Анна Дашевская

Две дамы и римские ванны

ГЛАВА 1,

в которой семь человек безуспешно ищут труп, а леди Камилла Конвей продумывает паническое бегство

Март в этом году выдался в Лондиниуме тёплый: температура днём доходила до двадцати градусов тепла, на клумбах в парках и садах уже отцвели примулы и крокусы, подходил черёд нарциссов и тюльпанов. На розовых кустах перед особняком на площади Сент-Джеймс бутоны готовы были вот-вот лопнуть, и садовник Биллингс — пухлый, в полосатом свитере и прорезиненном фартуке — вился вокруг них заботливым шмелём. Всё пахло зеленью, цветами и весной.

Увы, внутри особняка атмосфера была совсем не такой светлой. Можно было бы даже назвать её гнетущей, и виной этому неприятному явлению была небольшая изящная кошечка по имени Мейди, не так давно в этом доме поселившаяся. Сама по себе Мейди неприязни ни в ком не вызывала, даже в галльском бульдоге по кличке Бони: на его миску и лежанку кошка не покушалась и охотно соглашалась поиграть. Хозяйка дома, леди Камилла Конвей, вдовствующая графиня Торнфилд, к кошкам была равнодушна, поэтому готова была принять и Мейди. Даже в качестве подарка. Даже от невестки Сесилии.

Но вчера утром леди Камилла обнаружила в голубой гостиной кучку перьев. Ещё несколько пёрышек лежали на ковре в коридоре, на лестнице и, наконец, у входной двери.

— Гривс!

Дворецкий вышел из кухни и поклонился.

— Да, миледи!

— Что это?

Как и положено леди, Камилла не стала указывать на следы преступления пальцем, лишь повела в их сторону бровью. В конце концов, sapienti sat! [1]

Дворецкий оказался вполне sapienti.

— Мне кажется, это перья, миледи.

— В моём гардеробе давно нет шляпок с перьями, Гривс, так откуда же они взялись?

— Боюсь, миледи, что сегодня утром кошка проникла в сад и поохотилась.

— Успешно, судя по всему. И где труп?

Были призваны к ответу горничные, но к нужному результату не привели даже соединённые усилия двух девиц, двух дюжих лакеев, дворецкого, садовника и примкнувшей к ним личной камеристки миледи. Камилла, кипя яростью, приказала вызвать экипаж и уехала в свой клуб. Ярость была тем мучительнее, что излить её было не на кого.

На кошку? Но у бедного животного инстинкты, она не может не охотиться.

На леди Сесилию, которая принесла в дом Мейди? Очень бы хотелось, но нельзя; родственники, какими бы они ни были, это святое. Особенно на расстоянии.

На горничных, которые за кошкой не уследили? Но это не входит в их служебные обязанности.

На Гривса, который отвечает за порядок в доме в целом? Камилла совершенно неприлично фыркнула, представив себе, как гоняется за молоденькой кошкой Гривс, с его негнущейся фигурой, лицом, вырезанным из твёрдого дерева и замороженным на всякий случай.

В клубе леди Камилла прошла в кафе, осмотрелась и вздохнула с облегчением: за одним из столиков сидела её близкая приятельница Хезер Грант, светская дама, жена высокопоставленного сотрудника министерства финансов и — под страшным секретом, разумеется! — ведущая колонки сплетен в газете «Ежедневный магический вестник».

Камилла устроилась в кресле напротив, велела принести ей двойную порцию коньяку, смочила губы и выдохнула. Всё это время Хезер молчала, глядя на подругу с интересом.

— Что? — спросила Камилла всё ещё сердито. — Что ты так на меня смотришь?

— Давно не видела тебя так хорошо выглядящей, румянец тебе идёт, — ответила многоопытная леди Грант.

— Это не румянец.

— Да? А что же?

— Это прилило к щекам всё то, что я хотела бы сказать дорогому мирозданию, когда его найду.

— Рассказывай.

Конечно, Камилла рассказала, потому что держать это всё в себе было уже совершенно невозможно. Когда она договорила, Хезер невозмутимо пожала плечами.

— Как говорил принц Гамлет, «через месяц вы носом почуете его у входа на галерею». Думаю, что и месяца не понадобится.

— Я совершенно не желаю в собственном доме чуять такое носом!

— Тебе и не надо, — Хезер снова пожала плечами. — Ты не прикована к ножке собственной кровати, возьми и уезжай куда-нибудь.

— Куда?

— В Лютеции послезавтра начинаются модные показы…

— Ну-у…

— В Монакуме выставка новейших экипажей, и можно заказать понравившийся образец.

— Э-э-э…

— В Христиании конкурс по вырубанию ледяных скульптур.

— Слишком холодно, — покачала головой Камилла. — Хочется, чтобы было тепло, приятно и с пользой.

— Езжай на воды. Какой-нибудь термальный курорт — самое то в этой ситуации.

— Ты составишь мне компанию?

— Не могу, — с сожалением отказалась Хезер. — В ближайшее время ожидается правительственный кризис, и я должна быть рядом с Чарльзом. Но думаю, ты найдёшь кого-то, кто будет не слишком надоедлив.

Итак, задача была сформулирована, а это уже половина дела!

***

Полина Разумова пребывала нынче в лёгком унынии.

Сегодня был четверг, шестнадцатое марта. Занятий у неё в эту пятницу и субботу не предполагалось, а с понедельника у студентов Кембриджа начинались весенние каникулы в честь дня равноденствия. Таким образом, впереди наблюдалось десять свободных дней… и решительно неясно было, куда их девать.

Плюс к этому всю прошлую неделю шли дожди, и Полине начало казаться, что в её квартире влажно, словно в террариуме для тропических жаб. От сырости болела нога, сломанная когда-то на тренировке по гимнастике, и настроение неуклонно ползло вниз.

Примерно в тот момент, когда уровень настроения пробил дно и углубился до середины Марианской впадины[2], раздался сигнал её коммуникатора.

На экране высветилось лицо леди Конвей, и Полина ужасно обрадовалась.

— Камилла, как хорошо, что вы есть на свете! — воскликнула она.

— Ну… в общем-то, я не возражаю, конечно, — осторожно ответила Камилла. — А поконкретнее можно?

— У меня ужасно гадкое настроение, — честно призналась Полина. — Впереди десять дней каникул, и проводить из мне предстоит здесь, в Кембридже. В доме всё влажное, крокусы под окном утонули в луже, и коленка болит.

— Вряд ли я могу высушить вашу квартиру, это мне точно не по силам. Но вот остальное… Больное колено — это плохо, действительно, портит настроение, так почему бы не подлечить его на термальных источниках? Или вы планировали слетать в Москву?

— Нет, не получается. Два дня туда, два обратно, да ещё и завтра нет подходящего рейса дирижабля, только с ночёвкой в Кракове… Нет, не хочу.

— Тогда предлагаю вам собрать чемодан и отправиться сюда, в Люнденвик. Завтра утром нам откроют портал в Падую.

— Подождите, а…

— Нет времени ждать! Идите собираться, дорогая, и не забудьте положить несколько купальных костюмов!

Леди Камилла отключилась, и Полина на несколько секунд зависла в задумчивости.

— Вот что это сейчас было? — спросила она сама у себя. — Оказывается, можно иногда просто поныть, и у мироздания найдётся универсальное лекарство? Главное, не злоупотреблять этим способом… Ну, хорошо, собрать чемодан — это мы мигом. Десять дней… Мало вообще-то, да? Так, куда я положила коммуникатор?

Аппарат нашёлся, и Полина быстро, чтобы не передумать, набрала номер магистра колледжа. Ответил, разумеется, секретарь.

— Добрый день, мистер Флетчер! Это профессор Разумова.

— Да, профессор, я узнал вас.

— Мистер Флетчер, у меня проблема: дала о себе знать старая травма. Хочу, пока каникулы, съездить полечить её.

— Очень хорошо, профессор, чем я могу быть полезен?

Полина решила быть откровенной.

— Десять дней — это очень мало, понимаете? Мы можем мои лекции с понедельника перенести на пятницу, тридцатое марта?

— М-м-м… Минуту, я открою общий график. Понедельник… У вас три пары, ксеноантропологи, математики и артефакторы, так?

— Совершенно верно…

Через десять минут Полина мило попрощалась с мистером Флетчером и отложила коммуникатор.

— Кто-то мне говорил, что он коллекционирует керамические барельефы, посвящённые достопримечательностям, — сказала она себе. — Надо не забыть что-нибудь привезти из тех мест, куда мы едем. А куда, кстати? Впрочем, это не имеет никакого значения!

Удивительно, но тоска и уныние исчезли бесследно, не оставив по себе памяти. Напевая какую-то невнятную мелодию, профессор Разумова прошла в кладовую и достала из дальнего угла самый большой из имеющихся чемоданов.

— Раз я выторговала полноценные две, даже две с хвостиком недели на курорте, имею право взять с собой вечерние платья, купальники и прочие вещи, которым в повседневном Кембридже не находится места. Ты понял?

Чемодан не ответил, но, наверное, всё-таки понял, потому что приглашающе распахнул гиппопотамью пасть.

***

Если для Полины всё было просто — договорилась о дополнительных днях к отпуску и пошла укладывать чемодан, — то леди Камилле предстояло войти в клетку с тигром.

В две клетки.

Ну ладно, не с тигром, с камышовым котом. Всё равно опасно, и точно никакого удовольствия. Но — надо.

Начала она, конечно, с собственного дома. Решительно дёрнула колокольчиком, дождалась, пока на пороге появится дворецкий и сказала:

— Гривс, позовите сюда миссис Гривс, и сами возвращайтесь. Немедленно.

— Миледи, миссис Гривс сейчас в кладовой, подсчитывает запасы. Нужно делать заказ на следующую неделю. Может быть, через полчаса?..

— Я сказала — немедленно!

Хороший слуга умеет не только распознать в голосе хозяина грядущие неприятности, но и принять профилактические меры, чтобы гроза рассосалась вдалеке, лишь слегка погромыхав за холмом. Дворецкий вернулся через пять с половиной минут, в течение которых Камилла нервно постукивала ногтями по ручке кресла. В руках у него был поднос с чаем, чашкой, сливочником, вазочкой с печеньем и прочими восхитительно приятными вещами, которые следует принимать внутрь в случае плохого настроения. Из-за его левого плеча выглядывало унылое лицо законной супруги, она же экономка в доме вдовствующей графини Торнфилд.

Чуть шевельнув левой бровью, леди Камилла одобрила инициативу Гривса, дождалась, пока он нальёт в чашки сливки, затем чай, положит и размешает сахар, затем пригубила и одобрительно кивнула. Супруги переглянулись и слегка расслабились.

— Завтра утром я уезжаю на воды, — не теряя времени, сказала Камилла. — На две с половиной недели. Со мной поедет Биддер, Бони я возьму с собой. Кошка остаётся с вами. Миссис Гривс, прошу вас соответственно уменьшить заказ продуктов.

— Да, миледи, — экономка поклонилась.

— Могу я спросить, миледи?.. — Гривс выпрямился ещё сильнее, хотя это казалось физически невозможным.

— Спросите.

— На какие именно воды вы отправляетесь? В Бат?

— Нет. В Абано-Терме, это в Лации.

— О! — в один голос воскликнули супруги Гривс.

Весь патриотизм, привитый им с младых ногтей, выразился в этом восклицании. Камилла решила, что возможный бунт задавлен. Экономка сейчас, разумеется, пойдёт плакать, но её красные глаза можно будет не замечать, как и неодобрительную холодность дворецкого. Остальные слуги предупреждения не заслуживают, а вот с садовником хотелось бы поговорить.

— И вот что, миссис Гривс, предупредите горничных, что пыль нужно вытирать каждый день, а не накануне моего возвращения, — заметив вздёрнувшийся подбородок экономки, Камилла добила. — В прошлый раз было плохо убрано даже в моём кабинете! Вы можете идти. Гривс, свяжитесь с Торнфилд-холлом, предупредите леди Сесилию, что я к ней сегодня заеду в приёмные часы. И позовите ко мне Биллингса.

Садовник Исайя Биллингс, несмотря на излишнюю полноту и своё редкое, несколько дремучее имя, был человеком молодым, ему ещё не исполнилось тридцати. На посту при особняке вдовствующей графини он три года назад сменил своего деда. В отличие от старика, Исайя чрезвычайно интересовался всеми новинками: новыми удобрениями, свежевыведенными сортами растений, экзотическими саженцами. И каждый раз, когда леди Камилла куда-то уезжала, Биллингс составлял список того, что можно было попробовать посадить здесь, в центре Люнденвика.

Войдя в гостиную, садовник остановился в дверях, держа руки за спиной.

— Добрый день, миледи, — сказал он.

— Добрый день, — кивнула леди Камилла. — В этом году прекрасно цветут крокусы. Особенно хороши те, тёмно-лиловые, что в центре клумбы. Это ведь что-то новенькое, я не ошибаюсь?

— Да, миледи. Я такие в этом году впервые посадил, в Брукширском питомнике их вывели. Хороший сорт, только опасаюсь, стойкий ли…

— Увидим. Вот что, Биллингс, завтра я уезжаю на север Лация. Что-то может нас заинтересовать в этой части света?

— Ла-аций… — рука молодого человека сама собой потянулась почесать в затылке. — Позволите, я подумаю, миледи? Вроде ничего особо интересного в голову не приходит, разве что вот виноград…

— Подумайте, Биллингс, но недолго!

Когда садовник ушёл, Камилла вздохнула и отправилась одеваться: если она хотела попасть к дражайшей невестке вовремя, нужно было уже начинать собираться. Да ещё и хорошенько подумать, что надеть…

***

Леди Камилла хорошо знала, что к пятичасовому чаю в гостиной графини Торнфилд обычно собираются пять-шесть её приятельниц — обменяться новостями, посплетничать, перемыть кости отсутствующим. Она рассчитывала, что в присутствии этих дам драгоценная Сесилия не станет напоминать свекрови, что та обещала помочь с благотворительным базаром в пользу ангорских коз. Или кроликов?

Неважно.

Главное — что тонкий расчёт оправдался. За столом с чашками в руках сидели четыре гостьи: в нежно-розовом, в бледно-сиреневом, в бежевом и в светло-синем. Сама дорогая невестка была в наимоднейшем дневном платье цвета лососины, и леди Камилла, одевшаяся в тёмную юбку, белую блузку и твидовый жакет, выглядела… Не так.

Дамы переглянулись, и леди Сесилия позвонила, вызывая горничных. После некоторой суеты с дополнительным прибором, усаживанием, завариванием свежего чая и прочим, беседа возобновилась. Говорили, очень кстати, о новой моде на детокс, то есть, очистку организма от всего вредоносного, что этот организм ест, пьёт и вдыхает. Гостья в розовом ратовала за галльскую методу, сиреневая пропагандировала свисскую, бежевая была ярой сторонницей всего бритвальдского… Камилла слушала, кивала, ела сэндвичи с огурцом и внутренне посмеивалась. Наконец, когда дамы выдохлись и начали повторяться, она сказала:

— Мне кажется, спорить тут бессмысленно, нужно пробовать. Я предлагаю пари.

— Пари? — спросили четыре голоса разом.

Лишь леди Сесилия промолчала, потому что она чувствовала подвох, но не знала, где его искать.

— Ну да, именно. Мы берём срок… в две недели, я полагаю, все гуру детокса уверяют, что следует потреблять, но не злоупотреблять[3]. 3) Да, две недели, начиная с завтрашнего дня. Каждая из вас будет следовать нравящейся ей программе. Через две недели мы встретимся, и увидим результат.

— А вы, леди Камилла? — пискнула сиреневая гостья.

— А я… — Камилла сделала вид, что задумалась. — А я отправлюсь на воды, скажем, в Лаций, и проверю тамошнюю методику. Ах да, поскольку мне нужно ещё время на дорогу туда и обратно, положим чуть больший срок, в три недели. Согласны?

Дамы дружно закивали, вытащили из сумочек маленькие записные книжечки и карандашиком записали: «Седьмое апреля — чай в Торнфилд-холле. Пари».

Когда гостьи ушли, Сесилия посмотрела на свекровь в упор и спросила:

— Зачем?

— Меня не будет три недели, дорогая, — ответила Камилла. — Мне надоела весна в Люнденвике, и я заскучала. Кроме того, я совершенно не желаю присутствовать, когда Гривс вытащит откуда-нибудь из-под моего любимого дивана или кресла труп птицы, которую принесла кошка. А теперь мне пора, — она взглянула на часы. — Да, определённо пора! У меня всего три купальных костюма, нужно приобрести ещё пару.

И леди Камилла встала.

Её невестка сделала последнюю попытку воззвать к явно слабеющему разуму пожилой леди.

— Но дорогая, а как же благотворительный базар?

— Право, Сесилия, милая, вы справитесь с этим, как всегда, блистательно! Я бы вам только помешала.

И она исчезла. Сесилия же осталась с мрачными размышлениями над тем, стоит ли считать последнюю фраза насмешкой, или же похвалой…

ГЛАВА 2

,

в которой Камилла решает проблемы, а Полина — задачи

Полина предполагала, что портал будет, говоря математически, многочленный: от Люнденвика до Дувра, далее морской переход до Кале, потому что всем известно, что через Пролив, как через всякую большую воду, открывать портальный переход небезопасно. Неизвестно, что прибудет и куда, были случаи, когда экспериментатор попадал куда-нибудь в совершенно неудобосказуемые места, вроде Тимбукту, да ещё и в частичном виде. От Кале уже можно пройти стационарным порталом до Базеля и далее попасть, наконец, в Падую. То есть, ночёвка в Кале или в Базеле, потому как два перехода в один день — это максимум, разрешённый министерством здравоохранения и медицинской магии.

Однако наутро в пятницу выяснилось, что Базель они тоже перешагнут, у леди Камиллы оказался в руках кристалл срочного перехода. Полина с сомнением посмотрела на эту редкость — ну, большой, ну, ярко-фиолетовый, словно роскошный аметист. Но на такое расстояние, больше тысячи километров?

— А это не опасно? — осторожно поинтересовалась она.

— Нисколько. Проверено. Наша задача — добраться до Кале, — леди Камилла похлопала её по руке. — Ах, да, и ещё нужно взять с собой минимальное количество необходимого багажа, а основные чемоданы отправятся обычным путём, грузовыми порталами.

— Чемоданы? — голос Полины предательски ослабел.

Как это она забыла, что в багаже вдовствующая графиня себя не ограничивает!

— Да, Биддер за ними присмотрит. Лично я взяла с собой в дорогу всего одну небольшую сумку. Ну, знаете, бельё, вечернее платье для ужина, два купальных костюма, кремы… Мелочи, словом.

— Ага, я поняла. Сейчас переупакую свои вещи, — Полина сдвинула брови и повернулась к своему чемодану.

Одному.

— У вас пятнадцать минут, иначе мы рискуем опоздать на паром! — безошибочным ударом добила её леди Камилла.

***

Кале встретил их мелким холодным дождём и порывистым ветром.

— Вот же Тьма! — воскликнула Полина, безуспешно пытаясь спрятать лицо за воротником плаща. — И почему в Дувре было солнечно, а тут такая пакость?

— Ерунда! — леди Камилла величественно махнула рукой. — Это не проблема. Вон там стоит экипаж, который довезёт нас до портальной станции. Молодой человек! Да-да, именно вы! Возьмите вот эти два чемодана и отнесите их к экипажу.

— Прошу прощения, мадам, — чуть поклонился господин лет сорока с орлиным носом и щёгольскими усами. — Но это экипаж мэра города, и я точно знаю, что он никого никуда не повезёт.

— Почему?

— Потому что я управляю этим экипажем, и мне было приказано проводить важных гостей, что я только что и выполнил.

— Ну а теперь отвезёте ещё более важных гостей к портальной станции! — Камилла ласково улыбнулась. — Я — графиня Торнфилд, это мои сопровождающие. Вот моя визитная карточка, передайте её месье де Жакобу. И моя благодарность вам, разумеется.

С этими словами небольшой, но тяжёленький замшевый мешочек перекочевал из её руки в карман шофёрской куртки.

Дежурный маг на станции, получив в руки необыкновенный кристалл, покрутил его, покачал головой и честно сказал:

— Я с такими никогда не работал. Вы уверены, мадам, что всё будет в порядке?

— Абсолютно! Им пользовались не далее, как два дня назад, и после этого полностью зарядили.

— Что полностью — это я вижу… Только вы вот тут распишитесь, что обо всех последствиях извещены, и в случае чего претензий предъявлять не будете.

И он подвинул к леди Камилле раскрытый журнал.

Камилла пожала плечом, внимательно прочитала напечатанный в журнале текст, пролистала на несколько страниц назад, чтобы посмотреть, кто ещё и по какому поводу тут расписывался, и полностью удовлетворённая, взяла в руки перо. Полина примерно с момента высадки с парома чувствовала себя ещё одним чемоданом: молчала, стояла в сторонке и отодвигалась, если кому-то мешала пройти. Она решила, что и сейчас роль её не изменилась, но Камилла взглянула на неё, мельком улыбнулась и протянула перо.

— Ваша очередь, моя дорогая, подписывайтесь! Вот и отлично, — она повернулась к дежурному. — Я быстро проинструктирую мою камеристку, она с чемоданами отправится обычным путём. Кристалл после того, как мы пройдём, отдадите ей. Всё понятно?

— Да, мадам, слушаюсь!

***

— Ваши комнаты рядом, на шестом этаже, — со счастливой улыбкой проворковала хорошенькая блондинка на ресепшен. — У вас вид на главную улицу и на сад, — она протянула ключ-карту леди Камилле. — А у вас — на сад и на бассейн, — и такая же карта легла перед Полиной. — Завтрак с семи до одиннадцати часов, но для вас, если пожелаете, он может быть сервирован в номере в любое время. Обед с часу до трёх, ужин с семи до одиннадцати. Кроме этого, для всех желающих в лобби отеля весь день подаются чай, кофе, выпечка, сладости и сэндвичи. Завтра утром у вас встреча с нашим доктором Лучентини в десять тридцать, это удобно?

— Вполне, — чуть склонила голову леди Камилла. — Благодарю вас.

Она взяла Полину под руку и, кивнув блондинке, пошла следом за молодым человеком в тёмно-синей ливрее, который нёс их дорожные сумки и указывал дорогу к лифту.

— Что-то вы бледноваты, дорогая, — негромко сказала Камилла своей спутнице. — Всё в порядке?

— Да, нормально. Просто как-то не по себе после портального перехода, да ещё, наверное, и в экипаже укачало.

— Ничего, сейчас приляжете, отдохнёте, потом прогуляемся, и всё снимет как рукой. Или хотите прямо сразу в бассейн?

Полина помотала головой, потом вдруг встревожилась.

— Вид на бассейн — там же шумно, наверное?

— Если будет шумно, поменяем номер, вот и всё, — Камилла решительно подтолкнула её к двери лифта.

В номере Полине неожиданно понравилось.

Как-то всё выглядело именно так, как она любит: не слишком новым, но и не потёртым, в приятной цветовой гамме, нерезкий зелёный и охра; широченная кровать, круглый столик и два кресла возле него. За раздвижной перегородкой скрывалась гардеробная, ванная комната была большая и светлая, с окном, за которым плыли облака. Номер был угловой, и обещанные окна выходили на большой балкон, где тоже стояли столик и кресла. Полина немедленно открыла стеклянную дверь и шагнула туда, к горшкам с примулами и ярко-алой пеларгонией.

Квадратный бассейн внизу исходил паром и был практически пуст, только две женщины медленно плыли по голубой воде. Дальше, за деревьями, виднелся ещё один бассейн, неправильной формы, и там, кажется тоже никого не было.

— Да, пожалуй, начёт шума я погорячилась, — сказала сама себе Полина, и пошла вдоль балкона к углу здания. — Что там ещё видно?

Видно было клумбы, деревья и какую-то стеклянную крышу, поблёскивающую на солнце.

— Это теплицы, — сказала леди Камилла, которая тоже вышла на балкон. — Шеф-повар выращивает там какие-то необыкновенные пряные травы, мы их попробуем за ужином.

— Здорово! — в голосе Полины звучал энтузиазм. — А что там на главной улице?

— Переходите сюда, посмотрим вместе! — Камилла приложила ладонь к замку, запирающему решётку между их балконами, и та отворилась. — Там напротив, кажется, ещё отель?

Здание на противоположной стороне неширокой пешеходной улицы можно было бы принять за старинный особняк, если бы не название над парадным входом: «Grand hotel Del Sole».

— Скромненько так, — оценила Полина. — Отель Солнца. Только… Что-то народу там никого не видно?

И в самом деле, никто не прогуливался по выметенным дорожкам между подстриженными газонами, розовыми кустами, клумбами с цветущими тюльпанами и старыми буками. Лимоны валялись под лимонными деревьями, входная дверь между белыми колоннами ни разу не открылась за всё время, что они смотрели туда.

— Наверное, закрыто, — пожала плечами Камилла. — Низкий сезон?

— В нашем отеле почти все номера заняты, — Полина продолжала разглядывать здание напротив. — Не может же быть низкий сезон в одном отеле и высокий — в другом?

— Ну, за ужином всё и узнаем. А ужин у нас… — она взглянула на часы. — Через два с половиной часа. Предлагаю прилечь и подремать, день был насыщенный, да и вчера тоже мы с вами не отдыхали.

— Зато начнём это делать прямо сейчас! — Полина зевнула, деликатно прикрыв ладошкой рот. — Ой, и правда можно поспать пару часов… Вы ведь меня разбудите?

— Непременно! — и леди Камилла снова отворила калитку между двумя балконами.

Вернувшись в свой номер, Полина не стала терять ни секунды, разделась, скользнула под пуховое одеяло, ещё раз сладко зевнула и нырнула в сон.

Если бы она заглянула в комнату своей подруги, то, скорее всего, удивилась бы. Потому что леди Камилла вовсе не стала немедленно укладываться. Она села за письменный стол, с явным удовольствием погладила зелёную гладкую кожу на его крышке, потом быстро написала и отправила магвестник. Вышла на балкон и сквозь надвигающиеся сумерки вгляделась в смутно белеющее здание через дорогу. Показалось ей что там, в глубине, мелькнул какой-то огонёк?

— Да, — пробормотала Камилла. — Что-то тут не так, определённо не так…

***

К ужину дамы спустились принаряженными. Полина, посомневавшись, надела коктейльное платье того тёмно-синего, почти чёрного цвета, который она сама для себя определила как «южная ночь». Для её высокого роста и спортивной фигуры платье подходило идеально. Леди Камилла остановила свой выбор на льдисто-голубом, отлично сочетавшимся с её безупречно подстриженными и уложенными серебряными волосами.

Метрдотель в чёрном фраке, поклонившись, проводил их к столику у стены, окружённому мягким плюшевым диваном.

— Если вас устроит это место, экселенца, я зарезервирую его для вас и вашей спутницы на весь период пребывания, — сообщил мэтр негромко.

— Вам нравится, Полина? Вот и прекрасно. Спасибо, Альфредо, нас всё устраивает.

— Прошу вас, вот винная карта и меню ужина. Особо рекомендую оссобукко[4] по-милански, это сегодня небольшой шедевр.

— Ну, раз шедевр… — Полина улыбнулась.

И вот что удивительно, улыбка далась ей безо всякого труда. А ведь, говоря откровенно, вот уже пару месяцев учёная дама, профессор магической математики из Кембриджа, автор множества статей и двух вполне успешных монографий, пребывала в унынии. Степень этого уныния варьировалась от лёгкой до средней тяжести, и к середине марта достигла того состояния, когда просто улыбнуться невозможно, даже в ответ на хорошую шутку. От усилия сразу начинают болеть щёки, и сверлит голову мысль, не выглядят ли зубы жёлтыми…

Причина этого уныния была проста: небольшой роман, случившийся у неё с коллегой по Кембриджу, преподавателем риторики и стихосложения, как-то очень быстро стал утомительным. Нужно было всё время придумывать темы для разговора, интересоваться результатами крикетных матчей и вообще… стараться. В силу этих, а также и ряда других причин, отношения закончились быстро и неприятно.

Впрочем, оказалось достаточно нескольких часов пребывания здесь, среди Эуганских холмов, чтобы уныние исчезло без следа. Поэтому Полина с удовольствием приняла участие в небольшом совещании по важнейшему вопросу, какое вино выбрать к оссобукко. Альфредо призвал сомелье, они немного поспорили и предложили дамам выбор между пьемонтским «Бароло» и «Сфурсатом» из Ломбардии. Говоря о «Сфурсат ди Вальтеллина», сомелье возводил глаза к небу, целовал кончики пальцев и выпевал что-то о подвяленном винограде, аромате сушёных персиков и вишни, дубе и коже.

Когда бокалы опустели, а от оссобукко остались только пустотелые косточки, два солидных официанта быстро убрали всё лишнее и принесли большие тарелки, накрытые посеребрёнными полусферическими крышками-клош.

— Особый десерт, синьоры, — поклонился один из седовласых официантов. — Если не возражаете, к вам на минуту присоединится синьора Бридели.

— Да, конечно, — кивнула леди Камилла и, когда официант отошёл, повернулась к Полине. — Ну вот вам и случай, чтобы узнать насчёт отеля напротив.

— А кто такая синьора Бридели?

— Хозяйка этого отеля и ещё четырёх здесь же, на этом курорте.

— Вы знакомы?

— Да, мой муж любил сюда приезжать, — леди Камилла чуть заметно вздохнула. — Я давно тут не была, лет пятнадцать, наверное. Но в отеле меня помнят, как видите.

В этот момент возле их столика появилась немолодая дама в брючном костюме цвета фисташек со щёгольски завязанным шёлковым шарфом. В её ушах сверкали крупные изумруды, стрижка наводила на мысли о самых дорогих салонах… Словом, они с Камиллой друг друга стоили. Полина прикусила губу, и старательно отогнала паническую мысль «А не сбежать ли?».

— Джулия, дорогая! — леди Конвей встала, и дамы обнялись. — Как я рада тебя видеть! Разрешите, я вас познакомлю, это Джулия Бридели, владелица этого беспокойного хозяйства — это Полина Майнд, профессор Кембриджа по… Ох, мисс Майнд[5], я опять забыла название вашего предмета, для меня это чересчур сложно!

— Магоматематика, — улыбнулась Полина. — Вам это и не нужно, Камилла, вы же не будете рассчитывать формулы заклинаний. Рада знакомству, синьора Бридели.

— Синьора профессо́ре, — склонила голову Джулия Бридели. — Как прекрасно, что вы приехали! Для человека, занимающегося интенсивным умственным трудом, у нас есть специальные программы… Вы уже говорили с доктором?

— Ещё не успели, — покачала головой леди Камилла. — Мы только сегодня поселились. Кажется, нам назначена встреча с врачом… на завтрашнее утро?

Полина кивнула.

— Ох, я отвлекаю вас от десерта?

Синьора Бридели чуть приподняла руку, и за спинами обеих дам возникли фигуры в чёрных фраках, руки в белых перчатках протянулись и подняли крышки над блюдами. Там лежали… ну, пирожные, наверное, так подумала Полина. Она такого раньше не пробовала, поэтому подождала, что скажет подруга. Леди Камилла ахнула и подняла сияющий взгляд на хозяйку гостиницы.

— Канноли[6]! Боже мой, вы помните, как я их люблю!

— Ну, признаться, помню… — улыбка синьоры Бридели была польщённой. — Но говоря честно, мой новый кондитер — сицилианец, и это его коронный десерт. Пробуйте же, я не стану вас отвлекать, подойду попозже.

Она и в самом деле отошла к соседним столикам — с кем-то только здоровалась, с кем-то смачно расцеловалась, с одними гостями посмеялась, другим только кивнула… Полина наблюдала за этим представлением, словно за голографическим фильмом: красиво, нарядно, интересно.

— А потом всё закончится, в зале зажжётся свет, и можно будет пойти домой, — пробормотала она.

Судя по внимательному взгляду, леди Камилла явно услышала сказанное, но никак комментировать не стала. Взяла ложечку и решительно погрузила её в белую взбитую массу, который были начинены поджаристые, даже по виду хрусткие вафли.

Когда канноли закончились — довольно быстро, надо сказать! — были поданы крохотные чашечки с кофе и рюмки с прозрачно-золотой граппой. Синьора Бридели вернулась к их столику, присела рядом с Камиллой и спросила с интересом.

— Ну как?

— Прекрасно! — ответила леди Камилла.

Полина добавила:

— Теперь я буду знать, какой у меня любимый десерт!

— Вот и хорошо. А теперь очень важный вопрос!

— Какой?

— Развлечения!

Дамы переглянулись, и Полина вздохнула.

— Честно говоря, я так устала за семестр, что мне довольно будет бассейна с тёплой водой и шезлонга на солнышке. Ну, и ещё, может быть, какой-нибудь массаж…

— Сегодня у нас танцевальный вечер… — начала синьора Бридели.

— Ой, нет!

— … И я вас даже приглашать не стану, понимаю, что устали. Завтра — небольшой концерт, оперные арии. Никого особо выдающегося из певцов мы на сей раз не заманили, поэтому я пошла другим путём: пригласила талантливую молодёжь из Медиоланума.

— Это может быть интересно, — кивнула Камилла.

— Ну, а послезавтра я сама отвезу вас в Венецию!

И столько торжественности было в этой фразе, что ни у Полины, ни у леди Камиллы не получилось возразить. «В конце концов, в Венеции я была бегом, один день, и мало что запомнила, — подумала Полина. — Мне город показался серым и неинтересным, но вдруг в этот раз будет по-другому…»

И она широко улыбнулась.

— Замечательная программа!

Уже открыв дверь своего номера, леди Камилла вдруг повернулась и спросила:

— Вы не стали задавать вопрос насчёт отеля напротив, почему?

— Как-то не вписывалось это печальное здание в атмосферу вечернего ресторана, — пожала плечами Полина. — Но ведь мы здесь будем ещё две недели, успею спросить! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — эхом отозвалась Камилла, и дверь за нею закрылась.

Полина вышла на балкон: огнями переливалась главная улица, сияли витрины, еле слышно доносилась откуда-то музыка. И бассейн тоже был освещён, в свете подводных ламп он казался загадочным, волшебным. Только дальше, справа, за красивой кованой решёткой смутно белело среди тёмного парка здание, надпись на котором в сумерках было уже совсем невозможно разглядеть.

ГЛАВА 3

,

в которой начинается настоящая курортная жизнь

От процедур Полина попыталась отказаться.

На приём к доктору Лучентини они пошли перед завтраком, в пушистых халатах, у леди Камиллы — бледно-зелёный, у Полины — бежевый. Доктор расспрашивал её о жизни, о студентах, о Кембридже, и делал это так ласково и ненавязчиво, что в конце концов железная профессор раскололась. Рассказала и о спине, которая пару раз чуть не подвела в самый ответственный момент, и о больной коленке, и о бессоннице, привычно сопровождающей начало новой темы, и о том, чего стоит её знаменитая железная выдержка… Синьор Лучентини слушал, кивал, что-то помечал в разлинованном листе. Потом подумал с минуту и выложил Полине такое расписание, что ей осталось только рассмеяться.

— Доктор, я не хочу никаких массажей! — сказала она. — Я… не люблю, когда меня трогают чужие люди.

— Хорошо, — невозмутимо отозвался Лучентини. — Тогда пометим, что грязи нужно наносить не руками, а специальной кистью, и заменим ручной массаж на магический. Шарики из подогретого камня не будут вызывать у вас отторжения?

Полина поняла, что проще уступить, чем объяснять, почему не хочется, и кивнула.

Новая жизнь началась через час после завтрака, и оказалась очень утомительной. После финальной процедуры она выползла сонная и вялая, словно рыба, выброшенная на горячий песок, и прислонилась плечом к такой же вялой леди Камилле. Вдвоём они добрели до лифта, разошлись по своим номерам и забрались под одеяла.

Проспала Полина минут сорок, и проснулась с твёрдым намерением больше ни на какие процедуры не ходить. Потом дошла до ванной и посмотрела в зеркало. Там отражалась розовощёкая молодая женщина с сияющим взглядом, и по лицу её можно было прочитать, что ни одного студента она в жизни своей не видела, а самая сложная проблема, которую ей доводилось решать, был выбор платья к свиданию.

— Вот Тьма… — проговорила она и зачем-то потрогала пальцем холодное стекло. — Как они это делают, а?

Надо заметить, что леди Камилла тоже выглядела и посвежевшей, и помолодевшей. С удовольствием окинув взглядом подругу, она сказала:

— Ну вот, теперь-то вы понимаете, почему я решила ехать именно сюда? Теперь слушайте, я всё узнала о том отеле!

— О закрытом? Интересно! А у кого?

— Поболтала с массажисткой. Лючия местная уроженка, так что знает всё о каждом камне в городе. Так вот, «Grand hotel Del Sole» закрыт уже девять лет, после того как его последний владелец, синьор Респиги, умер, не оставив завещания. Детей у него не было, самые близкие родственники — внучатые племянники. Зато их много, пятеро, и между собой они очень не дружат. Прошло уже три судебных заседания, но решения вопроса пока не видно.

— Печально, конечно, но почему нельзя просто продать отель, а деньги разделить? — Полина потрогала вилкой ризотто, в котором виднелись спинки креветок.

— Потому что, как только один из претендентов соглашается на такой вариант, четверо остальных тут же начинают возражать. А по местному законодательству продажа возможно только при получении подписей всех наследников, данных добровольно.

— Но ведь он не заброшен? Газоны стригут, фасад подкрашивают, даже топиарии[7] поддерживают! А кто за это платит?

В ответ леди Камилла только руками развела.

— Давайте-ка есть ризотто, пока всё это великолепие не превратилось в клейкую кашу, — сказала она. — А после обеда пойдём прогуляться, а заодно посмотрим на заинтересовавшее вас здание повнимательнее.

***

Пока они обедали, прошёл дождь. Вымыл до блеска камни тротуаров, траву и листья деревьев, вернул красно-терракотовый цвет черепице крыш, наполнил до краёв чашу фонтана на главной улице.

Когда леди Камилла и Полина вышли из отеля, небо снова было голубым, солнце сияло, и из дверей магазинов на улицу выкатили стойки со всякой симпатичной ерундой — сувенирными магнитиками, открытками с видами Эуганских холмов и брошюрами о грязелечении, сумками из кусочков кожи, пакетами с пряностями, сладостями и раскрашенными масками.

— Какие вам процедуры назначили? — спросила Камилла.

— Ой, так много, что я запомнила только какой-то необыкновенный массаж камушками. И ещё римские ванны, только их сегодня не было, и я так и не поняла, что это такое.

— Подозреваю, что это какие-нибудь фокусы с местной термальной водой… В конце концов, если вам что-то не понравится, вы всегда сможете отказаться!

— Не смогу, — у Полины вырвался тяжёлый вздох. — Я столько заплатила за все эти радости, что меня жаба задушит, если я что-то пропущу.

Леди Камилла утешающе похлопала её по руке.

— Значит, поменяете. Здесь ведь все хорошо знают, кто приносит этому курорту благосостояние! Ага, а вот и наш «Grand hotel del Sole»!

Они остановились возле невысоких ворот из металлических прутьев, свитых в причудливые арабески. Ворота были заперты, а чтобы никто в этом не усомнился, на них висела надпись «Вход запрещён! Ведутся работы!».

— Что-то не видно тут ни работ, ни работников, — сказала Полина.

— Девять лет, мисс Майнд! — леди Камилла подняла указательный палец. — Со дня смерти владельца прошло девять лет, и уж конечно, ни один из наследников не станет выкладывать денежки на то, чтобы всерьёз привести это место в порядок. А когда-то этот отель считался самым роскошным на курорте. Здесь даже были номера, в которые подавали грязи и термальную воду, можно было не спускаться в бальнеоцентр, а получать все радости, прямо не отходя от кровати.

— Фу… — Полина наморщила нос. — Представляю, какая в этих номерах была сырость! А бассейны тут были?

— Конечно! Правда, не такие современные, как в нашем отеле — никаких гидромассажей, дорожек с камушками и прочих милых усовершенствований. Кстати, не сходить ли нам в бассейн после прогулки?

— Сходить! И я, пожалуй, купила бы себе ещё пару купальников. По-моему, как раз вон там соответствующий магазин!

И дамы устремились за покупками.

Когда они вернулись в свой отель, уже начавший казаться родным, дежурная на ресепшен подошла к леди Камилле.

— Экселенца, синьора Бридели просила передать вам записку. Вот!

Камилла улыбкой поблагодарила девушку и развернула записку.

— Хм, не слишком приятная новость…

— Что-то случилось? — Полина вернулась от лифта.

— Нет-нет, просто обещанная нам поездка в Венецию переносится на три дня. Синьора Бридели завтра занята, а нам предлагает вместо Венеции съездить с гидом в монастырь Великой Матери в Пральи.

— Ну-у… Это ведь может быть интересно. А Венецию не отменили, а просто перенесли, значит, ничего неприятного не произошло.

Девушка, передавшая записку, уверила их, что монастырь и в самом деле интересен.

— Ему больше тысячи лет, и главные здания сохранились с тех пор. Даже есть несколько фресок одиннадцатого века, — произнесла она благоговейно. — А ещё монахини делают вино, пекут хлеб, у них пасека, и ещё музей изображений Великой Матери. Там даже есть золотая статуэтка, пожертвованная самим королём Гаральдом! И ещё пещеры!

— Всё-всё-всё, вы нас убедили! — рассмеялась леди Камилла. — Едем!

***

Первый день на курорте подходил к концу. Полина поймала себя на том, что ей хочется начать вычёркивать дни в календаре, чтобы сразу видеть, сколько осталось до конца утомительного отдыха. «Нельзя быть такой занудой! — сказала она себе строго. — Иначе ты сама не заметишь, как превратишься в старую злобную преподшу с семью кошками и ненавистью ко всему молодому».

Не то чтобы нарисованный жуткий образ помог, но платье она выбирала старательно, остановившись в конце концов на лёгком шёлке, расписанном крупными одуванчиками. Леди Камилла, увидев эту клумбу, сперва расширила глаза, потом одобрительно кивнула.

— Отлично! — сказала она. — А потом на концерт можно будет накинуть что-то на плечи. Насколько мне известно, они запланировали всё это на свежем воздухе, возле бассейна.

— Да? — Полина скептически взглянула на окно, за которым снова виднелись густые дождевые облака. — А не слишком ли он свежий для здешней немолодой публики?

— Поставят обогреватели и щиты от дождя, — отмахнулась Камилла. — Или перенесут куда-нибудь, вот это уж точно не наша с вами забота!

— Слава всем богам! — с чувством сказала Полина.

Вспомнились все проведённые ею конференции по магической математике и методам расчёта заклинаний, все претензии участников насчёт того, что слишком душно, дует, холодно, тепло, плохо работает микрофон, слишком ярко высвечиваются таблицы, чересчур тусклый свет… И она с чувством повторила:

— Слава всем богам!

Через два с четвертью часа они сидели в мягких креслах и с удовольствием осматривались. Оказывается, в отеле был довольно приличного размера зал, который с равным успехом мог использоваться для свадеб, концертов и танцевальных вечеров. Высокие окна, которые в тёплую погоду отворяли, сейчас были плотно закрыты и занавешены шторами из узорчатого шёлка, и только по стучащим в стекло каплям можно было догадаться, что там льёт дождь.

— Ну вот, — Полина тщательно расправила на плечах бледно-золотистую шаль. — А то устраивать концерт у бассейна! Да эти оперные бедняги рисковали бы своими драгоценными голосами, если бы стали петь там в такую сырость!

— Насколько их голоса хороши, мы ещё посмотрим, — пожала плечами леди Камилла. — О, смотрите-ка, разливают просекко! Будете?

— Конечно! Когда это я отказывалась от просекко? — и Полина пригубила вино.

Краем глаза она заметила необычную суету в дверях, и даже уже повернулась в ту сторону, чтобы рассмотреть, что же там происходит, но тут на небольшое возвышение вышла синьора Бридели.

— Добрый вечер, — поздоровалась она; зал затих. — Дорогие друзья, я прошу у вас прощения за эту небольшую задержку, но, надеюсь, следующая новость оправдает нас. Дело в том, что вместе с молодыми оперными певцами сегодня для вас споёт блистательный Карл Оттоленги!

Какая-то женщина ахнула и захлопала. Следом за ней взорвались аплодисментами и остальные. Полина склонилась к уху леди Камиллы и прошептала:

— Мне очень стыдно, но я не знаю, кто это такой.

— Знаменитый бас, — так же шёпотом ответила Камилла. — Считается, что его Лепорелло и Бартоло совершенно непревзойдённы по силе голоса, технике исполнения и актёрской игре. Я его слышала лет пять или шесть назад, и это было действительно очень сильно.

Тем временем вместо хозяйки отеля на сцене появилась молодая женщина — кажется, вчера она дежурила на ресепшен, — и объявила первый номер программы.

Одна ария сменялась другой, звучали Моцарт и Верди, Россини и Чайковский. Исполнение казалось Полине хорошим, но она немного заскучала, и даже стала прикидывать, как бы выбраться и удрать. Увы, они с леди Камиллой сидели в середине ряда, и смыться незаметно было совершенно нереально… Но тут объявили арию Лепорелло «Notte e giorno faticar», и на сцену вышел мужчина, разительно отличавшийся от всех, кто выступал раньше. Выглядел он лет на сорок, его волосы цвета «перец с солью» были завязаны в низкий хвост алой лентой, и столь же яркая алая роза красовалась в петлице отлично сидящего фрака.

— Ага, — тихо сказала леди Камилла. — А вот и он, Оттоленги!

Прозвучали первые такты музыки, вступил низкий, завораживающий мужской голос, и Полина пропала…

Знаменитость нисколько не чинилась: спев три арии, он присоединился к молодёжи в сцене из «Женитьбы Фигаро», поблагодарил их и спустился в зал. Найдя глазами хозяйку отеля, сел с ней рядом и что-то прошептал на ухо. Синьора Бридели улыбнулась и кивнула.

Когда концерт закончился, и аплодисменты затихли, Полина зевнула украдкой и поднялась.

— Ну вот, прекрасно! А теперь — спа-ать, и смотреть сны, будто мы с вами в театре.

— Вернёмся в Люнденвик, нужно будет сходить в Королевскую оперу, — предложила леди Камилла и улыбнулась подошедшей к ним синьоре Бридели. — Джулия, дорогая! Вы прекрасно всё организовали!

— Я рада, что вам понравилось, — Джулия взяла леди Камиллу за руку. — Мы сейчас хотим немного выпить в моей гостиной, надеюсь, вы и синьора Полина присоединитесь к компании?

Полина уже собралась было отказаться, но острый локоть настоящей леди так убедительно воткнулся ей в бок, что согласие прозвучало как-то само собой, почти без её участия.

Гостиная хозяйки отеля была оформлена в голубых, бирюзовых и золотистых тонах. Приглушённый свет лился из-под разноцветных стеклянных абажуров, тонкие шторы на окнах колыхались от сквозняка, и Полине казалось, будто гости расположились на морском дне. Видно, представилось это не только ей, потому что Оттоленги, блеснув глазами, пропел негромко:

— О скалы грозные дробятся с рёвом волны И с белой пеною, крутясь, бегут назад…

И снова бархатный низкий голос всколыхнул что-то у Полины внутри, так что она поторопилась отпить солидный глоток густого красного вина.

Долго-долго не могла заснуть разумнейшая мисс Майнд. Крутилась с боку на бок, взбивала подушку, переворачивала её, но, едва закрывала глаза, как начинала звучать в её голове мелодия, и весёлый молодой человек в белом пудреном парике, подмигнув, брал в руки дирижёрскую палочку…

ГЛАВА 4

,

в которой появляются пчёлы

Ехать до монастыря было совсем недалеко, около получаса в большом шестиместном экипаже, любезно предоставленном отелем. Экипаж был роскошный: «Даймлер 745 МД», только пошедший в серию, как с гордостью сообщил водитель Пьетро. «Отель-то явно преуспевает!» — подумала Полина, и это почему-то было приятно.

Компания собралась небольшая, но изысканная: помимо леди Камиллы и Полины, осматривать монастырь Великой Матери в Пральи отправились Карл Оттоленги, его постоянный аккомпаниатор Майлз Вернер, плюс супружеская пара из Острейха, барон и баронесса фон Эшенбах.

Эшенбахи были удивительно похожи между собой, настолько, что Полина засомневалась: может, не супруги? Может, брат и сестра? Но спросить у них самих было неловко, да и вообще — какое ей дело до людей, которых она увидит, в лучшем случае, ещё пару раз за обедом или в термальном центре… Однако взгляд невольно притягивался к этим медным волосам, изрядно подёрнутым сединой, к костлявым длинноносым лицам с острыми подбородками и тонкими губами.

Всю дорогу Эшенбахи молчали, только переглядывались, когда Вернер особенно громко хохотал над собственными шутками. Да, господин аккомпаниатор не замолкал ни на минуту, сам задавал вопросы и отвечал на них, сам шутил и смеялся, поминутно обращался то к Оттоленги, то к леди Камилле или к Полине…

Словом, когда экипаж в последний раз повернул на длинном пологом серпантине и взгляду открылись здания, храм, уходящие вниз по склону виноградники, был повод выдохнуть облегчённо.

Водитель выскочил из экипажа и распахнул дверцу. Первыми выгрузились Эшенбахи, отошла в сторону и стали смотреть на виноградник. Оттоленги легко выскочил и подал руку леди Камилле. Потом протянул ладонь Полине, улыбнулся и чуть сжал протянутые ему пальцы.

В мудрой голове Кембриджского профессора галопом пронеслись мысли, главная из них была: «Это что, он мной заинтересовался? Да ну, не может быть! Вокруг него всегда такие красотки…». Усилием воли она затолкала дикий табун поглубже и улыбнулась в ответ.

Тем временем Пьетро трижды дёрнул верёвку колокола у закрытых ворот. Раздался ясный звон, и в ответ на него в центре створки открылось окошечко, откуда выглянула монахиня. Голова её была покрыта двухслойным покрывалом, белым возле лица и чёрным сверху. Пьетро что-то сказал ей, женщина кивнула, и окошечко захлопнулось.

— Сейчас к нам выйдет мать-настоятельница, — сообщил водитель. — Она расскажет вам об истории монастыря и передаст в руки одной из сестёр, чья очередь сегодня водить посетителей. Я вернусь за вами после обеда.

— Минуточку, — впервые открыла рот баронесса фон Эшенбах. — А если мы устанем, или нам будет неинтересно? Да вообще, мало ли почему мы захотим вернуться раньше?

— Никаким проблем, синьора…

— Баронесса!

— Синьора баронесса, — поклонился Пьетро; Полине показалось, что она расслышала хмыканье. — Вот моя карточка, здесь есть номер коммуникатора. Наберите, и через полчаса максимум я за вами приеду.

— Безобразие какое, — Клотильда Эшенбах вырвала карточку из пальцев мужчины. — Вы должны ждать здесь!

— Нет, синьора баронесса, здесь запрещено стоять дольше пятнадцати минут, чтобы не нарушать покой обители.

На счастье Пьетро, ворота открылись и оттуда вышла женщина в белой рясе и точно таком же чёрно-белом покрывале, как и у привратницы. Внешность этой дамы была столь впечатляющей, что Полина, кажется, даже рот приоткрыла.

Во-первых, ростом она была ненамного меньше Оттоленги, а в нём было почти два метра. Во-вторых, глаза её были ярко-синими, настолько синими, что Полина предположила бы магическое окрашивание, если бы не сан. Ну и, наконец, удивительная, какая-то завораживающая красота движений.

Оттоленги шагнул ей навстречу и спросил чуть хрипло:

— Джиролама?

Настоятельница покачала головой.

— Нет, Карло. Мать Октавия, и никак иначе… — отвернувшись от певца, она несколько раз хлопнула в ладоши и сказала: — Уважаемые гости, прошу вас следовать за мной!

Экскурсию начали с прогулки по территории монастыря.

Конечно, вела её не сама мать Октавия, она передала группку посетителей немолодой полной монахине с ясной детской улыбкой, представив ту как сестру Фелицию. Немного странно было слушать экскурсовода в чёрной рясе и чёрно-белом покрывале, но это ощущение у Полины быстро прошло. Она наслаждалась прогулкой — газоны, цветники, зацветающие розы, белые здания, украшенные то тут, то там росписями… Оттоленги шёл рядом, поддерживал её под локоть и время от времени шептал на ухо что-нибудь забавное, так что Полина с трудом удерживалась от совершенно непочтительного хмыканья.

Вымощенные разноцветными плитками дорожки были как раз такой ширины, чтобы можно было идти вдвоём, и они шли, разбившись на пары, словно первоклассники на прогулке. Фон Эшенбахи шли последними, и Полина периодически слышала фырканье мадам, прилетавшее ей в спину. Потом отвлеклась и слышать перестала, потому что сестра Фелиция остановилась возле крохотной часовни, наполовину вросшей в землю, и сказала торжественно:

— Вот отсюда всё здесь и началось в одна тысяча сто двенадцатом году. Епископ церкви Единого Амвросий своими руками построил эту часовню в память своей сестры Октавии. С тех пор те, кто принимает на себя тяжесть управления монастырём, носят это имя. Десятью годами позже вокруг этого места уже был монастырь, посвящённый Великой Матери, и тогда же были построены храм, трапезная и скрипторий с библиотекой. В скриптории мы с вами увидим фрески, написанные в период между одна тысяча сто тридцатым и тридцать вторым годом.

— Фрески? — прозвучал скрипучий голос баронессы фон Эшенбах. — Но, насколько мне известно, техника «чистой фрески» появилась лет на двести позже![8]

— Конечно! — не моргнув глазом, ответила сестра Фелиция. — Я ведь сказала, что росписи были сделаны через восемь лет после постройки скриптория, конечно, по уже высохшей штукатурке. Темперой[9]. Но для простоты рассказа мы позволяем себе именовать росписи именно так. Мы ведь с вами не искусствоведы.

Госпожа фон Эшенбах снова фыркнула.

— Ну, вы-то, может, и нет. А я — да! — и с гордостью она добавила. — Я получала образование в Хайдельберге!

— Это замечательно, — сестра Фелиция снова мило улыбнулась и повернулась к остальным. — А теперь прошу вас пройти со мной в скрипторий.

После осмотра фресок — Полина твёрдо решила именовать настенные росписи именно так, — настал черёд музея изображений Великой Матери. По счастью, музей был невелик, он занимал в здании скриптория всего два зала, потому что гости к этому моменту несколько притомились, Полина так уж точно.

— Вот они, недостатки моей профессии: сидячий образ жизни и отсутствие привычки к движению, — прошептала она своему неизменному спутнику. — Вернусь в Кембридж, стану бегать по утрам!

— Возможно, со временем я составлю вам компанию! — прошептал в ответ Ототоленги. — Ничего, сейчас дойдём до знаменитой золотой статуэтки, подаренной венценосным Упрямцем, и нас поведут обедать. По программе так, во всяком случае.

Дар короля Гаральда, в истории получившего прозвище Упрямый, был почти не виден за силовыми линиями сигнализации.

— Вот Тьма, — буркнула Полина. — Всего толку от моего резерва, что я вижу магические потоки.

— Это ж хорошо!

— Было бы хорошо, если бы я умела отключать магическое зрение… А так вместо золотой статуэтки я вижу только радужный пузырь!

Оттоленги усмехнулся.

— Не расстраивайтесь, отливал её точно не Челлини. Вся ценность — в материале и древности. Захотите — посмотрите потом на снимках, вон, Эшенбах целый кристалл извёл.

После обеда сестра Фелиция попрощалась с гостями. Её сменила сестра Козима, высокая, сухая и желчная настолько, что даже баронесса фон Эшенбах притихла, не решаясь конкурировать.

Хлопнув в ладоши, сестра Козима сообщила:

— Мы с вами отправляемся на пасеку! Даже если вы знаете правила посещения пасеки, я их повторю, потому что лечить потом покусанных никакого удовольствия мне не доставит. Итак… — она обвела взглядом выстроившуюся шестёрку. — Я вижу, что у всех одежда с длинным рукавом и закрытая обувь, это хорошо. Духами кто-нибудь пользовался с утра? Одеколоном? Лосьоном?

— Ну-у… — протянул Майлз Вернер, аккомпаниатор великого баса. — Выветрилось уже вроде бы…

— Понятно! — сестра Козима поджала губы. — Я раздам вам амулеты, поглощающие запахи, не забудьте их вернуть! Далее, пчёлы обитают в тишине. Не кричите, не свистите, не ругайтесь. Разговаривайте тихо и размеренно — пчёлы будут вести себя спокойно. И последнее: пчёлы всегда атакуют угрозу, возникшую рядом с ульем, поэтому: не бегайте, не кувыркайтесь, не совершайте резких движений; не машите руками и ногами. Всё понятно?

— Да, сестра, — леди Камилла очаровательно улыбнулась.

Увы, кислое лицо сестры Козимы не изменилось.

— Вот шляпы с накомарниками, — жестом фокусника она вытащила из-за спину стопку широкополых шляп приятного зеленоватого цвета. — Разбирайте. Вот амулеты.

— Я… Я, пожалуй, не пойду, — сказала вдруг Клотильда фон Эшенбах. — Посижу вот тут на лавочке, посмотрю на розы. А ты иди, Мориц, ничего со мной не случится.

Её муж равнодушно пожал плечами и протянул руку за накомарником.

Ульи стояли в конце большого луга, заросшего разноцветными полевыми цветами. Большинство из них только набирало бутоны, но цвели уже примулы, дикие нарциссы, какие-то незнакомые Полине мелкие белые и лиловые цветочки. Разумеется, и вездесущие одуванчики тянули к солнцу золотые головы, и на каждом цветке виднелась деловитая толстенькая пчела. Сестра Козима шла впереди по узкой тропке. Примерно на полдороге до ульев она остановилась, привычным жестом нахлобучила шляпу и аккуратно расправила сетку-вуаль, закрывающую лицо и шею. Гости последовали её примеру.

Козима шла впереди и негромко рассказывала о пчёлах, ульях, сезонах, выкачивании мёда, его сортах… Вслушиваться Полина перестала довольно быстро, она просто впитывала этот солнечный и тёплый весенний день, высокое синее небо, цветочный ковёр вокруг, жужжание пчёл, в которое негромкий голос монахини вплетался самым естественным образом…

Когда они, слегка одуревшие, вернулись к исходной точке, баронессы фон Эшенбах там не оказалось. Никто не обратил на это внимания — пять экскурсантов вернули сестре Козиме её имущество, и сели за столы, приготовившись пробовать мёд.

— Лично я куплю вот этот, цветочный, — мечтательно произнесла леди Камилла. — Представляю себе, как буду завтракать у себя дома, и с каждой его ложечкой вспоминать тот цветущий луг!

— Пожалуй, я с вами согласна, — улыбнулась Полина. — Материальная часть воспоминаний, так это называется, кажется…

«Интересно, что имел в виду Оттоленги, когда сказал, что собирается ко мне присоединиться? Тоже начнёт бегать по утрам? Или?..»

Додумать эту мысль она не успела.

Мимо них прошла аббатиса. Милостиво кивнув и даже улыбнувшись, мать Октавия вошла в здание скриптория, чтобы буквально через пару мгновений выскочить оттуда. Она привалилась к стене возле двери и закрыла глаза.

Оттоленги вскочил и быстро подошёл к побледневшей аббатисе, склонился и что-то спросил. Женщина глубоко вздохнула, открыла глаза и одними губами произнесла несколько слов. Карл помрачнел, кивнул и вошёл в скрипторий.

Нахмурившись, Полина подхватила аббатису под руку, подвела к скамейке и помогла сесть.

— Воды? — спросила она.

— Нет-нет, благодарю вас, уже… всё прошло.

— Что-то случилось?

Отвечать на этот вопрос аббатисе не пришлось, поскольку Оттоленги вышел из скриптория. На лице его было написано недоумение, смешанное со злостью.

— Надо вызывать стражников, — сказал он. — И магбезопасность, наверное…

— Господин Оттоленги, — мягко сказала леди Камилла. — Пожалуйста, на секунду остановитесь и объясните нам ситуацию.

— Да-да… — Карл глубоко вздохнул, посмотрел на настоятельницу и ответил: — Украдена золотая статуэтка Великой Матери. При этом щиты с витрины не сняты… Да, а куда делись Эшенбахи?

— Морис вон там, разговаривает с повелительницей пчёл, — Полина кивнула в сторону перголы, увитой зацветающими мелкими розочками. — В смысле, с сестрой Козимой. А Клотильда оставалась тут, когда мы уходили на пасеку.

— Баронесса фон Эшенбах попросила, чтобы её проводили в туалет, и, честно говоря, за ней никто не следил. — сообщила аббатиса. — Ну что же, я вызываю стражу, нечего тянуть.

Офицер из следственного отдела городской стражи появился минут через пятнадцать. Молодой человек лет двадцати пяти вышагнул из портального окна, быстрым взглядом окинул двор, сидящую мать Октавию, сбившихся в группу экскурсантов и откашлялся.

— Добрый день, синьоры! Экселенца… — тут он поцеловал настоятельнице руку. — Что случилось?

— Беда, Паоло! — покачала она головой. — Пропала статуэтка Великой Матери.

— Та самая?

— Та самая. Это наши гости, из отеля синьора Бридели, — мать Октавия повела рукой в сторону леди Камиллы и остальных. — В тот момент, когда… когда всё произошло, они были вместе с сестрой Козимой на пасеке.

— Понятно… Синьоры, — он повернулся к группе и поклонился. — Лейтенант Фаббри, следственный отдел городской стражи города Падуя, я буду расследовать это дело. Минут через пятнадцать прибудет мой коллега из Службы магбезопасности, мы с ним вместе осмотрим место преступления и потом с вами побеседуем. Здесь все, кто приехал осматривать монастырь?

— Нет, — ответила леди Камилла. — Госпожа фон Эшенбах ушла некоторое время назад в туалетную комнату.

— И до сих пор не вернулась? — повёл бровью молодой человек. — Э-э-э… Может быть, пока вы представитесь, и я запишу ваши данные?

Он вытащил из сумки блокнот и магическое перо, сел на скамейку рядом с аббатисой и приготовился писать.

Представитель магбезопасности тоже ждать себя не заставил. Не прошло и обещанных пятнадцати минут, как в монастырском дворе вновь разгорелось портальное окно, и из него вышел ещё один молодой человек, до крайности похожий на первого.

— Они что, близнецы? — шепотом спросила Полина у леди Камиллы. — Как интересно!

Вновь пришедший офицер оказался тоже лейтенантом, звали его Гвидо Кальди. Молодые люди обменялись рукопожатиями и отправились осматривать место происшествия.

— Прошло больше полутора часов, — раздался вдруг голос где-то рядом.

Полина оглянулась удивлённо: оказывается, возле неё всё это время сидел Майлз Вернер, аккомпаниатор Оттоленги, и сидел так тихо, что она его не заметила! Ей стало ужасно неловко.

— Полтора часа после чего? — переспросила Полина.

— С момента, когда мы ушли смотреть пасеку, — ответил маленький человечек в ярко-зелёной куртке. — А баронесса осталась здесь.

— Может быть, она решила посмотреть другие части сада?

— Вряд ли монахини допустили бы, чтобы посторонние ходили по саду просто так, — Вернер подвигал бровями, и Полина невольно обратила внимание, какие они у него густые и… самостоятельные.

— Ну, ещё она могла плохо себя почувствовать, вызвать водителя и уехать.

— Да, скорее всего, так и было, — поддержала подругу леди Камилла. — Надо полагать, и мы сейчас отбудем. Вряд ли было бы уместно сейчас дегустировать вино или осматривать пещеры. И синьоре аббатисе не до нас, и сыщики этим не будут довольны.

Мать Октавия благодарно улыбнулась.

— Вы совершенно правы, экселенца. Но я буду рада видеть вас всех снова. Через два-три дня, я надеюсь, ситуация разрешится, тогда вы попробуете наше вино, осмотрите винные погреба и начало катакомб.

— Начало? — переспросил Оттоленги.

— Да, общая их протяжённость более двадцати километров. Когда-то монахини жили в подземных ходах, пока не были построены жилые здания, а потом в ближней к входу части этих катакомб стали хранить вино. У нас есть на северном склоне виноградник с местным эндемичным сортом, Фиор д’Аранчо, и получающееся из него розовое вино постоянно завоёвывает призы на конкурсах.

Говоря о вине и виноградниках, аббатиса оживилась, порозовела, и лицо её перестало напоминать мраморную статую бледностью и неподвижностью черт. Полина поняла, что мать Октавия очень красива, и красоту эту не портит чёрно-белый платок. «Вот интересно, кем она была до монастыря? И откуда её знает Оттоленги? — задумалась Полина. — Надо будет спросить у леди Камиллы, ей порой известны самые неожиданные вещи…»

***

Возвращение в отель было… не то, чтобы печальным, нет! С чего печалиться из-за того, что некто неизвестный украл статуэтку, особой художественной ценности не представляющую, а знаменитую только личностью дарителя? Ну, то есть, любое противоправное деяние вызывает возмущение, но это лишь краем коснулось всех, кто сидел молча в экипаже. Исчезновение баронессы фон Эшенбах было очень странным, но вот тут Полина была уверена, что это семейство преподнесёт им ещё немало сюрпризов.

Предвидение это оправдалось на все сто, но пока даже и сама Полина не могла себе представить, каким образом.

В отеле все быстро и молча разошлись по своим номерам, только леди Камилла задержалась, чтобы поблагодарить водителя Пьетро. Краем глаза Полина заметила, что Оттоленги приостановился возле лестницы, возможно, ожидая её… заметила и отвернулась. Не хотелось отчего-то разговаривать, улыбаться, поддерживать игру во флирт. Леди Камилла взглянула на её унылую физиономию, усмехнулась и остановилась возле стойки лобби-бара.

— Пойдём в мой номер, — сказала она, цепляя Полину за локоть. — Нам принесут кофе с коньяком, посидим и полюбуемся на сумерки. А потом отдохнём и отправимся ужинать.

— Может, и ужин в номер попросить?

— Можно, но не нужно. Ничего страшного ведь пока не случилось, к чему это уныние?

— Ну…

— Вот и я о том!

Кофе с коньяком, как и присовокуплённые к нему сладости, оказали своё магическое воздействие: Полина порозовела, перестала кукситься, и в голове у неё замелькали нормальные человеческие мысли.

— Всё-таки мне непонятно… — сказала она, надкусывая эклер.

— Что?

— Два момента. Нет, три! Нет, четыре!

— Дорогая моя, может быть, посчитаете получше? Лично мне непонятно очень многое! Итак?..

— Во-первых, кража. Там всего два зала, и похищенная статуэтка находилась во втором. Никаких дверей в нём не было, кроме единственной, ведущей в проходной зал и далее на улицу. Окна зарешечены, снаружи возле двери стояли мы. Никто ведь не выходил?

— Разве? — леди Камилла усмехнулась.

Полина закрыла глаза и представила себе здание скриптория: белую штукатурку, тёмные деревянные рамы, выкрашенные в белый цвет металлические решётки на окнах, резную деревянную дверь, окованную тёмным металлом. Дверь распахнута, возле неё растут розовые кусты, набирающие бутоны, и дверное полотно примяло ветки одного из кустов. Высокая монахиня поправляет эти ветки, стоя к ним спиной…

— А откуда она вышла? — распахнула глаза Полина. — Там была фигура в рясе, возле двери, но я не видела, откуда она появилась и куда делась. И это не была ни одна из монахинь, с которыми мы познакомились: сестра Фелиция намного меньше ростом и вдвое толще, а сестра Козима явно суше и старше, это видно по движениям.

— И не аббатиса, потому что её я видела в другом конце двора, — согласилась леди Камилла. — Интересный вопрос, правда?

— Да уж…

— А что во-вторых?

— Во-вторых? — Полина непонимающе нахмурилась. — Ах, да! Непонятно, зачем вообще красть эту статуэтку. Золота там не так много, чтобы строить столь хитроумные козни, вся её ценность — это история и возраст. Но чтобы продать по цене с учётом истории, нужен провенанс, доказанное происхождение предмета, а откуда воры его возьмут? Получается, что украли под заказ?

— Согласна. Дальше?

— Третий вопрос. Фон Эшенбахи…

Леди Камилла заулыбалась.

— О да, очень интересная пара!

— Угу… Самое интересное в них то, что я как-то не до конца поверила в то, что они супруги. Скорее, кузены, или даже брат с сестрой. И вообще, может они никакие и не Эшенбахи? — воскликнула расхрабрившаяся Полина. — Ведь вы, Камилла, знаете всё титулованное дворянство Старого света, знакомы ли вам эти двое?

— Нет, не знакомы, — леди Камилла покачала головой. — Но вы, дорогая, переоцениваете мои знания, высший свет Острейха я знаю мало. Впрочем, думаю, что как раз этот вопрос довольно быстро прояснят два молодых и симпатичных сыщика. Вам они понравились?

Полина равнодушно пожала плечами.

— Да я как-то не присматривалась…

— Неужели вас так увлёк наш прославленный бас?

Кончики ушей молодой женщины предательски заалели, и она поспешила задать последний вопрос.

— Вот кстати! Вам не показалось, что он давным-давно знаком с матерью Октавией? И вообще, она… какая-то слишком красивая для аббатисы!

— Красивая, да… — леди Камилла чуть сдвинула брови. — У меня такое ощущение, что когда-то я её знала, но это было не здесь, и вообще не в Лации. И очень давно…

***

Ужин Полина пережила на удивление легко. В ресторане не было ни Эшенбахов, ни Карла Оттоленги, ни его аккомпаниатора, ими с леди Камиллой никто не интересовался, и даже хозяйка отеля не появилась. Так что дамы с удовольствием съели всё, что им предложили, от запечённой в сливках баккалы[10] до паннакотты на десерт, выпили по бокалу вина и ушли спать.

Перед сном Полина вышла на свой балкон, чтобы снова посмотреть на здание «Grand hotel del Sole». Парк отеля был тёмен, ни единой искорки света не мелькало и в окнах. Всё это казалось таким странным рядом с залитой светом, хохочущей и веселящейся до глубокой ночи главное улицей городка… Она уже повернулась, чтобы вернуться в спальню и забраться под одеяло, когда краем глаза увидела свет в окне. Свет? Ну да, слабый отблеск где-то в глубине заоконной тьмы, словно кто-то шёл по анфиладе комнат, прикрывая ладонью свечу.

— Нет, — пробормотала Полина, тщательно занавешивая окна. — Не свечу. Это был магический фонарик, потому что такой вот зеленовато-голубой свет дают только они. И что всё это значит?

ГЛАВА 5

,

в которой выясняется кое-что новое о бароне фон Эшенбах

Утро текло неспешно и ровно: процедуры, которые начали Полине даже нравиться, потом завтрак, после завтрака — отдых. Настоящая курортная жизнь.

Около полудня в дверь номера постучали, и Полина открыла. На пороге стояла леди Камилла, и вид у неё был загадочный и чуть хитрый.

— Как вы сегодня, дорогая? — спросила Камилла.

Полина добросовестно к себе прислушалась и кивнула.

— Отлично! У нас есть планы?

— Конечно! Досюда добралась, наконец-то, Биддер, и с нею приехал Бони. Так что предлагаю пойти прогуляться и показать ему курорт. Как вам такой план?

— Прекрасно!

Полина накинула плащ, сунула ноги в уличные туфли и посмотрелась в зеркало. Пробежала пальцами по коротко стриженым волосам, провела по губам кисточкой блеска и сказала:

— Я готова.

Бони, галльский бульдог леди Камиллы, едва войдя в чужой номер, выбрал на ковре место, освещённое солнцем, и улёгся греться. Когда хозяйка позвала его, он тяжело вздохнул, приподнял голову и снова бессильно уронил её на ковёр, словно говоря: «Мне тут так хорошо и тепло, ну куда ещё идти?».

— Идём-идём, — засмеялась леди Камилла. — Ты стал ленив и нелюбопытен, Бони, а это признак старости!

Пёс снова вздохнул, встал и поплёлся к двери. Подставил шею, чтобы хозяйка пристегнула поводок и вышел за нею следом.

Дамы неторопливо шли по улице, ведущей от их отеля к виа Терма, той самой главной улице, которой Полина любовалась по вечерам со своего балкона.

— Интересно, придут ли сегодня те два сыщика, чтобы нас допрашивать? — спросила она. — Мы ведь толком ничего не рассказали там, в монастыре.

— Хм… Надеюсь, — леди Камилла покачала головой. — Говоря честно, я получила некоторые сведения от друзей в Острейхе, и эти сведения весьма интересны.

— Какие? Поделитесь?

У Полины были кое-какие предположения касаемо острейхской пары, и ей было очень интересно, совпадут ли они с тем, что сообщили её подруге. А в том, что сведений леди Камилле прислали много, и всем им можно доверять, она не сомневалась. Эта женщина умела добывать информацию, и умела с ней работать.

— Для начала я попросила кое-кого заглянуть в Бархатную книгу дворянских родов Острейха.

— И что, неужели там нет фон Эшенбахов?

— Есть, конечно. Барон Арнольд-Мориц фон Эшенбах, проживает в своём замке неподалеку от Линца. Маг жизни, специализируется на контактах с животными. Держит конеферму, где разводит, в частности, липицианских[11] лошадей. Вот только барону этому исполнилось двести восемь лет, и он от своих лошадок никуда не выезжает.

— Двести восемь? — Полина, забывшись, присвистнула. — Тому господину, который представился нам всем как барон фон Эшенбах, явно меньше. Ну-у… может быть, он просто Эшенбах, без приставки «фон» и титула? Тогда и в Бархатной книге его не должно быть. А фоном и бароном он представился из тщеславия.

— Всё может быть, — леди Камилла усмехнулась. — Поэтому я намерена рассказать об этом здешним сыщикам. Ну, а кроме того, отправила в Вену их снимок, очень удачно получилось на фоне музейной витрины. Поглядим, есть ли они в картотеке у городской стражи или магбезопасности Острейха.

Они остановились возле запертых ворот, ведущих к закрытому отелю.

— Я тоже хотела вам рассказать, — Полина провела пальцем по изгибу чугунной ленты. — Вчера ночью там, в «Гранд отеле дель Соле», кто-то ходил. С магическим фонариком.

— Сторож?

— Чего бы ради сторожу среди ночи ходить внутри главного корпуса отеля? Даже если предположить, что он так ревностно относится к своим обязанностям, что по ночам обходит территорию, то уж здания-то должны быть заперты! Не знаю, как в этом городе насчёт бездомных, клошаров или как их ещё называют?

— Я тоже не знаю… — медленно проговорила леди Камилла. — Но… Да, вы правы, такое вполне возможно.

— Есть и ещё вариант, — Полина пару мгновений помолчала, стараясь получше сформулировать. — Мы не видели нашего как-бы-Эшенбаха с момента возвращения с экскурсии, а его как-бы-жену — и того дольше. А что, если они прячутся там?

— Зачем?

— Понятия не имею! С ходу могу назвать пять или шесть причин, зачем им бы это понадобилось, и наверняка у них нашлась бы седьмая.

— Между прочим, вашего поклонника мы тоже не видели ни вчера за ужином, ни сегодня, — усмехнулась Камилла. — Думаете, и он может скрываться в закрытом отеле?

— Нет у меня никаких поклонников! — Полина отвернулась, чтобы скрыть излишний румянец на щеках. — А если вы говорите о господине Оттоленги, так ему, чтобы спрятаться, нужно сделать пластическую операцию. Знаменитость же, как ни крути…

— Ладно-ладно, не сердитесь! — Камилла похлопала Полину по руке, всё ещё лежащей на чугунной решётке ворот.

Невольно та подтолкнула створку, и вдруг ворота приоткрылись.

— Ой! — Полина отдёрнула руку. — Незаперто!

— А в прошлый раз, когда мы с вами тут всё рассматривали, было закрыто на замок и цепь, — леди Камилла нахмурилась. — Странно.

— Пойдём и посмотрим?

— Нет. Бездомные там или сторож, или ещё кто-нибудь, мы не будем уподобляться глупым героиням голографических фильмов, которые ночью непременно полезут в тёмный подвал, чтобы проверить, что там скрипит. Мы сделаем всё по-другому.

— Как?

— Я подумаю. Мы с вами вместе подумаем.

И леди Камилла отошла от странных незапертых ворот, таща на поводке Бони, нацелившегося уже поваляться на мокрой траве недавно подстриженного газона.

***

Едва она вошли в отель, как к ним подошла девушка с ресепшен.

— Экселенца, синьора Бридели очень хотела вас видеть!

— Вот как? — тон леди Камиллы был прохладным.

— Да, она просила сообщить ей, как только вы вернётесь. Удобно ли вам будет встретиться с ней в лобби-баре через десять минут? Вам ведь нужно освежиться после прогулки?

— Через пятнадцать. Пойдёмте, Полина, вам ведь тоже нужно освежиться после прогулки?

В лифте Полина поинтересовалась:

— А что вкладывается в понятие «освежиться»? Вот сколько слышала это слово в отелях, оно такое специфическое, как мне кажется! Сколько слышала, столько и не могла понять, что же они имеют в виду. Надо принять душ, потому что я вспотела? Умыться, потому что лицо испачкалось? Или я так скверно выгляжу, что мне нужно немедленно намазаться всеми кремами и лосьонами сразу?

Леди Камилла хмыкнула.

— Лично я намерена снять уличные туфли и отдать Бони под присмотр Биддер. На мой взгляд, этого вполне достаточно.

Бони с грустью поднял взгляд на хозяйку, пошевелил бровями и тяжело вздохнул.

В номере Полина повесила плащ на вешалку, с сомнением поглядела на свои кроссовки и сменила их на лёгкие балетки. Потом погляделась в зеркало и напудрила нос.

— Будем считать, что я достигла максимально возможного уровня свежести! — сказала она сама себе.

Потом вышла на балкон и посмотрела на здание закрытого отеля. На территории, где несколько минут назад было пусто и тихо, наметилось некоторое оживление: двое мужчин в тёмных форменных куртках стояли возле входной двери и дёргали за ручку. Дверь не открывалась. Двое в форме о чём-то поговорили, даже поспорили, судя по жестам, и пошли куда-то вглубь территории отеля.

Полина понаблюдала бы ещё, отчего-то это покинутое место притягивало её неимоверно, но в дверь постучали.

— Неумолимая судьба влекла её в бар, — пробормотала она. — То есть, меня влекла…

За дверью ожидаемо обнаружилась леди Камилла, и в самом деле выглядевшая посвежевшей.

— Ну что же, в бар! — бодро сказала она.

— Это прозвучало так, будто вы намерены пить и буянить, — хмыкнула Полина. — Боюсь, доктор Лучентини это решительно осудил бы.

— Да он и сам не прочь пропустить бокал-другой-третий вина, — откликнулась Камилла безмятежно. — И считает, что это полезно для сосудов.

Синьора Бридели ждала их, как и обещала.

— Что вы предпочитаете выпить перед обедом? — спросила она. — Шерри, просекко, дюбонне?

Леди Камилла хмыкнула.

— Её величество королева в качестве аперитива предпочитает дюбонне[12]. Кто я такая, чтобы с ней спорить?

Полина тоже решила, что глупо было бы спорить с королевой Бритвальда, известной своим безупречным вкусом, и присоединилась к Камилле. К тому же ей было ужасно любопытно попробовать напиток, о котором она столько читала.

Напиток оказался… странным. Насыщенный золотистый цвет, хорошо заметная горчинка, и тягучий, ужасно знакомый аромат, перебивавший ноты винограда. Она понюхала ещё раз и спросила у синьоры Бридели:

— Никак не могу понять, что туда добавлено. Чувствую ваниль и, по-моему, апельсин, но есть что-то ещё?

— Есть, — улыбнулась синьора. — Корица и дягиль. Нравится?

— М-м-м… Наверное, да. Но я буду к нему привыкать потихоньку.

Леди Камилла о дюбонне говорить не стала, предпочтя взять быка за рога.

— О чём вы хотели поговорить, Джулия?

— Во-первых, извиниться за неудачную поездку…

— Ерунда, — небрежным жестом руки леди Камилла отмела всё, что синьора Бридели могла бы сказать по этому поводу. — Было очень интересно. Что во-вторых?

— Во-вторых, насчёт экскурсии в Венецию… Как вы посмотрите на то, чтобы отправиться туда завтра, сходить на спектакль в «Ла Фениче» и переночевать в городе? Я закажу для вас номера в «Иль Палаццо».

— «Ла Фениче» — это же опера, да? — переспросила Полина.

— Оперный театр, да. И завтра дают «Дон Жуана». Правда, синьор Оттоленги петь не будет, у него с этим театром конфликт, но, уверяю вас, состав заявлен прекрасный.

— Хорошо, я с удовольствием, — Полина посмотрела на подругу. — Камилла?

Та отчего-то медлила, но в конце концов махнула рукой.

— Принимается. Что в-третьих?

Синьора Бридели помялась, однако всё-таки заговорила. Осторожно, тщательно подбирая слова.

— Во вчерашней, такой неудачной экскурсии… Вам ничего не показалось странным?

— Довольно многое, представьте себе! Но это были странности… обычные. Бытовые. Личность настоятельницы, например, — ответила леди Камилла.

«И её давнее знакомство со знаменитым басом!» — договорила про себя Полина. Произносить этого вслух она не стала, предоставив опытной светской даме отвечать на скользкие вопросы.

Камилла же продолжала:

— Но из странностей, связанных с отелем, я могу назвать одну: супруги фон Эшенбах. Кстати, а сам барон в отеле?

— Нет! Он выехал, — синьора Бридели чуть подалась вперёд и понизила голос. — Причём выехал поздно ночью, уже после полуночи. Спустился вниз, разбудил дежурную и потребовал немедленно рассчитать. Мария сказала, что он был почти в истерике. И ещё — я не понимаю, куда он делся?

— То есть?

— Такси Мария ему не вызывала, возле ворот его никто не ждал…

— Откуда вы знаете?

— Я посмотрела записи на кристалле возле ворот, — синьора Бридели махом допила дюбонне из своей рюмки. — И… сейчас должны прийти офицеры городской стражи. Не знаю, что им говорить?

— Вы, Джулия? Да ну, перестаньте! Я уверена, что вы ответите на все их вопросы совершенно спокойно. Главное, передайте им все записи, которые были сделаны этой ночью… а если есть, то и с момента приезда Эшенбахов. И вот ещё что… — леди Камилла покусала губы. — Скажите, что я хочу с ними поговорить. После обеда.

— Мы хотим, — присоединилась Полина. — Через пару часов, я думаю.

Камилла величественно склонила голову, соглашаясь.

***

Полина успела пообедать вместе с леди Камиллой, полчаса отдохнула, надела тонкий пуловер вместо клетчатой рубашки для большей официальности. Потом посмотрелась в зеркало с некоторым сомнением: может, подкраситься? Или и так сойдёт?

Но тут раздался стук в дверь, и тушь для ресниц и прочее было небрежно заброшено в косметичку. На пороге стояла Биддер. С чрезвычайно торжественным видом она произнесла:

— Её сиятельство ожидают вас в своём номере.

— Спасибо! — Полина взяла сумку, окинула взглядом номер и вышла.

Леди Камилла перебирала бумаги, сидя в кресле.

— Что-то новенькое? — поинтересовалась Полина, усаживаясь напротив. — Ещё об Эшенбахах?

— И о них тоже… — ответила Камилла задумчиво. — У меня просьба к вам, дорогая!

— Какая?

— Вы сможете на время беседы с местными детективами снова стать мисс Майнд?

— Хм! — Полина задумалась. — Говоря честно, я старалась эту свою сторону отключить на время отдыха. Вы считаете, нас могут в чём-то заподозрить?

— Нет, конечно! Просто… эти милые молодые люди не показались мне очень уж опытными сыщиками. А история, начавшаяся на наших глазах, представляется мне странной.

— Хорошо, я попробую, — вздохнула Полина. — Только начала чувствовать прелесть растительного существования, а вы меня снова тянете к разумным…

Милые молодые люди, то есть лейтенанты Паоло Фаббри и Гвидо Кальди, пришли не одни. Даже не так: они сопровождали своего явно старшего и более опытного коллегу. Чуть прищёлкнув каблуками, тот представился:

— Гранд-майор Козимо Фаббри, городская стража Падуи и провинции, — и, склонившись к руке леди Камиллы, пощекотал её усами.

Чуть склонив голову, Камилла ответила:

— Прошу вас, присаживайтесь, синьор Фаббри. А юноша — ваш сын?

— Племянник.

— Как это мило, семейные традиции, почти династия…

— Да, экселенца, именно так. Вы позволите задать вам и синьоре Разумовой несколько вопросов о вчерашних событиях?

— Давайте попробуем, — и Камилла улыбнулась.

Что-то было в этой улыбке такое, от чего по спине гранд-майора пробежал лёгкий холодок.

Впрочем, на вопросы обе дамы отвечали охотно и легко. Но… недолго. Примерно после третьего вопроса леди Камилла снова мягко улыбнулась и сказала:

— Синьор Фаббри, может быть, вопросов у вас будет намного меньше, если вы выслушаете предварительно то, что я вам расскажу.

— Я весь внимание, экселенца.

— Для начала, в Бархатной книге фамилий королевства Острейх на данный момент есть лишь один барон фон Эшенбах, а именно Арнольд-Мориц фон Эшенбах, маг жизни, двухсот восьми лет от роду. Безвыездно проживает в окрестностях Линца в фамильном замке, разводит лошадей.

— И у него нет ни сыновей, ни каких других родственников мужского пола?

— Четыре дочери и одиннадцать внуков и внучек, которые, по понятным причинам, носят другие фамилии. Сейчас Королевским советом Острейха рассматривается вопрос о передаче титула и фамилии второму сыну старшей дочери, но это уж точно не имеет отношения к нашему… знакомцу.

— И ещё один момент, — добавила Полина. — Вчера ночью, после возвращения из поездки, человек, называвшийся бароном фон Эшенбах, спешно выписался и уехал из отеля. Судя по тому, что он не просил вызвать для него экипаж, он остался в городе…

— Или его кто-то ждал, — кивнула Камилла.

— Да, согласен с вами, — гранд-майор Фаббри бросил нечитаемый взгляд на своего племянника, и тот понятливо испарился. — Мы это проверим. Экселенца, может быть, у вас есть ещё какие-то сведения?

— Я бы сказала, не сведения, а размышления. Идеи, — Полина покусала губы. — Не знаю, есть ли у вас изображения нашей загадочной пары…

Гранд-майор поморщился.

— Копии паспортов, которые лежали на рецепшен. Мало что можно разглядеть.

— Ага… Так вот, синьор Фаббри, меня кое-что поразило в их внешности. Во-первых, они очень похожи, просто почти как близнецы. Во-вторых, внешность у них специфическая, её очень легко поменять.

— В каком смысле? — гранд-майор даже подался вперёд. — Магически? Так это легко снимается, даже слабый маг различит иллюзию!

— Разве я говорила об иллюзии? — Полина посмотрела на леди Камиллу, дождалась её кивка и продолжила. — Что мы видели? Медно-рыжие волосы, тронутые сединой, костлявые лица, длинные носы, тонкие губы. Волосы подкрасить до тёмно-каштанового, положить подушечки за щёки, сделать инъекции в губы для пухлости, нарастить брови — и никто не опознает в почтенной даме из Нового света псевдо-баронессу Эшенбах.

Вернувшийся лейтенант Фаббри что-то прошептал на ухо гранд-майору. Тот усмехнулся в усы и ринулся в бой.

— Ну хорошо, предположим, всё это было проделано. Так или иначе эта женщина замаскировалась и уехала. Или, наоборот, поселилась в другом отеле, благо на курорте их не один десяток. Но зачем? С какой целью устраивать такие сложные преображения, делать поддельные документы… Конечно, в отеле их не проверяют, но всё равно, фальшивый паспорт должен быть похож на настоящий! Зачем?

Он потряс воздетыми руками. Получилось ужасно комично, и Полина хихикнула, прикрывшись чашкой.

— Чтобы похитить статуэтку?

На лице гранд-майора появилась торжествующая усмешка, зеркально скопированная обоими лейтенантами.

— Статуэтка, находившаяся в витрине, никому не нужна даже даром. Это вообще было магически воссозданное изображение реликвии, так сказать, нематериальная копия. Украсть её, сами понимаете, невозможно.

— А оригинал?.. — спросила леди Камилла.

— А оригинал находится в таком месте, куда не доберётся ни один вор!

— Так вот почему вокруг витрины было такое количество силовых линий… — тихо сказала Полина. — Не сигнализация, не охранный контур, а просто копия фонила! Интересно было бы посмотреть на формулу, по которой они воссоздавали статуэтку.

— Ну что же, — гранд-майор встал. — Благодарю вас за сотрудничество, экселенца… — он склонился к руке леди Камиллы. — Синьора! Продолжайте ваш отдых, надеюсь, больше ничто его не омрачит!

— Ещё одну минуту, синьор Фаббри!

— Да, экселенца?

— Здесь рядом есть закрытый, неработающий отель, «Grand hotel del Sole», — леди Камилла смотрела так строго, что старший Фаббри почти незаметно вздохнул и снова сел.

— Есть, экселенца. Но там никого не бывает, только сторож, который живёт в отдельном домике в глубине территории. Кажется, раз в месяц приводят территорию в порядок, но…

— Но я говорю не об этом! Вчера и позавчера мы видели, как ночью кто-то ходил внутри здания.

— С магическим фонариком, — добавила Полина.

— Ночью? В какое время?

— После полуночи, минут пятнадцать-двадцать первого.

— Мы это проверим, — гранд-майор снова поднялся, но ритуал целования рук не повторил.

— Очень хорошо! — леди Камилла милостиво кивнула. — Благодарю вас, синьор Фаббри. Тогда… завтра нас не будет в отеле, а вот вечером в пятницу я буду рада видеть вас… скажем, часов в шесть. В шесть, дорогая, да? — она повернулась к Полине.

Той ничего не оставалось, кроме как дать согласие.

ГЛАВА 6

,

в которой гостям открывается Серениссима

Венеция была наполнена утренним солнцем, словно хрустальный бокал игристым вином. Лёгкая туманная дымка чуть смазывала жёсткость очертаний, придавая дворцам и мостам, воде и воздуху, стеклу и камню обманчивую лёгкость, розовый флёр исполнения желаний. Лодка, встретившая их возле стоянки экипажей, плыла неспешно, давая гостям глазеть вволю. Плеснула волна, и хищный узкий катер обогнал их, только мелькнула нарисованная на его борту ярко-синяя стрела и буквы SDCM.

— Servizio di sicurezza magico, — расшифровал аббревиатуру гид, представившийся как Джакомо. — Служба магической безопасности.

— Они так торопились… — Что-то произошло? — спросил Оттоленги.

— Нет, синьор, не думаю. Скорее всего, Пьетро Скальци решил испытать обновку на ходу, — гид усмехнулся. — Городская стража и магбезопасность получили только что четырнадцать новых катеров, только-только с верфей семьи Торнабуони. Скальци вообще-то потомственный гондольер, но, поскольку в семье он четвёртый сын, отец позволил ему пойти служить городу, а не только роду.

— Испытать на ходу кажется мне разумным, — Полина не поддержала насмешку. — В какой-то момент от того, как владеет управлением тот, кто сидит у штурвала, может зависеть чья-то жизнь.

— Вот, Джакомо, слушай, что умная синьора говорит! — не поворачиваясь, крикнул их лодочник. — Твоё дело о городе рассказывать, а не сплетни переносить.

Странное дело, но гид слегка побледнел, подтянулся и улыбнулся так широко, что у Полины от одного вида этой улыбки заболели щёки. Впрочем, в этот момент лодка свернула из узкого rio, и глазам пассажиров открылась широкая водная лента со снующими по ней лодками и лодчонками.

— Гранд Канал, — Джакомо повёл рукой. — Самая роскошная гостиная Старого света, как говорят некоторые. Сколько бы раз вы ни попадали сюда, всё равно дух захватывает.

Тьма его знает, отчего Карл Оттоленги, слушая эти дифирамбы, морщился, будто у него ныли все зубы сразу…

***

Само собой, у гида был план, который он и изложил за кофе и коктейлями в лобби отеля: после заселения гостей Венеции ждала прогулка на гондоле, обед и экскурсия по нескольким палаццо. Оттоленги снова поморщился.

— Я, с вашего разрешения, всё это пропущу. У меня… дела. Встреча.

— Как жаль! — леди Камилла улыбнулась сочувственно. — Но ведь вечером мы увидимся на спектакле?

— Да-да, — оживился гид. — Вас ждёт ложа в театре «Ла Фениче»! И сегодня «Дон Жуан», его несколько дней назад отменили из-за болезни одного из певцов.

Майлз Вернер, сопровождавший Оттоленги повсюду, сегодня был молчалив и печален, но после слов о болезни одного из исполнителей внезапно оживился.

— Да? В самом деле? А кто заболел?

— Кажется, исполнитель роли Лепорелло… — гид нахмурился. — Я узнаю, если хотите!

Он отошёл в сторону, вытаскивая из кармана коммуникатор и тыча в него пальцем. Вернер повернулся к Оттоленги.

— Карл, вам не кажется, что это судьба?

— Нет! — резко ответил тот. — Я не выступаю в «Ла Фениче», и это не обсуждается. Простите, но я неважно себя чувствую, пойду в номер. Зря, наверное, я сюда приехал… — он поклонился дамам и пошёл к лестнице.

— Майлз, расскажите нам, в чём тут соль? — леди Камилла повернулась к аккомпаниатору.

Вернер замялся и поглядел вслед Оттоленги, явно сожалея, что не успел удрать.

— Не знаю, могу ли я…

— Уверена, что история общеизвестная, просто мы её пропустили, — Полина взглянула на леди Камиллу. — Или это неловко, неудобно и нельзя обсуждать?

— Вовсе нет, просто история… не самая обычная, вот и всё. Каждый раз, когда Карл подписывал контракт на выступления в этом театре, у него начинались неприятности. Самые разные, от мелких, вроде потерянного багажа, до серьёзных, когда он простудился, и долгих четыре дня было неизвестно, вернётся ли к нему голос. Вы понимаете, два или три случая можно было считать совпадением, но их было восемь! И господин Оттоленги решил, что больше ноги его не будет в «Ла Фениче».

— Печально, — заключила леди Камилла и встала. — Ну что же, значит, мы встречаемся здесь через час?

Полине показалось, что грустная история, рассказанная Майлзом Вернером, Камиллу не заинтересовала. Сама же Полина же не удержалась и спросила у аккомпаниатора:

— Может, это происки каких-то… конкурентов?

— У Карла Оттоленги нет конкурентов, — маленький человечек в ярком жилете напыжился и задрал подбородок. — Все знают, что у него самый широкий диапазон, самый глубокий голос и самое блистательное исполнение сложнейших партий! Мы прекрасно обойдёмся без «Ла Фениче», а уж как они будут обходиться без нас — это их дело!

Пафос этого заявления был несколько сбит вернувшимся гидом Джакомо, который сообщил:

— Вы были совершенно правы, синьор Вернер! Заболел Йотам Гвидау, исполнитель партии Лепорелло. Ну, вы знаете, этот молодой бас, который так уверенно идёт к вершине…

Полина заподозрила, что Джакомо был совсем не так прост, как показался поначалу, и жёсткий смешок Майлза Вернера подтвердил это.

— Юноша слишком торопится! — Вернер брезгливо оттопырил губу. — А оперная карьера рассчитана на годы, не на месяцы. Посмотрим на результаты ближайших конкурсов, например.

Гид пожал плечами и повернулся к леди Камилле.

— Экселенца, через… — он посмотрел на часы. — Через пятьдесят шесть минут я жду вас здесь, в этом прекрасном холле!

***

Вернер на экскурсию тоже не поехал, так что на бархатных малиновых скамейках гондолы оказались только леди Камилла и Полина. Каналы и узенькие рио, дворцы и дома, стрельчатые окна, мрамор и облупившаяся штукатурка, перевёрнутое деревянное тело будущей гондолы на старинной небольшой верфи и десятки белых, нераскрашенных ещё масок в мастерской возле моста Риальто — всё это склеилось в памяти в один яркий, небывалый, фантастический ком. Разве что лестница палаццо Контарини дель Боволо запомнилась совершенно отдельно, и потом, слушая речи гида, Полина всё думала о том, каково жить в таком дворце и ходить каждый день по такой лестнице? Может ли обыкновенный, нормальный человек это вынести?

Гондола остановилась у причала, и Джакомо объявил:

— Это причал ресторана вашего отеля, экселенца, — поклон в сторону леди Камиллы. — Синьора! — поклон Полине. — Здесь для вас сервирован обед, столик на террасе, с отличным видом. Через полтора часа нас ждут в храме Единого на площади святого Марка, для вас даже откроют крипту! Гондола подойдёт сюда же, и я буду счастлив сопроводить вас.

Он изящно поклонился и исчез, словно театральный персонаж, какой-нибудь Панталоне, провалившийся в люк на сцене.

— Ой! — только и смогла выдавить Полина.

Леди Камилла усмехнулась, милостиво кивнула метрдотелю в дивного покроя фраке, отодвигавшему для неё кресло, и уселась. Полина заняла место напротив.

Им принесли просекко. Леди Камилла посмотрела сквозь золотистые пузырьки на здание напротив — серый мрамор, стрельчатые окна, тёмно-красные шторы, — и спросила:

— Вы разве не были раньше тут, в Венеции?

— Была, — Полина вздохнула довольно уныло. — А что?

— Ну, вы так живо реагируете, что мне стыдно становится: я-то уже видела здешние чудеса и слышала болтливых гидов.

— Я была здесь… лет пять или шесть назад, — прикрыв глаза, Полина пригубила просекко. — В декабре проводилась большая всемирная конференция по математическому моделированию магических процессов, и меня пригласили прочесть доклад по исчислению ковариантной производной вектора в магическом поле… Да, простите. В общем, по моей теме. Со мной поехал коллега из Новосибирского университета, нам даже оплатили портальный переход. А потом всё пошло как-то наперекосяк…

Она замолчала, потому что два торжественных официанта под командованием метрдотеля принесли блюда под серебряными крышками-клош и синхронно эти крышки сняли. Полина ощутила запах еды и поняла, что голодна просто ужасно, так, словно не ела уже три дня, да и до этого питалась в основном акридами безо всякого мёда.[13]

За столом воцарилось молчание. Леди Камилла, в общем-то, тоже проголодалась, так что от подруги не отставала. Только тогда, когда пустые тарелки были окончательно убраны, и перед ними поставили вазу с пирожными и рюмки с тягучим сладким вином, она спросила:

— Так что же пошло не так в прошлый ваш приезд сюда?

— А! — Полина махнула рукой. — Почему-то нас всех поселили на Лидо ди Венеция. Там вообще-то в декабре всё закрыто, это же курортное место, но для математиков открыли пару гостиниц. В зал, где проводился конгресс, должны были возить катерами каждое утро, по строгому расписанию. А как ещё можно перевезти две сотни участников лодочками, в которые влезает по шестнадцать пассажиров? Вот только расписание тут же перепутали, кому-то надо было что-то обсудить с коллегами, кто-то с кем-то враждовал… — она помолчала и спросила. — А почему Оттоленги не поёт в театре «Ла Фениче»?

Леди Камилла аккуратно сняла с колен и сложила салфетку из узорчатой ткани, разгладила получившийся квадратик, вздохнула и всё-таки ответила.

— Потому что у Карла Оттоленги есть один большой недостаток.

— Какой?

— Он сам. К сожалению, великий бас в то же время мелкий завистник, для которого любой соперник — это нож острый. Подробностей конкретно этой истории я не знаю…[14]

— Тогда, может быть, он не так и плох? — с трудом выговорила Полина.

У неё защемило сердце. Ну как же так, ей ведь не показалось, что Оттоленги смотрел именно на неё, и ей улыбался, и вёл под руку, ведь это было на самом деле?

— Может быть, — пожала плечами леди Камилла. — Думаю, если не подпускать его слишком близко, он будет замечательным курортным спутником. Просто… взвешивайте каждый шаг, хорошо?

— Тогда уж лучше сказать не «взвешивайте», а «рассчитывайте»! — Полина улыбнулась. — Всё-таки я математик по профессии!

***

Ложа, в которой их разместили, находилась на уровне бельэтажа и словно нависала над сценой и зрительным залом. Чрезвычайно возбуждённый Майлз Вернер словно стал выше ростом, что не мешало ему беспрерывно болтать, то и дело потирая пухлые ручки.

— Вы знаете, что эта ложа — секретная? — спросил он, блестя глазами. — Её невозможно разглядеть из зала, и на схеме её нет.

— Как это? — лениво переспросила Полина.

За длинный набитый экскурсиями день она так устала, что сейчас могла только растечься в кресле медузой и иногда шевелить пальцами.

— Вот так! Ложу напротив вы видите? Нет! А она есть! — Майлз снова потёр руки. — Я вам больше скажу, до последнего пожара даже дирекция не знала, что есть эти ложи. А вот когда зал горел, обе ложи и проявились. Само собой, билеты в них не продают…

— Ещё бы, — хмыкнула леди Камилла. — Мы не видели ни входную дверь, ни портьеру, которая её заслоняет, пока старший капельдинер не дотронулся до неё. Так что обычным театралам свои места просто не найти. А в каком году горел театр?

— Последний раз — в одна тысяча девятьсот девяносто шестом. Тогда театр сгорел почти дотла, только фасад и часть главного фойе остались. А когда зрительный зал горел, тут-то эти две ложи и проявились…

— Интересно… Значит, эта — директорская, а та, что напротив, чья? Королевская?

Вернер оглянулся через плечо, будто в ложе мог появиться кто-то подслушивающий, и зашептал:

— Та ложа не открывается. Но говорят, в ней периодически появляется призрак…

— Ой, перестаньте, господин Вернер! Призрак оперы — это анекдот с большущей бородой! — засмеялась Полина.

Майлз обидчиво поджал губы.

— Можете не верить, дело ваше. Только господин Оттоленги здесь пел не один десяток раз, и про театр я кое-что узнал, да!

— Кстати, а где сам господин Оттоленги? — леди Камилла решила перевести разговор на менее опасную тему. — Неужели не появится.

Тут нос Вернера задрался вверх.

— Не скажу! Сами увидите!

Тут свет в зале стал гаснуть, разговоры стихли, и перед занавесом в круге яркого света появился невысокий и довольно полный господин в строгом фраке с кремовой розой в петлице. Он поклонился, и его лысина блеснула в луче прожектора. Зал зашумел. Распрямившись, господин с розой воздел руки, и шум оборвался.

— Добрый вечер, господа! — сказал он приятным и очень звучным голосом. — Я суперинтендант этого театра, меня зовут Бруно Кавальери.

Зрители одобрительно заревели, раздалось даже несколько криков «Браво!». Кавальери раскланялся и снова поднял руку.

— Итак, у меня небольшое объявление! Как, возможно, слышали многие из вас, синьор Йотам Гвидау, заявленный в составе как исполнитель партии Лепорелло, заболел. Увы, мартовские простуды не щадят никого, — и господин суперинтендант скорчил потешную физиономию. — Но вот сегодня вам повезло, и на помощь нашему театру пришёл знаменитый Карл Оттоленги!

Суперинтендант пережидал восторги зала с усталой улыбкой, словно этого самого Оттоленги он лично поймал, связал и притащил в гримёрку. Майлз Вернер радостно пробормотал что-то, неразличимое на фоне криков и аплодисментов, и снова потёр руки.

Дамы переглянулись, и леди Камилла хотела что-то сказать, но тут за пультом появился дирижёр, прозвучало «ля» первой октавы, сыгранное гобоем, его поддержали скрипки, виолончели, духовые… Всё стихло в зале, и дирижёр вскинул палочку…

***

В антракте Вернер исчез мгновенно, словно телепортировался.

— Пойдём прогуляться? — спросила Камилла. — Рассмотрим фойе, поглядим на публику…

Полина прислушалась к себе и ответила:

— А пойдёмте! Вот правду говорят, что музыка Моцарта воздействует на организм в самом положительном смысле! У меня такое чувство, что я отлично отдохнула за эти полтора часа.

Фойе было роскошным, публика блистала во всех смыслах этого слова, то и дело слышен был хлопок открываемого игристого вина…

— Хотите просекко? — спросила леди Камилла.

— М-м-м… Пожалуй, нет. Во-первых, и ещё ужин, и там тоже ведь будет вино? Ну вот… А во-вторых, меня Моцарт только-только взбодрил, а от просекко снова в сон потянет.

Леди Камилла засмеялась.

— Экая вы… необыкновенная. Обычно люди пьют игристое для бодрости!

Пересмеиваясь, они пошли ко входу в ложу.

— Вроде здесь? — в голосе Камиллы звучала неуверенность.

— Точно здесь! Вот видите портрет господина с голубой орденской лентой? Дверь должна быть справа от него… Надо только найти капельдинера, — Полина завертела головой, увидела господина в красной куртке и помахала ему рукой.

С поклоном тот прикоснулся к стене правее приметного портрета, и там, где только что была лишь гладкая поверхность, проступила тёмно-малиновая портьера и полускрытая ею дверь. Капельдинер отворил дверь перед дамами и спросил:

— Может быть, желаете что-нибудь заказать? Просекко, кофе, пирожные? Может быть, альбом по истории «Ла Фениче» или кристаллы с записью опер?

— Хм… — леди Камилла повела бровью. — Альбом… Это хорошая идея! Да, пару альбомов и кристаллы, упакуйте и отправьте в «Иль Палаццо», для графини Торнфилд.

— Да, экселенца!

Вернер появился в ложе, когда свет уже начал гаснуть.

— Миледи, госпожа Разумова, желаете ли после спектакля пройти за кулисы? — спросил он с нотками торжественности.

Полина обречённо кивнула. Камилла посмотрела на неё искоса, но возражать не стала, тем более что у пульта возник дирижёр и в лучах прожекторов ослепительно сверкнула его палочка.

***

Очень поздним вечером, практически уже ночью, Полина вышла на балкон своего номера в отеле «Иль Палаццо». Напротив виднелась громада храма Великой Матери «Делла Салюте», выстроенного больше пятисот лет назад в память избавления от чумы. Рядом с храмом магические фонари светили золотым и сиреневым, и громадный купол в этом свете выглядел совершенно фантастически. Лагуна была тёмной, но и слева и справа горели факелы вдоль её берега, высвечивая покачивающийся борт гондолы, ferro[15] на её носу или полосатый причальный столб.

Справа открывался вход в Гранд Канал. Бронзовые гиганты на часах Торре делл’Оролоджиа уже давно пробили двенадцать раз, отмечая наступление новых суток, и все лодки, большие и малые, сновавшие по этой водной дороге днём, давно спали под непромокаемыми чехлами.

Полина села в кресло, положила ноги на специальный пуфик и смотрела на воду, стараясь ни о чём особенно не думать. Получалось неважно — день был насыщенный, яркий, и всё время вспоминалось что-нибудь особо впечатлившее: фрески Тьеполо на потолках Ка’Редзонико и памятник кондотьеру Коллеоне, мозаики и рельефы собора, позолоченная квадрига Святого Марка, книга под лапой льва и причудливые костюмы персонажей «Дон Жуана»…

Да, «Дон Жуан»…

Ничего не скажешь, пел Оттоленги совершенно потрясающе. На его фоне как-то потускнели, полиняли остальные исполнители, и знаменитый бас, конечно, заслужил и овацию в финале, и бесчисленные букеты, которыми осыпала его восторженная публика. Синьор суперинтендант, казалось, сиял собственным светом. Срочно организованный им «небольшой приём в фойе» собрал, помимо артистов, несколько десятков венецианских аристократов, самых привилегированных лиц из числа сегодняшней публики, сколько-то странных персонажей, регулярно оказывающихся на встречах, куда их не приглашали… Примерно через четверть часа Полина осознала, что леди Камилла является центром одного из людских водоворотов. С ней раскланиваются, её одобрения ищут, с ней жаждут побеседовать… почему?

Оттоленги окружала толпа поклонниц, он возвышался над ними, словно бронзовый Коллеоне над досужей публикой. Кому-то кивал, с кем-то смеялся, но при этом его взгляд Полина чувствовала всё время. Ей даже казалось, что у неё горит одна сторона лица. Правая. На которую смотрит Оттоленги.

Порывисто вздохнув, Полина вздрогнула и пришла в себя. Оказывается, она просидела на балконе больше получаса.

— Вот я балда! Размечталась и в результате промёрзла, как сосулька, — она шмыгнула носом. — Вот прекрасно, завтра буду кашлять и хлюпать, и говорить хриплым голосом. Красота неземная, как раз чтобы романы заводить!

Словно древняя старушка, она покряхтела, встала и вернулась в комнату. Плотно закрыла и занавесила окно, налила в ванну горячей воды и щедро плеснула туда ароматного геля.

— Так, сейчас согреюсь, потом выпью рюмку коньяку и заберусь под одеяло. Сон вообще лучшее лекарство!

Тьма его знает, какая из предпринятых экстренных мер подействовала, но уснула Полина моментально, и спала прекрасно. Проснувшись же, немедленно вспомнила мысль, пришедшую к ней на самой границе сна и яви, и тогда показавшуюся очень важной.

— Вот не зря мне не давала покоя эта фамилия, фон Эшенбах! Я её слышала, и было это лет шесть-семь назад. В Москве, в университете… Ну точно, на защите Маринкиной диссертации по истории магии!

Нетерпение Полины были так велико, что она схватила коммуникатор и набрала номер подруги, даже не поглядев на часы.

— Марин, привет! — выпалила она. — Кто такой фон Эшенбах?

— Приве-ет, — протянула подруга, зевая; шёлковая пижама и подушки вокруг чётко говорили, что Полина её разбудила. — А других вопросов у тебя нет в половине девятого утра?

— Других? Нет, нету! Ох, ну прости, пожалуйста, я тебе наберу завтра и всё-всё расскажу в подробностях, а сейчас очень спешу, и мне очень нужно знать, кто это такой.

— Тебя интересует сегодняшний, барон Арнольд-Мориц, или его выдающийся предок?

— Предок.

— Это долгая история… — Марина повозилась, устраиваясь поудобнее. — Ульрих Мартин фон Эшенбах был одним из наиболее сильных магов крови, во всяком случае, считается, что именно благодаря его поддержке трансильванский господарь Жигмунт Батори так успешно противостоял императору Рудольфу. Вспоминаешь?

— Да-а… Да, точно! Он рассчитал формулу кровной клятвы мага, конечно же! Это шестнадцатый век, так?

— Ну, тут трудно сказать. Считается, что он был убит в тысяча шестьсот тринадцатом году в Трансильвании, сразу после похорон Жигмунта, какие-то там были споры вокруг оставленного господарем наследства. Но что было на самом деле, никто достоверно не знает. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что два дня назад я встретила человека, назвавшегося бароном фон Эшенбах, — ответила Полина. — И это совершенно точно не был конезаводчик Арнольд-Мориц… Вот я и пыталась вспомнить, где и в связи с чем слышала это имя. У того Эшенбаха, мага, были потомки?

— Это тоже неизвестно… — Марина задумчиво прикусила ноготь. — Ты понимаешь, очень уж мутный период. Историю магии того времени писали те, кто состоял при императоре Рудольфе, тот же Джон Ди. А Эшенбах был на другой стороне. Достоверно известно лишь то, что в восемьдесят… пятом, кажется, году он женился на панне Марии Кристине Косинской, и вроде бы в этом браке родился сын.

— Получается, чисто теоретически…

— Чисто теоретически твой знакомец может быть потомком мага крови Ульриха Мартина фон Эшенбаха, и даже унаследовать способности. Практически — фиг его знает, — и Марина снова зевнула. — Знаешь что, давай я ещё чуть-чуть посплю, потом покопаюсь в источниках и сообщу тебе результаты раскопок. Ладно?

— Ладно, — рассмеялась Полина. — Спи!

ГЛАВА 7

,

в которой почти все радуются возвращению домой

То, что за завтраком они оказались вдвоём с леди Камиллой, Полину очень порадовало. Почти сразу, буквально между апельсиновым соком и куском окорока она рассказала о том, что удалось узнать об истории рода Эшенбах. Леди Камилла помолчала, вертя в длинных сухих пальцах чайную чашку, потом поманила официанта.

— Принесите, пожалуйста, ещё кофе для моей подруги, чай для меня и… и что-нибудь фруктовое.

— Может быть, желаете попробовать самбук[16]?

— Что это? — сдвинула брови леди Камилла.

— Что-то вроде желе с протёртыми фруктами и меренгой. Блюдо из Царства Русь.

Полина только плечами пожала.

— Самой любопытно, ни разу не попадалось!

Когда официант отошёл, леди Камилла спросила:

— Скажите мне, мисс Майнд, вы хотите поучаствовать в расследовании этой истории?

— Мне кажется, мы уже в это расследовании участвуем. И в прошлые разы ведь у нас получилось неплохо?

— Н-да… Ну хорошо. Но мои условия вы знаете?

— Да, госпожа наставница, — Полина рассмеялась. — Не лезть под руки сыщикам, не спускаться одной в тёмный подвал и не бежать бегом посмотреть, что же за загадочные звуки раздаются ночью из развалин монастыря.

— Примерно так, — леди Камилла оставалась серьёзной. — В Люнденвике мы были на моей территории, а вот здесь у меня очень мало влияния. Если что, я не смогу сразу вызвать помощь.

— Кавалерию из-за холма, — кивнула Полина. — Я понимаю. Вы же знаете, у меня работают в основном мозги, а насчёт бегать — прыгать — драться я не особо. Поэтому мы с вами будем находить факты и думать. А если попадётся что-то стоящее, передадим здешним сыщикам. Согласны?

— Согласна!

Полина ковыряла ложечкой самбук и думала обо всём сразу. Мысли её вынесло на Карла Оттоленги, и на этом месте они застряли прочно, как лодка на мели.

Оттоленги за ней ухаживает? Похоже на то. Даже вчера самые знаменитые арии его Лепорелло пел не публике, не баритону, исполнявшему партию Дон Жуана, а лично ей. Даже смотрел на их ложу. И себе самой можно признаться: это было приятно. Очень.

Ну а что же Аполлинария Разумова по прозвищу мисс Майнд, математик, живое воплощение холодного расчёта, что она при этом чувствует? Как поступит?

Можно, конечно, по возможности избегать встреч с Оттоленги, это совсем несложно. Если избегать посещения всяких отельных вечеринок и приходить в ресторан чуть раньше, то останется только одно возможное место встречи, термальный центр. Халаты, полотенца, тапочки, распаренные лица — романтика хлещет через край. Самый увлечённый кавалер сдуется после нескольких таких встреч.

Вопрос в том, хочет ли этого она?

Полина подняла взгляд на леди Камиллу. Та сочувственно улыбнулась и похлопала её по руке.

— Отпустите ситуацию, дорогая. Просто отпустите, как само пойдёт, так и будет хорошо.

— У меня что, на лице все мысли написаны? Или, пока мы не виделись, вы освоили ментальную магию?

Леди Камилла засмеялась.

— Просто меня этому учили, понимать по лицу собеседника, о чём он думает. А вон, кстати, и предмет ваших дум, вместе со своим Санчо Пансой.

— Где? — дёрнулась Полина.

— Уже почти здесь, — леди Камилла подняла глаза и чуть улыбнулась.

— Доброе утро! — прозвучал голос за её спиной. — Вы позволите к вам присоединиться?

— Прошу вас! — Камилла повела рукой.

Два официанта быстро заменили скатерть на свежую, небольшой букетик белых нарциссов сменился алыми мелкими розами, а перед Оттоленги и его аккомпаниатором выросли чашки с кофе.

— Итак, что сегодня приготовила нам Серениссима[17], вы не знаете? — спросил Оттоленги, выпив залпом первую чашку и тут же наполнив её снова.

— Поездку на остров Мурано, — ответила леди Камилла.

Оттоленги едва заметно поморщился.

— Фабрика, мастер, который выдует при вас лошадку или рыбку, магазин с чудовищно дорогими и довольно бессмысленными вещами… Вы бывали там, миледи?

— Да, и много раз. Меня завораживает этот процесс, то, как из ничего, из песка, соды и извести получается чудо. За выдуванием той самой лошадки я могу наблюдать в сотый раз, — Камилла помолчала и добавила совсем другим тоном. — И, кроме того, я хочу купить подарки!

— Подарки? — мозги Полины, после некоторой пробуксовки, вызванной появлением Оттоленги, скрипнули и заработали. — Ой, какая прекрасная мысль! Мне тоже нужно купить подарки — моему научному руководителю в Кембридже, подругам… А вы что, не хотите ехать, господин Оттоленги?

— Ещё минуту назад не хотел, — засмеялся он. — Но теперь непременно поеду!

***

Никак не получалось у Полины понять, отчего Карл (ну да, в мыслях она называла его по имени хотя бы оттого, что выговаривать такую сложную фамилию было лениво)… Так вот, отчего же Карл с такой насмешкой отзывался о мастере, показывающем работу со стеклом? Да, это туристический аттракцион. И что? Пока не посмотришь, как немолодой мужчина в цветастой рубахе и мятых хлопковых брюках управляется с комком жидкого огня, превращая его в фигурку, так и не поймешь, насколько это трудная и опасная работа.

Потом их привели в магазин при фабрике. Леди Камилла сперва осматривалась, спрашивала о ценах, трогала то одно, то другое, а потом как-то незаметно растворилась среди столов и стеллажей, сопровождаемая почтительным синьором. Оттоленги и Вернер, прилипший к нему, словно пёс хозяину, остались в главном зале — уселись в креслах, пили кофе, негромко беседовали о чём-то. Полина же бродила, разглядывая стеклянные бокалы, люстры, чашки и сервизы, зеркала и зеркальца, светильники и стаканы…

«Ну, предположим, я могу купить вот это, — думала она возле овального зеркала в полный рост, окаймлённого рамой из сиреневых цветов с бледно-зелёными листьями. — Дорого, но могу. И что? Куда я его дену? Ну, не говоря уже об увлекательном процессе доставки хрупкого предмета ростом с меня саму. С моей преподавательской квартире в Кембридже нет, кажется, ни одного места, где бы это зеркало поместилось. Да и грешно было бы просверливать дыру в трёхсотлетних дубовых панелях! А в Москве… Когда я ещё туда вернусь? Когда-нибудь, конечно, да, контракт с колледжем закончится. Вырастут мои нынешние студенты, защитятся, сами станут преподавателями, и я вернусь домой, в Потаповский переулок. Но в сегодняшней моей жизни нет места ни этому зеркалу, ни вон той разнузданно-алой люстре, ни чайному сервизу. Стюард преподавательских апартаментов в обморок упал бы, увидев такие чашки! — она хихикнула, вспомнив крошечную иссохшую фигуру мистера Мейсона, ежеутренне стучавшего ей в двери в половине восьмого утра и оставлявшего на пороге поднос с серебряным чайником, сливочником и прочими предметами, необходимыми для завтрака. — Или вот эта люстра, красивая невозможно! Но к такому сооружению нужен дворец с бальным залом!»

Вздохнув, Полина повернула в сторону выхода.

Возле кассы обнаружилась леди Камилла. Она беседовала с очень пожилым синьором, серебряная шевелюра сверкала в свете ярких ламп.

— Ну как, дорогая моя, вы что-то выбрали? — Камилла повернулась к Полине и продолжила оживлённо. — Представляете себе, как удобно? Вот синьор Вельди предлагает все покупки отправить на любой адрес, какой вы пожелаете. Я, разумеется, сразу всё перешлю в Люнденвик, кроме… — глаза её затуманились. — Кроме…

— Если желаете, экселенца, мы привезём в ваш отель кристалл с магоснимками всего, что вы приобрели, — сказал синьор Вельди. — А сами покупки, должным образом упакованные, полетят по указанному вами адресу.

— Дирижаблем?

— Послезавтра «Принцесса Грёза» отправляется в десять утра.

— Ну… ну, хорошо. Пусть так и будет, — леди Камилла энергично кивнула. — Так что же, дорогая, вы что-то выбрали?

— Нет! — Полина пожала плечами. — Как-то это всё не вписывается в мою нынешнюю жизнь. Кембридж не располагает к dolce far niente, там всё другое.

— О, как жаль! — кажется, леди Камилла искренне огорчилась.

— Ну, не в последний же раз я в Венеции! — Полина постаралась говорить максимально легкомысленно.

Не хватало ещё, чтобы ей кто-нибудь сочувствовал.

Обедали они здесь же, на острове Мурано, в самой обычной траттории. Несмотря на изрядно потёртую мебель и общий затрапезный вид заведения, обед оказался превосходным, а белое вино лёгким и свежим. Полина подумала, что поездка оказалась куда приятнее, чем она ожидала. Похоже, что в прошлый раз Венецию ей просто неправильно показали…

Уже в катере, что повёз из от отеля к пьяццале Рома, где должен был ожидать экипаж, Оттоленги неожиданно спросил у Полины:

— Почему вы ничего не купили на фабрике, никакой мелочи?

Она усмехнулась.

— Потому что ни одна мелочь не выглядела так, чтобы я смотрела на неё с улыбкой. А эту поездку я буду вспоминать именно так.

— Тогда… — он вытащил откуда-то небольшую плоскую коробку, перевязанную золотисто-коричневой лентой. — Мне попалось вот это. Мелочь. Просто… сувенир на память.

Полина взглянула на него, прищурясь, но Карл смотрел прямо и терпеливо ждал, пока она возьмёт коробку.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Это для вас.

Она дёрнула за кончик ленты, та с шуршанием уползла на сиденье, и Полина открыла коробку. Внутри было небольшое старомодное ручное зеркальце. Овальное, с длинной ручкой. Лицевая поверхность зеркала отражала всё с какой-то поразительной ясностью, и в качестве оправы его обвивала виноградная лоза.

— Потрясающе! — вырвалось у Полины. — Оно прекрасное!

***

Синьора Бридели ждала их возле ресепшен.

Да-да, именно ждала и именно их, Полина сразу поняла это. При виде вошедшей в двери леди Камиллы лицо синьоры Бридели разгладилось, и она широкими шагами пошла им навстречу.

— Дорогая, как я рада вас видеть! Как вы съездили? Довольны?

— Да, Джулия, благодарю вас! Всё было организовано превосходно. Вы нас ждали? Какие-то новости?

— Новости, да… — синьора Бридели сцепила и расцепила пальцы, потёрла ладони. — Ну, во-первых, гранд-майор Фаббри передавал свои извинения, он сегодня не успел приехать и будет здесь завтра к полудню. А во-вторых… Мать Октавия просила встречи с вами.

— Ну, хорошо… — леди Камилла взглянула на Полину и повторила твёрже. — Хорошо, мы готовы. Завтра утром…

— Нет-нет! Мать Октавия здесь, в моём кабинете и ждёт вас!

***

Аббатиса стояла возле окна и вглядывалась в темноту. Синьора Бридели еле заметно покачала головой, подошла и вытянула из сжатых пальцев край шторы. Впрочем, голос её звучал мягко и утешительно, словно обращалась она к одинокому гостю, потерявшему единственные подходящие очки.

— Присядьте, дорогая. Вы хотели поговорить с леди Камиллой? Она здесь.

Мать Октавия повернулась. Полина подумала мельком, что можно было так не стараться с утешением, аббатиса явно в боевом настрое. Что-то она очень хочет получить…

— Добрый вечер, экселенца, — поздоровалась аббатиса. — Добрый вечер, синьора.

Леди Камилла кивнула.

— И вам доброго вечера, матушка. У вас был вопрос к нам?

— М-м-м… Даже не знаю, с чего начать… Вы ведь знаете, что из нашего хранилища похитили одно из сокровищ, скульптурное изображение Великой Матери, дарованное королём Гарольдом?

— Насколько мне известно, злоумышленники ничего не похищали, а всего лишь отключили проектор, — голос Камиллы звучал так холодно, что Полина поёжилась. — Там ведь не было самой статуэтки, разве не так? Магически воссозданное изображение реликвии, нематериальная копия. Поэтому, уважаемая аббатиса, если вы хотите от нас с мисс Майнд какой-то помощи, начните с начала. С правдивого начала. И пожалуйста, сформулируйте, чего именно вы хотите.

Мать Октавия прикусила губу.

— Поделом мне, — сказала она со смешком. — Целыми днями вижу только моих… куриц восторженных, утратила навык правильного разговора. Простите… — помолчала пару секунд и продолжила. — Нематериальная копия, совершенно верно. Оригинал забрали на реставрацию и исследование в венецианские мастерские дома Морозини полтора года назад. Должны были вернуть ко дню Перелома года, но вот уже больше трёх месяцев прошло, а они молчат.

— Вы не задавали вопросы?

— Задавала, разумеется. Вначале сама, потом через его преосвященство архиепископа Гвискарди. Монсиньор направил запрос в канцелярию дома Морозини и письмо лично синьору Николо.

— Николо Морозини? — переспросила леди Камилла. — Он теперь глава клана?

— Да. Последние два года.

Камилла хмыкнула и жестом попросила аббатису продолжать.

— Не думаю, чтобы один из высоких кланов унизился до таких банальных действий, но статуэтка им явно нужна, понимаете?

— Понимаю. Да, возможно, вы и правы, но что именно вы хотите от нас?

— Вернуть статуэтку, — быстро ответила аббатиса.

— Обратитесь в суд.

— Судиться с кланом Морозини? На венецианской земле? Смешно…

— Есть ещё и королевский суд, уж он-то рассудит по справедливости. Я думаю, и монсиньор Гвискарди поддержит вас, — леди Камилла в упор посмотрела на мать Октавию, та отвела взгляд. — Синьора, говорите правду, или же попрощаемся здесь и сейчас. Ни я, ни мисс Майнд никак не заинтересованы в этой интриге. Мы сюда приехали, чтобы пройти курс процедур, и это всё!

— Хорошо… Хорошо. Я в плохих отношениях с Николо Морозини. Это личное, рассказывать не буду, но… мы не друзья. И примирение невозможно. Монсиньор принадлежит не только храму, но и клану, и сперва станет выгадывать для себя и всех Гвискарди преференций. Мне же нужно вернуть статуэтку, потому что это единственное сокровище нашего монастыря! Поэтому я прошу вас переговорить с заинтересованными сторонами…

Леди Камилла постучала пальцами по столу.

— Синьора аббатиса, вы говорите «а», но остальных букв алфавита я не слышу. Это вам нужно моё содействие, но пока что не было сделано ни одного предложения, чтобы меня заинтересовать. Поэтому…

— Я готова выполнить ваши пожелания! — перебила её монахиня.

— Поэтому, — продолжила леди Камилла, словно не слыша сказанного, — завтра вы пришлёте мне письмо, в котором будут чётко оговорены ваши пожелания и предложения. А я так же письменно соглашусь на них или откажусь. Теперь же, — она встала и стряхнула с юбки невидимую соринку, — мы с мисс Майнд уходим. День был долгим и тяжёлым, знаете ли.

Их никто не останавливал…

Возле лестницы леди Камилла приостановилась и сказала:

— Пойдёмте, подышим свежим воздухом, очень уж напряжённый был разговор.

— Хорошо, — ответила Полина.

За последние полчаса это было первое произнесённое ею слово.

Всё так же молча они вышли из отеля и неторопливо пошли по узкой тихой улице. Полина вздохнула.

— Спрашивать можно? Или лучше не мешать?

— Спрашивайте.

— Почему вы? И зачем вам я?

— Во-первых, я хорошо знаю Николо Морозини. Когда-то он был поверенным в делах Венеции в Бритвальде, и мы много раз встречались. В том числе и в нашем доме. Как-то раз молодой человек — а Николо был тогда очень молод! — попал в неприятности, и мой муж его выручил, так уж вышло, что он оказался рядом. Поэтому синьора аббатиса попала в яблочко: если я попрошу, Николо не откажет.

— А вы захотите просить? Долг-то с его стороны будет уплачен… И потом, откуда этой самой матери Октавии знать такие детали жизни представителя чужого клана в далёкой стране?

— Не знаю, — задумчиво ответила леди Камилла. — Вы правы, это интересный вопрос.

— А что во-вторых?

— Во-вторых, для такого рода переговоров обычно выбирают кого-то со стороны, незаинтересованное лицо. В самой Венеции, да и здесь, на teraferma[18], трудно найти кого-то, кто никак не связан ни с одной из семей. А я, с одной стороны, чужая всем, с другой… — тут леди Камилла криво усмехнулась. — С другой, если вы заметили, ко мне относятся с большим уважением.

— Заметила.

— И не спрашиваете, почему?

Полина пожала плечами.

— Если будет можно, вы сами расскажете. Если нет, к чему сотрясать воздух?

— Ну, вот и ответ на вопрос, зачем мне нужны вы, — Камилла остановилась и глубоко вдохнула влажный вечерний воздух. — Цветами пахнет, чувствуете?

Честно говоря, пахло хвоей, но спорить Полина не стала, только предложила:

— Пойдёмте в отель, мы обе легко одеты, а ветерок холодный.

Они повернули назад. Проходя мимо закрытых ворот «Grand hotel Del Sole», обе покосились в ту сторону: на воротах висел солидный замок, окна были темны.

— Оттоленги назвал аббатису по имени, — вспомнила Полина уже возле парадного входа в их отель. — Забыла, как именно, имя какое-то необычное. Может быть, он что-то знает о ней?

— Может быть, — задумчиво ответила леди Камилла. — Вот только захочет ли рассказывать?

***

Полина уже легла и даже начала засыпать, когда засигналил её коммуникатор. Звонила Марина, та самая Марина, которую она сама разбудила сегодня утром. Сто лет назад, по ощущениям…

— Ты что, спишь? — в голосе подруги звучало искреннее возмущение. — Я тебе столько накопала!

— Уже не сплю, — Полина подложила под спину пару подушек, села и уставилась на лицо в коммуникаторе самым преданным взглядом. — Говори! И с меня причитается.

— Отлично. Тогда привезёшь мне шёлковый платок с венецианской тематикой, — распорядилась Марина. — А теперь слушай. Ульрик Мартин фон Эшенбах женился на панне Косинской в тысяча пятьсот восемьдесят пятом году. И у них был действительно был сын, Мориц Ульрик, родившийся через десять лет после бракосочетания. Многого мне вытащить не удалось, конечно, это надо ехать в венские архивы и смотреть оригиналы, но тут уж или быстро, или полно.

— Мне много не надо. Может ли появившийся здесь человек, назвавшийся бароном Эшенбахом, быть потомком того мага крови?

— Вряд ли. В истории этого семейства полно провалов, император Рудольф их не любил по понятным причинам…

— Из-за поддержки Жигмунта Батори? — кивнула Полина.

— Конечно. Кто ж из монархов любит невесть откуда берущихся претендентов на солидный кусок их земель? Но то, что нынешний барон — прямой потомок по мужской линии, это подтверждено и зафиксировано. А вот были ли ещё, никто не знает. Единственная примета, которая может если не точно подтвердить, то хотя бы склонить чашу весов, это внешность. В семье Эшенбах было магически усиленное наследование внешности, так что если твой знакомец потомок Ульриха Мартина фон Эшенбаха, то у него должна быть совершенно определённая внешность плюс фамильное родимое пятно.

— Угу, а портрет есть?

— Сейчас пришлю. Но имей в виду, лицо можно закрыть иллюзией или амулетом изменения внешности, так что родинка — это надёжнее.

— И что за родинка?

— В форме бабочки, ярко-красная, — Марина хихикнула. — На правой ягодице! — и расхохотавшись во весь голос, отключила коммуникатор.

— Вот зараза, — пробормотала Полина, откидываясь на подушки. — Отличная примета, просто с первого взгляда смогу определить, потомок он или нет.

Брякнул коммуникатор, приняв сообщение с картинкой.

На портрете, написанном неизвестным художником в самом начале семнадцатого века, у Ульриха Мартина фон Эшенбаха было узкое лицо с выступающим подбородком, длинный кривой нос и тонкие губы, изогнутые в ехидной усмешке. И совершенно седые волосы.

— Тьма тебя знает, похож он или нет, — Полина погасила свет и улеглась. — И похож ли на Ульриха Мартина этот портрет, может, художник был так себе мастер. И вообще, непонятно, имеет ли этот липовый барон отношение к делу или нет…

ГЛАВА 8,

в которой гранд-майор приносит новости

Полина обнаружила, что думать во время массажа очень удобно: пока твоё тело занято, мозги совершенно свободны, и могут поработать особенно продуктивно. За час, пока массажистка разминала, выкручивала, расплющивала и снова собирала её мышцы, она успела изобрести с десяток историй взаимоотношений семьи Морозини и аббатисы, и все их успешно отвергла. В какой-то момент, когда палец массажистки ткнул в особенно болезненную точку, Полина ахнула и вспомнила имя, которым Оттоленги назвал настоятельницу при встрече.

— Джиролама, вот как её звали! — объявила она, переворачиваясь.

— Простите, синьора, я не поняла…

— Я никак не могла вспомнить имя знакомой, — пояснила Полина. — Оказывается, её зовут Джиролама.

— В самом деле? — отозвалась массажистка. — Это очень редкое имя, синьора, я, пожалуй, и не припомню никого знакомого. Слышала, что его дают внебрачным и непризнанным дочерям из старых семей Венеции.

— Непризнанным? Неужели такое ещё бывает?

— Почти никогда, — женщина стала разминать плечи, и Полина приглушённо пискнула. — Потерпите, синьора, у вас тут такие узлы! Зачем вам боли в спине и шее, сами подумайте?

— Действительно, незачем… Так что старые семьи?

— А, да! Понимаете, есть старые семьи, которые поднялись вверх. Они богатые, разветвлённые, и их главы маги самого высокого ранга. Каждый ребёнок в такой семье ценен, потому что он может оказаться сильным магом или, например, талантливым инженером. И даже если нет, ему найдут применение. Есть слабые семьи, малочисленные, и они тоже детьми не разбрасываются. А вдруг именно это дитя поможет клану подняться?

— Понятно… Но есть же и середняки?

— Таких почти не осталось! — массажистка непочтительно похлопала Полину по заднице. — Всё, синьора, я закончила! Полежите минут десять, и можете встать. Завтра мы с вами займёмся ногами.

И она прищёлкнула языком.

Полина честно полежала… ну, может, и не десять минут. Может, и меньше, часами массажные кабинеты не оборудовали, а свои наручные она оставила в номере. Встала, закуталась в мягкий халат, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. «Так, — думала она. — Непризнанное дитя. Может Джиролама, ныне мать Октавия, быть таким ребёнком кого-то из клана Морозини? Теоретически — да, практически… да Тьма его знает. Надо изложить всё это Камилле, потому что вдвоём мы придумываем гораздо лучше!»

Она туго затянула пояс и пошла разыскивать подругу.

Та ожидаемо обнаружилась в зале для завтраков. Перед ней стоял чайник с заваренным чаем и чашка, и леди Камилла, показывая официанту то на одно, то на другое, что-то терпеливо ему объясняла. Официант переминался с ноги на ногу, стрелял глазами во все стороны и мечтал удрать. Появление Полины его, похоже, спасло: Камилла на миг ослабила вожжи, молодой человек порскнул в сторону кухни и исчез.

— Бесполезно, — с грустью констатировала леди, наливая себе в чашку заварку. — Сколько лет сюда приезжаю, столько пытаюсь объяснить им, как заваривать чай. Ничего не помогает.

— Надо запустить на кухню вашу Биддер, она живо построит всех в три ряда, — предложила Полина. — Не то что чай заваривать, они научатся хаггис делать!

— Неужели вы думаете, что я это не пробовала? Нет, бесполезно… Хотите чаю?

С сомнением посмотрев в смолисто-чёрную жидкость, Полина покачала головой.

— Пожалуй, нет, не рискну. Лучше капучино…

После завтрака леди Камилла спросила:

— Вы составите мне компанию? Я хочу погулять с Бони. Подозреваю, что Биддер не даёт ему как следует размять лапы.

— Мне сегодня на массаже разминали спину, — вспомнила Полина. — Это было очень чувствительно! Да, с удовольствием пройдусь. У нас же есть ещё время до визита гранд-майора?

— Да, ещё этот чудак… — поморщилась Камилла. — Уверена, что они уже убрали дело в архив!

— Я тут узнала кое-что! — Полина оглянулась.

Решительно всё вокруг выглядело подозрительно: старичок, цепляющийся за перила лестницы, и сиделка, пытающаяся ему помочь; две молодящиеся дамы, разглядывающие кремы в витрине и стреляющие глазами по сторонам; врач в распахнутом халате, деловой походкой идущий в сторону ресепшен…

— Встречаемся здесь через двадцать минут! — решительно заявила Полина.

***

Рассуждения насчёт имени Джиролама были выслушаны внимательно, и, разумеется, леди Камилла сходу нашла в них слабые места.

— Во-первых, она вполне может быть родом не из Венеции, а, например, из Медиоланума, — Камилла дёрнула поводком, оттаскивая Бони от сомнительно выглядящей кучки мусора. — Во-вторых, имя — это просто имя, не более того, пока не доказано обратное. Может быть, кто-то из родителей аббатисы был поклонником Савонаролы? [19]

Полина не сдавалась.

— Да кто вообще сегодня ещё помнит о Савонароле?

— Представьте себе, время от времени не только имя, но и идеи всплывают, — леди Камилла покачала головой.

— Ну хорошо… Но ведь вариант с непризнанной дочерью клана Морозини тоже отвергать не следует?

— Нет, конечно! Только я бы отводила на него не более десяти процентов вероятности. Насколько я знаю нынешнего главу клана — а Николо типичный Морозини! — очень маловероятна ситуация, когда они отвергли бы ребёнка. Четыреста лет назад — возможно, но не сорок — сорок пять.

Увлекшись разговором, они остановились возле фонтана, почти напротив закрытых, запертых ворот «Grand hotel Del Sole». Бони почувствовал, что поводок в руке хозяйки ослаб, и рванулся посильнее. Быстро перебирая лапками, он подбежал к ограде и протиснулся между прутьями. Оглянулся на хозяйку, коротко гавкнул и ринулся под большой, аккуратно подстриженный куст. Там хитрый пёс задрал лапу, чтобы обозначить своё присутствие на этой новой, совершенно неисследованной территории, и уже неспешно отправился вглубь неё.

— Бони! — воскликнула леди Камилла. — Немедленно вернись!

Полина сделала было движение, чтобы попытаться проникнуть следом за Бони, но остановила себя. «Кажется, гранд-майор Фаббри должен бы уже ждать нас в отеле? Вот и прекрасно, — подумала она со злорадством. — Вот и пусть отправляет своих дуболомов на поиск собаки, проникшей на запретную территорию!».

— Дорогая, — она взяла подругу за локоть. — Не думаю, что он вернётся вот так, на ваш зов.

— Я бы на его месте точно не вернулась, — фыркнула леди Камилла. — Но не оставлять же бедного мальчика там?

— Конечно, нет! Нас с вами ждёт синьор Фаббри, а у него есть ключи от этих ворот. Мы не будет проникать сюда незаконным образом, подобно ворам, мы войдём на законном основании, и даже в сопровождении стражи. В качестве группы поддержки. И пусть они носятся по кустам за проворной собачкой.

Говоря всю эту чушь, Полина потихоньку влекла леди Камиллу в сторону входа в отель. Надо заметить, что та не сильно сопротивлялась…

Гранд-майор не пришёл в восторг от перспективы поисков мелкого вредного пса на обширной территории закрытого отеля. На его лице отражалась мучительная борьба между нежеланием делать вообще что бы то ни было и глубоким уважением к иностранной аристократке. Уважение, пусть и с трудом, но победило, и синьор Фаббри сделал знак сопровождающему его племяннику.

— Паоло, ключи от ворот «Дель Соле» у тебя?

— Да, дядюшка.

— Сколько раз говорить, балбес, на службе я тебе не дядюшка, а синьор гранд-майор!

— Да, дядюшка синьор гранд-майор! — послушно повторил лейтенант.

Глаза его смеялись.

***

Ключ в замке на воротах отчего-то заедал. Лейтенант долго с ним ковырялся, потом покосился на дядюшку, положил ладони на замочную скважину и что-то прошептал. В замке хрупнуло, и он повис, качаясь на открывшейся дужке. Гранд-майор смотрел на облака и насвистывал.

Фаббри-младший распахнул ворота, и они наконец вошли на территорию закрытого отеля…

Дорожка, вымощенная каменными плитками, вела прямо к главному зданию, огибала большую клумбу и приводила к парадному подъезду. Когда-то, наверное, вдоль этой дорожки цвели какие-нибудь анемоны или благоухала резеда, но за прошедшие годы цветы эти исчезли бесследно. Теперь справа и слева был лишь подстриженный газон, на котором тут и там виднелись не слишком ухоженные высокие кусты.

— Мне кажется, или это тис? — спросила Полина.

— По-моему, да, — ответила леди Камилла. — У нас в поместье растёт какой-то другой вид, но они похожи.

— Да, это тис, — гранд-майор услышал вопрос и слегка отстал от племянника. — Когда-то здешний парк был знаменит своими топиариями, тис хорошо для этого подходит.

— Он же ядовитый!

— Ну его же не ел никто, — резонно возразил синьор Фаббри. — Стригли в перчатках. Зато как было красиво!

— У нас в Торнфилде тисы высажены и выстрижены в виде шахматной партии, — сообщила леди Камилла. — Это очень эффектно, хотя и несколько мрачно.

Лейтенет Фаббри тем временем успел дойти до входа в отель и внимательно рассматривал дверной замок, прямо-таки носом в него уткнулся.

— Что там такое, Паоло? — окликнул его гранд-майор. — Опять не открывается?

— Да нет, дядюшка, тут другое. Дверь отперта, и похоже, что ключом, а не отмычкой. Я проверил магически.

— Так! — гранд-майор забронзовел ликом. — Дамы, подождите здесь! Идём, Паоло, посмотрим, что там такое!

Они исчезли за дверью.

Маленький чёрный пёсик, которого мгновение назад не было видно и слышно, словно из ниоткуда возник у ноги хозяйки и негромко тявкнул.

— Ах, Бони! Нагулялся? Дай-ка я возьму тебя на поводок, пока ты не влез ещё куда-нибудь!

Леди Камилла наклонилась и пристегнула карабин поводка к ошейнику. Бони стоял неподвижно, всем видом показывая, что уж кто-кто, а он не имеет привычки лезть куда не надо.

— Интересно, а почему наши храбрые стражники не посмотрели магической сетью, есть ли кто живой в здании? — вслух подумала Полина.

— А вы так умеете?

— У меня резерва не хватает даже на это. Хотя… могу попробовать, я с переезда в Кембридж стала резерв прокачивать, вдруг да увеличился?

Она закрыла глаза и попыталась раскинуть магическую сеть, чтобы увидеть в ней всех живых существ в радиусе ста метров. Странно, но это у Полины получилось, она чуть концентрацию не потеряла от удивления…

— Та-ак… Эти два синих пятна — мы с вами, маленькое жёлтое пятнышко возле нас — это Бони. Внутри здания ещё два синих, стоят на месте — лейтенант и гранд-майор. Несколько совсем маленьких жёлтых в правой части здания… Крысы или мыши? Ну, да, мелкие животные. Животные должны быть видны жёлтым, люди синим, эльфы зелёным, орки оранжевым, кажется, так. Ага, а вот и ещё один человек, в левом крыле. И тоже неподвижен. Какой странный огонёк, тусклый и мигающий…

— Это означает, что он без сознания! — перебила её леди Камилла. — Идёмте, пока наши доблестные вояки не устроили штурм и не загубили источник информации.

И она рванула на себя входную дверь.

— Экселенца, я же просил вас побыть пока на улице… — начал гранд-майор раздражённо.

Пыл его пропал даром. Леди Камилла шевельнула бровью, и Фаббри замолчал, графиня же сказала:

— Мисс Майнд посмотрела по сети. В здании один человек, и он без сознания или при смерти. Левое крыло…

Какой этаж?

— По-моему, первый, — с сомнением ответила Полина. — Не знаю, есть ли здесь номера на первом этаже? Наверное, можно посмотреть на схеме эвакуации в случае пожара, она должна быть где-то на видном месте.

Схема и в самом деле обнаружилась очень быстро, на стене возле стойки портье.

— Так, левое крыло. Бассейн, термальный центр… — леди Камилла сдвинула брови. — Ага, вот и жилые комнаты, их немного, всего шесть. Идёмте!

Небольшие каблуки её уличных туфель постукивали по мрамору, лишённому ковров. Рядом клацал когтями Бони.

Первая комната оказалась пустой, вторая тоже, в них не было даже мебели. А вот в третьей… Через плечо леди Камиллы все следовавшие за ней в арьергарде увидели обставленный чистый номер, несколько книг на письменном столе, плащ, небрежно брошенный на спинку стула, и человека, лежащего на кровати. Был он бледен и тяжело дышал.

Полина шагнула вперёд и попыталась нащупать пульс, потом потрогала лоб.

— Температура очень высокая, — сказала она. — И сердце выпрыгивает. Ну что вы стоите, лейтенант, вызывайте скорую!

В ванной комнате Полина нашла чистое полотенце. Из крана вырывалось только шипение, поэтому полотенце она смочила водой из графина, стоявшего на столе, и положила на лоб незнакомцу.

Лейтенант сунул в карман коммуникатор и сказал:

— Вызвал. Сейчас приедут.

— Пойди встреть, — его дядюшка мотнул головой в сторону входа, и лейтенант испарился. — А тут у нас что?

Он подошёл к письменному столу, взял из стопки верхнюю книгу и прочёл название на потёртой кожаной обложке:

— Giovanni Boccaccio «Il Decamerone», — открыл на титульном листе и ахнул. — Тьма, да этой книге четыре сотни лет! Смотрите сами, напечатано в тысячу семьсот девяносто пятом году в Неаполисе.

— Осторожнее, синьор гранд-майор, — покачала головой леди Камилла.

Фаббри почтительно закрыл книгу и отошёл от стола.

— Наверное, нужно сложить его вещи, чтобы он не оказался в больнице голым и босым.

— Это вещественные доказательства, — напыжился Фаббри.

— Чего доказательства? — леди Камилла нахмурилась. — Что наш незнакомец самовольно поселился во всеми оставленном отеле? Да за это даже административного ареста не полагается, максимум — штраф, и то в том случае, если владелец заявит.

— А владельца-то и не-ет, — пропела Полина.

— Вот именно! Вон я вижу сумку, сложите всё туда, дорогая. Хотя… подождите минуту, — леди Камилла быстро просмотрела остальные книги. — Так, «Декамерон» и вот этого Шекспира я заберу с собой, слишком дорого они стоят, чтобы везти их в общественную больницу. А чтобы он не волновался… Полина, у вас есть мемокристалл?

— Конечно!

Носить с собой несколько чистых кристаллов для записей Полина привыкла давным-давно, и привычка эта несколько раз её всерьёз выручала. Так что она покопалась в своей сумочке и протянула леди Камилле необходимое. Та продиктовала свои имя и фамилию, номер коммуникатора, и сказал под конец:

— Уважаемый синьор, ваши редкие издания я положу в сейф. Завтра навещу вас в больнице, и мы всё это обсудим. Надеюсь, вы быстро пойдёте на поправку!

Полина едва успела уложить в большую кожаную сумку одежду из платяного шкафа — было её немного, пара джемперов и несколько футболок. Потом добавила к этому зубную пасту и прочие предметы гигиены, найденные в ванной, кружку и ложку, запертую деревянную резную шкатулку и, наконец, завёрнутые в бумажный пакет остававшиеся книги. Ровно в тот момент, когда она защёлкнула замочек сумки, в дверь быстрым шагом вошли двое мужчин в зелёной медицинской форме. Из коридора в комнату заглядывал лейтенант, для которого уже просто не оставалось места.

— Что тут у нас? — спросил мужчина постарше.

— Высокая температура, сильно учащённый пульс, — отрапортовала Полина.

— Что-то давали? Магически воздействовали?

— Нет и нет.

— Хорошо. Повезём в Королевский госпиталь в Падуе, кто-то сопроводит?

Дамы переглянулись. «Обед, поваляться, процедуры… Эх!» — подумала Полина и кивнула.

— Да, я поеду.

— Я следом за вами, у меня экипаж там стоит! — лейтенант махнул рукой в сторону виа Терме.

И через несколько минут маленькая кавалькада двинулась по шоссе в сторону Падуи.

Леди Камилла посмотрела им вслед и повернулась к старшему Фаббри.

— Если я правильно помню, мы с вами договаривались о встрече, гранд-майор?

— Да, экселенца. На полдень.

— Сейчас уже почти час дня… Составите мне компанию за чашкой кофе? Или аперитив перед обедом? Заодно и побеседуем.

— Благодарю, экселенца…

Синьор Фаббри махнул сопровождавшему его сержанту городской стражи, чтобы тот дежурил возле взломанных ворот. Затем предложил леди Камилле опереться на его руку, и они неторопливо пошли в сторону отеля.

— Итак, кто начнёт? — спросила она через несколько шагов.

— У меня есть некоторые новости, — гранд-майор едва заметно усмехнулся. — Да и самое высокое начальство передало приказ всячески идти на сотрудничество с вами.

— Вот как? Но мы с моей подругой вовсе не собирались вмешиваться в ваше расследование или тянуть одеяло на себя. Просто какие-то вещи легче узнать обыкновенному гражданскому лицу, вот и всё. Но прошу вас, рассказывайте.

— Для начала, ни один член семьи фон Эшенбах не пересекал границ Лация за последние пять месяцев.

— Почему именно пять? — тут же отреагировала леди Камилла.

— Потому что в начале ноября прошлого года Гюнтер фон Лауденвиц, внук нынешнего главы рода, барона Арнольда-Морица, приезжал в Верону на конную выставку, — терпеливо ответил гранд-майор.

— В Верону… — леди Камилла наморщила лоб. — Да, помню, там ежегодная выставка лошадей и, кажется, соревнования трёхлеток?

— Совершенно верно, Fiera Cavalli, — Фаббри расплылся в улыбке. — Пару лет назад моя лошадка там взяла серебро.

— Ага… Ну да, всё логично. Эшенбахи занимаются коневодством, так что интерес к этой выставке профессиональный. Но вернёмся к нашим баранам! [20]

— Баранам, да… Так вот, как вы справедливо предположили, пара, наделавшая столько шуму в монастыре Великой матери, к баронам фон Эшенбах никакого отношения не имеет. Но! — тут Фаббри поднял вверх указательный палец. — От молодёжи тоже бывает толк. Мой племянничек догадался, осматривая номер, где они жили, снять аурограммы и отпечатки пальцев. Ну, а ваш покорный слуга отправил эти сведения коллегам в Остеррейх, благо там в высоких чинах служит мой однокашник.

Гранд-майор замолчал и стал с усиленным вниманием изучать меню аперитивов в лобби-баре. Леди Камилла проглотила смешок.

— Синьор Фаббри, я вас покину на несколько минут. Хочу отвести Бони к моей камеристке.

— А… Да-да, конечно, — Фаббри увял.

— Я вернусь, закажите мне пока что-нибудь из коктейлей… на ваш выбор, — и она очаровательно улыбнулась.

Выбор гранд-майора был ожидаемым: коктейль «Беллини» [21]. Сама леди Камилла предпочла бы что-то покрепче, типа дайкири [22], но приходилось выглядеть слабой женщиной, чтобы не обидеть собеседника.

Сделав глоток, Камилла одобрительно кивнула и отставила бокал.

— Итак, синьор Фаббри, что же показало сличение аурограмм? Ваш племянник ведь не ошибся, и данные об этих двоих псевдо-Эшенбахах имеются в общей картотеке Союза королевств?

— Да, экселенца. Имеются. Настоящая их фамилия Крогенфельд, Лаура и Вильгельм Крогенфельд. Впрочем, этим именем они пользуются довольно редко и далеко не везде. Вы были совершенно правы, заметив, что они могу оказаться родственниками: они кузены. Четвероюродные, то есть у них общие прабабка и прадед.

— Как я понимаю, по законам божеским и человеческим они могли пожениться?

— Могли. И поженились. Официально они специализируются на продаже магического антиквариата, а на самом деле скупают и перепродают краденое. Иногда Крогенфельды выезжают на, так сказать, личный осмотр предмета, если поступил особый заказ. Так что можно предположить с большой долей уверенности, что кто-то пожелал приобрести золотую статуэтку Великой Матери, подаренную королём Гарольдом, и эти… хищники отправились изучать подходы.

— Ах вот как… — леди Камилла задумчиво постучала пальцами по столу. — Но к этому моменту статуэтка уже была заменена на магическую копию, и Крогенфельды сразу это обнаружили. А как? Никто из нас не увидел, не засёк подмены!

— Среди вас не было действительно сильных магов. А у Лауры Крогенфельд резерв выше ста единиц по шкале Бен Бецалеля, так что могла увидеть. Даже должна была увидеть.

— Что же, в таком случае вопрос можно считать закрытым? Статуэтка в надёжном месте, неизвестный коллекционер не получит очередного пополнения своего собрания, хищники пролетели мимо добычи. Проплыли… — Камилла подняла взгляд на гранд-майора. — Или есть ещё что-то, чего я не знаю?

— М-м-м… — Фаббри ухмыльнулся. — Кто поднёс кубок с ядом Родрику Железнобокому? Не знаете, нет? Из чего было сделано кольцо царя Соломона? Почему заклинания произносят на высоком эльфийском языке?

— Вот это как раз знаю, — ответно заулыбалась леди Камилла. — Потому что резонансные частоты!

— Ну вот видите!

— А что, Родрика отравили? Никогда не интересовалась настолько древней историей…

— Это один из примеров нерасследованных убийств, которые приводят в высшей школе стражи, — пояснил Фаббри. — Отравили, конечно, очень уж он всем мешал, да и маразм с боевой магией высокого уровня плохо сочетается. А убить иным способом не представлялось возможным, не зря ж он получил прозвище «Железнобокий». Но вот кто убил, осталось загадкой по сей день…

— Подумать только, — леди Камилла покачала головой. — Столько столетий прошло, а такой, казалось бы, частный вопрос до сих пор волнует…

— В этом прелесть детектива, экселенца. Невозможно жить спокойно, пока не узнаешь разгадки!

Камилла помолчала, отставила в сторону пустой стакан из-под коктейля, посмотрела на гранд-майора в упор.

— Как зовут нашего найдёныша, вы узнали?

— Пока нет. Аурограмму мы зафиксировали, запрос отправили. Паоло поехал в клинику, там осмотрит его вещи — может, где-то документы найдутся? Пока ваша подруга ему сумку укладывала, я кое-что просмотрел, нигде на поверхности их не было.

— В карманах пиджака?

— Нет.

— И бумажника никакого не нашлось?

— Ну, или мы его не увидели. Я вызвал группу, будем обыскивать номер, где его нашли, да и весь отель осмотрим как положено. Слишком много накопилось непонятностей, чтобы можно было продолжать их игнорировать.

Леди Камилла кивнула задумчиво. Исчез куда-то ленивый и не слишком сообразительный толстяк-стражник, из-под этой простенькой маски выглянул хваткий, умелый и знающий сыщик.

— Что же… — она поднялась; гранд-майор тут же вскочил, придерживая её кресло. — Спасибо за вашу помощь, синьор Фаббри. Если будет возможно, держите меня в курсе.

— Непременно, экселенца!

ГЛАВА 9,

в которой незнакомец, кажется, почти обретает имя

В клинике Полина задержалась надолго. Пока медики осматривали привезённого «Скорой помощью» человека, она отправилась в отведённую ему палату. Лейтенант Фаббри осмотрел сумку незнакомца и сложенные в неё вещи и огорчённо помотал головой.

— Ничего интересного, — сказал он. — Документов нет, бумажника нет, только личные вещи.

— Это я бы могла вам и так сказать, — пожала плечами Полина. — Собирала-то всё это я.

— Ну, я надеялся, может какой-то потайной карман в сумке… — в голосе лейтенанта слышалось некоторое уныние.

— Да ну, обычная вещь, массовое производство, к тому же — почти новая. Какие тут потайные карманы? А в пиджаке вы смотрели?

— Дядя смотрел, ничего не было. Но давайте посмотрим ещё раз, вдруг что-то он пропустил в спешке?

Пиджак был явно дорогим. Это чувствовалось по мягкости ткани, по тому, как она держала форму, несмотря на не слишком аккуратное обращение. Лейтенант потрогал металлическую пуговицу, потёр её рукавом, и она тускло блеснула.

— А ведь это серебро, пожалуй, — сказал он.

— Этикетка есть? — Полина потянула предмет исследований к себе. — Да, вот какой-то ярлычок, только очень уж вычурные буквы, трудно прочесть. Ман… Ман-фре-ди, — прочла она по слогам.

— Что-о? — у лейтенанта Фаббри аж голос дрогнул. — Дайте погляжу! — теперь уже он потянул пиджак. — Да, точно… Манфреди, с ума сойти.

— Это что, известная марка?

— Ого! Считается, что именно она шьют на заказ лучшие в мире клубные пиджаки. Не более двадцати четырёх штук в год. И новых клиентов берут только при наличии рекомендаций.

Фаббри тщательно расправил пиджак, повесил его на плечики и отряхнул от невидимых пылинок.

— Получается, что найдёныш наш не так-то и прост, а? — Полина тронула полу пиджака. — И у этого самого Манфреди можно узнать, для кого это шили? Постойте, тут что-то есть!

— Где?

— Вот здесь, в кармане вроде бы прощупывается…

Рука лейтенанта тут же нырнула в указанный карман.

— Пусто… — протянул он разочарованно.

— Дайте-ка!

Некоторое время они, сталкиваясь лбами, изучали подкладку со всех сторон. Наконец мисс Майнд сообразила.

— Надо посмотреть магически! Та-ак, вот здесь шов отличается… по-моему.

— Чем это он отличается? — ревниво спросил лейтенант.

— Тьма его знает, чем, по-другому выглядит в магическом зрении. Да посмотрите сами!

— Не люблю я это, — буркнул Фаббри, отворачиваясь. — У меня потом полдня голова болеть будет.

— Тогда поверьте мне! И дайте… ножик, что ли!

— Не дам! Ещё чего придумали, такой шедевр ножом портить! Надо аккуратненько, чуть подпороть…

Шумно выдохнув, Полина полезла в свою сумочку, покопалась в ней и достала маникюрные ножницы.

— Эти можно?

Снова две головы склонились над шедевром портновского искусства…

Длинные тонкие лезвия осторожно надрезали нитки, Полина потянула, и шов слегка разошёлся. Она запустила туда пальцы и пощупала.

— Хм-м… Чувствуется, словно бы очень плотный шёлк, но шуршит, как бумага.

— Во-первых, шёлк тоже шуршит, вот хоть на дамских бальных платьях, — авторитетно заявил лейтенант. — А во-вторых, есть особая бумага, она так и называется шёлковая, для важных документов. Финансовых, например. Давай, подпори ещё чуть-чуть и вытаскивай! Ой, простите, синьора…

— Да ладно, — великодушно махнула рукой Полина. — Можешь считать меня тётушкой. Восьмиюродной. И тет-а-тет называть на ты. Так, дай-ка я ещё тут подрежу…

Наконец то, что было старательно спрятано от чужих глаз, перед этими самыми глазами предстало. И это в самом деле оказался официальный документ, с печатями, которые засветились магией, подтверждающей подлинность, стоило лейтенанту произнести положенное заклинание.

— Оригинал, — кивнул он уважительно.

— Так что это?

— Погоди, дай разобраться! Так… Похоже, что это закладное письмо… давнишнее, датировано 2136 годом.

— Пятьдесят два года назад… — сосчитала профессор математики. — И что заложено?

— Да не хвост собачий, — откликнулся лейтенант, и в голосе его прозвучала гремучая смесь досады, злости и легкой зависти. — Ка’Обелерио.

— Что?!

— Каза семьи Обелерио, по-венециански — Ка. Палаццо, понимаешь?

— Понимаю. То есть, пятьдесят два года назад кто-то — кто, кстати? — заложил дворец, получив за это… что? Там указана сумма заклада?

— Так… «Настоящим подтверждаю, что я, Ансельмо Партечипацио, сын синьора Марко, выплатил Аньелло Обелерио двести восемьдесят семь тысяч дукатов золотом, получив в качестве залога Ка’Обелерио, дом с прилегающими строениями по адресу Дорсодуро, 1419, каковой обещаю вернуть самому Аньелло или же его потомкам, или же их доверенным лицам по первому требованию, но не ранее марта года две тысячи сто восемьдесят шестого. Ка’Обелерио должен быть возвращён в первоначальном виде, без каких-либо изменений во внешнем или внутреннем убранстве. Названный же Аньелло Обелерио обязуется вмнсте со всеми, носящими эту фамилию, покинуть Венецию и не возвращаться в город до срока истечения данного договора. Подписано в Венеции семнадцатого марта две тысячи сто тридцать шестого года, заверено нотариусом Джованни Вертуччи».

— Получается, что это не заклад, а договор аренды, — Полина встала и заходила по палате. — Слушай, но это же какая-то совсем смешная сумма за пятьдесят лет аренды дворца? Так, если смотреть на золото в куче — большая, а если разделить? Пять тысяч семьсот сорок дукатов в год?

— Ну да, не густо …

— Там явно были какие-то подводные камни, в этом договоре! Как бы это узнать? Договор же должен был где-то быть зарегистрированным?

Лейтенант Фаббри откинулся на спинку стула и выглядел ленивым и расслабленным.

— Должен. В канцелярии Дворца дожей. Но зачем?

— Как зачем?

— Это не наше дело, — сказал Фаббри твёрдо. — Не моё, не городской стражи и уж тем более — не ваше, синьора Разумова. Если найденный нами человек — один из Обелерио или их законный представитель, то после излечения он отправится в Венецию и потребует исполнения договора. А если дом ему не вернут, или вернут в ненадлежащем виде, в дело вступят власти Венеции. Но опять же, не городская стража Падуи, к которой я имею честь принадлежать.

Полина словно споткнулась об эти слова. Нахмурилась, хотела возразить… и вздохнула.

— Ну да, конечно. Ты… вы правы, синьор лейтенант. Я, пожалуй, пойду.

И, не слушая больше ничего, она вышла из палаты.

Возвращаясь домой, Полина думала сразу обо всём.

О безымянном пока бедном больном; о том, что заставило главу семьи Обелерио отдать свой дом на таких скверных условиях; о странном устройстве венецианской жизни; и как обидно было услышать от лейтенанта Фаббри «это не наше и не ваше дело»! Вот просто до ужаса обидно…

К обеденному времени она, конечно, опоздала: ресторан был закрыт, в лобби-баре еда была представлена орешками, оливками и прочими чипсами. Вернуться в город? Но это ж Лаций, здесь все приличные рестораны закрываются после обеда и открываются только к ужину.

— Да и ладно, — пробурчала Полина себе под нос. — Один раз не пообедаю, ничего со мной не случится. Даже не похудею.

Словно назло, в этот момент желудок её жалобно заныл.

Впрочем, когда Полина вошла в свой номер, она поняла, что не всё так печально в окружающей действительности. На столике у окна стояли какие-то тарелки, прикрытые блестящими колпаками-клош, пара бокалов, бутылка вина… Она приподняла одну из крышек: тонко нарезанная ветчина, оливки, какие-то маринованные овощи. Под другими оказался сыр, хлеб и даже пирожные.

— Так у нас тут пир! — Полина радостно потёрла руки. — Надо позвать леди Камиллу, и можно будет повторить следом за господином Кокнаром: «Лукулл обедает у Лукулла!» [23]

Вино было хорошим, ветчина свежей, сыр — уместным, и дамы с наслаждением отдали должное всему, что пряталось под крышками-клош. Когда последняя оливка превратилась в косточку, Полина вздохнула.

— Как мало нужно человеку для счастья! Час назад я ужасно злилась на младшего Фаббри, а сейчас, пожалуй, готова его простить.

— Ну, тогда расскажите мне, что удалось узнать?

Описание всех деталей сопровождения незнакомца в падуанскую клинику заняло немало времени. Камилла слушала внимательно и вопросов не задавала, только помечала что-то в маленьком блокнотике. Когда Полина завершила свой рассказ, леди Камилла постучала карандашиком по странице блокнота и задумчиво сказала:

— Странная история. Очень в венецианском духе, но странная даже для этого города. Если наш найдёныш и в самом деле принадлежит к семейству Обелерио, то проверка аурограммы может ничего и не дать. Как вы знаете, в Лации фиксируют аурограммы и отпечатки пальцев только тех, кто преступил закон, а порядочные граждане остаются в стороне. А вот пиджак…

— Думаете, его могут помнить в мастерской?

— Уверена. Манфреди знает всех своих клиентов в лицо, по имени, по ткани костюма и предпочитаемому фасону. Он великий мастер.

— Ну и хорошо, — Полина совсем успокоилась. — Завтра или послезавтра съезжу к нему в клинику, если пришёл в себя — отдам «Декамерон» и шекспировские трагедии, пожелаю здоровья… и всё!

— Кстати, я бы с удовольствием составила вам компанию, — улыбнулась Камилла. — Падуя чудесный город, его надо смотреть обязательно!

— Тогда нужно всякие процедуры перенести на пораньше…

Пожав плечами, Камилла дёрнула за витой шнурок, который Полина даже и не замечала. Не прошло и пары минут, как в дверь номера постучали. На пороге стоял молодой человек в форменном кителе с блестящими пуговицами. Камилла быстро написала записку и попросила отнести её в термальный центр, на ресепшен. Когда рассыльный удалился, Полина потрогала сонетку.

— Это что, можно вызвать кого угодно?

— Почти. Один звонок — горничная, два — рассыльный, три — официант, дальше по обстоятельствам. Кстати…

И она трижды потянула за шнур.

Почти мгновенно появился официант в белой куртке, забрал тарелки и бокалы. Леди Камилла сказала неожиданно:

— Я поняла, что в моём гардеробе остро не хватает шёлкового платка. Каре [24], представляете себе?

— Большой, квадратный, яркий.

— Именно так! И я намерена его купить. Вы со мной?

— С вами, — решительно ответила Полина. — У меня подруга такой просила. Кстати, — она прикусила губу и огляделась. — Потом, когда вернёмся, я кое-что расскажу. Только не знаю, важно ли это.

На самом деле идти снова на улицу ей не слишком-то хотелось: найденный незнакомец, поездка в клинику, странный документ, спор с лейтенантом Фаббри — всё это слиплось в большой и тяжёлый ком, давивший, кажется, и на душу, и на мысли. Но поговорить с леди Камиллой было куда важнее, чем растянуться на кровати и подремать в своё удовольствие. Хотя бы потому, что разговоры с этой немолодой дамой удивительным образом прочищали мозги и расставляли по должным местам все сведения.

Городок был невелик, и какие-то магазины и лавки в нём наблюдались только на трёх улицах: главной, виа Терме, и двух совсем узеньких, пересекающих главную. Названия этих двух… не улиц даже, а переулков — Полина так и не запомнила. Да и зачем? Выбор был невелик: пойти направо или налево.

— Жаль, что мы не поискали такой платок, когда были в Венеции, — сказала она, посмотрев в обоих направлениях. — Не уверена, что здесь найдётся шёлк.

— Не найдётся, значит, просто погуляем, — леди Камилла пожала плечами, увлекая Полину к понравившейся ей витрине.

Удивительно, но платки они нашли. Каре — классическое, правильного размера, из тонкого, но плотного шёлка, с ярким рисунком. Леди Камилла, подумав, купила их даже три, пояснив при этом:

— Синий с белым — для вечера в женской компании. Ало-золотой — если нужно быть неотразимой. А декадентский сиренево-зелёный на всякий случай.

— Действительно, разумно, — согласилась Полина.

Она остановилась на одном, универсальном, в осенних золотисто-рыжих тонах, для себя, и с силуэтом льва над раскрытой книгой — для Марины.

Покупки были отправлены в отель, и Полина предложила:

— Давайте сядем вон там, на веранде, и съедим мороженого. Вы же не замёрзли пока?

— Вопрос считаю неуместным, — ответила леди Камилла, приподняв бровь. — Я не так стара, чтобы мёрзнуть при плюс двадцати градусах.

— Пришло ли письмо от аббатисы? — спросила Полина, когда в креманках показалось дно.

— Нет, — Камилла покачала головой. — По-видимому, она решила отказаться от своей идеи использовать мои возможности. Ну, или нашла свои собственные.

— Я вот ещё о чём подумала… Слишком много непонятного скопилось в этом маленьком городке в одно и то же время.

— Статуэтка и связанная с ней просьба аббатисы, лже-Эшенбахи, незнакомец в закрытом отеле, — перечислила леди Камилла. — Что-то ещё?

— История семейства Эшенбахов, которую раскопала моя подруга.

Полинин недолгий рассказ леди Камилле слишком уж интересным не показался.

— Может не иметь вообще никакого отношения к происходящему, — пожала она плечами. — Ещё варианты?

— Давнее знакомство Оттоленги и аббатисы, — добавила Полина. — То, что Оттоленги согласился петь в «Ла Фениче», хотя этот смешной маленький человечек, его аккомпаниатор, импресарио и секретарь, уверял, что никогда больше. Мы здесь всего несколько дней, а непонятностей хватило бы на долгие недели!

— Дорогая моя, но ведь все эти непонятности никак не связаны ни с вами, ни со мной!

Полина задумчиво поводила ложечкой в остатках растаявшего мороженого.

— А вот и не знаю… Мы ведь с вами не в первый раз оказываемся в ситуации, когда события закручиваются рядом с нами. Возможно, вы или я…

— Или мы вдвоём! — добавила леди Камилла.

Полина энергично кивнула.

— Или мы вдвоём, да! Действуем на ситуацию, как… как центры кристаллизации на раствор. Понимаете?

— Вполне. Да, это возможно. Вас это смущает?

— М-м-м… Пожалуй, нет, — Полина подумала, потом снова кивнула. — Наверное, немного пугает, потому что процесс неуправляемый. Но отойти в сторону я не готова.

— Ну, значит, придерживаемся прежней договорённости: не вмешиваемся, а наблюдаем. Ну, и помогаем иногда… — Камилла встала и повесила сумочку на локоть. — А теперь идёмте в отель. Помнится, в плане был отдых и сборы на ужин!

Письмо от аббатисы всё-таки пришло. Оно ждало леди Камиллу на ресепшен.

Прочитав несколько строк, написанных чётким красивым почерком, Камилла сложила письмо, кивком поблагодарила портье, передавшего ей конверт, и за локоть увлекла Полину в сторону лифта.

— Загадочная Джиролама просит нас приехать в монастырь, — сказала она негромко. — Завтра. И ни слова не говорит о том, зачем нам туда ехать. Что думаете?

Полина прикусила губу.

— Вряд ли нам может грозить опасность?

— Думаю, нет.

— Может быть, там что-то случилось? Не такого уровня событие, чтобы вызывать городскую стражу, но что-то… неприятное. Или непонятное. И я думаю, что… кхм… Джиролама хочет с вами посоветоваться.

— Почему со мной?

— Хотя бы потому, что через две недели вы уедете и увезёте с собой всё сказанное. Мы с вами здесь чужие, а значит, в клановой игре венецианских патрициев не стронем ни одну чашу весов. Мне кажется, стоит поехать. Обсудим это за ужином!

С этими словами Полина открыла дверь своего номера.

***

Вечером, собираясь на ужин, Полина подкрашивала ресницы и размышляла обо всём сразу.

Мысль о незнакомце, лежащем на больничной койке, перетекла к лейтенанту Фаббри и найденному ими документу. От документа размышления переключились на странности венецианских обычаев, оттуда на театр «Ла Фениче», ну, а от оперы уже прямая дорога прорисовалась к Карлу Оттоленги.

«Вот интересно, — думала Полина, сосредоточенно расчёсывая бровь специальной щёточкой. — Никак не могу понять, Карл всякие знаки внимания мне оказывает по привычке, просто потому что я по возрасту подхожу? Или я ему и в самом деле интересна? Разумеется, из этого ничего не может выйти, у меня осталось меньше двух недель от отпуска. С другой стороны… — она посмотрелась в зеркало и кивнула, удовлетворённая. — С другой стороны, это почти две недели, и я собираюсь получить максимум удовольствия от этих приключений!».

Сегодня Полина устала, вечер был прохладный, и она надела брючный костюм серо-сизого цвета, от которого глаза её выглядели, словно грозовые тучи. Волосы оттенка тёмной бронзы скрутила в небрежный пучок, выпустив единственный локон слева, снова погляделась в зеркало и сочла, что для ужина в провинциальной гостинице выглядит достойно.

— Как вы думаете, синьор Оттоленги и сегодня поёт в «Ла Фениче»? — спросила леди Камилла, когда они спускались в ресторан.

Полина пожала плечами.

— Увидим! — ответила она равнодушно.

Метрдотель с поконом провёл их к столу и поставил рядом ведёрко с бутылкой во льду.

Леди Камилла подняла бровь, и он поспешил пояснить:

— Синьор Оттоленги не будет присутствовать на ужине, он поёт сегодня в «Фаусте». Он просил передать вам вот это письмо и просьбу, если возможно, пригубить просекко в половине девятого.

Камилла вскрыла конверт и достала записку. Прочла, чуть улыбнулась и передала листок бумаги Полине. Вот что там было написано: «Драгоценные синьоры, сегодня я пою Мефистофеля после десятилетнего перерыва. Если будет на то ваше желание, выпейте за мой успех! Альфредо клялся, что подаст лучшее просекко из всех, существующих в этом мире. Надеюсь завтра увидеть вас». Лихой росчерк завершал послание.

Полина посмотрела на часы: десять минут девятого.

— По-моему, мы можем исполнить эту просьбу, — улыбнулась она. — Тем более, что в успехе исполнения я не сомневаюсь ни на минуту.

Когда Альфредо отошёл, леди Камилла сказала:

— Оттоленги завтра пожелает ехать с нами.

— Ну, если у аббатисы секретный разговор, то я отвлеку нашего певца, а вы узнаете, что именно ей нужно. Но отчего-то мне кажется, что Оттоленги не помешает, да и его аккомпаниатор может оказаться полезным.

— Вы что-то заметили в прошлый раз?

— Вовсе нет! Просто… считайте это предчувствием.

И Полина с аппетитом принялась за пасту с ракушками вонголе.

ГЛАВА 10,

в которой аббатиса рассказывает о своих неприятностях

Камилла оказалась права: хотя они и собирались выехать не поздно, однако после процедур нужно было позавтракать, потом принять душ и одеться, высушить волосы… В общем, дамы спустились в лобби отеля, чтобы вызвать экипаж-такси, уже ближе к одиннадцати. И, разумеется, Оттоленги вместе с Вернером были там, пили кофе и что-то негромко обсуждали. Таким образом, совершенно естественно в монастырь отправилась вся компания.

Когда за окнами замелькали уже знакомые виноградники, Полина спросила:

— Как вчерашний спектакль, успешно? Мы честно выпили по бокалу просекко в положенное время.

— Благодарю вас! — Карл неожиданно взял её руку и поцеловал пальцы, после чего продолжил, не отпуская. — Удачный состав, с ними комфортно было петь. Знаете, бывают исполнители, которые изо всех сил стараются перетянуть на себя внимание. Вот был случай…

И он стал рассказывать забавную историю о том, как пел в «Турандот», поставленной в Бейдзине, столице Империи Чинь.

Аббатиса, судя по всему, гостей ждала: ворота перед их экипажем распахнулись мгновенно, и незнакомая молоденькая монахиня провела их к зданию, которое в прошлый раз они не посещали. Распахнула перед ними дверь, чуть поклонилась и исчезла.

— Добрый день!

В кабинете было полутемно после яркого солнца, и Полина не сразу узнала женщину, поднявшуюся им навстречу. А когда узнала, тихо ахнула: мать Октавия, она же Джиролама, осунулась и была бледна, да и синева под глазами не добавляла красоты.

— Спасибо, что приехали, экселенца, — продолжала говорить аббатиса. — Я прошу прощения за мой… крик о помощи, но…

— Я всё понимаю, — прервала её леди Камилла. — Вы хотите поговорить вдвоём? Тогда мои спутники прогуляются по саду.

— Нет-нет! Ничего секретного нет, просто непонятная неприятность. Пойдёмте!

Небольшое здание, к которому вела их аббатиса, внешне почти ничем не отличалось от других построек монастыря: такой же грубо обработанный песчаник, крыша из красной черепицы, небольшие окна. Располагалось оно в дальнем конце сада, за розарием, за пасекой, за какими-то непонятными службами, и примыкало к красноватой скале, уходящей высоко вверх. Справа и слева от скалы так же вверх стремились террасы с виноградниками.

Аббатиса выудила из кармана своей белой рясы большой ключ, отперла дверь и приложила к замку ладонь, пояснив:

— Сюда допускаются только те, кому лично я дам доступ. Сейчас таких сестёр трое. Входите, прошу вас.

Внутрь вели ступени, но не вверх, а вниз. В большой комнате было прохладно и полутемно. Аббатиса хлопнула в ладоши, зажглись неяркие фонари, и Полина разглядела четыре больших стола, лавки возле них, а в глубине зала — высокую деревянную стойку и несколько бутылок на ней.

— Это наш зал для дегустации вина, — пояснила мать Октавия. — Пойдёмте.

Она отперла очередную дверь, тяжёлую, из толстых потемневших досок, с коваными петлями. Следующий зал находился ещё на несколько ступенек ниже, и здесь уже окон не было. Зато были каменные пол и стены, и ряды бочек с непонятными буквами и цифрами.

— Ой, я поняла! — воскликнула Полина, и зажала рот, таким гулким получилось эхо. — Вот эти цифры обозначают год, когда бочку заложили, да? Вот… два года назад, три… а вот этой целых двенадцать лет, 2176 год. Я права?

— Да, синьора. В бочках наше вино. С ним-то и произошла… неприятность.

— Какого рода? — леди Камилла с интересом оглядывалась, но, задав вопрос, посмотрела прямо в лицо аббатисе.

Та не отвела взгляд, но и не ответила сразу, лишь через несколько секунд.

— Понимаю, что моё беспокойство может показаться вам… чрезмерным, — сказала она. — Но прежде, чем я расскажу дальше, попрошу вас дать магическую клятву о неразглашении.

Леди Камилла усмехнулась.

— Ну, в своё время я давала этих клятв столько, что за ними меня саму не разглядеть… Хорошо, я готова.

— Я тоже, — без тени сомнения присоединилась Полина.

Оттоленги помолчал, окинул взглядом бочки, посмотрел куда-то в глубину подвала, туда, где дальняя стена терялась в темноте, потом сказал:

— Да, хорошо. Майлз?

Аккомпаниатор помотал головой.

— Пожалуй, я пас. Человек я болтливый, соскочит с языка лишнее… Нет, если не знаю ничего, так и не расскажу. Подожду вас на улице, на солнышке.

Тяжёлая дверь, скрипнув, закрылась за ним, отрезая все уличные звуки.

Когда клятва была дана и принята, аббатиса, вздохнув, начала рассказывать.

— Строго говоря, мы с вами находимся не в подвале дома. Это пещера внутри той самой скалы, которая над офисом винодельни возвышается. Туда, вглубь, уходит ещё один зал, а за ним несколько коридоров. Ну, это уже настоящие катакомбы, и я вас в них не поведу. В том дальнем зале мы храним самые старые и ценные вина, а также граппу и бренди. А здесь, — она повела рукой, — справа красные вина, слева белые. Красные с выдержкой до пятнадцати лет, белые — до пяти. Пойдёмте!

Мать Октавия чиркнула спичкой и зажгла масляную лампу. На недоумённый взгляд Оттоленги она пояснила:

— Магическое воздействие портит вино. Особенно — вино выдержанное. Поэтому здесь, в хранилище, мы магией не пользуется, особенно рядом с бочками и стеллажами с бутылками.

— А как же мы давали клятву? — влезла с вопросом Полина.

— Клятва берёт от трёх до пяти единиц резерва, это допустимо. А вот магический фонарик требует уже десять-пятнадцать. Конечно, это не обязательно скажется на качестве вина, но лучше не рисковать. Итак, прошу вас следовать за мной.

Они прошли несколько шагов по неширокому проходу меж бочек, которые сменились стеллажами. На полках наклонно, чуть вниз горлышком, были уложены запылившиеся бутылки. Аббатиса остановилась у одного из стеллажей и подняла повыше фонарь.

— Вот это вино, «Фиоре дель Эуганее», выдерживалось в бочках восемнадцать месяцев, и ещё два года в бутылках. Достойное вино, и очень хороший был год, — она чуть вздохнула. — Мы должны были поставить сто двадцать бутылок этого вина на свадьбу… очень важных синьоров. Было согласовано всё, организаторы вино продегустировали и согласились именно на него. Мы получили оплату, но… поставить его не сможем. Вино испорчено.

— Бутылки кажутся мне нетронутыми, — низкий голос Оттоленги как-то так отразился от каменного потолка и стен, что у Полины, кажется, на загривке шерсть встала бы дыбом, если бы имелась.

— Эти и нетронуты. Мы вскрыли три бутылки, выбранных произвольно, и во всех трёх одно и то же.

— Вы не сказали, что же именно не так? Прокисло, пахнет плесенью, привкус пробки, ацетон? — леди Камилла нахмурилась. — Вы проводили исследования?

«Откуда она всё это знает? — Полина смотрела на подругу с некоторым ужасом. — И что я вообще тут делаю? Решать дифференциальные уравнения и рассчитывать формулу заклинания никому не понадобится, а больше я ничего не умею…»

— Мы исследовали, разумеется, — теперь нахмурилась мать Октавия. — Нет-нет, никакого ацетона, вообще неподобающих веществ в составе. Но… Во-первых, чувствуется лёгкий аромат перезрелого винограда. Это бывает, если гроздья не собрали вовремя, но у нас такого не было никогда! А во-вторых… понимаете, оно плоское. Вот бывает такое, если делать вино из неподходящего винограда, собранного на бедных почвах. Нет оттенков, нет глубины. Разве что на глинтвейн такое, да и то, — она махнула рукой. — Если хотите, можно открыть и попробовать?

— Нет, спасибо, не стоит. Мне…, — леди Камилла посмотрела на Оттоленги; тот кивнул, и она продолжила. — Нам понятна ситуация. Но чем мы можем помочь?

— Вы же понимаете, тут не с чем обратиться в городскую стражу? Ну вот, а выяснить, как это произошло и кто тому виной, необходимо. Сейчас мы потеряем несколько тысяч дукатов вместо солидной прибыли, но не потеряем клиента, — аббатиса вздохнула. — Разумеется, я распорядилась заменить испорченное вино хорошим, более дорогим. Если это повторится, монастырь… не выживет.

Оттоленги покачал головой.

— Я повторю вслед за экселенцей: почему мы?

— Потому что в леди Камилле я заметила некоторые черты парадоксального мышления, — ответила аббатиса. — Кое-кого спросила, кое-что узнала, кое-что просчитала. Мне кажется, эту загадку вы сумеете разгадать. И потом… вы здесь чужие, — она вздёрнула подбородок. — Вы уедете через две или три недели, и не будете вариться в венецианском котле. Я не могу себе позволить, чтобы о качестве здешнего вина пошёл хотя бы слух. Тень слуха. Понимаете?

— Возможно… — задумчиво ответила леди Камилла. — Вы понимаете, синьора, что мы не можем ответить сразу?

— Разумеется. Буду ждать от вас известий.

Камилла рассмеялась, и снова каменные своды подвала загадочно исказили звук.

— О нет, нам не нужны дни, чтобы принять решение, не правда ли, дорогая? Мы… погуляем в вашем саду и поговорим. А потом вернёмся сюда.

Сад цвёл. Пчёлы, пока не очень многочисленные, деловито жужжали на цветах распускающихся яблонь и вовсю уже цветущих вишен, и Полине показалось, что этот ровный, чуть слышный звук как-то выравнивает мысли, приводит их в порядок.

Молча они прошли по дорожке между деревьями до поворота к пасеке. Полина остановилась и спросила:

— Итак, что скажете, Камилла? Или вы, как главнокомандующий, выскажетесь последней?

— Хм… пожалуй, так я и сделаю, — она повернулась к Оттоленги. — А ваше мнение, Карл?

— Не знаю, право. Зачем вам это? Тратить драгоценные дни отдыха на какую-то глупость, копаться не пойми в чём ради совершенно чужого человека…

— Ну, вам-то она не чужая, не так ли? Вы её назвали по имени, когда увидели здесь несколько дней назад. Джирола-ама… — протянула леди Камилла, глядя куда-то вдаль.

— Мы были знакомы очень давно и очень недолго, — ответил Оттоленги неохотно. — Двадцать два года назад состоялся мой дебют в «Ла Фениче», и они сразу предложили мне годовой контракт. А Джиролама была в театре режиссёром-постановщиком, она ведь закончила Джульярд[25].

— Разве в Джульярде есть и режиссёрский курс? — удивилась Полина.

— Был как раз в те времена.

— И почему же она ушла из театра? — у леди Камиллы явно были какие-то сведения.

По её сузившимся глазам Полина поняла, что та что-то сопоставляет, прикидывает и делает выводы, и всё это за то краткое мгновение, которое Оттоленги промедлил с ответом.

— Тогда… произошла странная история, — неохотно сказал он. — Один из ведущих исполнителей, Руджеро Басси, баритон, исчез после спектакля. Он пел Дон Жуана, а мне тогда впервые доверили партию Лепорелло.

— И что? — поторопила его Камилла.

— И ничего! После того, как Дон Жуан вместе со своим врагом провалился в люк на сцене, Басси пошёл в свою гримёрную. Его костюмер уже ждал, грог варил… Пахло за кулисами немилосердно! Но до гримёрки Басси не дошёл. Я видел, как его остановил один из капельдинеров и передал записку. Руджеро прочитал, выругался и почти побежал к служебному выходу. На этом всё, больше его не видели.

— Очень романтично, но при чём тут наша аббатиса? Даже если она была режиссёром…

— Да при том, что за несколько дней до своего исчезновения Басси сделал ей предложение — честь по чести, с кольцом. И получил отказ, — Оттоленги смущённо потёр нос. — У нас был с Джироламой роман в самом разгаре, понимаете? Отчего-то она вбила себе в голову, что с Басси что-то случилось скверное, и случилось из-за её отказа. Доработала до конца контракта и ушла в монастырь послушницей. Как-то так вот…

Полине ужасно хотелось хмыкнуть и спросить ехидно, не перечитал ли уважаемый певец дамских романов худшего сорта? Могучим усилием воли она сдержалась… Леди Камилла сдерживаться не стала.

— Глупости, — произнесла она жёстко. — Не в средние века живём. И в любом случае вся эта… оперетта не имеет никакого отношения к происшествию в винодельне. Что вы скажете, моя дорогая?

— Я считаю, что расследование этого происшествия разнообразит наш отпуск, — ответила Полина, копируя суровый тон подруги. — В конце концов, на Корфу [26] мы участвовали в расследовании нескольких преступлений, и это нисколько отдыху не помешало!

— Согласна с вами, — кивнула леди Камилла. — Что ж, значит, возвращаемся к настоятельнице и сообщаем, что мы согласны попробовать помочь ей. Раз вы самоустраняетесь, — улыбнулась она синьору Оттоленги, — вы пока вполне можете подышать свежим весенним воздухом. Говорят, он полезен для певческих голосов.

— Мне кажется, это было бы неразумно, — широко улыбнулся тот. — В ваш дуэт нужно добавить долю трезвого расчёта…

— За расчёты у нас отвечает мисс Майнд, — отрезала Камилла. — Вряд ли вы можете тягаться в этом с кембриджским профессором математики!

— Ну, тогда я готов быть техническим работником. Подавать патроны и амулеты!

Не выдержав, Полина рассмеялась. Леди Камилла, какое-то время крепилась, кусая губы, но наконец улыбнулась и она. Мир был восстановлен, и трое непрофессиональных сыщиков отправились выяснять подробности преступления.

Пройдя несколько шагов, леди Камилла остановилась, и улыбка стёрлась с её лица.

— Давайте договоримся о плане действий. Для начала я хочу выяснить, кто точно имел доступ к подвалу, и получить возможность допросить их. Ваши предложения?

— Нужно попытаться узнать, кому выгодно разорение монастыря, и почему, — предложил Оттоленги. — Я могу попытаться поговорить с монсиньором Гвискарди[27], старый лис мне благоволит с тех пор, как я поддержал его племянницу, дебютировавшую в Нувель-Орлеане.

— Это отличная мысль, — кивнула леди Камилла. — Я знакома с этим толстым хитрецом, но весьма отдалённо. Когда вы сможете быть в Венеции?

— Тут вопрос не в том, когда я смогу поехать в Венецию, — усмехнулся Оттоленги, — а в том, когда монсиньор меня примет. Сейчас скажу Майлзу, пусть свяжется с его секретарём и договорится.

— Отлично. А что скажете вы, Полин?

Полина сорвала травинку и сунула в рот стебелёк, из-за этого голос её звучал невнятно.

— Честно говоря, у меня нет идей. Пока что эта история кажется мне примерно столь же достоверной, как… — она хотела сказать, «как история ухода Джироламы в монастырь, рассказанная Карлом», но сжалилась над певцом. — Как карнавальный костюм. Вам показывают роскошное платье и маску, но они могут скрывать под собой старуху, мужчину или вообще не человека, а эльфа, например.

— Эльфа можно отличить по манере двигаться, — возразил Оттоленги.

— Это неважно, — Полина отмахнулась. — Я же о другом: о недостоверности известных нам сведений.

«И ещё о том, что мне отчего-то не даёт покоя тот человек, который скрывался в заброшенной гостинице, — додумала она. — Могут ли быть связаны эти два персонажа, загадочная монахиня и человек без имени? Могут ли они быть из одной пьесы?».

— Тогда так: спрашивать буду я, вы — записывать, а Карл хмуриться и крутить ус.

Рука Оттоленги невольно потянулась к несуществующим усам, он приосанился и сделал строгое лицо.

— Отлично! — восхитилась Полина.

— Ну, не зря же меня всегда хвалили за сценическое мастерство! Голос — это то, что боги дали, а вот играть роль не каждый сумеет…

Майлз Вернер по-прежнему смирно сидел на скамеечке, жмурился на солнце и вид имел совершенно счастливый.

— Даже жалко его дёргать, — приостановился Оттоленги. — Но деваться некуда. Майлз!

Пока он, отведя Вернера в сторону, вполголоса давал ему инструкции, леди Камилла повернулась к Полине.

— Отчего-то мне не даёт покоя история Джироламы, рассказанная нашим великим басом, — сказала она.

— Да ну, по-моему, сущая ерунда! Какой-то сюжет из плохого либретто, смесь «Сельской чести» и «Риголетто», и всё это разбавлено страданиями какой-нибудь дамы с камелиями. Я понимаю, конечно, что синьор Оттоленги среди этих сюжетов живёт, но всё равно…

Камилла покачала головой, но ничего не ответила. Да и не могла бы, потому что Вернер уже закивал и потянул из кармана коммуникатор, а Оттоленги вернулся к своим спутницам.

— Ну что, нас ждут бочки, бутылки и загадочные изменения в самом загадочном из продуктов, созданных разумными?

И он распахнул перед дамами тяжёлую деревянную дверь, ведущую в винодельню.

Мать-настоятельница ждала их, занимаясь самым что ни на есть прозаическим делом: она мыла бокалы. Вернее, не совсем так: мылись и ополаскивались они магически в двух больших металлических раковинах, которые ранее скрывались за раздвижной стеной, а сама аббатиса выуживала мокрые бокалы из воды и тщательно вытирала мягким полотенцем.

— А сушить магически не быстрее будет? — тут же спросила Полина.

Просто она очень, очень не любила мыть и вытирать посуду.

— Быстрее, — кивнула аббатиса, не прекращая своего занятия. — Но хуже. Бокалы должны сверкать, а этого можно добиться только вручную. Почему, вы думаете, любой бармен в свободное время перетирает стекло?

— Никогда не интересовалась этим… — пожала плечами Полина. — Помочь вам?

— Ну-у… а вы сумеете?

Она выдала неожиданной помощнице чистое полотенце и посмотрела на леди Камиллу.

— Вы уже приняли решение?

— Да. Мы попробуем вам помочь, но, как вы понимаете, у нас будет много вопросов.

— Спрашивайте, — разрешила аббатиса. — Если на что-то не смогу ответить я, значит, позову сестёр.

— Хорошо… Синьор Оттоленги, поскольку мисс Майнд занята, записывать придётся вам.

— Да, конечно! Э-э-э… Мать Октавия, у вас найдётся листок бумаги и магическое перо?

Всё требуемое нашлось, конечно, и Карл устроился за одним из дегустационных столов, преданно уставившись на двух женщин, готовых к разговору.

— Вы говорили, матушка, что, кроме вас, ещё три сестры имеют доступ сюда, в винные подвалы, — начала леди Камилла.

— Совершенно верно. Мария Эстелла, Франческа и Элена. Самая старшая среди них — Элена, она энолог по образованию и призванию, — аббатиса скупо улыбнулась. — Сюда, да и вообще в монастырь, Элена попала только потому, что здесь выращивалась интересовавшая её лоза.

— То есть, в первую очередь именно эта сестра должна была понять, что не так с вином?

— Да-а… Но здесь дело в том, что она отсутствовала довольно долго, почти три недели, и вернулась… ну да, два дня назад. Собственно, накануне вашего первого визита сюда, в монастырь.

Полина, натирая очередной бокал до неземного сияния, задумалась, может ли быть связано недавнее

возвращение сестры Элены и странное исчезновение лже-баронессы. «Не стоит забывать, что post hoc non est propter hoc [28], — строго сказала она себе. — Фальшивая баронесса фон Эшенбах вряд ли связана с монахиней, сто лет просидевшей под виноградной лозой и ничем иным в мире не интересующейся. Но проверить надо!»

Между тем леди Камилла продолжала допрашивать аббатису, и чем дальше, тем сильнее этот процесс можно было определить словом «потрошение».

— Значит, сейчас сестра Элена здесь, в монастыре.

— Да, должна быть.

— Очень хорошо, — леди Камилла удовлетворённо кивнула, и Оттоленги сделал пометку на исписанных им листах. — А что вы скажете об остальных?

— М-м-м… Мария-Эстелла с нами совсем недавно, собственно, она была пострижена каких-то полгода назад. До этого три года была послушницей, сперва в монастыре святой Авеллии, а потом здесь. Эта сестра к производству вина не имеет отношения, но зато она прекрасный бухгалтер, — аббатиса перевела дух и спросила. — Быть может, вы хотите чего-нибудь? Воды, вина?

Леди Камилла глянула на Полину, на Карла, затем повернулась к настоятельнице и прищурилась:

— Пожалуй, мы бы попробовали то самое вино, о котором говорим всё время. Это возможно?

— Сколько угодно! — с горечью усмехнулась аббатиса. — Пробуйте, пейте, и даже можете с собой взять. Если захотите. Одну минуту!

Она скрылась за дальней дверью и почти сразу вернулась, неся две запылённых бутылки. Поставила их на стол, небрежно обтёрла и пальцем выманила из одной пробку. Рядом с бутылкой возникли четыре сверкающих бокала, и Оттоленги разлил вино. Полина попробовала…

«Ну, вино… Ну, не фонтан, конечно, но, если бы меня не предупредили, я бы в жизни не сказала, что оно какое-то не такое!» — подумала она и пригубила ещё раз. На втором глотке её уверенность поколебалась, на четвёртом Полина отставила бокал и спросила:

— А воды можно?

— Вот! — воскликнула аббатиса. — И вы почувствовали, что с вином неладно! А ведь вы не энолог, правда?

— Совсем даже нет, — ответила Полина чистосердечно. — Но здесь, — и она ткнула пальцем в бутылку, — и в самом деле что-то не так. Скажите, а мага-алхимика вы не вызывали, чтобы обследовать?

Спросила, и сразу поняла: нет, не вызывали. И не вызовут, упираться будут до последнего, потому что они с Камиллой уедут и не станут источником сведений, а местный алхимик или проболтается, или продаст информацию.

Аббатиса поморщилась.

— Не было необходимости, — сказала она неохотно, и Полина почувствовала гордость за свою прозорливость. — Сестра Козима…

— Та, что занимается пасекой? — леди Камилла шевельнула бровью

— Да, именно она. Так вот, сестра Козима по первому образованию как раз алхимик. Правда, вином она не занималась, специализировалась на разработке лекарственных настоек, но уж первичный-то анализ сделать под силу и лаборанту, а не только докторессе.

«Ой! — Полина прикусила губу. — Хорошо, что я не успела высказать вслух свои догадки…»

— И что сестра Козима сумела обнаружить?

Аббатиса начала говорить, и Полина немедленно оглохла.

Этот недостаток обнаружился у неё ещё в пятом классе средней школы, когда они начали изучать химию: всё, что касалось веществ, их преобразований, химических формул и задач, вызывало у неё страшнейшую панику с самыми неприятными последствиями, от затыкания ушей и визга до повышения температуры к сорока градусам. Проблему надо было решать, и родители юной Аполлинарии, уже тогда считавшейся математическим гением, добрались до самого верха. Нет, не до министра, а куда выше, до великого князя Григория Александровича, курировавшего всё образование в Царстве Русь. И получили разрешение для своей дочери исключить из школьного курса химию, с заменой её четырьмя дополнительными часами математики в неделю…

С возрастом Полина научилась выключать слух немедленно, как только рядом с ней начинали говорить о химии. Выключила она его и сейчас. Потом встала со скамьи, прошла в дальний конец зала, к небольшим бочкам, надписанным загадочными знаками, и стала их разглядывать. Что-то здесь было не так. Это «не так» она заметила ещё раньше, когда протирала бокалы, но никак не могла с того места, где сидела, понять, что режет ей глаз.

Бочки… все одинаковые, тёмные и матовые, с чёрными обручами. Длиной чуть меньше метра, почти такая же в самой широкой части. Пахнет… она принюхалась: чуть-чуть пахнет корицей и гвоздикой. Надписи, сделанные чётким шрифтом, были нескольких видом, отличаясь цифрами — Полина поняла, что это дата закладки, — но глаз это не резало. Так что же? Ещё раз она прошла вдоль ряда, и наконец поняла, что ей мешает: пробка в одной из бочек была не тёмная, а светлая. Кроме того, она торчала на пару сантиметров больше.

— И что бы это значило? — спросила Полина сама у себя. — Так, судя по надписи, это то же самое «Фиоре дель Эуганее», о котором говорила аббатиса. Только собранное прошлой осенью, молодое. И кому оно могло понадобиться, и зачем?

Она вернулась к столу, где напротив друг друга сидели аббатиса и леди Камилла. Обе они молчали, и Полина с облегчением констатировала, что обсуждение химических деталей, кажется, завершилось. Оттоленги, исписавший уже несколько листов, сейчас развлекался рисованием профилей на полях.

— У меня вопрос, даже два! — сказала Полина. — Первый — вы не рассказали о третьей монахине, имевшей доступ в погреба, о сестре Франческе. Второй — про вон те бочки, что в них, и что вы с их содержимым будете делать?

— О сестре Франческе, ну да… — аббатиса сдвинула брови. — В ней, собственно говоря, нет ничего необычного. Сестра Франческа приходит сюда практически ежедневно, чтобы убраться. Протирает полы, моет бокалы… Раз в две недели она натирает специальным средством поверхность столов. Перед приездом посетителей достаёт и нарезает сыр и хлеб, который мы подаём при дегустации. Такие хозяйственные, совершенно обычные обязанности.

— Понятно… А о ней самой что скажете?

— Да знаете, и сказать-то нечего. Она пришла года два назад откуда-то с юга Лация, из Кампаньи. Из монастыря Великой Матери в Салерно. Медики рекомендовали её более мягкий климат, она аллергик. Франческе сорок два года, из семьи торговцев, магии нет, образование — только школа. Постриглась в двадцать шесть лет после смерти родителей. Собственно, это всё…

— Постриглась в двадцать шесть лет? — покачала головой леди Камилла. — И замужем не была?

— Боюсь, это было бы… затруднительно, — ответила аббатиса с некоторой неловкостью. — Сестра Франческа нехороша собой, у неё большое родимое пятно на правой щеке и части подбородка.

— Это же легко лечится магически! — вырвалось у Оттоленги. — И не так уж дорого!

— Родители девушки, точнее, отец, считал, что магическое или хирургическое изменение внешности есть грех, и запретил операцию.

— Какой… любящий папаша, — прошипела Полина.

Аббатиса развела руками.

— Увы, бывают и такие, и чаще, чем хотелось бы, — она вздохнула, потом слегка нахмурилась. — А что вас заинтересовало в тех бочках?

— Пойдёмте, покажу!

На продемонстрированные Полиной несообразности мать-настоятельница только пожала плечами.

— Это молодое вино, оно только вызревает. И пока никто, даже самый опытный энолог не сможет точно сказать, будет ли оно хорошим, отличным или вовсе великим.

— Но пробку вынимали! Зачем? Разве в процессе созревания вино пробуют?

— Пробовать — нет, не пробуют, но анализы могут брать. Тем более, что возникли сомнения… — аббатиса осмотрела бочку ещё раз и покачала головой. — Я не знаю, зачем могли брать пробу этого вина. Но, поскольку доступ к бочкам есть лишь у троих монахинь, попробую выяснить.

— Хорошо. Тогда… мы хотели бы тоже поговорить с сестрой Франческой, с Марией Эстеллой и Эленой, — леди Камилла в упор посмотрела на аббатису.

Та бестрепетно выдержала взгляд.

— И с сестрой Козимой, — добавила Полина.

— Козима здесь не бывает.

— Неважно. Зато она делала анализы. Вполне возможно, заметила что-то необычное.

— Хорошо, как скажете. Сейчас?

Полина собралась уже кивнуть и сказать: «Да!», когда её коммуникатор засигналил. На экране она увидела лицо Паоло Фаббри, явно чем-то встревоженного.

Извинившись, она отошла в сторону и ответила.

— Да, синьор лейтенант!

— Синьора… мисс Майнд, он пришёл в себя!

— Э-э-э… Владелец пиджака из мастерской Манфреди?

— Да, синьора! И он просит вернуть ему книгу как можно скорее!

— Ну… Хорошо, конечно. Только я смогу быть не раньше, чем через час, предупредите его?

— Разумеется! Спасибо, синьора!

— Постойте, Паоло! — она сама не заметила, как назвала лейтенанта по имени. — Вам удалось у этого господина хоть что-то узнать?

— Очень мало, почти ничего. Но… у него спутано сознание, единственная вещь, о которой он говорит чётко и постоянно — это книга.

— Я постараюсь приехать как можно скорее, — твёрдо заключила Полина и убрала коммуникатор.

ГЛАВА 11,

в которой выясняется, куда же ехал загадочный незнакомец

Майлз Вернер в очередной раз совершил чудо, даже два: срочное и отложенное. Во-первых, к моменту, когда посетители вышли за ворота монастыря, их уже ждал экипаж. Во-вторых, как со скромной гордостью доложил своему патрону аккомпаниатор (а заодно секретарь и личный помощник), монсиньор архиепископ готов будет принять синьора Оттоленги завтра в три часа дня в своей резиденции.

— Майлз, вы сокровище, — прочувствованно сказала леди Камилла.

Вернер порозовел и потупился.

По дороге все они молчали. Лично Полине нужно было хорошенько обдумать следующие шаги, слишком уж быстро она оказалась втянута сразу в две криминальные истории. Ну ладно, в одну она влезла сама, с лапами и хвостом… Вот же Тьма, и во вторую тоже сама, никто же не заставлял их с Камиллой идти следом за городской стражей в пустой заброшенный отель? Сами пошли, вот именно. «Это я здесь отдыхаю всего неделю, — подумала Полина с весёлым ужасом. — А что будет к концу второй? Может, сбежать, пока не поздно?».

В отеле Полина внимательно осмотрела оба тома, хранившиеся в сейфе в номере леди Камиллы, и меланхолически вздохнула.

— Что-то не так? — нахмурилась Камилла.

— Нет-нет, всё так. Просто думаю о том, какая же всё-таки роскошь — иметь возможность в любой момент держать в руках и перечитывать такую книгу, пропустившую над собою века.

— Очень поэтично, — леди хмыкнула. — Завидуете?

— Конечно. Ну что ж, нужно их снова упаковать и отвезти законному владельцу.

Книги отправились каждая в свой полотняный чехол, после чего заняли место в рюкзаке Полины.

— Постойте, дорогая моя, вы не подумали об одной вещи, — остановила её леди Камилла.

— Да? О чём?

— Вы едете…

— Мы едем, — прервала её Полина самым твёрдым тоном, на который была способна.

— Хорошо, мы едем в больницу к человеку, который последние несколько дней жил в не самых комфортных условиях, ел что попало и сейчас истощён. А в больнице, в любой, кормят… по-больничному.

— Вы имеете в виду, что надо взять с собой какую-то еду? — переспросила непонятливая Полина.

— Идёмте, — вздохнула Камилла. — Сейчас разберёмся.

Спустившись в лобби отеля, она решительно подошла к портье и сказала:

— Мне нужно срочно переговорить с Альфредо.

— Прошу прощения, экселенца, но Альфредо отдыхает, он категорически запретил его беспокоить в это время.

— Мне — можно. Скажите ему, что я прошу у него десять минут его времени.

— Да, экселенца, как прикажете, — девушка прикусила губу, но взялась за коммуникатор.

Рык разбуженного шеф-повара вполне соответствовал опасениям… Впрочем, услышав голос леди Камиллы, Альфредо замолчал, откашлялся и ответил вполне человеческим голосом:

— Уже иду.

Через четверть часа дамы садились в экипаж, куда следом за ними погрузили корзину с фруктами, коробку с дюжиной разных пирожных и бонбоньерку с конфетами. Оглядев эти богатства, Полина медленно кивнула.

— Ну да, это всё не для насыщения, а для получения удовольствия. Понимаю. В конце концов, шоколад рекомендован для улучшения настроения даже вполне традиционными медицинскими школами.

— Вот именно, — усмехнулась Камилла.

***

Владелец столь полюбившихся Полине книг сегодня уже не напоминал собственное привидение: и цвет лица поменялся с бледно-зелёного на вполне себе нормальный, даже с лёгким румянцем, и глаза смотрели вполне осмысленно, и в кровати он сидел, а не лежал пластом. Ну да, конечно, сидел, опираясь на подушки, но это вполне можно было считать достижением! Главное же, он отвечал на вопросы лейтенанта Фаббри. И отвечал нормально, осмысленно, хотя периодически и замолкал, жадно припадая к стакану с водой.

— Ага, вот и ваши спасительницы! — воскликнул Фаббри. — Добрый день, экселенца, мисс Майнд!

Небольшая одноместная палата показалась тесноватой, когда в неё вошли сразу трое: леди Камилла, за ней — Полина, и последним — маг-медик, несший следом за дамами ту самую корзину, из которой вызывающе пахло апельсинами.

Лейтенант продолжал торжественным голосом:

— Позвольте представить вам синьора Джакомо Обелерио, представителя древней и почтенной венецианской фамилии!

— Возможно, фамилия уже не считается венецианской, — криво усмехнулся мужчина, полусидящий в кровати среди подушек. — Слишком долго мы живём на юге. Впрочем, это неважно. Вы спасли меня, и за мной, безусловно, долг жизни.

— Принято, сеньор Обелерио, — кивнула леди Камилла. — Вы уже рассказали нашему дорогому лейтенанту Фаббрио, как оказались в такой неприятной ситуации?

— Мы как раз начали об этом говорить! Но сперва… простите, синьора…

— Экселенца, — шепнул на грани слышимости Фаббри.

— Экселенца, — послушно повторил Обелерио. — Простите, экселенца, могу ли я получить мои книги?

Полина молча достала из сумки оба полотняных чехла и протянула их хозяину. Тот взял… даже не взял, а схватил оба тома, вытащил первый — это оказался Бокаччо. Обелерио качнул головой и достал второй. Выдохнул и раскрыл книгу в самом конце, на нахзаце[29].

Погладил пальцами, что-то бормоча, и вдруг тиснёная бумага с растительным орнаментом сама собой отделилась от переплёта. Джакомо Обелерио открыл тайник и вынул из него уже знакомый Полине и лейтенанту Фаббри официальный документ — ну, или очень на него похожий, на такой же плотной, чуть кремовой бумаге, с такими же печатями и красными шёлковыми кистями.

— Цел! — произнёс Обелерио еле слышно, и в изнеможении откинулся на подушки.

Полина кашлянула.

— Простите, синьор, но… мы с лейтенантом Фаббри обнаружили очень похожую бумагу в вашей одежде. В пиджаке. Это дубликат?

— Нет, синьора, ни в коем случае. Это вторая часть договора.

— Поясните, пожалуйста, — лейтенант нахмурился. — Вторая часть аннулирует первую?

— Нет-нет! Дополняет! Да вот, посмотрите сами!

Фаббри взял документ, подержал ладонь над печатью и пробормотал заклинание. Печать засветилась жёлтым.

— Теперь соедините оба документа, — прошелестел Обелерио.

Когда лейтенант сложил два листа, цвет печатей сменился на зелёный, и поперёк каждого листа пробежала надпись: «Засвидетельствовано секретариатом Дожа республики Серениссима».

— Это означает, что семья Партечипацио должна не только вернуть нам Ка’Обелерио «в первоначальном виде», как сказано в договоре, но и выплатить ещё двести восемьдесят семь тысяч дукатов. Правда, теперь сыновья Ансельмо Кривого узнали, что я жив…

Маг-медик, до этого момента молча стоявший возле дверей, оттолкнул лейтенанта и схватил руку своего пациента.

— Так! — воскликнул медик. — Попрошу всех отсюда выйти, иначе никакие Партечипацио не понадобятся, чтобы окончательно похоронить этого человека!

— Когда мы можем вернуться? — Фаббри не торопился уходить.

— Завтра, синьор лейтенант, — ответил медик не без ехидства. — И не раньше полудня, потому что на утро у пациента назначены исследования.

— Я повинуюсь превосходящим силам, — развёл руками лейтенант.

— Нет, постойте! — воскликнул Обелерио, приподнявшись на кровати. — Я не шутил насчёт сыновей Ансельмо Партечипацио, они вполне могут явиться сюда и попросту убить меня.

— Вы сказали, что «теперь сыновья Ансельмо Кривого узнали, что я жив», — проговорила леди Камилла. — Каким образом?

— Второй документ на протяжении этих лет был скрыт. Как только я открыл тайник, они получили сигнал на парном амулете. И я уверен, что семья Партечипацио вовсе не желает расставаться ни с домом, ни с деньгами.

Леди Камилла повернулась к магу-медику.

— Синьор доктор, у меня есть предложение. Используйте любые амулеты, любые способы лечения; всем нам важно, чтобы ваш пациент имел возможность дать городской страже официальные показания. Тогда синьор лейтенант будет иметь право послать уведомление семье Партечипацио, — эту фамилию Камилла выговорила без запинки, чем её подруга восхитилась. — И, кроме того, организовать охрану палаты.

— Амулеты…

— Если нужно оплатить… — начала леди Камилла, но маг-медик так сверкнул на неё глазами, что она поневоле замолчала.

— Вы поймите, у любого организма есть граница истощения, пересекать которую нельзя, за ней — смерть. Пациент опасно к этой границе приблизился. Никакие амулеты не помогут его крови и тканям, его органам моментально стать полноценными, на это нужно определённое время. Вы можете выучить орочий язык за три часа, воспользовавшись амулетом, но будет ли это знание полноценным?

— И кто вылечит потом мою головную боль, — усмехнулась леди Камилла. — Да, такой опыт мне доводилось как-то получить, повторять не хочется. Хорошо, тем не менее — что нужно сделать для того, чтобы обезопасить синьора Обелерио?

Трое посетителей были выдворены из палаты с приказом вернуться не ранее, чем через час. Закрывая дверь, Полина слышала, как маг-медик командовал кому-то по коммуникатору принести амулет Бейнбриджа, капельницу и прочие страшные для здорового существа устройства.

— Лично я бы поела, — сказала леди Камилла. — Вино и сыр — отличное сочетания, но не в качестве единственного блюда за обедом.

— Тут за углом есть неплохая траттория, — сообщил лейтенант. — только…

— Что?

— Она такая… Простенькая, понимаете? Там в основном студенты едят, а у них чаще всего вкусы незамысловатые, пицца и паста.

— Ну и хорошо, — сказала решительно леди Камилла. — Если пицца хорошо приготовлена…

— В дровяной печи! — ответил лейтенант.

Полине показалось, что он готов был форменную куртку на груди рвать, чтобы удостоверить высокое качество печи, используемых в ней дров и выпекаемой пиццы, и она заботливо взяла его за локоть.

— Ведите нас, наш герой! — продекламировала она.

***

В пиццерию стояла очередь. Настоящая, не слишком длинная, но вполне убедительная, человек из десяти-двенадцати. Леди Камилла подняла удивлённо бровь, на что лейтенант пожал плечами.

— Популярное место, ничего не поделаешь. Кроме того, все остальные уже закрылись, почти половина четвёртого.

Полина огляделась: да, и в самом деле двери кафе, ресторанов, магазинов и даже табачных лавочек были закрыты. Приглашающе распахнутой оставалась дверь кафе-мороженого, ну, и та самая пиццерия, возле которой они остановились. Как раз в этот момент пятеро молодых людей в зелёных накидках факультета целителей покинула заведение, и туда мигом втянулась половина очереди.

— Ну вот, думаю, минут через десять войдём и мы, — радостно сообщим лейтенант.

Он оказался прав: довольно скоро их усадили за столик, и официант в белом длинном фартуке, бело-синей полосатой футболке и красном шейном платке спросил:

— Кого из наших пиццайоло 29) вы сегодня предпочтёте?

— Не поняла, — посмотрела на него Полина. — Обычно выбирают блюдо, а не повара!

— О, у нас принято вот так. Дело в том, что Бруно готовит только пиццу в стиле Наполи, на толстом тесте, — и он жестом шпрехшталмейстера указал на высокого рыжего парня, ловко подбрасывающего и раскручивающего в воздухе комок теста. — А Тони — исключительно римскую.

Второй молодой человек, жгучий брюнет с тонкими усиками, поклонился дамам, не прекращая точно так же обращаться с тестом.

________

29) Пиццайоло — специалист, владеющий искусством приготовления пиццы. Он не только знает рецепты и техники готовки, но и имеет чувство пропорций и вкуса, чтобы создавать идеальные сочетания начинок и теста.

— Ага, а пицца в римском стиле — на тонком тесте, правильно?

— Совершенно верно, синьора! — просиял официант.

— Тогда… — Полина взглянула на леди Камиллу. — Тогда я, пожалуй, попробовала бы то, что делает Тони. А какие есть варианты начинок?

— Наши пиццайоло безошибочно определяют, что подойдёт каждому гостю в данный момент!

— Однако… — иных слов у Полины просто не нашлось.

Леди Камилла тоже остановилась на пицце от Тони, а лейтенант махнул рукой и выбрал Бруно.

Тесто, которое так немилосердно раскручивали и растягивали в воздухе, словно само собой превратилось в большие круглые листы, на которые два пиццайоло, то и дело поглядывая на гостей, стали раскладывать начинку. В результате леди Камилла получила пиццу с грушей и горгонзолой[30], Полина — с креветками, мидиями и кольцами кальмаров, а перед лейтенантом торжественно поставили деревянную доску, на которой золотилась толстая, в два пальца, лепёшка, по которой были разложены тонко нарезанные кружочки колбасы, полоски ветчины, оливки и иные гастрономические радости. Уже ни о чём не спрашивая, официант поставил перед Полиной бокал белого вина, такого холодного, что стеклянные стенки бокала запотели и истекали каплями. Фаббри получил красное, а леди Камилле принесли розовое.

Когда они, сытые и немного сонные, вышли из пиццерии, туда по-прежнему стояла очередь.

— А вы говорили — простенькая траттория, только для студентов, — лениво протянула Полина. — А тут вон какие изыски.

— В Падуе почти треть населения — студенты, — ответил лейтенант. — Так что любое недорогое заведение автоматически становится студенческим. А через пару месяцев, когда начнутся защиты дипломов, вообще никуда будет не попасть, потому что каждую защиту полагается праздновать со всей семьёй, начиная с прабабушки в кресле-каталке и заканчивая месячной племянницей.

Полина обернулась на очередь: да, в ней видны были накидки всех цветов, положенных учащимся четырнадцати факультетов падуанского университета — пиццы хотели маги и инженеры, целители и экономисты, юристы и актёры…

Взглянув на часы, леди Камилла предложила вернуться в клинику, и они неторопливо пошли вперёд. Их ждал разговор с последним представителем рода Обелерио.

***

Джакомо Обелерио выглядел значительно лучше, чем полтора часа назад. Пожалуй, встретив его где-нибудь на улице, Полина и не предположила бы, что этот высокий худощавый молодой человек был совсем недавно спасён от смерти, стоявшей уже на пороге. Медик посмотрел на них строго и предупредил:

— Пятнадцать минут, не больше. И напоминаю, синьор лейтенант, вы обещали охрану!

После чего исчез, словно и не стоял возле постели больного.

Лейтенант придвинул к кровати два стула для леди Камиллы и Полины, а сам устроился на подоконнике и уставился на Обелерио.

— Итак, синьор, расскажите, как вы оказались в этой опасной ситуации?

Джакомо кашлянул.

— Вы видели документы и знаете, что мой дед, тот самый Аньелло, пятьдесят два года назад отдал в заклад кровному врагу наш дом…

— Кровному врагу? — переспросила леди Камилла.

Джакомо усмехнулся.

— Ещё какому! Вражда началась больше тысячи лет назад, в те времена, когда Венеции в нынешнем виде ещё не существовало. В самом начале девятого века, когда Венецию попытались захватить галлы под предводительством Пипина, сына Карла Великого. Десятый дож, Аньелло Партечипацио, перенёс резиденцию с материка, из Маламокки, на остров Риальто.

— Получается, именно он основал нынешнюю Серениссиму?

В ответ на этот вопрос Джакомо нахмурился, пожевал губами, потом неохотно кивнул.

— Ну да, можно сказать и так. Но дело в том, что дожами были и сын Аньелло, и его внук, Джованни. Три поколения подряд! Это уже становилось попыткой установления наследственной монархии, против чего выступил мой предок, Антренорео Обелерио. Он был убит…

— Кем?

— Ну разумеется, Джованни Партечипацио утверждал, что разбойниками! Но мы-то знаем, что если это и были разбойники, то подкупленные самим Джованни. Моя семья восстала против дожа, и вечером двадцать девятого июня 836 года благородные граждане Венеции, возмущенные действиями семьи Партечипацио, устроили засаду на дожа у выхода из церкви Святого Петра в Оливоло. Они арестовали его, обрили наголо и вынудили принять духовный сан.

— С ума сойти… — выдохнула Полина.

Леди Камилла покачала головой.

— Давайте всё же вернёмся к дням сегодняшним. Итак, ваш дед заложил дом. Почему?

— Видите ли… Вы знаете, наверное, что в Венеции больше всего магов воды? Это и понятно, вода — кровь города. А в нашей семье уже лет двести рождаются преимущественно маги земли. Да, конечно, эта специальность незаменима при строительстве защитных дамб, да и дом построить без мага земли трудно. Особенно классический венецианский каза, сами понимаете, кто и как вбивает и укрепляет в болотистом грунте сваи. Но дед родился с исключительно неудобной специализацией. Садоводом. Маг земли со специализацией на выращивании растений.

— Да уж, садов в Венеции немного… — усмехнулась леди Камилла.

— Именно так. Поэтому… Ка’Обелерио ветшал, дошло до того, что не на что было заказать новую гондолу. И дед решил, что за пятьдесят лет он создаст на terra ferma нечто, приносящее доход, после чего он или его потомки вернутся в Венецию.

— И?.. Удачно?

— В общем, да, — Джакомо усмехнулся. — Правда, во владениях Венеции ему не удалось купить земли, Кривой Ансельмо этому помешал…

— Кривой — это Партечипацио?

— Да, Ансельмо Партечипацио. Так вот, в результате наши виноградники расположены на юге Лация, недалеко от Пестума. Могу сказать вам, что мы производим не что-нибудь, а настоящее «Фалерно»[31], да такое, что его и Понтий Пилат не отказался бы пить!

— Так вы энолог? — поинтересовалась Полина рассеянно.

«Если скажет, что да, значит, это никакое не совпадение!» — подумала она. Судя по тому, как шевельнулась левая бровь леди Камиллы, та же мысль пришла в голову и ей.

— Нет, что вы! — воскликнул Джакомо. — Энолога дед нанял тогда же, когда купил виноградники, синьор Пирелли и по сей день работает в нашей винодельне, и его сын там же, и внучка уже вернулась после института. А мне, словно в насмешку, досталась водная магия, представляете? Четыре поколения ни у кого в семье не было на неё даже намёка, и вот, стоило покинуть Серениссиму…

— Ну, зато благодаря наличию водной магии вы легче впишетесь в венецианское общество.

— Надеюсь…

В комнате воцарилось молчание, потом лейтенант Фаббри откашлялся и спросил:

— Так всё же, синьор Обелерио, каким образом вы оказались в таком неприятном положении?

— Дело в том, что я не всё помню… — Джакомо Обелерио потёр лоб. — Мы с дедом решили, что я остановлюсь в Абано Терме как турист, съезжу в Венецию, опять же как турист. Посмотрю на Ка’Обелерио, послушаю, что говорят в городе, а потом запишусь на приём к дожу.

— Это не очень легко… — покачал головой лейтенант.

— Но всё же возможно, — Джакомо улыбнулся. — И я ведь не с пустыми руками ехал. У меня были письма к некоторым… представителям семей. Письма от деда, я имею в виду. И деньги, разумеется, потому что доброе слово и тугой кошелёк в ряде случаев действуют куда лучше, чем просто доброе слово.

— Некоторые предпочитают добавлять к доброму слову пистолет[32], — усмехнулась Камилла.

— Это просто разные стороны одной монеты! Так вот, когда-то дед отдыхал в «Grand hotel Del Sole», и упомянул его, когда мы обсуждали мою поездку. Я добрался до Наполи и сел в поезд. Дорога предстояла довольно долгая, больше восьми часов, да ещё с долгой пересадкой в Риме. На пересадке я решил поесть. Ресторан на вокзале был почти полон, но столик для меня нашёлся, а минут через десять официант с извинениями попросил разрешения посадить со мной ещё одного клиента. Сказал, что это последнее свободное место…

— И вы согласились? — с досадой воскликнул Фаббри.

— И вы бы не стали возражать, я думаю! Мы разговорились, он сказал, что едет в Падую. Мне нечего было скрывать, и я ответил, что еду на курорт, в отпуск, лечить травму. У меня и в самом деле был неприятный перелом несколько лет назад, — Джакомо поморщился. — Собственно, на этом чёткие воспоминания заканчиваются, дальнейшее я помню урывками.

— Опишите, пожалуйста, что именно вы помните.

— М-м-м… Помню вагон в поезде, почему-то второй класс, хотя у меня был билет в первый. Помню невыносимо гадкий кофе там же, в вагоне. Ещё помню комнату, где я лежал на кровати. Я пришёл в себя от того, что очень хотел пить. Но графин на столе был пуст, я взял его и пошёл искать воду. Спустился на первый этаж, нашёл большую пустую кухню, но воды там не было, и я пошёл искать дальше. Что это за здание, совершенно не помню… Наверное, это всё, потому что следующая картинка — лицо доктора Нери.

— Надо попросить у Нери результаты всех ваши анализы, — пробормотал лейтенант, и быстро вышел.

Камилла проводила его взглядом и повернулась к Джакомо.

— Синьор Обелерио, а вы заказывали номер в отеле?

— Конечно!

— В каком?

— Ну уж точно не в «Дель Соле»! Мы как раз примерно за неделю до моего отъезда обсуждали с дедом историю отеля, как он стоит много лет закрытый, так что я, конечно, об этом знал. В «Мариньяно», он совсем недавно открылся. Я не люблю старые отели.

— Это дело вкуса, — дипломатично кивнула Камилла. — Но нашли мы вас именно в «Дель Соле».

— Боюсь, это может означать только одно: что меня отравили во время обеда, привезли в Абано, и именно в закрытый отель. То есть, тот, кто это сделал, как минимум был в курсе, что в здании никого нет.

— Да, вы правы… — леди Камилла встала. — Ну что же, мы не станем более утомлять вас, синьор Обелерио. Желаю вам как можно скорее прийти в себя и… успешно использовать имеющиеся документы.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, синьоры? Простите, не могу встать, чтобы проводить вас…

Полина молча поднялась со стула, молча улыбнулась и кивнула, и всё так же молча вышла следом за леди Камиллой из палаты. Они спустились в большой пустой холл клиники, вышли во двор, и только здесь Полина позволила себе высказаться.

— Он же врёт! — воскликнула она. — Не добросовестно ошибается, а просто врёт, глядя в глаза!

— М-м-м… История насчёт тысячелетней вражды и в самом деле несколько… литературна, — Камилла повернулась к подруге. — Но остальное звучало вполне правдоподобно.

— Вот как раз в давнишней вражде я не сомневаюсь. Это ж Венеция, сиятельные скорпионы в золотой банке! И вообще, скорее всего эта вражда тщательно декларировалась, но до смертельных случаев не доходила, — махнула рукой Полина. — Меня как раз смутило остальное. Ну сами посудите: синьор Джакомо Обелерио — маг воды, чем он очень гордится. Как мог он не найти воды для питья? Тем более, что в отеле вода не отключена, вы же помните? За садом ухаживают, поливают, и уборку внутри здания хоть изредка, но делают!

— Мы же не знаем, чем его отравили. Есть препараты, подавляющие магические способности. Они запрещены, но кому надо — найдёт, уверена.

— Подавляющие — да. Но не отключающие вовсе. У меня был хороший приятель, водник… — тут Полина запнулась, потому что печальную историю своего романа ей рассказывать не хотелось. — Н-да, в общем, приятель… Так вот, ему по медицинским показаниям пришлось провести двое суток в орихалковом браслете, а орихалк, вы знаете, отрезает магические потоки намертво. Он не мог вызвать ливень или управлять водным потоком, даже струйку воды не в состоянии был призвать. Но воду чувствовал, как и раньше!

— Ладно, — леди Камилла кивнула. — Предположим, синьор Обелерио нам соврал. Зачем? Мы ему никто, вполне возможно, больше и не увидимся…

— Вполне возможно. Но кроме нас в палате был ещё и лейтенант городской стражи. Может быть, ложь была не для нас, а для Фаббри?

— Очень может быть. Но сейчас, — Камилла взглянула на часы, — уже почти шесть вечера. Самое время вернуться в отель, немного отдохнуть и отправиться на ужин. Вы ведь помните, что завтра наш бесценный синьор Оттоленги встречается с монсиньором Гвискарди? Мне кажется, стоит заранее обсудить круг вопросов…

Полина фыркнула.

— Всё равно же бесценный синьор всё сделает по-своему! Но вы правы, действительно, сколько можно тратить собственное время на чужие дела?

И она помахала едущему мимо экипажу такси.

ГЛАВА 12,

в которой говорят о высоком, но в конце концов приходят к деньгам

Карл Оттоленги поехал в Венецию с самого утра.

Да, на три часа дня у него назначена встреча с монсиньором архиепископом. Но ведь едет он в Серениссиму вовсе не ради этой встречи, точнее — не только ради неё. У него есть и другие дела, не менее важные.

— Ты подготовил наши замечания к контракту, Майлз? — спросил он у своего неизменного спутника.

— Конечно. Думаю, синьору суперинтенданту деваться будет некуда, — усмехнулся секретарь. — Ваше имя на афише гарантирует им аншлаги и полные сборы, чего в последние три года не было.

Наверное, сейчас даже наблюдательная леди Камилла поразилась бы тому, как изменился Майлз Вернер. Куда девался суетливый толстячок в слишком ярком жилете, куда пропала его застенчивая полуулыбка и робкий голос? Рядом с Оттоленги сидел деловой человек, уверенный в себе и зубастый, словно бультерьер, и Карл точно знал, что сегодня будет подписан выгодный ему контракт с театром «Ла Фениче».

Контракт… Оттоленги скривился. Все годы своей блистательной карьеры он не соглашался подписаться больше, чем на несколько спектаклей. Разумеется, самых выгодных для того, чтобы ещё раз продемонстрировать urbi et orbi: лучший в мире бас — это он.

Он всё ещё лучший. Пока никто из оперных певцов не смог, даже не рискнул попытаться бросить ему перчатку, но… Нужно смотреть правде в глаза. Год, два — и титул придётся уступить кому-то из молодых, наступающих на пятки, побеждающих в конкурсах, ищущих новое прочтение давно спетой партии!..

Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Да ещё Майлз смотрит сочувственно, чтоб ему… Вот, отвернулся, и на том спасибо. Карл закрыл глаза, проделал кое-какие дыхательные упражнения и, уже окончательно придя в норму, спросил несколько брюзгливо:

— Напомни мне, что там с квартирой?

— Палаццо Кренци, в квартале от театра, предоставляется вам на всё время действия договора, — ответил Майлз. — Правда, оплачивать прислугу театр не будет, они предоставляют только гондолу и гондольера.

— Это ерунда, — махнул рукой уже совершенно успокоившийся певец. — А что там с мебелью, в этом палаццо? У тебя есть снимки?

— Конечно, — секретарь раскрыл перед ним папку со снимками залов и комнат, и спутники погрузились в обсуждение прочих деталей контракта.

***

Монсиньор Паоло Гвискарди, Архиепископ Венеции, Фриули и Альто-Адидже, наблюдал за тем, как сервируют полдник. Повар, который обширностью живота мог бы посоперничать с самим прелатом, проворно подкатил сервировочный столик, накрытый салфеткой и ловко эту салфетку сдёрнул. Глазам монсиньора и его гостя предстали несколько тарелок с сыром и фруктами, серебряный кофейник, чашки, сливочник и всё прочее, что должно было радовать глаз и желудок полдничающих.

— Прошу вас, дорогой синьор Оттоленги, — монсиньор повёл рукой, приглашая гостя занять место на диване.

Сам хозяин этой уютной комнаты отдыха, как и соседнего большого кабинета, и всего дворца, именовавшегося Ка’ Тре Фонтани, устроился в кресле и первым делом взялся за кофейник.

— Я правильно помню, вы предпочитаете со сливками? — спросил он.

Карл Оттоленги усмехнулся.

— Ну, я-то предпочитаю чёрный, но говорят, это вредно для голосовых связок. А я всего лишь почтительный и бесправный раб этих крохотных кусочков плоти… Поэтому да, со сливками, пожалуйста.

Кофе был крепким, сливки свежими и густыми, и Карл прямо почувствовал, как в горле и груди разливается тепло. Он посмотрел на хозяина дома и спросил:

— Как ваша племянница? Дебют, я помню, был весьма успешным, а что сейчас?

— О, Лаура пишет, что всё прекрасно! Я не большой знаток оперы, — монсиньор усмехнулся, разом обозначая и то, что пошутил, и то, что к опере не относится слишком серьёзно. — По словам племянницы, она поёт в трёх спектаклях, и ещё две партии репетирует. Это хорошо?

— Даже очень, — серьёзно ответил Карл. — Это значит, что она участвует примерно в половине спектаклей афиши. Если так пойдёт дальше, она затмит славу многих оперных див.

Гвискарди чуть порозовел от удовольствия, и у Оттоленги снова промелькнула крамольная мысль: слишком уж заботится его преосвященство об этой девушке… «Не моё дело! — сурово оборвал он ненужные предположения. — У меня важный вопрос!».

Архиепископ отставил кофейную чашку и щёлкнул пальцами. Двери комнаты открылись, и двое мужчин в белых фартуках очень быстро ликвидировали следы трапезы, после чего с почтительным поклоном вышли.

— Итак, дорогой синьор Оттоленги, какой вопрос привёл вас ко мне?

— В общем-то, вопрос пустяковый, но он заинтересовал важного для меня человека. Вам ведь известен монастырь Великой Матери в Пральи?

— Разумеется. Виноградники, пасека, музей… Эта обитель находится под моим патронажем… вернее, не столько моим, сколько под патронажем архиепископа Венеции. Правда, я давненько не интересовался деталями, но, раз мне не докладывали, значит, всё идёт, как должно. Или нет? — и монсиньор послал взгляд из-под тяжёлых век.

— Этого я не знаю, — Карл постарался улыбнуться как можно простодушнее. — Мне просто любопытно, возможно ли в принципе банкротство монастыря? И если да, то кому оно было бы выгодно в данном случае?

Тут Гвискарди сложил пальцы на обширном чреве, обтянутом фиолетовым шёлком, пожевал губами, вздохнул…

— Это очень интересный вопрос, синьор. Очень. И, пожалуй, вот так сходу я на него и не отвечу, нужно подумать, посмотреть бумаги… Вы ведь сегодня не станете возвращаться на свои термы?

— Увы, монсиньор, — развёл руками Оттоленги. — Всё те же самые голосовые связки требуют ежедневных ингаляций, и тамошняя термальная вода просто идеально для этого подходит.

— Что же, тогда мой секретарь свяжется с вами, если у меня появятся какие-нибудь сведения, — в голосе Гвискарди появилась прохлада.

— Благодарю, монсиньор, — Карл встал и коротко поклонился.

Вышел он недовольный: полдник был и в самом деле отличный, но больше ничего полезного встреча не дала. Может быть даже наоборот — если внимание старого лиса привлёк монастырь, на который ранее не падал его пастырский взгляд, значит, главная просьба аббатисы не выполнена. Тайна не сохранена.

Он посмотрел на часы: начало пятого. Пожалуй, он ещё успеет заглянуть в канцелярию управления делами Terra ferma и кое-что уточнить…

В канцелярии Оттоленги проторчал до закрытия. Интересующие его документы, разумеется, были в архиве, и только громкое имя помогло ему их оттуда добыть. Громкое имя, и ещё небольшая взятка местной архивной крысе, длинноносому и тощему Гвидо Кростини, попросившему — и получившему! — несколько контрамарок на ближайшие спектакли «Ла Фениче».

Ну, зато он узнал то, что хотел. Оставалось лишь решить, куда полученные сведения ведут, и какие выводы можно из них сделать.

Итак, земли, на которых стоял монастырь Великой Матери в Пральи, на которых располагались монастырские виноградники и сады, принадлежали вовсе не обители. И не церкви. И даже не самой Серениссиме, сиятельной Венеции, наложившей львиную лапу на многое вокруг.

Они принадлежали семье Кандиано. Карл признался себе, что фамилию эту слышал когда-то, но не мог даже припомнить, в связи с чем. Какие-то всплывали в памяти давние истории — отравления, убийства, борьба за власть и золото, но никаких подробностей не сохранилось.

Оттоленги пожал плечами.

— Если бы эти земли принадлежали каким-нибудь Контарини, — сказал он сам себе, — так и вопроса бы не возникло. Даже пчёлы с монастырской пасеки летали бы так, как приказал глава рода. А раз вопрос возник, значит можно покопаться. Кандиано, надо же! Интересно, чью сторону держит это семейство?

И он направился в сторону причала возле площади Святого Марка, где терпеливо ожидали его Майлз Вернер и гондольер.

Гондола ходко шла по Гранд Каналу, за окном проплывали храм делла Салюте, галерея Академии, дворцы, а Карл всё пытался ухватить за хвост какую-то мысль, не дававшую ему покоя с момента беседы с монсиньором Гвискарди. Вернер покосился на босса и задавать тому вопросы не стал. Он давно знал, что в некоторых случаях синьора Оттоленги лучше не трогать. Дать проблеме настояться, так сказать.

Карл же перебирал в памяти каждую фразу, сказанную в Ка’Тре Фонтани. Спрятавшуюся мысль он поймал в тот момент, когда лодка свернула с простора Гранд Канала на значительно более узкую рио де Ка’Фоскари, миновала здание университета и ходко двинулась в сторону пьяццале Рома.

«Вопрос пустяковый, но он заинтересовал важного для меня человека, вот что я тогда сказал! — вспомнил Карл и недовольно поморщился. — Напрасно. Теперь старый лис непременно станет вычислять этого важного человека, и вычислит, конечно, он очень умён. Иногда даже слишком… — он зябко повёл плечами. — Ладно, слово не воробей, уже не вернёшь назад. Зато самому себе я теперь могу признаться, что мисс Майнд и в самом деле для меня чрезвычайно важна. Надо было дожить до моих лет, чтобы так внезапно вляпаться в медовую ловушку!».

Оттоленги откинул голову на потускневший пурпурный бархат и сцепил пальцы. Его секретарь насторожился: такая поза означала, что босс близок к принятию решения. Неужели решил не подписывать контракт с «Ла Фениче»? Ох, как это будет скверно! И репутацию не украсит: хоть оперным звёздам и положено демонстрировать некоторую взбалмошность, но именно, что некоторую. А отказ от согласованного контракта — это уже за рамками приличий. Да и надоело ему, Майлзу Вернеру, мотаться по градам и весям следом за знаменитым басом, сколько можно? Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, как он, свеженький выпускник Оксфорда, пришёл на собеседование в апартаменты, которые Оттоленги занимал в Люнденвикском отеле «Карлтон». И не собирался он становиться нянькой при великом певце, а вот сложилось как сложилось…

И всё же, что Оттоленги ещё придумал? Хорошо бы пожить хоть годик, как люди, на одном и том же месте… Конечно, сыро в этом городе, жизнь странная, дорогая, и разбираться с клановыми взаимоотношениями до скончания века можно. Но ему-то что до вечной вражды между сильными мира сего? Его не всякий раз вообще замечают, и хорошо.

Майлз покосился на босса.

Сидит, смотрит в никуда, шевелит губами. Ну не может же он тексты арий повторять, он их все давным-давно знает наизусть! Эх, какая жалость, что ему, Майлзу, не досталось от богов ментальной магии! Вот бы прочесть сейчас мысли в этой голове, да и подправить их в нужную сторону…

— Контракт у нас на год? — прервал его размышления вопрос.

— Да.

— Тогда вот что… Разведай, какие условия предлагает Королевский Оперный театр при заключении длительного контракта. Только так, чтобы ни одно ухо не услышало, что это тебя интересует, понимаешь?

— Королевский… Оперный? — переспросил Майлз, боясь поверить своему счастью. — В Люнденвике?

— А ты что, знаешь другой? — буркнул Оттоленги, отчего-то приходя в дурное настроение.

Но это уже было Вернеру совершенно безразлично: он увидел цель, и никаких препятствий для него существовать не могло.

***

Serenissimo Principe, иначе говоря — нынешний дож Венеции Винченцо Лоредано, стоял возле центрального окна своего кабинета и смотрел на лагуну. Он ждал, когда часы Гигантов[33] пробьют полдень, и дежурный секретарь принесёт ему кофе и сегодняшнюю почту, это считается временем для отдыха.

Вот раздалось первое «бом-м-м», дверь распахнулась, и секретарь вкатил столик на колёсах. Лоредано взглянул искоса: на пышной пене капучино нарисована пальмовая ветвь. Это означает, что в почте есть что-то интересное.

Он неторопливо вернулся в кресло, потянулся к чашке, пригубил — неплохо. Предыдущий повар добавлял в капучино корицу и шоколад, что было, конечно, изысканно, но мешало думать, расслабляло.

— Что-нибудь ещё, экселенц? — прошелестел секретарь.

— Нет, спасибо. Документы к заседанию Совета двенадцати принесите мне через час, я как раз успею их просмотреть.

Секретарь поклонился и исчез. Дож сделал ещё глоток, отставил чашку и повернулся к почте. Так, три стопки: официальные письма, прошения и доносы. И судя по пальмовой ветке, сюрприз ждёт как раз среди официальных бумаг. Интересно! Это редкость, знаете ли…

Кто-нибудь посторонний мог бы удивиться, отчего дож, глава Венецианской республики, именуемый в официальных документах Serenissimo Principe, то есть, Светлейший Князь — отчего этот вельможа по рисунку на кофейной пене догадывается, чем порадует его сегодня почта. Неужели этот опытнейший интриган постепенно поддался сенильной деменции, и детские игры теперь занимают его когда-то могучий ум?

И такой посторонний оказался бы совершенно не прав, даже если бы вдруг ему довелось не только попасть в полдень в кабинет дожа, но и проникнуть в его мысли. Дело в том, что пометки эти предназначались совсем не Винченцо Лоредано, а тому самому секретарю, который так почтительно именовал хозяина кабинета, так преданно смотрел… Дож пока ещё не выяснил, кому служит этот не слишком молодой, слегка лысоватый, субтильный мужчина с тихим голосом и глазами неопределённого цвета, но выяснит, разумеется. Вариантов-то немного!

В Венеции существуют два основных соперничающих клана, и фамилии семей, в них входящих, назовёт любой венецианец, умеющий говорить. Первый — Контарини, и поддерживающие их Боволо, Градениго, Боттарди, Морозини, Торнабуони… Второй — клан Фальер и его сторонники, семьи Леоне, Фабриччако, Кандиано, Сагредо, Корнаро.

Есть ещё независимые семьи. Одни из них достаточно могущественны, чтобы не искать себе покровителей, ограничиваясь временными союзами, как, например, Дандоло, Джустиниани или Мочениго. Другие запятнаны, третьи совсем слабы или бедны, в четвёртых не осталось сильных магов…

Секретарь сидит в его приёмной уже год, работает неплохо, а что ему приплачивает кто-то ещё, так в этом ничего нет нового. Пусть платят. Он, Винченцо Лоредано, весьма успешно сливает через этого человека немало информации, и даже иногда правдивой. Вопрос ведь лишь в том, как её подать, не правда ли? Вот игру с рисунком на кофейной пене он раскусил уже давно, и несколько очень удачных вбросов с её помощью провёл…

Лоредано покачал головой, поняв, что потратил на эти бесполезные размышления целых двадцать минут, и взялся за стопку официальных писем.

Дирекция Арены ди Верона — об открывающемся в середине июня оперном сезоне, в связи с чем они просят выделить средства на новые системы безопасности, в том числе пожарной.

Ректорат университета в Падуе — об открытии направления ксеноантропологии, с просьбой о разрешении на строительство нового жилого корпуса для студентов.

Королевская канцелярия напоминает о подошедшем сроке ротации представителей в Совете провинций…

На этом месте Лоредано поморщился: Джузеппе Бароцци, занимавший эту должность сейчас, был человеком разумным и умел отличать интересы Серениссимы от своего собственного кармана. Последние полгода семейство Фальер активно пропихивало на этот пост наследника семьи Сагредо, пока что держащего первенство только по количеству вина, которое он может залить себе в глотку. Если бы должность в Совете провинций была чисто декоративной, дож уступил бы, но на ней нужно было уметь отстаивать интересы Венеции. Если же отказать Фальерам, они поднимут вой уже в Совете нобилей, а там совсем не все поддерживают нынешнего дожа…

Он постучал пальцами по столу и отложил эту бумагу в сторону. Нужно подумать.

Прочие официальные письма мало отличались от первых двух, и в сокращённом переводе с бюрократического на общеупотребительный содержали требование денег. Желательно — побольше.

Взяв в руки последний конверт, Лоредано поднял бровь: городская стража Падуи? Серьёзно? За долгие годы его пребывания в статусе дожа городская стража населённых пунктов, входящих в состав Венецианской республики, напрямую не обращалась к нему ни разу. У них было своё начальство, свои финансы и свои взаимоотношения с королевским министерством внутренних дел.

— Интересно… — пробормотал дож, вскрывая конверт. — Этим-то что надо? «Настоящим извещаем вас, что закладное письмо на Ка’Обелерио, дом с прилегающими строениями по адресу Дорсодуро, 1419 в Венеции, было предъявлено офицеру городской стражи Падуи в присутствии независимых свидетелей и признано подлинным, что засвидетельствовала проявившаяся печать секретариата дожа республики Серениссима. Просим предпринять положенные шаги». Та-ак…

Он тронул бронзовый колокольчик, и почти сразу дверь распахнулась. На пороге стоял секретарь, всей фигурой выражая готовность исполнить любое повеление.

— Скажите мне, любезный мой синьор Флори, кто работает в секретариате дожа Венецианской республики? — тихо спросил Лоредано.

— Секретариат состоит из вашего личного секретаря — руководителя Секретариата, четырёх референтов по разным направлениям, десяти консультантов, а также технического персонала, — незамедлительно отрапортовал синьор Флори.

— Тьма народу, не правда ли? — дож смотрел тяжёлым взглядом.

Флори вспомнил вдруг слухи, ходившие вокруг его босса — что тот провёл годы в плену у безумного мага и сам рехнулся, что предыдущий личный секретарь теперь служит мусорщиком в Виченце, а его предшественник был пострижен в монахи ордена молчальников, и почувствовал, как по его лысине повеяло холодком. Облизнув губы, он сказал:

— Неужели я что-то пропустил, экселенц? Ошибку? Неправильный адрес?

Отвечать на глупые вопросы Serenissimo Principe, разумеется, не стал. Он повертел в пальцах нож для бумаг — точнее говоря, узкий и длинный стилет с тусклым сапфиром в навершии рукояти, — и вдруг спросил:

— Что вы знаете о семье Обелерио?

— Э-э-э… Кажется, ничего, экселенц!

— В таком случае, идите и узнайте! А заодно выясните, почему вы, руководитель моего секретариата, не в курсе того, что печать этого самого секретариата подтвердила подлинность некоего закладного письма?

Флори исчез, не пискнув.

Дож довольно усмехнулся, не разжимая тонких губ, убрал всю официальную почту в зачарованный ящик, посмотрел на часы и сказал сам себе:

— Ну что же, а теперь Совет двенадцати. И у меня как раз подходящее настроение, чтобы хорошенько их встряхнуть!

***

Первую половину дня леди Камилла и Полина провели в блаженном ничегонеделании, всё согласно плану.

Едва проснувшись и умывшись, отправились на процедуры, потом позавтракали и переместились к бассейну. Доктор Лучентини велел после процедур полежать? И прекрасно, у бассейна можно выполнять сразу три пункта вышеупомянутого плана: лежать, впитывать лучи весеннего солнца и слушать музыку. Потом поплавать в тёплой воде, подставить стратегически важные части тела под упругие струи, бьющие из гидромассажёров, и снова лечь.

— И после обеда будем продолжать? — не без опаски спросила Полина, вытираясь.

— Думаю, нет, — ответила леди Камилла. — Лично мне уже хватит. Как вы посмотрите на то, чтобы после обеда отправиться в Верону? Погулять, посмотреть на всякие памятники… Можно в музей зайти, у них неплохая картинная галерея.

Со всем предложенным Полина согласилась, так и вышло, что уже в два часа дня экипаж катил по дороге.

И этот план они выполнили полностью: побродили по замку Кастельвеккио, в должной мере оценив мощные стены и башни, подъёмный мост через реку Адидже, залы, заполненные шедеврами скульптуры и живописи. Примерно на пятнадцатом зале Полина сказала:

— Кажется, меня уже тошнит от прекрасного… Давайте просто по городу походим, пожалуйста!

Леди Камилла одобрительно усмехнулась.

— Работники музея с вами совершенно согласны! Видите, двери за нашей спиной уже закрыли, и охранник стоит, терпеливо дожидаясь, когда мы уйдём. Они сегодня работают до пяти…

— Не будем испытывать их терпение!

Они посидели в кафе с видом на памятник Данте, полюбовались Арками Скалигеров и уже совсем медленно дошли до Арены. Возле входа висели огромные афиши предстоящего оперного сезона: «Набукко», «Травиата», «Аида», «Кармен»…

— Интересно, можно ли будет достать билеты?

Вопрос Полины был риторическим и ответа не требовал, но леди Камилла выразительно ткнула пальцем в афишу «Аиды», где золотом по чёрному было написано: «Рамфис, царь Египта — Карл Оттоленги».

— И что? — Полина подняла брови.

— Думаю, если вы захотите послушать здесь любую из опер этого сезона, билеты вам принесут немедленно.

— По-моему, вы переоцениваете… степень его увлечённости, — щёки её чуть порозовели, но всё равно, Полина гордо подняла подбородок. — И я вовсе не…

— Конечно, дорогая, — леди Камилла успокаивающе похлопала её по руке. — И это исключительно ваше личное дело!

Сидя в экипаже на обратном пути, хладнокровная мисс Майнд переживала практически раздвоение личности. С одной стороны, быть объектом интереса столь значительной фигуры, как Карл Оттоленги, было приятно. Даже с поправкой на кратковременность этого интереса. С другой… Ну в самом деле, она взрослая самостоятельная женщина, профессор математики, и все эти розовые слюни её интересуют в минимальной степени! Камилла молчала, но поглядывала на подругу с ироническим любопытством. «То ли ещё будет, — думала она. — Какое, оказывается, упущение: давным-давно в моём окружении не появлялись молодые и увлечённые женщины! Ну, не считать же такой эту сушёную треску, мою дорогую невестку?»…

Вспомнив леди Сесилию, Камилла тихонько вздохнула и отвернулась к окну, хотя там тянулись всё те же бесконечные виноградники.

Поглядевшись в зеркало в своём номере, Полина самокритично хмыкнула.

— Бабушка Марфа определила бы это состояние как полный раздрай. Что бы это слово ни означало. Кстати, а что оно означает?

Она не поленилась найти в Сети словарь, который подтвердил, что определение выбрано совершенно верно.

— Ну вот, права была бы бабушка, — заключила Полина. — Вот и словарь говорит: «То же что сумбур, например, раздрай в отношениях». Ну и пожалуйста!

Она показала язык собственному отражению и открыла створки шкафа, чтобы выбрать платье к ужину.

Первым, кого они с Камиллой увидели, входя в зал ресторана, был Джакомо Обелерио.

— Синьоры! — воскликнул он, спеша им навстречу. — Экселенца! Как я счастлив видеть вас! Может быть, вы соблаговолите присоединиться ко мне за столиком?

— М-м-м… Благодарю вас, синьор Обелерио, — улыбнулась леди Камилла своей самой сияющей улыбкой. — Но у нас уже есть столик, и Альфредо лично выбирал самый удобный. Давайте сделаем так: переходите к нам, когда подадут десерт. Вы расскажете, что удалось выяснить нашему лихому лейтенанту Фаббри, а мы с удовольствием послушаем.

Карл Оттоленги сидел за своим столиком, гонял вилкой по тарелке последнюю равиолину и злился. «Нет, ну какого Тёмного? Отвернуться не успел, а к моей женщине уже подкатил какой-то… легкомысленный тип в слишком модном пиджаке! Не-ет, хватит тянуть с разговором. Надо объясниться. Вот прямо завтра скажу Майлзу отвлечь вдовствующую графиню, приглашу мисс Майнд на прогулку и… всё скажу. Жаль, что в обычной жизни не принято в таких случаях петь!».

Великий бас хихикнул, как мальчишка и внезапно пришёл в отличное настроение. Подозвал официанта и заказал бутылку просекко.

Они с Майлзом приподняли бокалы и пригубили вино. Думал, разумеется, каждый о своём, хотя неожиданно и о похожем. Оттоленги представлял себе, как удивится Полина, когда узнает, что он решил по окончании контракта обосноваться в Кембридже. Вернер же просто мечтал, что у него появится, наконец, свой собственный коттедж с садиком, в котором будут цвести ирисы, дельфиниумы, клематисы… И никаких роз!

Ужин предсказуемо закончился небольшим танцевальным вечером, так что до своих номеров дамы добрались хорошо за полночь. Едва выйдя из лифта, Полина сняла туфли на высоких шпильках и пошла деревянной мозаике пола босиком, приговаривая:

— Хорошо-о!

— Не думаю, что тут очень чисто, — заметила леди Камилла.

Ей легко было говорить, каблуки её элегантных вечерних туфель не превышали пяти сантиметров и были очень устойчивы.

— А, наплевать! — махнула рукой Полина. — Всё равно сейчас в душ, всё отмоется. Ничего нет чище воды! Кстати… — она остановилась и нахмурилась. — Я попыталась, когда танцевала с Обелерио, задать ему вопрос насчёт магии воды и того, как он умирал от жажды в закрытом отеле.

— И что?

— Ничего! Ноль! Зеро! — и для убедительности она изобразила нолик пальцами левой руки.

Правая была занята туфлями.

— Вот и мне он ничего не сказал… — покачала головой леди Камилла. — Что же, у нас ещё почти две недели на раскрытие этой тайны.

Полина пожала плечами.

— Скажу вам честно, даже если она и останется нераскрытой, я не сильно огорчусь! Спокойной ночи!

Дверь в номер закрылась за ней с тихим щелчком.

ГЛАВА 13,

в которой монастырские земли приносят неожиданные плоды

За завтраком Полина была молчалива и о чём-то думала. Наконец сказала:

— Я себя чувствую ужасно неловко…

— Почему?

— Ну, сперва втравила вас в договор с аббатисой, а потом будто и забыла об этом.

— Во-первых, в историю с вином мы с вами ввязались вместе. Во-вторых, я предупредила аббатису, что мы вернёмся через день-два, чтобы поговорить со всеми тремя монахинями, которые имели доступ в винодельню. И в-третьих, если я правильно помню, на сегодня у нас нет никаких планов, а значит, вполне можно посетить монастырь и исполнить это обещание. Согласны?

— Да!

Оттоленги поймал их на выходе из ресторана. Майлз Вернер, словно ангел-хранитель, маячил за его правым плечом.

— Дорогие дамы, доброе утро! — поздоровался Оттоленги.

Как всегда, при звуках этого бархатного низкого голоса сердце Полины сделало кульбит и забилось, кажется, втрое чаще, чем ему следовало, и к тому же где-то в горле.

— Доброе утро, — ответила леди Камилла.

Полина только кивнула, поскольку говорить временно не могла.

— У вас есть на сегодня какие-то планы? — продолжал Оттоленги.

— Мы подумывали съездить в монастырь и побеседовать с аббатисой и монахинями. Вы ведь не забыли о некоем договоре, который был заключён?

— Прекрасно! Я как раз искал вас, чтобы предложить то же самое!

— Ну, вы нас нашли, — пожала плечами леди Камилла. — Мне нужно четверть часа, чтобы собраться.

— Полчаса, — сказала Полина, успевшая отдышаться.

— Хорошо, тогда через полчаса экипаж будет у ворот отеля.

Дорога до монастыря на сей раз показалась Полине совсем короткой: во-первых, знакомый путь всегда короче, во-вторых, леди Камилла ужасно забавно описывала Бони, который накануне возле бассейна живо заинтересовался отдыхавшей у бассейна бедлингтон-терьершей. Сама собачка, похожая на белоснежную овечку, совершенно случайно спустившуюся с облачного пастбища на грешную землю, лишь вздыхала в ответ на попытки неутомимого кавалера вовлечь её в игру. Её хозяйка, женщина обширных достоинств, задрапированных в купальник леопардовой расцветки, в это время обсуждала с леди Камиллой только что открытые после реставрации фрески капеллы Скровеньи в Падуе. Словом, все были при деле…

— Погодите, — простонал Оттоленги, вытирая слёзы, — но с вашей собакой обычно гуляет такая суровая женщина, похожая на состарившуюся Мэри Поппинс. Куда же она делась?

— Биддер — истинное сокровище, и мне было бы больно с нею расстаться, — серьёзно ответила леди Камилла. — Поэтому периодически мне приходится давать ей свободный день…

— Приехали, синьоры, — сообщил водитель экипажа. — Монастырь Великой Матери.

Мать-настоятельница выслала к ним навстречу старую монахиню, казавшуюся ровесницей монастырских стен. Та осмотрела каждого из посетителей, неодобрительно поджав губы, покачала головой и сообщила:

— Матушка на молитве. Ждите вот здесь, да не вздумайте ходить без сопровождающих!

Безропотно усевшись на указанную скамейку, леди Камилла подставила лицо лучам весеннего солнца и закрыла глаза. Полина отошла на несколько шагов и стала разглядывать газон, на котором сплетались разноцветные круги и квадраты из цветущих лиловых, жёлтых, малиновых и белых примул.

— Вот интересно, а когда примулы отцветут, они их повыдергают и посадят что-то другое? — спросила она вслух, сама не знаю, кому адресует этот вопрос.

Но ответ не замедлил прозвучать.

— Предполагаю, что здешние монахини обладают разными талантами, — негромко сказал Оттоленги. — И наверняка у них есть и маг земли со специальностью «растения», и маг воды для полива… Так что смена декора вряд ли так уж сложна.

«Как тихо он подошёл, — подумала Полина, чувствуя, что щёки у неё предательски краснеют. — Ни один камушек на дорожке не скрипнул…»

Оттоленги тем временем продолжил.

— Скажите, мисс Майнд, вам нравится жить в Кембридже?

— О да! — живо ответила она, поворачиваясь к собеседнику. — Понимаете, до Кембриджа я жила в Москве. Огромный город, столица, круглосуточно что-то происходит. И университет занимает определённое место в жизни города, важное, но такое… небольшое. А Кембридж живёт университетом. В этом году, например, самое важное событие города — это выборы главы одного из колледжей. Я прожила там всего полгода, но уже знаю, кажется, в Кембридже и окрестностях всех или почти всех. Ну и вообще, смена фокуса — это очень… полезно. Да, полезно и правильно!

— Понимаю вас. Я вот значительную часть жизни провёл в гастрольных поездках, а теперь решил это изменить. Вы в курсе, наверное, что я подписываю контракт в «Ла Фениче»? Ну вот, теперь на год у меня будет свой дом в Венеции…

— На год?

— Не уверен, что хочу оставаться здесь надолго. Венеция не всех принимает и не всем подходит. Но вот в качестве, как вы сказали, смены фокуса — о да, она настолько отличается от всего на свете, что трудно придумать лучший вариант.

— А потом что, опять гастроли? Два дня в Люнденвике, три в Нью-Амстердаме, и оттуда в Империю Чинь?

— Не знаю пока. Возможно… Только пока это большой секрет, понимаете? Возможно, следующий контракт будет с Королевской оперой в Люнденвике. Вот только я не хочу жить в столице. Поэтому и спрашиваю вас о Кембридже, нравится ли он вам? И… — тут он взял Полину за руку и чуть наклонился к ней. — И будем ли мы там, в Кембридже, по-прежнему хорошими друзьями, а не только соседями?

— Почему нет? — Полина отобрала руку и пожала плечами. — Но я не загадываю так далеко. Вполне возможно, что через год с небольшим я вернусь в Москву. Кто знает?

Она улыбнулась, надеясь, что улыбка получилась хоть чуточку близкой к понятию «ослепительная», и пошла навстречу идущей по дорожке аббатисе.

— Прошу прощения, что вам пришлось ждать, — сказала она.

— Ничего страшного, — улыбнулась в ответ леди Камилла. — Молитва, мы всё понимаем!

— О нет, дело не в молитве, а в том, что кое-кто считает, что лучше своей настоятельницы знает время для дел и время для покоя, — аббатиса сверкнула глазами на идущую следом за ней старуху в чёрном платке. — Идите в свою келью, сестра Теофилия, и прочтите весь розарий! 34)

________

34) Здесь: Розарий в католической традиции — сочетание устной и мысленной молитвы, совершаемой при помощи четок.

Без единого слова старая монахиня развернулась и запылила подолом чёрной рясы по дорожке. Аббатиса же повернулась к гостям.

— Скажите же, экселенца, вы… сделали какие-то выводы?

— Какие-то — безусловно да, — кивнула леди Камилла. — Но всё же нам хотелось бы поговорить с теми тремя сёстрами, которых вы называли во время нашего прошлого разговора. Если я не ошибаюсь, это Элена, Мария-Эстелла и Франческа. Потом мы бы побеседовали с сестрой Козимой, и, если наши выводы подтвердятся, они будут озвучены.

— Хорошо. Вы хотите говорить в винном погребе?

— Да.

— Хорошо, — повторила настоятельница. — Пойдёмте.

Следуя за ней, Полина дотронулась до локтя Камиллы и спросила очень тихо:

— Выводы?

Камилла кивнула.

— Думаю, да. Думаю, я не ошиблась…

У двери в винный погреб аббатиса вытащила из кармана всё тот же большой ключ и попыталась вставить его в скважину. Но это не понадобилось: дверь качнулась со скрипом, так что стало понятно, что она не заперта.

— Но… Но я запирала, я всегда запираю! — проговорила аббатиса.

— Давайте я войду и посмотрю, что там, — Оттоленги шагнул вперёд и приоткрыл дверь.

Принюхался, покачал головой и шагнул по ступенькам вниз.

Три женщины остались ждать у входа. Полине показалось вдруг, что, несмотря на очень тёплый день и яркое солнце, по её спине пробежал ледяной ветерок.

— Что-то там не так, — пробормотала она.

Аббатиса встрепенулась.

— Я думаю, мы должны войти.

— Подождём ещё минуту, — покачала головой леди Камилла.

И в самом деле, Оттоленги вернулся почти сразу, сердитый, с нахмуренными бровями.

— Надо звонить в городскую стражу, — сказал он. — Простите, мать Октавия, но там… труп. Женщина в рясе монахини, лежит в луже вина.

— Кто? — спросила аббатиса побелевшими губами.

— Не знаю, лица не видно.

— Так нужно посмотреть, может, можно ещё помочь?

Настоятельница сбежала по ступеням. Дамы, переглянувшись, последовали за ней.

Да, во втором зале всё было именно так, как описал Оттоленги: тёмно-красная, почти чёрная лужа на каменном полу, тело женщины в чёрном. Мать Октавия опустилась возле неё на колени, и жидкость окрасила багровым её белую рясу. Осторожно она протянула руку и отвела край платка, закрывавшего лицо. Всмотрелась, вскочила и сделала шаг назад.

— Я не знаю эту женщину! Это… это кто-то совершенно чужой!

Теперь вперёд шагнула леди Камилла. Она зажгла магический фонарик и склонилась над телом, пару мгновений всматривалась, потом распрямилась.

— Полина, посмотрите, вдруг мне померещилось.

Внутренне поморщившись, Полина в свою очередь подошла ближе. Лицо, ярко освещённое магическим светом, казалось очень знакомым, и эта медная прядь, выбившаяся из-под белого платка… Она зашла с другой стороны, пригляделась и выпалила:

— Да это же пропавшая Клотильда фон Эшенбах! То есть… я забыла настоящую её фамилию

— Это и неважно. Но вы правы, это она, — кивнула Камилла. — Теперь давайте выйдем отсюда и вызовем специалистов.

Оттоленги стоял на улице возле крыльца.

— Я связался с полковником Фаббри, — сообщил он сумрачно. — Должны быть минут через двадцать.

— Будем ждать, — с той же интонацией ответила леди Камилла и повернулась к аббатисе. — Скажите, мать Октавия, откуда эта дама могла бы взять рясу и прочие детали облачения?

— Рясу и прочее — в прачечной, например. Сёстры стирают два раза в неделю, но, даже если там не было ничего чистого, могла взять и ношеную. Но вот нагрудный знак… — настоятельница покачала головой. — Знак Великой Матери у каждой свой, сёстры с ним не расстаются. Его носят под одеждой, как можно ближе к телу. И у каждой монахини он немного другой. У меня вот кипарисовый, привезён с острова Патмос.

Она вытащила из-под рясы круг из тёмного дерева, на котором сиял янтарный косой крест.

— А у… той женщины какой?

— Серебряный с перламутром. И я точно знаю, что он принадлежал Франческе, я сама его подарила!

— Вот как, знак, принадлежавший Франческе… — леди Камилла нахмурилась. — Ряса не опознаваема. Может быть, что-то еще заметили? Кольца, ногти, обувь?

— М-м-м… Туфли? Да, конечно, туфли! — аббатиса вдруг оживилась. — Утром сестра Франческа мыла полы и подоткнула рясу. На ней были поношенные башмаки из коричневой кожи со шнурками. Я еще заметила, что один из шнурков порвался, и велела ей поменять, пока не упала и нос не расквасила. А у этой… — она кивнула в сторону подвала. — У нее черные туфли, и, как мне показалось, дорогие. И еще размер!

— Что размер?

— У Франчески почти детская ножка, тридцать третий размер, не больше. А те чёрные туфли показались мне очень большими.

— Я посмотрю, — Оттоленги шагнул к двери в погреб.

— При всём уважении, синьор, как вы сможете определить размер женской обуви?

Леди Камилла говорила вроде бы и серьёзно, но уголки её губ дрогнули.

Оттоленги потёр нос.

— Ладно, сознаюсь… Только имейте в виду, это страшная тайна! У моей старшей сестры и её мужа сеть магазинов обуви по всему Лацию, а сейчас уже и за его пределами. Так что этому фокусу я обучен с детства!

Он скрылся за дверью и через пару минут вернулся со словами:

— Сороковой!

— Со-ро-ко-вой… — повторила Камилла.

Полина повернулась к аббатисе:

— Когда вы видели сестру Франческу, в какое время?

— Ну-у… Это было вскоре после третьего часа, то есть, в начале десятого утра. Пятнадцать или двадцать минут десятого. Франческа переоделась после молитвы в старую одежду и собиралась мыть трапезную, — мать Октавия прикрыла глаза, вспоминая. — Я выходила из трапезной, потому что задержалась за разговором с сестрой Терезой, кухаркой, а Франческа принесла ведро с тёплой водой и как раз подтыкала подол. Мы минуту поговорили, и я ушла. Больше сегодня я её не видела.

— Так, а тело мы обнаружили?.. Карл?

— В половине двенадцатого, — ответил Оттоленги, погружённый в свои мысли.

— То есть, за два с небольшим часа лжебаронесса проникла в монастырь, увела куда-то подальше сестру Франческу, привела её в бессознательное состояние, сняла знак, переоделась и пришла в винный погреб. Какая… активная женщина! — покачала головой Полина.

— Вы не учитываете, что ещё она должна была стащить рясу из прачечной, — добавила Камилла.

— Интересно, где же она скрывалась эти дни? Надо спросить Фаббри, может быть, им удалось это выяснить? Где он, кстати? — Оттоленги взглянул на часы. — Обещал быть через двадцать минут.

— Мне кажется, я могу предположить, где она скрывалась, — внезапно сказала аббатиса. — Вы помните, я говорила о том, что дальний подвал переходит уже в катакомбы? Вот в этих ходах могла спрятаться небольшая армия, не то, что одна женщина.

Брови Камиллы поднялись даже чуть выше, чем могла себе позволить истинная леди.

— Но, мать Октавия, она же не могла обходиться без еды несколько дней!

— Кухню никто не запирает, — пожала та плечами. — Вчера сестра Тереза мне пожаловалась, что пропал большой кусок сыра, хлеб, да и жареной рыбы стало меньше, но мы грешили на… Ну, неважно, на одну из сестёр. Она очень голодала в детстве, и до сих пор иногда вдруг ей кажется, что кормить больше не будут.

— Несколько дней в подземелье, с куском хлеба и сыром? И это добровольно? — Оттоленги содрогнулся. — Похоже, что этой женщине что-то было очень нужно в вашем монастыре, и это не пропавшая статуэтка. Что-то ещё.

— Статуэтка была самым ценным, что имелось в этой обители. И, если нам её вернут из мастерских семьи Морозини, она и останется самой большой нашей ценностью, — твёрдо ответила аббатиса.

— Кстати, нет ли оттуда каких-то вестей? — леди Камилла прищурилась, глядя куда-то вдаль. — Мне отчего-то кажется, что происходящие события относятся не только к монастырю…

— А может быть, и не столько к монастырю, сколько к внутривенецианским конфликтам интересов, — Оттоленги позволил себе перебить даму, чего она даже не заметила, потому что услышала неожиданное. — Знаете ли вы, кому принадлежит эта земля?

Он притопнул по камням тропинки каблуком элегантной туфли.

— Конечно, — ответила мать Октавия чуть удивлённо. — Прежняя настоятельница передала мне все документы, в том числе и договор о бессрочной аренде земли. Семья Кандиано, очень старый род, из него вышли три дожа в самом начале существования Венеции. Но сейчас членов этой семьи почти и не осталось, только старый Кристофоро и его внук, не помню имени. Они живут в своём старом палаццо, если он ещё не развалился, получают от монастыря ежемесячно сто дукатов, и раз в году благословение Великой Матери. Провернуть какую-то интригу… Вряд ли они бы могли. Да и ради чего?

— Внука зовут Клаудио, — сообщил Оттоленги. — И он очень, очень амбициозный молодой человек. Мне кажется, он знает, что в любом договоре есть слова мелким шрифтом, которые и являются самым важным в нём.

— Мелким шрифтом? — повторила аббатиса беспомощно.

— Угу, именно. И в том самом договоре, который вы получили от предшественницы, говорится, что в случае официального банкротства монастыря он будет расформирован, а земли, здания и вся собственность вернутся в род Кандиано.

— Ой, — только и смогла произнести аббатиса, опускаясь на скамейку.

— И ещё, — продолжал Оттоленги. — К какой семье принадлежала ваша предшественница?

— Торнабуони.

— Ну вот, а Кандиано всегда держали сторону их противников. В частности, женой старого Кристофоро была Лючия Фабриччако, а невеста уже упомянутого амбициозного молодого человека — из семьи Корнаро. На члена семьи Торнабуони они чихнуть не смели, а с вами им куда проще. За вами, мать Октавия, нет клана… Нет-нет, не сверкайте на меня глазами! Вы же помните, я ваш друг. И лично не заинтересован в каком-либо имуществе вашей обители, разве что баночку мёда куплю.

— За мной есть клан, — хрипло ответила мать Октавия. — И, если всё так, кое-кого ждёт неприятный сюрприз.

Полина уже приготовилась услышать очередную порцию совершенно ненужных ей, но таких увлекательных чужих секретов, но в этот момент в конце дорожки показались знакомые фигуры. Гранд-майор Фаббри и его племянник прибыли расследовать подозрительную смерть.

— Ой, почему-то мне кажется, что гранд-майор не будет рад нашей новой встрече, — шепнула Полина.

Леди Камилла согласно улыбнулась краешком губ.

И в самом деле, когда старший Фаббри увидел четверых, стоявших возле двери в винные подвалы, на лицо его появилось сложное выражение, сочетавшее досаду, почтение и некоторый… скажем вежливо, испуг.

— Такое впечатление, что с вашим приездом в наши края число правонарушений здесь резко повысилось, — сказал он с досадой. — И снова мы встречаемся на месте преступления!

— Скорее, рядом с местом преступления, — пожал плечами Оттоленги. — Мы, как законопослушные граждане, обнаружив… то, что обнаружили, немедленно вышли оттуда.

— Ну, хорошо! Гвидо, пойдём, посмотрим, что там такое. С вас, синьоры, пока снимет показания сержант Лукани.

— Минуточку, господин гранд-майор! — высокий мужчина в штатском, прибывший вместе с городской стражей, придержал Фаббри за плечо. — Прежде всего нужно снять аурограмму с двери, потом можно входить внутрь.

— Можно подумать, у вас нет наших аур! — пробурчал гранд-майор, однако остался стоять на месте.

Много времени, впрочем, это не отняло. В чемоданчике эксперта оказалось всё, что нужно, и уже через пять минут он коротко кивнул обоим Фаббри.

— Сюда можно входить. Я следом за вами, проверю следы аур внутри.

Бритоголовый, широкий как шкаф сержант активировал записывающий кристалл и стал задавать вопросы леди Камилле. Вопросы были стандартные, и Полина особо к ним не прислушивалась. Она пыталась расслышать хоть что-то через толстую дверь винного погреба, потому что уверена была: найденное тело и разлитое по полу вино — это совсем не всё. Что-то должно быть в дальних подвалах, куда она даже не заходили ни разу, без этого картинка получается неполная.

И дождалась.

Сержант Лукани только закончил опрашивать леди Камиллу, как не раз уже помянутая в этом рассказе дверь распахнулась, и наружу вышел лейтенант Фаббри, несущий на руках хрупкую женщину в чёрной рясе. Лукани жестом фокусника достал откуда-то и развернул прямо на газоне кусок чего-то вроде брезента, и лейтенант аккуратно положил туда монахиню.

— Ох, Единый! — аббатиса прижала руки ко рту. — Франческа! Она… жива?

— Жива, просто без сознания, — кивнул лейтенант. — И ещё, судя по всему, очень замёрзла. Нужны одеяла, пледы…

— Сейчас!

В чём нельзя было отказать матери Октавии, так это в умении организовать действия окружающих. Очень скоро на том же многострадальном газоне стоял шезлонг (у Полины мелькнула крамольная мысль, зачем бы оказался шезлонг в монастыре, славящемся своим аскетизмом), и в шезлонге расположили сестру Франческу, укутав её со всех сторон. Низенькая полненькая монахиня, сущий колобок с виду, водила над Франческой руками, что-то неслышное бормоча, и от её ладоней лился несильный, но явственный свет.

— Ого! — с удивлением произнесла леди Камилла. — У них и маг жизни есть среди сестёр! Неслабо…

Полина же, не отрываясь, глядела на родимое пятно размером, наверное, с половину ладони, уродовавшее правую щёку женщины и заползавшее на подбородок. «Как мог отец, родной отец, решить, что операцию делать не нужно? Он же испортил ей жизнь совсем, полностью! Вот убила бы такого! Или размножаться запретила. И туда же, на Единого ссылается, мол, лечиться — это грех …»

Франческа же глубоко вздохнула и открыла глаза; они оказались большими и голубыми, и вообще Полина поняла вдруг, что, если игнорировать пятно, то женщина очень красива. Целительница стряхнула руки и сказала аббатисе.

— Ей немедленно дайте горячего чаю, лучше даже с ложкой бренди, и вызывайте медиков из клиники, нужно госпитализировать и обследовать. Мне — полить на руки и тоже чаю.

Аббатиса кивнула.

— Говорить ей можно? — спросил гранд-майор.

Целительница смерила его взглядом.

— Пять минут, не больше.

— Я… могу говорить, — прозвучал тихий голос Франчески. — И хочу рассказать, потому что боюсь, мне это всё померещилось.

— Что же, сестра? — ласково спросила её маг жизни.

Франческа подняла на неё взгляд, и всё время, пока говорила, смотрела неотрывно, словно это круглое лицо в мелких морщинках было единственным, что держало её на свете.

— Я видела себя, понимаете? Моё лицо, точь-в-точь такое, как я вижу каждое утро, когда умываюсь. И пока я смотрела сама на себя, это… — она коснулась родимого пятна. — Это исчезало. Выцветало, пока не пропало совсем. А потом вдруг темнота — и я уже вижу вас, сестра Августа. Но между видением и темнотой было ещё что-то, только я уже забыла… Что-то очень важное.

— Вспомните потом, дорогая моя, а сейчас спите! — целительница коснулась лба сестры Франчески ладонью.

Глаза той закрылись, и тело, до этого напряжённое почти до судороги, обмякло.

— Постойте, как так — спите? — воскликнул гранд-майор. — Мне же нужно её опросить!

Племянник взял его за локоть и что-то прошептал на ухо. Старший Фаббри вздохнул, вытер лоб платком и поинтересовался ворчливо:

— Медиков вызвали?

ГЛАВА 14,

в которой выясняются неожиданные стороны жизни монастыря

Суета вокруг пострадавшей сестры Франчески продолжалась ещё довольно долго. Маги-медики сделали экспресс-анализ крови и проверили ауру на повреждения, провели общий осмотр, поддержали организм магически и лекарственно… Словом, проделали всё, что только было можно в полевых условиях. Полина смотрела с интересом, леди Камилла о чём-то тихо разговаривала с Оттоленги, гранд-майор Фаббри скрипел зубами, словом, каждый был при деле.

Наконец старший выездной группы просмотрел результаты анализов и кивнул двум дюжим медбратьям, похожим, как горошины из одного стручка. Те переглянулись, посмотрели на складные носилки и синхронно пожали плечами. Потом один из близнецов осторожно подхватил Франческу на руки, второй забрал носилки, и они отправились в сторону монастырских ворот, где ожидал их экипаж скорой помощи. Маг-медик повернулся к гранд-майору.

— Пострадавшую мы забираем. На данный момент единственное, что было обнаружено из повреждений — это следы удара по голове, в затылочной области. Или, возможно, головой обо что-то при падении, это уж вы решайте. Удар, к счастью, прошёл вскользь, поэтому женщина только потеряла сознание, ну, и кровотечение было довольно обильное. Анализ крови чистый, то есть, отравления не было. Аурограмма также не показывает других травм. Письменное заключение получите сегодня к вечеру. Засим — честь имею!

Коротко поклонившись, он быстрым шагом направился вслед за коллегами.

Гранд-майор покосился на дам и длинно выдохнул — Полине показалось, что он проглотил несколько не вполне цензурных выражений, — потом повернулся к своим подчинённым.

— Сержант Лукани, двоих — в клинику, охранять пострадавшую. Лейтенант, осматриваем помещения, и внимательно, ни одного сантиметра не пропускаем! Мать Октавия, прошу простить, но ещё пару часов мы тут будем маячить.

— Понимаю, дорогой синьор Фаббри, понимаю… Я скажу кухарке, чтобы для вас и ваших подчинённых сделали кофе и бутерброды.

— Позже, матушка, позже, — вздохнул Фаббри. — Сначала работа, потом удовольствия, это наш семейный девиз!

И с этими словами он скрылся за всё той же дверью винного погреба. Аббатиса повернулась к гостям.

— Извините, что вам пришлось потратить на всё это столько времени…

— Ничего страшного, — леди Камилла улыбнулась одними уголками губ. — Наша договорённость перестала быть актуальной, раз уж к делу подключилась городская стража?

Улыбка аббатисы была зеркальной, тоже одна видимость.

— Да, боюсь, утаить шило в мешке уже не удастся. Я зря потратила ваше время…

— Ничего, — повторила Камилла, глядя на неё в упор. — А теперь мне всё же хотелось бы знать, что именно вы от нас скрыли? Будем считать эту информацию платой за беспокойство.

Аббатиса прикусила губу.

— Хм… Тогда давайте и в самом деле выпьем кофе — думаю, в моём личном садике нам будет удобно. Следуйте за мной!

Она резко развернулась, так, что подол рясы взметнулся, подобно мушкетёрскому плащу, и пошла по дорожке от винного погреба куда-то за ряды фруктовых деревьев. Помедлив лишь мгновение, гости отправились следом: леди Камилла, за ней Полина, и замыкающим — Карл Оттоленги.

Личный садик матери-настоятельницы скрывался за живой изгородью из вьющегося шиповника и ежевичных плетей, и хорош был сказочно, хотя и невелик. Здесь уже вовсю цвели розы и красные маки, набирали бутоны азалия и гибискусы… Под развесистым, старым кусом гибискуса стояла скамейка со столиком возле неё, на котором уже ждал кофейник, чашки и прочее, что было нужно. Полина почувствовала, что, оказывается, ужасно проголодалась. Посмотрела украдкой на часы — да нет, вроде завтрак был не так и давно. «Ну, значит это от обстановки, — решила она. — Нервный жор, как это бабушка называет. Вот и славно, вон ту булочку с кремом я прекрасно съем, просто потом проплыву в бассейне не шесть кругов, а десять!». И, дав себе такой зарок, она немедленно сцапала приглянувшуюся булочку.

Когда первая чашка кофе была выпита, и безмолвная монахиня заменила кофейник на полный, аббатиса разлила всем новую порцию и вздохнула.

— Видите ли, дело в том, что основной доход нам приносят не вина и не мёд.

— Это-то понятно, — хмыкнул Оттоленги. — Чтобы такую территорию содержать да налоги с неё платить, да весь ваш… женский коллектив кормить-поить и одевать, никакого мёда не хватит!

— Налоги, да… А ещё здания, которым по шесть-семь сотен лет, и в которых до меня даже водопровод и канализацию провести не удосужилисссссь, — буквально прошипела аббатиса. — Поэтому мы делаем вино. А ещё оказываем определённые услуги венецианским семьям.

— Какие же?

— Я попрошу вас дать клятву, — ответила аббатиса очень твёрдо. — Без этого ничего не могу рассказать.

Леди Камилла пожала плечами.

— Лично меня это не смутит. Я уже говорила, за мою жизнь на мне повисло такое количество клятв, что иногда мне кажется, меня под ними не видно!

— Я согласна, — сказала Полина, умирая от любопытства.

Оттоленги просто кивнул.

Когда кровь, огонь и холодное железо сыграли свою роль, мать Октавия разгладила ладонями свою рясу и заговорила.

— Как я сказала вам сегодня, за моей спиной есть клан, хотя я и незаконнорожденная. Мой отец — Джино Контарини дель Лецце, младший кузен нынешнего главы клана, Руджеро Контарини. К сожалению, он погиб за полгода до моего рождения, был убит на улице. Пожениться они с мамой не успели, она была не венецианкой — римлянкой, из купеческой семьи Фельтро, и после гибели отца она уехала в родной дом. Потом… — она махнула рукой. — Неважно, что происходило в Риме, там всё это и осталось. Важно, что в конце концов я оказалась здесь в качестве настоятельницы этого монастыря. Сорок с небольшим монахинь, старые стены, здания, в которых почти невозможно жить, и гектары земли, с которой нужно платить, пусть небольшой, но налог. Вот тогда я пошла к Руджеро Контарини и предъявила доказательства своего происхождения.

— А они были? — Полина слушала с горящими глазами, и даже не поняла сразу, что её вопрос прозвучал грубо; когда сообразила, ойкнула и покраснела.

Впрочем, аббатиса не обиделась. Она пожала плечами и продолжила рассказ.

— Да, доказательства у меня были. Руджеро готов был провести официальную церемонию введения меня в род, но я подумала и отказалась. Зачем? Семьи у меня уже не будет, я дала слово Великой Матери, а жить просто приживалкой, бесполезной тётушкой? Нет, я осталась здесь, а род Контарини помог мне с модернизацией зданий. Кроме того, время от времени я принимаю участие в решении некоторых сложных задач. Например, сейчас здесь, в монастыре живёт девушка, которая через восемь дней выйдет замуж за старшего внука мессера Руджеро, будущего главу рода.

— Кронпринца, так сказать, — кивнула леди Камилла. — И по каким-то причинам свадьбу эту не хотят афишировать.

— О да! Вы ведь в курсе вечного противостояния кланов Контарини-Торнабуони и семей Фальер, Корнаро. Леоне и Фабриччако? Так вот, сейчас это противостояние обострилось до почти войны. Некое изобретение, на которое заявляет права семейство Леоне, было активно использовано в новом изделии верфей Контарини. И Руджеро боится, что на свадьбе противники не ограничатся только шутихами и салютом…

— То есть, свадьба будет втихую?

— Нет, конечно! Всё пойдёт по старинному протоколу: обеты в храме Ниалы, лодка, на которой молодые должны проплыть вдвоём от храма до дома Ка’Контарини, бал и ужин. Просто молодой человек и его жена прямо из храма порталом перейдут… куда-то. Лодка поплывёт пустой, а на балу их заменят люди из службы безопасности рода под личинами. Но по тому же протоколу девушка должна провести две недели перед свадьбой в доме, принадлежащем семье жениха, хотя бы номинально. Поэтому синьорина Ауранта Орсини ди Монтеротондо ждёт дня свадьбы здесь.

— Орсини? — леди Камилла приподняла бровь. — Мессере Руджеро знает толк в родственных связях…

— И вам за это платят? — рубанул сплеча Оттоленги.

— И нам за это платят, — с достоинством склонила голову аббатиса. — За это, а также за некоторые другие услуги семьям, которые не находятся с Контарини в противостоянии.

Полина хотела спросить, как же скрывают присутствие совершенно посторонней женщины в небольшой общине — сорок с небольшим монахинь, да они уже друг друга должны не глядя узнавать! Но посмотрела на леди Камиллу и не стала, очень уж задумчивый был у подруги вид…

Камилла прикусила губу, постучала кончиками пальцев по столу, покрутила чашку на блюдце… словом, всячески показала, что размышляет, и размышляет глубоко. Наконец она посмотрела на аббатису и спросила ласково:

— Мать Октавия, чего вы от нас хотите на самом деле? Вы же понимаете, что историю с порчей вина теперь не удержать, она вылетит, как птица из распахнутой клетки. Пусть даже оба Фаббри и удержат языки за зубами, но здесь были рядовые стражники, медики, водители…

— Понимаю, — не смутившись, ответила аббатиса. — Более того, нисколько не сомневаюсь, что историю с лжебаронессой фон Эшенбах стража раскопает до самого донышка. Гранд-майор, может быть, и не самый острый карандаш в коробке, но зато славится бульдожьей хваткой. А его племянник — весьма разумный молодой человек. Тьма с ним, с испорченным вином. Мне важно теперь узнать, кто из моих сестёр решил плюнуть в руку, которая их кормит.

— Наказывать будете?

— Это само собой, как же без этого! Но есть и ещё кое-что… Во-первых, вредительница может точно так же испортить и следующую партию вина, и что, опять выливать? Во-вторых, я желаю знать причину, понимаете? Все, кто поселился здесь, все сёстры пришли не оттого, что так истово верят и желают служить Великой Матери. Они искали спасения от тяжёлой жизни, жестокости родных и других обстоятельств, с которыми не могли справиться. Все их истории известны мне в подробностях. И если одна из них решила помочь уничтожению монастыря, я должна знать — почему?

— Понимаю вас, — кивнула леди Камилла. — Вы хотите, чтобы мы с ними поговорили и попытались оценить, так сказать, вчуже?

— Да, — тяжело уронила аббатиса.

— Хо-ро-шо, — проговорила Камилла по слогам. — Начнём вот с чего: вы говорили, что порча вина была магической. Это мнение не изменилось?

— Нет.

— Вам удалось установить, какое именно магическое действие оказало такое влияние?

— Я… не уверена, что это вообще возможно.

— Можно попробовать рассчитать, — вмешалась в разговор Полина. — Только нужно для начала решить, можно ли рассчитывать на энолога… сестра Элена, кажется? И на сестру Козиму, которая проводила первичный анализ. Собственно говоря, — она увлеклась, как всегда, когда говорила о любимом предмете, — нам даже не нужно знать конкретные детали воздействия. Нас интересует только одно: тот, кто портил вино, должен быть магом? Или достаточно амулета?

— А тут даже рассчитывать не надо! — подключился Оттоленги. — Сколько бутылок вина испортили?

— В первый раз — сто двадцать бутылок, двадцать ящиков, сто восемьдесят литров. Во второй, уже после нашего разговора — баррик[34]. Он был полон, двести двадцать пять литров, и мы планировали разлить вино по бутылкам через две недели.

— То есть, два магических воздействия, достаточно сильных, чтобы захватить большой объём. Скажите, мисс Майнд, — он неожиданно повернулся к Полине. — Вы не помните, какие материалы ослабляют магическое воздействие?

— М-м-м… Орихалк, надо полагать, не имеется в виду? Если я правильно помню, из металлов — свинец и алюминий, из минералов — обсидиан, плюс некоторые виды стекла. Хрустальное — совершенно точно, как раз за счёт содержащегося в нём свинца. Но я не думаю, что винные бутылки тут делают их хрусталя!

— Нет, конечно, — фыркнула аббатиса.

Оттоленги махнул рукой, словно отметая возражения.

— Можете мне поверить, даже самое обычное стекло является защитой от магии. Слабой, но защитой. Значит, чтобы магически воздействовать на вино в бутылках, нужно было приложить больше силы… процентов на двадцать, если я правильно помню.

— Хорошо, предположим! — мать Октавия не выдержала. — Что вы хотите этим сказать?

— Что амулет такой ёмкости стоил бы куда дороже, чем весь этот винный погреб, вместе взятый!

— Я поняла, — леди Камилла успокаивающе похлопала аббатису по руке. — Вы хотите сказать, что всех монахинь, не обладающих магической силой, мы априори можем исключить из списка? Превосходно. Мать Октавия, много у вас таких?

— Много, — ответила та, успокаиваясь. — магов, даже слабых, в монастыре одиннадцать. Двенадцать, если считать меня.

— Вот и замечательно. Тогда мы сделаем так: вы составите список этих сестёр и добавите к нему их краткие характеристики: как давно здесь, почему ушла от мира, размер резерва, стихия, с кем враждует из сестёр. Нет-нет, я совершенно не настаиваю! — Камилла предупреждающе подняла ладонь — Если вы хотите сохранить всё это в тайне — ваше право. Тогда мы сейчас попрощаемся с вами и поедем в отель обедать. В конце концов…

Аббатиса перебила её.

— Я напишу и пришлю всё это в ваш отель. Спасибо, экселенца, вы совершенно правы: не та ситуация, чтобы хранить заплесневелые секреты.

— Тем более, что мы дали клятву, — тихонько добавила Полина, время от времени всё ещё потиравшая затянувшийся порез на ладони.

Уже когда они сели в экипаж, понесший их в отель, навстречу изысканному обеду, тёплому бассейну и прочим нехитрым маленьким радостям, Полина спросила:

— Синьор Оттоленги…

— Мы же договорились, что вы зовёте меня по имени! — мягко прервал её Оттоленги. — Скажите: Карл!

— Хорошо, Карл, — кивнула она. — Так откуда вы так хорошо знаете свойства стекла?

Он хмыкнул.

— Вы не представляете себе, какой только ерунды не узнаёт тот, кто служит в театре! В одном из спектаклей, даже не помню уже в каком, мой персонаж должен был петь дуэт с героиней как бы через стену из радужного стекла. Режиссёр, большой любитель всего самого модного, решил, что это будет символизировать разделяющие их обстоятельства…

— И что?

— И то, что голоса, усиленные собственной магией исполнителей, дают совершенно особенный эффект. А если в дуэте у звуков нет возможности слиться, то… в общем, получается, как с тем вином. Становится плоским, обыденным. Понимаете?

— Кажется, да, — Полина кивнула.

Леди Камилла поинтересовалась:

— И что, режиссёр настоял на своём? Пели через стеклянную перегородку?

— Кто ж ему даст? — фыркнул Оттоленги. — Когда продюсер узнал, сколько будет стоить эта штука, он сменил постановщика!

***

После обеда Оттоленги куда-то тихо исчез, не сказав ни слова. Леди Камилла посмотрела на зевающую Полину и предложила:

— Час-полтора мы можем отдохнуть, пока солнце активное, а потом перебраться к бассейну. Как вы на это смотрите?

— С энтузиазмом! — бодро ответила она, и снова зевнула.

Это самый час Полина честно проспала. Вообще всю неделю пребывания на термальном курорте она себе удивлялась: куда делась бодрая и требовательная преподавательница, не дававшая покоя ни студентам, ни коллегам? Откуда вылупилась, каким образом «профессора Интеграл» заменило это вялое, сонное существо? Собственно, именно с этой мыслью она и проснулась, увидев себя во сне гусеницей, хлопающей длинными ресницами и покуривающей кальян. Поудивлялась всплывшему образу и пошла умываться.

Откуда-то взявшееся дурное настроение будило тёмное воображение, подстёгивало его, заставляло говорить глупости. Полина это за собой знала. Знала и способы борьбы с этим самым настроением.

Она умылась холодной водой и приняла контрастный душ. Потом выбрала самый эффектный купальник и самое яркое парео. Обвязала тулью широкополой соломенной шляпы шёлковым шарфом в цвет парео. Посмотрелась в зеркало, намазалась кремом от солнца и подкрасила глаза — совсем чуть-чуть, и старательно закрепила тушь и карандаш магически. Надела купальник, обмоталась парео, устроила на макушке шляпу и снова посмотрелась в зеркало.

Прислушалась: настроение явно стало лучше.

— Вот и славно, — сказала Полина своему отражению. — Вот и молодец. Теперь забираем Камиллу и идём к бассейну.

В ответ на стук в дверь леди Камилла её чуть приоткрыла и спросила:

— Что, уже пора? Отлично! Тогда идите, я сейчас за вами последую.

Пожав плечами, Полина спустилась к бассейну, бросила сумку на шезлонг, рядом с которым красовалась табличка с её фамилией и именем, и ослепительно улыбнулась юноше, состоящему при бассейне.

— Нико, попросите сделать мне большой холодный коктейль! М-м… «Беллини», пожалуй!

— Да, синьора, нам как раз только что доставили белые персики?

— Это замечательно!

Когда леди Камилла спустилась вниз, Полина уже успела проплыть по бассейну два круга, вытереться и выпить коктейль, и сидела в шезлонге, старательно читая «Ежеквартальное обозрение достижений прикладной математики». Впрочем, статья оставалась открытой на первой странице.

— Я получила краткие досье от аббатисы, и решила, что этих сведений мне мало. И кое-что узнала, — сказал Камилла, едва усевшись.

— О чём?

— Обо всём!

Полина хмыкнула:

— Кое-что обо всём — это много… Расскажете?

— А для чего же я, по-вашему, разослала сто тысяч магвестников и получила двести тысяч ответов? Впрочем, мы сделаем совсем не так. Вот, держите, — она достала из сумки ворох разноцветных листков бумаги и сунула в руки Полине. — Почитайте, а я окунусь. Думаю, я успею проплыть три круга.

— Даже четыре, — кивнула мисс Майнд, автоматически выравнивая листки в аккуратную стопочку.

Следом за возвратившейся Камиллой шёл всё тот же Нико с подносом, на котором стояло блюдо с фруктами, два высоких запотевших стакана с коктейлями и вазочка с орешками. Полина не обратила внимания ни на подругу, ни на доставленные следом маленькие гастрономические радости. Взгляд её был устремлён куда-то в пространство, а губы плотно сжаты. Разноцветные листочки, разделённые на две стопки, лежали на её коленях поверх «Ежеквартальника».

— Вы прочли? — поинтересовалась леди Камилла, устраиваясь поудобнее.

— Да.

— И что скажете?

— Вы превзошли сами себя, добыв столько данных за столь короткое время.

— И это всё?

Полина взяла в руки верхний листок из левой стопки.

— Итак, начнём с аббатисы и её маленьких секретов. В присланном ею списке, как и ожидалось, двенадцать имён монахинь. Мы знаем из них трёх, включая саму мать Октавию. Думаю, если бы аббатиса хотела добиться банкротства монастыря, она сделала бы это каким-нибудь более простым способом, поэтому пока что оставим одиннадцать сестёр. Для начала, что могло послужить причиной для того, чтобы монахиня стала вредить монастырю?

— Месть или деньги, — тут же ответила Камилла.

— Совершенно верно. Месть или деньги. Если дело в мести, то это должно быть между аббатисой и монахиней, и посторонние сюда не включаются. В той информации, что вы получили, я не обнаружила никаких намёков на то, что в прошлом одной из этих женщин было что-то, требующее отложенной на долгое время мести.

Камилла кивнула.

— Именно так. Отложенной на долгое время. На мой взгляд, если месть откладывают надолго, то разорением монастыря уж никак бы не ограничились, это не личная беда. А месть — дело личное.

— Хорошо. Значит, деньги, — Полина взяла несколько листочков, лежавших сверху. — Для того, чтобы сговориться с кем-то, кто готов оплатить банкротство монастырского хозяйства, наша сестра Икс должна была с этим кем-то встретиться, так? По коммуникатору такое не обсудишь, да я и не уверена, что сёстрам позволено иметь коммуникаторы. Вот эти шесть женщин ни разу за последние несколько лет не выходили за ворота обители, — листочки полетели в распахнутую пасть пляжной сумки. — Остаются пять, которые более или менее постоянно бывали в Падуе, в Венеции или хотя бы в Абано Терме. Сестра Козима, — жёлтый листок. — Сестра Маргарита, — голубой. — Сестра Ювеналия, — светло-сиреневый. — Сестра Теофилия, — розовый. — Сестра Элена, — зелёный. — Ваши соображения?

— Для начала я бы убрала из этого пасьянса Теофилию, — сказала леди Камилла. — Мы с вами её видели, если помните. Ей далеко за восемьдесят, и у неё нет никакой родни. Монастырь обеспечивает её крышей над головой, тарелкой супа и рюмочкой ликёра, одеждой и какими-никакими развлечениями. И в Падую к медикам она ездила не одна, а в сопровождении сестры Элены, у которой там были свои дела.

— Согласна! — и Полина отправила розовый листок к его отвергнутым собратьям. — На мой взгляд, туда же можно отправить сестру Козиму.

— Обоснуйте! — со смехом Камилла взяла жёлтый квадратик.

— Во-первых, мы теперь знаем, что у неё нет родственников. Во-вторых, в монастыре она уже больше тридцати лет, со своих восемнадцати. Постриглась после гибели жениха, — Полина добросовестно повторяла сведения из магвестника. — И пришла сразу сюда, в обитель Великой Матери в Пральи. То есть, это для неё дом родной, другого она, я думаю, не помнит уже. Возможно, Козима могла бы смертельно обидеться на настоятельницу и попытаться её подсидеть, но не прекратить существование монастыря. И ещё один момент, на мой взгляд, немаловажный: у сестры Козимы есть два увлечения, пчеловодство и алхимия. По алхимии она не только курс в Падуе прошла, она докторскую степень получила! Статьи регулярно публикует по обеим темам, последняя, о роении пчёл, вышла неделю назад. По-моему, ей просто некогда интриговать…

— Согласна, — леди Камилла аккуратно отложила листок с именем сестры Козимы. — И у нас остаются трое: Маргарита, Ювеналия и Элена.

— Сестра Маргарита, — Полина задумчиво рассматривала голубую бумажку. — Она занимается снабжением монастыря всеми продуктами, которые они не производят сами, тканями для одежды и постельного белья… Ого, это получается, что они ещё и одежду себе шьют сами?

— Конечно. Праздные руки угодны Тёмному, знаете ли!

— Ну-у… В этом есть логика, не буду спорить. Значит, сестра Маргарита бывает в Падуе примерно раз в квартал, и ещё дважды в месяц посещает несколько хозяйств по соседству, закупает мясо, птицу, рыбу… В общем, еду. Знаете, я бы и её убрала из числа подозреваемых. Она же никогда и никуда не ездит одна! Всякий раз берёт с собой кого-то из молодых монахинь… Кстати, а почему они не попали в список?

— Попали. Одна из них, сестра Ювеналия, обладающая магией воздуха и воды. Остальные не маги.

— Ага, значит, сестра Ювеналия… — небрежно сунув голубой листок в стопку уже неинтересных, Полина подхватила оставшиеся, сиреневый и зелёный. — И сестра Элена, о которой аббатиса говорила нам, что она энолог. Профессиональный энолог, интересующийся местной эндемичной лозой, — она перевела взгляд с сиреневого листка на зелёный, с зелёного на сиреневый… — Послушайте, Камилла, а может быть, этого довольно? Вот, из сорока вариантов осталось два, думаю, дальше мать Октавия и сама решит, кто виноват и что делать!

Леди Камилла улыбнулась. Она и сама хотела это предложить, просто Полина успела сформулировать первой.

— Согласна. Сейчас отправлю ей магвестник, и выкинем из головы монахинь, вино, пчёл и конкуренцию великих кланов.

Впрочем, «сейчас» растянулось на долгие двадцать минут. Полина успела ещё раз окунуться в бассейн, попользоваться всякими подводными массажными струями, походить по гальке внутри контрастных бассейнов, а леди Камилла писала, перечитывала, хмурилась, отбрасывала черновики… Наконец пятый вариант был признан ею удовлетворительным. Она дождалась, пока Полина вытрется и растянется на шезлонге, и протянула ей листок.

— Посмотрите?

— Зачем? Я уверена, что вы написали всё идеально, иначе быть не может.

— Тогда я отправляю?

— Ага…

Магвестник исчез из виду. Камилла проводила его взглядом и стала собирать разноцветные листочки.

— Что же, — она держала в руках всю кипу и словно взвешивала её. — Это отправляем в мусорное ведро?

— Ни в коем случае! — Полина резко села и забрала бумаги. — Сохраним. Не знаю, закончилась ли эта история, если да — выбросим накануне отъезда. А пока… пока я уберу это в сейф.

Леди Камилла пожала плечами.

— Как скажете. А теперь ответьте мне на один важный вопрос: не хотите ли вы завтра съездить в Венецию?

— М-м-м… В Венецию с целью или просто так погулять?

— Лично мне остро необходима новая шляпка. Это цель, — сдвинув брови, ответила Камилла. — А погулять мы можем, например, в галерее Академии. Или взять гондолу и покататься по каналам. Или отправиться на лодке на рыбный рынок и там пообедать.

— Тогда я предлагаю такой план: начать с покупок и отправить всё, что найдём нужного, сюда в отель. Потом взять гондолу, прокатиться по каналам, доплыть до рыбного рынка и пообедать. А уже после обеда отправиться смотреть картины. Принимается?

— Безусловно!

И они дружно рассмеялись, словно услышали слегка неприличную шутку.

***

Разумеется, Карл Оттоленги не стал бы исчезать, если бы не обстоятельства непреодолимой силы. Одно-единственное обстоятельство, зовущееся монсиньор Паоло Гвискарди. Магвестник от монсиньора прилетел буквально за несколько минут до обеда. Карл развернул его, прочитал и поморщился: все планы летели псу под хвост. Впрочем… похоже было, что Гвискарди и впрямь требовалось с ним встретиться, даже буквы в послании показались Оттоленги требовательными и нервными одновременно, даром что писал письмо секретарь.

«Уважаемый синьор, прошу вас прибыть в мой рабочий кабинет сегодня между четырьмя и пятью часами. Всецело ваш, Паоло Гвискарди, архиепископ Венеции, Фриули и Альто-Адидже». Размашистую подпись монсиньора, казалось, пришпиливала к листку бумаги его личная печать, лисья голова.

— Между четырьмя и пятью! — пробурчал Оттоленги, взглянув на часы. — Сейчас уже половина второго, и без обеда я с места не сдвинусь! Что за отпуск получается, ей-богу, вместо того, чтобы отдыхать и принимать процедуры, я ношусь, словно перекати-поле, занимаясь чужими делами! С другой стороны…

— С другой стороны, впереди год жизни в Венеции, это как минимум, — подсказал Майлз, аккуратно разглаживая письмо перед тем, как подшить его в папочку с надписью «монсиньор». — Стоит ли ради нескольких часов dolce far niente ссориться с одним из влиятельных лиц в городе?

— Да поеду я, поеду! И, кстати, ты со мной вместе, даже не думай, что останешься расслабляться у бассейна!

— Конечно, я с вами вместе, — Майлз успокаивающе обмахнул щёткой лацканы летнего пиджака, только что надетого Карлом.

В голосе его прозвучало «Куда ж ты без меня, чудак?», и Оттоленги это услышал так же явственно, как слышал фальшивую ноту в звучании оркестра. Он вздохнул и промолчал, как и всегда, потому что Майлз Вернер был абсолютно, омерзительно прав: жизнь великого певца без преданного секретаря была бы куда менее удобной.

Официальная приёмная архиепископа находилась всё в том же самом Ка’Тре Фонтани, где и личные апартаменты, но с другим входом, не с узенького канала делла Нонна, а с довольно широкого рио дель Пьомбо. Пять ступеней вели от деревянного причала к парадным высоким дверям, возле которых застыли мраморные львы; правый придерживал лапой щит с гербом семьи Гвискарди, знакомой уже нам лисьей головой, левый попирал змею. Присмотревшись, Оттоленги разглядел у змеи небольшие крылышки и окончательно убедился, что с монсиньором из этого достославного семейства нужно держать ухо востро и после рукопожатия на всякий случай пересчитать пальцы.

Судя по всему, его и в самом деле ждали.

Не прошло и пяти минут с момента, когда нос гондолы мягко стукнул о доски причала, а Карл уже входил в кабинет архиепископа, и монсиньор лично вышел ему навстречу из-за письменного стола.

— Кофе? Может быть, лёгкий полдник? — пальцы прелата цепко взяли Карла за локоть. — Прошу вас, давайте сядем вот сюда и побеседуем.

Диванчик манил пухлыми подушками, в которые можно было провалиться, словно в трясину. Карл бегло улыбнулся и сел на стул. Гвискарди устроился в кресле напротив и поинтересовался:

— Так что насчёт кофе?

— Благодарю, но — нет. Гондола сразу после обеда наводит на мысли о бренности всего сущего. Итак?..

Гвискарди достал из кармана своего фиолетового облачения небольшой пронзительно зелёный кристалл и сжал его; цвет кристалла изменился на красный.

— Амулет от подслушивания, — пояснил монсиньор. — Итак, дорогой друг, у меня интересные новости. И, как я слышал, у вас тоже были… приключения, не так ли?

— О да! — Карл улыбнулся. — Мы с друзьями прогуливались в том самом монастыре — дегустация вин, сами знаете! — и внезапно в винном погребе обнаружили труп. Представляете, какой ужас?

— Дамы, надо полагать, были шокированы?

— Дамы стали обсуждать, было ли это убийство или несчастный случай, а если убийство, то каким именно способом. Но тут интересно буквально всё!

— Да-да, прошу вас, продолжайте! — Гвискарди чуть наклонил голову, показывая, как интересуют его эти сведения.

— Во-первых, личность убитой. При знакомстве она представилась нам всем баронессой Клотильдой фон Эшенбах из Острейха. Позже выяснилось, что никакого отношения к этому семейству ни синьора, ни тот, кто представлялся её мужем, не имеют. Во-вторых, эта женщина скрывалась в дальних катакомбах под монастырём несколько дней. В-третьих, мы выяснили, что земля, на которой стоит монастырь, принадлежит семье Кандиано.

— Кандиано… — эхом повторил Гвискарди. — Давненько я не слышал этой фамилии.

— Новые времена приводят новых героев, — пожал плечами Оттоленги. — Сейчас дела семьи в свои руки взял Клаудио Кандиано, внук старого главы. Кстати, совсем скоро молодой человек женится на девице из семейства Корнаро, ну, этих-то вы знаете.

— О да!

— И последнее, монсиньор. Монастырь планировали довольно быстро разорить порчей вина, после чего Кандиано могли получить свои земли назад согласно договору шестисотлетней давности.

— Очень интересно… — еле слышно проговорил Гвискарди.

Он уставился куда-то в угол, губы его беззвучно шевелились, а пальцы перебирали чётки из чёрного обсидиана. Оттоленги открыл было рот, чтобы что-то спросить, потом захлопнул его и встал. Прошёлся по кабинету, посмотрел в окно на два сцепившихся при маневрировании грузовых катера. Слышно ничего не было, но даже по жестам он понял, куда именно посылает конкурента каждый из водителей.

Карл покосился на хозяина кабинета — нет, пока ничего не изменилось. Смотрит в пространство, перебирает чётки. Книжные полки, сплошь уставленные толстенными трудами теологов всех конфессий, нисколько великого певца не прельстили, так что он снова уселся на стул, прикрыл глаза и стал вспоминать одну из своих любимых арий. Как раз в тот момент, когда ему пришло в голову, что вот здесь бы было красиво и правильно пустить соло на трубе, его окликнул голос монсиньора архиепископа.

— Просыпайтесь, дорогой мой, не время спать, время действовать!

— Я не сплю, — Карл открыл глаза. — Не хотел мешать вашей молитве.

— Это разумно, синьоор Оттоленги, очень разумно. Скажите мне, вы знаете, кому принадлежит театр «Ла Фениче»?

Вопросу Оттоленги не удивился. Пообщавшись с монсиньором некоторое время, он привык к его несколько парадоксальному мышлению.

— Знаю, что там два владельца. Старая Джельтруда Ригетти, когда-то знаменитая исполнительница партий меццо-сопрано, и кто-то из венецианских семей. Кто-то неожиданный и мне не знакомый.

Гвискарди хмыкнул.

— Лючиано Корнаро.

— Корнаро? Что-то это семейство стало частенько всплывать на поверхность…

— Угу, — вид у монсиньора был чрезвычайно довольный. — Джельтруда умерла три месяца назад, и свою долю в «Ла Фениче» завещала суперинтенданту театра.

— Нынешнему?

— Нет, в том-то и дело. Суперинтенданту как таковому. Не Бруно Кавальери, а тому, кто исполняет эти обязанности.

— Хм… — Оттоленги задумался, потом медленно кивнул. — Это хорошо, я думаю.

— И мне так кажется. А ещё лучше было бы, если бы вторая доля тоже принадлежала не… кому попало, а человеку театра. Вам, например.

— Мне??

— Почему нет, дорогой мой синьор Оттоленги, почему нет? — архиепископ ухмылялся, словно напроказивший мальчишка. — Лично я считаю, что и монастырские земли должны принадлежать храму, а уж никак не частному лицу!

— То есть вы хотите…

— Оборвать усы Корнаро и Кандиано? Да! И поверьте мне, именно сейчас такой момент, когда старшие кланы не станут за них вступаться. Итак, вы со мной?

Оттоленги только руками развёл.

— А что мне остаётся?

ГЛАВА 15,

в которой происходят встречи, запланированные

и не очень

Что в Венеции плохо — так это сам город. Его ткань так причудливо соткана, что постороннему невозможно вне туристических троп найти искомое или попасть в нужное ему место, или хотя бы отыскать дом по имеющемуся адресу.

Что в Венеции хорошо — город, в первую очередь, особенно город вне туристических мест. Если вы вышли из заколдованного пятачка между Сан-Марко и мостом Риальто, то жизнь ваша станет, как минимум, интересной и насыщенной. Нужно только научиться в Венеции ориентироваться, что не так сложно, достаточно прожить в городе пару-тройку лет или бывать в нём так часто, как пожелает душа.

Есть и третий способ, самый сложный — заставить настоящего венецианца быть вам чем-нибудь всерьёз обязанным. Самый сложный он потому, что граждане этого странного, ни на что не похожего города очень не любят такого рода обязательств и всячески стараются избегать попадания в эту зависимость.

Нужно ли говорить, что леди Камилла выбрала именно третий способ врастания в Венецию?

Полине не было известно, что сделала её подруга для одного из нобилей, но он предоставил в их полное распоряжение гондолу, гондольера по имени Лино, а также сопровождающего — немолодого, ироничного синьора, не расстававшегося с моноклем и белой гвоздикой в петлице. Звали его синьор Гвидо Гримани, и по-венециански его работа называлась consigliere, консультант.

Гримани склонился перед леди Камиллой.

— Экселенца, счастлив служить вам!

Потом повернулся к Полине. Поднял бровь, уронил монокль, поймал его, водрузил на место и осмотрел Полину с головы до ног. Ей стало скучно. Коллегам по университету она ещё могла простить это павлинье распускание хвоста друг перед другом, это, в конце концов, часть университетской традиции, да и гордятся они настоящими достижениями — открытиями, успешными студентами, статьями и монографиями, в конце концов. Но чего хочет от неё этот… Единый, да это же попросту гид!

— Камилла, дорогая, — окликнула она подругу. — Знаете, у меня, пожалуй, нет настроения ходить по магазинам. Давайте встретимся с вами… ну, скажем, через два часа где-нибудь возле рыбного рынка и пообедаем, как планировали.

Камилла чуть наклонила голову, секунду подумала и повернулась к consigliere.

— Синьор Гримани, вы свободны. Лино, мы хотим прокатиться по каналам!

Гондольер, приладившийся уже было подремать, вскочил с бархатной скамейки и протянул руку, помогая дамам перешагнуть с причала на колеблющуюся узкую лодочку.

— Но, экселенца, как же так! — вскричал Гримани. — Его светлость будет недоволен…

Леди Камилла уселась, с удовольствием откинулась на спинку сиденья и кивнула гондольеру.

— Вперёд, Лино!

Был ли тому причиной талант гондольера, или сияние апрельского полдня, или сама Венеция повернулась к гостьям своим прекрасным ликом, но прогулка по каналам оказалась совершенно незабываемой. Куда бы ни поворачивал высоко приподнятый нос гондолы, увенчанный ферро, их встречал мягкий рассеянный золотой свет, скрывавший облупившуюся кое-где краску, траченые временем и непогодой росписи или не слишком чистые стёкла окон.

Через пару часов Лино свернул в один из узких каналов, остановил гондолу, упираясь подошвой ботинка в стену и спросил у пассажирок:

— Кажется, вы хотели пообедать возле рыбного рынка?

— Да, была такая мысль.

— Вам как, пафосный ресторан с белой скатертью или тратторию с хорошей едой?

— Нам хорошую еду, — рассмеялась леди Камилла. — Остальное вторично!

— Прекрасно, экселенца. Тогда… пять минут, и папаша Джузеппе подаст вам такую телячью печень и такие сарде ин саор[35], каких вы не ели никогда!

После обеда дамы решили пройтись, договорившись с Лино, что он заберёт их в пять возле галереи Академии.

— Прогулка плюс живопись, — твёрдо сказала Полина. — Иначе я вернусь в Кембридж с десятью лишними килограммами, и наш преподаватель физкультуры меня загоняет тренировками!

— А что, хождение по музейным залам способствует исчезновению лишнего веса? — заулыбалась Камилла.

— Конечно! Сами подумайте, вы при этом тренируете все мышцы сразу! Ноги — потому что ходите, руки — потому что держите каталог, а главное, глаза и мозги! Это очень, очень полезно! — тут она сладко зевнула и добавила, рассмеявшись. — Хотя иногда и лениво.

***

Права была Полина или нет, но прохладные светлые залы и встречи с великими живописцами прошлого и в самом деле взбодрили их обеих, так что на ступени музея дамы вышли, активно обсуждая, стоит ли ещё погулять и дождаться темноты, чтобы проплыть по освещённому Гранд Каналу. Вот в этот момент они и услышали знакомый голос…

Полина круто развернулась и увидела, разумеется, Джакомо Обелерио; от досады она чуть не зарычала. Леди Камилла также повернулась, поморщилась и чуть подняла подбородок.

— Счастлив нашей встрече, экселенца! — поклон леди Камилле. — Синьора!

Обелерио сиял всем организмом, начиная от подозрительно белых зубов и до начищенных жёлтых ботинок. Роскошного кроя клубный пиджак, судя по пуговицам, опять же был от Манфреди.

— Позвольте угостить вас кофе, экселенца! — не умолкал молодой человек, по-видимому, полностью оправившийся от загадочного отравления.

Вздохнув, Полина посмотрела на леди Камиллу, передавая в её опытные руки бразды правления. Камилла прикрыла глаза, сообщая, что всё поняла, и посмотрела на Обелерио.

— Кофе? Что же, это неплохая идея. Где ваша лодка?

— Но… Своей гондолы у меня пока нет. Я был здесь рядом по делам, и шёл пешком к ближайшему причалу, вот к этому, собственно говоря.

Жестом руки леди Камилла прервала его.

— Хорошо, я поняла вас! — она достала коммуникатор. — Лино? Мы закончили.

Через несколько минут Лино уже подавал руку, помогая дамам перейти с причала на лодку и разместиться на скамейке. Обелерио пришлось сесть напротив, что, впрочем, не помешало ему говорить.

— Дамы, а что, если я покажу вам мой палаццо? — воскликнул он вдруг. — Правда, зайти туда дальше холла мы не сможем, Совет нобилей пока не утвердил передачу собственности, но можно посмотреть на фасад, там прекрасные фрески учеников Тьеполо. А в холле превосходная люстра!

— Хм… Это может оказаться интересно. И где именно этот палаццо?

— Думаю, ваш гондольер должен знать. Ragazzo, ты же знаешь Ка’Обелерио?

Не поворачиваясь, Лино пожал плечами.

— Что же, тогда не станем рисковать, — улыбнулась леди Камилла. — Отправимся в кафе «Флориан» и выпьем кофе, а потом домой. Лично я устала сегодня!

Весь недолгий путь до причала Сан-Марко Джакомо Обелерио говорил, не закрывая рта. Основной темой было, разумеется, то, как он будет жить, когда получит деньги и палаццо. Камилла, слушала и иногда кивала. Вставить слово в этот поток не представлялось возможным.

Когда официант в белой куртке принёс кофе по-венециански (с кофейным ликёром и взбитыми сливками) и удалился, леди Камилла прервала Обелерио на полуслове.

— Вы говорили, что вы — обладатель водной стихии?

— Да, экселенца, это так.

— Скажите, а почему Совет нобилей не подтверждает ваши права?

Молодой человек пожал плечами.

— Старые, замшелые трутни! Они, видите ли, ждут из Пестума подтверждения, что наша семья прожила там все эти годы!

— Только подтверждения? — Камилла подняла бровь. — И что, городской маг Пестума не в состоянии отправить магвестник?

— Ну, они ещё хотят подробностей… — неохотно ответил Джакомо. — Чем занимаются члены семьи, всякое такое… Что же вы не пьёте кофе, он действительно прекрасен!

— Мы никуда не опаздываем, — и леди Камилла, противореча только что сказанному, отпила глоток.

Полина вилочкой разломила пирожное и попробовала; оно оказалось слишком сладким для неё, и она со смешком подумала, что, пожалуй, предпочла бы маринованный огурец. Сквозь распахнутые настежь двери Зеркального зала доносился звук одинокой скрипки, это один из оркестрантов в ожидании начала концерта, повторял мелодию.

Пары минут молчания оказалось достаточно, чтобы Обелерио заёрзал.

— Экселенца, скажите… а вы знакомы с главой Совета нобилей?

— Понятия не имею! А кто сейчас его возглавляет?

— Николо Морозини.

— А! Да, конечно, знакома.

Камилла смотрела на него с ожиданием. В общем-то, ход разговора она могла предположить заранее, и сейчас убеждалась в том, что была права: их случайному знакомому от них что-то нужно. И похоже, что он намерен получить это «что-то» любой ценой. Она перевела взгляд на Полину и кивнула.

— Знаете, я всё же хотела бы вернуться к вопросу о водной стихии, — сказала Полина оживлённо. — Дело в том, что мои аспиранты в Кембридже готовят диссертации, и вот как раз одна из них посвящена математическим расчётам для прокладки курса кораблей нового поколения. Вы ведь, как маг воды, знаете их характеристики?

— Э-э-э… Ну…

— А где вы учились? В Неаполе? Там ведь не слишком сильный водный факультет, как мне кажется!

В глазах молодого человека читалась злость.

— Нет, — ответил он резко. — Не в Неаполе! У меня было домашнее обучение!

— Вот как… — Полина обиженно надула губы. — Ну, этого явно недостаточно для Венеции… А скажите мне, вот вы маг-водник, но почему-то в отеле не смогли найти действующую линию водопровода и напиться. Как это так получилось?

— Я… мне было плохо!

— Но ведь, насколько мне известно, вся алхимия базируется на водной магии! И все известные мне водники чувствуют подходящие и неподходящие вещества в составе жидкостей. А вы…

— Довольно! — Обелерио сунул руку в карман своего модного пиджака и достал небольшой густо-лиловый кристалл, сжал его и бросил на стол. — Теперь будете слушать меня! Выходим из кафе, садимся в лодку. Ты, — он под столом ткнул пальцем в леди Камиллу, — приказываешь гондольеру отвезти нас всех в Ка’Обелерио. Потом делаешь то, что я скажу. А ты, — он сверкнул глазами на Полину, — ты молчишь! И расплатиться за кофе не забудь, я не собираюсь поить вас непонятной бурдой по цене самого дорогого коньяка!

Полина ослепла, оглохла, потеряла все пять чувств сразу.

Много лет назад, когда она впервые пришла в Тауэр, ей позволили примерить настоящий рыцарский шлем времён Генриха VIII. И вот тогда она поняла, что видеть противника бедняга рыцарь мог только через узенькую щёлочку, всё, что вокруг, было и вовсе недоступно, да и слышать он не мог практически ничего.

Сейчас ей показалось, что на неё снова напялили тот самый шлем. Глядя прямо перед собой, Полина выложила на стол всё, что было в кошельке, пару десятков двойных дукатов, потом встала и пошла к выходу. Руки и ноги двигались сами собой, совершенно помимо её желания; по каким-то отголоскам шагов она поняла, что следом за ней идут Камилла и гнусный Обелерио.

Официант с поклоном распахнул перед ними дверь. Полина повернула в сторону причала Сан-Марко, до него оставалось пройти каких-нибудь две-три сотни шагов.

В лодке, всё так же не глядя ни на кого, она села на бархатную скамью — с прямой спиной, как когда-то учили в школе, — и уставилась вперёд. Гондола покачнулась, потом рядом села леди Камилла и сказала гондольеру:

— Лино, в Ка’Обелерио, пожалуйста.

Лино пожал плечами и, ни слова не говоря, оттолкнулся веслом от причала.

Полина сложила руки на коленях. Правду говоря, правая рука лежала неудобно и начала затекать, но без команды того, кто управлял сейчас её сознанием, она ничего не могла сделать, а Обелерио, разумеется, не было никакого дела до её удобства или неудобства.

Он уселся напротив и приказал:

— Смотри на меня! — покосился на Лино, прищурился, покрутил в пальцах тот самый кристалл…

Пока он всё это проделывал, леди Камилла подсунула под правую ладонь Полины какой-то предмет, дождалась, пока их похититель отвернётся и своими пальцами сжала этот предмет в руке подруги.

Краски, звуки, запахи, жизнь вернулись все разом.

Полина с трудом задавила в горле восторженный вопль, чуть сдвинула затекшую руку и уставилась на Обелерио. Тот ухмыльнулся.

— Вот так-то лучше! Тут ходу минуть двадцать, а уж в моём доме вы сделаете всё, что я захочу! Можно было бы и тут приказать, но нам спешить некуда, так ведь? Экселе-енца! — пропел он издевательски.

Потом Полина долго пыталась вспомнить и разложить по полочкам произошедшее, но все события склеивались в один яркий ком, словно шёлковые платки в руках фокусника. Лино свернул в узкий канал, с силой оттолкнулся от стены здания, потом изогнулся так, словно все его кости стали вдруг гибкими, и тем же самым веслом ударил Обелерио по голове. Обелерио закатил глаза и сполз на дно гондолы, Лино перехватил весло и одним движением направил лодку к причалу — старому, такому замшелому, что на столбиках уже невозможно было различить, каким цветом нарисованы полосы… Выскочив на причал, гондольер рванул верёвку висящего у двери колокола и ударил несколько раз, выдерживая некий темп. Тем временем леди Камилла, двигаясь с нехарактерной для неё быстротой, сдёрнула с шеи длинный и тонкий шёлковый шарф и сноровисто связала руки и ноги пока не пришедшего в себя негодяя. Связала, надо заметить, безо всякой жалости, стянув конечности в узел за спиной. Потом полюбовалась получившейся композицией и обернула остававшийся свободным конец шарфа вокруг шеи связанного.

За всё это время Полина успела только моргнуть несколько раз.

Леди Камилла улыбнулась ей, ладонью отряхнула юбку и сказала:

— Сейчас всё пройдёт. Следы недолгого ментального воздействия, ничего страшного. Навредить всерьёз он вам не успел, да и мой амулет быстро нейтрализовал эту пакость.

Дверь здания распахнулась, оттуда вышел широкоплечий немолодой синьор, до странности похожий на Лино. Вернее сказать, это Лино был похож на него. Синьор посмотрел на странную компанию в лодке и перевёл взгляд на потомка.

— И? — спросил он густым басом.

— Дедушка, нам нужна небольшая помощь.

— Вижу. Вот что, синьоры, проходите-ка в дом, нечего топтаться на пороге и развлекать соседей. Ты, мальчик, разгрузи лодку и убери её в док.

Он подал руку леди Камилле и помог ей выйти из гондолы, потом так же высадилась и Полина. Вслед за патриархом семейства она вошли в дом.

Здесь не было ни мраморного чёрно-белого пола, ни статуй, ни разноцветного стекла в каждом углу, под потолком и по стенам, ничего, что они видели раньше в венецианских домах. Плиты известняка на полу, скромные светильники и лестница с коваными перилами, уходящая вверх.

Лино свалил уже пришедшего в себя Обелерио на пол, не особо заботясь о сохранности организма, и вернулся на причал. Тот попытался дёрнуться, выражая протест, но петля, захлестнувшая шею, моментально прекратила эти попытки; связанный затих, только мрачно сверкал глазами. Хозяин дома склонил голову:

— Мой правнук не успел меня вам представить, так что я сделаю это сам. Лука Руффо, глава артели гондольеров сестьеро Дорсодуро.

Камилла любезно улыбнулась.

— Я — леди Камилла Конвей, вдовствующая графиня Торнфилд. Это моя подруга синьора Полина Разумова. Благодарю вас за помощь в сложной ситуации, синьор Руффо.

— Не стоит благодарности, экселенца! Надеюсь, вы поделитесь со мной…

— Историей о том, как мы утратили бдительность? — Камилла усмехнулась. — Непременно. Но мне хотелось бы пригласить к разговору ещё одного участника, если вы не будете возражать.

— Кого же?

— Джан-Марко Торнабуони. Мне кажется, это дело по его части.

Обелерио что-то промычал сквозь слои ткани, но леди Камилла не глядя пнула его острым носком сапожка.

— Вы имеете в виду совершение магического преступления? — синьор Руффо потёр подбородок. — Не скажу, что мне очень хочется видеть Джан-Марко в своём доме, но… Если Лино привёз вас сюда, значит, иначе не получалось. Давайте-ка пройдём в гостиную и присядем!

— А?.. — Камилла указала на тело на полу.

— А его посторожит Лино.

Вернувшийся молодой человек сумрачно кивнул, выдвинул на середину холла табурет и сел.

Гостиная в этом доме тоже мало напоминала те парадные комнаты в венецианских палаццо, в которых доводилось леди Камилле бывать раньше; она была скромнее, проще, и явно использовалась для жизни.

Два окна выходили на неширокую rio, между ними располагалось очень старое зеркало в облезлой золочёной раме; зеркало опиралось на мраморную консоль и, говоря откровенно, мало что отражало. Ещё в комнате имелись диван и два кресла с вычурными подлокотниками, обтянутые потёртой зелёной тканью, потемневший от времени буфет с резными дверцами, журнальный столик с мозаикой на столешнице. Камин был обложен терракотовыми неглазурованными плитками, огонь в нём горел и сейчас, несмотря на тёплый апрель; на каминной доске несколько сверкающих кубков. Кивнув на них, хозяин сказал с гордостью:

— Я выигрывал гонки гондольеров дважды, один раз — мой сын Луиджи, и дважды Лино. Правда, первый приз только один, вот этот, — он погладил кубок из золотого стекла с алыми вставками. — Остальные за второе место.

— Ого! — Полина восхитилась. — Я недавно читала статью об этих гонках, там писали, что победить в них очень сложно. А у вас здесь целых пять побед!

Тут синьор Руффо спохватился.

— Прошу прощения, синьоры, присаживайтесь вот сюда, на диван! Может быть, кофе?

Полина вспомнила густой сладкий кофе, недопитый во «Флориане», и поёжилась.

— Спасибо, пожалуй, нет.

— Тогда красного вина, — решительно заявил Руффо. — У нас есть небольшой виноградник в предгорьях, рядом с Вероной, так что делаем настоящую «Вальполичеллу», без обмана!

Он вышел и почти сразу вернулся с графином из молочно-белого и ярко-зелёного стекла; плескавшаяся в нём жидкость казалась почти чёрной. Поставил графин на низкий столик перед диваном, достал из буфета бокалы в тон графину и разлил вино.

— Прошу вас!

Леди Камилла взяла бокал и улыбнулась.

— Я рада нашему знакомству и благодарна за вашу помощь! — пригубила и вскинула брови. — Отличное вино! Значит, в вашем семействе талантливы не только гондольеры?

— Ну, можно и так сказать… Экселенца, прежде чем мы свяжемся с Джан-Марко Торнабуони и впустим в мой дом Службу магбезопасности, расскажите мне хотя бы, в какую историю втравил меня Лино?

Камилла задумалась, и первой ответила на вопрос Полина.

— Мне кажется, что это история о мелком мошеннике, который захотел выглядеть благородным наследником старого семейства. Ну, и ещё немножечко о давней вражде и вреде её для всех участников этого… процесса. И о пользе тоже.

— Красиво говорите, синьора, — Руффо заухмылялся во всю пасть, как бультерьер. — А поподробнее можно?

— Вы что-нибудь знаете о таких семьях, Партечипацио и Обелерио? — ответила вопросом леди Камилла.

— Знаю только, что тыщу лет назад были у нас дожи из обоих семейств, да и всё, пожалуй. Ну, так мы в школе список дожей учим, не так их и много было. А эти фамилии совсем не на слуху, и уже давно, — ответил хозяин дома, хорошо подумав.

— Тогда, уж простите, мне не хотелось бы всю длинную историю рассказывать дважды. Могу лишь заверить вас, что человек, которого Лино помог задержать — преступник. По всем законам гражданским и магическим.

Синьор Руффо вздохнул и вытащил коммуникатор.

— Ладно, — буркнул он и ткнул пальцем в экран.

Джан-Марко Торнабуони выглядел… обыкновенно.

Нет, конечно, он был хорош собой, отлично подстрижен и выбрит, и одежда не только соответствовала моменту, но и явно немало стоила. Но можно ли было ожидать меньшего от представителя одного из самых родовитых венецианских семейств? И тем не менее Полина была слегка разочарована, Локи знает, почему.

Леди Камилла поглядывала на неё и посмеивалась, пока синьор Руффо короткими рублеными фразами объяснял причину вызова.

Наконец глава венецианской Службы магбезопасности кивнул и повернулся к дамам.

— Экселенца, синьора, — короткий поклон. — Я сейчас спущусь и посмотрю на вашу добычу, а потом вернусь, и мы с вами побеседуем. Если не возражаете.

Впрочем, возражений он ждать не стал, вышел следом за синьором Руффо, и слышно было, как простучали по лестнице его ботинки.

— Вы заметили, как он открыл портал? — спросила леди Камилла задумчиво.

— Нет, а как?

— Навёл его по нашему гостеприимному хозяину. В этом доме он явно не бывал раньше, так что перейти в знакомое место не мог. Очень… многообещающий молодой человек.

— В одной старой книге после такого определения герой интересовался: это одно слово или два?

— Два?.. А, поняла! — леди Камилла рассмеялась. — Определённо одно!

И она отпила глоток вина.

Осмотр «добычи» много времени не занял, синьор Руффо вместе с гостем вернулись куда раньше, чем дамы успели допить свои бокалы.

Джан-Марко Торнабуони сел напротив леди Камиллы, положил на столик записывающий кристалл и сказал:

— Ну что же, давайте поговорим.

— Для начала, синьор Торнабуони, позвольте вас познакомить с моей подругой. Синьора Полина Разумова, мы вместе приехали на отдых в Абано Терме.

— Рад знакомству.

— Началось всё с того, что нас поселили в номера, окна которых выходят на закрытый ныне «Гранд Отель дель Соле». Думаю, вам известна история, отчего этот отель так долго не работает? Так вот, сперва мы увидели, что поздним вечером в окнах отеля мелькает свет, а потом мой пёс проскочил на территорию, и нам пришлось туда войти…

Камилла неторопливо рассказывала историю их знакомства с… тут она замялась, и Торнабуони немедленно переспросил:

— Что вас смущает, экселенца?

— Молодой человек представился как Джакомо Обелерио. Более того, он хотел отвезти нас в Ка’Обелерио, чтобы добиться своего, но…

Полина покачала головой.

— Он врал, — сказала она резко. — Как минимум, в двух случаях. Во-первых, когда рассказывал, как не смог найти воду в здании закрытого отеля. А за пять минут до этого сообщил нам, что он — маг воды.

— Согласен, это противоречие. А ещё где? Вы сказали, два случая…

— А вот тут мне сложнее сформулировать, — Полина облизнула губы. — История давней вражды семей Обелерио и Партечипацио правдива, я покопалась в источниках. И винодельня «Tenuta Storice del Falerno» действительно существует недалеко от Пестума. Правда, нигде не указывается фамилия владельца или владельцев…

— Это обычная практика, — пожал плечами Торнабуони. — Такие вещи не афишируются.

— Да ради бога! — отмахнулась Полина. — Тот, кто лежит связанным внизу, в холле, никак не может быть наследником знатной фамилии, привыкшим жить, не задумываясь о деньгах. Он вырос на фаст-фуде, а не на большой ферме, и вообще — он горожанин. Понимаете?

— Кажется, да, — ответил Торнабуони осторожно.

— А я понял, о чём говорил синьора, — сказал вдруг Руффо. — Думаю, молодой человек или бастард, причём непризнанный, или из боковой ветви семьи, не имеющей отношения ни к винодельне, ни к палаццо, ни к Венеции вообще.

— И тогда у меня вопрос, — подхватила Полина. — Настоящий наследник Обелерио вообще существует?

Торнабуони покачал головой.

— Синьора, мне кажется, вы придумали какую-то очень романтическую историю…

— Ничего и не романтическую! — воскликнула Полина раздражённо. — Самую что ни на есть практическую. Смотрите, вариантов-то всего два. Первый: настоящий Джакомо Обелерио в самом деле ехал, чтобы предъявить права на дом и деньги, но его перехватили и заменили на другого. Послушного. И я не поверю, что нынешний глава семьи предварительно не списался со всеми, с кем должен был — с главой дома Партечипацио, с канцелярией дожа, с какими-то ещё бюрократическими структурами. Списался, и ещё как, и обо всём договорился! А вот то, что нам рассказал наш найдёныш — это как раз романтические сладкие слюни, рассчитанные на дамочек.

— Это легко проверить, — пожал плечами Торнабуони, вытаскивая коммуникатор. — Вы позволите?

Спустя четыре коротких разговора он отложил аппарат.

— Канцелярия дожа получила письмо от городской стражи Падуи…

— Да-да, гранд-майор Фаббри! — кивнула леди Камилла.

— Именно. Более никто из, как вы сказали, бюрократических структур не в курсе обратной рокировки названных семей.

— Значит, мы можем рассматривать второй вариант. В семье Обелерио обсуждалось возвращение к истокам, и данный молодой человек при этом обсуждении присутствовал. В этом случае всё последовавшее — его личная инициатива. Думаю, настоящий Джакомо ещё не полностью готов к принятию полной ответственности… Не знаю, ждёт третьего совершеннолетия, заканчивает обучение или ещё что-то, — прищурившись, Полина добавила со злостью. — И они должны быть похожи хотя бы фигурой, найдёныш и наследник. Потому что пиджаки от Манфреди нашему пленнику чуть великоваты!

— Это очень… интересные рассуждения, — проговорил Торнабуони медленно. — И вы можете не сомневаться, мы всё выясним и не оставим камня на камне, пока не докопаемся до истины!

Леди Камилла вздохнула.

— Будьте осторожнее, пожалуйста. Стоит начать переворачивать камни, и остановиться будет очень трудно. А у ваших венецианских старых семей… никогда не знаешь, что из-под камней выползет.

***

Когда все формальности были закончены, у Полины оставалось только одно желание: уползти в норку и накрыться одеялом. Можно с головой. Леди Камилла держалась стойко, но явно тоже очень и очень устала. Об этом говорили и синяки под глазами, и осунувшееся бледное лицо, и слегка замедленная речь.

Амулет, тот самый фиолетовый кристалл в медной оправе, который применил лже-Обелерио, Джан-Марко забрал, осмотрел внимательно и покачал головой.

— Делал, судя по всему, артефактор-самоучка, не поставлена защита в критических точках, после использования амулет разряжается часов на восемь. Да и плетение оправы нужно было делать иначе, в таком виде у любого, подвергшегося воздействию, должна появиться сильная головная боль.

— Ах, так вот почему у меня голова раскалывается! — воскликнула Полина. — Ну надо же, какая скотина этот фальшивый Обелерио! А вы не можете что-нибудь сделать с этой головной болью, синьор Торнабуони?

— Да у меня с лечебной-то магией не очень… — смущённо ответил Джан-Марко. — Я же боевик, раны лечить могу, а мигрень или насморк — увы.

— Насморк магически никто вылечить не может, — заметила леди Камилла. — Будем надеяться, маг-медик в отеле ещё будет на месте…

— Позвольте, я попробую, синьора, — вмешался в разговор глава семьи Руффо.

Его ладони были твёрдыми, с бугорками вовсе уж каменных мозолей, заработанным многими годами с веслом. Эти ладони на висках показались Полине успокаивающими, словно треклятая головная боль испугалась их и спряталась. Не ушла совсем, но скрылась куда-то в затылок, свернулась там в комок и затихла.

— Ну как, немного лучше? Не то, чтобы я был целителем, увы, нет. Но кое-какая доля магии жизни у меня есть, — сказал синьор Руффо довольным голосом. — Однако я рекомендовал бы вам, синьора, поесть поплотнее, выпить бокал красного вина и рано лечь. И непременно вымойте голову самой горячей водой, какую сможете вынести!

— Спасибо, синьор Руффо, — улыбнулась Полина.

Торнабуони посмотрел на леди Камиллу.

— Экселенца, вы позволите, я приеду к вам в отель завтра? Или послезавтра? Очень хочется кое-что обсудить!

— Я даже примерно предполагаю, что именно, — вздохнула Камилла. — Конечно, на завтра я планировала исключительно dolce far niente на весь день, и по-моему, госпожа Разумова меня в этом поддерживает, — Полина истово закивала. — Но… что с вами поделаешь? Приезжайте. Завтра. Потому что я даже не возьмусь предполагать, что произойдёт послезавтра, но определённо что-то да произойдёт!

ГЛАВА 16,

в которой решительно ничего не происходит

Возможно, дамы за важными делами и забыли о Карле Оттоленги, великом оперном басе и неплохом человеке, но автор этих строк обязан помнить обо всех персонажах, проходящих по переплетающимся дорогам жизни.

Заключив наступательный и оборонительный союз с монсиньором Гвискарди, Карл вовсе не отправился к твёрдым рукам массажистов, ингаляторам с термальной водой, тёплому бассейну и удобному шезлонгу возле него. Он поручил Майлзу Вернеру добыть сведения о семействе Корнаро, в первую очередь — о Лючиано, втором владельце театра «Ла Фениче». Конечно, монсиньор его снабдил папочкой с подборкой документов, как без этого, но… если собираешься приобрести проблему, её надо рассмотреть с разных сторон.

Майлз оказался, как и всегда, чрезвычайно эффективен. Он добыл всего лишь краткую справку о Лючиано Корнаро и его, так сказать, творческом пути, но из этой краткой справки Карл почерпнул не меньше, чем из нескольких десятков документов, переданных ему Гвискарди.

Итак, Лючиано был отщепенцем даже для рода Корнаро, не отличающегося хорошей репутацией. То, что в юности можно было считать глупыми подростковыми проделками, вроде непристойной надписи, магически возникающей на парадной двери одного из палаццо, как только глава семейства выходил из дома… Ну да, этот самый глава категорически запретил своей внучке даже разговаривать с Лючиано, не то, чтобы встречаться! И самый младший отпрыск семейства Корнаро немедленно выразил своё недовольство, нарисовав и написав такое, чего юноше из приличной семьи и знать-то не стоило бы. Более того, он ухитрился закрепить свои художества, переплетя несколько стихий самым неканоническим образом, так что маги достойного семейства несколько дней не могли с этим безобразием справиться!

Дочитав эту историю, Карл на несколько минут отложил бумаги, потому что сперва надо было прохохотаться. Попил воды, подышал правильным квадратом[36] и взялся читать дальше.

В документе последовательно освещался весь путь Лючиано Корнаро, от мелких юношеских проделок до случая пятилетней давности, когда он едва не попал в знаменитую венецианскую тюрьму Пьомби, всерьёз задев одного из нобилей клана Морозини. После этого — как отрезало. Лючиано был изгнан из семейного палаццо, но не исторгнут из рода. Жил в принадлежащем лично ему доме в районе Каннареджо, владел небольшим заводом на острове Мурано, долями в каких-то ресторанах, в небольших заводах на терра ферма… Ничего, о чём можно говорить всерьёз. Сейчас Лючиано Корнаро было тридцать два года, последние пять лет его имя ни разу не упоминалось в связи со скандалами, непристойным поведением, оскорблениями и иными… развлечениями. Жил он практически отшельником, гостей не принимал, за исключением дам с пониженной социальной ответственностью, приезжавших к нему по вечерам два-три раза в неделю. С семейным бизнесом — производством и наладкой высокоточного оборудования — Лючиано не был связан вообще.

Оттоленги отложил бумаги и постучал по столу кончиками пальцев.

Имеющиеся две справки, казалось, обрисовывали жизнь, характер и недостатки совладельца театра «Ла Фениче» с максимальной полнотой, но не подсказывали способа, каким можно было бы убедить Лючиано Корнаро расстаться с принадлежащей ему долей.

Он зажмурился и представил себе, что становится хозяином «Ла Фениче». О, он начнёт с того, что пригласит лучших магов воздуха и исправит акустику в зале. Кто-кто, а он знает, там есть как минимум две звуковые ямы! Потом постепенно можно будет перестроить гримёрные, увеличить их, обновить актёрскую гостиную…

— Стоп! — сказал Карл вслух и открыл глаза.

В пустой комнате это прозвучало слишком громко, но мысль, заставившая его отбросить мечтания, была ещё громче. Для его абсолютного слуха эта мысль резонировала невыносимо фальшивой нотой.

— Это что, я планирую шантажировать кого-то… кого бы то ни было! Шантажировать для того, чтобы отобрать его собственность? Да после такого я самому себе стану противен! — Карл вскочил и заходил по комнате. — Ах, ваше преосвященство, монсиньор Гвискарди, какую вы ловушку устроили! Даже и нехитрую, простенькую, на дурачка, но я-то чуть было не оказался этим самым дурачком, да? Так, стоп. Спокойно. Сейчас я напишу письмо, потом позову Майлза и всё ему расскажу. Или… Или не только Майлза, а и леди Конвей? Д-да, точно! Хитроумнее этой женщины разве что торговки с рыбного рынка.

Чтобы успокоиться, он снова подышал, чувствуя, как прочищаются мозги, и мысли становятся прозрачными и холодными. Потом сел к письменному столу, подумал несколько мгновений и продиктовал магическому перу несколько коротких деловых фраз. Затем, уже совершенно успокоившийся, взял в руки коммуникатор.

***

— Честно говоря, я не знаю, что делать в этой ситуации, — этим признанием Оттоленги закончил свой рассказ. — Гвискарди — крупная фигура в Венеции, причём фигура самостоятельная, независимая. С одной стороны, я не хочу портить с ним отношения, мне ещё год в этом городе точно придётся прожить. С другой — не вижу способа, как я мог бы исполнить нашу договорённость…

— Ах, Карл, дорогой мой, — леди Камилла улыбнулась ласково. — Каждый раз, поздоровавшись с монсиньором, следует пересчитывать собственные пальцы! Как это вы так неосторожно… вляпались?

Оттоленги развёл руками, и вид у него при этом был настолько комический, что Полина не удержалась и фыркнула тихонько.

— Майлз, а вы что думаете? — спросила она, пытаясь замаскировать смешок.

— Думаю, что с Корнаро нужно попробовать договориться, — невозмутимо ответил Вернер. — Мы ведь даже и не знаем, может, он рад будет продать свою долю за живые деньги?

— Спросить? Как — спросить?

— Набрать номер на коммуникаторе и поговорить. Если вы, синьор, мне это поручите, я сделаю.

— Майлз, но частный номер коммуникатора не так просто узнать!

— Ну-у… — усмехнулась Полина. — Это ведь у кого спрашивать, да, Камилла? Например, у Джан-Марко Торнабуони.

— Джан-Марко Торнабуони? — Камилла усмехнулась. — Да, это хороший способ узнать что угодно. Звоните, дорогая, мне кажется, вам он ответит охотнее.

Оттоленги ревниво сверкнул глазами, но промолчал. Полина достала коммуникатор, положила перед собой визитку и набрала номер. Увы, экран светился синим, но ответа не было. Пожав плечами, она отключилась.

— Значит, занят. Но ведь он в любом случае собирался приехать завтра сюда, так что можно будет спросить.

— У меня есть ещё одна идея, — улыбнулась вдруг Камилла.

Взглядом найдя официанта, она чуть кивнула ему; молодой человек немедленно подошёл и склонился к гостье.

— Экселенца?

Леди Камилла нашла глазами табличку с именем: «Гвидо».

— Скажите, Гвидо, а синьора Бридели в отеле или уже уехала?

— Уехала, экселенца, — ответил тот с сожалением.

— М-м-м… Тогда скажите мне вы — что бы вы сделали, если бы вам понадобилось связаться по важному вопросу с одним из венецианцев?

— Смотря с кем, экселенца. Разные люди — разные методы.

— Вы правы… Нам нужно поговорить с Лючиано Корнаро.

Рука Гвидо сама собой полезла почесать в затылке.

— Это… сложный вопрос, экселенца. Я с ним лично не знаком, но, насколько мне известно, в последнее время Лючиано ни с кем особо не общается. У него, по слухам, трудные времена.

— Понимаю, — леди Камилла задумчиво кивнула. — Тогда принесите нам, пожалуйста, бутылочку «Вальполичеллы», один мудрый синьор рекомендовал завершить этот длинный и тяжёлый день красным вином.

Поклонившись, официант исчез. Оттоленги поинтересовался, отчего же день был тяжёлым, и леди Камилла в нескольких фразах описала их приключения — рыбный рынок, посещение музея, похищение и счастливое освобождение. Карл ужасался, охал и качал головой в нужных местах, словом, виртуозно исполнял роль трепещущей публики.

Полина со вздохом откинулась на спинку кресла. От одного напоминания о происходивших сегодня событиях она почувствовала, что у неё ноют голова, ноги, спина… словом, весь организм, включая пятки и корни волос. Впрочем, кресло в полутёмном и полупустом баре было удобным, компания — не самой плохой, и она подумала, что по возвращении в Кембридж эта история будет пользоваться немалым успехом на вечеринках. Да и в Москве… Ведь когда-то её контракт с Тринити-колледжем закончится, и нужно будет возвращаться домой. Хотя к тому времени наверняка накопятся новые истории, почему-то иначе у них с леди Камиллой не получается.

Гвидо принёс и разлил по бокалам вино, Полина понемногу пила его, отламывала небольшие кусочки сыра и чувствовала, что наконец может расслабиться. Она поставила бокал на стол, закрыла глаза и почти задремала, однако из этого состояния её выдернул голос официанта.

— Экселенца, вот, прошу вас, — Гвидо положил перед леди Камиллой слегка помятый листок бумаги. — Номер коммуникатора Лючиано Корнаро, во всяком случае, один из последних. Он, знаете ли, часто их меняет.

— Как вам это удалось, Гвидо? — Камилла сумела одним восклицанием выразить и восхищение, и благодарность, и удивление.

Молодой человек пожал плечами.

— Знакомый знакомого моего приятеля поделился.

Как ни странно, Корнаро ответил на звонок, и даже не отключил экран. Выглядел он не слишком приветливо, под тёмными глазами виднелись круги, а чёрные кудри были безжалостно стянуты в хвост.

— Синьор Корнаро, меня зовут Майлз Вернер, и я являюсь представителем синьора Оттоленги.

— Это оперного певца что ли? — лениво поинтересовался Корнаро.

— Да.

— И что? Я не имею никакого влияния на руководство театра «Ла Фениче», и не имею желания его иметь. Я понятно выразился?

— Вполне, но нас интересует совсем не это.

— Да? А что же?

— Хотелось бы с вами встретиться, чтобы не обсуждать финансовые вопросы по коммуникатору.

— Я ни с кем не встречаюсь, — мрачно ответил Корнаро. — Не имею желания. Так что говорите так или проваливайте к Тёмному.

— Моего нанимателя интересует возможность покупки кое-какой принадлежащей вам собственности.

Тут Корнаро даже не засмеялся, а заржал, громко и невесело, лицо его на экране исказилось странной гримасой.

— Послушайте, как вас там, синьор! Из всего, что мне принадлежит, какую-то ценность имеет только мой дом, но Ка’дель Корво не продаётся.

— Меня зовут Майлз Вернер, — терпеливо повторил драгоценный аккомпаниатор и секретарь. — И мой наниматель вовсе не заинтересован в покупке Ка’дель Корво.

— Тогда чего вы от меня хотите? — смех прекратился мгновенно. — Вот ещё кошку могу продать…

Тут его перебил низкий, грубый женский голос, говорящий что-то неразборчивое. Молодой человек повернулся к говорившей, выслушал и криво усмехнулся.

— Я понял, Линучча. Простите, синьор Вернер, кошку продать тоже не могу, мне не разрешили.

— Нам не нужны кошки, собаки, и даже ваш фамильный ворон тоже не нужен. В какую сумму вы оцениваете вашу долю в театре «Ла Фениче»?

Тут Лючиано Корнаро разительно переменился. Исчез страдающий от похмелья потасканный молодой человек, на Майлза смотрел настоящий венецианец, потомок многих поколений мореплавателей, торговцев и пиратов.

— Подождите минутку, — сказал он отрывисто.

Коммуникатор был отложен в сторону, и на экране теперь отражался только потолок, когда-то расписанный нимфами и крылатыми путти. От нимф остались лишь силуэты, от путти — крылышки… Майлз, а с ним вместе и остальные трое участников совещания в баре слышали, как Корнаро приказал женщине с грубым голосом отправляться на кухню и сварить ему кофе. Хлопнула дверь, щёлкнул запираемый замок, и вместо облупленного потолка Майлз снова увидел собеседника.

— Вы представляете себе, во что хотите влезть? — спросил Корнаро. — За те десять с лишним лет, что мне принадлежит доля в этом театре, не было ни одного года, чтобы я получил с него хоть один дукат. Вот тратить приходилось, и немало!

— Если не секрет, зачем же вы связались с такой собственностью? Театры редко бывают самоокупаемыми…

— Представьте, выиграл в карты! — Корнаро досадливо махнул рукой. — Молодой был, дурной, да и пил, не просыхая.

— Почему же не продали?

Молодой человек нахмурился.

— Чтобы досаждать старому негодяю Ливио Корнаро, моему папаше. Очень уж его бесило, что я, отпрыск почтенной семьи промышленников, занимающихся высокоточным оборудованием верфей, связался, по его выражению, с этим рассадником скудоумия. Пару месяцев назад папаша скончался, и я было обрадовался, что получу свою долю наследства, но не тут-то было! Этот тип завещал мне ежегодный доход в сто дукатов, и то в том случае, если я буду приходить за ним к моему братцу Луиджи. А на следующее утро после оглашения завещания ко мне пришли требовать выплаты долгов все те, кто готов был ждать, пока наследство маячило в перспективе.

— Понятно, — Майлз кивнул. — И что скажете?

— Сколько дадите?

— Ровно столько, во сколько оценят вашу долю независимые эксперты. Если в принципе переговоры по этому вопросу не вызывают у вас протеста, мы готовы завтра же заняться предварительными подсчётами.

Лючиано покусал губы, потом решительно кивнул.

— Согласен. С этим чудаком, суперинтендантом театра, вы свяжетесь сами?

— Сегодня же.

— Тогда завтра приезжайте к полудню в Ка’дель Корво. Знаете где это?

— Нет. Но вы нам скажете.

— Сестьере Каннареджо, рядом с храмом богинь Менрвы и Туран[37].

— Хорошо, к полудню мы будем.

Майлз отключил коммуникатор и залпом выпил вино из своего бокала.

Оттоленги кивнул ему,

— Спасибо, Майлз, ты умеешь уговаривать. Теперь хорошо бы ещё этот шустрый молодой человек не запросил сумму, которой на моём счету нет и быть не может.

— Не думаю, — леди Камилла покачала головой. — Он показался мне, во-первых, вполне разумным, во-вторых, достаточно хлебнувшим горячего в последнее время. И кроме того, у вас есть варианты решения вопроса, которых не было у Лючиано Корнаро.

— Да? Какие же? Только имейте в виду, пожалуйста, что с банками я связываться не стану. Мой дед оставил после себя только долги, и я отлично помню, что говорил отец о процентах по кредитам! У меня есть те деньги, которые я зарабатываю, и только.

Камилла пожала плечами.

— А я и не говорила о кредитах. Вы можете акционировать свою долю.

— Вы считаете, кто-то купит акции, настолько сомнительные в смысле дохода?

— Я, например, — улыбнулась она.

— И я, — неожиданно для себя добавила Полина. — И уверена, такие семьи как Контарини или Градениго тоже в стороне не останутся. Сохраните для себя двадцать пять процентов акций, чтобы блокировать любое решение, и всё будет отлично.

Оттоленги глубоко вздохнул.

— Благодарю вас, экселенца, — он перевёл взгляд на Полину, взял её руку и поцеловал.

Полина почувствовала, что краснеет.

ГЛАВА 17,

в которой начинают сходиться концы и распутываться клубки

Ехать в отель с самого утра было нельзя, Джан-Марко это знал точно. Недаром его родители уже не один десяток лет каждый год проводили две недели на этом самом курорте, так что расписание нормального гостя термального отеля глава Службы магбезопасности Венеции знал, как свои пять пальцев. Часам к восьми, ещё до завтрака, этот самый гость отправляется принимать грязи и термальные ванны, потом завтракает и отдыхает. К десяти идёт на массажи, и освобождается к полудню. Вот к этому времени он и собирался поехать в отель, на встречу с двумя странными дамами, ухитрившимися отметиться за короткий срок в двух довольно крупных интригах.

Или даже трёх? Ну да, в трёх.

Во-первых, найденный ими труп фальшивой баронессы фон Эшенбах, оказавшейся Лаурой Крогенфельд.

Во-вторых, непонятный, пока что молчащий как рыба «наследник» семейства Обелерио, с неизвестными целями похитивший этих женщин.

И наконец, история с попыткой обанкротить монастырь Великой Матери в Пральи, о которой он, глава Службы магбезопасности, разумеется, узнал сразу же после того, как дверь кабинета монсиньора Гвискарди закрылась за спиной великого баса Карла Оттоленги. Право же, великий певец доверчив, как ягнёнок… Хорошо, что старый лис Гвискарди сообразил, что, заплетя такую интригу, он залезает на чужое поле, и связался с ним, Джан-Марко Торнабуони. Так сказать, проинформировал.

Само собой, Джан-Марко и так бы обо всём узнал, просто чуть позже.

Итак, в отель нужно было прибыть примерно в четверть первого, так, чтобы захватить разнежившихся, расслабленных после процедур женщин в тот момент, когда они ещё не начали думать о предстоящем обеде. Решив это, Джан-Марко занялся обычными утренними делами, которых у любого на его должности бывает примерно на сотню больше, чем в принципе можно сделать. Просмотрел ту почту, которую его секретарь пометил как «чрезвычайно важную», провёл утреннюю планёрку, вызвал к себе оперативников, практически заваливших дело о незаконном ввозе в город амулетов, и оторвал им головы… Ладно, не оторвал, конечно, но их душевное спокойствие и уверенность в собственных профессиональных навыках разрушил основательно.

Словом, обычные ежедневные дела шли своим чередом, пока он не услышал вдруг, как часы Гигантов бьют пять часов.

Не веря своим ушам, посмотрел на часы и выругался.

— Тьма тебя побери, да что ж это такое?

***

Леди Камилла и Полина и в самом деле проводили время примерно так, как предполагал Торнабуони: ванны, массажи и завтрак. К полудню они были совершенно свободны и отправились к бассейну. Шляпы, полотенца, журналы для чтения… Минут через двадцать Полина захлопнула журнал и с отвращением отбросила его.

— Вы недовольны? — поинтересовалась Камилла, поднимая взгляд от страниц романа.

— Ужасно недовольна! На двести с лишним страниц всего одна действительно интересная статья, да и та всего лишь развивает старую идею, но никак не выдвигает новые.

— Иначе говоря, вам скучно.

Полина вздохнула.

— Вы правы, мне скучно. Боюсь, я не создана для истинно патрицианского времяпрепровождения. Пойду прогуляюсь, что ли…

— А я? — глаза Камиллы смеялись. — Меня вы с собой возьмёте?

И через считанные мгновения возле бассейна освободили два самых удобных шезлонга.

Дамы решили отправиться в Падую.

— Если мы навестим сестру Франческу в госпитале, это будет прилично и, надеюсь, приятно для неё, — сказала леди Камилла, устраиваясь на мягких сиденьях экипажа-такси.

— Только нужно купить для неё фруктов и чего-нибудь развлекательного. Ой, я не знаю, а что развлекательное можно принести монахине в больницу?

— Классическую литературу? — предположила Камилла. — «Ад» Данте?

Тут они вспомнили книги, сопровождавшие Джакомо Обелерио, его самого, странное и ни с чем несообразное похищение, посмотрели друг на друга и отвели глаза.

Через минуту Полина прервала молчание.

— Он же казался вполне нормальным, когда пришёл в себя?

— Казался.

— Он и был нормальным?

— Возможно, — Камилла оторвала взгляд от бесконечных виноградников, которые они проезжали, и посмотрела на подругу. — Между нашими встречами прошло несколько дней, и что именно с синьором Обелерио за эти дни произошло, нам неизвестно. Хочется надеяться, что Джан-Марко Торнабуони разберётся во всём и поможет молодому человеку.

— Вы считаете, ему нужно помогать?

— Конечно. Он был в полном отчаянии, вы же это поняли? Только от абсолютного, беспредельного отчаяния можно было наделать столько глупостей.

«Я сама была в полном отчаянии, когда это произошло!» — хотелось сказать Полине. Но она, разумеется, это не сказала, потому что понимала: леди Камилла права. Вот тогда, в тот момент, когда невозможно было пошевелить даже кончиком носа, когда она уверена была, что через короткое время её, Полины Разумовой, просто не будет — тогда не понимала. А сейчас готова была понять.

Ну хорошо, начать понимать.

Подумать о том, чтобы начать понимать.

Тьфу!

— Не хочу о нём говорить, — сказала она мрачно. — Ещё с Торнабуони всё это обсуждать придётся. Лучше давайте решим, чем мы порадуем сестру Франческу.

— Ох, вы мне напомнили!.. — вдруг перебила её леди Камилла, доставая коммуникатор.

После нескольких звонков на экране появилась красивая молодая женщина, совершенно Полине незнакомая. Впрочем, незнакома с ней была и леди Камилла, потому что она начала с того, что представилась и сослалась на всё того же Джан-Марко Торнабуони, посоветовавшего проконсультироваться с синьорой Хемилтон-Дайер.

— Расскажите мне о проблеме, прошу вас, — сказала помянутая синьора.

— Женщина в районе сорока, с юга, из района Салерно, — начала леди Камилла, и Полина деликатно отвернулась к окну, тем более что слушать ей ничто не мешало. — Магии нет, с двадцати шести лет живёт в монастырях. У неё большое родимое пятно на правой щеке и части подбородка. Отец по каким-то религиозным правилам запретил удалять пятно, поэтому женщина замужем не была и детей не имеет.

— Цвет пятна коричневый, тёмно-коричневый, чёрный? — деловитым тоном спросила синьора Хемилтон-Дайер.

— Не помню… Полина?

— Коричневый, — ответила Полина. — Можем прислать магоснимок… если сестра Франческа не будет возражать.

— Я бы и сама посмотрела, в реальности, а не на снимке. Так… Вы когда планируете быть у неё в госпитале?

Леди Камилла огляделась: виноградники закончились, начинались городские предместья.

— Минут через двадцать, я думаю.

— Сможете меня немного подождать?

— Конечно. Мы ещё хотели купить ей фруктов и какую-нибудь книгу.

— Прекрасно. Тогда через сорок минут встретимся на площади перед клиникой, я попрошу мужа открыть портал.

Экран погас, и Полина воинственно уставилась на леди Камиллу.

— Кто это?

— Вы же слышали, синьора Хемилтон-Дайер, — Камилла посмеивалась.

Её очень забавляла порывистость Полины в сочетании с холодным расчётом.

— А муж у неё кто?

— Один из братьев Джан-Марко, вам знакомого.

— Семья Торнабуони, значит. И почему даму из столь влиятельного клана может интересовать родимое пятно на лице безвестной монахини?

— Потому что Нора Хемилтон-Дайер — маг и пластический хирург. Клиники у неё нет, но она часто консультирует и практически постоянно оперирует. Очень часто — бесплатно или за символическую плату. Сейчас очень удачный момент, потому что пару лет она почти не занималась медициной, у них родилась дочь. Девочка подросла, ей исполнилось два года, и Нора понемногу возвращается к работе.

— Вот интересно, откуда вы это знаете? — поинтересовалась Полина.

Впрочем, пыл её уже угас. Она хорошо знала, что леди Камилла знакома с таким количеством самых неожиданных персонажей, что ей, скромной преподавательнице математики, вероятности такого рода не могли бы и в страшном сне присниться.

Тем временем экипаж остановился на красивой небольшой площади с фонтаном посередине, и водитель почтительно распахнул дверь.

— Прибыли, экселенца!

***

В клинику в Падуе дамы наведывались уже не в первый раз, здесь же лежал и Джакомо Обелерио. Клиника эта была одной из самых старых во всём Лации. Заложил её ещё в середине десятого века тогдашний дож Венеции Пьетро Орсеоло, и существовала она при храме Асклепия и Панакеи, основанном эллинами за тысячу лет до этого. В тысячу двести двадцать втором году открылся падуанский университет, и дож Доменико Микьеле, сменивший Орсеоло, постановил, что клиника должна быть при медицинском факультете университета. Скорее всего, служители храма против этого возражали, но их было мало, а вот войск у дожа — много.

Разумеется, от первоначального здания клиники остался только фундамент, его перестраивали не один раз — венецианские владения росли и богатели, население прибавлялось, и медицина, магическая и обычная, требовались во всё возрастающем количестве.

Ныне территория клиники представляла собою обширный парк, в котором нашлось место шести лечебным корпусам, административным зданиям, учебным аудиториям университета и множеству служебных построек. Последний корпус, построенный для хирургического отделения, блистал всеми новшествами, всеми последними разработками медицинской науки, здесь работали профессора университета, за которыми толпами ходили их студенты. Отделению же терапии, где лежала сестра Франческа, достался самый старый из корпусов, построенный ещё в середине XIX века — двухэтажный кирпичный дом в форме буквы П, с толстыми стенами, высокими потолками и огромными палатами.

Нора Хемилтон-Дайер. оказалась молодой красивой шатенкой, энергичной и уверенной. Пройдя в сиреневый овал портального окна, она обернулась, помахала рукой кому-то невидимому на той сторону и развернулась к ожидавшим её дамам.

— Леди Конвей, рада нашей новой встрече, — улыбнулась она.

— Миссис Хемилтон-Дайер, — Камилла протянула ладонь для рукопожатия. — Или я должна называть вас синьора Торнабуони?

— Я не стала менять фамилию! — Нора махнула рукой. — Вы представляете себе, сколько женщин в этой семье так называются? Больше двадцати! И без этого все, кому надо, знают, за кем я замужем.

— Как скажете… Я бы хотела познакомить вас с моей подругой, госпожой Полиной Разумовой. Она преподаёт магоматематику в Кембридже.

— Полина Разумова? Постойте, это вы рассчитали общую формулу минимально необходимого воздействия для водной, воздушной и земляной стихии?

— Да, я.

— Потрясающе! Я ещё тогда, когда прочла вашу статью, хотела с вами связаться и выразить своё восхищение. Это так облегчило нашу работу! Вы же знаете, маги-медики всегда водники, потом уже какие-то другие стихии.

— Да, я и опиралась отчасти на работы Пастера, Пирогова и Субботина… Впрочем, наверное, мы поговорим об этом чуть позже?

— Разумеется! — Нора снова улыбнулась. — Где лежит ваша протеже?

— Пока не знаем, но сейчас выясним.

Леди Камилла как-то очень ловко ручкой зонта поймала пробегавшего мимо молодого медика, зацепив его за хлястик зелёного хирургического халата.

— Скажите, э-э-э… скажите, доктор, где можно узнать о состоянии и местонахождении больного?

— В административном корпусе, синьора. Идите прямо, потом налево до памятника Галену и дальше по световой дорожке, — отбарабанил он, щелчком пальцев пустил импульс в обрамлявшие пешеходную дорожку невысокие столбики, и те в самом деле засветились неярким светом.

Полина открыла рот, чтобы поблагодарить молодого медика, но тот успел отцепиться от зонта и исчезнуть.

Светящиеся столбики и в самом деле легко привели их к небольшому двухэтажному зданию, отделанному местным доломитом. Между первым и вторых этажом шла полоса чёрного мрамора, украшенная гримасничающими мраморными же, только уже белыми, масками. Маски хохотали, плакали, кривились, подмигивали… Полине показалось даже, что, стоит посмотреть на какую-нибудь подольше, и она начинает менять гримасу, но Нора за рукав утянула её к двери.

— Не стоит в них особо вглядываться, — сказала она серьёзно. — Если я не ошибаюсь, это работа Винченцо Сартори, а его творения зачастую оказывались чуть более живыми, чем стоило бы. Пойдёмте, леди Камилла, кажется, уже воюет там с местным персоналом.

И точно: за те две или три минуты, что Полина и Нора простояли, глядя на маски, Камилла успела начать сражение.

— Я же говорю вам, синьора, посещение сегодня с пяти вечера, — размеренно говорила женщина в белой накрахмаленной шапочке и белом халате, к которому был приколот синий эмалевый значок-кадуцей. — Приходите к пяти, и пойдёте, куда вам надо.

— Сейчас самое начало третьего. Где, по-вашему, я должна болтаться три часа только потому, что именно сегодня вы изменили правила посещения? — отвечала Камилла тихо, и по этому тихому голосу Полина поняла, что до взрыва остались сущие мгновения.

Поняла это и Нора. Она взяла леди Камиллу за локоть и сказала тихо.

— Дайте-ка я попробую.

Камилла пожала плечами, фыркнула и отошла. Нора же подошла к стойке и выложила на неё прямоугольный кусочек картона. Медсестра, поджав губы, взяла визитную карточку и прочла написанное. Полина даже залюбовалась тем, как меняются на её лице выражения — презрение пополам с превосходством, насмешка, любопытство, недоверие, испуг… Брови взлетели вверх, на шее появились красные пятна.

— Синьора… Хемилтон-Дайер?

— Я хочу видеть вашего главного врача, — ледяным тоном сказала Нора. — Немедленно.

— Синьора, но… господин главный врач сейчас на обходе.

— Не смешите меня, сестра, какой обход в середине дня? Итак?

Тяжёлый вздох медсестры смёл со стойки пару рекламных буклетов.

— Второй этаж, вот по этой лестнице. Кабинет в правом конце коридора, там есть табличка — профессор Дзиани, Себастьяно Дзиани.

Нора поднялась по лестнице, и леди Камилла, чуть вздохнув, сказала:

— Я думаю, мы можем пока присесть, — и показала на несколько стульев, даже по виду чудовищно неудобных.

— Можно, я выскажу мысль, не имеющую отношения к современной медицине? — спросила Полина, едва они устроились на этих пыточных приспособлениях.

— Попробуйте.

— Я не могу понять, кому выгодны эти странные преступления! Ну хорошо, Клотильда фон Эшенбах не была ни Клотильдой, ни всем остальным, но я о ней почитала — она очень дорого стоила! Зачем было нанимать известную преступницу, платить ей, словно она вся из чистого золота, не считая инкрустаций брильянтами, и на выходе получить одну бочку испорченного вина и слегка попорченную немолодую монахиню? Что за безумные траты? Или история с Обелерио — был вполне нормальный человек… Ладно, относительно нормальный, но я бы ещё поглядела, на что сама буду похожа после таких приключений. И вдруг его срывает с катушек, он мчится искать вас, чтобы вы договорились с Морозини. Потом задействует амулет ментального подчинения, похищает нас с вами, чего-то требует… право, я бы предположила, что это на него в первую очередь воздействовали ментально!

Поскольку говорить громко Полине было неудобно, она шёпотом орала в десяти сантиметрах от невозмутимого лица леди Камиллы. Та только улыбалась. Когда же Полина замолчала, выдохшись, Камилла сказала:

— Я думаю, что дело тут не в монастыре, не в аббатисе и уж тем более не в сестре Франческе. И не в Ка’Обелерио тоже. Дело в каких-то внутренних течениях, чисто венецианских, о которых мы с вам знаем чуть меньше, чем ничего. И если бы не влезли случайно в эти истории, продолжали бы отдыхать, даже и не ведая, что совсем рядом кипят такие страсти…

— Так что же, мы ничего и не узнаем? — от огорчения Полина дала петуха, словно провинциальный тенор. — Через неделю или сколько там осталось, десять дней, сядем в дирижабль и улетим в сторону Люнденвика, и всё?

— Посмотрим…

Леди Камилла встала навстречу спустившейся со второго этажа Норе.

— Ну как, успешно?

— Разумеется. Оказалось, мы знакомы с профессором Дзиани, я консультировала диссертацию одного из его аспирантов. Идти нам довольно далеко, минут двадцать, в самый дальний конец парка.

Они миновали два или три корпуса, фонтан, газоны и клумбы, розовые кусты во множестве, и наконец леди Камилла спросила самым светским голосом.

— Скажите, Нора, не происходит ли сейчас в Венеции чего-либо редкого, странного или неожиданного?

Госпожа Хемилтон-Дайер призадумалась.

— Неожиданного — пожалуй, нет. Странного — что говорить, всё, что происходит в этом городе, явственно отдаёт эксцентричностью. Редкое… Ну, например, через два месяца должен приступить к своим обязанностям новый начальник городской стражи.

— И что? Это какая-то неподходящая кандидатура?

— Да в том-то и дело, что кандидатуры никакой нету! Дож Лоредано предложил своего претендента, каждая из противостоящих партий, Контарини и Торнабуони против Фабриччако и Леоне — своего. Стоящие в сторонке Дандоло тоже не остались равнодушными. И представьте себе, ещё до начала обсуждения кандидатур в Совете двенадцати все четверо оказались скомпрометированными!

— Каким же образом?

— А! — Нора махнула рукой. — Самым дурацким из возможных. Например, у Симоне Симони, предложенного дожем, обнаружилась немалая собственность в Тоскане. Ну и что же, что это дом на море, принадлежавший бабушке его жены? Всё равно нельзя!

— Странное правило, — леди Камилла явно была заинтригована.

— Венеция, чего вы хотите? Кандидат от Контарини отказался сам, поскольку у него внезапно случился развод, а это в Лации дело сложное и нервное, и очень, очень дорогостоящее. Ну, и с остальными тоже непременно какая-нибудь сложность да вылезла, и в результате почтенный синьор Висентин через два месяца покидает пост, а заменить его некому.

— И что же?

Голос леди Камиллы звучал мягко-мягко, а в глазах сверкали искорки. Полине представилась большая мягкая кошка, дремлющая возле мышиной норки…

Госпожа Хемилтон-Дайер фыркнула.

— Решили провести конкурс. Получили восемьдесят две заявки, отсеяли семьдесят, остальных будут изучать.

— Понятно…

— Ну, ещё из редких событий можно назвать празднование дня рождения дожа… То есть, это бывает каждый год, конечно, но тут круглая дата, поэтому намечены торжества. Оперная премьера, — Нора загибала пальцы. — Выставка Дюрера и его современников в Академии, конкурс мастеров стекла…

— Венеция живёт насыщенно, — усмехнулась леди Камилла.

— О да, иногда даже слишком! Ну вот мы и пришли, исторический корпус университетской клиники, иначе говоря — отделение терапии, — Нора показала на двухэтажное кирпичное здание. — Следовало бы давным-давно убрать отсюда палаты и больных, и разместить какие-нибудь учебные аудитории или администрацию. Но это ещё одна черта Венеции, здесь никогда не торопятся. Поначалу мне всё время хотелось подтолкнуть собеседника, чтобы хоть говорил побыстрее.

— А теперь?

Тяжкий вздох был Полине ответом.

ГЛАВА 18,

в которой сестра Франческа припоминает кое-что новое

Старое здание отделения терапии настоятельно просило ремонта: входная дверь мучительно скрипела, открываясь, плитка на полу в холле выщербилась, а стены были выкрашены давным-давно, и установить первоначальный цвет не представлялось возможным. Сюда попадали те, кому не по карману были отдельные палаты в новом корпусе. Ну, зато к их услугам были высокие потолки, огромные помещения, в которых в самую тяжкую августовскую жару не было душно, потолки, расписанные амурами и психеями, и высокие стрельчатые окна, за которыми видны были только деревья парка.

Впрочем, сестра Франческа не желала или не могла использовать даже этих небольших преимуществ, она даже в окно не смотрела: сидела на кровати, опираясь спиной на тощенькую подушку, и перебирала чётки.

Леди Камилла негромко её окликнула, монахиня распахнула глаза и её губы дрогнули.

От испуга?

Нет, кажется, Полина явственно увидела радость в глазах женщины.

— Вы? О, синьора, благодарю вас! Как я рада вас видеть! — Франческа подалась вперёд.

Палата была почти пуста, хотя и обитаема, это было видно по мелким вещичкам возле других кроватей — чашка или кружка, плед, стопка книг, несколько ярких журналов, вазочка с цветами… На угловой кровати, самой дальней от Франчески, приподнялась полная молодая женщина в ярком халате. Она посмотрела на посетителей, передёрнула плечами и сказала своей соседке, длинноносой и худой, с ярко-рыжими крашеными волосами.

— Ты смотри, к нашей малохольной кто-то пришёл!

Рыжая, не повернув головы, что-то ответила совсем тихо, но Нора этот ответ услышала, судя по тому, как сверкнули её глаза. Леди Камилла тем временем поставила на тумбочку возле кровати корзину с фруктами. Увидев это, Франческа замотала головой.

— Не нужно, синьора! Всё равно…

— Что всё равно?

— Да так… Неважно… Я хотела вам сказать, что я кое-что вспомнила!

— Вот что, — Нора Хемилтон-Дайер взяла разговор в свои руки. — Вы можете вставать? Вам разрешено выходить в парк?

— Да, синьора.

— Вот и славно. Пойдёмте, прогуляемся, заодно и поговорим без лишних ушей.

Последние слова Нора выделила явственно, чтобы и самый тупой понял.

В парке было прохладно, и Франческа, одетая только в лёгкий белый подрясник, поёжилась. Леди Камилла покопалась в сумочке и достала ярко-жёлтый, солнечного цвета кристалл, обрамлённый в золото и светлое ароматное дерево.

— Вот, возьмите, — она всунула амулет в руку Франчески. — Сожмите один раз, и будет тепло. Два раза — амулет отключится. Его должно хватить на неделю, если пользоваться каждый день по двенадцать часов.

— Ой, не нужно, синьора! Я… со мной всё в порядке, уже и ссадина на затылке почти заросла. Доктор Травески сказал, что завтра меня выпишет.

— Как, вы сказали, фамилия врача? Травески? — Нора остановилась и посмотрела на сестру Франческу. — Это не он раньше был главным врачом госпиталя Сан-Заниполо?[38]

— Я не знаю, синьора, — Франческа сжалась, словно кто-то мог её ударить.

— Хорошо, не волнуйтесь. Рассказывайте, пожалуйста!

Бессознательно крутя в пальцах амулет, сестра Франческа вздохнула и начала.

— Не знаю, помните ли вы, я тогда говорила, мне привиделось, что это… — она коснулась родимого пятна, — это выцветает и исчезает совсем. Потом наплыла темнота. Но в тот момент, когда она уже почти захватила меня, я видела ещё одно лицо, человек этот смотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, и улыбался…

— Это был кто-то знакомый?

— Я не знаю его имени, но он был с вами вместе, когда я… когда меня нашли.

— Мужчина?

Франческа кивнула.

— Молодой, старый? В форме?

Снова кивок.

— Гранд-майор Фаббри? Тот, который хотел вас опросить?

— Д-да… Что мне за это будет?

Леди Камилла посмотрела на женщину и покачала головой.

— Вам — ровным счётом ничего. Просто… прогуляйтесь вон до того куста роз вместе с синьорой Полиной и возвращайтесь.

Полина, до этого момента выполнявшая роль статиста без слов, понятливо подхватила сестру Франческу под локоть и неторопливо повела к обширному кусту, усеянному мелкими ярко-алыми розочками. Леди Камилла развернулась к Норе.

— Значит, предстоит конкурс на замещение вакантной должности начальника городской стражи Венеции?

— Именно так, — кивнула Нора. — Надо её отсюда забирать, странно, что она до сих пор более или менее в порядке. Подождите минуту, я поговорю… с родственниками.

Она вытащила коммуникатор и отошла в сторону. Леди Камилла осталась в одиночестве разглядывать выложенные кирпичом узоры на фасаде старого больничного корпуса. Впрочем, узоры она отслеживала почти машинально, потому что мысли крутились вокруг странной истории, в которую они попали. Когда Нора закончила разговор и вернулась, ей пришлось дотронуться до плеча Камиллы, так глубоко та погрузилась в размышления.

— Что-то тут не так, — сказала Камилла.

— Поясните?

— Ах, если бы я могла чётко сформулировать, что мне не нравится! — в голосе Камиллы была досада. — Такое ощущение, что нам все ответы подкладывают под нос, словно с ребёнком в прятки играют.

Нора нахмурилась.

— Вы считаете, что сестра Франческа лгала?

— Нет, вот как раз ей я верю! Но сестра Франческа может говорить только о том, что она видела. Или о том, что ей показали, понимаете?

— Это надо обдумать, — кивнула Нора. — И обсудить. И математическое мышление синьоры Разумовой нам пригодится. Предлагаю такой план: я договорилась с врачом семьи Контарини, что сестру Франческу положат к ним. Там отличное медицинское крыло и охрана самого высокого уровня. Именно там я обычно оперирую тех пациентов, которым необходима секретность.

— Понимаю…

— Её родимое пятно можно удалить, это совсем просто. Там и прооперирую, и Франческа будет в безопасности те несколько дней, за которые всё должно решиться.

Камилла вздохнула.

— Думаете, всё решится так быстро?

— Уверена в этом. Так вот, мы с вами сейчас отвезём Франческу в Ка’Контарини, я назначу дату операции и анализы, которые нужно сделать перед этим. Потом мы поужинаем… Не знаю, может и у Контарини, а если нет — поедем ко мне. За ужином всё и обсудим.

— А ваш муж не будет возражать? Я слышала, он человек суровый!

— Не будет, — Нора покачала головой. — Ага, а вот и наши дамы.

На предложение покинуть клинику Франческа замотала головой, будто ей предлагали закрасить алтарь в храме Великой Матери зелёной масляной краской.

— Что вы, как можно? — прошептала она. — Мать Октавия знает, что я здесь, и завтра ждёт меня в монастыре!

— Мы её предупредим.

— И потом, частная клиника… У меня нет денег, монахиням не положено… Это мирское…

— Вы просто выпишетесь на три дня позже, вот и всё, — терпеливо сказала Нора. — А с аббатисой мы сейчас свяжемся по коммуникатору, и она сама вам скажет, что не возражает. Леди Камилла?..

Та кивнула и вытащила коммуникатор.

Конечно, аббатиса не возражала. Камилле даже показалось, что ей в принципе стал безразличен монастырь, сёстры, вся та жизнь, которую она вела доселе. Какая-то мысль неотвязно крутилась у неё в голове, и ни для чего другого просто не оставалось сил. Короткими фразами она дала Франческе разрешение сменить клинику и вернуться в монастырь на три дня позднее, и завершила разговор первой, даже не прощаясь. Нора повернулась к монахине:

— Ну что, едем?

— Д-да… Нужно вещи собрать… И документы…

— Сейчас всё сделаем, — Нора повернулась к леди Камилле и Полине. — Поможете? А я займусь документами.

Вещей было, мягко говоря, немного: чёрная ряса и платок, кучка белья, чётки, тоненькая книжечка молитв в бумажной обложке и тусклый фотокристалл. Франческа так смущалась, что леди Камилла отвернулась, предоставив ей самой уложить всё это в холщовую сумку. Взгляд Камиллы упал на корзину с фруктами, которую они с Полиной принесли сюда какой-то час назад. Несколько мгновений она смотрела на красные бока яблок и синие блики на ягодах винограда, потом глянула на соседок по палате. Махнула рукой и поманила к себе одну из женщин.

— Как вас зовут?

— Луиза, синьора.

— Луиза, заберите вот это и разделите на всех.

— Но синьора, вы же Ческе это принесли… — она посмотрела на леди Камиллу и поклонилась. — Да, синьора.

Тем временем госпожа Хемилтон-Дайер прошла по длинному темноватому коридору, нашла сестринский пост, где дремала немолодая крашеная блондинка и громко сказала:

— Сестра! — блондинка встрепенулась. — Где мне найти доктора Травески? Профессор Дзиани сообщил, что Травески сегодня дежурит.

Медсестра потёрла лицо ладонями и пожаловалась:

— Второе дежурство подряд мне поставили, я уже ног под собой не чую… Ох, простите, синьора! Травески должен быть в ординаторской, только он там запирается после трёх часов, как все разойдутся, и никому не открывает. Пойдёмте, я вам помогу, мне он должен открыть.

Нора поблагодарила медсестру и пошла следом за ней. Дверь ординаторской была, как и обещали, заперта. Блондинка постучала кулаком и громко сказала:

— Доктор, это Мария с сестринского поста, вопрос к вам.

Какое-то время было тихо, потом внутри раздались шаги, приоткрылась дверь и оттуда высунулся длинный нос.

— Чего тебе? — спросил обладатель этого украшения.

Кивком поблагодарив медсестру, Нора шагнула вперёд и толкнула створку.

— Доктор Травески?

— А вы ещё кто такая? С родственниками я разговариваю с часу до двух, уходите!

— Мне нужна выписка на лежащую у вас сестру Франческу из монастыря Великой Матери, плюс документы на перевод.

— Ещё чего? Вот завтра я её выпишу, приходите в положенное время, тогда всё получите. Может быть.

— Да-а… — отступив на полшага, Нора осмотрела всю фигуру доктора Травески, от прилизанных волос до ботинок. — Зря я три года назад не настояла на том, чтобы вам аннулировали диплом. Наше общение, я смотрю, ничему вас не научило?

— Кто вы такая?

— Нора Хемилтон-Дайер. Вам знакомо моё имя? Ага, вижу, что вспомнили…

— Я… Вы… А! — Травески махнул рукой и, ссутулившись, зашаркал к своему столу, где его дожидались бутерброды и термос. — Что вам надо?

— Сестра Франческа, — повторила Нора. — Я перевожу её в свою клинику. Мне нужны сопроводительные документы.

Со вздохом Травески отодвинул еду и принялся перебирать бумаги.

ГЛАВА 19,

в которой много разговоров

Ужин в доме одного из важнейших венецианских нобилей Полина представляла себе совсем не так. Ей виделись белые скатерти, столовое серебро в неимоверных количествах, яркий свет, изысканная еда и светские разговоры; разодетые гости и слуги в ливреях, по одному движению брови Руджеро Контарини подающие ещё что-нибудь… этакое. Дефлопе, одним словом.

Однако всё оказалось совсем не так: помимо самого Руджеро и его жены Маргарет, было всего четверо гостей: Нора Хемилтон-Дайер с мужем, Джан-Баттистой Торнабуони, леди Камилла и сама Полина. Ужинали в небольшой столовой вполне обычными венецианскими блюдами: паста с ракушками, маринованные сардины, телячья печень. Правда, белая скатерть была, как и накрахмаленные льняные салфетки, и слуги принесли горячее, открыли вино и ушли, затворив за собой двери.

Разговор за столом вёлся обо всём сразу, лёгкий и ни к чему не обязывающий: о премьере в «Ла Фениче», о новых экзотических товарах, которые привёз из Сиама только что пришвартовавшийся корабль, о погоде, о предстоящем лете и дате открытия пляжей на Лидо ди Езоло… Когда последняя ложечка паннакотты исчезла из креманок, Нора Хемилтон-Дайер извинилась и ушла к пациентке. Хозяин дома, Руджеро Контарини предложил перебраться в гостиную и за рюмкой «Вин Санто»[39] обсудить накопившиеся проблемы.

Вино было сладким, словно мёд. Пригубив, Полина отставила рюмку в сторону и посмотрела на леди Камиллу. Та кивнула.

— Если позволите, я расскажу коротко о странной истории, в которую мы оказались втянуты, а синьора Разумова сообщит о наших выводах. Возможно, мы и неправы…

— Прошу вас, экселенца, — Руджеро также отставил вино и чуть наклонил голову.

Совсем кратко не получилось, леди Камилле приходилось вдаваться в подробности. Полина слушала краем уха, разглядывая колоритную пару, хозяев дома.

Хозяев клана Контарини.

Одного из самых могущественных венецианцев и его жену.

Руджеро, могучий, загорелый, похожий на поседевшего льва, и изящная синьора Маргарет, выглядящая ровесницей Норы. Полина ещё раньше, пару дней назад нашла и прочитала информацию о ней в Сети, очень уж любопытно было, что представляет собой первая леди могущественного клана. Оказалось очень интересно. Начать с того, что венецианкой Маргарет не была — была она младшей дочерью герцога Саффолка, кузена бритвальдского короля Кристиана. Обладала магией воздуха и жизни, и в клане руководила работой семейных виноградников и виноделен. У нее за спиной две лично ею выведенных лозы и десяток золотых медалей с винных выставок по всему миру… Ну, и плюс к этому пятеро детей, что тоже немало: Джакомо, Пьетро, Витторе, Оливия и Маттео.

Очень интересная пара…

Тем временем леди Камилла закончила рассказ упоминанием того, что вспомнила и рассказала сегодня сестра Франческа, и развела руками.

— Таковы факты, разумеется, под тем углом зрения, как их увидели мы.

— Вообще-то это преступление с применением магии, то есть, сфера интересов Службы магбезопасности.

— О да! Разумеется, мы передали все сведения — ну, кроме слов Франчески о гранд-майоре, — вашему брату, синьор Торнабуони…

— Просто Джан-Баттиста, пожалуйста. И что сделал мой дорогой брат?

— Он планировал сегодня встретиться с нами, но… мы уехали из отеля в Падую, навестить сестру Франческу, — леди Камилла чуть улыбнулась. — А потом события закрутились слишком уж быстро, и мы оказались здесь вместо того, чтобы вернуться в отель.

— Понятно. Вы позволите, Руджеро, я свяжусь с братом?

Получив кивок от хозяина дома, Джан-Баттиста извинился перед остальными и вышел, на ходу доставая коммуникатор, а Руджеро Контарини повернулся к Полине.

— Синьора Разумова, вы сделали из этой странной истории какие-то выводы?

— Да, — Полина смело взглянула в львиные, жёлто-зелёные глаза. — Я считаю, что, во-первых, эти две истории связаны, а во-вторых, гранд-майор Фаббри никак не может быть тем, кто затеял всю интригу. Просто не потянет. Он прост и прямолинеен, как равнобедренный треугольник. За ним стоит кто-то, кому будут выгодны результаты.

— Ну, получение должности главы городской стражи всего региона Венеция — это совсем неплохой результат, — усмехнулся Контарини. — Я знаю пару десятков человек, которые бы за это не только душу продали, но и родную мать отдали бы в придачу.

— Да, разумеется! Я понимаю, о чём вы говорите, но уверена, что затеять сложную многоходовую комбинацию мог гроссмейстер, а не игрок городского уровня. Только играть он стал не фигурками из слоновой кости, а людьми, которые отклонились от его гениального плана. Тот же Джакомо Обелерио, например — я готова поставить сто дукатов против самой мелкой рыбёшки из лагуны, что по изначальному плану он вовсе не должен был захватывать нас с леди Камиллой, требовать встречи с синьором Морозини и делать другие глупости.

Полинины рассуждения прервал вернувшийся Джан-Баттиста. С усмешкой он сказал:

— Дамы, мой брат и в самом деле потерял вас. И забеспокоился. Вы не будете возражать, Руджеро, если Джан-Марко сейчас присоединится к нам?

— Разумеется. Я предупрежу охрану.

Руджеро тронул перстень на среднем пальце левой руки, негромко что-то сказал мигом появившемуся охраннику и с улыбкой повернулся к жене.

— Твоё мнение, моя дорогая?

Маргарет подняла бровь.

— Я согласна с синьорой Разумовой. Гранд-майора Фаббри я немного знаю, и он в самом деле слишком прямолинеен для многоходовок. Нужно подумать, кто выиграет в случае, если, во-первых, монастырские земли вернутся в частные руки, и во-вторых, семья Партечипацио должна будет оплатить давние счета.

— В том-то и дело, что выигрыши попадают в разные руки! — с досадой ответила Полина. — Ну, или я чего-то не знаю. Мы чего-то не знаем, — и они переглянулись с леди Камиллой.

Джан-Марко Торнабуони был голоден и зол, и это можно было разглядеть невооружённым глазом. Синьора Маргарет и разглядела, так что через пять минут перед ним стоял поднос с тарелками. Джан-Марко молча взялся за еду, и по прошествии нескольких минут тарелки на подносе опустели. Задумавшаяся Полина даже и не успела разглядеть, что же там было.

— Итак, дорогие дамы, почему вы меня не дождались? — спросил Джан-Марко сурово.

Леди Камилла пожала плечами.

— Думаю, это уже не важно. За сегодняшний день кое-что изменилось. Вы расскажете, синьор Контарини?

— Да, экселенца. Итак…

Слушал Джан-Марко внимательно, даже пометки какие-то делал в потрёпанном блокноте. Потом перечитал эти пометки и спросил:

— А почему вы считаете, что в случае банкротства монастыря земля будет возвращена клану Корнаро?

— Потому что так написано в договоре о бессрочной аренде, который имеется у аббатисы, — ответила Полина.

— Вы сами этот договор читали?

— Нет, конечно! Мать Октавия упомянула об этом пункте, когда мы обсуждали порчу вина.

— Упомянула… — Джан-Марко взглянул на брата. — Скажи мне, юрист, сколько способов обойти этот пункт ты видишь?

— Ни одного, — Джан-Батиста усмехнулся. — Ни одного, пока не прочту договор. Экселенца, вы можете связаться с матерью Октавией?

Леди Камилла взглянула на часы.

— Половина десятого… Поздновато, конечно, но я попробую, — и она достала коммуникатор.

Аббатиса не спала и не была на молитве. И вообще выглядела довольно странно: её белоснежная ряса была закрыта фартуком, рукава закатаны до локтей, а плат, закрывавший волосы, отброшен за спину. Заметив на лице леди Камиллы тень удивления, аббатиса усмехнулась.

— Всё произошедшее вызвало в сёстрах печаль и упаднические настроения, так что я решила поддержать их морально и испечь свой фирменный торт. Они получат его сразу после заутрени, как раз коржи успеют пропитаться.

Камилла кашлянула.

— Это… неожиданно. Надеюсь, потом вы поделитесь рецептом! Впрочем, я совсем о другом хотела спросить.

— Слушаю вас.

— Договор на землю, о котором вы говорили… Есть ли у вас копия?

— Есть…

Разговор неожиданно перебил Джан-Батиста.

— Лучше бы мне посмотреть оригинал. Могут быть магические тонкости. Я могу перейти к вам порталом, мать Октавия?

— Только не сейчас! Мне нужно… минут пятнадцать, чтобы закончить, и ещё десять, чтобы привести себя в порядок. Вы сможете открыть портал, наводя по мне?

— Да.

— Тогда через полчаса жду вызова.

Экран коммуникатора погас, и леди Камилла отложила аппарат в сторону.

— Что вы задумали? — спросила она.

— Пока ничего, — ответил Джан-Батиста. — Я должен посмотреть текст документа. Но могу сказать, что за те две или три сотни лет, что прошли после его подписания, кое-что в юриспруденции изменилось. В частности, тогда не закладывались некоторые ловушки, которыми пользуются сейчас. Посмотрим, это интересная юридическая задача.

— Если смотреть с этой стороны, то в случае банкротства и закрытия монастыря земля может быть передана и епархии? — спросила вдруг Полина. — Здесь, в Венеции, ведь очень сильна церковь Великой Матери, так? Камилла, вы помните, что нам говорил Карл Оттоленги про разговор с монсиньором Гвискарди?

— Конечно. Да, это интересная идея, монсиньор архиепископ вполне мог нацелиться на такой сладкий кусочек, как земли, виноградники и прочее. И даже закрывать монастырь не потребуется, всё равно же кто-то должен работать на винодельне? Может быть, мы напрасно так засуетились, что скажете, синьор Контарини? Если я правильно помню, Гвискарди ведь в числе ваших сторонников.

— Во-первых, Гвискарди в первую очередь на своей собственной стороне, — бледно улыбнулся Руджеро. — Это относится ко всему семейству, но монсиньор архиепископ, несомненно, особенно ревностно блюдёт личные интересы. Во-вторых, мы заинтересованы в сохранении существующего положения. Сами понимаете, если усилится позиция Гвискарди и нескольких небольших семей, к ним примыкающих, они вполне могут затеять собственную игру. До выборов дожа осталось каких-то пять лет, и это лакомый кусок.

— Разве Лоредано решил уйти? — удивилась леди Камилла.

— Он высказывал такое желание, но это было бы чрезвычайно несвоевременно! Мы — я имею в виду Совет двенадцати и некоторых других заинтересованных лиц, — мы сумели уговорить Серениссимо Принчипе не покидать пост, дабы не дестабилизировать обстановку.

Руджеро говорил ровными, гладкими фразами, которые были бы уместны в устах любого политика в любой точке мира, и Полина заскучала. Она тихо выбралась из кресла и подошла к окну. Гостиная выходила на Гранд канал, и отсюда можно было видеть многочисленные огни: окна дворцов, веранды ресторанов, фонари гондол и их отражения в воде, разноцветные светильники, украшающие фасады… Прошелестело платье за её спиной, и голос хозяйки дома негромко спросил:

— Вам нравится?

— Очень красиво, — ответила Полина. — Но я не понимаю, каково здесь жить?

— Ко всему можно привыкнуть, — усмехнулась синьора Маргарет. — Когда я вышла замуж и приехала в Венецию, мне казалась странной и неудобной эта жизнь на воде. А сейчас, предложи мне вернуться в Люнденвик, я бы отказалась, и не только потому, что здесь семья. Здесь теперь мой дом. Конечно, магу воды во много раз проще прижиться в этом городе, чем любому другому, но всякое бывает. Вам случалось круто менять свою жизнь?

Полина задумалась.

— Пожалуй, нет. Самое большое изменение — переезд из Москвы в Кембридж, но я всегда знала, что это временно, поэтому не прирастала ни к колледжу, ни к квартире, ни даже к садику, в котором сажаю крокусы.

— Кембридж, — вздохнула Маргарет. — Я заканчивала Ньюнэйм[40] давным-давно…

Их негромкую и очень личную беседу нарушил голос Джан-Баттисты Торнабуони. Тридцать минут закончились, и он открывал портал, чтобы перейти в монастырь и изучить старинный договор.

Полина вернулась в кресло, взяла бокал, покрутила его в пальцах и отставила.

— Не нравится? — Джан-Марко Торнабуони посмотрел на неё с любопытством.

— О, «Винсанто» прекрасно, но почему-то сладкого не хочется.

— Кофе?

— Нет-нет, — мягко перебила его синьора Маргарет. — Кажется, я понимаю, чего просит душа нашей гостьи. Хорошего чаю, да?

Чай и в самом деле был хорошим. Полина неспешно пила его и думала о том, что отпуск получился какой-то странный. Отдыхали они так, что она лично почувствовала нестерпимое желание оказаться за кафедрой в аудитории магоматематики, пусть даже перед группой ксеноантропологов. Ленивый отпуск, dolce far niente, бесконечные процедуры, шезлонги, бассейны — где всё это? Почему она носится за неизвестным и совершенно неинтересным ей преступником, словно такса за барсуком?

«А потому что не надо врать! — правдиво ответила она самой себе. — Последний раз я пробовала ленивый отпуск лет шесть назад, и удрала из Коктебеля через четыре дня по первому же ничтожному поводу! Это тоже надо уметь, а меня учили совсем другому. Каждый делает то, чему его учили… Хотя вот, например, монахини — одна постриглась сразу после школы и по сей день моет полы, другая параллельно молитвам защитила докторскую диссертацию по алхимии, третья в погоне за идеальной лозой проехала всю страну. Наверное, и танцовщица кабаре или цирковая гимнастка могут оказаться в монастыре, если так сложится жизнь. Главное, не пытаться её ход переломить…».

Тут мысли почему-то забуксовали, Полина подняла совершенно прозрачный взгляд на леди Камиллу и спросила:

— Как зовут сестру-энолога?

— Элена.

— А у нас есть её биография?

— М-м-м… Должна лежать в сейфе в моём номере.

— Нет, это слишком долго, — Полина досадливо прищёлкнула пальцами.

— Одну минуту, — Джан-Марко, с интересом наблюдавший за тем, как работают мозги у математика, вытащил коммуникатор. — Попробуем это решить. Тисто, ты ещё долго?

— Заканчиваю!

— Синьора аббатиса рядом?

— Да.

— Передай ей коммуникатор. Мать Октавия, насколько мне известно, у вас есть досье на каждую из монахинь. Это так?

— Конечно, — лица аббатисы в коммуникаторе Полина не видела, но голос звучал так спокойно, словно её спросили, молится ли она перед едой.

— Могу я попросить вас перейти сюда вместе с Джан-Батистой, и прихватить эти досье?

— Хм-м… Вообще-то у меня были несколько другие планы, — Полина услышала негромкий смешок. — Но мне нечасто предлагают провести время поздним вечером в компании столь эффектных мужчин. Хорошо, я согласна. Откройте портал через десять минут.

Джан-Марко отложил тёмный коммуникатор и с интересом уставился на Полину.

— И что заставило вас вспомнить об этой непримечательной монахине?

— Н-не знаю, — она дёрнула плечом. — Я хочу вначале проверить, потому что… мне кажется, я там, в этом досье, видела кое-что важное, но тогда этого не осознала. А пока скажите мне, Фаббри — это старая семья?

— Старая. И очень разветвлённая, — ответил хозяин дома, молчавший так долго, что Полина успела о нём забыть. — Правда, венецианская их часть почти растворилась после многих бездетных браков, да и денег у них немного. А вот падуанская часть, как и те Фаббри, что владеют виноградниками в окрестностях Вероны — те вполне успешны.

— Виноградниками… — повторила Полина задумчиво. — Не кажется ли вам, что кривая тропинка, по которой мы идём, всё время упирается так или иначе в виноградники, вино, виноделие?

— Это естественно, — хохотнул Руджеро. — Виноделие слишком существенная часть бюджета Серениссимы, чтобы о нём можно было забывать.

— Тогда скажите мне, синьор Контарини, какое из вин этого региона считается лучшим?

— Ну, я бы так не ставил вопрос… — протянул Руджеро.

Маргарет решительно его перебила.

— «Вальполичелла классико», конечно. То вино, которое делают из винограда, собранного к северу от Вероны, от Лессинских гор до реки Адидже, в исторической зоне Вальполичелла. Разница в качестве этого вина и обычного вина Вальполичелла весьма ощутима, и это заметно по ценам, — она усмехнулась. — Очень хорошо заметно. А причиной тому — терруары и уровень урожайности. Лучший дренаж почвы, более удачная экспозиция виноградников…

«Ну да, — промелькнула у Полины мысль. — Маргарет Контарини управляет в том числе и семейными винодельнями, кому как не ей быть в курсе!».

— Спасибо, — Полина склонила голову.

Аббатиса появилась во всём блеске белоснежного одеяния, сияющих глаз и нежного розового румянца.

— Кузен, кузина, — лёгким наклоном головы приветствовала она хозяев дома. — Экселенца! — леди Камилла удостоилась точно такого же тщательно отмеренного приветствия. — Синьоры! — всем остальным скопом достался кивок. — Я к вашим услугам, как и мои досье.

На журнальном столике среди чашек появилась довольно высокая стопка картонных папок; были там и толстые, и совсем тоненькие, скрывавшие, кажется, единственную страничку. Синьора Маргарет тронула колокольчик и приказала появившимся горничным убрать чашки, кофейник и всё прочее.

— Итак, — нетерпеливо спросила аббатиса, глядя на Полину. — Кто из овечек Великой Матери заинтересовал вас, синьора профессоре?

— Сейчас скажу, — кивнула Полина. — Только ответьте сперва, вы уже вычислили, кто из двух сестёр, Элена или Ювеналия, вредили монастырю?

— Пока нет, — качнула головой монахиня. — Ювеналия больна, третий день с температурой под сорок, и даже наша сестра Лоренца, маг жизни, пока не смогла вывести её из этого состояния. А Элена начала летнюю обрезку лоз, она сейчас чрезвычайно занята.

— Летнюю? — удивилась Камилла. — Вроде бы ещё только первая декада апреля!

— Да, обычно лишние побеги и часть листьев удаляют начиная с конца апреля, но весна в том году очень тёплая, и листья начинают мешать, заслоняют грозди от света и вентиляции.

— Вот как… — протянула Полина. — Тогда я бы хотела посмотреть досье Элены.

Аббатиса точным движением вытащила из стопки папку, не тонкую и не толстую, на мгновение задержала в руках и протянула Полине. Та раскрыла картонную обложку и пропала для окружающих, погрузившись в полученные бумаги.

— Ну что же, — перехватил инициативу Джан-Батиста Торнабуони. — Поговорим пока о нашем юридическом казусе. Я изучил договор бессрочной аренды, заключённый четыреста сорок три года назад между основательницей монастыря Великой Матери в Пральи блаженной Беатой Тревизан и главой дома Кандиано синьором Клаудио по прозвищу Моноколо (Одноглазый). Не стану вдаваться в детали, это отняло бы слишком много времени, но… если коротко, то да, в случае официально признанного банкротства монастыря земля и все строения на ней должны возвратиться в руки семейства Кандиано или его преемников. Причём в договоре указаны даже условия, при которых монастырь будет считаться банкротом: неуплата по счетам в течение трёх месяцев после их выставления, недостаточное питание монахинь, а также невозможность для них заниматься творческим трудом хотя бы два часа в день.

— Ну, тогда мы можем собирать вещички, — расстроенно махнула рукой аббатиса. — По счетам мы платим иной раз и через полгода…

— И никто не протестует? — живо поинтересовалась леди Камилла.

— Нет, а с чего бы? Поставщики муки или масла свои деньги получают сразу же, они не счета выставляют, а расписки дают. А ткани, лекарства, амулеты, какие-то специфические вещи для той же пасеки или винодельни мы оплачиваем по подведении итогов года. Вино ведь не продашь раньше, чем оно созреет, и все поставщики знают, когда подходит момент платежей. Иногда и полгода ждут, мы ведь никуда не денемся.

— А откуда взялось условие насчёт творческой работы? — подняла брови синьора Маргарет.

— Это давняя история… — вздохнула аббатиса. — Если быть краткой, то в числе первых монахинь была младшая дочь Клаудио Моноколо Кандиано. Она родилась с горбом, и не могла рассчитывать на замужество, зато прекрасно пела, как написано в дневниках блаженной Беаты — «голосом слаще соловьиного». И Моноколо поставил условие, что дочь должна иметь возможность заниматься пением, а не только чечевицу перебирать вместе с сёстрами.

— А, понятно…

— Так что же, — аббатиса повернулась к Джан-Баттисте Торнабуони. — Есть ли шанс для меня и моих сестёр остаться в привычным стенах?

— А как же! — в голосе Джан-Баттисты звучало веселье. — Я же говорил о мелком шрифте? Так вот, мелким шрифтом прописаны условия для землевладельца: он получает сто дукатов золотом раз в месяц из рук настоятельница монастыря, раз в году вся его семья может подойти под благословение Великой Матери… Кстати, мать Октавия, они не пытались увеличить сумму выплат? За четыреста лет сто дукатов из весьма солидной суммы превратились почти в мелочь. Ну, во всяком случае, для тогдашнего благосостояния семьи Кандиано.

Аббатиса покачала головой.

— На моей памяти — нет. Предшественница моей предшественницы примерно девяносто лет назад записала в дневнике, что Камилло Кандиано завёл речь о повышении арендной платы, но ссылки на договор оказалось достаточно, чтобы разговор этот прекратился. Всё оговорённое они получают в срок.

— Отлично, — Джан-Баттиста ухмыльнулся, словно мальчишка, задумавший пакость. — Но там написано и кое-что ещё, и, если не сработает один из пунктов, значит, выстрелит другой.

— Да говори же, Тьма тебя побери, что там за пункты? — прорычал Руджеро Контарини.

— Первый — что в монастыре обязательно должна быть монахиня, носящая в миру фамилию Кандиано, или же фамилию рода, принявшего на себя обязательства, долги и права Кандиано. Есть среди ваших сестёр такая?

Аббатиса всплеснула руками:

— Но это не может иметь отношение к собственности на землю!

— Логически рассуждая — нет, не может. Но мы говорим о юридическом документе. Должна быть? Да. Условие выполнено? Нет. Значит, мяч на нашей стороне, и противнику засчитывается штрафной.

— Ради всех богов, Баттиста, обойдись без этой варварской футбольной терминологии! — поморщился Руджеро.

— Слушаюсь, дядюшка! — Джан-Баттиста изобразил шутовской поклон. — Но трезво смотрящий на вещи судья — если дело дойдёт до суда! — может попросту спросить у Кристофоро Кандиано, нынешнего главы, есть ли в роду женщина, готовая уйти в монастырь, подходящая по возрасту и не имеющая иных обязательств. Он скажет «Нет», и это будет чистой правдой, и значит, мяч уйдёт мимо ворот. Прошу прощения, дядюшка, вырвалось.

Руджеро проворчал что-то неразборчивое, но грозное.

— Хорошо, а второй? — жадно спросила аббатиса. — Вы же сказали, что есть и второй пункт!

— Есть, — Джан-Баттиста посерьёзнел. — И он может вас выручить, если Кристофоро рискнёт заявить о своих правах…

Присутствующие невольно затаили дыхание — все, кроме одной.

Кроме Полины. Она оторвалась от досье, обвела всех взглядом, широко улыбнулась и сказала:

— Я нашла!

— Что нашли? — недовольно спросил Джан-Баттиста, так тщательно подготовивший свою минуту славы.

— Я нашла связь между происшествиями!

Джан-Марко сочувственно сжал локоть брата и кивнул Полине:

— Рассказывайте!

— Рассказываю. Итак, нас интересует сестра Элена, энолог монастыря, которая перевелась в него три года назад из района Салерно. Вы говорили, мать Октавия, что она интересовалась только здешней лозой и именно поэтому настояла на переводе, так?

— Совершенно верно, — кивнула аббатиса. — Местный эндемичный сорт Фиор д’Аранчо. Элена говорила, что его пытались культивировать на юге, в Кампанье и, в частности, в Салерно, поскольку розовые вина из тамошних сортов у них не удаются. Но ничего не вышло…

— Это очень интересно, — кивнула Полина, ткнув пальцем в один из листов досье. — Потому что вот здесь написано, что Элена Монтанари защищала диссертацию по эндемичным сортам, сохранившимся после филлоксеры.[41]

— Ну да, — кивнула аббатиса. — Я о таком сорте и говорю!

— Угу. Только сестра Элена всю жизнь занималась сортами, эндемичными для зоны Салерно, понимаете? Фалангина, Пьедироссо и Аспринио. Откуда выскочила страсть к Фиор д’Аранчо?

— И это… там написано? В моём досье? — спросила аббатиса внезапно севшим голосом. — Я это пропустила? Получается, я сама привела к монастырскому винограднику вредителя похуже филлоксеры?

— Возможно, вас утешит то, что эти сведения напечатаны мелким шрифтом, — Полина пожала плечами. — Тем самым, который обычно нормальные люди не читают.

Аббатиса со стоном опустила лицо в ладони.

— Итак, Элена Монтанари, сорока лет, прибыла в ваш монастырь, — продолжала Полина; аббатисе она сочувствовала, но не слишком, очень уж серьёзные силы собрались, чтобы вытащить её из неприятностей. — Три года она работала над лозой и вином. То есть, вино, которое выставлено на продажу в этом году, делалось под её руководством, верно? Но нас интересует в данный момент не то, как она могла навредить монастырю, а то, почему бы она это стала делать. И эти сведения тоже есть в досье…

— Тоже мелким шрифтом? — хмыкнул Джан-Баттиста.

— Нет, это уже нормальным. Просто до той минуты, как наши противники начали действовать, все эти листки оставались бесполезными сведениями, не более того. Значит, что есть в досье? Элена Монтанари родилась сорок три года назад, в две тысячи сто сорок пятом году, у Лодовико Монтанари и Элизабетты, в девичестве Лонга. Оба родителя маги земли, специализирующиеся на растениеводстве, эту специализацию унаследовали все их дети, двое сыновей и три дочери. Посмотрим чуть глубже. У Элизабетты Монтанари, разумеется, тоже были родители, Пьетро Лонга и Джузеппина, в девичестве… — тут Полина снова посмотрела на присутствующих сияющим взглядом. — В девичестве Партечипацио. И тому самому Ансельмо Партечипацио, долговое обязательство которого мы с вами держали в руках, она приходится кузиной из младшей ветви. Скажите, синьор Контарини, в Венеции это считается близким родством?

— Да, — весомо уронил Руджеро.

— Ну вот. Таким образом эта задачка и решается.

— Погодите-погодите, по-моему, вы перескочили через несколько действий! — запротестовал Джан-Марко. — А мне хотелось бы разобраться досконально, мне ещё нужно понять, открываем ли мы дело о незаконном магическом воздействии.

— Хорошо, я попробую объяснить подробнее, только… — Полина смущённо потёрла нос. — Синьор Контарини, не найдётся ли у вас грифельной доски и кусочка мела? Мне так проще объяснять…

— Найдётся, синьора профессор, — кажется, Руджеро развлекался этой сценой изо всех сил.

Во всяком случае, он старательно кашлял в платок, что очень походило на попытку не заржать во весь голос.

Грифельную доску принесли. Полина взяла в руки мел, вздохнула и начертила на этой доске два круга. В первом она поставила заглавную «К» и пояснила:

— Это вы, синьор Контарини, и ваши сторонники.

— Торнабуони, Морозини, Боттарди, Градениго… Понятно, — кивнул Руджеро. — А второй круг, очевидно, клан Фальер и его сторонники, семьи Леоне, Фабриччако, Кандиано, Сагредо, Корнаро, те же Партечипацио и прочие?

— Именно! — и Полина решительно нарисовала во втором круге большую букву «F». — Правильно ли я понимаю, что семья Обелерио принадлежала к вашим сторонникам?

— Да.

— И вам изрядно на пользу пойдёт возвращение этого семейства или его части, а также обретение ими фамильного дома и немалой суммы, которую должен вернуть по закладному письму глава семьи Обелерио?

— Это не дало бы нам такого уж большого перевеса, но… да. Несомненно, пошло бы на пользу.

— А если бы монастырь, возглавляемый вашей родственницей, перешёл в руки семьи Корнаро, это ударило бы вас по больному месту?

Руджеро хмыкнул.

— Опять-таки, это было бы не катастрофично, но неприятно. Я очень не люблю ударов по кошельку, да и племянница мне дорога. Вы ведь знаете, что мать Октавия из нашей семьи?

Леди Камилла кивнула, и Полина повторила её жест.

— Да, мы знаем, — сказала она. — И, по всей вероятности, это известно вашим противникам, иначе бы для них не было никакого смысла разорять монастырь. Теперь смотрите: три года назад сестра Элена перебирается сюда. Она должна стать своей в вашей общине, мать Октавия, и она ею становится. Пару недель назад эти люди начинают действовать. Не знаю, что послужило к тому причиной или поводом, думаю, вы, Джан-Марко, это выясните, если сочтёте нужным. Но Элена портит вино, предназначенное для важных клиентов, а Джакомо Обелерио, вернее, тот, кого мы знаем под этим именем, отправляется в дорогу, чтобы предъявить права на не принадлежащие ему дом и деньги. Кроме того, на курорт приезжает авантюристка Лура Крогенфельд под именем баронессы фон Эшенбах.

— А она-то зачем? — вырвалось у синьоры Маргарет.

— Могу лишь предполагать, что в её задание входило поддержать Элену и попытаться похитить главную ценность монастыря, скульптурное изображение Великой Матери, дарованное королём Гарольдом. Вы ведь не афишировали, что реликвия отправлена на реставрацию?

— Конечно, нет! — воскликнула аббатиса.

— Но и таким уж секретом это не было…

Полина чертила мелом по доске связи и стрелки, и на миг ей показалось, что она снова в аудитории, читает курс магоматематики своим студентам, и всякие баталии между венецианскими кланами её касаются меньше, чем подсчёт числа песчинок в пустыне Гоби.

Голос хозяина дома выбил её из этого состояния.

— Минуточку, но зачем им понадобился фальшивый Обелерио? Предположим, он получил бы дом и даже въехал туда, но достаточно было бы связаться с нынешним главой рода Обелерио в той дыре, где он осел, и вся история тут же выйдет на поверхность!

— На этот счёт у меня есть предположения… — вздохнула Полина. — Только предположения, но всё же… Я полагаю, что в семье Обелерио и в самом деле есть молодой маг воды по имени Джакомо. И глава семьи решил, что им пора вернуть венецианские владения. Вы, возможно, не в курсе, синьор Контарини, — в голосе её появилась едва заметная толика яда, — но «дыра», куда перебралась эта семья — это виноградники Фалерно. Я не сомневаюсь, что вы знаете, как высоко ценится это вино?

— Ах вот как? — пробормотал Руджеро. — Это меняет дело…

Судя по выражению его лица, он начал прикидывать, каким образом привлечь столь интересного партнера на свою сторону. Полина же повернулась к юристу клана Торнабуони.

— Скажите, синьор Джан-Баттиста, если глава семьи Обелерио подаст в суд на своего родственника, незаконно воспользовавшегося залоговым письмом, в чью пользу будет решение?

— Надо полагать, в пользу главы семьи. Если он сможет доказать незаконное использование и всё прочее.

— Сколько времени и денег отнимет этот процесс?

— А-а, понятно… — Джан-Баттиста усмехнулся. — Самый длительный судебный процесс в истории Венеции длился пятьдесят два года. Было заслушано более трёх сотен свидетелей, а количество документов исчислялось тысячами. Так что вы правы, это надёжно отключит семью Обелерио от общественной жизни, к которой они, возможно, планировали вернуться.[42]

— Вот, значит, как? — тихо сказала аббатиса, рассматривая путаницу линий на грифельной доске. — И что мне теперь делать? Гнать Элену вон, затворять ворота и держать оборону? Боюсь, моих сорока монахинь не хватит на серьёзные военные действия…

Её дядюшка, глава клана Контарини и почти самый могущественный человек в Венеции скупо улыбнулся.

— Думаю, это не понадобится. Ты — член семьи, а значит, твоя защита в числе приоритетов Контарини. Да и потом, хотели нанести удар по нам и нашему имуществу, такое прощать не следует.

Полина поймала себя на том, что хихикает про себя, так звучало это «мы» и «нам» — словно в кресле сидит не немолодой усталый мужчина, который только что хорошо поужинал и послушал занятную историю, а всемогущий король огромного королевства, где никогда не заходит солнце. Руджеро же повернулся к Джан-Баттисте Торнабуони и кивнул.

— Ты начал пояснять, какой из пунктов договора можно использовать, чтобы опрокинуть притязания Кандиано. Продолжай!

Разумеется, по всем законам жанра речь Джан-Баттисты должны были прервать. И прервали.

Если бы это не была его жена, Джан-Баттиста бы взорвался, но Норе было простительно, и её приход он приветствовал улыбкой. Дождался, пока она усядется, чуть поклонился присутствующим, поправил воображаемую адвокатскую мантию и…

— Скажите, мать Октавия, вы ведь ведёте хроники?

— Да, конечно, — нимало не удивившись, ответила аббатиса. — Вы же читали тот самый договор, согласно ему монастырь обязан вести записи всех событий в регионе, в нашем случае — это Падуя и окрестности. Между прочим, это не просто, — оживилась она, даже чуть заулыбалась. — Ну вот возьмём, например, университет.

— Давайте возьмём, например, университет, — согласился Джан-Баттиста.

— Как вы знаете, университет является частью Падуи, и в то же время совершенно самостоятельной единицей. У них даже власть ректора приравнивается к королевской, но строго в стенах университета. Значит, мы должны писать о том, что происходит в университете, но… как бы с особыми интонациями. Или… хотя бы и клиника, где до сегодняшнего дня лежала Франческа. С одной стороны, отличная клиника, с традициями, с хорошей аппаратурой, с толпами студентов, которые приходят, горя желанием научиться спасать жизни.

— А с другой? — Нора Хемилтон-Дайер чуть наклонилась вперёд.

Полина подумала, что, несмотря на удачное замужество и возможность практиковать, когда и как ей захочется, Нора всерьёз переживает за эту самую клинику…

— А с другой, там за последние лет сорок не было приличного главврача. Даже если и приходит кто-то настоящий, его не хватает больше, чем на полгода. И то, полгода — это уже рекорд! А так в главных врачах такого крупного госпиталя, базовой больницы старейшего в Лации университета, постоянно оказывается либо жулик, либо тупица. Либо то и другое разом.

— Я сегодня говорила с профессором Дзиани, — покачала головой Нора. — Он показался мне человеком сведущим и компетентным, хотя, возможно, и не слишком опытным администратором.

Аббатиса хмыкнула.

— А как давно он в этой должности, вы спросили? И как смотрит в завтрашний день? Так я вам скажу! Профессор Дзиани назначен три недели назад, и я готова поспорить на собственную рясу против носового платка, что больше месяца он не продержится. Съедят!

Джан-Баттиста кашлянул.

— Мы поняли, мать Октавия. Действительно, сложное дело. Но ведь ваши сёстры не пишут прямо набело, сперва в черновик?

— Конечно. Согласно существующей традиции, в последний день перед Переломом года мы предоставляем годовую запись монсиньору архиепископу…

— Гвискарди?

— Да, монсиньору Паоло Гвискарди. Копия остаётся в монастырской библиотеке. Правда… — тут аббатиса вздохнула. — В этом году, наверное, нам придётся оставить у себя черновик.

— Почему же?

Вид у Джан-Баттисты Торнабуони был такой довольный, что Полина поняла: вот она, загвоздка! Вот именно сейчас они узнают ту самую мелкую деталь, которая позволит сказать синьору Кандиано: «Подите прочь!».

— Потому что хроники — чистовик, конечно! — записываются на листах пергамента, особым образом сшитых шёлковым шнуром и пропечатанных.

— Примерно так, как прошиваются нотариальные документы?

— Совершенно верно, именно так!

— Но в чём же проблема?

— Матерь Великая, да в том, что пергамент должного качества делают всего две фирмы, одна в Риме, называется «Камо Грядеши», вторая в Авиньоне, в Галлии, под названием «Цезарь». И римская фирма…

— Которая «Камо Грядеши»? — уточнил Джан-Баттиста.

— Именно! Они объявили, что поднимают цену вдвое. Вдвое! У нас были отложены деньги на закупку пергамента, но теперь их хватит только на половину, — аббатиса махнула рукой и, видимо с горя, допила остававшееся в её бокале «Винсанто».

— А «Цезарь»? — Джан-Марко, уловив кивок брата, осторожно подлил даме ещё вина.

— А у них изначально цены были выше. Так что деваться нам некуда, — сухой смешок сопровождал эти слова. — Монсиньор, разумеется, получит документ, оформленный должным образом, а в нашей библиотеке, надеюсь, всегда будут цениться сведения, а не дорогостоящее оформление, — аббатиса хмуро посмотрела на Джан-Баттисту. — Однако, синьор Торнабуони, мне казалось, это вы собирались говорить о договоре! А сами расспрашиваете меня об одной из монастырских традиций, которая никакого отношения к нашим бедам не имеет.

— Вы совершенно правы, мать Октавия, — Джан-Баттиста почтительно поклонился. — Я возвращаюсь к нашему вопросу. Итак, договор был подписан четыреста сорок три года назад, в одна тысяча семьсот сорок пятом году, со стороны землевладельца — тогдашний глава тогдашним главой семьи Кандиано, Клаудио, прозванный прозванным Майяле[43], со стороны монастыря — настоятельница настоятельницей, которую звали так же, как и вас.

— Мать Октавия, — кивнула аббатиса. — Каким бы ни было мирское имя, мы теряем его, придя в монастырь. Каким бы ни было имя в монашестве, становясь настоятельницей, сестра принимает имя Октавия.

— Немного неудобно, вам не кажется? — подал голос Руджеро Контарини.

Собеседники посмотрели на него с равным недовольством и вернулись к обсуждению самого животрепещущего вопроса, договора без малого пятисотлетней давности. «Что-то такое очень неожиданное у Джан-Баттисты на уме», — подумала Полина и покосилась на его жену. Нора посмеивалась, покачивая на кончике ступни ярко-красную туфельку.

Джан-Баттиста прошёлся по гостиной дома Контарини, явно представляя себя в зале суда, и резко повернулся к аббатисе.

— Должен вам сообщить, матушка, что это совсем не так!

— Что именно… не так? — голос женщины слегка дрогнул.

— Да почти всё! И прежде всего то, что договор от пятнадцатого апреля тысяча семьсот сорок пятого года не был новым документом! Он лишь подтверждал старый договор, на двести с лишним лет старше… Да-да, именно так! От ноября одна тысяча пятьсот семнадцатого года.

— Подожди, Баттиста! — загремел Руджеро. — Ты сбил с толку всех, и почтенную мать Октавию в том числе. Что значит — на двести лет старше?

— То и значит, — пожал плечами Джан-Баттиста. — В начале шестнадцатого века земли эти, арендованные монастырём, не особо ценились. Семье Кандиано они достались как приданое за одной из невесток, ценности в них на тот момент никто не видел, поэтому на предложение об аренде глава семьи ответил согласием. Первоначальный договор переписывать никто не стал и, я подозреваю, никто его особо и не читал. Добавили пункты о получении благословения семьёй Кандиано, о «творческой работе» для сестёр, и на этом остановились.

— Хватит, — сказал Руджеро, и все немедленно замолчали, даже синьора Маргарет, шёпотом комментировавшая для леди Камиллы все обсуждения. — Какой пункт ты нашёл, говори быстро!

— Пергамент, — мгновенно ответил Джан-Баттиста. — Мелкий шрифт, экселенц, вернее, мелкий и особо витиеватый почерк писца. По договору семья Кандиано должна полностью удовлетворять потребности монастыря в наилучшем пергаменте.

Мать Октавия прижала руки к груди, икнула и осела в кресле…

Нора покачала головой, приложила пальцы к запястью аббатисы, посчитала пульс и усмехнулась.

— Всё в порядке, сейчас она придёт в себя.

— Я… уже! — послышался слабый голос. — Повторите, прошу вас, синьор Торнабуони, что вы сказали?

— Я сказал, что по договору, подписанному сторонами в начале шестнадцатого века и полностью подтверждённому в середине века восемнадцатого, семья Кандиано должна поставлять арендатору пергамент в том количестве, какое затребует монастырь. Разумеется, с подтверждением потребности. Как давно они выполняли этот пункт договора, мать Октавия?

— На моей памяти — никогда, — аббатиса тряхнула головой и выпрямилась в кресле. — Надо полагать, с появлением бумаги и книгопечатания стала казаться глупой сама идея, что кому-то может понадобиться пергамент. И вы считаете, что на этом можно обосновать отказ в возвращении земли?

— Я сам почту за честь вести этот судебный процесс! — широко улыбнулся Джан-Баттиста. — Только, боюсь, до слушания дело не дойдёт. Они сдадутся раньше.

***

Гости из дома Контарини расходились поздно. Огни на Гранд Канале погасли, часы Гигантов пробили половину третьего, ни единый звук не нарушал тишину дремлющей Серениссимы, кроме, разве что, плеска волн о каменные ступени.

Джан-Баттиста вместе с женой порталом проводили аббатису в монастырь. Его брат сделал то же самое для леди Камиллы и Полины. На прощание супруги Контарини пригласили обеих дам на костюмированный бал в честь Бельтайна[44]. Сославшись на то, что их обеих ждут дела в Люнденвике, они отказались, леди Камилла с некоторым сожалением, Полина же с огромным облегчением.

Уже в отеле, отпирая дверь своего номера и отчаянно зевая, Полина сказала:

— А мы ведь так и не узнали, кто всё это затеял? Фаббри слишком прост, монсиньор Гвискарди слишком велик…

— Уверена, что Джан-Марко не преминет появиться и раскрыть все карты, — леди Камилла зевнула в ответ, деликатно прикрывая рот ладонью. — Спокойной ночи!

ГЛАВА 20,

в которой окончательно всё становится ясно. Или почти всё…

К концу второго дня курортной жизни, не омрачаемой никакими криминальными приключениями, Полина начала скучать. Нельзя сказать, что она не была занята: леди Камилла попросила курортного врача, доктора Лучентини, добавить им обеим процедур, поскольку несколько дней они пропустили по независящим от них обстоятельствам. И Полина переходила с массажа к обёртыванию, от грязей к водорослям, от винных ванн к шоколадным аппликациям…

Вот только голову это не занимало нисколько, мозг же требовал своей доли работы, привычной пищи — решения задач. Пусть не математических, а детективных!

Не спасали и вечерние развлечения: Оттоленги не появлялся, целиком отдавшись театру «Ла Фениче». И сколько ни старалась Полина убедить себя, что рыбопромышленник из Мальмё или галльский барон вполне годятся хотя бы для танцев, получалось так себе. Швед не интересовался ни математикой, ни детективами, и вообще готов был разговаривать только о рыбе и рыболовецких судах, а этой темы Полине хватало очень ненадолго. Барон Дестине, возможно, готов был бы поговорить и о чём-то более интересном, но вот уже лет пятнадцать, как он почти полностью потерял слух. Не спасало ситуации даже то, что несчастный случай был вполне героическим: барон — маг земли, — держал готовый обрушиться свод шахты, пока спасатели выводили работников. Слышал он всё равно плохо, и разговор, как и танец, превращался в сущее мучение…

Леди Камилла наблюдала за страданиями подруги, но спасать её не кидалась.

«Во-первых, мисс Майнд вполне в состоянии справиться с ситуацией, — думала она, беря с подноса новый бокал просекко. — Во-вторых, через четыре дня нам уезжать. В-третьих, я готова поспорить сама с собой на сто дукатов, что не позднее завтрашнего утра синьор Торнабуони окажется здесь, и мы узнаем, кто же затеял эту интригу».

Было и в-четвёртых, и в-пятых… Более того, у леди Камиллы были подозрения, переходящие в уверенность, что она знает режиссёра провалившегося спектакля. И даже догадывается, кто дёргал за верёвочки куклу, считавшую себя режиссёром! Но догадки — это всего лишь догадки, и она молчала.

Джан-Марко Торнабуони появился в лобби отеля на третий день после ужина в доме Контарини, днём, около полудня. Полине он показался каким-то… потухшим, словно догоревший камин — угли ещё слегка светятся красным, но присыпаны пеплом, и серого становится всё больше. Леди Камилла посмотрела на него, жестом позвала официанта и что-то негромко ему сказала — настолько негромко, что Полина ничего не расслышала. Впрочем, любопытство её было утолено почти сразу: официант вернулся с подносом и составил на стол большую чашку кофе с шапкой взбитых сливок, тарелку с бутербродами и блюдо с пирожными.

— Сейчас вы, дорогой синьор Торнабуони, выпьете этот кофе по-венски, съедите всё то, что нашлось под рукой у дежурного повара, а потом расскажете нам, где пропадали два дня. Только в таком порядке!

Похоже было, что у гостя не осталось сил спорить — ну, или он был очень голоден, что случается даже с самыми удачливыми и могучими магами! Потому что Джан-Марко одним глотком опустошил половину чашки и принялся за бутерброды.

Через несколько минут обе тарелки опустели, а в чашке только остатки сливок на донышке напоминали о славном прошлом.

Джан-Марко откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Я ваш должник, экселенца.

— Сочтёмся. Итак, вы не просто так на два дня исчезли, и не просто так приехали сюда сейчас. Рассказывайте.

— Не просто так, это верно, — он вздохнул и нервно провёл ладонью по волосам. — Вообще-то Венеция — довольно тихий город. Если в ней и совершаются преступления, то чаще всего такие, о которых публика и не узнает. И расследуем их мы, магбезопасность. А городская стража следит за порядком на улицах и каналах, что тоже непросто.

— И сейчас у этой самой городской стражи практически нет главы, — продолжила его мысль леди Камилла.

— Синьор Висентини, конечно, продолжает работать, но… сами понимаете, глубоко в дела уже не вникает. И вот получается, что на руках у городской стражи Падуи оказались два дела одновременно, и оба весьма странные. Историю с фальшивым Обелерио должна была бы расследовать городская стража Венеции, но по известным вам причинам она досталась нам. История с монастырём в юрисдикции городской стражи Падуи, но как отдать её в руки гранд-майору Фаббри, если он — один из подозреваемых? И есть показания, прямо его уличающие? Посему и это дело тоже передано в руки Службы магбезопасности.

— Чем же это плохо?

— Понимаете, чем больше мы собираем показаний, свидетельств, фактов, тем сильнее становится ощущение, что перед нами выстроены декорации. И фигуранты обоих дел — это даже не бездарные актёры, а просто марионетки. Иногда я даже замечаю ниточки, за которые их дёргают, но вот куда эти ниточки уходят, не понимаю.

Леди Камилла посмотрела на молодого человека с сомнением:

— И вы пришли к нам с Полиной за ответом на эти вопросы? Право же, синьор Торнабуони, вы не можете всерьёз это говорить! Вы — профессиональный расследователь с юридическим и специальным магическим образованием. Каких советов вы ждёте от профессора математики и обыкновенной светской леди?

— Не нужно, экселенца, — Джан-Марко протестующе поднял ладони. — И вы, и мисс Майнд уже не раз высказывали мнения, благодаря которым расследование шло по новой линии. Мы ведь не на острове живём, я связался с коллегами в Люнденвике… Да и из более ранних времён, когда вы с лордом Торнфилдом путешествовали с дипломатическими миссиями, тоже кое-что узнал. Другое дело — если вам неинтересно…

Он замолчал. Молчала и леди Камилла, Полина же сидела тихо, как нашкодившая кошка, стараясь даже не дышать, чтоб не сдвинуть чаши весов. Через несколько длинных томительных мгновений Джан-Марко встал, чуть прищёлкнул каблуками, коротко поклонился и пошёл к дверям.

— Вернитесь, синьор Торнабуони, и давайте поговорим, — сказала леди Камилла.

— Хорошо, благодарю вас, — он снова сел в то же кресло, положил ладони на колени и чуть наклонился вперёд.

— Я предлагаю для начала составить список фигурантов, — заговорила вдруг молчавшая доселе Полина. — И записать о каждом краткие данные, чтобы понять, где и как они могли пересекаться. Таблицу сделать.

— Трёхмерную, может быть… — задумчиво добавила леди Камилла. — Только не здесь, пожалуй, иначе весь отель соберётся смотреть на магические фокусы.

Она снова подозвала официанта, произнесла несколько слов, и уже через пять минут он с поклоном отворил перед этой небольшой компанией дверь приватной гостиной. Круглый деревянный стол, шесть кресел вокруг, синие шторы, отгораживающие комнату от сияния апреля. По просьбе леди Камиллы официант застелил стол белой скатертью и вышел, тщательно затворив двери. Чуть улыбнувшись, Джан-Марко набросил на дверной замок запирающую формулу, а на всю комнату — заклинание от подслушивания.

— Значит, список… — сказал он и сунул кисть руки куда-то… в никуда.

Полина видела, как сильные маги пользуются пространственными карманами, у неё даже была начата работа по расчёту зависимости размера этого кармана от резерва мага. Но работу пришлось отложить: отчего-то даже хорошие знакомые при вопросе о наличии и размере пространственного кармана начинали дёргаться и спешили удрать.

Судя по движениям руки Джан-Марко, карман был не так уж и велик. Примерно, как дамская вечерняя сумочка: носовой платок, помада и пудреница влезут, а над коммуникатором уже задумаешься, как впихнуть. Но синьор Торнабуони достал оттуда, разумеется, не помаду и не платок, а пару листов бумаги. Положил их на стол, прижал ладонью, словно те пытались убежать, и прокомментировал:

— Списки и данные, то, что собрали за эти дни мои сотрудники.

— Что же, давайте смотреть… — леди Камилла придвинула бумаги к себе, быстро просмотрела и передала Полине, а сама спросила у Джан-Марко: — Вы сумеете построить трёхмерную таблицу?

Джан-Марко ухмыльнулся, словно мальчишка, достающий из кармана Настоящий Швейцарский Ножик. Только вынул он не ножик, а амулет, синий кристалл, оправленный в стекло и золото. Положил кристалл на середину стола и проговорил формулу активации. В воздухе над кристаллом соткался разноцветный куб, заполненный словами.

— Уже сделано, — чуть поклонился маг. — Бумажные списки просто для удобства. По оси X имена, по Y анкетные данные, по Z — участие в одном из дел. Анкетные данные загружены полностью, замеченные совпадения выделены цветом.

— Тогда давайте проверим список, — Полина взяла первую страницу. — Итак, поехали. Дело об убийстве в монастыре: мать Октавия, сестра Элена, сестра Франческа, сестра Козима, гранд-майор Фаббри, лейтенант Фаббри, барон и баронесса фон Эшенбах… — она подняла глаза. — Липовые Эшенбахи, они же Крогенфельды у вас и в таблице вместе?

— Да.

— Надо разделить. Она погибла, а где он, кажется, так и не установили?

— Установили. Сегодня утром его доставили с Мальты, — говоря это, Джан-Марко внёс в таблицу новую строку. Разноцветная паутина дрогнула, покосилась, растаяла вдруг до радужной дымки и снова собралась в стройную систему. — Вот так, отлично.

— Поехали дальше. Семья Корнаро… Я бы выделила и перенесла в самый конец списка Лючиано Корнаро. Это другая история, как мне кажется, нисколько не касающаяся ни монастыря, ни убийства.

— Согласна, — кивнула леди Камилла.

Пока сверялись списки, она рассматривала таблицу и что-то помечала в своём собственном крохотном блокноте.

— Кристофоро и Клаудио Кандиано, Карл Оттоленги, Майлз Вернер…

Полина продолжала читать, ещё пару раз они вносили правку. Наконец, бумажные списки были отложены в сторону.

— Обсудим совпадения? — предложила Полина.

— Обсудим. Первое — лейтенант Паоло Фаббри учился в падуанском университете вместе с Клаудио Кандиано. В одной группе.

— Дружили?

— Сперва да, и близко. После четвёртого курса перестали даже здороваться.

— Причины известны?

— М-м-м… — леди Камилла переложила несколько страниц. — Вот по словам куратора их группы, конфликт произошёл из-за девушки, и вина лежала на Кандиано.

— Что-то мне кажется, что дело там было не только и не столько в девушке, — Полина вспомнила своих студентов и передёрнула плечами. — В любом случае, дружба закончилась. Могли ли они сговориться позднее, по прошествии нескольких лет?

— Сложный вопрос, — Джан-Марко опустил голову на спинку кресла; от усталости и недосыпа ему казалось, что внутри череп забит горячим песком, и песок этот непрестанно шуршит. — Если бы речь не шла о преступлении, я бы сказал «точно нет». Сейчас говорю — вероятность невелика, давайте оставим этот вариант в последней строке. Следующее совпадение — происхождение сестры Элены Монтанари. Она внучка Джузеппины Партечипацио, то есть, имеет гипотетическое отношение не только к убийству в монастыре, но и к истории с кредитным договором.

Фамилия сестры Элены отозвалась внутри Полины каким-то неприятным дребезжанием. Снова, как и в первый раз, когда она прочла эту фамилию в досье. Признаться, тогда ощущения в организме были отнесены на счёт излишнего бокала просекко, но сейчас на столе были только бумаги, даже воды никто не принёс. «Это надо исправить!» — подумала Полина и сказала:

— Я выйду на минуту!

Прошла, конечно, не минута, целых десять, но возвращалась она в компании сервировочной тележки, на которой были чай, кофе, апельсиновый сок и вода, пирожки, булочки, джем, мёд и бог знает, что ещё — две крышки-клош намекали, как минимум, на ветчину и сыр.

В синей гостиной было тихо. Леди Камилла, как и десять минут назад, рассматривала многомерную таблицу, а Джан-Марко… Джан-Марко спал, приоткрыв рот и даже чуть похрапывая. Полина подняла брови, леди Камилла пожала плечами и махнула рукой. Потом подошла к тележке, тихо налила себе соку и села назад.

Полина, подумав, сделала то же самое.

«Ну и славно. Значит, есть время подумать над тем, что Джан-Марко уже рассказал… и ещё над тем, о чём мы не говорили. Элена Монтанари, почему ж мне не даёт покоя эта фамилия. Элена и её диссертация об автохтонных сортах винограда… Кстати, а как точно называлась эта диссертация? В досье аббатисы упоминается только, что она была посвящена эндемичным сортам, сохранившимся после филлоксеры, и подчёркиваются регион Салерно и сорта Фалангина, Пьедироссо и Аспринио. И аббатиса уверяла, что она этого не заметила. Хм, ну предположим… Интересно, а можно ли найти текст самой диссертации? Тьфу, ну что за глупость, зачем мне текст давнишней работы по энологии, надо заниматься подозреваемыми!».

Но мысли Полины так упорно возвращались на то же самое место, в голове так навязчиво всплывали названия, Фалангина и остальные, что она сдалась. Заглянула в свои записи: защищалась Элена в Неаполе. Хм, и кто у нас есть в Неаполе?

Посмотрев на Джан-Марко — тот всё ещё спал, — она вышла и гостиной и поднялась в свою комнату. Достала коммуникатор и набрала номер, который когда-то поклялась вычеркнуть из всех записных книжек и из памяти. Навсегда.

Помнила она эти цифры и по сей день так, словно они горели перед глазами.

Не сразу, но синий экран коммуникатора сменился изображением. Появилось лицо, которое Полина не видела пятнадцать лет. Чуть постаревший, чуть пополневший, но всё ещё очень красивый мужчина несколько мгновений молчал, потом чуть хриплым голосом проговорил:

— Я думал, меня разыгрывают, вот только не мог себе и представить, кто бы это мог быть.

— Ну, как видишь, это не розыгрыш, а я сама лично, практически собственной персоной. Прости, но… мне нужна небольшая твоя помощь.

— Ох, Полина! Пятнадцать лет назад ты поклялась и руки моей не принять, даже если будешь тонуть! Помнишь?

Она сжала челюсти так, что зубы скрипнули и кивнула.

— Помню. А помнишь, что ты ответил?

— Разумеется. Словами царя Соломона. «И это пройдёт». Хочешь сказать, прошло? — мужчина усмехнулся, и у Полины словно горячий камень по позвоночнику прокатился. — Ну хорошо, отложим слишком личные лишние вопросы. Ты сказала, что тебе нужна помощь. Не стала интересоваться, как я живу или задавать глупые вопросы, поэтому… Что тебе нужно?

Полина откашлялась. Вопрос, который она собиралась задать, показался вдруг чрезвычайно глупым, просто до предела, но и не задать его она уже была не в состоянии.

— Мне нужно знать, как точно называлась диссертация, которую защитила три года назад Элена Монтанари, — чётко произнесла Полина. — Защита проходила у вас, в Неаполе, специальность — энология. Если бы удалось получить текст хотя бы автореферата, было бы совсем прекрасно.

Теперь настала очередь откашливаться для её собеседника. Брови мужчины поднялись, и на высоком, алебастровом когда-то лбу появились несколько морщин.

— Парадоксальность твоего мышления не уменьшилась за эти годы. И насколько срочно тебе, теоретику в области магической математики, нужен автореферат диссертации по энологии?

— Лучше всего было бы прямо сейчас… — она прикусила губу.

— Сию секунду никак не смогу, — он снова усмехнулся. — Мне нужно несколько минут, пока секретарь выполнит распоряжение, а пока поговори со мной.

Он дотронулся до кнопки звонка. Где-то за границами экрана коммуникатора скрипнула дверь и раздались шаги.

— Пьетро, найди мне в архиве вот эту диссертацию… — коммуникатор был отложен в сторону, и Полина наблюдала потолок кабинета, лепнину по центру этого потолка и свисающую из центра лепнины тяжёлую бронзовую люстру.

Голоса звучали теперь как «бу-бу-бу». Она подумала устало, что в очередной раз ввязалась в ненужное ей чужое дело, вспомнила ради этого то, что вспоминать бы не стоило…

— Пьетро ищет предмет твоих интересов, — на экране снова появилось лицо мужчины. — О чём ты думаешь с таким серьёзным видом?

— О том, что математические способности ещё не говорят об уме их обладателя, — выпалила Полина. — Но деваться некуда, живём с тем, что имеем.

— У тебя всегда была удивительная способность произносить трюизмы так, словно это свежайший bon mot[45], — он вздохнул.

На счастье Полины, невидимый секретарь оказался расторопнее, чем можно было бы предположить. Во всяком случае, ей не пришлось спрашивать у собеседника, как его дела, тем более что он явно и не желал об этом говорить. И выслушивать вопросы о своей жизни ей тоже не пришлось. Дверь снова скрипнула, что-то прошуршало, и мужчина отвёл глаза от экрана. На секунду стало легче дышать.

— Ага, вот и диссертация. Спасибо, Пьетро. Сварите мне кофе, пожалуйста. Полина, как ты хочешь получить текст?

— Можешь отправить магвестником?

— Легко! Лови…

В ту же секунду белая птичка порхнула в приоткрытое окно и упала ей на колени.

— Спасибо. Я очень тебе благодарна…

— Не говори ерунды! — ответил мужчина чуть резче, чем следовало бы. — Это ничего мне не стоило. Будет нужно — обращайся.

И экран погас.

Если бы у Полины было время, она бы ещё сутки переживала этот разговор, потому что собеседник — откроем секрет, звали его Сальваторе, — был её первой любовью, первыми разрушенными отношениями, первой серьёзной личной драмой… Но как ни совестно мне говорить об этом читательницам, ожидавшим трагических переживаний, любопытства в Полине оказалось куда больше, чем страданий по несбывшемуся. Поэтому она только вздохнула и развернула листки.

«Естественное вегетативное возобновление эндемичных сортов винограда после эпидемии филлоксеры и потенция к регенерации их изолированных структур на примерах зон Патримонио (Галлия, остров Корсика), Чиленто (Лаций, регион Салерно) и Сопра Ченере (Свисс, регион Тичино)».

— Что-о? — Полине даже захотелось протереть глаза. — То есть, вовсе не только Салерно, даже не только Лаций, а и другие страны? Получается, в досье-то враньё?

Сальваторе сумел впихнуть в магвестник копию автореферата, благо, там было всего две странички, и Полина стала читать. Прочла. Вернулась к началу и перечитала. Разгладила листы бумаги, сложила их вчетверо, сунула в карман жакета и встала.

Похоже, теперь в её голове все детали этого паззла встали на свои места…

Досье, которые мать Октавия принесла к Контарини, были оригиналами. И, кажется, там они и оставались, Джан-Баттиста сказал, что ещё поработает и с ними, и с договором. Значит, сегодня Джан-Марко принёс с собой именно эти, оригинальные досье.

А вот то, что мать Октавия прислала им с леди Камиллой — это были копии. И названия лоз — Фалангина, Пьедироссо и Аспринио, были именно там. И регион Салерно, как единственный регион исследований, тоже она видела именно там. Значит, нужно взять оба экземпляра, оригинал и копию, положить рядом и сверить, что может быть проще?

При этом какой-то маленький зверёк там, внутри Полины, дрожал, закрывал глаза полупрозрачными лапками и скулил: «Зачем тебе это? Брось, там, внутри, сплошные неприятности! И тебе ведь так нравилась мать Октавия!»…

Она подошла к сейфу, открыла его и достала небольшую стопочку бумаг.

Одиннадцать досье.

Одиннадцать монахинь.

Одиннадцать жизней. Одну из них, если Полина права, собиралась пустить под откос симпатичнейшая аббатиса, почти святая мать Октавия. Зачем? Это другой вопрос, не Полине на него отвечать. Её дело — отыскать ошибку в уравнении и исправить её.

Так она и поступит.

Листок досье отправился в карман, следом за документом, присланным магвестником, а сама Полина подошла к зеркалу в ванной, подкрасила губы поярче и несколько раз улыбнулась, глядя туда, в зазеркальную глубину.

Широкая радостная улыбка.

Лукавая.

Дружеская.

Уверенная. Ещё разик…

— Да, вот это то, что надо!

И синьора Полина Разумова, она же Мисс Майнд, доктор математических наук, профессор Кембриджского Тринити-колледжа, выключила свет в своём номере и отправилась вниз, в гостиную, дабы принести партнерам по расследованию горькие плоды знания…

— А ведь поговорить с этой самой Эленой мы так и не смогли, — заметила леди Камилла, просмотрев все бумаги, который выложила на стол её подруга. — Два или три раза просили об этом аббатису, и каждый раз что-то мешало.

— Да мы вообще ни с одной из монахинь толком побеседовать не смогли, кроме Франчески, — фыркнула Полина. — Ну, и ещё с Козимой, но та, по-моему, кроме пчёл, вообще ни о чём не говорит!

— Только вот я не могу понять, зачем матери Октавии вообще понадобились эти… странные кульбиты и прыжки. Живёт спокойно в монастыре, поддержка от Контарини ей гарантирована, чего ещё надо?

Джан-Марко за время отсутствия Полины успел проснуться, умыться и выглядел свежим, как только что взбитое масло. Он хмыкнул и ответил:

— Банкротство монастыря было гораздо ближе, чем сказала вам аббатиса. Долги по всем счетам, вот-вот пойдут иски по неуплатам… Вы же понимаете, что в этом случае на финансовую помощь со стороны Руджеро она надеяться не может? Он перевёл немалую сумму на личный счёт матери Октавии совсем недавно, и полугода не прошло. А вот если банкротство спровоцировано извне, злодейскими действиями врагов — тогда да, тогда можно рассчитывать и на помощь клана, и на какие-то… — Джан-Марко выразительно пошевелил пальцами, — плюшки от архиепископа, да и на отсрочки по платежам тоже.

— Но убийство!..

— Уверен, что вот убийства в её планах не было, — мотнул он головой. — Оно привлекло к монастырю и его делам внимание, а аббатисе важно было, чтобы неприятности вышли наружу как бы случайно, из-за женщин, не умеющих держать язык за зубами. Прошу прощения, синьоры!

— А как же Обелерио? Вы считаете, что это две разные истории?

Помолчав, Джан-Марко нехотя ответил:

— Я бы счёл, что это три разные истории, но… Кто-то отравил Джакомо Обелерио в поезде. И кто-то свернул ему мозги до такой степени, что он решился похитить вас, синьора Разумова.

— Полина, — улыбнулась она совершенно неотрепетированной улыбкой.

— Полина, — послушно повторил Джан-Марко. — Да. Так вот, Обелерио. Я не стал доверять этот разговор коллегам в Пестуме и сам побеседовал с главой семьи, синьором Давидом. Джакомо — вполне реально существующий член семьи, второй сын главы рода. И у него действительно проснулась водная магия, причём с немалым резервом. Загвоздка в том, что ему всего семнадцать, и конечно, никто не стал бы отправлять с таким сложным и дорогостоящим вопросом юношу, необученного мага, не достигшего даже третьего совершеннолетия. Да и насчёт кровной вражды ваш знакомец приврал, что они, дикари какие-нибудь? В объятия друг другу кидаться никто не станет, но выполнение договора — это святое, и через пять лет, когда Джакомо — настоящий, я имею в виду, — закончит курс в Неаполе, Ка’Обелерио вернётся к хозяевам.

— А деньги?

— А деньги они уже сейчас потихоньку забирают, второй стороне…

— То есть, Партечипацио?

— Да. Им тоже неудобно было бы вытаскивать из оборота сразу полмиллиона дукатов. Так что всё договорено и все довольны.

— Кого ж тогда мы нашли в закрытом отеле? — спросила леди Камилла, обменявшись взглядом с Полиной.

Джан-Марко поморщился.

— Его тоже зовут Джакомо. И он член семьи, племянник главы. Сын его сестры. Молодой человек с детства несколько… чрезмерно возбудим, не всегда соотносит себя с реальностью, а реальность — с воображением. Он учился дома, потому что социально не адаптируется совсем. Хорошо ещё, у него нет магических способностей, иначе была бы совсем беда…

— Нет, способностей, нет образования, социально не адаптируется… Чем же он занимается в клане? И кто вообще его выпустил из поместья? — воскликнула Полина. — И как к нему в руки попали оригиналы документов и драгоценные издания?

— Занимается книгами, он семейный библиотекарь и архивариус. А вот кто выпустил — это очень интересный вопрос. Выпустил, довёз до вокзала, дал билет и проинструктировал, куда ехать и что говорить.

— И кто же?

— Пока не знаю. Нет-нет, экселенца, правда не знаю — я всего один раз побеседовал с синьором Давидом Обелерио и несколькими членами его семьи. Но… — он откашлялся. — Честно говоря, на сегодняшний вечер я назначил встречу. Точнее говоря, решил собрать всех, кто так или иначе оказался замешан в этом деле. В этих трёх делах.

— И где же?

— Здесь, в этом отеле, в их прекрасном бальном зале. Нейтральная территория многим кажется безопасной, — и он широко улыбнулся.

— На сегодняшний вечер, — повторила леди Камилла, взглянув на часы. — Тогда я предлагаю такой план: хотя бы примерно проговорить сегодняшнюю встречу, потом пообедать и отдохнуть перед основным развлечением.

— Хорошо… — Полина встала, прошлась по гостиной и остановилась, глядя сверху на разноцветную трёхмерную таблицу. — Давайте прежде всего решим, что послужило катализатором? Почему вообще начались события? Банкротство монастыря? Договор между Обелерио и Партечипацио?

— Или с другой стороны — не что, а кто? — тихо проговорила леди Камилла. — Кто стронул первый камушек?

ГЛАВА 21,

в которой ставятся точки над всеми буквами, над которыми положено их ставить

.

Мизансцена была подготовлена, словно в классическом детективе: в танцевальном зале, где совсем недавно была сцена и пел Оттоленги, стояли стулья и кресла, на стене висел белый экран, а перед ним стояла такая привычная Полине преподавательская кафедра. На пороге Полина притормозила и оглянулась на леди Камиллу.

— Идёмте, — серьёзно сказала та. — Минут через десять начнут собираться все, кто так или иначе принимал участие в этой истории. Но прежде нам четверым нужно кое о чём условиться…

— Добрый день, синьоры, — Джан-Марко повернулся к ним от стола, на котором стояли графины с вином и водой и какая-то посуда.

— Итак? — леди Камилла уставилась на Торнабуони взглядом голодного терьера.

— Всё подготовлено, — улыбнулся тот. — И все фигуранты прибудут.

— А я могу узнать, каково всё-таки решение этой задачи? — поинтересовалась Полина сварливым голосом.

— Конечно. Только… чуть позже, хорошо?

— Плохо! — право, давно она не была так близка к тому, чтобы надуть губы и даже топнуть ногой. — Я больше не могу ждать! Не желаю! Кто затеял всю эту гадость, не давшую нам отдохнуть?

— Дорогая мисс Майнд, ну признайтесь, вы же получили от всего удовольствие? — Джан-Марко неожиданно взял её руку и поцеловал.

— Получила, конечно, — призналась Полина. — Но я не прочла последнюю страницу детектива, и это ужасно, понимаете?

— Дорогая, вы её сейчас сами будете создавать, эту последнюю страницу, — леди Камилла усмехнулась. — Просто… у вас очень искренняя, настоящая, неподдельная реакция на всё, что происходит. А если вы будете заранее знать, на кого смотреть, вы его спугнёте. Их.

— То есть, у нас не один подозреваемый, а несколько? Хм, — Полина нахмурилась. — Старшего Фаббри мы, помнится, исключили…

— Из главных кукловодов, — мягко подсказала леди Камилла. — Прошу вас, садитесь, я уже слышу, что сюда идут.

Полина уселась в кресло и принялась рассуждать, наблюдая за тем, как в зал входят знакомые ей персонажи этой заканчивающейся пьесы. Первым появился Карл Оттоленги, великолепный, как всегда. Увидел её, просиял, с поклоном поцеловал руку и сел рядом. Следом появилась аббатиса, кивнула присутствующим и тоже заняла одно из кресел. За ней, словно утята за уткой, шаг в шаг следовали Элена и Франческа, закутанная в тёмный платок до самого носа. Старший и младший Фаббри устроились в заднем ряду, и дядюшка принялся что-то шептать племяннику на ухо, не забывая посматривать на присутствующих. Двое в незнакомых мундирах привели того, кого она знала под именем Джакомо Обелерио. Тот обвёл взглядом зал, увидел Полину и весело помахал ей рукой.

В дальнем углу Полине всё время мерещилась какая-то неправильность, словно бы изгиб пространства. Она воспринимала это как ошибку в математической формуле и всё время туда оборачивалась, пока леди Камилла не прошептала ей на ухо:

— Перестаньте пялиться в тот угол, вы демаскируете нашу тяжёлую артиллерию!

Стало непонятно и ещё любопытнее.

Тем временем гости продолжали прибывать, и теперь уже почти сплошь незнакомые.

Среди прочих появились двое мужчин, очень старый и молодой, похожие как две капли воды. Можно было бы даже сказать, что они красивы: правильные черты лица, высокий лоб, большие глаза… Вот только лицо старшего портил полуприкрытый правый глаз; присмотревшись, Полина поняла, что глаз стеклянный. Не украшала его и высокомерно оттопыренная нижняя губа.

Семья явных южан — загорелые, слишком легко одетые, с широкими улыбками. Полина посмотрела на главу семьи, троих его сыновей, потом на Джакомо «Обелерио», и повернулась к леди Камилле.

— Да-да-да, — быстро проговорила та. — Тише, сейчас Джан-Марко начнёт.

Джан-Марко Торнабуони и в самом деле возник рядом с кафедрой, но ему пришлось помолчать ещё пару минут. Сперва — потому что двери распахнулись настежь, двое в чёрных рясах придержали их, и на пороге появился… ну, скажем прямо: сперва появился живот. Чрево, туго обтянутое фиолетовым шёлком. Разбирательство почтил своим присутствием сам монсиньор архиепископ Венеции, Фриули и Альто-Адидже. Паоло Гвискарди, собственной сиятельной персоной.

Последним в зал вошёл человек, который не был знаком ни Полине, ни её подруге: высокий, худой, в костюме, сшитом настолько хорошо, что даже прославленные пиджаки от Манфреди меркли перед этим кроем. Новый гость обвел зал взглядом светлых глаз под тяжёлыми веками, чуть скривил губы и сел на крайний стул в последнем ряду.

— Ну что же, кажется, все собрались, — Джан-Марко вышел вперёд. — Наверное, я бы должен был извиниться, что собрал здесь всех вас, отвлекая от срочных дел…

— Да уж! — громко сказал мужской голос, который Полина не опознала.

Джан-Марко безошибочно нашёл говорившего глазами и улыбнулся тому персонально. Полина поёжилась: если бы ей послали такую улыбку, она бы сквозь пол провалилась от страха.

— Но делать этого я не стану, потому что история эта касается всех нас, а могла бы задеть и ещё многих других, — проигнорировав кафедру, он взял свободный стул, развернул его спиной к залу и сел верхом. –

Честно говоря, поначалу нам казалось, что это не одна история, а две, совершенно разные и друг к другу отношения не имеющие. Более того, до определённого момента расследованием занимался присутствующий здесь гранд-майор Фаббри и его команда.

— Никто ж не знал о магической составляющей в преступлении, — солидно подтвердил Фаббри. — Так что да, городская стража Падуи занималась обоими расследованиями, а потом уж выяснилось незаконное использование магических практик, и синьор Торнабуони к нам присоединился.

«То есть, что? — подумала Полина, старательно тараща глаза на Джан-Марко, потому что ей невыносимо хотелось оглянуться и посмотреть на гранд-майора. — То есть это как, он не в курсе, что является одним из главных подозреваемых по делу? Распускает тут хвост, как павлин, а у самого за спиной труп!»

Она вспомнила неопрятную кучу тряпок, в которую превратилась живая и активная женщина, тёмную лужу крови под телом, и её вдруг затошнило. «Кажется, в сумке были какие-то мятные таблетки… А, Тьма, сумка осталась в номере…»

— Я выйду на минуту, — прошептала Полина на ухо леди Камилле и почти выбежала из зала.

Всё это было ужасно неприятно.

Потом она долго полоскала рот, потом, проходя мимо бара, попросила большой стакан биттер-лемона, махом выпила половину и решила, что отпустило. Осторожно, почти на цыпочках вернулась в зал… и поняла, что могла бы даже въехать верхом на коне, громыхая доспехами, её бы всё равно не заметили. В зале бушевала серьёзная, отлично срежиссированная, многолюдная свара.

— Что тут было? — спросила Полина у леди Камиллы.

— Считайте, что вы ничего не пропустили, — ответила та. — Как только Джан-Марко прочёл долговой документ Обелерио, они и сцепились.

— Кто с кем?

— Вон те четверо южан — это семья Обелерио. Антонио, сын Аньелло, который и подписывал письмо, и его сыновья. Надменный старик — Ансельмо Партечипацио, тот самый, который брал дом и теперь должен его вернуть.

— Ага, поняла. А наш знакомец, так счастливо спасённый из закрытого отеля, я смотрю, сидит и помалкивает?

— Дело в том, что, синьор Партечипацио получил запрос от канцелярии дожа касательно сроков возврата Ка’Обелерио. А между семьями ведь была договорённость о порядке возврата всех долгов, и вдруг такая неожиданность. Собственно, весь крик сейчас об этом…

— По-моему, они уже и к рукопашной готовы перейти, — покачала головой Полина.

Но тут громкий звук прервал ширящуюся свару. Гранд-майор Фаббри, стоящий посередине зала, держал в руках револьвер с дымящимся дулом, направленный в потолок, и сурово смотрел на не в меру увлёкшихся скандалом соотечественников.

— Может, хватит? — спросил он с отвращением. — Может, уже делом займёмся? Синьор Торнабуони, не выпускайте из рук председательский колокольчик!

— Благодарю вас, гранд майор, — Джан-Марко слегка поклонился, вспрыгнул на сцену и встал возле кафедры.

— Итак, синьоры, мы остановились на том, что за последние две недели произошло несколько странных, а порой и криминальных случаев, связанных между собой лишь местом действия, — сказал он. — Очень неподходящим местом действия, должен признать, потому что по статистике в Абано Терме самый тяжёлый криминальный случае за двадцать лет представлял собой ограбление лавки артефактора, и грабитель был остановлен самим мастером. А вот в последние две недели в самом городе и рядом с ним произошли попытка ограбления, намеренная порча партии вина, отравление и, наконец, убийство.

— Это что, совпадение? — снова выкрикнул кто-то из зала, и Полине стало уже очень любопытно, кто ж это такой.

— Совпадения — явление редкое, чаще всего они бывают хорошо подготовленными, — покачал головой Джан-Марко. — Как в этом случае. Но начнём всё же с самого начала. С обители Великой Матери в Пральи.

— Я возражаю, — громко сказала аббатиса.

— Поддерживаем возражения, — произнёс один из монахов, сопровождающих монсиньора Гвискарди.

— Мы не в суде, синьоры, а я — не судья. Я расследую преступления, совершённые с применением магии, и сейчас у нас происходит именно что расследование. Ваши возражения не принимаются. Итак, монастырь. Древний, почитаемый, с положенным набором реликвий и ценностей, с приличными способами заработка. Все присутствующие знают винодельню «Фиоре дель Эуганее»? — голоса вразнобой подтвердили, что знают. — Вина дорогие и очень дорогие, заслуженно ценимые знатоками… Так отчего же за последний год банковский счёт монастыря ушёл в глубокий минус, скажите, мать Октавия?

— Скажу, что это не ваше дело, молодой человек! — холодно ответила аббатиса. — Вы расследуете магические преступления? Ну так и занимайтесь своим делом. А вопросы по счетам может задавать аудитор. Или присутствующий здесь монсиньор архиепископ.

— Я бы с большим удовольствием не узнавал лишних секретов, синьора, вот только секреты эти имеют самое прямое отношение к моей работе. Продолжим. Раз уж мать Октавия так просит…

— Не прошу, а требую!

— Раз уж мать Октавия так просит, — словно не слыша этого возмущённого выкрика, продолжил Джан-Марко, — отвлечёмся от счетов и взглянем, чем же ещё славен управляемый ею монастырь?

— Так драгоценностью же! — выкрикнул из зала тот же голос, и снова Полине не удалось понять, чей он. — Золотое скульптурное изображение Великой Матери, дарованное королём Гарольдом, древность ужасная.

— Совершенно верно! Только вот ценности этой в монастыре сейчас нет. Как сообщила мать Октавия, скульптуру передали в мастерские для реставрации. Правда, должны были её вернуть три месяца назад, но… реставрация — дело сложное, долгое, мало ли что там обнаружилось под пылью веков?

— Вот уж чего никогда в нашем музее не было, так это пыли! — воскликнула, подавшись вперёд, сестра Франческа.

Платок при этом движении слегка с неё сполз, и Полина с немалым изумлением и столь же большим удовольствием увидела чистую гладкую кожу на том месте, где было уродливое пятно.

Реплика сестры Франчески развеселила весь зал, даже монсиньор Гвискарди улыбнулся покровительственно и пару раз сложил ладони, показывая, что аплодирует. Переждав смех, Джан-Марко сказал с глубокой серьёзностью:

— У любой хитроумной аферы есть слабое место. Это её хитроумность. Чем более сложные ходы задумывает авантюрист, тем выше вероятность, что что-то пойдёт не так. Оно и пошло не так, не в ту сторону и вообще совсем по другому пути, чем было задумано, но три месяца назад это ещё не было понятно. Сейчас я опишу вам всю цепочку, как происходили события, а потом вызову свидетелей. Итак, что бы вы сделали в такой ситуации? Денег нет, никаких существенных поступлений не ожидается, единственная реальная ценность — древняя фигурка, которую нельзя продать. Нет, вообще-то можно, но только тайно. Всем известно, что есть среди коллекционеров и такие, кто абсолютно лишён совести и готов купить краденое, лишь бы получить желаемый объект. Значит, нужно найти такого коллекционера, договориться с ним, потом имитировать кражу… и получить деньги.

— Это клевета, у вас нет и не может быть доказательств! — отчеканила аббатиса.

— Нет, синьора, это не клевета. Вы это знаете, я знаю, и доказательства у меня есть. Мать Октавия связалась с парой авантюристов по фамилии Крогенфельд с тем, чтобы они имитировали кражу статуэтки. Крогенфельды — пара известная, берут они дорого и непременно предоплату, и аббатиса заплатила им со своего личного счёта. Деньги там были, и их движение мы отследили. Крогенфельды приехали и остановились в отеле в Абано Терме под именем барона и баронессы фон Эшенбах. Вот только статуэтка с реставрации всё никак не возвращалась, и наши авантюристы заскучали, — Джан-Марко нашёл глазами одного из своих помощников и кивнул тому. — А заскучав, они стали искать развлечения. Съездили в Неаполис, например. Мы отследили, где они останавливались, мы знаем, что они побывали в нескольких музеях и частных галереях, и в одной из них они познакомились с вот этим молодым человеком, — он повернулся в сторону Джакомо, которого Полина продолжала мысленно называть «Обелерио», хотя и знала, что фамилию тот носит другую.

— Ну да, — ответил молодой человек совершенно безмятежно. — В галерее «Клуатр»[46], там выставляются монастырские рукописи, и мне дали возможность одну из них скопировать. Знаете, там чудесно! — на лице его появилась блаженная улыбка. — Галереи вокруг квадратного дворика, в центре его — цветущий миндаль и колодец рядом, а по стенам галерей дивные фрески. Когда я уставал, выходил из скриптория в галерею пройтись, рассматривал эти фрески или садился под миндальным деревом и закрывал глаза. Вот там синьор Мориц со мной и заговорил…

Тон, которым говорил Джакомо, его счастливый взгляд, устремлённый куда-то туда, где можно целый день сидеть над рукописными книгами, или что-то ещё подействовало, но Полина почувствовала, что ресницы её намокли. Пришлось срочно предотвращать катастрофу…

— Спасибо, Джакомо! — мягко сказал Джан-Марко. — Я думаю, что вы можете пойти и поздороваться с вашей тётушкой, она ждёт вас в комнате напротив.

Не выказав сопротивления, Джакомо встал и вышел следом за одним из своих сопровождающих.

— Бедняга, — почти прошептала леди Камилла. — Похоже, что все последние события не пошли на пользу его голове.

— Это было понятно ещё тогда, в Венеции… — вздохнула Полина.

Когда дверь закрылась, Джан-Марко Торнабуони вновь повернулся к собравшимся, и был тут же атакован аббатисой.

— Я всё ещё не понимаю, чего вы хотите от меня и от всех собравшихся! Какой-то совершенно непонятный сумасшедший мальчишка, какие-то авантюристы…

— Чего я хочу? — в голосе Джан-Марко лязгнула сталь. — Чтобы здесь, перед всеми, кто так или иначе был связан с этой историей, открылась её подоплёка. Потому что закопать её под ковёр означало бы уронить престиж Серениссимы, чего лично я, венецианец в восемнадцатом поколении, допустить никак не могу. И помолчите, синьора, прошу вас. Вам дадут слово в своё время.

Осталось непонятным, применил он заклинание или в аббатисе вдруг проснулась совесть, но больше она не произнесла ни слова, пока ей не задали вопрос.

— Вильгельм Крогенфельд, он же Мориц фон Эшенбах, совершенно очаровал молодого человека, и тот легко рассказал о своих занятиях. Собеседнику было интересно, он слушал с внимаем, он задавал вопросы! Вот так Крогенфельд и узнал не только о документах, которые хранит архив семьи Обелерио, но и о долговом письме — да-да, том самом, спор из-за которого так удачно прервал синьор гранд-майор Фаббри.

Он сделал жест рукой, словно стягивая с чего-то покрывало, и в глубине сцены, за его спиной вдруг проявилось кресло, где сидел мужчина с очень знакомой Полине внешностью. Темно рыжие с проседью волосы, длинный узкий нос, худое лицо, плотно сжатые тонкие губы…

— Ой, мамочки, да это же Эшенбах! — ахнула Полина. — То есть Крогенфельд! И что, он станет отвечать на вопросы?

— Вот и посмотрим, — пожала плечами леди Камилла. — Мы же обсуждали это несколько часов назад, вы что, забыли?

— Ну да, представляете? Забыла… — у Полины слегка порозовели уши.

— Разрешите представить вам уже неоднократно упоминавшегося Вильгельма Крогенфельда, которого многие из присутствующих, вероятно, знают под именем Морица фон Эшенбаха, — Джан-Марко взглянул прямо на аббатису, она плотнее сжала губы; перевёл взгляд на гранд-майора Фаббри, тот пожал плечами. — Синьор Крогенфельд, вам слово.

Полина смотрела во все глаза: неужели вот этот международный мошенник, настоящий большой жулик будет сейчас, словно актёр со сцены, рассказывать о своих преступлениях.

— Что ему будет? — шёпотом спросила она у леди Камиллы.

— Что решит суд.

— Это я понимаю, но какие возможны варианты?

— Насколько мне известно, он пошёл на полное сотрудничество со следствием на условии, что не попадёт на рудники, вообще на тяжёлые физические работы, — Камилла покосилась на сцену. — Надо полагать, и суд этот будет не скоро, ближайшие года два-три у этого господина уйдут на подробный рассказ обо всех его предыдущих делах, а их накопилось немало.

Тем временем Крогенфельд встал с кресла, покрутил кистями рук, словно разминая их, и криво улыбнулся.

— Задавайте вопросы, синьор Торнабуони.

— Для начала — как на вас вышла мать Октавия?

— Как всегда, — мошенник слегка пожал плечами. — Есть посредник, на которого выходят другие посредники. Кто идет, то всегда находит, знаете ли! Мы встретились в Медиолануме, разумеется, инкогнито. Мы с женой всегда старались, чтобы наши лица заказчики не видели, и амулеты изменения внешности у нас были. В том числе самых последний разработок. Эта мадам тоже не представилась монахиней — обычная женщина, хорошо одетая, не из высшего света, но верхний средний класс. При других обстоятельствах я предположил бы, что она… ну, скажем, жена директора банка. Обговорили заказ, оплату, даты и расстались. Нам нужно было закончить одно дело, поэтому начать мы готовы были через две недели, в двадцатых числах марта. Приехали сюда, поселились… а работы-то и нет. Мадам прислала магвестник, мол, ждите, мы и стали ждать.

Он замолчал, посмотрел на Джан-Марко и сказал:

— Знаете, в горле пересохло, нельзя ли попросить вина? Хорошего белого, достаточно охлаждённого… И, с вашего позволения, я сяду, что-то колени стали подводить… — Крогенфельд вёл себя так, словно разговаривает с Джон-Марко один на один, словно нет никакого зала, свидетелей, сцены. — Благодарю вас!

Он взял с подноса бокал вина, выпил его до дня, одним длинным глотком, и выдохнул.

— Продолжайте, прошу вас, синьор Крогенфельд. Расскажите о неаполитанских знакомствах.

— Мы заскучали, — просто ответил Крогенфельд. — А моей жене нельзя давать было давать скучать, она начинает делать… не то, чтобы глупости, но лишнее. Здесь я попросту не успел, отвлёкся на фрески, а она уже познакомилась с этим мальчиком, Джакомо, и разговорилась о рукописях. Сперва у неё была мысль попросту заглянуть в архив этого семейства, но я её отговорил.

— Почему?

— Знаете, — ответил Крогенфельд с доверительной интонацией, — в семейных архивах, конечно, бывают сокровища, которые принесут хороший куш. Но с тем же успехом там можно напороться на гримуар какой-нибудь троюродной прабабушки, который тебе руку откусит, если тронешь нечаянно. Поэтому я на такие дела почти никогда не соглашаюсь, и жене не разрешаю.

Он говорил о жене, словно о живой, и у Полины каждый раз по спине пробегали ледяные мурашки.

— Так чем же заинтересовал вас Джакомо?

— Мы встречались раза три или четыре, мне нужно было найти сведения об одном старом артефакте, и в этом самом «Клуатре» вроде бы была рукопись, где описываются его свойства.

— Нашли рукопись? — выкрикнул вдруг кто-то из зала.

Крогенфельд нашёл глазами кричавшего, посмотрел и отвёл взгляд с лицом таким незаинтересованным, что Полина насторожилась. В свою очередь присмотрелась к незнакомцу и запомнила хорошенько его профиль, видимый с её кресла, уши, причёску, одежду…

— Нет, не нашёл, увы. А Джакомо… на одну из встреч он пришёл с горящими глазами и рассказал о долговых письмах и планах семьи, которые при нём как раз и обсуждали. Он же свой, член семьи, чего стесняться?

Синьор Обелерио, хорошо видный с места Полины, досадливо крякнул.

— Мальчик не виноват ни в чём, — сказал он громко. — Это мне следовало поставить щиты, но кто ж такое делает в своём доме?

— Впредь помните, синьор Обелерио, — негромко произнёс архиепископ, и голом его прямо-таки тёк мёдом. — Впредь не забывайте.

— Не забуду, монсиньор, — уронил в ответ Обелерио.

Отчего-то Полине показалось, что в этих трёх фразах прозвучало куда больше, чем было сказано, были там и угроза, и намёк, и обещание, и поддержка…

— Я могу продолжать? — осведомился Крогенфельд.

— Прошу вас, — кивнул Джан-Марко.

— Благодарю. Тем более, что мы, как бы сказать, перевалили за половину. Так вот, мы с женой обсудили текст этого письма, и решили, что можно попробовать. Разумеется, дом в Венеции нам ни к чему, но почти триста тысяч дукатов, которые к нему прилагаются — это отличная сумма. И Джакомо отправился в Венецию.

— Вы его убедили или применили ментальное воздействие?

— Убедить его было довольно легко, — Крогенфельд досадливо поморщился. — Но уже по дороге, в поезде, он стал сомневаться. И Лаура воспользовалась ментальным амулетом. Кто ж знал, что на вывернутые мозги ментал подействует, словно отрава?

Зал зашумел.

— Ты, с-скотина! — один из сыновей Обелерио вскочил, сжимая кулаки; его братья встали рядом. — Нашёл себе противника по силам?

Крогенфельд осклабился:

— А что, ваше патрицианское величие позволяет бить связанного, лишённого магии старика? Ну давайте, никто не скажет, что венецианские нобили бесчестны!

— Сидеть! — голос Джан-Марко прозвучал негромко, но как-то так убедительно, что все замолчали.

Братья Обелерио вернулась на свои места, ворча, словно потревоженные медведи.

Крогенфельд снова сел, угрюмо потирая запястья; только сейчас Полина разглядела на них орихалковые браслеты и вспомнила слова Джан-Марко — у Лауры был очень высокий резерв, больше ста единиц по шкале Бен-Бецалеля, у её мужа немногим ниже.

— Продолжайте, Крогенфельд, — приказал Джан-Марко.

— А что, синьором уже не называете? Да всё почти, продолжать нечего. Мальчишка впал в какое-то странное состояние, бормотал о грядущем величии рода, засыпал всё время. Мы отвели его в закрытый отель, не к себе же вести. А так рядом и вроде как под присмотром. Если не оклемается, думали…

— Убить? — резко спросил старший Обелерио.

— Мы не убиваем, — гордо ответил Крогенфельд. — Мы работаем бескровно и с максимальной эффективностью. А мальчика мы собирались отправить назад, в Неаполь, но тут началось…

— Поподробнее, пожалуйста.

— Мы поехали в монастырь на экскурсию. Ну, и для того, чтобы предупредить мадам аббатису, что прошёл месяц, поле деятельности не расчищено, мы готовы расторгнуть контракт. Предоплата не возвращается, разумеется. Мадам пришла в ужас, стала клясться, что вот-вот статуэтка должна вернуться на своё место. Предложила Лауре остаться на пару дней в монастыре и осмотреться. Мы так и сделали: Лаура осталась, а я съехал из отеля и остановился неподалеку в частном доме. Это нормальная практика, — пояснил он снисходительно. — Ещё до начала работы мы снимаем где-то рядом с базой квартиру или дом. Разумеется, на другое имя и под личиной. Ещё через день или два аббатиса вызвала меня в монастырь и сказала нам с женой, что статуэтку не вернут, поэтому от нас требуются другие действия. И началась эта глупая возня с порчей вина! — он поморщился. — Разумеется, подготовлено ничего не было, всё сделано совершенно по-дилетантски. Меня там не было, имейте в виду! Я отказался принимать участие в цирковом представлении, всем занимались аббатиса и Лаура. О произошедшем я знаю лишь потому, что… когда Лаура умерла, я это почувствовал, вот и всё.

— Постойте, но как же! — с места вскочила Франческа. — Я же там была, я видела сперва своё лицо, а потом — этого синьора в мундире! — развернувшись, она ткнула пальцем в гланд-майора Фаббри.

Тот встал. Глаза его метали молнии.

— Меня? — взревел Фаббри. — Меня? Глупая женщина!

— Постойте… — Франческа, нимало не испугавшись, сделала шаг к нему. — Что-то было не так…

Она протянула руку, словно слепая, и провела по правой щеке гранд-майора, задержала пальцы на чём-то невидимом для Полины и повернулась к Джан-Марко.

— Это был кто-то другой, просто под личиной. В зеркальном отражении, понимаете? У синьора вот тут шрам, — она провела по своей правой щеке от мочки уха к углу рта, и Полина вспомнила, что и в самом деле видела у Фаббри белый, почти незаметный шрам. — А у того, кого я видела перед тем, как потерять сознание, шрам был слева.

— Вот то-то! Благодарю, синьора!

Гранд-майор дёрнул углом рта и сел.

Джан-Марко вновь взял в свои руки управление этим «оркестром».

— Благодарю вас, сестра Франческа. Синьор Крогенфельд, спасибо, ваши показания зафиксированы. Давайте попробуем разобраться в последней сцене. Почтенная аббатиса поручает Лауре Крогенфельд, магу высокого уровня, испортить монастырское вино так, чтобы банкротство монастыря стало неизбежным. Сестра Элена, вам слово. Что нужно было сделать с вином?

Встала монахиня, с которой Полина и леди Камилла столь безуспешно пытались встретиться. Небольшого роста, худая, выглядящая старше своих сорока трёх, с совершенно потухшим лицом, сестра Элена производила впечатление человека, потерявшего навсегда что-то очень дорогое, почти бесценное. Сухие губы шевельнулись, но ни единого звука из них не вылетело.

Аббатиса сидела в своём кресле совершенно прямо, не шевелясь, словно и не о ней только что шла речь. Полина снова подумала, что Джан-Марко каким-то способом её обездвижил. Или это задетая гордость даёт ей силы держать лицо?

— Подождите минуточку! — сестра Франческа вскочила, рысцой пробежала к столику, на котором стояли графины с вином и водой, не заморачиваясь эстетикой, налила полстакана красного вина и вернулась назад. — Пей! Пей-пей, говорить легче будет.

Глоток, другой, и сестра Элена отодвинула стакан.

— Спасибо! — вот теперь голос был чётким и хорошо слышным, Полина поверила, что эта женщина могла защитить диссертацию пред весьма неблагожелательной аудиторией, как шепнул ей старый друг Сальваторе. — Ответить на ваш вопрос совсем несложно. В бочки была внесена так называемая «пробковая болезнь». Пробковая болезнь вина — это дефект, вызванный веществом трихлоранизолом, которое образуется из-за жизнедеятельности плесневых грибков на коре пробкового дуба или других деревянных поверхностях. Это вещество придает вину неприятный запах затхлости, плесени, мокрого картона или подвала, а также приглушает его естественные ароматы. Хотя трихлоранизол не вреден для здоровья, он делает вино непригодным для употребления и испорченным, — сестра Элена говорила размеренно, словно читала лекцию перед небольшой аудиторией.

— В бочках? — спросил старший Обелерио.

«Он же винодел. Фалернское, да… Ему это должно быть весьма интересно», — подумала Полина.

— Внутренняя поверхность бочек при магическом воздействии поражается практически сразу.

— А бутылки, надо полагать, заражаются через пробку? — продолжал спрашивать Обелерио.

— Да.

— А как защититься? Магически ведь нельзя, вино не любит магию.

— Синьор Обелерио, позвольте вас прервать, — Джан-Марко улыбнулся дружески. — Думаю, когда мы закончим, сестра Элена не откажется дать вам консультацию. Так ведь, сестра?

— Разумеется. Итак, в бочки и бутылки с ««Фиоре дель Эуганее» была внесена «пробковая болезнь», и её развитие магически усилили, ускорили. Фактически, уже через два часа вино стало непригодным ни для чего, даже стены красить им бы не стали. Аббатиса сообщила мне об этой беде сразу, как только я вернулась из поездки. Я бросилась проверять, — она глубоко вздохнула, отгоняя подступившие слёзы. — Всё было испорчено. Годы работы… Мне стало плохо, впервые в жизни, и в себя я пришла только на следующий день. Наша целительница сказала, что у меня был сердечный приступ и мне следует лежать, не вставая, пока приживётся… — Элена махнула рукой. — Не знаю, что-то там, что она сделала. И я лежала. Собственно, вот всё, что я могу сказать.

— Благодарю вас, сестра Элена, — Джан-Марко склонил голову. — Вы ведь не откажетесь проконсультировать синьора Обелерио касательно этой проблемы.

— Разумеется, — щёки монахини чуть порозовели, но она повернулась и посмотрела тому прямо в глаза. — Не откажусь.

Джан-Марко же сошёл со сцены и подошёл к аббатисе.

— Ну вот, мать Октавия, теперь вам слово. Вы желали разорения монастыря, которым управляли. Почему? Что вас ждало в жизни вне стен обители? Чья выгода вас так интересовала? Говорите, прошу вас!

— Значит, всё-таки заклинание, — Полина только сейчас заметила, что вцепилась в руку леди Камиллы, словно в последнюю твёрдую опору; обнаружив это, она осторожно, по одному разогнула пальцы и виновато улыбнулась. — Простите.

— Заклинание, конечно, иначе она бы и слова не дала сказать, — Камилла говорила тихо, но совершенно разборчиво. — Давайте посмотрим, на кого же она укажет.

— Кажется, я знаю…

— Я тоже, но это не равно протоколу допроса, пусть и такого необычного.

Тем временем мать Октавия повела плечами, словно проверяя возможность двигаться, и встала. Стянула с головы белый плат, знак монашеских обетов, и, не глядя, швырнула его в монсиньора Гвискарди.

— Да, я желала разорения монастыря, — её звучный голос отразился от стен и заглох в том самом углу, к которому присматривалась Полина с самого начала вечера. — Да, я хотела сложить с себя монашеские обеты и уйти в мир, — она раскинула руки, словно обнимая этот самый мир. — Да, я мечтала и мечтаю жить нормальной жизнью нормальной женщины! Я хочу выйти замуж и иметь свой собственный дом! И я сделала всё, чтобы ускорить это банкротство. Довольно вам?

— Ну конечно, нет, — ответил Джан-Марко. — Кто убил Лауру Крогенфельд? И кто ждал банкротства, чтобы получить монастырские земли? Вы рассчитывали, что он на вас женится, да, Джиролама? — женщина продолжала молчать, и Джан-Марко покачал головой. — Оказывается, он ещё и трус? Клаудио Кандиано, я говорю о вас!

Молодой красавец, замеченный Полиной ещё в самом начале вечера, лениво шевельнулся в своём кресле.

— В самом деле? Как я должен был понять, что речь обо мне?

— Я назвал вас трусом, потому что вы не сказали ни слова в защиту женщины, совершившей ради вас несколько преступлений.

— Во-первых, я эту женщину не знаю. И если она совершила преступления, то какое я имею к этому отношение? — пожал плечами Клаудио Кандиано. — Что касается брака… У меня есть невеста, Джулиана Корнаро. Вот возьму монастырские земли под управление, и сыграем свадьбу. Что же до ваших слов о моей якобы трусости… всем известна вражда между нашими семьями, так что оскорбления меня не удивляют. Не беспокойтесь, отвечу асимметрично.

— Ответите, — усмехнулся Джан-Марко. — Но очень нескоро. На теле убитой Лауры Крогенфельд обнаружены ваши аурные следы, это зафиксировано официально. Кроме того, у неё в потайном кармане мы нашли тот самый амулет изменения внешности, о котором говорил чуть раньше Вильгельм Крогенфельд. Если сейчас я этот амулет активирую, как вы думаете, на кого он окажется настроен?

— Вот и всё, — выдохнула леди Камилла. — Представление закончено, сейчас исполнители выйдут на поклоны.

Один из помощников Джан-Марко принёс шкатулку, достал оттуда амулет и активировал его. Все присутствовавшие в зале молча наблюдали, как на месте молодого, не старше тридцати, высокого красавца в отлично сшитом клубном пиджаке вдруг возникает ещё один гранд-майор Фаббри, только в зеркальном отражении — аксельбанты слева, медали справа…

— Должен только заметить в завершение нашей интересной встречи, что получить монастырские земли вам бы не удалось, — с улыбкой сообщил Джан-Марко, дезактивируя амулет. — К тому есть совершенно неопровержимые юридические препятствия. А вот кому это всё достанется… Монсиньор, может быть, вы просветите нас?

— Церковь Единого и Храм Великой матери решит этот вопрос в своё время, — тяжёлый взгляд Гвискарди сверлил Клаудио Корнаро, хотя говорил он для всех. — Пока что для сестёр общины ничего не изменится, временно исполнять обязанности аббатисы станет сестра Элена. Сестра, возьмите этот плат, он ваш.

И белая тряпка, которую всё это время Гвискарди крутил в руках, была вложена в руки совершенно оторопевшей сестры Элены.

Джан-Марко обвёл зал взглядом, криво усмехнулся и проговорил.

— Вот и всё. Джиролама Контарини дель Лецце, Клаудио Кандиано, вы задержаны по обвинению в незаконном применении магических способностей, убийстве, в том числе с помощью магии, и ряде других преступлений. Вы будете содержаться под стражей в Пьомби до суда, блокирующие браслеты на вас наденут немедленно, — он повернулся к тому самому высокому, худому, хорошо одетому незнакомцу, что пришёл последним. — Синьор Донати, вам слово.

Незнакомец встал, и Полина поняла, что точно где-то его видела. Более того, большая часть присутствовавших в зале его хорошо знала, потому что вокруг воцарилась почтительная тишина.

— Канцелярия дожа свидетельствует, что всё совершено в рамках закона Венеции, — произнёс Донати. — По указанию Серениссимо Принчипе я сообщаю, что семьи Кандиано и Корнаро за бесчестие лишены права голоса в Совете нобилей. Уведомления о сумме штрафа вы получите почтой в течение трёх дней.

— Штрафа? — возопил старый Кандиано. — Штрафа? К Тёмному вашего дожа!

Не обращая на него внимания, синьор Донати коротко поклонился всем присутствующим, открыл портал и исчез в нём.

— Кто это такой? — страшный шёпотом спросила Полина у своей подруги.

И подруга не подвела.

— Вы же слышали, дорогая, это синьор Донати. Глава канцелярии Серениссимо Принчипе. Очень, очень влиятельный человек.

***

Полина плохо запомнила то, что последовало за… представлением? Допросом? Судилищем? Они точно ужинали, но кто был за столом, она не особенно заметила. В голове всё крутились сцены и лица, увиденные сегодня, и особенно — белое, без кровинки лицо бывшей аббатисы Джироламы, обрамлённое копной вьющихся тёмных волос.

Она проглотила то, что было на тарелке, извинилась и поднялась в свой номер, где долго стояла под душем, стараясь горячей водой смыть все впечатления этого бесконечно длинного дня. Снов, по счастью, не снилось, и это было первой мыслью, пришедшей ей в голову, когда солнечный луч заставил открыть глаза.

За завтраком Полина была так молчалива, что леди Камилла даже забеспокоилась.

— Дорогая, вы… нормально себя чувствуете?

— Просто отлично, — ответила Полина обычным голосом и усмехнулась. — Просто я посчитала, что из-за наших приключений так и не попробовала, что же такое «римские ванны». Я намерена до отъезда их получить! Вот прямо сейчас, после завтрака и начну.

— Прямо сейчас не получится, — теперь настала очередь леди Камиллы усмехаться. — Вас ждут.

Повернувшись, Полина увидела высокую фигуру Оттоленги, махавшего ей рукой через галльское окно 48), по случаю прекрасной погоды широко раскрытое в сад.

________

48) Французское (здесь — галльское) окно — одна из разновидностей панорамного остекления, окно-дверь с распашными створками высотой от пола до потолка. На первом этаже такое окно ведет на открытую террасу или веранду, на верхних этажах — на балкон.

— Я в халате и не накрашена! — прошипела Полина.

— Ну так идите и быстро накиньте что-нибудь эдакое, а я пока заговорю вашего поклонника.

— Может, не надо?..

— Надо! Идите! Мы будем вон в той беседке, — и леди Камилла подтолкнула её к дверям ресторана, сама же с улыбкой направилась в сторону Оттоленги.

Краситься Полина не стала. Надела лёгкое дневное платье, чуть припудрила блестящий после процедур нос и расчесала волосы. «И хватит!» — мстительно прошипела она. Понятно же, о чём пойдёт речь! Сейчас он будет мяться и хватать её за руку, а она стрелять глазами в стороны в поисках выхода, куда можно было бы удрать. Ужасная, неловкая ситуация. Хуже только если всё это происходит публично, в ресторане или, не дай бог, на семейном сборище. Её кузине так предлагал руку и сердце самоуверенный молодой человек, который ей был решительно не нужен: встал на одно колено, протянул одной рукой букет роз, второй — открытую коробочку с кольцом…

«Главное, розы были с хорошими, длинными шипами!» — хмыкнула про себя неожиданно развеселившаяся Полина. Так, с широкой улыбкой, она и вошла в беседку. Карл вскочил, леди Камилла тоже поднялась на ноги и сказала:

— Пора и мне переодеться во что-то приличное. Я найду вас позже, дорогая! — и пошла по дорожке вдоль бассейна, кажется, даже что-то напевая.

Оттоленги сел на скамью, посмотрел на Полину, вздохнул и вдруг рассмеялся.

— Знаете, чувствую себя сущим дураком. Поверьте, в моей жизни это первый опыт, поэтому не судите строго. Мисс Майнд, госпожа Разумова, Полина… Мне так нравятся все ваши имена! И всё же я предлагаю вам подумать о том, чтобы сменить одно из них. Согласитесь стать Полиной Оттоленги!

— Вот уж нет! — выпалила она раньше, чем успела подумать. — Ох, не мрачнейте лицом сразу же, это относится лишь к формулировке. Мы с вами взрослые люди, Карл, я не стану делать вид, что для меня ваше предложение неожиданно. И я думала, что же отвечу. Мы с вами оба не свободны: у вас годичный контракт с «Ла Фениче», мне осталось доработать несколько месяцев по контракту с Тринити-колледжем в Кембридже. Потом… Не знаю, что будет. Вероятно, мне предложат продлить его ещё на какое-то время, но пока это… неточно. Короче, невозможно что-то планировать на столь дальнюю перспективу, понимаете? — она вздохнула. — Это не отказ, это… отложенное решение.

— Понимаю, — он взял её за руку и поцеловал костяшки пальцев, одну за другой; по спине Полины пробежал холодок. — Решение можно найти всегда, вам ли это не знать, госпожа профессор? Для начала — вы не отказали, и это уже хорошо. В конце мая у меня будет свободная неделя, и я планирую приехать в Люнденвик. Вы придёте на свидание?

— Приду, — и она решительно кивнула, закрепляя сказанное.

***

Синьор Винченцо Лоредано, дож Венеции, пил кофе. Сегодня на поверхности кофейной пенки были нарисованы три концентрических круга, и это означало принятие серьёзного решения. Собственно говоря, оно было уже принято, только не произнесено вслух, и Лоредано наслаждался последними мгновениями, когда мог ещё всё поменять. Отставить шахматные фигуры и объявить, что сегодня он играет в покер. Или в водное поло.

В дверь постучали, почти сразу она отворилась и вошёл глава канцелярии дожа, Донато Донати.

— Добрый день, экселенц!

— Добрый, Донато! Ну что, ты побывал на представлении?

— Да, экселенц, побывал. Ваше решение озвучено публично, а поскольку там присутствовал Гвискарди…

— О, думаю, обо всём произошедшем осведомлены уже даже голуби возле Сан-Марко. Кстати, сколько проектов по борьбе с этими летучими тварями мы получили на конкурс?

— Пока тридцать два, экселенц, но приём работ продолжается.

— Хорошо, — Лоредано встал и подошёл к окну, выходящему на лагуну. — Начало наводнения прогнозируют на завтра.

— Да, экселенц.

— Хорошо, — повторил дож рассеянно. — Итак, вчера Контарини и иже с ними оказались на голову впереди. Нужно восстановить равновесие, дорогой мой синьор Донати, нужно восстановить равновесие. У вас есть предложения?

— Нет, экселенц. Но я… подумаю.

— Подумайте, — и дож кивнул, отпуская подчинённого.

Начинался новый круг игры. Какой?

Лоредано снова сел за стол, непочтительно щёлкнул по носу гривастого бронзового льва, читающего толстую книгу, и сказал ему:

— Это ведь совершенно неважно, дорогой Марк, в какую игру играть, главное — сам процесс.

***

Четыре леди в модных весенних платьях и сама леди Сесилия с нетерпением ждали, когда появится вдовствующая графиня Торнфилд.

— Как вы думаете, — спросила та леди, что обычно одевалась в розовое, — ей удалось пройти детокс?

— Главное, — авторитетно ответила её заклятая подруга в лилово-голубом, — удалось ли ей помолодеть?

— Ну что вы волнуетесь, — пожала плечами третья, в золотисто-жёлтом. — Ведь решать-то будем мы!

Дверь открылась, и дворецкий доложил:

— К вам леди Камилла Конвей, вдовствующая графиня Торнфилд!

Галльская и свисская программы омоложения были явно посрамлены. Самая простодушная участница чаепития, в платье с ярко-синими цветами, вокликнула:

— Леди Камилла, вы выглядите по-королевски! Как вам это удалось?

— Очень просто, — ласково улыбнулась Камилла, усаживаясь поудобнее. — Самое главное — это «римские ванны»!

КОНЕЦ

27 сентября 2025

Примечания

1

Sapienti sat — латинское крылатое выражение, означающее в переводе «умному достаточно» или «для понимающего достаточно».

2

Мариа́нский жёлоб (Мариа́нская впа́дина) — океанический глубоководный жёлоб на западе Тихого океана, самый глубокий из известных на Земле. Впадина имеет форму полумесяца и глубину до 11 км.

3

— Нужно потреблять, но не злоупотреблять, — поучительным тоном заметил Арамис.

(Александр Дюма, «Три мушкетёра»)

4

Оссобуко, оссо буко или осси-букки (итал. osso buco) — традиционное блюдо кухни Ломбардии, представляющее собой тушёную телячью голяшку, а также название используемого для этого блюда мясного полуфабриката. Оссобуко означает буквально «полая кость» (от итал. osso — «кость» и buco — «дыра»), поскольку кость вместе с мозгом являются составной частью блюда.

5

Мисс Майнд — дружеское прозвище, оно же прямой перевод фамилии Полины, Разумова

6

Канно́ли (итал. cannoli — «трубочки», сиц. cannolu) — традиционный сицилийский десерт: вафельная хрустящая трубочка с начинкой из сыра (как правило, рикотты), пропитанная сиропом (чаще со вкусом ванили или шоколада), местным ликёрным вином или розовой водой; в рикотту зачастую добавляют цукаты, шоколадную крошку, тёртые орехи.

7

Топиар или топиарий — кустарниковая скульптура, фигурная стрижка деревьев и кустарников. Одно из старейших садово-парковых искусств. Мастера топиара могут придавать растениям различные формы, например животных, архитектурных сооружений, людей и т. п.

8

Фре́ска (от итал. fresco — свежий), аффреско (итал. affresco) — по сырой штукатурке, одна из техник стенных росписей, противоположность «альсекко» (росписи по сухому).

В настоящее время термином «фреска» могут называть любую стенную живопись вне зависимости от её техники (альсекко, темпера, живопись масляными, акриловыми красками и так далее). Для обозначения непосредственной техники фрески иногда используют наименование «буон фреска» или «чистая фреска». Впервые этот термин появился в трактате итальянского художника Ченнино Ченнини (1437 г.).

9

Те́мпера (итал. tempera, от лат. temperare — смешивать, умерять, смягчать) — водяные краски, с эмульсией (разбавленный водой желток куриного яйца или цельное яйцо) в качестве связующего вещества. После испарения воды и полимеризации связующего краска становится нерастворимой в воде. Темперные краски являются одними из древнейших красок, используемых в живописи.

10

Баккала (бакаляу) — солёно-сушёная треска или пикша. Содержит около 40 % влаги и 20 % соли, глубокая просолка отличает продукт от других видов сушёной рыбы.

11

Липицианская порода верхово-упряжных лошадей. Рост в холке 147–157 см, масть чаще всего светло-серая. Обладают высокими способностями к обучению сложным трюкам. Порода связана с венской Испанской школой верховой езды.

12

Дюбонне (фр. Dubonnet) — французский аперитив на основе креплёного вина, ароматизированный корой хинного дерева и различными травами. Крепость — 14,8 %. Напиток появился на свет в Париже, в 1846 году. Его создатель — аптекарь и торговец вином Жозеф Дюбонне, нашедший способ сделать употребление хинина, известного средства против малярии, менее неприятным для французских солдат в Северной Африке. Ароматизированный напиток хорошо скрывал сильный горький вкус хинина. Известно, что напиток популярен в британской королевской семье: в нашем мире к нему питала пристрастие королева Елизавета II, унаследовавшая любовь к дюбонне от своей матери.

Дюбонне бывает красным, белым и янтарным. Для его изготовления используются определённые сорта винограда: гренаш, кариньян, макабео. Характерный аромат ему придают хинин, апельсин, зелёный кофе и растение семейства горечавковых, Frasera caroliniensis. В нём также ощущаются нотки какао, корицы, ромашки и бузины. Готовый напиток долгое время выдерживается в дубовых бочках.

Точный рецепт и способ изготовления дюбонне хранятся в секрете.

13

«Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед» (Мк. 1:6). Акриды — род саранчи, которою питался Иоанн Креститель в пустыне. Саранча, по закону Моисееву, принадлежала к разряду пресмыкающихся крылатых, ходящих на четырех ногах, и считалась чистым животным (Лев. 11:21).

14

История конфликта между Карлом Оттоленги и дирекцией театра «Ла Фениче» рассказывается в романе «Суперинтендант и его заботы».

15

«Ферро» (ferro) — особенное украшение в виде металлического гребня на носу гондолы. Оно состоит из шести зубцов, как считается, по числу районов Венеции и один экстра-зубец, символизирующий остров Джудекка.

16

Самбу́к — холодное желированное сладкое блюдо русской кухни, мусс из густого фруктового пюре с добавлением для пышности взбитых яичных белков. Происхождение блюда достоверно не установлено, предположительно польское, в советских кулинарных источниках оно сохранилось с дореволюционных времён. Рецепт яблочного самбука приводит в «Практических основах кулинарного искусства» П. П. Александрова-Игнатьева.

Наиболее известный вариант самбука — яблочный, его готовят из мякоти протёртых через сито печёных антоновских яблок, которую соединяют со взбитыми белками, загущают желатином и разливают по формочкам.

17

Серениссима (итал. serenissima — «светлейшая», «сиятельнейшая») — La Serenissima, торжественное название Венецианской республики, титул, связанный с титулом князей и византийских императоров. Официально использовался всеми высшими должностными лицами Венеции, включая дожей.

18

Терраферма (вен. domini de teraferma — владения на «твёрдой земле») — материковые территории Венецианской республики на адриатическом побережье Северо-Восточной Италии.

19

Джиро́ламо Мари́я Франче́ско Матте́о Савонаро́ла; 21 сентября 1452, Феррара, Герцогство Феррара — 23 мая 1498, Флоренция, Флорентийская республика) — итальянский религиозный и политический деятель. Фактический правитель Флоренции с 1494 по 1498 год. Инициатор ряда политических и общественных реформ. Автор ряда богословских трактатов и проповедей на основе изучения и осмысления Священного Писания. Считается одним из предвестников Реформации наряду с Джоном Уиклифом и Яном Гусом. Символом деятельности Савонаролы стал «костёр тщеславия» — так историки окрестили сжигание картин, книг, игральных карт, одежды, косметики, зеркал и других предметов роскоши на городской площади Флоренции, Пьяцца делла Синьория.

20

Калька с франц. revenons à nos moutons, из фарса «Адвокат Пьер Патлен» (около 1470). «Вернуться к нашим баранам» предлагает в пьесе судья: речь идёт о тяжбе между суконщиком и пастухом, который украл овец у суконщика; во время процесса суконщик вспоминает о том, что защитник пастуха — адвокат Патлен, не заплатил ему за шесть локтей сукна; разговор постоянно уходит от главной темы — и судье приходится напоминать присутствующим о пресловутых баранах.

21

«Белли́ни» (англ. Bellini) — алкогольный коктейль, изобретённый в Венеции в первой половине XX века; представляет собой смесь игристого вина (традиционно просекко) и пюре из белого персика.

22

) «Дайкири́» (исп. Daiquirí) — алкогольный коктейль кубинского происхождения, основными компонентами которого являются светлый ром, сок лайма и сахар. Классифицируется как аперитив.

23

Нам всем известна эта фраза, как цитата из романа «Три мушкетёра»:

«Увидев столько яств, мэтр Кокнар нахмурился; увидев эти яства, Портос закусил губу, поняв, что остался без обеда.

Он посмотрел, стоит ли еще на столе блюдо с бобами, но блюдо с бобами исчезло.

— Да это и в самом деле пир! — вскричал мэтр Кокнар, ерзая на своем кресле. — Настоящий пир, epulae epularum. Лукулл обедает у Лукулла.

Портос взглянул на стоявшую возле него бутылку, надеясь, что как-нибудь пообедает вином, хлебом и сыром, но вина не оказалось — бутылка была пуста. Г-н и г-жа Кокнар сделали вид, что не замечают этого».

Но произнёс её Луций Лициний Лукулл, выдающийся деятель Великого Рима, был успешным военачальником второй половины I века до нашей эры. Знаменит Лукулл был своими пирами даже боьще, чем победой над войсками Митридата. Однажды Лукуллу подали скромный — по крайней мере для него — обед. Когда возмущенный богач позвал своего управляющего, тот возразил, что сегодня в доме не было гостей, поэтому повар и позволил себе приготовить еду попроще. «Как нет гостей, — закричал разгневанный хозяин, — сегодня Лукулл обедает у Лукулла!». С тех пор фраза «Лукулл обедает у Лукулла» означает высшую степень роскоши, а выражение «лукуллов пир» — крайнее излишество в еде.

24

Каре (платок-каре от франц. Carre — квадрат) — шелковый платок «правильной», квадратной формы. Может считаться одним из атрибутов элегантного и аристократического стиля. Платки-каре ассоциируются с модным Домом Hermès, который в 1928 году представил целую коллекцию таких платков, практически сразу ставшую культовой. На первых платках Hermès были изображены названия модных в те времена автомобилей. Классический оригинальный платок-каре имеет свои стандарты — начиная от размеров (90 на 90 см) и заканчивая весом (65 г).

25

Джульярдская школа (англ. Juilliard School) — одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположена в нью-йоркском Линкольн-центре. Основана в 1906 году первоначально как Институт музыкального искусства (англ. Institute of Musical Art) во главе с дирижёром Франком Дамрошем, в первый же год занятий набравший около 500 студентов. Со временем к первоначальному отделению исполнительского искусства в области академической музыки добавилось отделение танца (1951), а затем и отделение драмы (1968); в 2001 году в Джульярдской школе был открыт курс исполнительского мастерства для джазовых музыкантов.

26

Расследования на Корфу описываются в романе «Две дамы и галечный пляж»

27

Gwiscardee (drow.) — находчивый, хитрый, лисица. Монсиньор Паоло Гвискарди, Архиепископ Венеции, Фриули и Альто-Адидже, действует в романах «Лицо под маской», «Приключения архивариуса» и «Суперинтендант и его заботы».

28

Post hoc, non est propter hoc (лат.) — После этого — не значит из-за этого.

29

Нахзац (от нем. nach — после, Satz — предложение/лист) — это двойной плотный бумажный лист или конструкция из двух листов, который крепит книжный блок к задней стороне переплётной крышки, а также выполняет декоративную функцию и скрывает место соединения. Форзац и нахзац — необходимые элементы переплета, состоящие из бумажных листов, которые наклеивается на внутреннюю сторону переплетной крышки и на внутреннюю кромку книжного блока. Форзац и нахзац служат также, как дополнительные художественные элементы оформления книги. Они могут быть выполнены из дизайнерской бумаги или запечатаны сюжетным рисунками согласно тематике книги.

30

Горгондзо́ла, горгонзо́ла, горгонцо́ла (итал. Gorgonzola) — один из наиболее известных итальянских сыров с голубой плесенью, отличающийся характерным островатым вкусом.

31

Фалернское вино — сорт вина, производимого в Древнем Риме.

Фалернское вино происходило из северной Кампании, известной как ager Falernus (лат. Фалернская земля) — у подошвы и на склонах Массикской горы (англ. Monte Massico). Существовало в различных вариантах — от сладкого до сухого. В конце Римской республики и I веке нашей эры фалернское вино янтарного цвета считалось одним из самых благородных и лучших сортов — особенно если оно было выдержано в погребе около 15 лет (зачастую срок хранения составлял и более длительный период). Фалернское вино стоило, согласно надписям из Помпей, примерно в 4 раза дороже «обычного вина».

32

«Добрым словом и пистолетом вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом». — фраза приписывается Аль Капоне, но Пол Диксон в «The official explanations» (1980) утверждает, что впервые она была произнесена актёром-комиком Ирвином Кори в 1953 году в радиопередаче NBC. (Замечу, что персонажем Кори был Гамлет).

33

Часовая башня или Торре-делл’Оролоджо (итал. Torre dell'orologio) — здание в северной части площади Святого Марка в Венеции. Здание включает в себя башню с часами и более низкие постройки с каждой стороны. Башня и часы датируются последним десятилетием XV столетия, хотя впоследствии в часовой механизм были также внесены значительные изменения. На террасе на вершине башни находятся две большие бронзовые статуи, скреплённые шарнирами на уровне талии, бьющие в колокол. Одна из них изображает старого человека, другая — молодого, дабы показать течение времени; хоть они представляют собой пастухов (они одеты в овечьи шкуры) либо гигантов (фигуры крупной формы и большого веса, чтобы их можно было распознать издалека), они также известны как «Мавры» из-за тёмного налёта на бронзе.

34

Барри́к (от старофр. barrique — бочка) — дубовая бочка для вызревания вина. Как правило, под французским словом «баррик» понимают не любые винные бочки, а традиционные для региона Бордо бочки объёмом 225 литров, к настоящему времени ставшие международным стандартом. Параметры такой бочки: диаметр узкой части — 560 мм, широкой — 775 мм, длина 965 мм, пустой вес — около 45 кг.

35

«Сарде ин саор» — жареные сардины в луковом маринаде с изюмом, кедровыми орехами, специями и уксусом.

36

«Квадратное дыхание» — техника для возвращения контроля над собой. Дыхание делится на четыре равные фазы, каждая на четыре счёта: вдох, задержка дыхания, выдох, задержка дыхания.

37

Менрва — этрусская богиня материнства и медицины, покровительница ремёсел и воительница. Туран — этрусская богиня любви и женской красоты, материнства, покровительница влюблённых; первоначально богиня плодородия как такового.

38

Сан-Заниполо (вен. San Zanipolo) — так на венецианском диалекте произносится название Собора Сан Джованни и Паоло и соседствующего с ним госпиталя.

История столкновения Норы Хемилтон-Дайер и доктора Травески разворачивается в романе «Лицо под маской».

39

Вин Санто (иногда винсанто, от итал. Vin Santo — «святое вино») — традиционное итальянское десертное вино, производимое в Тоскане. Для изготовления используется виноград сортов треббиано и мальвазия, подсушиваемый после сбора в хорошо проветриваемых помещениях. Относится к категории заизюмленных вин, или пассито. Традиционно виноград выкладывали для сушки на соломенных циновках, из-за чего Вин Санто имело второе наименование — «соломенное вино». В современных условиях грозди чаще развешивают в специализированных промышленных сушильнях.

40

Ньюнэйм-колледж (англ. Newnham College) — один из 31 колледжей Кембриджского университета в Великобритании. Основан в 1871 году, стал вторым после Гёртон-колледжа женским колледжем при Кембридже; официальный статус университетского колледжа получил, как и Гёртон, в 1948 году.

41

Эпидемия филлоксеры — нашествие насекомых-паразитов из Америки (виноградная филлоксера

(лат. Dactylosphaera vitifoliae) — вид насекомых из семейства Phylloxeridae), которое в середине XIX века уничтожило до 80 % европейских виноградников, превратившись в настоящий кошмар для виноделия. Болезнь вызвала гибель лоз, так как европейские сорта не имели иммунитета к вредителю.

В параллельной реальности не имела столь катастрофических последствий, потому что с ней довольно быстро научились справляться магически, тем не менее эпидемия успела затронуть ряд регионов.

42

В нашей реальности одним из самых продолжительных судебных процессов в истории судебной системы США стало дело светской львицы Майры Кларк Гейнс. С 1834 по 1891 год Гейнс пыталась признать добиться признания себя единственной наследницей имущества ее покойного отца. Дело шло 57 лет и рассматривалось Верховным судом 17 раз, а судом штата Луизиана и федеральным судом по меньшей мере 70 раз.

43

Майяле (maiale) — по-итальянски боров.

44

Белте́йн (также Белтайн, Бельтайн, и т. д.) — кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Один из праздников Колеса Года у виккан и кельтских неоязычников. Также название месяца май в ирландском, шотландском и других гэльских языках. В мире Доран кельтские традиции являются основой для многих праздников.

45

Bon mot (бонмо́) — остроумное, удачное замечание или фраза, буквально переводящееся с французского как «хорошее слово». Трюи́зм (фр. truisme, от англ. true «верный, правильный») — общеизвестная, избитая истина, банальность.

46

Клуа́тр (фр. cloître, от лат. claustrum — закрытое, ограждённое место) — окружённый стенами квадратный или прямоугольный в плане внутренний двор, примыкающий к комплексу зданий средневекового монастыря или церкви. Служил нуждам клира и монашеской братии и был недоступен для мирян.

Content

Анна Дашевская
Две дамы и римские ванны

ГЛАВА 1, в которой семь человек безуспешно ищут труп, а леди Камилла Конвей продумывает паническое бегство

в которой Камилла решает проблемы, а Полина — задачи

в которой начинается настоящая курортная жизнь

в которой появляются пчёлы

в которой выясняется кое-что новое о бароне фон Эшенбах

в которой гостям открывается Серениссима

в которой почти все радуются возвращению домой

ГЛАВА 8, в которой гранд-майор приносит новости

ГЛАВА 9, в которой незнакомец, кажется, почти обретает имя

ГЛАВА 10, в которой аббатиса рассказывает о своих неприятностях

ГЛАВА 11, в которой выясняется, куда же ехал загадочный незнакомец

ГЛАВА 12, в которой говорят о высоком, но в конце концов приходят к деньгам

ГЛАВА 13, в которой монастырские земли приносят неожиданные плоды

ГЛАВА 14, в которой выясняются неожиданные стороны жизни монастыря

ГЛАВА 15,

ГЛАВА 16,

ГЛАВА 17, в которой начинают сходиться концы и распутываться клубки

ГЛАВА 18, в которой сестра Франческа припоминает кое-что новое

ГЛАВА 19, в которой много разговоров

ГЛАВА 20, в которой окончательно всё становится ясно. Или почти всё…

ГЛАВА 21,

Примечания