно и респектабельно, как и полагается не просто врачу, но профессору. Он был трезв, импозантно курил сигару и беседовал с дамой, если не ошибаюсь, младшим бухгалтером. По роду службы Подхалюзин вынужден общаться со многими людьми. Баронесса смотрит на это сквозь пальцы, понимая, что ее Георгий хотя и производит впечатление человека легкого в общении и несколько неразборчивого в связях, на самом деле является образцом мужа и семьянина.

За спиной Подхалюзина на балконном парапете стояла забытая кем-то бутылка крымского шампанского.

Собеседница Подхалюзина была недурна собой, немолода, но и старой назвать ее язык не повернется. Она находилась в том чудном возрасте, когда женщина уже не испытывает романтических иллюзий в отношении мужчин, но сама еще способна с помощью гламурной магии превратить себя в произведение эротического искусства. Я вспомнил, что зовут ее Ольга Павловна, что она разведена и, согласно утверждениям сплетниц, весьма неравнодушна к мужскому полу. Конечно, я, как человек интеллигентный, сплетни не люблю и распространителей их презираю. Одинокая женщина зачастую является беззащитной жертвой, обидеть которую легко, а выступить на ее защиту некому. Еще я вспомнил слухи, что Ольга Павловна без ума от крымского шампанского. Эту привычку я нахожу романтичной и целомудренной. Только чистая натура может из всех алкогольных напитков отдавать предпочтение столь изысканному вину, которое, к тому же, скорее веселит, нежели пьянит. Знакомые гусары рассказывали, что им решительно нельзя напиться до потери контроля. Да и я, помнится, в молодости экспериментировал…

До моего появления Георгий и Ольга Павловна обсуждали какие-то деловые вопросы, этот вывод я сделал по неловкому молчанию, которое наступило, едва пара заметила мое приближение.

– Здравствуй, Александр, – Георгий сдавлено кашлянул, причиной чему, по всей видимости, стал сигарный дым, и протянул мне руку.

Невольно я отметил, что другой рукой он обнимает даму за талию. Впрочем, погода стояла прохладная, и это выглядело весьма невинно, по-товарищески. Мы поздоровались. Разговор, едва начавшись, прервался длинной паузой. «Определенно обсуждали проблему финансирования науки», – подумал я и деликатно решил отойти, чтобы дать им время договорить.

– Кто-то оставил бутылку крымского шампанского прямо на парапете, прямо некультурно так. Интеллигентный человек не мог бы такого допустить, распивать алкогольные напитки на глазах у студентов! Наверное, молодежь амуры здесь разводила. Воистину, когда бурлят гормоны, недостатки семейного воспитания становятся особенно заметны. Пойду, скажу консьержу, чтобы убрали, – я уже собирался претворить свой деликатный план в жизнь, когда дама вдруг зарделась, и, неловко пожав на прощание руку Подхалюзина, поспешила прочь от павильона.

– М-м-да… – протяжно выдохнул Георгий и отчего-то с неожиданным нажимом произнес. – Пошли!

Обескураженный происходящим, а я решительно не мог найти объяснений эмоциям моего друга, и молча проследовал вслед за ним в здание. К счастью, Подхалюзин быстро перестроился на деловой лад.

– Только что закончилась защита магистерской диссертации в Ученом совете. Сейчас начнется банкет, на котором и будет возможность совершить проход для решения твоей проблемы.

– Какой проход? Как это поможет?

– Нет времени объяснять – заходим!

Присоединившись к струящемуся из зала Ученого совета потоку профессуры, мы вошли в банкетный зал. Он был полон! Двумя длинными рядами стояли столы, сплошь заставленные всевозможными яствами и напитками. Чего там только не было! Блюда с тарталетками, наполненными всевозможными салатами, бочонки с черной и красной икрой, заливная рыба, украшенная зеленью, зажаренные целиком поросята, фаршированные гречкой с грибами. От созерцания этого изобилия меня оторвал Подхалюзин.

– Порядок, я нашел все, что нам нужно – шустовский коньяк! И заметь, этот чудный напиток представлен купажом коньячных спиртов, выдержанных по классической технологии в дубовых бочках не менее десяти лет! – Георгий протянул мне коньячный тюльпан. – Ну, прозит! Ты тут не скучай, а мне надо кое с кем переговорить. И главное, Александр, прибереги наш коньячок, прибереги!

Последующие полтора часа я наблюдал, как Подхалюзин кое с кем обсуждал вопросы. Кое-кого было довольно много – и с каждым он выпивал, каждого обнимал, для каждого рассказывал нечто смешное. Сколь тяжела участь руководителя в нашей стране! Мне подумалось, что на командные посты необходимо назначать людей, исходя из данных медицинского осмотра, в которых первейшее внимание обращать на показатели печеночных проб. Ведь, как известно, в России вопросы «без смазки» не решаются.

– Ну, давай выпьем и пошли. Время прохода, – Подхалюзин плеснул коньяка из заветной, охраняемой мною бутылки и залпом выпил. – Пошли.

Перемещался Георгий легко и даже с некоторой грацией, словно кашалот, вырвавшийся на океанский простор. Я поспешил за ним. Идти было недалеко. По другую сторону стола среди небольшой группы стоял ректор. Подхалюзин, не сбавляя скорости, врезался в эту группу и, совершив своим мощным животом ловкий маневр, переместил большую часть окружавших ректора людей нам за спину.

– Юрий Михайлович, позвольте засвидетельствовать почтение. Защита прошла просто великолепно, это не первый мой ученый совет, но именно с вашим приходом в Университет… – без остановки источал изысканные комплименты Подхалюзин.

Я был поражен новым для меня талантом моего друга. Георгий, по моим представлениям, был настоящий казак: брутальный и прямолинейный, как пика. Казалось, само понятие гибкость было чуждо его неугомонной натуре. И вдруг выяснилось, что он весьма ловок в обхождении с вышестоящими!

– Позвольте, Юрий Михайлович, представить вам будущего сотрудника нашей кафедры Александра Стефановича, он…

– Полно, Георгий Владимирович, слышал я о вашем Любарском. Давайте, господа, лучше выпьем, только вот коньяку я не вижу, – ректор сокрушенно пожал плечами.

– Сию секунду, Юрий Михайлович, сию секунду, – старенький профессор с кафедры нормальной анатомии по-мальчишески задорно кинулся к столу за коньяком и через мгновение с довольным видом наполнил рюмку ректора. – Пожалуйте, наилучший шустовский коньячок-с и лимончик вот на блюдечке, лимончик-с!

– За науку, Георгий Владимирович! – произнес тост ректор и чокнулся с нами.

Выпили. Юрий Михайлович закусил долькой лимона. Зажмурился от удовольствия.

– Хорош! А о просьбе вашей я уже знаю, Ольга Павловна подходила, хлопотала. Университетское командировочное предписание для доктора Любарского можете получить в канцелярии, я его подписал.

– Огромное спасибо, Юрий Михайлович! – хором сказали мы с Георгием и, пятясь, отошли, сделав ректора доступным для остальных просителей.

– Монстр! – с чувством произнес Подхалюзин и кивнул в сторону – Пойдем спокойно выпьем!

– Георгий, а кто монстр – ректор или она?

– Не вопрос, ты лучше пей и иди, а мне надо еще кое-какие дела утрясти, – Подхалюзин выпил очередную порцию коньяку и задал вопрос в пространство. – Где-то я видел бутылку крымского шампанского?

Увидев, что взор Подхалюзина приобрел знакомую мне характерную задумчивость, я поспешил в канцелярию.

V

Утром следующего дня я проснулся не в лучшей форме. Болели печень и голова. Радовало лишь наличие документа, подтверждающего мое прикомандирование к группе академика Мкртчяна. Я вспомнил, что фамилия защитившегося вчера коллеги была Оганесян, и подивился ловкости Подхалюзина – так все устроить! Но какова Ольга Павловна, кто б знал!

Я выпил стакан огуречного рассола, стоящий на прикроватном столике: «Молодец, Фома, уважил!».

На подоконнике лежала секретная телеграмма от Бахметьева. Сегодня в 14 часов министерское совещание, приглашены обе конкурирующие академические группы. До этого исторического события, в восемь утра пациентку в своей клинике осматривает академик Бомелия, в одиннадцать ту же процедуру, но в Адмиралтейских доках осуществляет Мкртчян.

Из телеграммы следовало, что пациентка находится в двух разных местах, а именно в клинике Бомелия и в доке, чего, конечно, не могло быть. Я знал, что это лишь кажущийся парадокс. Каравелла находилась в доке и нигде более. Там Мкртчян и собирался ее осмотреть перед сегодняшним совещанием. Академик Бомелия, в свою очередь, использовал новаторский прием «лекарского замещения», когда вместо каравеллы в клинику поместили пациентку по имени Мария. Идея этого приема заимствована из гаитянской магии Вуду. Различие же заключается в том, что жрецы, насылая порчу, замещают живого человека куклой, а врачи для лечения используют обратную аналогию. Несомненно, работать с одушевленной пациенткой к тому же в условиях стационара комфортнее. К слову, адаптация данного приема к Российским условиям – заслуга научной школы академика Бомелия.

Сливки вновь оказались кислыми, но мне было не до подобных мелочей – следовало спешить. На скорую руку позавтракав овсяной кашей, блинчиками с брусничным джемом и выпив большую чашку кофе без сливок, я отправился в клинику Бомелия. Очень важно было попасть на профессорский обход.

Профессорский обход – величайшее достижение медицины. Ритуал, отточенный за многие века до совершенства. Это действо неизменно производило на меня огромное впечатление. Завораживающее зрелище! Сотрудники клиники были пунктуальны. Ровно в восемь утра к больной подошли лечащий врач и заведующий отделением, поинтересовались, как дела и как бы между делом, но с придыханием, подчеркивающим всю неординарность предстоящего события, сообщили, что через минуту больная будет проконсультирована самим профессором. Фамилию оного не сообщили, словно это единственный настоящий профессор в целом мире! Пациентка начала тревожиться в ожидании появления светила. Профессор между тем задерживался. И вот, после продолжительной паузы в палату вошли несколько доцентов и, словно гвардейцы в почетном карауле, замерли у дверей. Прошло еще несколько минут. Пульс пациентки достиг рекордной отметки и количеством ударов в минуту сравнялся с пульсом спортсмена олимпийца в момент установления нового рекорда. Обильный пот выступил на лбу больной. Она уже не в силах унять сердцебиение, напряженно всматривалась в двери палаты. Один из ранее вошедших доцентов, ориентируясь на только ему ведомые знаки, распахнул дверь и в то же мгновение в помещение вошла большая группа людей во главе с Ним – профессором!

Высокий, убеленный красивыми сединами мужчина – академик Бомелия, профессор, доктор медицинских наук, заслуженный деятель науки и прочая, прочая, подошел к пациентке и взял ее руку.

– На что жалуетесь, голубушка? – спросил он ласковым голосом, одновременно считая частоту сердечных сокращений, определяя частоту дыхательных актов, осматривая глазные склеры, кожные покровы, слизистые и прочая-прочая.

Пациентка и все присутствующие благоговейно затаили дыхание. Через минуту Бомелия отпустил руку пациентки, давая тем самым разрешение дышать. Один из студентов поспешно выбежал в коридор и надрывно закашлял. Остальные сомкнули ряды.

– Ну-с, начнем! – обернулся профессор к сопровождающей его свите, так и не дождавшись от пациентки ответа.

В палату все еще продолжают входить люди: руководители клиники, доценты и ассистенты соседних кафедр, врачи отделения, прикомандированные специалисты из других больниц, наконец, студенты разных курсов. Количество людей в помещении превысило всякое мыслимое количество. Многие не поместились в палату и остались в коридоре, завидуя тем счастливчикам, что могли лично не только слышать, но и видеть консультацию маэстро.

– Ну-с, докладывайте! – вновь обратился к свите профессор, вытирая руки о белоснежное, накрахмаленное полотенце, поданное одним из ассистентов кафедры.

– Профессор, – скорее слабо простонала, нежели сказала, наконец-то собравшаяся с мыслями пациентка.

Она попыталась поймать руку профессора, она мечтала задать вопрос. Все – тщетно! Ее никто не услышал.

Начался доклад клинического случая. О пациентке теперь говорили только в третьем лице, словно она не присутствовала. Врачи священнодействовали, общаясь друг с другом по сложной, запутанной схеме на непонятном, мертвом языке. После длительного обсуждения они, в конце концов, пришли к единому мнению. Радость озарила их лица. Но не тут то было. Профессор хмурился, недовольно покачал головой и бросил в бой свою гвардию – доцентов. Неспешно, по очереди, словно линейные корабли вышли они на дистанцию прицельной стрельбы и смели все аргументы, выдвинутые практиками здравоохранения. Врачи были в панике, они унижены и раздавлены. В глазах студентов чертиками заплясали смешки. Профессор взглядом триумфатора окинул всех присутствующих и, подводя черту обсуждению, произнес магическую формулу – диагноз.

– Так-то, голубушка, – вновь обратился он к пациентке. – Теперь все будет хорошо, если будете выполнять все врачебные рекомендации, то скоро пойдете на поправку.

И от этой долгожданной фразы больной стало еще тревожнее. Она почувствовала, что полностью находится во власти этих людей в отутюженных белых халатах. Она смирилась с этим и уповала на мудрость и всесилие врачей в целом и, в особенности, этого – с добрым лицом и внимательным взглядом – профессора.

Академик Бомелия провел обход мастерски. Вот ведь и годы идут, и обходов этих видел уж и не счесть сколько, а волновался, словно первокурсник.

Больше мне в клинике было нечего делать и я, поспешно сняв халат, помчался в доки.

С самого начала все пошло наперекосяк. Мы долго шли между складами и причалами. Отчего-то сам академик Мкртчян и сопровождающие его лица были без халатов. И самой палаты не было. Каравелла находилась в сухом доке, никак не отгороженном от остальных. По правому борту ниже ватерлинии зияла полутораметровая дыра. Область вокруг выглядела подозрительно – то ли обгорела, а может была поражена неким веществом. Ближе к корме виднелись еще несколько пробоин. Увиденное мне решительно не понравилось. Я не мог предсказать скорость распространения недуга. Кроме того, возле «Санта-Марии» не было ни охраны, ни даже медсестринского поста. «Неудивительно, что ее ранили», – подумал я, настраиваясь на ритуал профессорского обхода.

Академик приблизился к пациентке. Внимательно осмотрел рану. Надул щеки, недовольно хмыкнул и стремительно пошел обратно. Свита устремилась за ним следом.

И это все! Ни одного слова! Вопиющее нарушение ритуала! Я был разочарован и рассержен.

Ровно в 14 часов большой круглой аудитории Императорской Военно-медицинской академии две армии врачей сошлись для решительного сражения. Соратники, ученики, поклонники академика Бомелия, на правах хозяев заняли правый сектор, где кресла были недавно отремонтированы и меньше дуло из окон. Бойцы и офицеры академика Мкртчяна, вынуждены были довольствоваться худшей диспозицией. Как только расселись, ассистенты кафедр бросились в бой, принявшись вполголоса доказывать равным себе оппонентам правоту своих учителей. Сами академики и окружавшие их доценты хранили холодное молчание.

Министра не было. Шоу затягивалось.

Бомелия, слегка повернувшись, выстрелил глазами в Мкртчяна, тот надул щеки и принял вызов. Разговоры стихли. В наступившей тишине академики сверлили друг друга свирепыми взорами.

Спустя час пришло сообщение: «Министр на приеме в Зимнем дворце. Передал, что ждать его не следует, так как совещание переносится». Хозяева, возглавляемые Бомелия, покинули помещение первыми. Группа Мкртчяна поспешила следом.

Я был уничтожен: «Неужели глупость является неотъемлемой характеристикой жажды власти? Отчего забота о своих корыстных интересах важнее объективных интересов дела? Неужели правы сторонники доктора Фрейда и человек подобен ящику Пандоры, где за лаковым фасадом скрываются звериные инстинкты?» – предался я горестным размышлениям, анализируя сложившуюся ситуацию. Министр испугался и не пришел, академики же настолько возненавидели друг друга, что не произнесли ни единого слова. Надеяться на благополучное разрешение ситуации официальными инстанциями было, по меньшей мере, смешно. Оставалось надеяться только на себя. Но что же делать? Столько усилий потрачено напрасно!

Впрочем, толк от прикомандирования все же был. У ассистента Мкртчяна, молодого парня лет двадцати пяти, я выпросил под предлогом написания командировочного отчета на час историю болезни и скопировал листы, на которых в натуральную величину были изображены раны каравеллы.

После окончания этой кропотливой работы, выполнение которой успокоило мои нервы, я вернул документ коллеге. Если нельзя действовать через официальные структуры, придется побеспокоить друзей. Я спустился на первый этаж в почтовое отделение при Академии, написал несколько слов на бланке и оправил срочную телеграмму.

VI

Вечером того же дня я вошел в таверну около Сенной площади. Получивший мою телеграмму Федор Кузнецов уже ждал меня. Он сидел за столиком возле камина. Я поздоровался с товарищем и заказал пару пива. Федор заказал к пиву раков, сваренных с укропом. Некоторое время в молчании мы наслаждались трапезой.

После того, как голод был утолен, я заказал еще пару пива и рассказал Федору историю с каравеллой. Конечно, Бахметьев категорически запретил посвящать в нее кого бы то ни было. Но, во-первых, в России государственные тайны всегда становятся достоянием общественности. Так принято. Во-вторых, если Бахметьеву что-то не нравится, пусть сам и лечит чертову каравеллу. Я же буду поступать так, как считаю полезным для дела, и плевать на эту игру в шпионов!

– Федор, можете ли вы изготовить такие пластины? – я показал подьячему копированные из истории болезни листы. – Только точно по размеру!

– Господин доктор, реставраторы входят в цех подьячих. Но, как понимаю, заказ является особо секретным, поэтому я сам изготовлю необходимые пластины. К тому же точная спецификация у нас есть.

– Точная что? Приношу извинения, но я гуманитарий и не понимаю технических терминов.

– Спецификация – это количество, все размеры и характеристики материала требуемых изделий.

– Помилуйте, откуда?

Федор улыбнулся мне, как больному ребенку и пояснил.

– На западе это называют промышленным шпионажем. Мы, подьячие, предпочитаем выражение: «предварительная работа с потенциальным заказчиком». Видите ли, наш цех стремится обеспечить своих мастеров максимальным числом заказов, а есть работа, для успешного осуществления которой необходимо запастись редкими материалами или подготовить специфический инструмент. Цех вознаграждает стремление некоторых чиновников поделиться информацией об авариях, требующих незамедлительных ремонтных работ.

– Воистину, российский чиновник лучший в мире! Брать взятки за информацию о своих потребностях и проблемах!

Федор поморщился.

– Т-с-с! Господин доктор, лучше вернемся к нашим баранам.

– Да, я с вами совершенно согласен! – мне понадобилась пауза, чтобы продолжить. – Федор, мне необходим ваш совет. Я намерен сам лечить каравеллу, для чего, собственно, прошу вас изготовить пластины. Одному мне не управиться. В силу известных обстоятельств я не могу взять в помощь медицинскую сестру. Конечно, Дарья как дипломированный специалист согласилась бы мне ассистировать, но вмешивать женщину в столь рискованную историю?

– Александр Стефанович, – прервал мой путаный монолог подьячий, – Я с удовольствием помогу вам в этом благородном деле. К тому же, наши старейшины считают, что благополучное завершение дела будет хорошей рекламой цеху.

Федор крепко пожал мне руку.

– Однако, господин доктор, что именно вы планируете делать?

– Я, Федор, для лечения раны думаю применить пластику. Вы изготовите имплантаты согласно имеющейся у вас спецификации. Затем мы закрепим их при помощи специального клея.

Подьячий кивнул.

– Разумею, уже двести лет мы используем столярный клей, – и после паузы задумчиво продолжил. – Но я не уверен в том, что он подойдет для этой цели.

– Федор, вы по-настоящему благородный человек, вы готовы делиться секретами цеха безо всякой для себя корысти! Позвольте, я пожму вашу руку!

После рукопожатия я заказал еще раков, сваренных с укропом, сухарики с чесноком, сырную тарелку, подкопченную рульку. И еще – пару пива.

Я стараюсь ограничивать свое питание вечером. Всякий образованный человек, а тем более врач, должен следить за своим здоровьем. А поддержание стабильного веса –важнейшая в этом плане вещь! Неслучайно, величайшие врачи древности выводили свойства человеческого характера из соотношения роста и веса.

– Как вы, Федор, знаете, я много лет жил на Восточных окраинах Империи. В одной из экспедиций мне довелось познакомиться с удэгейскими шаманами и даже подружиться с одним из них. Это долгая история и сейчас не время ее рассказывать. Так вот, этот самый шаман научил меня секрету изготовления рыбьего клея. Удэге тысячу лет используют этот клей при строительстве лодок.

Услышав мои слова, подьячий вмиг подобрался, внимательно посмотрел на меня и серьезным голосом спросил.

– У вас есть спецификация этого клея, и вы можете рассказать технологию его изготовления? Насколько я понимаю, речь идет о знаменитом «морском лаке»? Во всей Европе не умеют варить ничего подобного.

«Удивительнейший все-таки Федор человек, сколь бескорыстен и столь практичен одновременно» – умилился я.

– Да, Федор, я знаю, как изготовить этот клей.

VII

Спустя три дня в курительной комнате библиотеки Русского географического общества я докладывал результаты операции. Бахметьев и Великий князь сидели в креслах и внимательно слушали мой рассказ. Императорское Высочество, князь Константин, по обыкновению смотрел куда-то в сторону.

– После того, как мой ассистент прижал намазанные клеем пластины к ране, я нанес на края здоровых тканей эликсир и наложил магическое заклинание. Как известно, Пророк рекомендует при лечении раны смочить слюной палец, прикоснуться им к чистому песку и затем приложить его к ране. После чего прочесть молитву. Однако в отношении этого лечения есть ряд не до конца выясненных вопросов. Первое, существует разночтение относительно слов Пророка «земля нашей страны». Подразумевал ли он, что это почва всей планеты или только земля Медины? Второе – нет достоверных исследований об эффективности различных видов песка. Галиус, к примеру, считает, что песок из Александрии помогает даже при лечении серьезной водянки, а другие авторы отдают предпочтение пескам острова Мастика, подмечая их регенерирующий эффект.

Бахметьев нетерпеливо заерзал в кресле.

– Уважаемый господин Любарский, я, право, не эскулап и не понимаю тонкостей вашей науки. Нельзя ли опустить подробности?

Я понял, что несколько увлекся. Но как можно рассказать об операции, не упомянув столь важные детали?

– Господа, буду краток. Третье – рекомендация Пророка касается человека, живущего, как известно, преимущественно на поверхности суши. И в каком-то смысле при подобном лечении используется принцип магической аналогии, что сродни использованию солдатами нашей армии для укрепления сил в дальнем походе амулетов с родной землей. Каравелла же плавает, то есть живет в море. Песок ей не только не полезен, но и попросту вреден, – я окинул гордым взглядом своих немногочисленных слушателей и закончил. – Исходя из сказанного выше, вместо песка я в качестве эликсира использовал морскую воду!

– Господин Любарский, а как вам удалось проникнуть на тщательно охраняемую территорию? Роман Федорович, как это стало возможно? Лечил он без разрешения… А как же академики? И вообще, черт возьми, что у нас творится с безопасностью секретных объектов!

Бахметьев промычал что-то невнятное и заворочал шеей, приобретшей вмиг лиловый цвет. Вскочил на ноги и, наклонившись к Великому князю, он затараторил шепотом.

– Ваше Императорское Высочество, не извольте беспокоиться, все виновные строго наказаны… Специалисты уже начали аккумулирование донорской морской магии… – продолжая бормотать Бахметьев, не глядя в мою сторону, сделал жест, обозначающий, что аудиенция закончена, и я могу быть свободен. – Тут министр здравоохранения ходатайствует в ознаменование успеха мероприятия наградить орденами академиков Бомелия и Мкртчяна, а также выделить из Вашего личного фонда дополнительные ассигнования для продолжения исследований научным коллективам, работающим под руководством данных академиков в размере… Не смею утомлять вас подробностями, извольте вот здесь подписать…

Что же, слава Богу, если началось традиционное наказание невиновных и награждение непричастных, значит, жива Россия!

Я, насвистывая веселый мотивчик, поспешил домой, где меня ждали сытный ужин и партия в шахматы с Фомой. Вспомнил, что уже неделю пью кофе без сливок. «Будем играть на уши! – игриво решил я. – На большие мохнатые уши!».

История одиннадцатая. Миссия «Апраксин двор»

I

Мы бежали по бесконечно длинному, темному коридору. Пот заливал глаза, вокруг мелькали однообразные обшарпанные стены. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка, приходилось следить за тем, куда ставишь ногу, быть осторожным, чтобы не упасть. Учитывая скорость бега, падение могло обернуться бедой не только для меня, но и для остальных. Воздух в подземелье был спертым и осязаемо плотным. Болела грудь, казалось, что затхлый воздух, превращаясь при каждом вдохе в подобие наждачной бумаги, ранит легкие.

Жуковский бесшумно бежал впереди, почти не сбрасывая скорость, идеально вписывался в повороты, ускорялся на прямых участках. Темными очертаниями и стремительностью движений Жуковский напоминал ночного демона, впрочем, было не до сравнений – силы покидали меня. Рядом мчался Федор, сзади, пытаясь не отстать, громко хрипел полный Подхалюзин.

Неожиданно я почувствовал, что движения стали медленными, словно нас окружал не воздух, а плотная субстанция, в которой мы вязли, как в болоте.

– Они применили боевую магию, – прохрипел Подхалюзин.

Название само всплыло в голове: «Тенета паутины». Эти слова породили страх: все было бесполезно, это ловушка! Гулко заколотилось сердце, боль переместилась за грудину. Я понял, что умираю…

II

Сердце продолжало гулко стучать. Тошнило, кружилась голова. По спине ручьями тек холодный пот. Стараясь держать голову прямо, словно она была хрупкой и от малейшего движения могла рассыпаться на куски, я с силой развел руки в стороны. Сделал глубокий вдох. Осмотрелся. На счете восемь выдохнул весь воздух без остатка. Втянул пустой живот под ребра, еще раз вдохнул максимально возможный объем воздуха…

Вокруг меня была небольшая комната. Я сидел за круглым столом. В помещении больше никого не было. Я был в одиночестве. По характерным картинам на стенах узнал отдельный кабинет кондитерской «Норд» и вспомнил, почему я здесь.

Путешествие окончилось, из мира духов я вернулся в реальный мир. Продолжало тошнить. Организм настойчиво требовал сладкого, и я поспешно съел два эклера. Полегчало.

Субъективно путешествие длилось несколько часов, объективно – минуты. Таковы парадоксы времени.

Всего несколько минут назад официант оставил меня наедине с заказанным блюдом. Шеф-повар все сделал правильно: центром композиции был огромный черный трюфель, вокруг немного шоколадной стружки и взбитых сливок. Размер гриба кричал о безумной стоимости блюда, и все же, внешне оно выглядело обычной причудой пресыщенного гурмана, которому захотелось ощутить во рту «вкусовой взрыв». Для чего же еще заказывать трюфели? Но это блюдо не было обычным. Секрет заключался в особых приправах, которые я принес с собой и попросил добавить в черный горький шоколад. Стоимость самого гриба настолько велика, что шеф-повар без лишних вопросов выполнил чудную просьбу гостя.

Отпустив официанта, я осторожно, чтобы не испачкать трюфель, выбрал сливки и выбросил их в пепельницу. Острым костяным ножом тонкими пластинками нарезал гриб. Достал из кармана деревянные палочки для еды, аккуратно подцепил первый кусочек и положил его на язык…

III

Пришли все. Ни один не сослался на неотложные дела или внезапную хворь. Я был растроган и рад этому. Друзья тем и отличаются от случайных знакомых, что в трудную минуту приходят на помощь.

Я еще раз оглядел присутствующих. Подтянутый, энергичный Жуковский бездумно крутил в руках кружку пива и зорко посматривал по сторонам, не притаился ли где-нибудь рядом преступник.

Кузнецов степенно пил пиво, в промежутках между глотками оглаживая пятерней бороду. На подьячем новая шелковая жилетка, и он намеренно сел таким образом, чтобы все могли это заметить.

Подхалюзин, как всегда, ел и, как всегда, превращал этот процесс в почти театральное действо. Он закатывал глаза, причмокивал, дирижировал столовыми принадлежностями. Эпизодически Подхалюзин замирал, придирчиво вслушиваясь в сочетание вкусов и, оценив гармонию, восхищенно крякал.

На моем лице царит умиленная улыбка. Друзья – мушкетеры!

– Зря вы, господа, отказались от «судачка по-польски». Это, я вам скажу, нечто! – прервал молчание Подхалюзин.

Я понял – пора переходить к делу.

– Господа, точнее, друзья, я собрал вас потому, что мне нужна помощь. Больше мне обратиться не к кому. Конечно, я не могу настаивать…

– Александр, мы уже догадались, что ты пригласил нас по делу, и хотя это бестактно с твоей стороны прерывать трапезу, – Подхалюзин вилкой указал на свою тарелку, – но мы сгораем от любопытства, объясни, что случилось?

– Только просьба к вам, Александр Стефанович, говорите проще, без столь любимых вами научных пояснений, – Федор огладил бороду и наклонился к столу.

– Проще так проще… Дело в том, что сихры украли Алису.

Конечно, присутствующие не знали, кто такая Алиса. Я умею хранить тайны и тщательно защищаю свою личную жизнь от огласки. Но сам факт, что я собрал их здесь, говорил моим друзьям о том, что эта самая Алиса мне дорога. И этого было достаточно, чтобы понять дело – дрянь.

Очень опасно впутываться в конфликт с контролирующими Апраксин двор колдунами. Сихры могущественны, хорошо организованы, имеют высоких покровителей. Полицейские операции по пресечению их деятельности последние годы носили исключительно популистский характер и всерьез сихров не тревожили. Эти операции были одним из условий договора между властью и колдунами. Власть на словах демонстрировала горожанам свою настойчивость в борьбе с нечистью, при этом сихры были вольны делать практически все, что им заблагорассудится. И не забывали поделиться частью своего дохода с высокопоставленными чиновниками. По большому счету, финансировали этот альянс из своих кошельков горожане, покупая на Апрашке всякую дрянь: магические амулеты и наркотики, необходимые для того, чтобы эти амулеты работали.

– Александр, может быть, стоит обратиться в полицию? – предложил Подхалюзин и сам устыдился своей идеи. – Я хотел сказать, очень здорово, что ты догадался пригласить капитана.

– Господин доктор, я буду задавать простые ясные вопросы, а вы будете на них отвечать кратко и по-русски! – решительный Жуковский взял происходящее в свои руки.

Я согласно кивнул, действительно, так будет быстрее и проще. В таких деликатных делах нужно доверять профессионалам.

– Я не буду спрашивать, кто такая Алиса. Сейчас это неважно. Но как вы узнали, что ее украли именно сихры?

– Дело в том, что мы условились с ней встретиться, и, когда она не пришла, я забеспокоился. Посудите сами, господа, она всегда приходила точно в назначенное время! Я навел справки и выяснилось, что ее нет дома и не было на работе. Как интеллигентный человек, я не переношу саму идею ревности…

Подхалюзин заинтересовано кивнул.

– Баронесса будет в восторге от этой истории!

Воодушевленный проявленным вниманием, я хотел продолжить, но вмешался Жуковский, жестко перейдя на ты.

– Душещипательная часть твоей истории нам не интересна, оставь ее для кисейных барышень! Повторяю вопрос, как ты узнал о причастности сихров к похищению?

Мужланская грубость Жуковского меня покоробила, впрочем, наверное, он прав, в нынешней ситуации не до сантиментов.

– Я получил записку Алисы. В ней указано, что нужна моя помощь. Мне нельзя обращаться к властям. Завтра ночью нужно явиться одному на Апраксин рынок, где найти Ибрагимбека.

– Да, этот авторитетный негоциант под Джамиллем ходит, – капитан ударил кулаком по столу. – Второй вопрос – что будем делать? К нам в контору обращаться не советую, сами понимаете, почему!

Мы понимали, но из деликатности решили не развивать болезненную для Жуковского тему.

– С выкупом, конечно, поможем, но спасет ли это девушку? – сказал свое слово Кузнецов. – Думаю по тысчонке рубликов можно сброситься, но, боюсь, басурмане могут обмануть.

Услышав сумму, Жуковский поперхнулся, и, получив от Подхалюзина удар по спине, просипел:

– А ты, Федор, круто поднялся. Да на эти деньги можно комнату в коммуналке купить!

Как человек, не имеющий собственного жилья, Жуковский все пересчитывал на квадратные метры.

– Я тоже боюсь, что сихры деньги возьмут, а девушку вернут в виде каучуковой куклы. Для горцев это идеальное воплощение третьей жены. А у тебя, насколько я знаю, первых двух нет, и каучуковый вариант тебя не устроит. – Подхалюзин отшвырнул тарелку и, неожиданно для самого себя, предложил, – Нужно ее вызволить и сделать это сегодня!

– Спасибо, Георгий, именно об этом я и собирался просить. К тому же я не запомнил, какую сумму они требуют в качестве выкупа. Понимаешь, я был как в дурном сне…

– Уважаемый Александр Стефанович, а нельзя ли взглянуть на эту записку, – неожиданно спросил Федор.

– Записки у меня нет, – развел я руками, осознавая, как по-идиотски звучат мои слова, – она сгорела…

– Заклятие самоуничтожения, просто и со вкусом, – огорчился капитан и пошутил, – впору не спецназ вызывать, а пожарных.

– Я берусь достать карту Апраксина двора. Сихры там постоянно что-то строят и перестраивают, но, даю слово, у нас будет самая свежая карта. Только где мы будем искать девушку? – подьячий обратился ко мне – Господин доктор, вы знаете, где именно ее содержат?

– Господа, у меня есть рисунок помещения, в котором томится Алиса.

Я разложил на столе лист бумаги со своими незамысловатыми художествами.

– Приношу извинения, я не мастер рисовать…

Друзья впились глазами в изображение.

– Я знаю это место, – прервал всеобщее молчание Федор, – и могу туда провести даже без карты, но карта у нас сегодня будет.

– В общем-то, мне этот подвал тоже вроде знаком, – с сомнением протянул капитан, – я вроде в нем был во время плановой проверки наличия патентов у рыночных продавцов. Но, доктор, как этот детский рисунок к тебе попал? Надеюсь, что схемку подбросили не сихры. Сам понимаешь, дело затеваем серьезное, нужно иметь всю информацию.

– Господа, я сам нарисовал эту картинку.

В глазах моих собеседников появились удивление и сочувствие.

– Не бойтесь, я не сошел с ума, просто я заглянул в будущее и нарисовал место, в котором мы с вами окажемся сегодня ночью. По той же причине обратился за помощью именно к вам. Ведь честь освободить Алису судьба предоставила нам с вами.

Едва я начал говорить, как Федор напрягся всем телом и подался вперед.

– Не вопрос, взял и заглянул в завтрашний день! – Подхалюзин развел руками – Делов-то… Только черт меня возьми, как ты сумел это сделать?!

– Господа, с вами я буду откровенен и все объясню. Только мне понадобится время.

– А мы никуда и не торопимся, – заявил от имени всех присутствующих Подхалюзин. – Я только пивка ребятам закажу, а то от твоих новостей у меня горло пересохло, – и прокричал, – Эй, человек, два кувшина пива и раков!

– Друзья, вы никогда не задумывались над вопросом: «Почему люди любят грибы?», – с воодушевлением начал я пояснения. – Дело в том, что вокруг грибов существует много заблуждений. У многих народов употребление их в пищу не поощряется. А вот славяне ели грибы всегда. Сложно себе представить традиционно душевное русское застолье с водочкой и без маринованных, «сопливых» маслят или хрустких соленых груздей…

– Без грибочков водка стимулирует появление злости и агрессии, – пояснил не имеющим медицинского образования друзьям Подхалюзин и мечтательно закатив глаза, продолжил. – Да, жарёха из грибов знатная! А еще можно супчик-пюре сварганить на французский манер. Или скажем… Хотя и водка водке рознь. Последнее время пишут, ржаной спирт вызывает доброе веселье и потом сонливость, а вот от картофельного идут морды бить! В кулинарном искусстве мелочей не бывает!

– Господин Подхалюзин, не перебивайте рассказчика, а то мы никогда не доберемся до сути, – строгим тоном выговорил Жуковский и уже, смягчаясь, предложил, – выпьем лучше!

Мы сблизили свои кружки. Подхалюзин, по обыкновению, вместо кружки чокнулся двухлитровым кувшином.

– Спасибо, Георгий, за пояснение. Действительно, речь пойдет не о гастрономических, а о медицинских традициях использования грибов, которые своими корнями уходят в седую древность. Еще до Асклепия храмовые врачи применяли грибные отвары и настои.

– Александр Стефанович, пожалуйста, опустите научную часть своего рассказа, нам еще надо успеть обсудить план спасения вашей невесты.

Я глубоко вздохнул и, немного подумав, начал заново.

– Хорошо, попробую совсем коротко. Мало определить, что хозяин времени –таинственный мистер Икс – это гриб, надо еще понять – какой именно. Я ломал голову над этой загадкой долгие годы, пока однажды мне не улыбнулась удача. Воистину, не было счастье да несчастье помогло. Как-то мне пришлось путешествовать с племенем туркменов через пустыню. Когда они подобрали меня, я был очень слаб, буквально балансировал на грани между жизнью и смертью. Пустынный шейх выходил меня грибным отваром. Позже я спросил у своего спасителя, из чего он приготовил лекарство. Меня это интересовало как врача, и шейх удовлетворил мое любопытство. Грибы оказались трюфелями, а шейх назвал их «набатур-ра’д», что на арабском означает «растение грозы»…

Я замолчал, перед глазами возникли картины давнего времени.

Над головой раскинулось черное бездонное небо, к темной ткани которого Всевышний приколол мириады серебряных звезд для того, чтобы правоверные всегда могли найти дорогу домой и могли правильно сориентировать молитвенный коврик. Возле ног горел маленький костерок. В пустыне не бывает большого огня, ибо дерево здесь немногим дешевле золота, но намного полезнее желтого метала. Жгут кизяки, а они дают мало тепла и света.

Спасаясь от ночного холода (в пустыне всегда холодно по ночам, даже если днем песок плавится от жары), я кутался в старое одеяло из верблюжьей шерсти. Спать не хотелось, мне нравились неспешные ночные разговоры с шейхом. Аксакал сидел здесь же около костра, как всегда, одетый в полосатый шерстяной халат и тюбетейку. Он казался жителем другого мира, что, впрочем, соответствует действительности. Бесконечно отличие пустыни от остальной земли. В пустыню разные люди приходят за откровениями Всевышнего и получают их, если умудряются дождаться божественной милости. Шейх был другим, он в пустыне жил. Он ничего не искал и ни о чем не просил у Аллаха, ибо пустыня была его домом. Шейх любил свой дом, а пустыня любила его.

Продолжая смотреть в огонь немигающими глазами, аксакал обронил.

– Мы собираем их после грозы, Искандер. Они хорошо растут в местах, куда ударила молния. Пророк сказал: «Трюфели подобны манне». Его слова можно трактовать как указание на то, что это благо, дарованное праведникам. Есть ученые, которые слышат в словах Пророка намек на то, что трюфели – это райская пища. Не знаю точно… Однако факт, – в течение сорока лет блуждали по пустыням Арабии сыны Израилевы, ибо такова была воля Всевышнего, и «дети грозы» дали силы сыновьям Моисея выполнить ее.

Многое рассказал мне ночами пустынный шейх. Это не было учением, ибо святой не учит, он дарит присутствие.

Из состояния задумчивости меня вывело прикосновение подьячего.

– Понимаете, Федор, красота мифа в его многослойности. Трюфель сам по себе только гастрономический деликатес употребление которого в пищу не стимулирует визионерский дар. Все в нашем мире само по себе неполноценно и обретает полноту свойств только в единстве с другим. Мудрый знает: если взять большой черный трюфель, самый большой из тех грибов, что можно себе позволить, выдержать его должное количество времени в меду и приправить нужной травой, древний миф явит истинный смысл и подарит неофиту власть над временем, возможность увидеть то, что было, что есть и то, чему еще только суждено свершиться…

– Кто бы мог подумать – гриб…

– Хватит мудрствовать лукаво, время действовать! – решительно заявил Жуковский.

Мы не возражали, и он продолжил.

– Назначаю себя, как единственного профессионала, командиром! Федор, с тебя карта, и смотри, чтобы она была свежайшая! Особо предупреждаю всех насчет оружия. Согласно постановлению фаворита Его Императорского Величества графа Ротке, ношение оружия строжайше запрещено на всей территории Империи.

– Ваш фаворит просто хам! Защищать свою честь с оружием в руках есть привилегия дворянина. Что же прикажете – батонами колбасы на дуэли драться?! – яростно запротестовал Подхалюзин.

– Не мой, а Императорский фаворит. И прекрати свои фрондерские штучки! У нас объявили, что теперь об эффективности полиции будут судить по количеству изъятого оружия. Застукают – слабо не покажется! И потом, какая дуэль, ты же разночинец, а не дворянин. Хватит нам в компании одного дуэлянта. Все, обсуждение закончено, встречаемся в двадцать три нуль-нуль у Апраксина двора. Сверим, господа, часы, на моих…

IV

Ночной Петербург страшен. Город полон нежити, бандитов, сектантов, зачастую столь жестоких, что любители свежей крови – готы, – в сравнении с ними представляются кем-то вроде филателистов. Горе прохожему, что по недоразумению, или стремясь сократить путь, свернет ночью с освещенной улицы в темный переулок. Много охотников за человечинкой поджидает его в ночном сумраке. Никто ему не поможет, ничто его не спасет от лютой смерти. Даже полиция не рискует мешать охоте ночных хищников.

Апраксин двор, на углу которого мы встретились ровно в одиннадцать, одно из самых гиблых мест столицы.

Когда-то огромная территория между Фонтанкой и Садовой была пожалована императрицей Елизаветой купцу Федору Апраксину для обустройства оптового рынка. Место на манер Гостиного двора застроили по периметру складами, с которых товары развозились во все столичные магазины.

В строительстве Апраксина двора приняли участие известные архитекторы: Бертельс, Кракау, Климов, Фантана. Им удалось создать уникальный комплекс, представляющий собой гармоничный архитектурный ансамбль, сочетающий в себе торговую, развлекательную и культурную функции.

Место было удобное, прибыльное. Апраксин двор стал крупнейшим в Европе по оптовому товарообороту. Торговать здесь считалось престижным, лучшие российские купцы почитали за счастье получить здесь торговую площадь.

Однажды конкурс на аренду одного из складов выиграли выходцы из Афганистана – колдуны-сихры. Казалось бы, рядовой эпизод – кто-то предлагает большую цену и получает право аренды. Но это было начало превращения респектабельного торгового двора в криминальную Апрашку. Сихры колдовством и жестокостью выгнали остальных купцов и захватили власть на рынке в свои руки. При их активном участии старые склады сгорели от случайного пожара не только на Апраксином, но и на Щукинском дворе. Под предлогом борьбы с разрухой рынки объединили и стали отстраивать заново. Новые постройки получили новых владельцев, которые также по случайности оказались сплошь сихрами.

Начавшись, стройка уже не останавливалась. Каждую неделю сносятся одни и строятся другие бараки, магазинчики, палатки. Под поверхностью вырыты глубокие катакомбы, где удобно прятать контрабанду и укрывать преступников.

Воцарился толкучий рынок, покупателю кажется, что он находится не в центре самого европейского города России, а где-нибудь в Бухаре или Кандагаре. И не только потому, что торгуют всем: тканями, мебелью, обувью, хозяйственными товарами, а также произведениями и предметами искусства, антиквариатом. Но и потому, что в самих торговых лавках, а также в многочисленных чайных, закусочных и трактирах звучит в основном речь на чуждых русскому уху языках.

Городской архитектор с криком хватается за сердце при одном упоминании Апрашки, а глава жандармерии молча скрепит зубами и делает страшное выражение лица.

V

Жуковский прошелся вдоль шеренги, с усмешкой осматривая нас. Подхалюзин, Кузнецов и Любарский. Мы стояли как богатыри! Подхалюзин был одет врубаху с вышитым воротом, казачьи шаровары и сапоги. Широкий серебристый кушак, короткий плащ с капюшоном и холщовая сумка через плечо завершали его наряд. Рядом плечом к плечу тянулся подьячий. Глядя на Кузнецова, любой опознал бы в нем русского мастерового: котомка за спиной, плотницкий топор за поясом, фуражка на голове вполне соответствовали этому образу. Я был одет удобно, в соответствии с предписаниями Гиппократа и целью нашей экспедиции. В руках я держал большой зонт-трость, которым браво отсалютовал нашему командиру.

– Да, Аникино воинство! Спасибо, что хоть оружие не взяли, думаю, будет достаточно моего палаша, – Жуковский коснулся пальцами эфеса табельного оружия, – Впрочем, у вас господин Кузнецов, вижу, праща имеется …

– Никак нет, господин капитан! Дело в том, что веревкой я подпоясался вынуждено. Мы люди простые, а кожаные ремни ноне дороги…

– Да сопутствует нам удача, господа! Я очень признателен вам за бескорыстие… – начал я проникновенную речь с целью ободрить отряд, и был прерван Подхалюзиным.

– Тише, друг мой, и так головка бо-бо, а ты тут патетику разводишь.

– Господин подьячий, вы достали карту? – начальственно поинтересовался Жуковский.

– Да, господин капитан, карта у меня. Прошу следовать за мной и, пожалуйста, сохраняйте молчание, – Федор шагнул в темноту.

Около часа мы пробирались по каким-то невообразимым помойкам. Лазали на животе по горам пропавших овощей, прятались за коробками с заплесневелой обувью, мужественно ныряли в мусорные контейнеры. Запах стоял неимоверный. Казалось, в нем присутствовали все тошнотворные ингредиенты: гнилые продукты, нечистоты, черная магия и много чего ещё.

Я едва держался на ногах, хотя и прикрыл нос мокрым платком, едва мы оказались на территории Апрашки. Мы так провоняли, что это спасло нам жизнь, когда мы нарвались на патруль. Сторожа столь внезапно появились из-за угла, что о поспешном бегстве не могло быть и речи. Делать нечего, мы распластались прямо на очередной овощной куче. Нужно пояснить, что в качестве сторожей хозяева Апрашки использовали зомби. Тем самым решали несколько задач: экономили деньги, наводили ужас на потенциальных жуликов, а еще зомби при всем прочем не могли разболтать хозяйские тайны. Хотя, были, конечно, и определенные недостатки… Из-за того, что зомби плохо видят, с ними приходилось посылать собак.

Казалось, что наш отряд непременно раскроют, а когда к зарывшемуся в отбросы капитану подошел большой лохматый пес, мои нервы напряглись до предела. Однако все обошлось, барбос умудрился помочиться на сапог Жуковского и не сумел при этом отличить полицейского от кучи мусора!

Наконец, мы спустились в катакомбы. Пахло здесь плохо, но все же лучше, чем на поверхности.

Федор высек кремнем искру и зажег факел. При свете мы смогли осмотреться. Я заметил, что Подхалюзин не прячет нос под платком. На мой вопрос, как ему удается совладать с вонью, Георгий ответил, что использует заклятие патологоанатомов. Мысленно я упрекнул себя в недогадливости. Федор попросил Подхалюзина наложить и на остальных это чудесное заклятие, и вскоре наши носы перестали чувствовать запахи.

Еще примерно через час подьячий привел наш отряд к дверям какого-то склада. Охраны не было, но двери были закрыты на большой амбарный замок. Подьячий достал из котомки инструменты, погасил факел и, несмотря на наступившую темень, довольно легко справился с замком, за что получил благодарность от капитана.

В помещение, куда мы вошли, с улицы проникал тусклый свет. Его нам хватало, но при этом увидеть нас снаружи не могли. Приблизительно в десяти метрах от нашего укрытия пара одетых в живописные лохмотья сторожей охраняла какую-то дверь.

«Хорошо, что сегодня на небе нет Селены и охранники не могут перекинуться в страшных волкодлаков», – с облегчением подумал я.

– Располагайтесь, господа. Наша цель близка, но нам нужно дождаться смены караула. Как мне пояснили, в это окно мы увидим, – подьячий указал на противоположную стену, – когда она произойдет, – Кузнецов посмотрел на часы, поднеся их близко к глазам, – я думаю осталось ждать не более получаса.

Принялись устраиваться на отдых. Жуковский первым делом разулся и размотал портянки.

– Проклятый пес промочил мне ноги, – пояснил капитан, огорченно качая головой.

Подхалюзин осмотрелся вокруг, не спеша вынул из сумки белоснежную, накрахмаленную салфетку, аккуратно застелил пустой ящик. Достал маленькую тарелочку, поставил ее на импровизированный стол. Положил в тарелочку порцию какой-то странной массы и сыр с голубой плесенью. Цвет плесени я разглядел в ту единственную секунду, на которую Георгий зажег спичку. Федор одним прыжком оказался рядом и задул слабый огонек.

– Вы с ума сошли, господин Подхалюзин, хотите всех нас сдать сихрам?!

– Вовсе нет, но я должен был увидеть, что лежит в тарелке! – обиженно пробурчал Георгий. – Черт возьми, вкушать пищу, не слыша ее аромата и не видя красоты блюда, что может быть вульгарнее? Мы же не на конюшне!

Насчет вида «вкушаемых яств» не знаю, а вот насчет аромата Георгий явно сгустил краски, причем сильно. Несмотря на противозловонное заклятие, я чувствовал восхитительный запах настоящего швейцарского сыра. Жуковский повел носом, смущенно посмотрел на нас и пробормотав что-то вроде: «Подсохли уже», намотал на ноги портянки и обул сапоги.

– Господа, вам, наверное, будет невозможно это есть, – Подхалюзин серебряной вилочкой указал на стоящую перед ним тарелочку, – фуагра и правильный сыр – еда гурманов, впрочем, Александр, друг мой, может быть, вы хотите присоединиться?

– Нет, Георгий, спасибо.

– Ну, если вы все отказываетесь закусить, то я и коньяк вам не предлагаю. Алкоголь на голодный желудок – это яд, Александр как врач подтвердит мои слова.

– Да, Георгий, вы правы.

Подхалюзин достал серебряную фляжку, отрыл ее и сделал большой глоток коньяку, после чего отправил себе в рот порцию утиной печенки. Закатил глаза и восхищенно зачмокал.

Жуковский, недолго думая, открыл свой ранец, достал из него шмат сала, головку чеснока и бутыль горилки. Присоединившийся к нему Федор – домашнюю колбасу, кулебяку и соленые огурчики. У меня с собой были вареные яйца, буженина, хлеб. Понимая, что простая пища оскорбительна для истинного гурмана, мы не стали приглашать Георгия и без лишних церемоний принялись жадно есть.

Подхалюзин при виде изобилия, царившего на нашем столе, несколько раз громко сглотнул слюну. По всей видимости, он вспомнил что-то неприятное, так как в дальнейшем, когда жевал фуагра с сыром – морщился и кривился.

Только мы успели перекусить, как произошла смена караула. На пост заступила другая пара охранников, один из них был одет в шинель и шапку-ушанку, другой не имел головного убора и кутался в восточный рваный халат.

– Господа, выждем еще десять минут! – распорядился Федор и, подсев ко мне ближе, со смешком в голосе поинтересовался, – Александр Стефанович, я тут в суете запамятовал, какие травки в трюфель нужно добавить?

– Этого, Федор, я вам не говорил и сказать не могу, да оно и ни к чему.

– Ой, а мне показалось, что назвали, а я по легкомыслию не запомнил, – широкая улыбка светилась на лице Кузнецова, но было что-то в этой улыбке неправильное, и я смутился.

Возникшую неловкость развеял Жуковский.

– Ладно, подвальные мудрецы, хватит лясы точить. Пора освободить принцессу! – Жуковский вновь почувствовал в себе командира и требовал беспрекословного подчинения. – Работаем командой, я их вяжу, Подхалюзин страхует! А ты, Любарский, получаешь от принцессы поцелуй в благодарность за спасение. «И будет все благоухать цветами роз!», – закончил он свои распоряжения строкой из романса, пропев ее дурашливым фальцетом.

Оказалось, мы хорошая команда. Сработали быстро и без огрехов. Жуковский ловко сковал сторожей наручниками. Подхалюзин наложил на них заклятие молчания. Его часто используют в своей практике стоматологи: рот широко открыт, но из него не раздается ни звука. Вот только я подвел, до поцелуев дело не дошло. Я ожидал увидеть Алису прикованной к батарее, или на дыбе, или, наконец, связанной по рукам и ногам… но она просто спала на кровати. Да и комната, в которой мы оказались, скорее напоминала альков богатой дамы, нежели тюрьму для преступников. К счастью, Георгий, видя мою растерянность, без промедления подошел и дунул на девушку щепотку пыльцы Морфея.

– Женские крики нам сейчас ни к чему, успеете еще намиловаться.

Дело было сделано, оставалось только выбраться из Апрашкиной клоаки. Надо было спешить, враги в любой момент могли обнаружить бегство заложницы. Я взял девушку на руки. Федор вновь возглавил наш отряд.

Потянулись бесконечные коридоры…

VI

Следующее помещение, куда мы зашли, после того как Федор взломал замок, было наполнено магическими артефактами. В глаза бросались различные амулеты, человеческие кости, пучки сухих растений. На массивных деревянных столах рядами стояли пробирки, реторты, колбы и прочая лабораторная посуда. В углу высился змеевик перегонного куба, рядом располагалась небольшая тигельная печь.

– Где мы?! Федор, куда вы нас привели?

– Мы в лаборатории некромантов.

– Я вижу, что не в Летнем саду, я спрашиваю, что мы здесь забыли?! – громко зашипел Жуковский.

– Успокойтесь, господа, мне нужно буквально несколько минут для того, чтобы кое-что зарисовать, и мы пойдем дальше, уверяю вас. Алхимики, работающие на наш цех, просили, пользуясь оказией, кое-что уточнить. Сами понимаете, второй такой возможности не будет.

– Вы не теряете времени даром, господин подьячий! – поддержал капитана Подхалюзин, заинтересовано изучая перегонный куб.

– Что же делать, поймите, карту Апрашки мне дали в обмен на обещание выполнить это поручение.

Подьячий принялся лихорадочно рыться в ящиках столов, выбрасывая на пол бумаги. Мы осуждающе смотрели на действия своего товарища, но сделать ничего не могли – он один знал, куда надо идти дальше.

– Георгий, как еще долго будет действовать пыльца Морфея? – воспользовался я возникшей паузой.

– Не вопрос… Признаться, не знаю. Я на глаз отмерил. – сконфужено ответил Подхалюзин – Но ты не тревожься, идти она уже может. Правда, только как сомнамбула.

К чести Федора, управился он быстро. Не прошло и четверти часа, как он засунул в сумку какие-то бумаги и объявил, что нам здесь больше нечего делать.

– Выходим в ту дверь, – подьячий указал на неприметный проем в противоположной стене. – Бегите прямо по коридору, я вас догоню.

Федор действительно очень быстро нас догнал. Оглянувшись, я увидел, что из-за двери лаборатории выползает густой дым.

– Федор, что вы там устроили?

– Бегите, господа, нельзя терять ни минуты. Сейчас будет взрыв! – подьячий бросился бежать со всех ног, мы с Георгием подхватили Алису под руки и припустили за ним следом.

Едва наш отряд свернул за угол, как раздался громкий взрыв. Пол под ногами ощутимо качнулся. С потолка посыпалась штукатурка.

– Мать твою, Федор! Теперь весь Петербург знает, что мы здесь! – выругался Жуковский.

Подьячий не ответил и молча побежал дальше. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним.

Мы долго бежали по длинному коридору.

Коридор был узкий и постоянно петлял. Я уже давно перестал ориентироваться в направлении нашего движения. Стены вокруг казались совершенно одинаковыми: облупившаяся от времени штукатурка, черные разводы грибка. К счастью, впереди бежал Кузнецов, который каким-то только ему одному известным способом узнавал, где и куда надо свернуть, чтобы попасть в нужное нам место.

Выскочили на поверхность. Я уже с облегчением вздохнул, но…

– Назад! – закричал Федор. – Засада!

Мы с Георгием вновь подхватили Алису под руки и бросились в обратную сторону.

За нашими спинами закипел бой! На подьячего, размахивая саблей, набросился зомби. К счастью, Жуковский не оплошал и одним ударом рассек нежить на две половины. Через секунду на место одного уничтоженного зомби встал десяток таких же. Тут-то Федор Кузнецов и отдал должок товарищу. Как выяснилось, в руках русского мастера плотницкий топор – страшное оружие! Без лишней спешки, основательно подойдя к делу, подьячий разрубил на куски полдюжины зомби. Не отстал и капитан – бой окончен!

Друзья заперли за собой дверь, спустились в катакомбы и побежали за нами вдогонку. Не успели они сделать и двух десятков шагов, как дверь в катакомбы с грохотом слетела с петель. В подземелье пустили собак, следом бежал новый отряд зомби.

Мы работали ногами изо всех сил, но при этом практически не сдвигались с места.

– Они применили боевую магию! – прохрипел Подхалюзин, останавливаясь. – Нам не уйти…

«Тенета паутины, – подумал я с отчаянием. – Глупо-то как вышло».

Жуковский показал на запертую дверь.

– Федор, ломай замок!

Это было правильное решение – уйти с линии действия паучьего заклятия. Преследователи будут вынуждены снять паутину, если захотят вслед за нами пройти по коридору.

Едва мы успели забаррикадировать столом дверь, как ее сотряс мощный удар.

– Тараном бьют! – с уважением проговорил Жуковский.

– Откуда у зомби таран? – не согласился Подхалюзин. – Это какой-то подлец колдовство использует.

– Господа, неважно чем, но дверь скоро разобьют, надо убегать! – запаниковала Алиса. В ее прекрасных глазах появились слезы.

«Слава Провидению, действие снотворного закончилось!» – подумал я и предложил Федору немедленно открыть дверь, ведущую в другой коридор. Подьячий осмотрел замок, задумчиво покачал головой и начал перебирать слесарные инструменты.

Дверь жалобно застонала, через её полотно пробежала трещина. В нашем распоряжении остались буквально секунды.

Жуковский достал из ранца складной арбалет.

– Федор, быстрее! Они сейчас ворвутся!

– Ваша рогатка бесполезна, господин полицейский. Зомби слишком много, – сказал Подхалюзин. – Эх, мне бы чуть больше времени!

Дверь развалилась на куски. В проеме показались отвратительные рожи. Жуковский выстрелил из арбалета и выхватил из ножен палаш. Зомби, отбросив стол, вломились в комнату. Перед нами оказалась целая стена мечей и копий. Я сделал шаг вперед, раскрыл зонт и начал его вращать.

Подобного не видели не только зомби, но и мои спутники. Круг смертоносной стали двинулся в сторону нападавших. Во все стороны полетели осколки разбитых мечей и отрубленные наконечники копий. Даже зомби почувствовали страх и попятились обратно в коридор.

– В следующий раз буду отрубать руки! – сказал я, горделиво подбоченясь.

– Да вы не так просты, господин доктор, – восхищенно проговорил Жуковский и заорал в сторону пустого проема: – Всем предъявить паспорт и вид на жительство!

Зомби от неожиданности опешили и рефлекторно принялись что-то бормотать в свое оправдание. Все-таки хорошо, что капитан был в мундире!

– Готово! – Федор распахнул дверь и оказался в коридоре.

Мы, не теряя времени, выбежали за ним следом. Подхалюзин бросил на пол кусочки сыра – остатки своей трапезы – собак мы могли больше не опасаться. Вновь перед глазами замелькали длинные коридоры. Я сбился со счета, сколько раз мы спускались по одним лестницам и поднимались по другим, сворачивали влево и вправо. Пот заливал глаза, усталость все сильнее давила на плечи. Преследователи буквально дышали нам в затылок. Спасения не было. Впереди коридор перекрывала очередная дверь.

Федор принялся лихорадочно взламывать замок. Я переместился в арьергард отряда.

В коридоре опять появились зомби. Я снова раскрыл зонт и начал его вращать. Зомби, не рискуя приблизиться к стальному кругу, остановились. В их рядах началась толкотня, вперед выдвинулись арбалетчики. В мою сторону полетел рой металлических болтов.

Большая часть болтов упала на пол, разрубленная спицами зонта, но один попал в самую середину купола. От удара зонт разлетелся на части. Я почувствовал себя голым, к счастью, Федор справился с замком, и мне удалось укрыться за дверью, пока арбалетчики перезаряжали оружие для нового залпа.

Комната, в которой мы очутились, оказалась пустой. Дверь забаррикадировать было нечем. Жуковский исхитрился и замкнул створки наручниками – на некоторое время это задержит преследователей.

Федор принялся простукивать стену противоположную от двери.

– Должна быть вторая дверь, нужно только ее найти! – пояснил подьячий смысл своих действий. – Кажется, это она! Господин профессор, нужна ваша помощь!

Что нужно делать, Подхалюзин сообразил быстро. А сообразив, разбежался и обрушил весь свой немалый вес на то место стены, что указал подьячий. Признаться, я не уверен, что Федор действительно нашел вторую дверь. Впрочем, это было не важно. Чудовищной силы ударом Георгий пробил стену насквозь – только брызнули в стороны кирпичные крошки! Выскочив в образовавшуюся в стене дыру, мы оказались на поверхности.

Жуковский сориентировался первым.

– Выйти в город нам не дадут, встанем у той стены. Тыл, по крайней мере, будет прикрыт. А там, глядишь, и рассветет. Федор, ты знаешь, что делать. Доктор, спрячьте девушку за спину и возьмите арбалет. Одного врага вы убьете, а дальше действуйте им как дубиной. Господин Подхалюзин, для вас у меня ничего нет. Постарайтесь подобрать оружие первого же уничтоженного зомби.

– Один момент, капитан! – Подхалюзин снял кушак и, пропуская его сквозь сжатые пальцы, принялся шептать заклятия. Раздался щелчок, и мы увидели вместо пояса двуручный меч.

Жуковский, глядя на метаморфозу кушака, не стал расстраиваться по поводу нарушения закона «О запрете ношения оружия».

– Этому трюку меня научил дед. Запорожцы так проносили оружие на переговоры с османами. Сами понимаете: «На слово турка надейся, а меч прихвати», – с какой-то странной радостью сказал Подхалюзин.

Ждать не пришлось. Вскоре все свободное пространство дворика было заполнено зомби, которых пригнали всадники-сихры. Мы были в кольце врагов. Оставалась призрачная надежда на близившийся рассвет. Солнечные лучи губительны для нежити. Стрелы Гелиоса загонят зомби в норы. Впрочем, до этого еще нужно дожить.

– Ура! – заорал Жуковский и ринулся вперед.

Мы тоже что-то закричали и побежали в атаку.

Несмотря на то, что промахнуться, стреляя из арбалета практически в упор, нельзя, я промахнулся. Целился в сихра, колдовской силой управлявшего зомби, но арбалетный болт улетел в небо. Краем глаза увидел, что упавшего на землю Федора скрыла целая гора тел. Зато остальные действовали намного удачнее.

Жуковский быстрыми, злыми ударами палаша технично рубил зомби. Георгий действовал по-другому. Огромный меч в его руках, казалось, двигался плавно и медленно, но оказавшаяся на пути лезвия нежить падала, словно трава на сенокосе.

Я отбросил бесполезный арбалет и подобрал сразу две сабли. Пусть я не мастак рубиться, но постоять за свою любимую могу!

Зомби по сравнению с человеком медлительны и неповоротливы. Один на один они не опасны, сейчас же их было слишком много. От удара копьем в грудь упал Жуковский. К счастью, он не постеснялся надеть под мундир кольчугу. Капитан остался жив и сумел подняться на ноги. При этом одному из зомби удалось дотянуться до Жуковского мечом, рука полицейского окрасилась кровью.

Георгия одновременно атаковали оба всадника-сихра. Лошадям во дворе оказалось мало места для разгона, и скорость атакующих была невелика. Георгий уклонился от удара копья и, стремительно шагнув вперед, очутился между всадниками. Он поднял над головой меч и, высоко подпрыгнув, в поперечном шпагате ударил ногами обоих всадников одновременно. Всадники кулями вылетели из седел. Георгий вскочил в седло, в этом же миг лошадь под ним пала, пронзенная десятком копий.

Я бросился ему на выручку. Мне удалось оттеснить зомби, и Георгий успел подняться.

Мы отступили к стене.

Зомби перестраивали свои ряды, и мы воспользовались краткой передышкой, чтобы подкрепить свои силы коньяком из фляжки Георгия.

Облака на небе окрасились розовым цветом.

Враги бросили против нас последний свой резерв. Огромный голем ворвался во двор, растоптав нескольких не успевших посторониться зомби. Ростом с пещерного тролля, чудовище превосходило его в силе и ярости. Голем уставился на нас мутными, плохо видящими глазками.

Мы оцепенели от ужаса.

– Мать честная! – хрипло прошептал Жуковский.

VII

Неожиданно из-за угла в сопровождении нескольких слуг выбежал запыхавшийся полный торговец в халате и тюбетейке и громко закричал.

– Прекратить! Всем немедленно прекратить, чтоб вам, шайтанам, никогда не пить свежей воды!

Зомби застыли на местах. Голем по-прежнему вертел головой и громко принюхивался.

Снизив тон, торговец в тюбетейке продолжил.

– Многоуважаемый Искандер ибн Стефан, да будут годы ваши длинны, как самая дальняя караванная дорога, да наполнится ваша жизнь радостью, словно степь –весенними дождями, пусть дарует вам Аллах сорок прекрасных девственниц не только в раю, но уже при этой жизни, да полнится она ароматным благоуханием, словно сад во время цветения деревьев…

Я не верил своим глазам. Это был он – мой пациент Абай Садыков!

– Знакомец? – спросил у меня Жуковский.

– Пациент.

– Понятно, – протянул полицейский и было заметно, что он чуть-чуть расслабился.

– Кольцо! Вам нужно было всего лишь показать при входе в Апраксин двор кольцо, которое я вам подарил – то, что с сапфиром, и вас проводили бы ко мне! Нам срочно нужна ваша помощь, многоуважаемый Искандер ибн Стефан, ибо только великий ученый может решить проблему, с которой мы столкнулись. Как же так! Почему, подобно великому Искандеру, вы со своими друзьями-батырами словно вихрь ворвались в скромный торговый двор, оставляя за собой пожары и разрушения, вместо того, чтобы войти в главные ворота как лучший и самый желанный наш гость? Разве я мог предположить такое, я – презренный червь на пути… Пусть высохнут все колодцы в оазисах, расположенных… Пусть никогда не зацветут маки в весенней степи, а кумыс в бурдюках станет горьким как горе купца, потерявшего весь барыш!

Я, определенно находясь в шоке, недоуменно смотрел на аксакала.

– Почему же, многоуважаемый Ака, вы не выразили свою просьбу в письме? И для чего ваши люди захватили в плен Алису Сергеевну?

– Как не написали письмо? Напротив, мы написали вам, многоуважаемый Искандер ибн Стефан, письмо с приглашением прибыть в качестве врача. Солнцеликая Ляйсен-кызы, да подарит ей Аллах так много детей, как много золота в казне самого богатого индийского раджи, своей рукой это письмо написала.

– Саша, я ничего не успела тебе сказать. Сначала кто-то особо умный усыпил меня пыльцой Морфея. А потом мы все время бежали и дрались, – подтвердила сказанное Алиса.

– Но почему ты написала письмо на самовоспламеняющейся бумаге?

– Это было личное письмо, и я не хотела, чтобы его прочел посторонний. Ты же знаешь, где я служу! Никакой приватности!

Словно подтверждая слова Алисы, первый солнечный луч робко коснулся крыши одного из домов, и тут же, словно поверив в себя, вспыхнул ярким солнечным зайчиком.

Зомби врассыпную бросились к ближайшим дверям в подвал. На площади стало непривычно свободно.

Противоречивые прежде части головоломки в моей голове сошлись в одну картину. Конечно, стоило мне прочитать фразы: «Саша, мне нужна твоя помощь» и «не нужно обращаться к властям», как у меня упала планка и дальше я уже ничего толком не соображал. Моя болезненная фантазия сама нарисовала ложную реальность, в которой сихры взяли Алису в заложники и требуют за нее гигантский выкуп. А невозможность перечитать письмо из-за того, что оно сгорело, довершило процесс самообмана. Мне стало очень стыдно. Интеллигентный человек, дипломированный врач, в конце-то концов, дворянин – и так опозорился! Да еще друзей втянул, подвергнув их жизни опасности… От мук самобичевания меня отвлек голос Жуковского.

– Если нас сегодня больше убивать не будут, то уважаемый, уберите своего голема и подскажите, где тут у вас есть вода, чтобы привести себя в порядок!

– Да фиг с ним с умывальником, капитан! Пусть отдадут Федю и валим отсюда! Я знаю неподалеку трактир, где тебе мундир не только почистят, но и при необходимости перешьют в генеральский! – вмешался Подхалюзин, тщетно пытаясь превратить свой меч обратно в кушак. – А тебе, Александр, скажу так: перед баронессой сам будешь нас оправдывать!

– Не беспокойтесь, глубокоуважаемые батыры, для будут мои внуки такими же сильными и храбрыми, как вы, мои слуги все сделают, чтобы вы навсегда забыли это небольшое недоразумение! Вас ожидает вкуснейший плов, сладчайший щербет, компенсация в тысячу золотых монет каждому и забота девушек, красоте которых завидуют даже небесные гурии! – подытожил Абай Садыков и командным голосом отдал слугам все необходимые распоряжения.

Жуковский принялся вслух пересчитывать награду в квадратные метры…

Подхалюзина же так воодушевили слова про девушек, что его меч наконец-то превратился в кушак. Впрочем, на этом Подхалюзин не остановился.

– Уважаемый, а нет ли у вас в меню блюда «ми-палау»? Я давно мечтаю его попробовать.

– Для дорогого батыра найдется все, что он пожелает!

– Капитан, я даже мечтать об этом не мог! Понимаешь, «ми-палау» – это приготовленный особенным способом бараний мозг, чей нежный вкус усилен черной паюсной икрой. Страшный деликатес! – в привычном русле понесло Подхалюзина.

Услышав рассуждения Подхалюзина, я невольно подумал: «Хорошо, что все так закончилось и все остались живы»…

VIII

После того, как из-под изрубленных зомби выкопали, к счастью, живого и невредимого Федора, после того, как моих друзей со всеми почестями препроводили в находившуюся неподалеку чайхану, я задал Абаю Садыкову один вопрос.

– Почему мне нужно было в Апраксином дворе найти Ибрагимбека, а не вас – Абая Садыкова?

Выяснилось, что у многоуважаемого Абая Садыкова нет магазина, лавки, ларька, палатки или хотя бы склада на Апраксином дворе. Все названное и принадлежащее Абаю Садыкову находится через дорогу, в Гостином дворе. А проблема, решать которую меня пригласили, находится здесь – на Апрашке, и в решении этой проблемы многоуважаемый Ибрагимбек заинтересован не меньше нашего. Более того, именно многоуважаемый Ибрагимбек и втянул в проблемную ситуацию его – несчастного Абая Садыкова. И еще многоуважаемый Ибрагимбек должен был привести многоуважаемого Александра ибн Стефана к Абаю Садыкову сразу же, как только многоуважаемый Искандер ибн Стефан появится в Апраксином дворе. Однако многоуважаемый Искандер ибн Стефан подобно великому Искандеру двурогому вместе со своими друзьями-батырами… А сейчас, хотя времени нет совершенно, необходимо умыться и выпить пиалу свежего чаю.

Сопротивляться напору аксакала было решительно невозможно и вскоре мы оказались в небольшой, но богато обставленной комнате. Ляйсен принесла большой медный кумган и помогла мне умыться. Признаюсь, что смутился, когда она мыла мне ноги, но решил не сопротивляться. Традиции на Востоке – святое. Закончив с гигиеной, я вместе с многоуважаемым аксакалом выпил вкуснейшего чаю и выслушал его пояснения.

Девять дней назад многоуважаемый Ибрагимбек продал многоуважаемому Абаю Садыкову яйцо некой волшебной птицы. Продал с условием, что вылупиться из яйца птица должна обязательно в его присутствии, здесь, в Апраксином дворе.

Сказать, что начало рассказа меня заинтриговало – это ничего не сказать. Я весь обратился в слух.

Проблема заключалась в том, что продавец не мог точно сказать – какая именно птица должна появиться на свет. Было два варианта – Анка или Хумай. Обе птицы были настолько редки, что про них практически не сохранилось никаких сведений.

Услышав имена птиц, я невольно вздрогнул.

Анка – чудесная летунья, созданная Аллахом. Только есть одно «Но»: Анка крайне враждебна людям. Это вестница смерти и убийца. Все люди, увидевшие птицу Анка, умирают. Аллах посылает эту птицу в наказание за тяжкие грехи. Когда Анка в последний раз посетила землю, обезлюдел Магриб.

Хумай – полная противоположность Анка. Хумай – птица счастья, предвещает богатство, славу и удачу. Тот, на кого ляжет её тень, станет царём.

Закарии аль-Казвини предупреждал ещё в шестнадцатом веке: «Встретив, не перепутай! Встретив первую – беги прочь. А если увидишь вторую, напротив, беги к ней со всех ног».

– И для чего вам понадобился я, многоуважаемый Ака?

– Столкнувшись с проблемой, я понял, что не смогу отгадать – какая именно птица появилась из яйца. Слишком малы мои познания и познания. Кроме того, дело совершенно секретно. Представьте, что начало бы твориться в Санкт-Петербурге, узнай жители об угрозе появления птицы Анка. Подумав и посоветовавшись со старшей женой, умом подобной любимой жене Пророка – Аише, я обратился за помощью к Солнцеликой Ляйсен-кызы. Узнав, в чем проблема, Солнцеликая Ляйсен-кызы предложила пригласить сведущего в разгадках тайн господина Любарского, и, более того, сразу написала ему личное письмо.

Я обратил внимание, что аксакал называл Алису «кызы» – «доченькой». Видимо, их связывало что-то личное. Вот только что? В прочем, сейчас это было неважно.

– Мне необходимо увидеть яйцо, – потребовал я и мы перешли в соседнюю комнату, где моему взору открылась поистине загадочная и комичная картина.

Посреди комнаты стояла низкая тахта, покрытая богатым персидским ковром. На тахте было установлено некое подобие большого гнезда, в котором сидел, выпучив глаза, по-азиатски смуглый мужчина среднего возраста и сложения. Невольно я засмеялся и попросил прокомментировать увиденное.

Ответил мне вошедший в комнату высокий худой мужчина с резкими чертами лица и злым взглядом.

– Дело в том, что яйцо мы получили от торговых партнеров из Богемии. Согласно их повериям, это яйцо должен высиживать мужчина в течение девяти дней и ночей. Сегодня срок выходит.

Выслушав ответ, я усмехнулся. Судя по голему, с которым мне уже довелось сегодня столкнуться, связи между афганскими и богемскими колдунами были прочными и разнообразными. Получается, это колдуны из Праги нам с яйцом волшебной птицы удружили. Еще бы узнать – откуда оно у них. Как знать, возможно, уже открыто не только Западное окно, но и Восточное…

– Многоуважаемый Ибрагимбек, я ведь правильно к вам обращаюсь? Велите вашему слуге слезть с яйца и покинуть комнату.

Высокий усмехнулся и отдал требуемое распоряжение.

В комнате остались трое – я, Абай Садыков и Ибрагимбек. Помятуя, для чего меня пригласили, я подошел к тахте. Любой образованный человек, а уж тем более врач, знает, что начинать поиск решения загадки следует с самого тщательного осмотра.

Итак, что же мы имеем: яйцо бело-розового цвета, скорлупа ровная, гладкая. Размер яйца примерно двадцать – двадцать пять сантиметров. Как только «наседка» на нем сидел, бедняга? Может от того и глаза пучил?

Поскольку осмотр яйца ничего не дал, я наклонился и слегка щелкнул по скорлупе ногтем большого пальца.

Раздался едва уловимый звук.

Многоуважаемые Абай и Ибрагимбек напряглись и невольно попятились к двери.

Дальше события развивались стремительно. Вслед за первым послышался второй щелчок, затем третий. По скорлупе пробежала первая трещина. Тут же появилось быстрорастущее отверстие. Еще секунда и яйцо раскололось на множество неравных частей. Появившаяся на свет птица неожиданно оказалась взрослой и больше размером, чем можно было предположить, исходя из размеров яйца. Была птица белоснежной, с хохолком на голове.

Многоуважаемые Абай и Ибрагимбек в ужасе упали на пол и закрыли головы руками. Я же, напротив, сохраняя полное спокойствие, взял птицу в руки, не забыв, правда, прочитать мантру.

– Ом таре туттаре туре мама аю пунья джняна пуштим куру сваха.

Птица доверчиво сидела в моих руках и слегка наклонив голову с любопытством смотрела на окружающий мир.

Неожиданно перед моим внутренним взором появилась картина будущей прекрасной России и я почувствовал радость, что превыше всякой радости. Рассмеявшись, я подбросил птицу вверх.

– Лети!

Птица легко взлетела, облетела комнату и… исчезла.

– Многоуважаемые господа, не бойтесь. Это птица Хумай. А теперь позвольте мне и Алисе Сергеевне вас покинуть. Мой гонорар обсудим позже.

IX

– Саша, ты настоящий герой и я тобой горжусь! – начала разговор Алиса.

Мы лежали на кровати в моей квартире и отдыхали после трудов любви. Я держал ее ладонь в своей и чувствовал неимоверную нежность. Говорить было лень, но и не ответить было нельзя.

– К сожалению, по трезвому размышлению, совершенный мной поступок не дает мне право считать себя героем.

– Но ты же мог погибнуть!

– Нет, любимая, смерть мне не грозила. Загадку я разгадал раньше. Дело в том, и это тебе подтвердит любой врач, что у птиц очень сильно развит механизм импринтинга. Помнишь знаменитые опыты с утятами, которые в результате импринтинга начинали считать своей матерью игрушечную утку и следовали за ней, как будто игрушка была настоящей птицей? Об этом много писали.

– При чем здесь импринтинг? Ты же не мог знать – какая именно птица появится из яйца?

– Ты невнимательна, любимая. Как я уже сказал, загадка яйца была разгадана мной раньше. Подумай сама. Дано: яйцо, из которого может появиться одна из двух птиц, похожих как близнецы и отличающихся лишь отношением к людям. Первая людей ненавидит, вторая – любит.

– Это я знаю! – рассердилась Алиса и стремительно села в кровати по-татарски поджав ноги. – Объясни, при чем тут импринтинг?

Легкая сердитость необычайно красила Алису, невольно любуясь возлюбленной, я после театральной паузы открыл последнюю карту.

– Яйцо прибыло из Богемии, где существует легенда, что высиживать его девять дней и ночей должен человек. Число девять символизирует предел человеческих возможностей и в то же время фронтир между мирами. Богемцы уже и сами не понимают, о чем говорят их легенды. Иначе бы они не отдали яйцо Ибрагимбеку и не было бы всей этой истории. Только от душевных качеств человека, которого птица встретит первым, зависит – кем она станет – Анка или Хумай. Встретив первого человека в своей жизни, птица в его лице знакомится со всем человечеством сразу и по результату знакомства формирует свое отношение к людям. Такой вот психологический импринтинг… Хорошо, что Ибрагимбек интуитивно испугался и продал яйцо Абаю Садыкову… Даже страшно подумать, какие беды могли бы приключиться, окажись этот злой человек не так осторожен. Ну а мне – врачу – ничего не грозило, веришь?

– Теперь верю! И все-таки, ты настоящий герой и я тебя люблю! – воскликнула Алиса и, стремительно перевернувшись, поцеловала меня в губы.

Я потерял ощущение реальности, мне показалось, что где-то там над лугами и лесами необъятной русской земли летает Волшебная белоснежная птица с хохолком и дарит счастье всем, кто ее встретит. И так хорошо мне стало от этой мысли, что невозможно сказать. А еще послышалась мне птичья трель за окном…

Content

Владимир Слабинский
ПТИЦЫ И СНЫ
С.-Петербургъ: хроники иномирья

История первая. Происшествие на Львином мосту

История вторая. Ночной пациент

История третья. Тайна Американских мостов

История четвертая. Новогоднее приключение

История пятая. Сафари

История шестая. Аллергия, сны и тополиный пух

История седьмая. Бал в Юсуповском саду

История восьмая. Тендер

История девятая. Снежная сказка

История десятая. Каравелла «Санта-Мария»

История одиннадцатая. Миссия «Апраксин двор»