Деньги не пахнут 2

Глава 1

Парень, задавший вопрос, был таким же новичком, как и я. Кажется, звали его Нельсон. Ну, или как-то так. Раньше с ним словом не обменивались – имя возможно запомнилось лишь потому, что сидит рядом.

- У тебя есть девушка, да? – спросил Добби, едва заметно прищурившись.

На этот вопрос Нельсон отреагировал слишком резко, впившись взглядом, словно пуская лазеры.

– Меня бросили.

– О…, – Добби вытянул губы, но больше ничего не сказал.

Нельсон вздохнул, склонил голову, пальцы сжались в замок. В голосе проскользнула усталость:

– В конце концов, даже до семи недель не дотянули.

Воздух между столами потяжелел, словно в комнате убавили свет.

Любой аналитик в Goldman Airlines рано или поздно переживает подобное. Семь недель – магическая граница, за которой рушатся отношения. Мы же рабы Excel. Где найдет время для свиданий тот, кто прикован к бесконечным таблицам?

Эти стеклянные стены – тюрьма. С рассвета и до трёх ночи мы гниём в них, пока мир за окнами живёт своей жизнью. Иногда случается уйти пораньше, но чаще всё обрывается звонком после одного-единственного письма от MD. Мужчины, женщины – мало кто готов терпеть подобное.

Нельсон взял телефон, будто хотел показать переписку, но лишь криво усмехнулся:

– Получил ультиматум после того, как… ну, сам виноват. Думал, в этот раз получится выкроить время. В понедельник дедлайнов не было, но в воскресенье утром прислали обновление по предложению. Рассчитывал закончить его к пяти вечера, а в итоге, закрыл всё к десяти. Потом пришло короткое сообщение: "Всё кончено". И тишина. Даже звонки игнорировала.

Добби хмыкнул, хлопнул Нельсона по спине:

– Уф, стряхни это. Мы все через такое проходим, не так ли?

Нельсон кивнул, будто легко сбросил груз, и через секунду перевёл взгляд на соседний стол:

– Так что там у тебя с Рэйчел?

Вопрос повторялся в последнее время как заезженная пластинка.

– Какая сделка? Она просто самый близкий друг среди новых сотрудников.

– Серьёзно? Никаких скрытых мотивов?

– Скрытые мотивы?.. – переспросил тон, будто пробуя слова на вкус.

Рэйчел — красивая, добрая, родом из хорошей семьи. Ещё и деньги есть. Если бы не обратный отсчёт, можно было бы поклониться ей в ноги, ну или минимум поцеловать. Но сейчас нужен не романтический партнер, а принцесса, способная зацепить богатых клиентов так же крепко, как сушёная рыба прилипает к сетям.

Ничего хорошего не выйдет, если спутать чувства с расчётом. Романтические эмоции переменчивы. Деньги и рынок – ещё более непредсказуемы. Когда эти два мира сталкиваются, остаётся только катастрофа. Поэтому границы должны быть жёсткими: деньги отдельно, личное отдельно. Даже работа и личная жизнь не требуют такого разделения.

– То есть можно мне попробовать? – Нельсон улыбнулся, словно проверяя реакцию.

Спит этот парень с открытыми глазами, что ли? Нет в мире дурака, который верит в платоническую дружбу между мужчиной и женщиной. Стоит Рэйчел начать встречаться с кем-то, и Нельсон первым скажет ей держаться подальше, и воткнёт нож в спину, даже не моргнув.

Принцесса под запретом как минимум на два года.

– Пока дышу обеими ноздрями – нет, – прозвучало твёрдо, как глухой удар по столу.

Дружелюбная улыбка Нельсона погасла. На лице появилась сухая маска, плечи чуть дёрнулись.

– На самом деле, твоё разрешение мне не нужно. Свободен действовать, – бросил он с лёгкой усмешкой.

Слова проскользнули, как ледяная вода за шиворот. Легкомысленно воспринял? Так дело не пойдёт.

– Свободен, значит… – шаг разрезал тишину.

Ноги вынесли вперёд, остановились опасно близко. Рука легла ему на плечо — твёрдо, как тиски. Высокий рост в такие моменты играет на руку: тень давит сильнее любых слов.

– Подумай. Если моё разрешение не нужно, зачем спрашивал?

– Ради любезности…, – голос дрогнул.

– С каких это пор тут вежливость ценят? – губы растянулись в улыбке, слишком широкой, чтобы быть доброй. Джокер бы оценил.

Плечо под пальцами напряглось, словно под кожей завелась пружина.

– У тебя свобода ухаживать за Рэйчел. А у меня свобода вмешиваться. Попробуешь что-то – имею полное право выдать тебя за подонка.

– Зачем так делать?

– Потому что это моя свобода, – прозвучало мягко, но в этой мягкости таился холод, от которого по спине пробегал ледяной ток.

– ….

– Если интересно, зайду ли так далеко – проверяйте. Слова здесь не расходятся с делом.

Тянуть канат из-за Рэйчел между двумя павлинами казалось скучнее скучного. Проще было бы запустить сторожевую псину с глазами-вертушками – толку больше.

А так, одно сплошное удовольствие! Нельсон с досадой оттолкнул руку и вернулся на место, губы сжаты, челюсть ходуном. Ну-ну.

– Получил намёк?

Похоже, ни черта. Ещё перед уходом, когда Рэйчел заглянула в офис, он выкатил своё предложение:

– Сейчас пойдём выпить. Присоединишься, Рэйчел?

– Нет, я….

– Я как раз собирался встретиться с парой старших с Уолл-стрит. В этой сфере связи решают, правда? Учиться можно из разных источников.

Чистая правда. Только беда в том, что Рэйчел, похоже, слишком загорелась этой идеей.

– Тогда, может, загляну ненадолго?

Достаточно было взглянуть в её глаза – мысль читалась без слов: «Потенциальные клиенты для галереи!»

Когда приманка клюёт слишком жадно – это проблема. Всё ещё дел по горло, а принцессу терять нельзя. Особенно ради таких жучков.

– Звучит весело, тоже присоединюсь, – выдалось с ленивой улыбкой.

– Это мой друг Даниил Оливер, аналитик Bridgewater, и Карл Бейли из Renaissance Capital, – представил Нельсон двух громил в дорогих костюмах.

Друзья, говорит. Ну-ну. Стояли с поднятыми плечами, будто таили за воротником мандаты от Бога.

– Давно я не видел такого, – пробросил один, разглядывая, как расставлены места.

И правда – словно провалился в прошлое. Уолл-стрит – мир иерархий, жёстких, как стальные балки. Есть ряды во фронт-офисе Goldman, есть – в среднем, есть – в бэке. И за пределами Goldman – та же лесенка. Один критерий веса: AUM – активы под управлением.

На момент смерти Bridgewater держал 124 миллиарда долларов. Renaissance – около 106. Названия таких фондов – как знак царской крови. Неудивительно, что парни выпрямились.

Официально эта игра зовётся "мой пакет толще, чем твой". Ну или если проще, то моя пиписька длиннее. Играют все. Для Goldman за таким столом – нули без палочек.

– Так это ты тот самый Шон? – лениво протянул Даниил.

– Слышал от Нельсона, у тебя какой-то алгоритм.

Пока два тяжеловеса зажимали в клещи, сам Нельсон плавно соскользнул на стул рядом с Рэйчел. Как и ожидалось, плевать ему на предупреждения. Слова, сказанные всерьёз, здесь никто не воспринимает. Когда все расселись, первым заговорил:

– Первый бокал за Нельсона.

– Почему?

– Сегодня его бросили. Нужно приободрить коллегу – всё-таки один отдел.

Мельком вскрыл свежую рану, от чего лицо Нельсона затвердело.

– Думаешь, это низко? – подцепил взглядом.

Да хоть как. Ни лица, ни правил – ничто не встанет на пути, если трогают то, что под рукой.

– Цветы уже отправил? У тебя ведь на быстром наборе круглосуточная доставка?

У Нельсона дёрнулся уголок рта. Всё слышано раньше: его напыщенные фразы сыпались как из дырявого мешка. Недавно отпустил такое:

«Извиняться женщине – пустая трата времени. Лучше ещё сделку закрой. Что тут думать? Присылай цветы – и готово».

Вот и доигрался. Рабочее время – не единственная причина, почему его выставили.

Собрался уже разворачивать целый набор его «мудростей» – по одной, с чувством. И тут заметил: щеки его побелели, как вываренная кость. Как раз собирался показать ему зубы бешеной собаки, как в разговор вломился кто-то третий:

– Ну что, Рэйчел, какой у тебя идеальный тип?

Коллега, сидящий слева от неё, небрежно хлестнул вопросом, словно ножом по натянутой струне.

– Мой идеальный тип? Даже не знаю….

– Ну хоть какой-то нравится?

– Слушайте, мы что, не слишком стары для разговоров об идеальных типах? – засмеялась она, сбивая градус напряжения.

Проглотить эти слова оказалось нетрудно, ведь было ясно – они только что вылетели из колледжа. И вдруг – тишина. Все разговоры будто ножом отрезало, и воздух в комнате стал плотным, как бархат. Рэйчел, застенчиво улыбаясь, медленно потягивала мартини. Лёгкий блеск на её губах поблёскивал в свете ламп. Она в последнее время словно расцвела, и улыбка сияла так, будто освещала весь зал.

"Чёрт возьми…"

Мысль отстрелить всех этих жуков без всякой пощады, что жадно тянулись к её свету, ударила в виски тупой болью. Принцесса же, ничего не подозревая, продолжала говорить с той самой неловкой робостью, что делала её ещё привлекательнее.

– Не совсем мой идеал, но есть человек, которым восхищаюсь…, – выдохнула она, чуть опустив глаза.

– Какой? – подался вперёд один из парней.

– Знаете историю, как Джобс позвал Скалли? "Хочешь до конца жизни продавать сладкую водичку или пойдёшь со мной менять мир?" – Рэйчел улыбнулась ярче, словно ребёнок, которому подарили секрет.

Воздух в комнате стал плотнее от напряжённого молчания и хищных взглядов.

– Удивительно, правда? Двигать мир так, словно это песчинка…, – её голос дрогнул от восторга.

– Ха-ха… не слишком ли высоко? – нервно усмехнулся кто-то.

В ответ посыпались цитаты Джобса – в ход пошли все заученные фразы, что так любят выстреливать те, кто мечтает казаться значительными.

"Нельзя соединить точки, глядя вперёд – только оглядываясь назад"… "Если ты не хочешь оставить след во Вселенной, то зачем вообще живёшь?" – слова падали одно за другим, как мелочь на прилавок.

Но за этими словами читалась лишь жадность. Джобса они боготворили не за идеи, а за деньги. Если бы он не озолотился, вспоминал бы его кто-нибудь? Любой, кто повторяет эти цитаты, жаждет только одного – урвать кусок, открыть новый рынок, стать вторым богом айфонов.

Подумать только: сколько "мечтателей" с блестящими глазами ломится в индустрии, прыгает в вагоны уходящих поездов ради миллиарда. И хочется спросить – изменил ли Джобс мир к лучшему или просто разогнал стаю хищников по новым полям?

"А Рэйчел другая?" – мысль кольнула неожиданно. Она, похоже, и правда верит. Слушать её – как смотреть на огонь: искренне делится мечтой, ждёт, что мир откликнется. И именно поэтому возникла безумная идея – если связать её с незнакомыми художниками, может, хотя бы их крохотный мир удастся перевернуть.

Мужчины вокруг слушали её с таким выражением, словно вот-вот станут апостолами новой веры. Лица менялись каждые десять секунд – старались, чтобы было заметно, как они понимают глубину слов.

"Стоит ли всё это прерывать?" – вопрос завис в воздухе. Пусть говорят. Пусть играют в эту игру.

Виски оказался горьким, обжёг горло и оставил послевкусие, будто напоминание: не время расслабляться. Пока в руках стакан, к столу подкатили друзья Нельсона.

– Ты ведь Шон, верно? – в голосе льстивая нотка. – Куда двинешь после Голдмана?

– Частная справедливость? Хедж-фонд? – подхватил второй.

Эти аналитики знали систему "два и выход": два года в Goldman, потом прыжок выше – в крупные фонды. Только единицы выживали в этой мясорубке и могли позволить себе хвастаться, как эти пацаны: "Мои сделки толще твоих".

– Если надумаешь к нам, – бросили невзначай, – шепнём, когда появится место.

Другими словами: "Подлизывайся, парень". Но всё это – мимо. Горечь на языке только крепче. Здесь и сейчас нечего ловить. Силы нужны для другого. План ещё не собран. И тут – звонок. Дин! Смартфон вспыхнул светом, прорезав полумрак.

"Предупреждение: Дэвид Фонбаум"

Дыхание сбилось на миг. Сработало оповещение Google. То самое, которого ждали.

– Извините, нужно выйти, – голос сам нашёл выход из тишины.

Коридор встретил прохладой, под пальцами – холодная латунь дверной ручки. Сердце колотилось, как кузнечный молот.

"Наконец-то…"

Нашёлся. Человек, которого все это время так отчаянно искал. Создатель надежды. Архитектор будущего лечения. Экран загорелся ярким светом уведомления. Вибрация от телефона отозвалась в пальцах, как лёгкий разряд. Сообщество по редким болезням прислало сообщение.

"Автор: Дэвид Фонбаум"

"Чтобы продвинуть понимание этой болезни, нужны биообразцы для исследований болезни Каслмана. Если вы готовы пожертвовать образец, напишите..."

Фонбаум. Не какая-нибудь распространённая фамилия. Слишком редкая, чтобы в этой нише оказался кто-то другой с таким именем. Это он. Должен быть он. Тот самый, кто разработал диагностические критерии болезни Каслмана. Раньше её постоянно путали с лимфомой, но благодаря ему мир научился различать тьму и свет.

И этим его заслуги не ограничиваются. Этот человек открыл второе лечение – ингибитор mTOR. Если он смог сделать это однажды, то при поддержке, при мощном финансировании… конечно, он найдёт и второе, и третье решение.

"Здравствуйте. Меня зовут Сергей Платонов. Я тоже потерял очень дорогого человека из-за этой болезни, и теперь полон решимости найти лекарство сам…"

Готовое письмо скопировано и отправлено. В тексте ни лишнего слова, только суть:

"Работаю в Goldman, финансовая сфера. Скоро будут крупные средства. Хочу направить всё исключительно на борьбу с этой болезнью…"

Вдох – короткий, прерывистый. Моление без слов, только напряжение в висках. Палец дрогнул на экране. Отправлено. Поворот на каблуках, шаг к дверям...

Дин!

Звонкий сигнал прорезал тишину, заставив сердце удариться о рёбра. Ответ пришёл почти мгновенно.

"Хорошие новости. На самом деле, то, что нам сейчас нужнее всего – это финансирование. Даже базовые исследовательские расходы…"

С облегчением выдохнул. Пугала мысль, что он окажется из тех мечтателей-аскетов, что бормочут: "Деньги мне не нужны, я служу только науке". Но нет, этот человек был реалистом.

"Любопытно, сколько исследований проведено по болезни Каслмана. Проверил PubMed – почти ничего…"

Поиск материалов о Каслмане – как ловить дым голыми руками. Даже кода классификации нет. Всё держится на обрывках.

"Это верно. Основные данные – клинические отчёты..."

А что такое клинический отчёт? Просто запись: "Пациент с такими симптомами поступил к нам". И всё. Ни анализа литературы, ни направлений, ни планов, ни списка проблем. Настоящая наука прячется в полноценных исследованиях. Но с Каслманом беда – стандарты публикаций требуют массивных данных, статистики, а при редких болезнях это роскошь. В итоге, исследования даже не доходят до журналов.

"Пытался найти эксперта по Каслману, но даже это оказалось почти невозможным…"

Без публикаций – и специалистов не найдёшь. Разве что на профильных конференциях по гематологии или иммунологии, где такие дела подают как редкие казусы, а не как главный фокус. Фонбаум обошёл этот тупик. Раздобыл сорок имён, сорок исследователей.

"Вот оно!"

Волнa предвкушения накрыла, словно электрический ток прошёл по венам. Нужен напарник. Кто-то, кто возьмёт на себя науку, пока здесь ведётся бой на Уолл-стрит.

После ещё пары писем вопрос решился.

"Могу позвонить?"

"Если дадите номер – свяжусь прямо сейчас."

Телефон вздрогнул в руке. Голос на том конце – без лишних приветствий:

– Знаете много технических деталей. Вы из медицины?

– Медицинский факультет за плечами.

– А! Тогда разговор будет проще. Как вы упомянули, сейчас есть только клинические случаи...

– Секунду.

Всё потом. Есть вопрос, который нельзя задавать вслепую, только вживую.

– Хочу встретиться лично. Где вы?

– Филадельфия. А вы в Нью-Йорке, верно?

– Да.

– Жаль, что не в одном городе. Может, на следующей неделе...

– Нет. Подождите.

Телефон полетел на стол. Лихорадочный поиск в браузере. Встреча не может ждать. Goldman – это стеклянная тюрьма: ни жизни, ни свиданий, ни воздуха. Если отложить – можно не встретиться никогда. Филадельфия рядом. Всего-то пара часов. Был бы личный самолёт – добрался бы за сорок минут, но... даже машины нет.

Расписание поездов мигнуло на экране: первый – в 3:20. Полтора часа в пути. Если выехать сейчас – прибуду к пяти утра.

- Сможете встретить на станции 30th Street к пяти?

***

Виски-бар гудел мягким гулом голосов, даже после того как Сергей Платонов покинул заведение. Воздух был густ от аромата выдержанного алкоголя и легкой горечи сигарного дыма, перемешанного с запахом кожаных кресел и полированного дерева.

– В ближайшее время могут повысить до премьер-министра, – лениво бросил кто-то, играя льдинкой в бокале.

– Цыплят по осени считают. Сколько ты там работаешь? – последовал насмешливый вопрос с другого конца стола.

– Если есть навыки – всё возможно. В прошлом году комп составил 700К.

– Семьсот?.. – удивленно переспросил один из выпускников, не веря своим ушам.

Слово "комп" звучало как заклинание и к вычислительной технике никак не относилось – сокращение от "компенсация". Бонус. Не зарплата, а именно премия.

Мысль о семисоттысячном бонусе заставила глаза новичков из Goldman широко распахнуться, словно они впервые увидели настоящий золотой слиток. Трейдер с ренессансной улыбкой поймал этот момент, наслаждаясь их реакцией. Но вдруг осёкся.

– Что это?.. – взгляд метнулся к девушке, сидящей чуть поодаль.

Рэйчел, от которой все ждали живого отклика, оставалась равнодушной. Лёд в её взгляде не дрогнул. Для неё семьсот тысяч долларов были пылью на подоконнике.

– Возможно, на этот раз приму участие в Кубке Альфа, – проговорил кто-то, словно между делом. – Говорят, сам Шварцман появится….

Имя легенды, упавшее в беседу, вызвало лишь ленивый отклик. Рэйчел давно обедала с бывшими президентами за одним столом – её этим не удивишь.

– А где Шон? Задерживается…, – заметила она, слегка приподняв бровь.

Эти слова заставили пару самодовольных лиц напрячься.

– Этот парень говорил что-то про восемьдемят процентов точности? Он что, квант?

– На вид – обычный. Хотя сейчас любой может снять очки и прикинуться нормальным.

– Верно, – хмыкнул кто-то. – Полно квантов, дерзких и безрассудных. Но тут важно не только знание, а интуиция и выдержка.

– У нас в команде есть такой тип, – вставил третий. – Каждый раз, как что-то идёт не так – ломается. Ни смелости, ни решимости увеличить позиции.

– Шон другой, – вмешался Лентон, голос его прозвучал с холодной твердостью.

Он не любил Сергея Платонова, но разговор про очки задел за живое.

– Эти ребята… – Лентон окинул взглядом собеседников. – Сколько вы из университета? Лига Плюща, внимание, тусовки… А теперь представьте: русский ботаник, которого в школе никто не замечал, поднимается по лестнице быстрее вас.

В его словах сквозила колючая насмешка. Ему хотелось ударить больнее.

– Нужно иметь смелость заявить про восемьдесят процентов попаданий, работая между двумя MD. Слышали про аналитика, делающего работу на уровне ассоциата?

Ответа не последовало. Банкиры слишком хорошо знали: Сергею Платонову позволено то, что другим – нет. Лентон поднял бокал с самодовольной улыбкой, наслаждаясь маленькой местью тем, кто некогда косо смотрел на него из-за очков.

Но вдруг раздался голос Нельсона:

– Какая польза, если характер – дерьмо? Я не верил слухам, что он сутенёр, но сегодня убедился.

– Почему? Что случилось?

– Угрожал распространить грязь про меня, если не сделаю то, что он велел. Сказал, что раздавит. Будьте осторожны.

Под видом заботы проскользнула клевета, но даже это не сработало.

– Не люблю обсуждать тех, кого нет, – холодно отрезала Рэйчел.

Она знала истинную цель Сергея и лишь жалела о недоразумении. Мужчины почувствовали холодок и поспешили сменить тему:

– Кстати, про этот сезон…

Но её мысли были далеко. Тридцать минут назад Сергей вышел – сказал, что нужно позвонить. И не вернулся. В три ночи звонить некому. Разговор, длящийся полчаса в такой час, выглядел странно.

– Я тоже выйду ненадолго…, – тихо сказала она, поднимаясь из-за стола.

Выйдя из виски-бара, Рэйчел заметила неподалёку Сергея Платонова, погружённого в разговор по телефону. Его голос звучал мягко, но в нём сквозило что-то необычное, не похожее на обычные деловые интонации. В свете уличных фонарей лицо Сергея было озарено радостью – чистой, без примеси усталости или напряжения. Такой его вид прежде не доводилось видеть.

Почему же так хотелось остаться и подтвердить, что это не обман зрения? Казалось, в этой улыбке скрыта какая-то тайна, о которой мир не должен знать. Собравшись уйти, Рэйчел уже повернулась, как вдруг чёткие слова прорезали ночную тишину:

– Да, встретимся тебя на вокзале. А ещё пришли, пожалуйста, материалы из Гематологического общества. Нет, клинические отчёты у меня уже есть. Нужны данные, которые не были опубликованы в журнале.

Голос Сергея звучал уверенно и спокойно, но тема разговора показалась странной и неожиданной. Рэйчел замерла, почувствовав, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Зачем ему такие сведения? В этот момент звонок закончился. Сергей улыбнулся так широко, что тёплый свет от витрины бара будто стал ярче.

– Ах! Рэйчел! – в его голосе звучала неподдельная радость.

Она растерялась, потому что никогда не видела, чтобы этот человек улыбался так чисто, искренне, словно на миг исчезли все заботы.

– Думаю, пора уходить. Тебе тоже стоит. Здесь тебе нечего делать, – сказал он почти шутливо, но без намёка на сомнение.

– Мне тоже? – переспросила она, надеясь услышать объяснение.

– Чистая трата времени. Лучше поезжай домой и немного поспишь. Сейчас самый час для этого.

Не оставив Рэйчел возможности возразить, Сергей зашёл внутрь, быстро собрал вещи и мягко подтолкнул её к выходу. На улице он молча поднял руку, ловя такси. Город дремал, но редкие машины всё ещё катили по мокрому асфальту, отражая в лужах блики фонарей. С улицы тянуло прохладой и запахом бензина, смешанным с ароматом дешёвого кофе из круглосуточной забегаловки. Когда такси подъехало, Сергей открыл дверцу и бросил взгляд на часы. На лице мелькнула тень сомнения.

– Если я поеду один, ничего? Просто немного тороплюсь…

– Даже не думай. Поедем вместе. Высажу тебя по пути.

Сергей коротко кивнул водителю:

– Пенсильванский вокзал, пожалуйста.

У Рэйчел сердце кольнуло странное чувство. Вокзал? В этот час? Машина плавно тронулась, и огни ночного города потянулись за окнами, будто длинные золотистые нити.

– Куда ты едешь? – спросила она, не скрывая удивления.

– В Филадельфию. Есть дела.

– В это время? А как же работа утром?..

– Всё нормально. Побуду там пару часов и вернусь к началу дня.

Он собирался пересечь город, а может, и больше, и вернуться к рассвету, будто ночь была создана для подобных безумств. Что-то очень важное двигало им, иначе такой график выглядел бы невозможным. В памяти всплыл телефонный разговор. Рэйчел набралась смелости:

– Это из-за редкой болезни, о которой ты как-то упоминал?

Сергей удивлённо поднял брови:

– Откуда ты… Подожди, ты слышала…

– Случайно подслушала, – поспешно пояснила она, опасаясь, что он разозлится. Но в его глазах не было ни капли раздражения. Только спокойствие.

– Да, встречаюсь с человеком, который её изучает, – сказал он так просто, словно речь шла о походе за хлебом.

Рэйчел почувствовала лёгкий холодок в груди. Она знала немало богатых людей, тех, кто вращался среди влиятельных и знаменитых. Но вот так – сорваться ночью, чтобы искать лекарство от неизлечимой болезни…. Это было новым.

– Можно поехать с тобой?

Он повернул голову и посмотрел с немым вопросом: "Зачем?" Рэйчел быстро добавила:

– Думала начать проект по открытию новых имён в искусстве. Хотела бы увидеть что-то необычное, вдруг это вдохновит.

Сергей усмехнулся уголком губ:

– Только внимания тебе уделить не смогу.

– Не нужно. Просто понаблюдаю со стороны.

– Хорошо. Смотри сама.

Согласие прозвучало легко, словно он сейчас готов был выполнить любую просьбу. Лицо Сергея всё ещё светилось возбуждением. Казалось, внутри горел огонь, который невозможно погасить.

– Мне нужно кое-что просмотреть…, – тихо добавил он, и с тех пор его пальцы не отрывались от экрана смартфона. Подсвеченное синим светом лицо казалось почти нереальным, а молчаливое упорство только усиливало её доверие.

За окном проплывали тёмные улицы, редкие прохожие, блеск витрин круглосуточных магазинов. В салоне пахло табаком и затхлой тканью сидений, а где-то под приборной панелью тихо жужжал вентилятор.

Такси мягко шло по ночным дорогам, а мысли всё возвращались к одному: с кем готов встретиться человек в этот час?..

Он был из тех людей, которыми она восхищалась всю жизнь, но так и не встречала лицом к лицу. Тем, кто видит то, что другим недоступно, кто двигает мир так тихо, что никто этого не замечает.

Сердце глухо стучало, словно барабан в пустом зале. Да, Сергей Платонов оказался настоящей находкой.

***

Филадельфия. Станция Тридцатая улица.

Пять утра – редкий час, когда в зале царит не спешка, а сонная тишина. Воздух отдавал металлом и влажным камнем, лампы глухо гудели под потолком. Немногочисленные пассажиры шагали торопливо, каблуки чиркали по плитке. Легко было заметить высокого мужчину в бейсболке – стоял прямо, поворачивая голову, будто высматривая кого-то среди редкой толпы.

– Дэвид Фаунбаум?

– Сергей Платонов?

– Зови Шоном.

– Тогда называй меня Дэвид.

Фаунбаум, или Дэвид, оказался куда моложе, чем ожидалось. Годы где-то на стыке двадцати и тридцати. Рядом – веселая блондинка с мягким, открытым лицом.

– Моя невеста, Джесси, – представил он.

– А это моя подруга, Рэйчел.

– Любите МакМаффины? – Дэвид усмехнулся, тряхнув шуршащим пакетом с желтым логотипом. От него тянуло жирным теплом, маслом и запахом свежих булочек.

– Рядом есть круглосуточная закусочная, но вам же уезжать через два часа. Зачем терять время? Поедим здесь.

Возражать смысла не было… Но едва голова повернулась, как Рэйчел ожила, глаза блеснули:

– Обожаю МакМаффины! Есть с яйцом?

– Все варианты взял: Большой завтрак, печенье с беконом, сыром и яйцом, хоткейки…

– Печенье! – Рэйчел говорила так уверенно, словно не раз брала в руки эти мягкие, маслянистые лепешки.

Что ж, даже Баффет не гнушается "Макдональдсом". Почему бы принцессе не откусить фастфуда?

– Тогда идем.

Нашли тихий уголок с редкими шагами мимо, пластик холодных сидений слегка поскрипывал. Пакеты легли на столы, запах картофеля и кофе заполнил воздух. Дэвид остался стоять.

– Перед тем как начнем…. Признаюсь в одном.

Он снял кепку – голова абсолютно гладкая, кожа поблескивала под светом ламп. Контраст с молодой улыбкой резал глаз.

– Болезнь Каслмана. Четыре обострения. Химию вкачали так, что волосы все сгорели. Обычно у меня шевелюра ого-го! – нервно хохотнул.

Теперь стало ясно, зачем он примчался в этот час. Не вера в инвестора гнала его сюда. Отчаяние. Человек, у которого смерть дышит за плечом. Дэвид говорил спокойно, без лишних пауз, будто сто раз повторял эти слова:

– Первый удар – четыре года назад. Полтора года провел в больнице, лежал как труп.

Приглядевшись, можно было прочитать на теле следы войны: кожа мягкая, обвисшая, под глазами синеватые тени. Казалось, еще чуть-чуть – и почки сдадутся, и он превратится в надутый водой шар.

– Единственное лечение – ингибитор IL-6. Но мне он не помогает. Никто не ищет обходных путей, поэтому решил взяться сам. Выпускник медфака, в конце концов. Выпускник. Как и тот, кто стоял напротив. Оба ровесники, оба ищут лекарство для самих себя.

"Любопытно…" – промелькнуло в мыслях.

Сначала казалось странным совпадением. Но нет, вовсе не совпадение.

– Конечно, мы оба медики, – спокойно добавил он.

Большинство уверено: редкие болезни не поддаются лечению лишь потому, что слишком сложны. Потому что медицина не доросла. А правда в другом….

Ошибаются они. Техническая сложность тут не чудовище из кошмаров, а вполне управляемый зверь. Всё упирается в ресурсы и руки, которых катастрофически мало – даже первый шаг пока не сделан.

Стоит лишь начать исследования, и современные технологии способны родить лекарство. Тем, кто не просто прошёл школу, а кое-что в ней усвоил, это очевидно. Поэтому вместо того, чтобы опустить руки, решено сделать последнюю отчаянную попытку.

Но сейчас не время топтаться на этом мысленном перекрёстке. Часы тикают. Гулкий, раздражающий тик-так бьёт по вискам, будто отсчитывает не минуты – остаток жизни.

– Позволь мне быть первым, – голос дрогнул от спешки. – Времени почти нет. Хочу решить проблему деньгами.

– Деньгами? Мы говорим не о мелочи на карманные расходы…

– Готов. Если средства найдутся, каковы шансы отыскать лекарство за десять лет?

– Десять лет…, – слова повисли, как капли дождя на стекле.

Лицо Давида изменилось на глазах. Тепло, дремавшее в его взгляде, исчезло, уступив место суровой тени, в которой угадывалась та самая стальная решимость, что бывает у людей науки. Исследователь заговорил с инвестором.

– Всё зависит от масштаба финансирования, – голос стал сухим, будто щёлкнул выключатель. – Если запустить сразу несколько проектов, сроки можно урезать.

– Я готов вложить до пятидесяти миллиардов долларов.

– Простите?..

Глаза Давида распахнулись так, словно кто-то плеснул в них ледяной водой.

– Пятьдесят миллиардов? Что ты на Земле…

– Планирую создать частный фонд. Деньги поступят постепенно, за несколько лет.

– Ох… – Давид уставился в пол, а потом расхохотался, но смех прозвучал не весело, а надтреснуто, как старая скрипка.

– Честно? Я и не ждал пятидесяти миллиардов. Любая сумма поможет. Даже двадцатка сейчас – и завтрак обеспечен!

Как и ожидалось, он не верит. И доказать нечем – на счету пусто, ни намёка на миллиарды. Но ведь цель не в том, чтобы заставить поверить.

– Неважно. Даже если думаешь, что это теория, мне нужен ответ.

Наверняка звучит, как бред. Но времени нет.

– Если бы у тебя было пятьдесят миллиардов, реально ли создать лекарство за десять лет?

– Это… – Давид замолчал. Лицо вновь стало каменным.

Подперев подбородок, уставился в пол, будто в глубине узорчатых плиток можно найти правильный ответ. Мысли, словно тени, проносились в его взгляде. Ему, наверное, приходилось воображать подобное. Да что там – каждый, кому знакома нужда, хотя бы раз мечтал о выигрыше в лотерею. А уж человек, которому смерть дышит в затылок, тем более. Он наверняка не раз продумывал, на что пустил бы такую прорву денег.

Давид вёл исследования, бывал на конференциях, собирал крупицы знаний по капле. У него наверняка уже есть мысленный чертёж того, как сдвинуть ледник болезни с места. Нужно лишь узнать – возможно ли это в пределах десяти лет и пятидесяти миллиардов.

Он поднял взгляд. В глазах полыхнуло решимостью.

– Это возможно.

Конечно, полного ответа у него нет – и быть не может. Но если у меня есть план достать миллиарды, у Давида должен быть план их потратить.

– Сможешь прикинуть, как распределишь эти деньги?

– Хм… Придётся пояснять.

– Объясни – постараюсь понять.

– Ты ведь работал в этой сфере, Шон? Наверняка уже догадываешься….

Пауза протянулась, как резиновая лента. Давид снова опустил глаза, словно ищет силы среди пыли под ногами.

Есть что-то, что он не спешит выдать. Неловко смотреть, как человек колеблется после громких слов. Но по выражению лица ясно – торопить нельзя.

Секунды тянулись, как густой мёд. Наконец он сжал кулак, будто выжимал из себя сомнения, и произнёс:

– Чтобы добиться результата за десять лет и уложиться в пятьдесят миллиардов, есть только один путь.

Голова поднята, взгляд прямой, слова летят как сталь:

– Нужно действовать через off-label.

Если кто не понял, вне лейбла….

Глава 2

"Off-label?"

Рэйчел наклонила голову чуть набок, как любопытная птица, будто пробуя слово на вкус. В её взгляде читалось полное непонимание – термин был для неё чужим. В отличие от неё, медицинское образование подсказывало, что за этим кроется.

"Off-label" – это использование лекарства не по назначению, для целей, которых в инструкции и близко нет. Не для той болезни, ради которой его одобрили FDA, а для совершенно иной, порой неожиданной. Другими словами….

– Считаешь, лечение уже существует? – вырвалось, и взгляд упал на собеседника. Дэвид ответил хитрой, почти лисой, улыбкой.

– Точно. Возможно, лекарство уже на рынке. Мы просто пока не знаем об этом.

Мысль, о которой и не приходилось задумываться.

Не то чтобы это было невозможно. Лекарства не создаются с единственной миссией. Иногда одно средство решает проблемы в разных системах организма. Вот пример – силденафил.

Знакомое большинству под именем Viagra, это средство в 1998-м получило зелёный свет для борьбы с эректильной дисфункцией. Но к началу двухтысячных его уже применяли у младенцев с пороками сердца и лёгочными патологиями. Всё дело в механизме – расширение сосудов, позволяющее бороться с лёгочной гипертензией. Официального разрешения на это показание пришлось ждать до 2023 года, когда FDA наконец внесла его в перечень.

– Не по этикетке, значит…, – вырвалось вполголоса. Если Виагра справлялась с гипертензией, то почему бы не предположить: где-то есть препарат, который сработает и при болезни Каслмана? Нужно только найти его.

– Допустим, такая возможность есть, – слова сами сорвались с губ. – Но почему ты так уверен?

– Придётся немного объяснить, – Дэвид чуть подался вперёд. Голос стал тише, но в нём звенела сталь гипотезы. Суть сводилась к следующему:

– Болезнь Каслмана – это, по сути, поломанный переключатель в иммунной системе. На сегодня учёные нашли лишь один – Interleukin-6, IL-6. Интерлейкины – это такие сигнальные молекулы, цитокины, которые клетки шепчут друг другу, передавая команды.

– Но последние клинические исследования показали: две трети пациентов не реагируют на терапию, бьющую по IL-6, – Дэвид сцепил пальцы. – А если у этих людей дело не в IL-6? Не в цитокиновых путях вообще? Что, если работает совсем другой механизм?

Логика была ясной, как утренний иней: неисправен не один переключатель, а несколько. Просто остальные ещё не раскрыты, и, возможно, их работа не похожа на IL-6.

– Наука зациклилась на интерлейкинах и цитокинах, а шестьдесят шесть процентов больных не получают ни грамма пользы, – продолжил он. – Прогресс стоит на месте. Расширим поиск на всю иммунную систему – и шансы найти работающий препарат вырастут.

Проблема в том, что будущее уже подсказывало: Дэвид не ошибался. Ключевым было одно – как вычислить оставшиеся переключатели?

– Если хочешь охватить всю иммунную систему, круг поиска будет бесконечным. На какие пути нацелиться? – слова прозвучали сухо, как щелчок костяшек.

– Поэтому нужны препараты off-label, – уверенно бросил Дэвид.

– Что?

– Нужно сузить кандидатов, – пояснил он, глядя прямо в глаза.

Шестьдесят шесть процентов… тридцать три… горло сжалось. Такой подход казался безумием.

– Ты предлагаешь идти в обратную сторону? – прозвучало почти с недоверием.

– Именно, – в уголках губ проскользнула улыбка.

Сумасшедший.

Обычно всё начинается с теории, потом переходят к испытаниям: сначала находят причину, потом создают лекарство. А он предлагал перевернуть этот порядок.

Начать с того, что уже есть. Взять все существующие препараты, хоть как-то связанные с иммунитетом, и гнать их через тесты один за другим. Вероятность успеха? Мизерная. Но она есть.

Это было безрассудно. Нет, даже слово "безрассудно" звучало слишком мягко для того, что происходило. Но…

- Если мы хотим найти лечение в течение следующих десяти лет, у нас нет другого выхода, – произнёс Давид, и в его голосе звучала твёрдость человека, загнанного в угол.

И чертовски верно сказал. Благодаря этому методу Давид уже сумел найти второе средство против болезни Каслмана. Стоило хотя бы выслушать подробности.

- Звучит разумно, но список кандидатов… он огромен, – не выдержалось.

FDA одобрила сотни препаратов, влияющих на иммунную систему. Проверить каждый? Даже десяти лет не хватит.

- Конечно, я не собираюсь тыкать наугад. У меня есть гипотезы, я сузил список до наиболее перспективных….

- Можно взглянуть? – спросилось, почти перебивая.

- Вот, – Давид протянул лист. На нём, аккуратным почерком, выведен перечень, а первую строку перечеркнула жирная линия. Глаза сразу зацепились за этот штрих.

- Ты уже попробовал, – сорвалось прежде, чем успело остановиться.

Давид дёрнулся, а затем разразился смехом – сухим, с каким-то надломом:

- Ха-ха! Попался! Да, я стал собственной морской свиньёй!

Это было очевидно. Когда смерть дышала в лицо, хотелось схватиться за любую соломинку. Даже умолять врача о запрещённых препаратах. Но тогда сказали: "Не существует". И оставалось только гнить заживо. А Давид – другой. Даже после четырёх приступов у него хватило сил разыскивать лекарства и испытывать их на себе.

- Как ты уже догадался, начал с первого – циклоспорина. Симптомы не исчезли, но три дня приступов не было.

Циклоспорин – иммунодепрессант, который врачи применяют, чтобы органы после пересадки не отторгались. Он лишь замедлил рост дефектных клеток, но не остановил полностью.

- Возможно, дело в подавлении активации Т-клеток. Если так, значит, Т-клетки играют ключевую роль на раннем этапе кризиса.

Он пока не понимал всей картины, но знал одно: чем больше данных – тем ближе ответ.

- Повторю первый тест. Если результат подтвердится – перейду ко второму", – сказал Давид, словно обсуждал что-то обыденное, а не собственную жизнь.

- Каких побочных эффектов ждёшь?

- Понятия не имею. Главное – чтобы не убило.

Взгляд снова упал на список.

Чрезмерная активация Т-клеток: циклоспорин

Сверхэкспрессия VEGF: бевацизумаб (одобрен в 2004-м для лечения колоректального рака)

Нарушения пути mTOR: рапамицин (одобрен в 1999-м как иммунодепрессант)

В комнате повисла тишина, и даже стрекот старого кондиционера звучал как тиканье часов, отсчитывающих время, которого не было.

Всего оказалось пятнадцать кандидатов с дефектами переключателя. Список выглядел сухо-научным, словно его выдернули из учебника, но сам метод таил в себе смертельную опасность.

Тестировать препараты в неутвержденном формате – значит шагнуть в туман, где никто не знает, какие побочные эффекты подстерегают. Желудочно-кишечное кровотечение, кровоизлияние в мозг, сердечный приступ – любая из этих бед могла оборвать жизнь. Даже если выдержать первый удар, повторные дозы наверняка разорвут печень или почки на куски.

Смерть могла прийти не от болезни Каслмана, а от самого лекарства. И средство нужно было найти до того, как случится худшее.

– Это русская рулетка…, – вырвалось сквозь стиснутые зубы.

– Уместная метафора, – отозвался Давид. – Я кручу барабан, потому что, в любом случае, умру.

Это уже не медицина и не наука. Это азартная игра на грани безумия. Нажать на курок, не зная, раздастся ли выстрел.

– С таким подходом нужен не один человек – нужна группа, – вырвалось резко.

– Да, – признал Давид.

Играть в русскую рулетку в одиночку – глупость. Один участник не выдержит: шансы умереть от побочек перевешивают малую надежду найти лекарство. Тут нужна цепь людей, готовых встать на линию огня. Если первый падает, второй берет револьвер. Затем третий. И так до тех пор, пока не появится шанс на спасение.

– ….

Скулы свело от напряжения. Какая бы развращенная ни была страна в плане морали, это – край. Речь не про игру собственной жизнью. Речь про то, чтобы играть жизнями других. Значит, придется стоять перед бесконечной очередью тех, кто нажимает на курок… и перешагивать через тела, чтобы дойти до лекарства.

– Умрешь, но пожертвуешь собой ради других…. Не многие пациенты пойдут на это.

– Не обязательно.

Голос Давида прозвучал жестко, а взгляд впился, словно холодный клинок. Ни капли уступки.

– Сообщество больных само ищет такого шанса, – сказал он.

Как уже было сказано, ингибиторы IL-6 не помогают в 66% случаев. Давид был в этом числе. Его глаза медленно скользнули вниз, остановившись на сером полу. Никаких эмоций. Только твердость.

– Пациенты смотрят иначе, – произнес он, будто отрезал. – Врачи дают одну терапию. Шанс на успех – тридцать три процента. Для остальных – это смертный приговор. Завещание пишешь заранее, а потом ждешь очередного приступа на больничной койке. Жизнь, где смерть гарантирована, но день ее прихода – загадка.

Слова звучали ровно, но в этой ровности угадывалось отчаяние, выжженное до пепла. Поведение человека, давно привыкшего к тьме безысходности.

– Для таких пациентов русская рулетка – не просто игра. Это последняя возможность выжить.

Это не было жертвой ради других. Это был единственный шанс вырваться из петли.

– Правильно… так оно и есть, не так ли?

Оказавшись в этом безумии, похожем на лихорадочную азартную игру, всё вокруг перестало иметь привычные очертания. Казалось, стены кабинета дышат тревогой, а тишина давит на виски, как раскалённый металл. Перед глазами вертелась мысль: если бы в тот миг кто-то вложил в ладонь холодный, отягощённый сталью револьвер, палец без колебаний лег бы на спусковой крючок. Пусть исходом станет смерть – по крайней мере, выбор будет сделан на собственных условиях.

Умереть, ничего не предпринимая, или рискнуть в игре, где ставка – жизнь, – эти два пути разделяла пропасть. И лишение даже этой призрачной возможности казалось болью, не уступающей самой болезни.

Пациенты, стоящие на краю, мечтают о русской рулетке с отчаянной жадностью, словно о последнем глотке воздуха.

"Что делать?"

Пальцы легко отбивали ритм по бедру, будто помогая собрать в кучу разбегающиеся мысли. Пришло время принять решение, а тишина комнаты будто подталкивала к краю.

В этом не было ничего изначально задуманного. План казался простым и логичным: следовать по накатанной научной колее, строить гипотезы в лабораторной тишине, выстраивать формулы и создавать лекарство на их фундаменте. Вся эта дорога была ровной, проверенной, как мощёная улица старого города.

Всё изменил Дэвид. Он открыл второе лечение, и именно поэтому на него пал выбор. Казалось, в нём живёт редкий гений – тот, кто способен совершить прорыв, не покидая стерильных стен, среди запаха спирта и стеклянного звона пробирок. Казалось, достаточно дать ему финансирование, и появится третий способ победить болезнь.

Но ожидания рассыпались, как песок в сухой ладони. Дэвид не был гением науки. Он оказался игроком.

Его метод – это русская рулетка. Даже он сам не знает, где скрыт правильный ответ. Он приходит только тогда, когда курок уже нажат, и барабан с глухим щелчком останавливается. Что выбрать – исследования или игру?

"Если сравнивать шансы…"

Десять долгих лет учёные тщетно искали причину болезни Каслмана. Болезнь упрямо хранила свои тайны, словно насмехаясь над всеми микроскопами и пробирками мира. А русская рулетка уже принесла второе лечение. Пусть оно не помогло, но, если колесо продолжит вращаться, может появиться третье, четвёртое, пятое….

С точки зрения голой вероятности – преимущество на стороне игры. Но…

"Риск выше любой меры".

Эта игра вырывает ответы ценой человеческих жизней, перемалывая их без пощады. В сущности, это лишь обнажённая форма экспериментов на людях. Обратная реакция будет подобна взрыву.

Дэвида заклеймят убийцей, азартным игроком, использующим жизни как фишки. А тот, кто профинансирует эту игру, станет соучастником. Пятьдесят миллиардов долларов превратят в клеймо – "инвестор в убийство".

Опасно? Несомненно. Но любой инвестор знает одну простую истину: безопасных путей не существует. Риск – это не только угроза. При должной хватке он оборачивается возможностью. Чем выше риск, тем выше награда. Решение созрело, как сталь в горниле.

Нужно войти в эту игру. Прямо сейчас.

– Что? – Глаза Дэвида расширились, блеснув смесью изумления и страха. Он ожидал, что это обдумают, взвесят, возможно, откажутся. Но не рассчитывал услышать согласие.

– Я покрою все расходы на русскую рулетку.

Эти слова прозвучали тяжело, как падающий слиток на металлический стол. Цена будет чудовищной. Но в смете уже есть пункт – пятьдесят миллиардов. Однако деньги не уйдут без условий.

– Но… есть правила.

***

Между тем в голове клубились противоречивые мысли. Неожиданное появление молодого человека лет двадцати выбило почву из-под ног. Сначала встреча показалась удачей: может, судьба подкинула благодетеля? Но затем он вдруг заговорил о пятидесяти миллиардах долларов. Слишком невероятно, чтобы поверить на слово. Похоже на грубое мошенничество.

Но… а вдруг это правда? Ведь слышались смутные слухи о богатых магнатах, живущих будто в другом мире. Шанс ничтожен, конечно, но… отчаяние заставляет цепляться даже за тень надежды. Взгляд сам собой скользил по гостю, выискивая мельчайшие намёки на чудо.

Он не был обычным. Эти глаза – холодные, цепкие, будто линзы, отражающие свет, этот выверенный, резкий способ переходить к сути, отбрасывая пустую болтовню… всё это говорило о человеке, привыкшем повелевать. Может быть, о том, кто родился для власти.

Сухой смешок сорвался с губ, будто хруст льда в тишине. Чепуха. Сейчас не время строить воздушные замки. Нужно трезво оценить ситуацию. Скорее всего, он мошенник, охотящийся на отчаявшихся. Схема до боли знакомая: пообещать астрономическую сумму, дать аванс, чтобы зажечь искру надежды, а потом провернуть аферу.

Звучит логично. Но что-то не давало покоя. Для мошенника он странно неубедителен…. Да и его легенда о связях с Уолл-стрит выглядела криво. После краха репутация Уолл-стрит лежала в руинах. Зачем подчеркивать то, что вызывает только подозрение?

А может, дело во внешности? Слишком безупречный лоск, глаза – острые, настороженные, как у хищника, в каждом движении читается уверенность. Не похоже на человека, который поднялся с нуля. Скорее – на того, кто привык к высоте.

И всё же… для афериста он странно прямолинеен. Когда речь зашла о болезни, не было даже дежурного сочувствия. Пара сухих кивков – и сразу к делу. Как будто говорил: "Не трать время попусту, переходим к сути2.

Неужели просто лишён такта? Он и идеи принимал слишком легко. Любой опытный жулик играл бы осторожнее, отражал бы сомнения. А этот – наоборот: уверенность, даже готовность принять спорную теорию.

Та теория годами была предметом насмешек. Никто не воспринимал её всерьёз. И вдруг появляется человек, верящий в неё после пары минут разговора? Странно. И всё же… что-то тронуло.

Этот человек слушал. Не делал вид, а слушал. Попросил список кандидатов, который никто не решался даже открыть.

– Ты сделал это сам, я вижу.

Одной фразой он подвёл черту под годами борьбы.

– Если метод сработает, потребуется не просто помощь, а коллективная работа.

Он признавал риск.

– Я покрою все расходы.

Пообещал пройти весь путь вместе, до конца. Такого не говорил никто. Никогда. Для того, кто столько лет бился один, это значило слишком многое. И вдруг:

– Есть условие.

Слово, прозвучавшее как треск сухой ветки в тишине. Условие. Оно заставило насторожиться. Как и ожидалось… мошенник.

Мысли быстро выстраивались в порядок. Лучшее решение – оборвать разговор. Всё ясно. Но….

– Какое конкретно условие?

Любопытство вспыхнуло остро, как искра от кремня – невозможно было заглушить этот порыв.

– В этом нет ничего страшного. Просто нужно иметь равное право решать, когда задействовать определённые триггеры, – голос мужчины звучал ровно, почти мягко, но под этой гладью пряталась сталь.

– Иными словами, требуется совместная власть в принятии решений.

Всё сводилось к влиянию. К власти – а точнее, к полномочиям определять момент применения тех или иных методов лечения. Сергей покачал головой.

– Это исключено. Я сам прохожу лечение. Нельзя ставить чужое мнение на один уровень с моим.

Жизнь висела на тончайшей нити. Отдать её в руки постороннего? Немыслимо. Решения должны приниматься самостоятельно – до последнего вздоха. Но гость не дрогнул.

– Я не могу вложить деньги в проект, где моё мнение будет полностью проигнорировано. Особенно когда речь идёт о такой значительной сумме.

– Как странно ты на всё смотришь….

Голос Джесси резанул воздух, как тонкое лезвие. Она подалась вперёд, скрестив руки на груди.

– Ты серьёзно думаешь, что мы настолько наивны, чтобы поверить: кто-то вот так просто отдаст пятьдесят миллиардов? По-моему, это похоже на аферу.

Обвинение прозвучало резко, словно хлёсткая пощёчина. Но на лице мужчины – ни дрожи, ни тени раздражения. Гладкая маска невозмутимости.

– Мы отчаялись настолько, что готовы идти на безрассудство, лишь бы выжить. Но что движет тобой?

– Ты, должно быть, не знаешь, но эта болезнь уже забрала у меня дорогого человека.

Джесси сузила глаза. Голос стал колючим, как морозный иней.

– Если бы всё было так просто, каждая семья пациентов выложила бы всё своё состояние ради лекарства. Но мир так не работает.

Дэвид коснулся её плеча лёгким движением, почти невесомым – жестом, в котором звучала просьба о мире. Вернул взгляд к собеседнику.

– Я годами собирала пожертвования. Даже семьи пациентов открывают кошельки только тогда, когда есть шанс спасти близкого прямо сейчас. Никто не жертвует миллиарды ради надежды, которой уже нет.

Она произнёсла последнее спокойно, но в словах сквозила твёрдая логика, холодная, как сталь.

– Так что неудивительно, что мне кажется странным твоё желание влить такие деньги ради кого-то, кого уже не вернуть. Как бы благородно это ни выглядело.

Мужчина прервал её с внезапной жёсткостью:

– Вы неправильно поняли мои намерения.

Тон потяжелел, словно в нём неимоверно возросла гравитация.

– Речь не об альтруизме.

Эти слова заставили Джесси едва заметно моргнуть. Внутри будто что-то качнулось, сместив привычные опоры.

– Меня интересует только решение проблемы. Каким оно будет – хорошим или дурным – не важно. Главное, чтобы был результат.

***

"Этот тон с Уолл-стрит? Прямо реплики злодея", – мелькнуло в голове.

– Я хочу решить это деньгами, – мужчина произнёс коротко, как удар молотка.

Суть обнажилась: русская рулетка жизни требует капитала – огромного. Но разве можно было довериться незнакомцу, свалившемуся словно из ниоткуда?

– Извини, но поверить в это сложно.

– Да, и мне трудно верить.

– …?

– Было бы странно доверять друг другу после первого же разговора. Ты подозреваешь меня – и правильно. Но и я нахожу тебя подозрительным. Деньги пока в кармане.

В голосе звучала сухая констатация факта, за которой не угадывалось ни злости, ни оправдания. А затем последовало неожиданное:

– Поэтому предлагаю испытательный срок. Шесть месяцев.

– Что?

– Всё просто. Когда покупают машину, сначала делают тест-драйв. А это вопрос жизни и смерти – разве решение можно принимать без пробы?

Идея казалась логичной… на первый взгляд. Но означала одно: полгода Дэвид будет обязан делиться правом принимать решения о собственном лечении. Абсурд.

– Боюсь, придётся отказаться.

– Да, пожалуйста.

– Что?

– Введём систему вето.

Мужчина говорил так, словно предлагал обсудить новый сорт чая, а не судьбу человека.

– Не нравится моё предложение – накладываешь вето. Тогда и я не обязан финансировать проект. Точно так же, если твоё решение меня не устраивает, тоже отказываюсь. То, что ты борешься за жизнь, не делает меня обязанным оплачивать твой выбор. Давай проверим, насколько мы совместимы, на условиях равного права вето.

– Должен был отказаться.

Любое продолжение разговора – шаг к ловушке, расставленной умелым мошенником. И все же…

Даже при этих мыслях мозг уже лихорадочно перебирал варианты, прикидывал затраты, выгоды, возможности.

– Финансирование будет только при условии договоренностей. Не договоримся – денег не будет".

Отсутствие средств стало бы ударом, но план оставался прежним – действовать в одиночку. Терять нечего.

– Сначала скажите, сколько денег потребуется на ближайшие полгода.

Мужчина бросил взгляд на стальные часы на запястье, словно давая молчаливый знак продолжать.

Сомнения не исчезли… но решение созрело. Согласиться – хотя бы на время.

– Не стоит жадничать и сразу просить все пятьдесят миллиардов долларов.

Даже если перед ним мошенник, для начала аферы придется вложить нечто реальное. А как только эти деньги окажутся под рукой – связи можно разорвать. Достаточно осторожности – и средства, столь необходимые прямо сейчас, будут получены.

- Главная преграда – академическая среда, – начал он, наконец выговаривая то, что жгло изнутри.

- Учёные отказываются слушать всё, что выходит за рамки IL-6. Даже после того, как на последней гематологической конференции представил свои клинические результаты.

В памяти вспыхнуло то, чего никто не захотел понять: собственные опыты с циклоспорином и иммуноглобулином, три долгих дня без судорог – прямое доказательство того, что проблема кроется в гиперактивации иммунной системы. Открытие, за которое заплачено риском жизни, оказалось выброшено в мусорное ведро. Ни один светило науки не воспринял всерьёз.

- Вы неопытны, вам пока этого не понять, но у медицины всегда есть свои красные линии. Делать выводы по одному случаю – опасно.

Слова застряли в горле. Уголки губ мужчины не дрогнули. Для них он – никто. Ни профессор, ни врач, ни признанный исследователь. Лишь двадцатидевятилетний выпускник медфака, пытающийся казаться знатоком после нескольких лет учёбы. Для академического мира он – всего лишь пациент, играющий в учёного. Казалось, доказательства изменят их мнение. Но и они были сметены одним словом – "совпадение".

- Они слепо верят в существующие ответы. А когда показываю данные, твердят: тесты ошибочны.

- Значит, нет ни одного предварительного исследования, указывающего на иммунную систему как причину? – уточнил мужчина.

Ответом стала тишина. Попытка объяснить всю абсурдность и тупиковость ситуации рухнула – собеседник словно вырезал из речи даже намёк на сочувствие.

- Раз академическое сообщество таково, достать немаркированные рецепты тоже будет непросто.

Холод его голоса пробирал сильнее ветра за окном. Вопросы были сухи, как листы статистики.

- Да. Врачей, готовых помочь, почти нет.

Чтобы план ожил, нужно было сотрудничество. Даже если не для назначения самих препаратов, то хотя бы для прописанных процедур. Но играть в "русскую рулетку" с методами лечения, противоречащими общему консенсусу, никто не согласится.

- Вот почему фундаментальные исследования критически важны. Нужны доказательства за пределами IL-6. Но в академии мои взгляды никто не поддерживает. Профессора не хотят связываться, я уговаривал исследователей, но….

Ответы били в лицо ледяной правдой:

– Ты же знаешь. Болезнь Каслмана – не наш приоритет. Время, ресурсы ограничены, мы должны вкладываться туда, где польза для большего числа пациентов.

Редкость болезни делала её невидимой. Для них она стоила меньше, чем цифра в бюджете. Даже безразличие прикрывали благородными словами о спасении множества жизней. Чем больше отказов приходилось глотать, тем глубже затягивалась петля безысходности. Когда поток горечи иссяк, мужчина задал всего один вопрос:

– Сколько стоит один исследователь?

Фокус его взгляда сместился на числа.

– Примерно сто пятьдесят тысяч долларов в год… – сумма была слегка завышена. Последняя надежда на то, что он способен оплатить.

Но ответ сбил с ног.

– Предложи вдвое больше.

– …Что?

– Если не получится – втрое.

– Что…?

– Они говорят, что дело не стоит времени? Что пустая трата? Преврати это во что-то, от чего глаза загорятся. Если всё равно откажутся – значит, цифра мала.

Молчание оборвалось хриплым смешком, а потом разродилось громким смехом.

– Ха-ха-ха! Прости, но никто ещё не говорил об этом с такой наглостью.

– Я же говорил, хочу решить вопрос деньгами.

– Ха-ха… и всё-таки…

– Даже тройной суммы может не хватить, – собеседник произнёс это так спокойно, словно речь шла о покупке буханки хлеба.

Разбег составил от $150 000 до $450 000. Что было бы, если он столько был бы готов предложить. Вспыхнули бы лица десятков исследователей, когда-то отмахнувшихся от его просьб, прикрываясь холодным словом "принцип". Интересно, станут ли цепляться за этот принцип, если на стол положат в три раза больше?

Будем честными хотя бы с самими собой…. "Ни за что".

Да они сами прыгнут на этот шанс, может, даже с глупой застенчивой улыбкой. Мысль об этом наполнила грудь тихим торжеством. Будто тяжёлая стена, перегородившая путь, наконец треснула под ударом.

– Давайте дальше. Сколько нужно для фундаментальных исследований?

Сергей Платонов, всё такой же собранный, холодный, продолжал стучать пальцами по воображаемому калькулятору. Раньше это раздражало, казалось отстранённостью, но теперь… теперь этот жест воспринимался иначе. Решение проблемы упиралось в деньги. Всего лишь деньги. Впервые до конца стало ясно, какую силу это даёт.

– Сколько стоит один спусковой крючок?

Его интересовали только цифры. Ни капли эмоций. Препятствия впереди? Да хоть тысяча – всё сметёт бульдозером из денег.

– Мгновение, – пальцы сами сложились в привычный счёт, мозг торопливо искал нужные числа.

– Включая персонал, сбор образцов, аналитиков… фундаментальные исследования потребуют минимум миллион долларов. Плюс немаркированные препараты – страховка их не покроет. Это ещё прибавка. При $200 000 на пациента в год нужно хотя бы десять пациентов… Получается, минимум четыре миллиона на одно испытание.

Слова прозвучали – и сразу захотелось забрать их назад. Сумма прозвучала чудовищной. Зачем вывалил всё? Можно было назвать управляемую цифру…. Но реакция Сергея не изменилась ни на йоту.

– Тогда организую перевод четырёх миллионов в течение полугода.

Что? Ослышался? Пришлось переспросить, чувствуя, как поднимается жар в висках.

– Четыре… миллиона долларов?

– Убедишься, когда проверишь счёт.

Это казалось невероятным. Но тон у Сергея был такой, будто речь идёт о покупке пачки бумаги. И, если он прав, если эти деньги окажутся на счету… тогда какой смысл не верить? Пока внутри всё ещё кипело от растерянности, рядом заговорила Рейчел:

– Сергей, если не закончите сейчас, пропустим поезд.

Два часа. Всего два часа на встречу – и вот она подходит к концу.

– Остальное уладим письмами и звонками. Сейчас пришлёшь мне материалы по процессу рулетки. Согласен?

– Подойдёт.

Сошлись на шести месяцах сотрудничества. Если деньги придут, сомнений не останется.

– Рад был встретиться, – прозвучало искренне, почти с облегчением.

Даже если не получит ни цента… всё равно.

– Ты первый, кто не рассмеялся в лицо. Это уже стоит многого.

Рука потянулась вперёд, и Сергей ответил крепким, уверенным пожатием.

– Было приятно познакомиться.

Рука к руке – и пронзительное чувство: странная близость. Сколько знакомы? Несколько часов. А ощущение – будто старый товарищ. Причина стала ясна только теперь. Сергей… он тоже решился пойти до конца. Найти лекарство любой ценой, отбросив эмоции, не тратя силы на жалость, а только на действие.

Да, вероятность обмана оставалась. Но инстинкт кричал об обратном. Этот человек – такой же. Поэтому разговор не прервался, поэтому слова ложились легко:

– Жду возможности поработать вместе.

Глава 3

После встречи с Давидом на часах смерти произошла едва заметная перемена.

"Дата смерти: 11 марта 2023 года"

"Оставшееся время: 3 399 дней"

"Шанс выжить: 3,8%

Шанс на выживание поднялся. Цифра, что всегда стояла упрямым нулём, вдруг ожила – теперь там 3,8%. Подбородок опустился на ладонь, и мысли закружились, словно лёгкий дымок от сигареты в закрытой комнате: откуда взялись эти проценты?

"Значит, не только клинические испытания влияют…?"

Всегда казалось, что лишь участие в испытаниях способно пошевелить эти холодные цифры. Ошибка. Оказалось, есть и другие силы, что умеют дергать за невидимые нити.

"Могли бы хоть намекнуть, почему…?"

Было бы неплохо, если бы кто-то объяснил, что именно подняло вероятность с нуля до трёх процентов. Но часы смерти молчаливы и жестоки. Остаётся одно – самому сложить этот пазл.

На данный момент вырисовываются два предположения. Блокнот раскрылся с лёгким хрустом переплёта, ручка заскрипела по бумаге, оставляя строчки:

Факторы, повлиявшие на рост шанса выживания

Планирование

До недавнего времени все мысли вертелись только вокруг того, как заработать деньги, постоянно откладывая главное – разработку лекарства. Деньги были в планах. Разработка – нет.

Теперь ситуация иная. Появился каркас, пусть и хрупкий, но уже ощутимый. Всё это похоже на игру в русскую рулетку. Цена одного спуска курка – четыре миллиона долларов. Перспективные кандидаты, добравшись до стадии клинических испытаний, потребуют ещё примерно четыреста пятьдесят миллионов. Каждый шаг прописан и даже помечен ценником. Если именно эта тщательная раскладка подняла шанс на выживание….

Заметка на полях: отслеживать колебания процента после каждой корректировки плана.

Это придётся делать постоянно. Каждая встреча с Давидом будет наполнять план новыми деталями. И каждый раз нужно будет отмечать, как меняется цифра.

"Может пригодиться позже."

Если числа действительно реагируют на планирование, то те шаги, что не помогут выжить, останутся с нулём. Знать это заранее – значит выбрасывать лишнее, не теряя времени.

С этим разобрались. Теперь вторая причина.

Партнёр

Теперь рядом человек по имени Давид. Если рост шанса связан с ним…. Логика та же. Если появление нового человека не сдвинет процент – значит, бесполезен. Значит, избавляться от таких сразу. И это тоже ушло в блокнот.

После чего раскрылся альбом с пугающим названием: "Русская рулетка – список".

Лист покрыли строчки:

Русская рулетка: список методов

Гиперактивация Т-клеток: циклоспорин

Избыточная экспрессия VEGF: бевацизумаб (разрешён для лечения рака кишечника с 2004 года)

Нарушение работы пути mTOR: рапамицин (утверждён как иммуносупрессор в 1999 году)

В списке уже стоял первый кандидат – рапамицин, третья позиция. Если бы игра шла по порядку, джекпот сорвался бы на третьем выстреле.

Похоже, он остановился именно там. Дальше Дэвид не пошёл – рулетку он явно не докрутил. Видимо, был уверен, что разгадал загадку, нашёл то самое решение.

Но разве мог знать то, что известно человеку из будущего? Есть пациенты, которым не помогает даже второй курс лечения. Пациенты вроде него.

Нужен третий. Тот, о котором никто ещё не говорил.

"Может, оно здесь…?" – взгляд упал на список.

Пункты с четвёртого по пятнадцатый. Те самые спусковые крючки, которые Дэвид так и не дёрнул в своей прошлой жизни. Возможно, разгадка скрыта именно среди них. Но никто не даст гарантии. Есть и другой вариант – весь список окажется тупиком.

В таком случае придётся искать новые крючки, новые точки, способные сработать. Или выйти на другого исследователя.

"Надо проверить как можно скорее…" – другого пути нет.

Придётся тянуть спуск самому.

Пациенты уже выстроились в очередь. Осталось лишь раздобыть деньги, чтобы начать немедленно….

"Денег нет."

Один выстрел стоит четыре миллиона долларов. Все вместе – шестьдесят. До тех пор, пока не появится крупный фонд, придётся вытаскивать всё из собственного кармана.

В декабре должны поступить средства от биткоинов – около миллиона. Чтобы превратить эту сумму в шестьдесят, придётся увеличить её в шестьдесят раз. Сколько времени на это уйдёт?

Тук. Тук. Тук.

Пальцы барабанят по столу, пока мысли носятся, словно мошкара в жарком августовском воздухе. Даже с багажом будущих знаний и каплей удачи задача выглядит не по зубам.

"Опционы – не вариант…" – правила Goldman душат по рукам и ногам.

Опционы запрещены, шортить нельзя, а купленные акции обязаны пролежать не меньше тридцати дней. Нарушишь – сразу отчёт в SEC.

Вряд ли Комиссия по ценным бумагам станет придираться к мелкому аналитику… если только он вдруг не сделает х60 за пару месяцев. Тогда расследование обеспечено. А там – блокировка торгов, полный паралич.

Нет, с этим не поиграешь. Придётся действовать честно – без опционов, только ростовые акции. И при этом уложиться в двухлетний срок с шестидесятикратным приростом. И ещё, как назло, придётся снимать по четыре миллиона за раз… С таким раскладом три года минимум.

А хочется закрыть рулетку и выйти на клинические испытания уже через два. Как ни крути, как ни переворачивай – не сходится. С теми деньгами, что есть, нереально. По крайней мере, если соблюдать правила Goldman.

Остаётся один выход.

"Нужно увеличить стартовый капитал."

Если миллион превратить в шестьдесят – нужен рост в шестьдесят раз. А если раздобыть пять миллионов? Достаточно х12. Вот это уже похоже на цель, а не на безумие.

Но…

– Чёрт…, – губы срывают вздох.

Денег нет. Все вложения заморожены в крипте, кредиты выжаты до последней капли. Тот миллион, что удастся наскрести, и так окажется чудом.

В кабинете стояла тягучая тишина, прерываемая лишь приглушённым гулом кондиционера и редким щелчком клавиш. Бумаги на столе казались лишними – лишь ширма для беспокойных мыслей. Ручка царапала блокнот бессмысленными линиями, в мониторе Bloomberg мерцали графики, будто издеваясь холодным светом над тем, кто потерял нить. Вздох вырвался глубоко, с глухим эхом, будто от дна колодца: "Ха-а…".

Вроде бы пора кому-то подойти, спросить, что стряслось. Но никто не двигается. Кажется, цена за быстрый взлёт по карьерной лестнице всё ещё взимается сполна – отгороженность стеной молчаливой вражды. Ассистенты M\A, те самые, что не прощают чужих побед, держатся подальше.

Но есть один, кто не может остаться в стороне.

– Проблемы? – голос прозвучал буднично, но в нём прятался интерес.

Добби. В каждом проекте он как тень – прикован одним звеном. Судьба спутала пути так, что его заботы теперь переплетаются с чужими.

– Да так… мысли запутались, – прозвучал ответ, оброненный небрежно.

– Из-за следующего тизера?

Результаты второго, отправленного Пирсу, уже на подходе. Семь попаданий из десяти – почти безупречная статистика. Ещё одно попадание – и 80% успеха станет фактом. Пора бы выковать третий чудесный тизер, способный взорвать рынок. Но вместо этого руки бездействуют, а мысли тонут в вязком сомнении.

С его стороны беспокойство понятно.

– Что не так?

– Сложно всё… Акции точно пойдут вверх, но пользы для клиентов почти нет. Ни к слияниям, ни к поглощениям это не приведёт, а докупить дополнительные пакеты практически невозможно… Компания взлетает в небеса, а для M\A от неё ноль толку.

После этих слов взгляд скользнул по лицу собеседника. Когда-то пришлось учиться этому у бывшего агента ЦРУ, нанятого хедж-фондом для тренингов. В этой сфере это не роскошь, а оружие. На переговорах с СЕО способность выцепить ложь из мимолётной тени на лице – бесценна.

И вот сейчас на лице Сергея вспыхнуло чувство, знакомое как запах жжёного сахара – жадность. Разве единорог отдаст взмывающий в небеса актив просто так? Конечно, нет.

– Тогда… почему бы просто не купить акции напрямую? – Добби сделал ход.

Сработало.

– Есть такая мысль.

– Серьёзно?

Его глаза жадно метнулись к экрану, но документ уже был закрыт. На лице отразилось разочарование, словно у ребёнка, которому не дали конфету. Хотел выпросить бесплатный сигнал – наглец.

– Что за компания?

– Секрет.

– Не хочешь поделиться?

Конечно, хочет. Это ведь чудесная находка единорога, такая добыча манит сильнее, чем звон монет.

– Ну… – Сергей протянул слова, словно на вкус пробуя ситуацию.

Офис застыл. Ни один взгляд прямо не смотрит, но пальцы старших коллег замерли над клавиатурами. Воздух натянулся, как струна: слушают. Каждое слово впитывается жадно, словно капли воды в пустыне.

– А если попрошу рассказать – поделишься?

– Не знаю. Рассказать могу… но что с этого выйдет для меня?

Губы Добби тронула обида, словно у школьника, которому отказали в игре.

– Чего тогда спрашивать было? Словно собирался поделиться.

– Ну… если будет что-то взамен, можно подумать.

– А какой интерес?..

Пауза легла тяжёлой тенью, расползаясь по комнате. В воздухе висело напряжение, будто в кабинете вот-вот грянет гроза. Самое время открыть карты и показать единственный путь к заветной добыче.

– Информация есть, но с капиталом туго. Подкинешь денег – подумаю. Двадцать процентов от прибыли. Как вариант?

Тишина взорвалась взглядом, в котором читался немой возглас. По сути, это предложение доверить деньги. Вложить их, а взамен получить прибыль. Нечто вроде подпольного хедж-фонда. В "Голдмане" прекрасно знают, насколько надёжен расчёт. Достаточно вспомнить прежние сделки – каждая на глазах коллег. Стоило собрать их деньги и запустить механизм – и вот он, план.

Вопрос только один: клюнут ли?

Даже Добби словно застыл, не решаясь.

– То есть предлагаешь поверить на слово и отдать деньги?

Сомнений в навыках нет – совсем недавно пытался выведать мою наводку. Но вот убеждённость… другое дело. Что, если возьму деньги и исчезну? Или просто откажусь от слов? Подобные сомнения не прячут – их режут правдой.

– Слушай, ну а мы кто друг другу? Прям так и вручишь деньги? А если завтра уйду?

– Собираешься сорваться с деньгами?

– Не то чтобы, но представь: увольняюсь, и первым делом у тебя появятся подозрения. И честно? Тебе тоже не спешу слепо доверять.

– Это ещё почему? Я ж деньги даю.

– Даже если вырастим капитал и верну прибыль, кто помешает сказать, что не получил своё?

– Да я бы не стал…

– Инвестиции – дело терпеливое. Иногда ждать выхода приходится долго. А ты взбесишься: "Сбежал с моими деньгами!" Даже если оба будем правы, кого назовут мошенником? Меня.

Риски не только у инвестора – своя доля висит и на плечах управляющего.

– Так что если работать, то только по правилам. Без споров. Договор займа, чётко прописанные условия отчётов и сроки вывода средств. И нотариус, чтоб без липы.

В этом полулегальном фонде всё должно держаться на бумаге. Чёткие рамки и гарантии – щит от возможных проблем. Каждое слово сказано нарочно громче, чтобы подслушивающие в соседних углах проглотили намёк.

– Хм… чем больше думаю, тем муторнее выходит. Забей.

Фраза прозвучала с лёгкой ленцой, будто всё равно. Нет смысла давить – толку не будет.

– Что? Да подожди, почему?

– Слишком много мороки. Да и толку для твоего капитала немного.

– Ну как немного? Любая прибавка – это всё же прибавка.

Как и ожидалось, Добби дёрнулся на крючке. Пока наживка манила – сомневался. Стоило убрать – потянулся сам.

– Забудь. Болтовня всё это. Считай, не слышал.

Пара лёгких хлопков по плечу, пальцы на воротнике пальто, и шаг к двери.

– Куда собрался? Мы ещё не закончили!

– Ужин ждать не будет. Вернусь поздно.

Иногда лучше просто уйти, оставив им поле для разговоров. Пусть судачат, пусть разносят сплетни по другим отделам – хуже не будет. Скорее, наоборот. Пусть пойдут слухи, что где-то рядом собирают инвесторов для подпольного фонда. А там – посмотрим, сколько удастся поднять. Добби займётся этим. А впереди – ещё одно важное дело.

Лифт мягко скользнул вниз, двери разошлись, и в холле раздался звонкий голос:

– А, вот ты где, Шон!

Улыбка Рейчел сверкнула тёплым светом.

– Прости, не опоздала?

– Нет, только подошёл.

– Отлично. Тогда пойдём?

Столик уже ждёт в маленьком уютном ресторане за углом. Сегодня всё должно сложиться идеально. До Дня благодарения осталось совсем немного, а приглашение от принцессы так и не пришло. Значит, сегодня его придётся добыть любой ценой.

Край как надо встретиться с отцом Рейчел. Чем скорее это произойдёт, тем быстрее откроется правда о Theranoson и появится шанс перехватить деньги до того, как они уйдут инвесторам. Если провернуть всё без риска… можно будет сразу запустить собственный фонд. Настоящий, легальный хедж-фонд, а не мутную контору.

"Нет смысла ждать ещё два года."

Изначально план был простой – задержаться в Goldman на пару лет. Но после той истории с последней сделкой ситуация слегка изменилась. Репутация уже набрана – вполне приличная. Почему бы не воспользоваться этим прямо сейчас? Стоит только объявить о создании фонда и намекнуть на связь с Goldman – и инвесторы начнут интересоваться. Первым делом спросят у знакомых:

- Знаешь Сергея Платонова?

Любой, кто хоть как-то связан с Goldman, ответит утвердительно. А на вопрос, откуда знаком, расскажет про выигранные пари и точность прогнозов в самых рискованных ситуациях. Даже если полезут уточнять у других, услышат одно и то же. Этого хватит, чтобы зажечь интерес.

Кто-то решит: "Что за вред, если вложить пару миллионов на пробу?"

Вот она – настоящая сила доверия.

Даже сомнительный фонд выглядит надёжнее, когда за ним стоит реальная история успеха. Особенно если прежние инвесторы подтвердят доходность и покажут стабильный рост на счетах. Тогда разговор пойдёт не о миллионах, а о десятках миллионов.

Собирать крохи по чуть-чуть – пустая трата времени. Нужно сразу вытащить девяносто миллионов одним махом. Для этого необходимо попасть на ужин в особняке Рейчел в День благодарения. Но до праздника меньше недели, а приглашения всё нет.

- О, кстати! Дашь номер Давида? Уехала в спешке, так и не обменялась контактами с Джесси….

Рейчел произнесла это едва села за столик в ресторане. Кажется, Давид произвёл на неё впечатление. Ничего плохого. Но зацепила вторая часть её фразы.

Джесси… Та самая, что в прошлый раз с Давидом и без тени сомнений назвала мошенником. Если её подозрения дойдут до Рейчел – будет плохо.

– Конечно. А зачем тебе номер Джесси?

– У брата благотворительный вечер в конце года. Хотели пожертвовать выручку фонду Давида. Брат идею одобрил….

Если брат платит – сумма будет внушительной. Отказывать смысла нет.

Пришлось найти контакт Давида в телефоне и протянуть Рейчел.

– Надеюсь, это поможет. Они хорошие люди.

– Да, выглядели такими. Хотя вряд ли я им понравилась….

Улыбка была натянутой, специально, чтобы увидеть её реакцию на прошлые обвинения в мошенничестве.

– Думаю, дело в твоих манерах….

– Манерах?

– Если человек неожиданно разбрасывается крупными суммами, в это трудно поверить. А твоя фраза "Решу всё деньгами" звучала так, будто ты с аферы сбежал. Встреть я тебя тогда впервые – тоже бы засомневалась."

Любопытно. Она признаёт, что образ мошенника за мной тянется, и при этом оправдывает.

– А Джесси, может, просто нервничает. Свадьба на носу, дел невпроворот….

– Свадьба?

– Да. Май следующего года…"

Эти слова сбили с толку. Помолвка была известна, но, чтобы дело дошло до подготовки… Странно, учитывая состояние жениха.

– Дата не точная. Всё зависит от следующего курса лечения….

Побочные эффекты могут сорвать планы. Может, придётся лечь в больницу надолго. А может… даже до алтаря не доживёт. Всё висит на следующем лечении. Решение – тяжёлое. И среди этого хаоса приходится влезать в их жизнь. Никто не стал бы смотреть на такое с одобрением.

– Ты ведь всегда говоришь прямо…. Но верю, со временем их мнение изменится.

Что ж….

Сложно поверить в это, особенно когда характером никогда не славился.

– Держи.

Рейчел вернула телефон, улыбнувшись, но вдруг замерла на полуслове. Взгляд её застыл на экране блокировки.

– Ого…. Это случайно не….

На фоне светились строки, словно высеченные в камне: "Помни, что смерть близка. Это лучший инструмент для трудных решений. Смерть – самый сильный катализатор перемен".

Этот текст появился не просто так. Однажды довёл до белого каления приговор, звучащий каждую полночь, словно глухой стук гробовой доски. Тогда и решил поставить эти слова. Но Рейчел, увидев надпись, неожиданно расцвела яркой улыбкой.

– Это же цитата Джобса, верно?

Точно… Наша принцесса – ещё тот фанат Стива Джобса.

– Прямо в точку для Давида, не находишь?

– Серьёзно?

– Не боится смерти, а делает её топливом для перемен. Честно говоря, это впечатляет. И Давид, и ты….

Кажется, она видит в нас отблеск самого Джобса. Пожалуй, это только на руку.

– Надеюсь, ваше с ним дело завершится успехом.

Неожиданно.

– Думал, ты против.

– Почему?

– Ну, потому что это безумие. Ты и обычные корпоративные авантюры терпеть не могла, а тут игра на человеческих жизнях.

– Знаешь… всё ещё чувствую себя неуютно. Но после разговора с Давидом поняла, каково это для пациентов.

Голос её стал тише, взгляд скользнул вниз, лицо потемнело, словно облако заслонило солнце.

– Перемены не приходят, если стоять на месте. Особенно когда все прикованы к прошлому. Поэтому нужны новые взгляды, пусть даже крайние….

А потом вновь подняла глаза – и улыбка разлилась по лицу, как солнечный свет после грозы.

– Думаю, безумие не всегда плохо. В конце концов, говорят же: только безумцы, верящие, что изменят мир, и правда меняют его, да? Фраза кольнула в памяти. Где-то это уже слышалось… Ах да, старая реклама Enfl. Она так ловко обернула наш риск в красивую историю, словно завернула яд в сахарную оболочку.

Худо ли это? Вовсе нет. Но….

"С такой увлечённостью тему уже не вернуть…"

Она слишком заинтересована, чтобы переключиться на то, что действительно важно.

– Ты говорил, покроешь расходы на рулетку. Это реально?

– Сделаю реальным.

– Но ведь сумма… шестьдесят миллионов долларов. Нелегко собрать.

– Проблема не в том, чтобы собрать. Главное – успеть. За два года.

– Два года?

Чёрт… вырвалось. Мысль о сроке настолько въелась, что язык сам сдал секрет. Но ситуацию ещё можно спасти.

– Давид сейчас на грани. Ему не выдержать больше пары приступов. Максимум – один, два. Он не доживёт больше двух лет.

Его время – два года. Не больше. Если не нажать на курок до этого – смерть. Когда объяснил, почему так важны сроки, лицо Рейчел напряглось, словно закаменело.

– Если не успеем….

– Успеем.

Попробовал сгладить уголки фразой и улыбкой, но воздух стал вязким, давящим, как тёплая смола. Тень, упавшая на Рейчел, не уходила.

– Всё будет хорошо. Обязательно.

– Да…

Как ни убеждай, мрак в её взгляде не развеялся.

«Лучше бы промолчал…»

Истина известна – Давид не умрёт. Но Рейчел об этом не знает. Для неё всё звучит как приговор. Тишина висела в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Казалось, шум далёкого разговора за соседним столиком вдруг стал громче, а свет лампы над головой – ярче. Уже готов был перевести разговор на другую тему, как вдруг…

– А что, если… средства найдутся раньше? – голос Рейчел прозвучал неожиданно тихо, словно она боялась, что слова рассыплются, не успев долететь до ушей.

Лёгкая дрожь пробежала по коже.

– Если все шестьдесят миллионов долларов окажутся в распоряжении прямо сейчас… что-то изменится? – продолжила она.

В голове будто что-то щёлкнуло, мысли на миг оборвались, как оборванный провод. Сердце гулко ударило в рёбра, но дыхание удалось выровнять.

– Звучит так, словно хочешь предложить эти деньги сама, Рейчел, – произнёс как можно спокойнее. – Но как бы ты ни была находчива….

– Это поможет? – перебила она, и в глазах застыл холодный блеск решимости.

Попытка перевести всё в шутку захлебнулась – в её взгляде не было даже намёка на игру. Оставалась лишь одна причина, почему она ведёт себя так. Эти деньги у неё есть. Все шестьдесят миллионов.

И, судя по выражению лица, она готова пожертвовать их – всё зависит от моего ответа.

«Чёрт…» – мысль резанула, будто лезвие.

В голове закружились цифры, складываясь в безумные уравнения. Рейчел не из тех, кто отдаёт последнее. Значит, это свободные средства. А это значит, что реальное состояние намного больше. Двадцать четыре года. Вряд ли родители уже переписали на неё наследство. Тогда откуда?

– Только не говори, что хочешь залезть в свой трастовый фонд, Рейчел? – слова сорвались прежде, чем успел их обдумать.

Ответом стало молчание – густое, вязкое, как патока.

Трастовый фонд… Механизм, придуманный богачами, чтобы сохранить состояние, обойти налоги и закрепить власть денег на поколения вперёд. Там лежат деньги, переданные ещё дедами. Может, даже прародителями. И она действительно готова его вскрыть.

– Даже не думай об этом. Эти деньги созданы, чтобы обеспечить твоё будущее.

– Но ведь я получаю часть ежегодно…, – мягко заметила она.

– Нет, – резкий обрыв, будто удар по натянутой струне.

Лицо застыло, голос стал твёрдым, как сталь.

– Понимаю, что ситуация с Давидом ужасная. Но я видел его только вчера. Не знаю, кто он на самом деле, правду ли говорит, и даже его фонд – подлинный ли он. Поэтому и просил шесть месяцев – чтобы всё проверить. А если ты вскроешь траст ради пожертвования….

Ни в коем случае.

Стоит ей тронуть этот фонд – и тревога пройдёт по всей семье. Начнут копать, зачем понадобились такие суммы.

И даже если каждый цент достанется Давиду, а мне не перепадёт ни копейки, первым, кого поставят под подозрение, будет тот, кто свёл их. Шестьдесят миллионов обернутся девятью миллиардами проблем. Именно поэтому даже мысль попросить у Рейчел денег казалась безумием. Не собирался впутывать её и в собственный временный сбор.

Но теперь…. Она сама готова расковырять наследство ради одного взмаха ручки. По спине медленно поползла холодная струйка пота.

– Мир непредсказуем, Рейчел. Что, если в худшем случае он мошенник, с самого начала охотившийся за тобой через меня?

– Он не производил такого впечатления…, – в её голосе прозвучала тень сомнения.

– Никто не знает наверняка. Если человек, которого я представил, окажется аферистом – это ударит и по мне. Поэтому умоляю, не делай никаких пожертвований без моего ведома.

Тишина снова упала между нами, но теперь она стала тяжёлой, как свинец. Наконец Рейчел кивнула, взгляд её чуть смягчился.

– Я и не собиралась. Просто… спросила, чисто теоретически…

Неловкость повисла в воздухе, едва уловимая, но ощутимая, как холодный сквозняк. И тут….

– Ваш заказ, – голос официанта разрезал паузу, словно нож.

Он поставил тарелки на стол, и аромат свежих трав и специй поднялся в воздух, слегка притушив напряжение. Но мысли уже вертелись вокруг её оброненных слов. Каждый год…. Неужели она получает не меньше шестидесяти миллионов ежегодно? Если так, то её семья – это….

Не время в голове считать подобные вещи. Тем более нельзя показывать, что такие мысли вообще закрались.

– Поедим?

– Да.

Улыбки вышли натянутыми, словно резина на морозе, а воздух оставался густым от напряжения, как перед грозой. Всё это – последствие слишком серьёзной реакции раньше. Но стоит только извиниться – и разговор тут же вернётся к деньгам и обманщикам. Это ни к чему. Нужно повернуть беседу в другое русло, желательно лёгкое, вроде грядущих праздников. Только самому затевать эту тему не хотелось…

– Будем работать и в День благодарения?

Спасибо Рейчел – как раз тот вопрос, что нужен. Камень с души упал, и слова пошли ровнее.

– Думаю, сам день возьмём выходным. Но вряд ли дадут отдых на всё время праздников.

– А ты что собираешься делать в этот день?

Вот оно – приглашение витает в воздухе. Наконец-то. Только радость показывать нельзя. Слишком многое на кону. Недавно удалось выудить кое-что о её семье и даже предостеречь от мошенников – слова ещё свежи. Нужно быть осторожнее.

– Не знаю. Может, поброжу по городу, поищу, где индейку подают?

– Один?

– Люблю индейку. Вот и решил поискать рестораны. Их сейчас много, с праздничными блюдами.

На самом деле планы есть. Никто не собирался сидеть и ждать приглашения. Хотелось показать это… но ответ Рейчел ошарашил.

– Как здорово!

Она всплеснула ладонями, улыбка засияла, будто за окном расцвела весна.

– А давай устроим гастротур по Нью-Йорку? Составим карту мест с индейкой!

Такого поворота точно не ожидалось.

– Рейчел, тебе ведь к родителям. Если не поедешь в такой день, им может быть обидно.

– Всё нормально. Мои родители не из тех, кто обижается по пустякам.

– Может, они просто не показывают виду.

– Нет, правда. Им всё равно.

Вот она – изнанка чрезмерной доброты. Если принцесса привяжется к беспризорному другу, легко может променять королевский пир на поход по забегаловкам. Этого допустить нельзя. Если Рейчел не появится на семейном ужине, виноватым выставят именно его. Вместо расположения отца – немилость.

– Думаю, это было бы весело!

Сколько ни пытался переубедить – бесполезно. Оставался последний, неприятный козырь…

– Рейчел, никто не знает, что ждёт впереди. Эти праздники… могут стать последними.

Взгляд наполнился печалью, на лице – сдержанная боль.

– Знаю, ты волнуешься. Но всё в порядке. Я привык, мне не тяжело. Цени время с семьёй, Рейчел.

Улыбка получилась горькой – словно сильный, одинокий человек прячет трещины души.

Рейчел молчала. Несколько секунд – и появилась слабая, усталая улыбка.

– Ты прав. Я не подумала. Поеду домой.

– Мудрое решение.

Принцесса вернётся на пир – один кризис миновал. Теперь осталось другое – как сироте получить приглашение…

Но вдруг:

– Значит, в пятницу выходим на работу? Вместе со всеми?

– Наверное.

– Если всего один выходной, тем, кто далеко живёт, к семьям не успеть.

– Похоже, так.

Рейчел задавала всё новые, странные вопросы, будто нарочно обходя главное. Так и болтали, пока не закончили ужин.

Приглашения так и не последовало.

Глава 4

Вернувшись в офис, первым делом взгляд упал на стол Добби. Пусто.

Добби обычно заказывает еду на вынос и ест прямо здесь, под аккомпанемент шуршания пакетов и запаха лапши, но сегодня – ни следа. Час пролетел, а он так и не появился. Сразу стало ясно, куда подевался.

Наверняка разносит слухи о мутном фонде, который собирается запустить некий "единорог" с обещанными восемьдесят процентов успеха.

"Похоже, всё идёт по плану…"

Те, кто проявит интерес к этому фонду, скорее всего, сначала подойдут к Добби, а не напрямую. Разговор со мной – уже шаг к переговорам, а любой здравомыслящий человек сперва захочет собрать максимум информации.

Могут даже нагрузить его парой поручений: вроде "выясни, что он об этом думает" или передать намёк: "готов участвовать, если снимешь пару сомнений". Когда соберут все куски мозаики, начнут действовать.

"С Добби всё проще – он как смазка в механизме".

Пока ждал его возвращения, оставалось заняться другим – закончить расчёты, что зависли с утра.

"Рейчел… оказалась настоящей наследницей".

Так называют тех, кому досталось огромное состояние через трасты. Подозрения были, но теперь всё подтвердилось. Однако важнее другое – размер её траста. Судя по всему, траст основали ещё бабушка с дедушкой. Конечно, родители тоже могут учредить фонд, но пока учредитель жив, бенефициар не может свободно тратить деньги.

А если это наследие дедов, значит, Рейчел не единственная получательница. Когда-то она упоминала про двенадцать кузенов. Родители у всех живы, так что выходит, около двадцати человек делят этот пирог.

"Она ведь говорила – каждый год…"

Это уже деталь посерьёзнее.

Траст управляет активами предков – недвижимостью, акциями, облигациями. Если деньги приходят регулярно, значит, речь не о капитале, а о доходах – дивиденды, проценты и прочее. Этот доход делится на двадцать частей. Доля Рейчел – десятки миллионов долларов.

"А если общий поток – шестьдесят миллионов в год?"

На двадцать человек – это один и две десятых миллиарда ежегодно. В рублях это вообще безумные цифры. И это только проценты приносят такие суммы. Если так… это не просто богатая семья. Это верхушка американской элиты, возможно, первая десятка. Может, потому управляющий директор Goldman так низко кланялся?

"Нет, это уже фантазия".

Пока это больше похоже на домыслы. Нет уверенности, что траст приносит именно шестьдесят миллионов ежегодно. Возможно, Рейчел просто имеет доступ к этой сумме.

"И среди самых богатых фамилии Мосли нет".

Мосли – это фамилия отца Рейчел. Насколько известно, ни одного Мосли в топе нет. Но тут же нашёлся контраргумент:

Горло сжало, будто кто-то насыпал в него сухого песка. Слюна застряла комком, не желая двигаться. Мысль билась в висках настойчиво, как капля, падающая в пустой колодец: возможно, семья матери Рейчел – род с состоянием, которое и во сне не уместишь.

Всего лишь вероятность… но она свербела под кожей, требуя ответа.

Теперь у поездки на День благодарения в королевский дворец появилась еще одна причина. Уже не только отец Рейчел или загадки Терранота. Нужно увидеть ее мать. И, возможно, прикоснуться к тайне, которая стоит за этой женщиной. Кто знает, может, ее род куда значительнее, чем можно было предположить.

Вопрос только в том, как. Как пробить дорогу к этому чертову приглашению?

Рейчел снова вывела из равновесия.

Шестьдесят миллионов долларов. Вот так просто. Раз – и пожертвовала. Кто мог такое предсказать? Даже тот, кому на кону стоит собственная шкура, выставил себе страховку: полгода, четыре миллиона. Все по правилам. А она? Поступок без выгоды, без расчета. Чистая импульсивность.

И это не хорошая новость. От одной мысли, что это могло лишить девять миллиардов, по спине прошел холодок.

Придется действовать осторожнее. Рейчел не просто добра на словах – она из тех, кто без раздумий открывает кошелек, верит людям, тянется к ним, не проверяя, не скрывается ли под маской волк.

И это страшно. Слишком страшно. Ведь такие люди – лакомая добыча для тех, у кого нет совести. И вряд ли ее родня этого не понимает. Возможно, это паранойя… но лучше перегнуть, чем потом сидеть с пустыми руками.

Значит, без лишнего давления. Пусть все выглядит естественно. К счастью, принцесса явно привязана к своему сироте-другу. С таким сердцем, готовым расстаться с целым состоянием ради чужих нужд, она точно не оставит его одного. Нужно просто ждать и верить в это.

***

В то же время, в своем кабинете, Рейчел сидела над бумагами, но глаза то и дело соскальзывали со строк. Мысли упрямо возвращались к той улыбке – едва заметной, натянутой, как тонкая нитка, готовая вот-вот порваться. Взгляд Сергея, когда он сказал:

– Все будет хорошо, Рейчел. Проведи это время с родными.

Хорошо? Да кому он это говорит. Слова звучали мягко, но в них чувствовался привкус горечи. Человек, который еще недавно отмечал даже Чхусок вместе с ней, потому что скучал по родным. А теперь – один на чужом празднике.

– Просто собираюсь заглянуть в пару ресторанов, – бросил он.

В День благодарения все эти рестораны будут полны семьями, шумными, обнявшимися, пахнущими запеченной индейкой и горячим хлебом. А он? Один, с тарелкой, из которой пар поднимается в тишину. Картина не отпускала.

Она ведь сама не собиралась ехать домой. Ни к матери, ни к отцу. Первый праздник после развода. Выбирать, кому отдать кусочек сердца? Нет уж. Останется в Нью-Йорке, прикрывшись работой.

Но теперь…. Мысль ударила, как холодный порыв ветра:

– Может, это последний праздник….

После этих слов стало ясно – оставаться в стороне невозможно.

Мелькнула мысль:

"У Сергея Платонова когда-то тоже была семья, да только жизнь их развела?"

И всё же он говорил – ценить родителей, не воспринимать их как должное. Эти слова ударили прямо в сердце.

До этого момента казалось, что собственные размышления вполне разумны, но вдруг стало стыдно за ту детскую наивность. А что, если нынешние праздники окажутся последними, проведёнными с семьёй? Мысль об этом обожгла. Пропустить их – значило бы потом жалеть всю жизнь. Домой нужно было ехать. Обязательно.

Но образ Сергея, сидящего в одиночестве, с потухшим взглядом, никак не уходил из головы.

"Было бы здорово, если бы и он мог поехать…"

Как ни хотелось, понимание приходило одно: всё не так просто. Позвать кого-то в родовое имение – это куда больше, чем просто жест доброты.

Долго мучаясь сомнениями, Рейчел решилась хотя бы набрать брата. Прежде чем разговаривать с родителями, нужно было почувствовать его реакцию.

Гудки, короткий щелчок, и в динамике раздался знакомый голос:

– Что за случай? Ты обычно в это время не звонишь.

– Слушай, а что ты собираешься делать на День благодарения?

– Разве ты не собиралась не приезжать?

– Передумала. Как бы сложно ни было, всё-таки приеду. А ты?

– Днём дома, ночью – в клубе.

Клуб, о котором он говорил, не был чем-то простым. Это был Metropolitan Club на Пятой авеню, частное место для сильных мира сего – бизнес-элиты и политиков. Сейчас отец жил прямо там, в гостевом люксе.

– Может, заглянешь ненадолго, появишься на людях?

К подобным светским сборищам Рейчел никогда не питала симпатии, но этот раз был особенным. Среди этих людей хватало тех, кто без раздумий жертвует миллионы на благотворительные проекты. Для Сергея и Дэвида, которые отчаянно искали финансирование, это могло стать шансом.

– Думаешь, можно будет привести гостя?

– Красивые девушки у нас всегда в почёте.

– Только не совсем девушка….

Молчание. Густое, тяжёлое, как дым. Прошло несколько секунд, прежде чем брат снова заговорил:

– А разве ты не помнишь, что всегда твердит отец?

Конечно, помнила. Но он всё равно произнёс:

– Все мужчины – хищники.

Отец не верил в дружбу между мужчиной и женщиной. Вот почему Рейчел и сомневалась: не возникнет ли лишних намёков, если пригласить Сергея?

– Между нами нет никаких намёков, мы просто коллеги. Хорошо ладим, он много помогал….

Ничего романтического между ними не было. Просто дружба. Но брат, похоже, верил в другое:

– Ты забыла выпускной?

Как такое забудешь. Тогда, на выпускном балу, для всех вечер закончился бурной вечеринкой, а для неё – разочарованием. Отец пригласил её кавалера в гостиную и поинтересовался временем возвращения… пока чистил свой "Глок". А когда она вернулась домой до полуночи, услышала, как отец с сожалением произнёс:

– Маленькая Золушка осмелилась загуляться допоздна, – и снова с пистолетом в руках.

В итоге домой пришлось вернуться к десяти. Парень, который весь вечер косился на часы, сослался на недомогание и поспешил её проводить. Он был всего лишь другом, но объяснять это отцу было бесполезно.

– А тот, Винс, помнишь? – добавил брат.

Винс – первый приятель мужского пола в колледже. Отец, узнав о дружбе, пригласил его к себе, поклявшись не повторять историю выпускного. И слово сдержал. Даже мило болтал, а потом позвал Винса на охоту в закрытое поместье. Что там произошло, Рейчел так и не узнала. Только вот после той поездки Винс исчез из её жизни.

"Вот и весь шанс привести Сергея в клуб", – с досадой подумалось.

Если отец воспримет его в штыки, это ещё и ударит по проекту Сергея и Дэвида. Идея растворилась, как дым, и Рейчел осторожно перешла к другой:

– А если пригласить его к нам домой?

На другом конце снова повисла тишина. Рейчел сглотнула, прислушиваясь к этой глухой паузе….

О матери все знали одно – к чужим она относилась с недоверием. Причем так было всегда, даже собственная дочь не была исключением. Строже всех – именно мать, куда суровее отца. Тот, конечно, настороженно относился к мужчинам, но мать подозревала всех без разбора – хоть женщин, хоть мужчин.

– Он друг из "Голдмана". Раньше учился на медика, а теперь работает в финансах, занимается разработкой новых методов лечения….

Одно только имя "Голдман" звучало солидно, словно печать надежности. К тому же Сергей Платонов – человек, который когда-то готовился стать врачом, а теперь борется за лекарства для тех, кому медицина обычно бессильна помочь. Разве это не должно произвести впечатление?

Мысль казалась здравой, пока брат не разрушил иллюзии холодным голосом:

– Скажу одно: поездка в Европу.

Перед глазами тут же встал тот самый выпускной тур по Европе. Месяц с подругой, детство вместе – и все равно мать наняла частного детектива, чтобы раскопать прошлое той девочки до пра-прадеда.

– Помнишь, Кристина была твоей подругой с детского сада. И даже тогда мама проверила.

– Но это же был целый месяц! Всего лишь ужин – это другое. К тому же он просто друг….

– Еще один совет: перестань говорить "просто друг".

Щелчок. Линия оборвалась. После такого настроя рассчитывать на родителей – бессмысленно.

– Ну что ж….

Разочарование было недолгим – вдруг вспомнился клуб в университете. Совместные выезды, общие мероприятия – и мать ни разу не проверяла участников.

– Может… сработает?

Надежда окрепла. Девушка снова набрала номер, но….

"Абонент временно недоступен. Попробуйте позже…"

Холодный голос автоответчика. Палец тут же коснулся кнопки сброса. Напрасно – брат никогда не берет трубку дважды в один день.

– Попробовать завтра? – мелькнула мысль. Но и завтра гарантий нет – он редко отвечает два дня подряд.

Лучше написать.

"А если пригласить нескольких?"

Короткий вопрос мог сработать – иногда он отвечал на такое. Но минуты шли, экран оставался пустым. Взгляд застыл на телефоне, а мысли унеслись прочь.

– В таком состоянии Дэвид не выдержит еще одного приступа.

Этот мужчина врезался в память. Не из тех, кто склоняет голову перед смертью. Скорее тот, кто бросает вызов, идет против течения. Ученые, академики, врачи – он спорил с ними всеми. Ради перемен.

"Похожие притягиваются…" – промелькнуло.

В этом что-то было: Дэвид и Сергей Платонов – оба не просто болтуны с громкими идеями. Люди, готовые менять мир. И все же… такой человек может исчезнуть с лица земли из-за каких-то шестидесяти миллионов долларов. Смешная, ничтожная сумма для того, кто для многих – последняя надежда.

Власть изменить это была у Рейчел. Полмиллиарда в трасте. Еще по сорок миллионов капает ежегодно. Деньги, которые можно снять в любую минуту. Никогда не трогала их. Не было повода.

"Но осторожность – верный путь", – всплыло предупреждение Сергея. Он был прав – нельзя бросать миллионы первому встречному.

И все же… что если обманут? Разве это будет худшее, что могло случиться?

Шансы, что Дэвид искренен, выше, чем то, что он мошенник. Не то чтобы она уже решила снять деньги. Но узнать, как это делается… почему бы и нет?

– Ты когда-нибудь снимал деньги из траста?

Палец завис над экраном. Семья бы точно засыпала вопросами, узнай они. Но брат – другой. Ни разу не выдал ее секретов. Поэтому и советы всегда брались у него, прежде чем рисковать. И сейчас, наверное, стоило спросить. Решение пришло мгновенно. Сообщение отправлено.

***

– Как насчет заглянуть ко мне в гости?

Приглашение от Рейчел пришло только через три дня. Причина задержки выяснилась почти сразу.

– Я хотела позвать тебя раньше, но пришлось сначала обсудить это с семьей….

Выходило, что требовалось разрешение. И самое интересное – вся эта процедура заняла целых три дня.

"Неужели они проверяли мою биографию?" – эта мысль мелькнула сама собой.

Если Рейчел действительно из знатной семьи, подобное вовсе не казалось невозможным. А если проверка уже завершена, то теперь им наверняка известно, что денег нет и за спиной – сиротское прошлое.

"Неприятно…. Богатые люди инстинктивно держатся подальше от безродных нищих."

Смогу ли добыть нужную информацию у тех, кто, возможно, уже смотрит с предвзятостью? Эти опасения слегка ослабли после следующих слов Рейчел:

– Есть много наших ровесников, которые на праздники не смогут поехать домой. Я подумала, можно провести их вместе….

Оказалось, дело не во мне одном – она собиралась собрать компанию.

– Хорошая идея. Сколько человек придет?

– Ну… вместе с нами будет восемь….

Не так уж плохо.

– Если вставить правильные фразы, кто-нибудь обязательно заденет нужную тему.

Да и подозрения могут пасть на кого-то еще, а информация тихо окажется в руках. Но один момент все же тревожил.

– Они все из нашей группы?

– Да, пока что….

Не лучшая новость.

– А если я приглашу еще кого-то?

– Что?! – глаза Рейчел округлились от неожиданности, но она быстро взяла себя в руки, поняв, что среагировала слишком бурно.

– Ой, прости…. Просто…, – Шон никогда не говорил, что хочет кого-то звать. – А кого ты имеешь в виду?"

– Лентон жаловался, что проведет праздники один. И еще есть один старший знакомый, у которого нет планов.

– Отлично! Зови! Чем больше народу, тем веселее!

Рейчел радостно хлопнула в ладоши, будто воспитательница в детском саду, которая только что помогла одинокому ребенку найти друзей.

"Не то чтобы умение заводить друзей отсутствовало… Просто близких связей сейчас нет – по собственному выбору. Когда время взято взаймы, нет места играм в дружбу."

Однако исправлять ее заблуждение смысла не было.

"Наоборот – это может обернуться в плюс."

Принцесса, похоже, решила во что бы то ни стало окружить новыми знакомыми. Если повезет, она даже познакомит с кем-то из королевской семьи.

– Зови, сколько хочешь! Только дай знать!

– Хорошо. Спрошу у них и сообщу.

На этом разговор вроде бы закончился, но Рейчел не спешила уходить. Губы слегка подрагивали, словно она что-то недоговаривала. Однако решимости высказать все не хватало.

– Есть еще что-то?

– Ну….

Она колебалась еще немного, потом все-таки решилась.

– В тот день будет и мой брат.

– Понятно. Много слышал о нем. Рад познакомиться лично.

– Просто… у него характер… немного… похож на твой….

Это не предвещало ничего хорошего. Видимо, ее беспокоило, что может случиться столкновение.

– Постараюсь быть тактичным.

– Дело не в этом….

Рейчел снова запнулась, но потом продолжила.

– Боюсь… он может попытаться зацепить, – голос Рейчел прозвучал тише обычного, будто слова не предназначались чужим ушам.

– Меня?

– Иногда я упоминаю тебя, когда рассказываю о работе…. Но брат не любит моих друзей. Порой даже устраивает странные проверки….

Тревога в её тоне была почти ощутима, как холодок скользнувший по коже. Она явно опасалась, что кто-то попытается воспользоваться её доверием.

– Понимаю. Старшие братья часто слишком опекают сестёр.

– Всё же… – Рейчел замялась, будто подбирая слова, и наконец решилась. – Если он спросит, скажи, что мы обычные друзья. Ну, может, что проводим чуть больше времени вместе, чем с другими. Тогда он не станет чудить….

Осторожность буквально висела в воздухе. Рейчел явно чего-то ждала… или боялась. Недобрый знак. Если разговоры обо мне уже заходили, значит, где-то в голове её брата горит сигнальная лампочка. Лучше всего выглядеть самым обычным коллегой. Это, впрочем, и так в моих интересах.

– Понял. Честно говоря, в тот день всё внимание будет на приглашённых. Им и так будет не по себе среди остальных.

Рассказал ей, что не собираюсь выставлять наше знакомство напоказ. Но тревога в её взгляде никуда не исчезла.

– Вряд ли он спросит, но… если можно, не упоминай в тот день ничего про Фонд Каслмана. Ничего страшного, если случайно, но… как уже говорила, их группа решила перенаправить пожертвования в фонд Дэвида. Он ужасно любопытен и может сделать неправильные выводы….

Точно, говорила уже об этом. Рейчел собиралась поддержать Каслмана, и, хотя прямо в доверие не лезла, ходила по самому краю.

– Понял. У меня и повода нет об этом заикаться.

– Прости за странную просьбу…, – тихо добавила она и, наконец, ушла.

В висках звенела мысль: осторожность теперь – не опция, а необходимость. Под подозрением, и действовать придётся так, будто это факт. Но об этом позже. Сейчас – дела.

После разговора путь лежал прямиком в Департамент природных ресурсов. Один из тех, кого собирался звать на День благодарения, работал здесь.

– Шон! Ты чего тут? – оживлённые голоса встретили у двери.

– Неужели уже начал?

Не успел толком переступить порог, как со всех сторон налетели знакомые лица. С интересом, который и прятать не пытались: явно хотели услышать про тот самый неофициальный фонд.

– Сколько минимальный взнос?

– Сумма не важна. Главное – чтобы группа была маленькой, так проще контролировать.

– Сколько человек планируешь?

– Запиши меня!

Улыбка скользнула краем губ.

– Список пока не закрыт. Подумайте и дайте знать, если решите точно. Мне ещё юриста предупреждать.

Никаких устных обещаний. Хочешь войти – подпиши. Мест мало, кто успеет, тот и в деле.

Оставив предупреждение, двинулся к цели: Гонсалес.

Парень из тех, кто участвовал в споре на зарплаты. И, как оказалось, не простой – семья владеет шахтами в Южной Америке. Пусть третий сын, но связи дорогого стоят.

– Полмиллиона долларов, – не отрываясь от экрана, бросил Гонсалес. Так, будто речь шла о паре лишних бутылок вина. Для богача – побочный интерес.

– Нужно будет подписать – скажи.

Не предложение, а утверждение.

– Принято. Учту.

Гонсалес чуть заметно кивнул, взгляд так и не поднял – словно считал, что разговор идёт лишь ради фонда.

– Есть планы на День благодарения? – вопрос прозвучал спокойно, почти обыденно, но в тишине кабинета он резанул, как глухой щелчок замка.

Только когда открыл истинную причину визита, его глаза лениво, но всё же с интересом скользнули в сторону. Вялое выражение лица оживилось едва заметной искрой любопытства.

– Почему спрашиваешь?

– Подумал, вдруг не получится поехать к родным. Один друг пригласил к себе….

– Ладно.

Ответ вырвался так быстро, что на мгновение повисла пауза. Сердце будто неловко сбилось с ритма.

– То есть… придёшь?

– Да.

Неожиданно. Даже слишком.

В голове уже были заготовлены ответы на неприятные вопросы вроде: "Зачем звать, если мы не особо близки?" – но допроса не последовало.

Нет смысла объяснять лишнего, когда собеседнику даже неинтересно.

– Тогда считаю, что договорились. Через Bloomberg свяжусь?

– Нет, звони.

Вот это сюрприз. Для человека из семьи горнопромышленного магната – удивительная открытость. Личные контакты не раздаёт каждому встречному, а тут – пожалуйста.

– Хорошо, тогда наберу.

Кивок – и шаги понеслись прочь, по блестящему полу, отдаваясь глухим эхом.

Стоит ли попытаться сблизиться? Причина приглашения была проста – авторитет. Появиться у родителей Рейчел в компании южноамериканского магната – весомый аргумент. Тем более он явно не закрыт для общения. Почему бы не развить эту линию? Но не сейчас. Сейчас важнее другие дела.

В отделе M\A царил привычный гул: звонки, стук клавиш, чьи-то быстрые шаги. Первым делом – к Добби. Тук-тук-тук! Пальцы лупили по клавиатуре с такой скоростью, будто тот соревновался с машинкой для счета. Даже когда подошёл вплотную, не удостоил взглядом.

– Планы на праздники есть?

– Говорил же – домой поеду.

Его семья жила в Бостоне – рукой подать, съездить на день не проблема. Об этом было известно и так, но спросить стоило.

– Рейчел пригласила к себе….

Щёлк! Пальцы замерли, клавиши остались под его ладонями, будто он внезапно забыл, как дышать.

– Жаль, может, в следующий раз….

– Постой! Я смогу!

Не успел договорить, как Добби крутанулся на кресле и вцепился в рукав. Глаза блестели, словно у кота, который впервые увидел банку со сметаной.

– А семья твоя?

– Ничего, поймут. Скажу, работа.

Вот она – беспринципность сыновей. Хотя кто бы говорил….

– Значит, договорились?

– Конечно!

Был смысл тащить его с собой. У Добби язык без костей, а иногда это полезно. Пусть уж сейчас поработает на общее благо.

За время работы в Goldman успел достичь многого: сглаживать конфликты между MD, держать планку с восьмидесяти процентов успешных сделок, удивлять результатами по тизерам. Но если самому расписывать свои заслуги – будет жалко выглядеть. Коллеги тоже не заговорят. Мы все новички, и кто станет вдруг заявлять: «А знаете, Шон – особенный…»?

Никто. Чем больше поднимешь одного, тем ничтожнее почувствуют себя остальные. Если бы Рейчел сказала, вышло бы только подозрительно.

Вот в чем прелесть Добби. Этот парень участвовал во всех проектах, что приходилось вести, и, если решит похвастаться собственными успехами, ему в любом случае придется упомянуть имя. А чтобы объяснить, почему результаты выглядели столь впечатляюще, придется рассказать о проценте побед. История получится весьма убедительная.

"Теперь все ключевые фигуры под рукой."

Оставалась лишь одна проблема – осторожность брата Рейчел. Для такого случая нужен запасной план.

День благодарения подкрался неожиданно быстро. Особняк Рейчел стоял в Гринвиче, Коннектикут. С Нью-Йорка туда рукой подать – минут сорок пять на поезде, но железную дорогу использовать не пришлось.

Ровно в час дня у дома плавно затормозил длинный черный лимузин. Дверца мягко открылась, и Добби, размахивая рукой, крикнул:

– Сюда!

За его спиной, развалившись на сиденье, виднелся Гонсалес. Естественно – транспорт предоставил именно он.

В салоне длинные сиденья тянулись вдоль стен, обитые мягкой кожей, от которой тянуло легким запахом дорогого салона и полироли. Воздух был прохладен, едва уловимый аромат табака витал где-то у потолка. Пришлось устроиться рядом с Добби, оставив хозяину машины больше пространства. Так было правильно.

– Спасибо, что взял нас…, – начал разговор.

– Все равно по пути, – отрезал Гонсалес и прикрыл глаза.

Ясно – решил подремать. Не из-за усталости, а чтобы избежать пустых разговоров.

– Рейчел где? – прошептал Добби.

В ответ – лишь жест: тише, не мешать человеку спать.

Лимузин мягко скользил по улицам города, пружины гасили каждую неровность. За стеклом сменялись кварталы, неон, рекламные щиты, пока наконец серые здания не уступили место аккуратным домам с ровными газонами.

В руках блеснул экран айфона. Пробежка по цифрам:

"Еще далеко до цели."

На данный момент интерес к тайному фонду выразили двадцать восемь человек. Вроде неплохо, но в основном это младшие сотрудники, и суммы смешные – по паре тысяч долларов. Даже с учетом вложений Гонсалеса удалось собрать лишь два миллиона. В два раза больше стартового капитала, но до намеченных пяти – пропасть.

"Стоит ли поднять планку?"

Без весомых игроков вроде вице-президентов или директоров не обойтись. Но кто из них рискнет вложиться в фонд, за которым стоит младший аналитик? Слишком мало престижа. Нужно придумать повод, громкий, убедительный – как тогда, с пари.

Погруженные в мысли, вдруг услышали восторженный шепот Добби:

– Ого… Это совсем другой мир.

За окном, вместо шумных улиц, потянулись бесконечные аллеи ухоженных особняков, за каждым – кованые ворота, каменные львы, газоны, подстриженные до идеальной линии. Добби вертел головой, впитывая роскошь глазами.

– Когда я смогу жить в таком месте…, – сорвалось у него.

Гринвич – царство старых денег. Район, где селятся акулы с Уолл-стрит, когда прочно встают на ноги. Для многих это почти ритуал – купить дом здесь, доказав себе и миру успех. Когда-то и самому доводилось пройти этот путь: особняк, огромный сад, высокий забор.

"Скучаю…"

Стоило проехать еще немного – и впереди показался бы тот самый дом. Захотелось взглянуть на него снова, хотя бы мельком. Но лимузин свернул в сторону.

Скоро огромные особняки исчезли, уступив место каменным заборам, лугам и густым лесам. Настоящие богатеи прячут дома подальше от чужих глаз – среди сотен акров земли. Имение Рейчел не стало исключением. За массивными воротами дорога тянулась еще несколько минут, пока наконец среди деревьев не показался дом.

– Черт, впервые в жизни попадаю в такое место, – присвистнул водитель, впечатленный размерами и величием строения. Никто не ответил.

Добби все еще сидел с раскрытым ртом – похоже, до него только сейчас дошло, какого уровня девушка, с которой общается. Гонсалес бросил взгляд – удивление промелькнуло в глазах.

"Это явно прибавит мне веса и репутации."

Дружба с людьми такого круга говорит сама за себя.

– Приехали.

Машина замерла у парадного входа, где уже ждал мужчина. Совсем не похожий на слугу. Одет безупречно, сдержанная уверенность во взгляде, красота почти нечестная.

– Должно быть, вы друзья Рейчел. Встретил вас вместо нее – так будет проще остальным гостям, – произнес он с теплой улыбкой и протянул руку.

Брат Рейчел.

– Джерард Мосли, – представился он.

Следом пошли представления гостей:

– Энрике Гонсалес.

– Грег Лентон.

Глава 5

– Просто друзья? – слова прозвучали нарочито невинно, словно мимоходом.

Жесткая ладонь Джерарда ослабила хватку, уголки губ изогнулись в вежливой улыбке.

– Ах, Рейчел говорила, что у неё нет близких друзей. Все, по её словам, просто… друзья.

Тон был мягким, но взгляд вдруг метнулся к Гонсалесу. В этих прищуренных глазах читалась не праздная любознательность, а расчет – словно он пытался выловить крохотную искру лжи на лице собеседника.

– Ну что, идём внутрь? – предложил Джерард, и, дождавшись кивка, повёл компанию вглубь дома.

Шум шагов глухо отражался от стен. Мраморный пол холодил подошвы, пахло дорогими полиролями и тонким парфюмом, будто воздух сам щеголял в смокинге.

– Долго добирались? – началась дежурная болтовня.

– Нет, повезло, пробок почти не было….

– Правда?

– Ожидал минут сорок, а приехали ровно за двадцать семь! – отрапортовал Добби, не дав никому вставить ни слова. Его ответы били быстро и точно, словно пули по мишени. На этом фоне собственная молчаливость казалась естественной.

Мысль вернулась к словам, проскользнувшим между строк: просто друзья. Эта фраза принадлежала Рейчел. Джерард явно что-то искал среди гостей – кого-то, кто значился лишь как "просто друг". И это, конечно, не звучало безобидно. Это был сигнал: за таким человеком стоит присмотреться повнимательнее. Похоже, он пока не знает, кто именно…

Пристальный взгляд то и дело скользил то на меня, то на Гонсалеса. Двоих оставил в коротком списке, но по какому признаку – загадка.

Долго скрывать не удастся. Связь с Рейчел рано или поздно всплывёт. Но не сегодня. Сегодня важнее другое – собрать сведения. Если правда о "просто дружбе" выйдет наружу, уровень настороженности поднимется до небес, и тогда нужные слова перестанут звучать. Сегодня этого допустить нельзя.

– Вы пришли? – прозвучало впереди, словно колокольчик.

В проёме стояла Рейчел. Не строгий костюм, а белоснежное платье, мягкое, как утренний свет. Линия выреза у ключиц словно нарочно притягивала взгляд.

– Рейчел! Ты выглядишь… восхитительно!

– Ха-ха, спасибо.

– Нет, серьёзно, ты всегда красивая, но сегодня… другой уровень…. Вау….

Добби играл свою роль с таким энтузиазмом, будто на кону была премия Оскара. Взгляд мечтательный, голос сочился восторгом. Со стороны можно было решить, что он и есть тот самый близкий друг. К счастью, внимание Рейчел прочно захватил именно он, а не я. Прекрасно. Тем легче остаться в тени, сохранить маску "обычного коллеги".

– Мы последние?

– Да. Остальные прибыли раньше, чем ожидалось….

Гостиная встретила сиянием хрустальной люстры, словно сотни крошечных солнц разом вспыхнули под потолком. Мраморный пол холодил ступни, узор ковра казался слишком вычурным, а мебель – чрезмерно пышной, будто роскошь сама дошла до грани безвкусицы и не удержалась. В центре этой позолоченной сцены – женщина средних лет. Вокруг неё полукругом расселись шестеро лакеев, в золоте от лацканов до запонок. Рейчел подвела нас прямо к ней.

– Позвольте представить – моя мама.

Удивление пронзило, но не от красоты. Нет, в её лице не было той резкой яркости, что досталась детям. Похоже, красота Рейчел и её брата – отцовское наследие.

– Это Шон, Лантон и…?

– Гонсалес.

– Приятно познакомиться. Присаживайтесь.

– Для нас честь! Спасибо за приглашение, миссис Мосли!

Пока вёл себя спокойно, Добби опять разыгрывал бурю эмоций, будто вдохнул лишнюю дозу кофеина.

– Зовите меня просто Джуди.

– О, конечно, Джуди. Кстати, мистер Мосли….

– К сожалению, муж не сможет присоединиться. Вышла срочная работа….

– Отец… не придёт?

Холодная мысль кольнула в висок. Весь замысел этой встречи держался на разговоре с отцом Рейчел. Надо было вытянуть сведения о «Теранос». И вот теперь – ключевая фигура исчезает из уравнения. Что-то здесь не так.

Адвокат не из мелкой конторы не бросает День благодарения ради работы. Это не похоже на обычный форс-мажор. Может, у них разлад?..

Возможно, в их семье не всё гладко. Рейчел никогда об этом не упоминала, но близости, чтобы делиться подобным, и не было. Разочарование неприятно кольнуло, но не время было зацикливаться на этом. Сегодняшняя цель ясна – сосредоточиться на матери Рейчел.

Это тоже важная задача. Пусть надежда и выглядит наивной, но вдруг окажется, что мать Рейчел, Джуди, происходит из одной из богатейших династий Америки? Даже малейшая деталь из её прошлого станет находкой.

На первый взгляд – обыкновенная женщина. Хоть одежда и дорогая, и украшения безупречны, от неё исходила скромность. Ни следа той надменной осанки, что обычно отличает людей со старыми деньгами.

Тонкий аромат чая разлился в воздухе, когда кто-то из прислуги поставил передо мной фарфоровую чашку. Джуди улыбнулась мягко и произнесла:

– Есть и другие сорта чая. Если этот не придётся по вкусу, дайте знать.

В её голосе улавливались интонации, которые выдавали воспитание. Детство явно прошло в родовом доме. Акцент может рассказать о корнях…. Техас? Нет. Канзас? Миннесота? Исключено. Ни намёка на южное протяжное звучание или среднезападную певучесть.

– Все уже знают, но напомните – из каких вы отделов?

– Департамент природных ресурсов.

– M\A. Шон со мной, – поспешил вставить Добби, опередив мой ответ.

Джуди чуть склонила голову и с интересом уточнила:

– M\A? Любопытно. С какими отраслями обычно работаете?

– Практически со всеми, – бодро начал Добби.

– А всё-таки приоритеты есть?

– Не совсем. В инвестиционном банкинге есть деление на отраслевые группы и продуктовые. M\A – это продуктовая….

Он углубился в подробности, но лёгкий толчок локтем прервал поток.

– Ой, извините. Наверное, скучно слушать?

– Вовсе нет. Очень интересно – об этом так мало знаю. Продолжайте.

Улыбка Джуди выглядела искренней, без тени вежливого равнодушия. Она действительно слушала.

– Отраслевыми вопросами занимается Industry Group – технологии, ритейл, медиа, телеком. Продуктовые группы работают с инструментами – M\A, облигации, кредитное плечо. К примеру, если технологическая компания проводит сделку M\A, подключаются обе группы….

Добби всё говорил и говорил, а в глазах Джуди горел неподдельный интерес. Она жадно ловила каждое слово, словно эта тема имела для неё скрытое значение.

– Значит, её цепляет тема сделок? Интерес к управлению?

Но простота вопросов выдавала – практического опыта в этой сфере нет.

Минуты тянулись, разговор всё больше вращался вокруг M\A. Потом взгляд Джуди скользнул к нам с Гонсалесом:

– Вы двое не похожи на американцев….

– Моя семья из Мексики, – ответил Гонсалес спокойно.

– Мексика? Значит, учитесь в США?

При упоминании Мексики её интонации изменились – любопытство зазвучало острее.

– А вы? – её глаза обратились ко мне.

– Семья родом из России.

– Правда?

– Но переехали рано, теперь я гражданин США.

– Понятно….

На долю секунды интерес вспыхнул, когда прозвучало слово "Россия", но угас, как только речь зашла о первом поколении иммигрантов.

– Неужели она даже не проверяла досье?

Тень скуки легла на её взгляд. Она бросила короткий взгляд на изящные стрелки часов.

– Старики вроде меня только омрачат веселье. Ужин в пять. Рейчел, покажи им дом до того. Поговорим позже.

После этих слов Джуди развернулась и ушла, будто отрезала ножом. Резкий уход, но и в этом был смысл – настоящая власть не тратит время впустую.

"Всё, что хотела, узнала…" – мелькнула мысль.

Интерес Джуди сводился всего к двум темам: "отделы" и "регионы". Это походило не на проверку друзей дочери, а скорее на оценку того, кого из окружения девочки можно будет использовать в будущем.

Слишком уж живо она расспрашивала о структуре компании….

"Неужели ищет кадры?.." – закралось предположение.

Вполне возможно. Среди сотрудников Goldman нередко подбирают подходящих специалистов – через два года работы многие становятся лакомым кусочком для конкурентов. Идеальный вариант для Джуди – кто-то, связанный с её дочерью. Такой человек вызывает доверие, его проще подтянуть, воспитать, встроить в собственную систему.

Мексика, Россия… Растущие рынки. Если её интересуют эти регионы, значит, семья ведёт бизнес на глобальном уровне и замахивается на транснациональные проекты.

"Нет… Это уже лишние домыслы."

Фактов мало. Складывать из них мозаику пока рано. Сейчас главное – собрать больше информации.

– Экскурсия? Ну…. Пойдёмте, провожу, – произнесла Рейчел.

Все поднялись с диванов. Она обвела нас взглядом и слегка нахмурилась.

– А ты-то зачем? – спросила она у Джерарда.

– А почему нет?

– Тебе же экскурсия ни к чему.

– Думаешь, я пришёл ради неё?

Оба улыбались, но в улыбках сверкали стальные искры. Невидимая схватка разыгрывалась прямо на глазах. Джерард явно выискивал "того самого друга". А Рейчел делала всё, чтобы этот друг остался в тени.

– Ну, чего ждём? Веди уже.

– Хорошо, пошли.

Победил Джерард – настоял на своём, и Рейчел не смогла отказать. Экскурсия началась с библиотеки.

– Вот это да… Совсем другое ощущение, – выдохнул кто-то.

– Недавно отремонтировали…

После классической гостиной библиотека казалась воплощением современного минимализма. Если там царила величественная пышность, то здесь – чистота линий, холодный блеск стекла и металла. Полки ломились от старинных изданий – это были первые тиражи, редчайшие экземпляры. Одна эта коллекция стоила миллионы.

– Постой… Это что, Ван Гог?

– Да, подлинник.

На стенах висели шедевры, от которых веяло той самой аурой, которую невозможно подделать. Более десятка картин – каждая тянет на десятки тысяч долларов.

Внизу располагался винный погреб за стеклянной стеной, мини-кинозал, бассейн, боулинг, тренажёрка и бильярд.

После осмотра подвала мы вышли на улицу – перед глазами раскинулся мини-гольф и сверкающий на солнце открытый бассейн.

– А это что за здание?

– Гостевой дом.

– Немаленький….

– Там три спальни….

Рейчел всё время держалась рядом с девушками, ни разу не взглянув в мою сторону. Джерард же крутился неподалёку, продолжая своё негласное расследование. Пришлось раствориться между Добби и Гонсалесом, чтобы лишний раз не светиться. Даже если Рейчел вдруг посмотрит – не факт, что заметит.

– Вот это круто…. Ты знал об этом? – спросил Добби.

– Нет.

Ответ вышел рассеянным – в этот момент взгляд зацепил Джерарда, который подошёл к Рейчел.

– Кстати, Рейчел, ты говорила, что у тебя есть близкий друг из твоего отдела. А здесь никого из твоего отдела нет.

– Что?.. – Рейчел застыла, словно ледяная статуя.

В этой группе не оказалось никого из её отдела. Ближе всех к ней был лишь тот, кто пару дней работал с ней на временном проекте… но раскрывать это означало выдать себя. А соврать? Это только усугубило бы ситуацию, когда правда всё равно всплывёт. Рейчел выглядела растерянной, когда вдруг раздался бодрый голос:

– Это я.

Рядом стоял парень, с которым довелось однажды пообедать. Кажется, звали его Джим.

– Разве ты не из технарей? – прищурился Джерард.

– Сейчас да. Но во время стажировки проходил ротацию с Рейчел: техотдел, FICC и индустриалка.

Джим бодро вызвался сыграть роль "просто друга", даже не подозревая, какой клубок интриг вяжет своими словами.

– Не в прошлом году, а в этом, – добавил он с невозмутимым видом.

– Что-то с трудом верится. У нас редко новички попадают в один отдел. Мы их вообще набираем по капле…

Удача. Настоящий дымовой занавес. Джим даже не осознавал, что прикрывает и даёт время собраться.

Экскурсия по дому, впрочем, ничего особенного не принесла. Ни семейных фото, ни кубков, ни мелочей, которые намекнули бы на конкретную компанию. Но кое-что всё же удалось подметить.

Первое: в семье явно что-то не ладится. Интерьер говорил громче слов. Материны комнаты – классика, отцовские – модерн. Вместо компромисса каждый гнул своё, и, в итоге, дом напоминал чудовище, сшитое из двух чуждых миров.

И ещё странность – этот принудительный тур по дому. Одно дело – посидеть в гостиной, другое – бродить по комнатам. Да, богатство чувствовалось сразу, как только переступили порог. Но золочёные узоры на стенах ясно показали: здесь не просто обеспеченные – здесь деньги текут рекой.

Взгляды коллег к концу экскурсии изменились. В них проступил восторг, почти благоговение. Ещё немного – и слухи о несметном богатстве Рейчел разлетятся по всему "Голдману". Вряд ли она этого не понимала. Может, как раз этого мать и добивалась. Подозрение крепло: разведка талантов. Если так, за ужином наверняка проскользнёт название компании.

– Как насчёт боулинга?

Чтобы убить время, спустились в подвальный зал. Разбились на команды по полу, азартно гремели кегли, кто-то радостно кричал после удачных бросков, кто-то досадливо цокал языком.

Часы тянулись мучительно, словно издеваясь. Каждый миг казался вечностью. Но, к счастью, стрелки двигались. Наконец позвали к ужину. В столовой уже сидела хозяйка.

– Должны быть голодны. Прошу, занимайте места.

Длинный стол был накрыт на двенадцать персон. Случайности тут не было – у каждого своё имя на карточке. Даже это мелочь, но важная: расположение за столом всегда говорит о многом. Чем ближе к хозяйке – тем выше значимость.

Место оказалось почти во главе стола – рядом с Добби и Гонсалесом. По правую руку – сотрудник из розницы. Розница? Не технарь, не инвестиции. Но если его посадили так близко, значит, причина весомая.

Если Джуди и правда ищет таланты, это уже след. В памяти пробежал список богатейших семей, чьи корни в розничной торговле. Всего два имени всплыло. Оба – на вершине. Первое – Уолтоны, владельцы мировой империи супермаркетов. Номер один. Второе – чуть пониже, но всё равно в тройке лидеров….

– Мама, можно принести вино? – голос Джерарда выдернул из мыслей.

– Вино? Оно уже на столе…

– Но случай-то особый. Такое событие требует особенного вина.

Джуди подняла бровь, потом медленно кивнула. Джерард направился не к двери, а прямо сюда.

"Да ну, не может быть…" – кольнуло в груди.

Но Джерард остановился прямо напротив, положив ладонь на плечо:

– Слушай, дружище. Поможешь выбрать бутылку?

Странно. Ни словом не обмолвился за весь тур, а теперь это.

– Я в винах не разбираюсь, – выдавилось.

– Не беда. Я-то разбираюсь. Просто нужна компания.

Джерард повернулся к Рейчел, натянуто улыбнулся:

– Ты не против? Он же просто друг.

Чёрт. Он знает.

***

Пустой, гулкий коридор. Каменные стены тянулись вдаль, словно холодные ребра гиганта. Воздух отдавал сыростью и тонким запахом старого дерева, пропитанного винными испарениями. С потолка свисали тусклые лампы, редкий свет которых рвал тьму на куски.

Шаги гулко отражались от стен – тяжелые, отмеренные, будто удары маятника. Впереди двигался Джерард. Его спина казалась еще шире в этой тишине.

– Но почему ты….

– Просто так.

Ответ прозвучал сухо, обрубленно, как удар молотка о доску. Даже не ответ – отрезание разговора. За ним тянулась тишина, густая, вязкая, как смола. Ни слова больше. Только шаги.

Топ…. топ…. Пятки стучат по камню, будто кто-то отбивает хмурый ритм. Всё это казалось игрой. Холодной, расчетливой. Джерард специально тянет паузу, давит молчанием, как плитой. Проверяет выдержку, взвешивает, где дрогнет. Но откуда он узнал? Как вычислил? Вопрос жег изнутри, но удивления не было – с самого начала приходилось учитывать риск разоблачения. Даже готовиться к нему. И всё же… намек Рейчел о каком-то "испытании" многое объяснил. Теперь поведение Джерарда стало понятнее. Давление – часть игры.

В голове медленно складывались обрывки мыслей, как черепки на холодном полу.

Если это ритейл…

Среди первых десяти богатейших семей только одна связана с торговлей. Семейство Маркиз. На момент смерти они занимали третье место в США. Полтора триллиона долларов. Сумма, от которой кружится голова. И главное – на чем держится их состояние? Конфеты. Шоколад. Абсурдно просто. Люди пожимают плечами, узнав об этом: ну сколько можно заработать на сладостях? Но корпорация n\n Chocolates – это их детище. Гигант, известный всему миру.

И у него странная черта: компания полностью частная. Сто процентов акций принадлежат основателям. Ни одного цента на бирже. Для такой махины – почти безумие. Выход на рынок дал бы им миллиарды внешних вливаний. Но семейство Маркиз громогласно заявило: "Никогда не станем публичными". На этом всё. Дальше – только догадки и слухи. Секретность, доведённая до мании. Ни отчетов, ни открытых данных, ни утечек. Целая империя, укрытая за плотной завесой тайн.

Может, это и натянуто. Возможно, мысли ушли слишком далеко. Лишь несколько пунктирных связей, натянутых до предела. Но…. Есть вероятность. Пусть мизерная. Один процент. Рейчел как-то обмолвилась, что её брат работает в Вирджинии. Там же находится штаб-квартира Маркиз. Если хоть часть догадки верна… это семья, которую нельзя упустить. Ни при каких обстоятельствах.

***

Винный погреб. Проходили его раньше, мельком, во время экскурсии. Тогда взгляд скользнул по входу, и всё. Теперь Джерард ведет всё глубже, вглубь каменных недр, где воздух густеет ароматом старого вина, дерева и легкой прелости. Где-то капает вода. Каждая капля – как медленный отсчет. В конце коридора, словно тупик, одинокая дверь. Стальная, матовая, с тонкой полоской света под порогом.

"Подтверждение личности"

Щёлк! Замок отозвался глухим металлическим звуком. Дверь дрогнула.

После того как пальцы коснулись холодной панели и сканеры проверили отпечатки и сетчатку глаза, раздался ровный голос, а замок с тихим щелчком освободил дверь. Она медленно поползла в сторону, открывая проход.

– Заходи.

Сергей Платонов обернулся, уголки губ изогнулись в приветливой, но слишком уверенной улыбке.

– В это место вообще можно входить посторонним?

Вопрос повис в воздухе, как будто натянутый провод. Столь строгая охрана…. Можно ли чужаку переступить этот порог?

Джерард усмехнулся:

– Вот поэтому и привёл тебя сюда.

Он толкнул дверь чуть шире и первым переступил порог. Шаги отозвались в тишине гулким эхом. Стоило переступить границу комнаты, как всё тело напряглось. Внутри царил леденящий холод – не только от температуры, но и от ощущения, будто сам воздух пропитан опасностью. Это была оружейная.

По стенам – ровные ряды оружия, блестящего в мягком свете ламп. Каждая винтовка, каждый пистолет заняли своё место на металлических держателях, будто экспонаты музея смерти. Ни единого пробела – всё рассчитано до миллиметра. Казалось, стоит щёлкнуть пальцами, и эта комната выплюнет целую армию.

Дверь перекрыла за спиной выход с глухим звуком. Замок сомкнулся, как пасть зверя. Сергей обернулся, его взгляд скользнул по лицу с ленивым интересом. На губах – кривая ухмылка.

– Это сейф-комната. Все шесть сторон защищены пуленепробиваемым стеклом, а фильтры непрерывно очищают воздух от любых ядовитых примесей. Даже биологическое оружие здесь не страшно.

– Понятно.

– Здесь храним лучшее вино. Если когда-нибудь придётся воспользоваться этим убежищем, только тогда пригодится самый изысканный напиток.

Джерард прошёл прямо к холодильнику с вином, стоявшему среди этой стальной коллекции. Движения его были уверенными, плавными, как у человека, полностью хозяина положения.

Ноги сами понесли следом, но сдержанно – на безопасном расстоянии. Мысли метались: если выбрано именно это место, причина очевидна. Психологический приём. Хочет выбить почву из-под ног, заставить нервничать. Эмоции – первый шаг к потере контроля. Стоит дать слабину – и станет пешкой. Чтобы не сорваться, нужна информация.

Взгляд цеплялся за детали: оружие без намёка на декоративность, всё практично, функционально. Род сильный, консервативный – это многое объясняет.

Такие семьи свято чтут право на оружие. Для них ружьё – не предмет роскоши, а символ свободы. Дом, семья, собственность – всё должно защищаться своими руками. Так они верят. Страна, родившаяся из ружейного выстрела, не могла думать иначе.

И как же на это не похоже на Рейчел…. Она чужая среди своих. Белая ворона. И это плохо. Очень плохо. Ведь в таких семьях своих защищают яростно, до последнего патрона. А если кто-то посмеет показаться угрозой – считай, подписан смертный приговор.

– Подойди ближе.

Голос Джерарда прозвучал негромко, но с ноткой приказа. Он склонился над винным шкафом, при этом взгляд скользнул через плечо.

– Как говорил раньше, в винах я не разбираюсь.

– Вот как?

В его ответе зазвенела насмешка. Лёгкая, но ощутимая. Джерард слегка повернул голову, а потом, будто невзначай, обвёл взглядом оружие на стенах.

Глухой смешок сорвался с его губ:

– Не боишься, что они заряжены?

Намёк прозрачен: проверка на страх. Кто бы на его месте не боялся? Оружейная чужого человека – не то место, где можно чувствовать себя спокойно.

Не дожидаясь ответа, Джерард протянул руку к стене и снял ружьё с самым длинным стволом. Металл блеснул холодным светом.

Щёлк!

– Пусто. – Он отдёрнул затвор, демонстрируя разряженное оружие, а затем неспешно прицелился.

Дуло легко скользнуло по комнате, словно ощупывая невидимые границы, и замерло, направленное прямо в грудь.

Холодный стальной зрачок смотрел прямо в глаза. Даже зная, что магазин пуст, тело предательски сжалось.

– Ты против оружия?

Джерард не отвёл ствола. Вопрос прозвучал спокойно, но в этой тишине он звенел громче выстрела.

Началась игра вопросов и ответов. Нужно было сосредоточиться. Вопрос ведь касался не позиции, а выбора. По реакции стало понятно: собеседник уже догадался об отрицательном отношении к оружию. Это был не идеологический спор – скорее проверка на честность. Оружие всегда разделяет людей: Джерард поддерживает его, а вот сам рассказчик против. Притвориться сторонником ради расположения? Или остаться верным принципам? Любой вариант может ударить по репутации. Согласиться – значит солгать. Возразить – поставить между собой и Джерардом стену.

– Трудно ответить? – голос прозвучал мягко, но с нажимом.

– Нет, просто… не сказать, чтобы был категорически против оружия.

– То есть поддерживаешь?

– Не совсем.

– Так ни туда, ни сюда?

– Никогда не было повода брать в руки ствол, но, если жизнь прижмёт – освою без вопросов.

Ответ вышел нейтральным. Никакой идеологии – чистая прагматика. Так и должен мыслить каждый, кто стремится к успеху: политика, убеждения – всё это не приносит денег. Щёлкнул затвор. Джерард опустил ружьё. На лице скользнула едва заметная тень разочарования – не удалось поймать на слове.

– У нас в семье охота – как обряд посвящения, – сказал он, возвращая оружие на стенд.

Казалось, разговор об оружии исчерпан, но рука потянулась к другому ружью.

– Те, кто называет охоту жестокостью, просто прячутся от реальности. Такие люди каждый день покупают мясо в супермаркете. Видят аккуратный «продукт» и забывают, что это мышцы живого существа. Легче закрыть глаза на чужую смерть… Но это нельзя вычёркивать из сознания. Только убив сам, сможешь по-настоящему понять цену жизни и ответственность взрослого.

Очередная проверка. Без охоты – нет зрелости? Согласиться – значит признать себя безответственным. Спорить – нарваться на открытую конфронтацию.

– Что думаешь?

– Согласен.

– Но ведь никогда не охотился?

– Знаю, как это – когда жизнь уходит из-под пальцев. Руки в крови бывали много раз. Правда, не чтобы отнять жизнь… а, чтобы удержать.

– …?

– Медицинский диплом обязывает, знаешь ли.

– Ах да, точно, – голос Джерарда потеплел. Теперь он поверил: собеседник – просто друг, не охотник за выгодой. До этого момента сомнения оставались.

Но следующая фраза ударила прямее выстрела:

– А к Рейчел ты специально подошёл?

Взгляд потяжелел, словно навис.

– Видно было, что положение нашей семьи тебя не удивило. Значит, знал заранее.

Отпираться нельзя. Для богатых доверие – свято. Ложь – смертный грех.

– Да, знал.

– Рейчел рассказала?

– Нет. Сначала заметил, что к ней относятся по-особому в отделении. Потом услышал слухи: отец – знаменитый адвокат.

– Так ты подошёл из-за семьи?

– Мы просто оказались рядом, вот и сблизились. Про её родню узнал уже потом.

– То есть родство ни при чём?

– В дружбе деньги не мешают. Скорее плюс. Для меня – тоже.

– …Честно, – усмехнулся Джерард.

– Это единственное моё достоинство, – прозвучал ответ, заставивший его чуть вздрогнуть.

В комнате стояла тишина, натянутая, как струна. Воздух густо пропитался подозрением, словно едким дымом, от которого першит в горле. Но в этой глухой стене недоверия вдруг образовалась крошечная щель – слабая трещина, сквозь которую можно было просунуть лезвие.

– Так и думал, – проскрежетал Джерард, холодно, как сталь.

И стало ясно: время действовать. Сдвинуть замерший ход разговора можно только одним способом – неожиданностью. А неожиданность – это тоже чувство. Стоит ткнуть этим чувством, сбить его с равновесия – и Джерард неизбежно окажется в ритме, который навязан.

– Что думаешь о Рейчел? – вопрос прозвучал резко, словно выстрел.

– Не понял, – брови Сергея сошлись на переносице. – Что за вопрос?

– Вопрос простой.

– Чтобы ответ был чётким, и сам вопрос должен быть чётким. Сфера мыслей, связанных с Рейчел, широка: характер, умения, привычки, вкусы….

– Считаешь её женщиной? – прозвучало тихо, но ударило точно в цель.

Неожиданно. Это означало одно: видит соперника. И это было забавно – в консервативной семье русского мужчину рассматривают как возможного претендента на сердце. Пожалуй, они куда прогрессивнее, чем казалось.

– Да, Рейчел – женщина, – голос прозвучал ровно, спокойно.

Повисла пауза, тяжёлая, как свинец. Отрицание всё равно бы не убедило – не тот случай. Да и как отрицать очевидное? Она красива, добра, умна… и богата. Кому бы не понравилась?

– Так вот почему цепляешься за неё? – в голосе Джерарда проскользнуло презрение.

– Не цеплялся. Дружеские отношения – не более, – ответ прозвучал без нажима, словно лёгкая тень.

– Трудно в это поверить….

– Если интересует, хочу ли жениться на Рейчел ради её состояния и урвать половину, то нет, – слова лёгкие, но холодные, как осколки льда.

Джерард молчал. В его взгляде застыло недоверие, но в напряжённой атмосфере что-то дрогнуло. Лёд тронулся. Нить разговора смещалась туда, куда нужно.

– Такие заявления только усиливают подозрения, – усмехнулся он уголком губ.

– Просто ответ на вопрос, который прозвучал в тоне. Если не это имелось в виду, извинения. Чем яснее вопрос, тем яснее ответ.

– Тогда ясно спрошу: тебе нужны её деньги?

Классика. Любой богач вечно думает об одном и том же. Тут важно быть осторожным.

– Да, нужны, – слова упали, как камни в колодец.

Джерард дёрнул бровью, но уголок губ чуть дрогнул.

– Хоть честно.

– Честность – единственное достоинство, – лёгкая улыбка, почти тень.

– Ну что ж… – Джерард хрипло фыркнул, отстегнул ружьё от стены и вернул на крючок. Глухой стук металла по дереву отдался по комнате. Потом потянулся к винному шкафу, откуда хлынул мягкий аромат пробки и виноградной кожи. Извлёк две бутылки. Плечи его говорили ясно: разговор окончен.

Но для кого-то это было только начало.

– Не любопытно, зачем нужны её деньги? – голос мягкий, но с внутренним лезвием.

– Не особенно.

– Всё равно объясню. Прозрачность – в моих интересах. Эти деньги будут приумножены. В сто раз. В тысячу.

Джерард обернулся. Взгляд – как сталь, чуть прищуренный, с тенью вопроса: что за чушь?

– Через два года запустится собственный хедж-фонд. Цель – сделать его легендой. Максимальная прибыль за минимальное время. Честно? Рад бы, если бы Рейчел вложилась.

Разговор давно перестал быть допросом. Это стало предложением. Чистым, как зеркало.

– Значит, хочешь использовать её деньги?

– Никто не станет заставлять. Рейчел – взрослый человек, решает сама. И речь не об использовании – о вложении. Приумножении.

В доверии главное – последовательность. Нельзя начинать как друг, а потом открыться как финансист. Лучше сразу: финансист, который ценит её деньги. Так честнее.

– А, вот оно что. Деньги…. Всё сразу упрощается, – Джерард усмехнулся, и в этом смешке звенела сталь. – Сколько?

– Сколько стоит оборвать дружбу с Рейчел? – вопрос прозвучал почти лениво.

– Не думаю, что услышу сентиментальное: "Дружба бесценна".

А он прав. Управляющий фондом обязан знать цену всему.

– Пятьдесят миллиардов долларов.

В тишине воздух стал гуще. Джерард моргнул.

– Если подпишешь чек на пятьдесят миллиардов прямо сейчас – дружба будет считаться завершённой.

И снова тишина. На этот раз – другая. Тяжёлая, как гроза перед разрядом.

Глава 6

– Думаешь, дружба поколеблется от звонкой монеты?

– Иными словами, всё, что меньше пятидесяти миллиардов, нас не расшатает.

Пятьдесят миллиардов долларов….

Сколько дружеских отношений в этом мире не дрогнули бы под такой тяжестью?

***

Джерард чуть растерялся, но быстро собрался, глаза его стали пронзительными, словно рентген. Голос же прозвучал твёрдо, как удар молота:

– Неужели ты решил, что буду сидеть сложа руки, зная, что у тебя на уме? Поверь, сделаю так, что ты не получишь ни копейки инвестиций.

Враждебность не пряталась – хлестала в лицо, как холодный ветер.

Смех рвался наружу, но удалось удержать его глубоко внутри.

Теперь в глазах Джерарда уже не маячил образ "охотника за сестрой". Нет, теперь перед ним стоял "управляющий фондом, охотящийся за её кошельком". Вся его злость отныне будет направлена не на личное, а на деньги. Это то, что нужно: разговор не уйдёт в сторону.

– Кажется, у тебя искажённое представление о фондах. Речь не о воровстве чужих денег. Управляющий берёт лишь часть прибыли. Средняя ставка в индустрии – двадцать процентов. Клиент забирает восемьдесят, я – двадцать. Объективно львиная доля остаётся у клиента.

– То есть, взаимовыгодная пиявка?

– Мир зовёт это симбиозом.

– Гладко стелешь…

– Благодарю.

На лбу Джерарда проступила хмурая складка. Слова раздражали его, будто комары, жужжащие над ухом.

– Я не доверяю тому, кто только красиво болтает.

– Абсолютно верно. Доверие к одним словам и вложения на этой основе чаще всего заканчиваются катастрофой. Поэтому существует лишь один критерий для оценки управляющего фондом – прибыльность.

Цифры не лгут. Правда живёт только в результатах.

Джерард пытался увести разговор в сторону, ткнуть в недостатки, но попытка сдохла, даже не родившись. Всё шло по плану – никаких отвлечений, только разговор о фонде. Джерард замолчал, будто подавился словами. Хотелось укусить – да нечем. Что ж, тем лучше. Разговор больше не свернёт с нужного пути.

Но едва намечался переход к главному, как воздух пронзил визгливый звонок.

Бзззззз!

Телефон Джерарда завибрировал и запел громко, как пьяный певец в караоке. Не нужно было гадать, кто звонит.

– Да, иду. Ничего я не сделал.

Рейчел.

Бросив взгляд, Джерард скривил губы в странной усмешке:

– Договорим в другой раз.

Он сунул в руки бутылку вина, сам прихватил ещё две и двинулся прочь, в сторону столовой.

Топ, топ, топ.

Тишина осталась прежней, но воздух между шагами изменился. Стало гуще, словно кто-то наполнил коридор тяжёлыми мыслями. Шестерёнки в голове Джерарда явно крутились, скрипели, искрили. План, что он так тщательно выстраивал, рухнул с грохотом.

Первоначальная задумка была проста: проверить на надёжность. Но этот замысел был вывернут наизнанку. Всё благодаря словам Рейчел, сказанным невзначай:

– Брат не очень жалует моих друзей… иногда он придумывает для них странные испытания…

По её интонации было ясно: испытание не из лёгких. Но зачем принимать бой там, где победа невозможна? Даже если попытаться, всё решает личная прихоть Джерарда. Не понравился – считай, проиграл.

Поэтому и был выбран иной путь: изменить саму природу игры.

Ничего сложного…. Достаточно слегка изменить исходную задумку, и всё выстраивается, само собой.

Изначально проверка должна была касаться одного мерзавца, охотившегося за собственной сестрой. Но теперь мишень сменилась: перед ним оказался фондовый менеджер, прикидывающийся доброжелателем и строящий планы на кошелёк Рейчел.

Хищник, выманивающий чужие деньги сладкими обещаниями баснословной прибыли.

Задача изменилась: теперь это не тест на доверие, а проверка на обманщика.

С этой минуты единственная цель Джерарда — доказать, что Сергей Платонов жулик. Для этого придётся вскрыть его фальшивые заявления о невероятной доходности. Значит, он начнёт изучать каждую инвестицию и следить за их результатами.

По сути, это экзамен на профессионализм. Именно такой расклад и был нужен.

На первый взгляд – рискованно, но ситуация явно складывается в пользу Платонова. Простая часть впереди. Когда за плечами знания будущего и цепочка счастливых случайностей, победа почти гарантирована.

Цифры будут говорить сами за себя, лишая Джерарда возможности возразить. И главное – результаты появятся быстро. Идеальная стратегия.

Фундамент готов, но игра ещё не началась. Кнопка «Старт» пока не нажата. Что ж, тем лучше – показать всё на публике куда эффектнее.

***

А в голове Джерарда клубился густой туман. Ясно одно – во всём замешан этот тип. Но зачем? Почему? Рейчел изменилась. Словно вытащила из глубины памяти давнюю мечту, от которой когда-то отказалась, махнув рукой на художественное училище.

– Может, открыть галерею? Или создать фонд для поддержки начинающих художников…. Сейчас ведь есть возможности….

Для Джерарда это выглядело как долгожданное обретение пути после многолетних блужданий. Казалось бы, только радоваться. Но совсем недавно она собиралась увольняться, выжидая момент, чтобы положить заявление на стол. И вдруг – такой поворот за пару дней.

Слишком резкая перемена. Значит, был толчок. Не углублялся в это – странно, но не настолько, чтобы копать. Пока не услышал от неё о новом знакомом.

– Есть друг, работаем вместе в Goldman…. Раньше был студентом-медиком, теперь в финансах, хочет развивать лечение….

Холодок пробежал по спине. Слишком уж подозрительно совпало это знакомство с переменами Рейчел. Она заговорила о том, чтобы пригласить его домой. А это – шаг серьёзный, семейный. Зачем? Для неё пользы нет, одни осложнения.

А вот для него?.. Предчувствие недоброе. И тут сообщение, поставившее всё на место:

– Ты когда-нибудь снимала деньги с трастового фонда?

Рейчел отмахнулась, мол, на всякий случай. Но сомнений не осталось – к ней присосался паразит. Убрать немедленно. Только время неподходящее. Сейчас нельзя допустить даже тени скандала. Джерард стоял перед самым главным испытанием жизни – тестом на наследника. Это не обычная проверка, а экзамен, который решит судьбу.

Два дяди подумывали о выходе из бизнеса и выбирали будущего главу семейной империи. На кону оставалось двое кандидатов – мать Джерарда и он сам. Ни у одного не было большого опыта управления, но операционной деятельностью занимались профессионалы. Главная роль нового председателя – задать вектор развития.

Мать – четвёртое поколение, Джерард – пятое. Вопрос упирался в одно: стабильность или рост? Мать, много лет заседавшая в совете, олицетворяла надёжность. Но в мире, где всё меняется слишком быстро, устойчивость легко превращается в обузу. А Джерард, выросший в эпоху цифровых технологий, чувствовал современность кончиками пальцев….

Джерард был человеком с доказанной хваткой – шесть лет кропотливой работы, внушительный список достижений, и вот он уже финансовый директор. Но перед ним стояла преграда, куда труднее любой кризисной сделки – собственная молодость. Тридцать лет. Всего тридцать. Для консервативных старейшин это звучало как приговор. В их глазах возраст – гарантия мудрости, а юность всегда пахнет безрассудством.

Поэтому власть ему дали зыбкую, словно лёд весной. Разрешили строить стратегии, но последний штрих, право воплощения – только с одобрения матери. Переходная мера, как сказали. Дескать, докажет – получит всё. Но что будет, если в этот момент Рейчел сунет руку в доверительный фонд? Да, забота о её возможных финансовых и эмоциональных потерях давила, но над всем висела туча пострашнее – сам вопрос наследования. Стоит сестре оступиться – и старики зашепчут: "Пятое поколение по-прежнему не знает, как устроен жестокий мир". Их предвзятость станет аксиомой.

"Разрулить тихо. Ни мать, ни дяди не должны ничего узнать". Таков был план.

Выяснить, кто этот "просто друг", оказалось несложно. Лишь два человека вели себя так, будто фамильные миллионы для них – пыль на ботинках: Сергей Платонов и Гонсалес. И тот факт, что Рейчел упорно делала вид, будто их не замечает, только добавил уверенности.

Почему первым вызвали Сергея? Ответ лежал на поверхности. В отличие от Гонсалеса, увешанного брендами с головы до ног, Платонов выглядел сдержанно. Даже скромно. Правда, за этой простотой скрывались чересчур выразительная внешность и фигура, к которой девичьи взгляды прилипают намертво. "Значит, это ты, "просто друг"". Интуиция не подвела: именно этот мужчина впился в Рейчел, как пиявка. Казалось, одного предупреждения хватит. Ошибочка. Даже с метафорическим пистолетом у виска Сергей не дрогнул.

– Да, мне это нужно, – произнёс он спокойно. Ни намёка на попытку оправдаться.

– Пятьдесят миллиардов долларов. – И цифра легла на чистый лист так непринуждённо, словно речь шла о цене за букет роз.

Джерард – нет, он не имел таких денег. И даже если бы имел – не отдал бы. "Да и не придётся". Манжеты на его рукавах – не просто аксессуар, а умный инструмент. Каждое слово Сергея уже осело в памяти устройства. Стоит включить запись – и Рейчел услышит истинное лицо своего кавалера. Тогда связь оборвётся сама.

Проблема решена? Вроде бы. Но внутри росло беспокойство. "Он же понимает… не может не понимать". Платонов выглядел чертовски умным. Конечно, он догадывается: разговор попадёт к Рейчел. И всё же говорит вещи, которые могут похоронить его? "Значит, ему плевать на разоблачение?" Он заявил, что ему нужны инвестиции. И сказал это с такой уверенностью, что воздух будто уплотнился.

– Умножу. В сто, в тысячу раз.

Эта улыбка… дерзкая, светлая, как у человека, у которого в рукаве козырь. Видимо, план у него действительно есть. Возможно, это приманка для инвесторов. Но если он решит сыграть эту карту при матери – вот тут начнутся настоящие проблемы. Не потому, что она поверит в красивые обещания. Нет, под её мягкой оболочкой прячется сталь материнского рода. Её так просто не провести.

Опасность в другом: если Сергей начнёт дерзить, мать устроит дотошное расследование. А там всплывёт всё – и роман Рейчел, и… возможно, даже история с фондом. "Тихо не выйдет". Пора менять тактику.

С тех пор для Джерарда существовала лишь одна цель: доказать всем, что всё под контролем, что внимание его остро, а разум холоден. Мать должна увидеть – подозрительную фигуру, приближающуюся к Рейчел, заметил он раньше всех. И, конечно, настало время показать, что наследник готов к любым поворотам, умеет действовать хладнокровно и точно.

Столовая встретила мягким светом люстр и тихим звоном приборов. Джерард шагнул к матери, держа в руках бутылку вина, холодную, как зимнее утро. На тёмной этикетке золотом переливались буквы редкого урожая.

– Подойдёт ли это? – спросил он спокойно.

Вино из закрытого сейфа. Каждая бутылка там – как драгоценность. Этот жест должен был сказать больше слов: Сергей Платонов был отведён в комнату с сейфом. Прозрачный намёк, понятный без объяснений.

– Отличный выбор, – губы матери тронула улыбка, тёплая на вид, но в её блеске таилась холодная настороженность. И этот блеск был направлен на Сергея. – Прошу, присаживайтесь. Наверное, вы устали. Как всегда: мягкость в голосе, но за ней скрытый расчет. Джерард понял — сигнал получен. Осталось только одно: когда Сергей попробует перетянуть симпатии матери, нанести удар точно и бесшумно, как это делает настоящий наследник.

– Раньше вы говорили, что в сделках слияний и поглощений главное – опыт? – голос матери прозвучал негромко, но чётко, словно лезвие.

Разговор пошёл о том, что было больной темой: M\A. Джерард уже несколько месяцев толкал идею агрессивных поглощений, чтобы расширить влияние семьи, но мать сомневалась. Может, именно поэтому она пригласила коллег Рейчел: послушать чужое мнение, сверить, как врач проверяет диагноз.

Но вот досада – Сергей работает в отделе слияний и поглощений. Если он скажет что-то убедительное, атака на него станет куда сложнее. Однако тот сидел молча, будто разговор его вовсе не касался.

Ответил громогласный Лентон – мужчина с тяжёлым голосом и заразительным смехом. Его слова резали тишину, как нож:

– Всё решает рост ценности компании после сделки. Но чаще бывает наоборот: семьдесят процентов сделок оборачиваются убытками! Всё из-за переоценённых синергий или ошибок в расчётах времени. Возьмите AOL и Time Warner – крупнейшее слияние в истории, а через пару месяцев лопнул доткомовский пузырь, и они потеряли миллиарды. Культуры компаний не совпали, началась внутренняя анархия, и на кризис они оказались глухи….

Сергей оставался недвижимым, резал мясо тонким ножом, будто этот спор не стоил и медного гроша. Но Джерард чутко следил за каждым его движением.

"Ждёт момента…" – вспыхнула мысль.

Стоило Сергею открыть рот, Джерард был готов вонзить ледяные вопросы, лишить опоры, заставить споткнуться. Он сорвёт аплодисменты, которые тот так жаждет. Но пока соперник молчал. Лишь Лентон всё гремел, словно барабан на ярмарке.

– На самом деле, большинство сделок рушатся на стадии due diligence. Успех – меньше десяти процентов. В лучшем случае тридцать.

– Очень низкий процент, – заметила мать сухо.

– Ха-ха! Не всегда! Вот тизер, над которым я тружусь, – там вероятность восемьдесят процентов!

– Восемьдесят? – в её голосе проскользнула живая искра.

Словно запах свежего хлеба в утренней булочной, этот интерес был ощутим.

– В три раза выше нормы…. Впечатляет.

Она клюнула. Джерард напрягся, чувствовал, как натягивается струна внутри. Сейчас решающий миг. Всё нутро подсказывало – вот-вот Сергей двинется в центр внимания.

Но тот лишь жевал мясо, не спеша. Никакой торопливости, только размеренный ритм движений.

– В чём секрет? – не отставала мать.

– Опыт, разумеется. С правильными знаниями и подходом успех приходит сам, – ответил Лентон, а потом вдруг повернул голову к Сергею. – Впрочем, это лучше спросить у нашего друга.

Взгляд матери скользнул за его плечо, и остановился на Сергее.

"Чёрт…. Подставили!" – холодно обожгла мысль.

Всё стало ясно. Лентон был лишь разминкой. Джерард должен был перехватить ход беседы ещё в начале, а он позволил словам течь мимо, как воде. Теперь момент упущен. Мать уже в игре, и свет софитов медленно ползёт к Сергею.

– Вот этот человек – настоящий единорог Goldman! – голос Лантона зазвенел, будто медь. – Эксперт с рекордным показателем – восемьдесят процентов! Настоящий творец чудес!

Разговор тек спокойно, словно по заранее проложенному руслу.

– Единорог? – голос Джимма прозвучал с лёгкой насмешкой, но в нём пряталось любопытство.

Добби, переполненный азартом, даже подался вперёд, стукнув пальцами по столу:

– Этот парень угадывает восемь сделок из десяти! Восемьдесят процентов попаданий, понимаете?! Вот почему его так и прозвали. Не раз, не два – а дважды закрепилось!

Восемьдесят процентов.

Любому такое число показалось бы бредом. Легко отмахнуться, легко назвать сказкой.

И вот, как по нотам, вмешался Джерард:

– Восемьдесят? С трудом верится.

Он клюнул. Всё шло, как было задумано.

– По правде говоря, звучит как развод, – продолжил Джерард, прищурившись.

С этого момента тест на афериста начался по-настоящему. Взгляд Джерарда прилип, словно игла компаса, – ждал оправданий. Но защищаться никто не собирался.

Добби, не сбавляя пыла, гремел дальше:

– Вот именно! В среднем по индустрии – десять, ну тридцать процентов потолок. А восемьдесят?! Это ж вопиющая фантастика! Когда он впервые заявил такое, все смеялись! Игнорировали напрочь! Но потом нашёлся один, кто решил проверить. Легендарный MD из Goldman, по имени Пирс. Его прозвали "Король лич" – он никогда не проигрывал переговоров!

Голос Добби хлестал, как кнут, с каждой фразой громче. Казалось, слова звенят в воздухе, как монеты, упавшие на мрамор. История даже для героя рассказа звучала, как миф. Нахальный новичок, хвастающийся чудовищной точностью. Слух доходит до акулы рынка. Появляется спор. Но на этом всё не кончилось – в дело влезает ещё один титулованный хищник. Политические игры, интриги, ставки. Простой пари превратилось в сражение титанов. Мелкие клерки из Goldman метались, выбирая лагерь. Большинство, разумеется, ставило на поражение дерзкого новичка. Логично – кто поверит в восемьдесят процентов? И тут случился переворот.

– Компании, про которые он говорил, что готовят IPO? Все три действительно готовились! – Добби сделал ударение на каждом слове, словно вбивая гвозди в крышку саркофага сомнений. – Это было засекречено, но он предсказал!

– Совпадение, – скептически буркнул Джерард.

– Так думали и мы! Но три из десяти – это уже тридцать процентов! И это были самые невероятные кандидаты! Никто не верил, что они пойдут на IPO, а он выбрал именно их!

– А если у него был инсайд? – Джерард прищурился.

Вот оно – сердце проверки. Суть любой аферы в том, чтобы найти механизм. Разоблачи фокус – и магия исчезнет. Останется лишь голая правда: перед тобой мошенник. Первое обвинение Джерарда было простым, но бьющим в цель:

– Внутренняя информация.

Иными словами, новичок заранее получил ответы, а теперь выдаёт их за собственные гениальные догадки. Добби аж хлопнул в ладони:

– Точно! Мы тоже так думали! Но потом он предсказал слияния и поглощения!

– А это тоже может сказать информатор, – не сдавался Джерард.

В комнате висел густой запах дорогого кофе и лёгкий аромат парфюма, словно воздух был напоён обещаниями и сомнениями одновременно. Добби размахивал руками так, что его наручные часы сверкали в свете люстры, и голос его звучал с таким азартом, будто он рассказывал о чуде:

– Представляете, всё выглядело логично, мы тоже были уверены…. А потом происходит полное безумие! Компания, на которую он указал, выпускает препарат, одобренный FDA! И угадайте, что? Это был тот самый препарат, от которого они уже отказались! Они готовились продать бизнес, а он взял и предсказал!

Слова Добби словно выстрелили в тишину. Первое подозрение Джерарда – инсайдерская информация – в один миг рассыпалось, как карточный домик.

Добби продолжал увлечённо жестикулировать, а Джерард на миг замолчал. Лицо его оставалось холодным, но в глазах вспыхнул новый огонь. Вторая атака последовала с точностью хирурга:

– Не кажется ли вам, что всё это… слегка приукрашено?

Вопрос прозвучал как выстрел из-под полы. Суть обвинения была проста: будто новенький использует сообщников для вброса ложной информации.

– Приукрашено?! – Добби будто поперхнулся. В глазах на миг мелькнула злость, но тут же уступила место уверенности. Он резко повернулся к остальным, сидевшим за столом, и голос его стал твёрдым:

– Вы же всё видели, правда? Спросите их. У каждого в Goldman была копия тизера! Все проверяли, сверяли данные по мере выхода результатов – как в бинго играли!

Гул согласных кивков прокатился по столу. Лица собравшихся выражали одно – да, это правда. Джерард замолк, его губы на миг напряглись, словно от сдерживаемого раздражения. И вдруг в разговор вмешался мягкий, но холодно-рассудочный голос.

– Какой в этом принцип?

Все взгляды устремились к женщине с безупречной осанкой – Джуди, матери Рейчел. Улыбка на её лице была тёплой, но в глазах прятался ледяной расчёт.

– Есть вещи, в которые трудно поверить, – продолжила она, глядя на сына. – Но разве не лучше сначала проверить факты, чем сразу отбрасывать их?

Тонкие пальцы Джуди легко скользнули по бокалу, и в воздухе будто повисла едва уловимая угроза. На поверхности – забота, но под ней скрывался стальной каркас.

– Как удалось сделать такие прогнозы? – теперь вопрос был обращён прямо к новичку. Взгляд Джуди был внимателен до пронзительности, словно она собирала в голове пазл, вытаскивая из слов Добби только то, что можно проверить.

Настал момент выйти на свет.

– Всё сводилось к поиску закономерностей, – голос прозвучал уверенно, но внутри скользнула тень напряжения. – Основная проблема фармацевтической отрасли – истечение патентов. Я анализировал сроки, предугадывал ходы компаний в поиске новых источников дохода….

Объяснение было простым, правдоподобным. Джуди слушала внимательно, на губах играла улыбка.

– Невероятно. Такой алгоритм существует? Можно ли применить его в других отраслях?

Слова зазвенели, как хрустальный бокал. Этот вопрос оказался неожиданным. Мысль о расширении алгоритма за пределы фармацевтики раньше даже не приходила в голову.

– Например, в пищевой индустрии?

Эта фраза ударила как молоточек по колоколу. Всплыла догадка: родня Рейчел, возможно, связана с Marquis – кондитерским гигантом. На миг мелькнула мысль предложить сделать персональный алгоритм для них… но она тут же сгорела, как спичка. Для таких людей главное – доверие. Пустые обещания могут обернуться катастрофой.

– Алгоритм создан именно для фармацевтического рынка. Он заточен под особенности отрасли и опирается на знания, полученные в медицине.

Джуди слегка наклонила голову, улыбка осталась, но взгляд стал острым, как лезвие:

– Но ведь при должном усердии можно выявить закономерности и в других сферах, правда? Вы не единственный инвестор с медицинским опытом, но именно вам удалось открыть эту формулу. Значит, суть не в алгоритме, а в вашем умении читать психологию рынка, предугадывать действия игроков… верно?

В её словах не было ошибки. Холодный ум за мягкой улыбкой удивил больше, чем любая враждебность. А потом взгляд Джуди скользнул в сторону и замер на Джерарде.

– Что думаешь? – голос её был лёгким, но в нём пряталась команда.

И тут стало ясно: следующая сцена – за ним. Стало ясно – Джуди испытывала его на прочность. В присутствии человека, заявлявшего о какой-то невероятной точности, ей нужно было понять, как поведёт себя её сын. Джерард сдержался и ответил удивительно рассудительно:

– Пока рано делать выводы о достоверности алгоритма. Пара удачных случаев не доказывает ничего. Лучше дождаться полноценной проверки.

– Значит, решено просто ждать? – голос Джуди прозвучал с лёгким нажимом.

– Не совсем. Алгоритм важен, но не менее важно наблюдать за тем, кто им управляет. Если кто-то хвастается фантастическим процентом успеха, чтобы заманить инвесторов, почти наверняка речь идёт о финансовой пирамиде. Его взгляд скользнул в мою сторону, словно бросая невидимый вызов.

– Конечно, коллега Рейчел на такое не пойдёт. Но если бы он оказался мошенником, уже начал бы агрессивно привлекать деньги.

– Ах! – воскликнул кто-то с другого конца стола.

Голос принадлежал Джиму из техотдела.

– Шон уже собирает инвесторов прямо внутри Goldman! Обещает управлять их средствами!

Когда Джим упомянул мой неофициальный фонд, на лице Джерарда заиграла торжествующая улыбка. Он был уверен – наконец-то поймал меня. Третье обвинение прозвучало без слов: пирамида. Принцип прост: первые вкладчики получают щедрые выплаты, зазывая новых. Деньги свежих инвесторов идут на оплату старых. В итоге конструкция рушится под собственной тяжестью. Сохранив спокойствие, возразил:

– Во-первых, планирую взять всего несколько инвесторов. Управлять большой группой и при этом заниматься другими делами – нереально.

Пирамида держится на постоянном притоке средств. Ограничение числа участников разрушает эту схему ещё на старте. Когда улыбка Джерарда дрогнула, бросил наживку:

– Понимаю, трудно поверить. Мои слова ничего не стоят. Смотрите только на результат.

Удар по нервам – ставка исключительно на факты. Заявление, полное уверенности. Приём срабатывал уже дважды – почему бы не сработать в третий раз? Чем стабильнее успехи, тем сильнее вера в магию цифр. Теперь ход Джерарда был ясен, как на ладони: он попытается влезть в мой фонд. Ему нужно будет увидеть, что обещаю инвесторам, какие материалы рассылаю. Только окунувшись с головой, можно найти подвох. В мире фокусов это равносильно подняться на сцену и проверить реквизит собственными руками.

Сколько он вложит? Присоединение к фонду означало доверие – реальные деньги в моих руках. Этот маленький тест легко мог превратиться в возможность увеличить стартовый капитал. Да и брат Рейчел всё-таки. Миллион долларов для пробного вклада? Звучало вполне естественно. С этой мыслью взгляд снова упёрся в Джерарда. Тот наконец заговорил:

– Интересно. Можно взглянуть на следующий список инвестиций?

Ответ оказался не тем, на который рассчитывалось. Он хотел только список – без вложений. Смелость или осторожность?

Шум делового зала гудел приглушённым гулом голосов, словно улей, полный нервных пчёл. Воздух пах дорогим кофе и свежей кожей портфелей. В центре стола блестели экраны планшетов, отражая холодный свет ламп.

– Инвестиционные идеи будут доступны только тем, кто вложит средства, – прозвучал ровный голос.

– Заплачу щедро, – мягко, но настойчиво заметил Джерард, скользнув взглядом поверх очков.

– Извини, но это против моих принципов.

Сколько бы он ни пытался выведать секрет, путь был один – входить в игру честно, без обходных троп. Джерард нахмурился, явно подбирая слова.

– Если ценность в информации, почему просто не продать её? Зачем самому управлять активами?

Вопрос вечный, как старые анекдоты на фондовом рынке. Почему не дать людям список акций и пусть дальше сами разбираются? Наивная идея. Опасная. Время было самое подходящее объяснить это прямо.

– Говорю это ради ваших же интересов. Услышать названия компаний и вложиться наобум – верный путь к провалу. Такая стратегия всегда заканчивается плохо.

– Почему?

– Любая инвестиционная модель – это не просто названия. Там важны ритм входа и выхода. Стоит достичь целевой прибыли или изменится рыночная погода – нужно уходить без промедлений. Самостоятельно оценить момент большинству почти невозможно.

– Тогда дайте и эту информацию.

– Даже если дам – не будут следовать.

– С чего такая уверенность?

С того, что ещё ни разу не следовали. Хорошо, пример. Пример всегда лучше голых слов.

– Допустим, рекомендую продать акцию прямо сейчас. Она ещё растёт, но я говорю: выходите. Сможете продать без колебаний?

– А если смогу?

– Прекрасно. Но что, если цена продолжит лезть вверх? Можете поклясться, что не пожалеете о продаже?

Ответа не последовало. Даже пустого "не пожалею".

– Стоит появиться хоть капле сожаления – значит, доверия нет. Кто-то решит, что я ошибся, и откажется продавать. Кто-то продаст, но потом снова купит и тем самым сломает стратегию.

– Может, значит, стратегия плохая? – хмыкнул Джим из техотдела. Лицо у него было знакомое, но не близкое, и вдруг – этот тон, словно готов рвануть в спор до последнего аргумента.

– Если момент выбран неверно, разве это не твоя вина?

– Нет. Время выхода выбрал правильно.

– Но ты сам сказал: после продажи цена пошла вверх. Разве не надо продавать на пике?

Вздох вырвался сам собой. Промолчать – значит показать слабость, будто уверенности нет. Хорошо. Придётся объяснить.

– А кто сказал, что продавать надо именно на пике?

– Это же очевидно! Купи дёшево – продай дорого. Так делаются деньги.

– Думаешь, это то же самое, что купить на самом дне и продать на самом верху?

Джим фыркнул.

– Вот из-за такой ерунды ты и не делишься списком акций. Даже имея хорошие данные, люди всё перекрутят.

«Купи дёшево, продай дорого».

«Возьми на дне, сбрось на пике».

Это не одно и то же. Но новички свято верят, что задача инвестора – охотиться за донышками и вершинами графика, будто от этого зависит их жизнь.

Правда же проста:

– Ни один профессионал не гонится за абсолютным дном и недосягаемой вершиной.

Глава 7

– Что за бред? Даже Баффетт говорит….

– Баффетт хоть раз говорил продавать на пике?

Повисла тишина. Джим замолчал.

На самом деле, самый известный совет Баффетта совсем другой.

"Инвестируй только в те компании, чьи акции готов держать всю жизнь".

Тишина снова растянулась, будто кто-то нарочно выдернул из разговора звук.

Главное в инвестициях – это стратегия выхода. Но просчитать ее чертовски трудно. Поэтому Баффетт предложил простое решение: выбирать компании, которые не требуют стратегии выхода. Такие, что растут год за годом, укрепляют позиции и платят дивиденды при любой погоде. Инвестируешь в подобные – и можно не ломать голову, когда продавать.

– Это идеализм. В реальности даже Баффетт иногда продает.

– Верно. Но когда он это делает?

Джим снова замолк. Кажется, в памяти не всплыла ни одна подсказка. Вот так и бывает: люди ищут советы, а когда получают – запоминают только то, что нравится. Остальное уходит в пустоту.

– Посмотри в поиске, там все есть.

Пальцы быстро забегали по экрану, и через секунду перед Джимом оказался список:

Три случая, когда Баффетт продает:

Первое – появляется более выгодная возможность. Второе – рынок или сама компания меняются так, что это вредит ценности. Третье – акция занимает слишком большую долю портфеля.

– Ни слова о том, чтобы продавать на пике.

– Но… разве не в этом смысл – купить дешево и продать дорого?

– Не совсем. Баффетт не смотрит на ценовые качели. Он инвестор ценности.

Инвестор ценности – это тот, кто вкладывается в сущностную ценность бизнеса. Эта ценность складывается из активов, финансового здоровья, потоков денег и потенциала роста. Если коротко – это настоящая, реальная стоимость компании.

Такие инвесторы ждут, когда рынок ошибается. Берут акции, которые стоят меньше своей истинной цены, и ждут, пока рынок "проснется".

Купить недооцененное и ждать роста – звучит знакомо? Вот только суть стратегии в другом.

Баффетт говорит:

Сначала реши, сколько готов заплатить. Если цена ниже – бери. Если выше – продавай. Вся философия крутится вокруг одной вещи – расчет истинной стоимости.

Но мало кто из частных инвесторов этим занимается. Новички приходят на биржу с одним желанием – сорвать быстрые деньги. Вместо анализа отчетов и моделей они пялятся на графики, как на кардиограмму, выискивая горки и впадины.

"Акция стоила дорого, а теперь упала? Значит, недооценена. Куплю. Потом продам на подъеме".

Вот только такие ходы редко срабатывают. Потому что никто не знает, где та самая вершина. Поэтому и мечутся люди, высматривая "пик".

Баффетт, уставший от этих иллюзий, сказал однажды:

"Наша игра – не в угадывании дна, а в оценке".

Дно поймать почти нереально. Но ценность можно рассчитать.

Этот совет важен, потому что он заменяет туманную идею "пика" на четкий ориентир:

Продавай, когда цена выше истинной стоимости. Если акция стала переоцененной – пузырь все равно лопнет. Вопрос лишь во времени. Но люди снова и снова не понимают.

– Так что, покупать или продавать?

Вот единственное, что им нужно услышать.

– Моя стратегия близка к подходу Баффета, – голос звучал ровно, без тени сомнения. – Считаю внутреннюю стоимость на основе трендов в отрасли и востребованности продукта. Как только цена акций достигает этого уровня – пора выходить.

– Но ведь потом цена еще растет, разве нет? – Джерард прищурился, словно пытаясь загнать в угол. Его улыбка казалась натянутой, но глаза блестели азартом.

– Тогда это уже переоценка. Никакого отношения к реальной ценности – чистый пузырь. А пузыри, как известно, лопаются.

– Вот именно! – Джерард чуть подался вперед. – Разве нельзя быть настолько искусным, чтобы успеть прокатиться на этом пузыре?

– Это уже другая игра. Моментум-трейдинг.

Моментум-трейдинг – стратегия, построенная на инерции и скорости движения цены. Суть проста: ловить резкие взлеты и падения, чтобы ухватить прибыль.

– Ты предлагаешь совместить два противоположных подхода, – прозвучало в ответ. – Зарабатывать и как инвестор, и как спекулянт.

Повисла тишина. Только приглушенный стук часов на стене напоминал о времени. Джерард дернул уголком губ, словно выиграл спор:

– Хорошо, моментум-трейдинг! Это же купить подешевле, продать подороже, да?

В голосе зазвучала победная нотка, будто капкан захлопнулся.

– Раньше ты говорил, что профессионалы так не делают. А может, ты просто не умеешь?

Вздох сорвался, как короткий порыв ветра, глухо ударившийся в стекло. Бессмыслица, чистой воды. Можно было бы проигнорировать, но на себе ощущался взгляд Джерарда и Джуди.

– Даже моментум-трейдеры не ориентируются только на цену. Главное – устойчивость импульса.

Импульс – это скорость, ускорение, энергия движения. Для анализа нужны объем торгов, волатильность, уровни поддержки и сопротивления.

– Они не покупают на дне, – прозвучало отчетливо. – Их девиз: "Купи дорого – продай еще дороже".

Импульс часто сравнивают с поездом. Сначала он медленно трогается, затем набирает максимальную скорость и только потом замедляется. Никто не садится в поезд, пока тот стоит – ведь неизвестно, тронется ли он вообще. Так и на рынке – дно не для них.

Выходят они тоже не на пике. Главное – успеть спрыгнуть, как только поезд начинает тормозить. Иногда это совпадает с максимумом цены, иногда нет.

– Но в итоге они продают почти на вершине, верно?

– Если повезет.

Иногда и у моментум-трейдеров, и у инвесторов случается удача – купить на минимуме и продать на максимуме. Но это не расчет, а случайность. Дно и пик – показатели, которые видны только задним числом. Любой, кто уверяет в обратном, либо лжет, либо продает сказки. Настоящие профессионалы думают не о везении, а о стабильной прибыли. Хотя… всегда есть исключения.

– Только дилетанты гоняются за вершинами и низинами. Это не инвестиции, а азартная игра, – слова прозвучали холодно, как сталь, и в комнате на миг стало тише.

Шон умолк. Воздух сгустился, и пауза показалась тяжелой, как зимнее небо перед снегопадом. Нарушила молчание женская интонация – мягкая, но с силой внутри.

– А все же… может, стоило бы воспользоваться пузырем? – Джуди, мать Рейчел, слегка наклонила голову, взгляд ее оставался спокойным, но цепким. – Он ведь не просил предсказывать вершину. Просто, раз уж выбрана акция, почему бы не выжать максимум?

Так думают многие. Для большинства мысль о том, чтобы упустить легкую выгоду, невыносима. "Сказать: пузырь, пора продавать – и никто не слушает".

– Читать импульс – не мой навык. Учиться этому сейчас значит тратить кучу времени впустую, – прозвучало сдержанно, но твердо.

– Значит, просто сдаешься? Не слишком амбициозно, – усмехнулась Джуди, и в ее голосе скользнула тень иронии.

Улыбка Джуди вышла странной, будто в глазах её промелькнула мысль: "Слишком осторожничает".

– Баффет как-то сказал: "Будь осторожен, когда другие жадничают, и жадничай, когда остальные боятся".

– Так что, теперь осторожничаешь?

– Нет, жадничаю.

– Что?

– Погоня за пузырём – это вовсе не жадность, а страх.

Жажда ухватить даже мыльную пленку на гребне пены, страх упустить вершину – это не алчность, а тревога.

– Самая коварная эмоция в инвестициях – мысль что другие заработают больше, страх упустить момент. Паника перед тем, что возможность проскользнет мимо. Подумай: охота за пузырём – это правда жадность?

Джуди оперлась подбородком на ладонь, прищурилась, словно пробуя слова на вкус, и наконец произнесла:

– Но если действовать, несмотря на страх… разве это не жадность?

– Уверена?

– Ну… нет. Но, наверное, всё зависит от ценностей….

В мире инвестиций страх и жадность ходят рука об руку. На первый взгляд – вечная дилемма: что было раньше? Различить их – значит одержать победу. Большинство терпит крах лишь потому, что не может. Стоило подкинуть ей крючок.

– Есть способ отличить страх от жадности.

– Какой?

– Страх – размытый, а жадность – конкретна.

Когда ожидание тянется бесконечно, а на кону туманная сумма и сроки – это страх.

– По-настоящему жадный охотится за максимумом прибыли. Такой сначала просчитает предел пузыря. Скажем, акция может удвоиться и принести десять миллионов. Тогда он сравнит рынок, и, если найдёт шанс на пятнадцать миллионов – уйдёт без колебаний. Вот почему они выходят вовремя и переводят деньги туда, где жирнее кусок.

– …!

Именно поэтому инвесторы, ищущие ценность, редко гонятся за пузырями. Не потому, что любят тихую гавань. А потому, что выслеживают добычу надёжнее и прибыльнее. Такова и первая заповедь Баффета: продавай, когда видишь лучшее место для денег.

– "Будь жаден, когда остальные боятся" – значит не поддаваться иллюзиям, а гнаться за реальной выгодой. Чтобы так действовать, нужно уметь взвешивать пузыри, сравнивать, вычислять. Это ремесло требует мастерства, и большинству оно недоступно.

Взгляд скользнул к Джерарду – пора вернуться к его вопросу.

– Поэтому управление должно быть в моих руках. Даже если скажу, какие акции выбрать, велика вероятность, что страх и жадность собьют с курса, и всё закончится убытками. Держать кошелёк должен тот, кто уверен в стратегии.

Уголки его губ дрогнули, взгляд стал острее:

– Уверен, говоришь? А доказательства? Насколько знаю, алгоритм проходил проверку всего дважды. Разве можно быть уверенным в его исправности?

– Верно. Испытываем его до сих пор.

– И всё же ты вложил не только всё своё состояние, но и чужие деньги? Считай, рискнул во время пробы. Не понимаю…

Остро подмечено.

– Зачем такая игра на грани ради "надёжной" схемы?

Попал в самое яблочко. Логика не оправдает этот шаг. Привлекать инвесторов сейчас смысла нет. Есть лишь одна причина: нужны деньги для русской рулетки времени. Решение не инвестора, а того, кто слышит тиканье.

– Выглядит так, будто поставил на удачу, надеясь сорвать куш….

Если разговор уйдёт в логику – проигрыш неизбежен. С точки зрения инвестиций это нерационально. Остаётся одно: ударить по эмоциям. Нужно задеть Джерарда, заставить поверить. Ничего сложного. Стоит лишь нажать на нужную струну.

– Думаешь, похоже на азартную игру?

– А разве нет?

– Наполовину верно, наполовину – нет.

Взгляд встретил его глаза, в нём промелькнул вызов.

– Хочу настоящей охоты, – слова прозвучали как выстрел в тишине.

У Джерарда дрогнули ресницы. Охота… Это слово задело что-то глубоко внутри. Для его семьи охота была не просто забавой – испытанием, обрядом, в котором проверяли силу духа и ответственность перед родом.

– Забавно слышать разговоры о настоящей охоте от того, кто сам ни разу ружья в руках не держал, – холодно заметил Джерард.

– Это касается и тебя, Джерард, – прозвучал ответ, спокойный, но с лёгкой сталью в голосе.

Он удивлённо поднял брови, словно не верил, что ослышался. Лёгкая усмешка скользнула по губам собеседника, горькая, как недоваренный кофе.

– Неизбежность, понимаешь? Мир стал другим. Дикая природа загнана в резервации, охота превратилась в аттракцион. Зоны, где выпускают зверя только для того, чтобы поиграть с ним в смертельные догонялки…

– И это не охота?

– Это всё равно что прийти с ружьём в зоопарк.

– Шон! Да ты…, – Рейчел ахнула, вцепившись пальцами в салфетку. Слова резанули воздух, как нож. Она знала, что значит охота для семьи Джерарда, и потому мгновенно почувствовала, как стол окутал холод.

Все взгляды обратились к Джерарду. Его лицо застыло, но на губах сохранилась тонкая, натянутая улыбка. Терпение этого человека поражало.

– Хочу настоящей охоты, – повторил он уже тише, но в словах звенел металл. – Охоты, где на кону всё. Где победа приносит трофей, а поражение стоит жизни. Сегодня только одно место осталось для такой схватки.

– Биржа? – прозвучал насмешливый вопрос.

– Именно.

Эффект был слабее, чем ожидалось. Пришлось ударить сильнее.

– Тем, кому нужно просто мясо, дорога в супермаркет. Тем, кто хочет поиграть в охоту, – в заказные заповедники. Но настоящие охотники ставят всё на карту. Я хочу доказать это. Миллион долларов – моя ставка.

Настоящий охотник – это я.

А ты? Ты ребёнок с игрушечным ружьём.

Бросил Джерарду слова, как наживку. Хотелось увидеть, клюнет ли он или так и останется среди покупателей "супермаркетного мяса", которых сам так презирал. Но он только смотрел, сдержанно улыбаясь.

"Держит лицо, сцуко?"

Дальше давить нельзя. Это уже не охота, а свалка, где победителей не бывает.

"Ну что ж… пусть будет так".

Даже без дополнительных вложений цель оставалась прежней – проверить его на честность. Глоток разочарования успел обжечь горло, когда Джерард наконец заговорил. Голос медленный, словно взвешивал каждое слово.

– Это не схватка.

На губах появилась едва заметная ухмылка.

– Настоящий охотник следит за каждым патроном. Каждая пуля – это жизнь и смерть. Когда дорогой боеприпас летит впустую, груз на плечах становится тяжелее. В этом и смысл риска, не так ли?

Щёлчок в голове – словно спусковой крючок. Этот человек видел ситуацию насквозь.

– Хочешь сказать, что я должен разделить убытки?

Удар был точный. Фондовый управляющий получает процент с прибыли, но в случае провала уходит с чистыми руками. Джерард заметил противоречие.

– Если игра по-настоящему честная, почувствуй вес пули. Готов взять на себя хотя бы половину потерь?

Условие прозвучало чётко, как выстрел. Пятьдесят на пятьдесят. Примешь – получишь деньги. Откажешься – навеки останешься враньём в его глазах.

– Что ж… Верно подмечено. Этап проверки – время, когда нужно распределять риск. Запишем правило: половина убытков – моя.

Джерард кивнул.

– Тогда вложу пять миллионов.

Играл тонко. У него был план, это чувствовалось. Но и это значения не имело. Пока не поймают – победа за мной.

"Пять миллионов вместо одного? Даже лучше, чем рассчитывал".

Радость едва не прорвалась наружу, но в этот момент в разговор мягко вплёлся женский голос.

– И этого хватит на все патроны?

Джуди, до сих пор молчавшая, посмотрела с лёгкой улыбкой, будто советуясь сама с собой.

– Вложусь тоже. Десять миллионов.

Посреди всей этой кипящей драмы напряжение сгущалось вокруг одной фигуры. Это была Рейчел.

"Слишком опасно…" – мысли клубились, словно туман над холодной рекой.

В груди что-то сжалось от дерзости поступков Сергея Платонова, но в глубине души теплело чувство жалости – слишком ясны были причины его отчаянного шага.

Он пообещал Дэвиду выплатить четыре миллиона долларов к апрелю. Тем временем деньги для проекта с пугающим названием "Русская рулетка" должны были появиться как можно скорее – сумма чудовищная: шестьдесят миллионов.

И как назло, Дэвиду врачи отвели максимум два года жизни. Обычные методы тут не годились. Оттого и пошёл он на этот безумный риск.

Рейчел прикусила губу, чувствуя на языке вкус металла. Если бы речь шла только о деньгах…. Можно было бы помочь. Средства позволяли, такая трата не стала бы обузой. Но Сергей отказался. Маленькое пожертвование – другое дело, а вот крупные вложения его не интересовали. О причине догадаться нетрудно.

– Единственное, что важно, – решить проблему. Какими средствами – добрыми или грязными – значения не имеет, если цель будет достигнута.

Он хотел справиться собственными силами. Вырваться из той клетки, где прежде сломался, – только своими руками. Любая милость казалась ему пустой подачкой.

- Ну что, готов? – голос матери прозвучал мягко, но в этой мягкости прятались стальные иглы.

Улыбка на её лице напоминала ту, что нередко носил Джерард.

– Пятнадцать миллионов. Потянешь?

Сумма, от которой у большинства людей пошли бы круги перед глазами. Пятнадцать миллионов долларов. Она явно испытывала его на прочность, наблюдая за реакцией, словно хищник за жертвой.

– Нужно немного времени, – выдохнул Сергей.

– Немного? – в её голосе скользнула насмешка.

– Условия изменились. Хочу проверить детали, прежде чем ответить.

На лице промелькнуло удивление, но он остался спокоен, попросил отсрочку. Хоть не бросается на крючок слепо – уже хорошо. Рейчел облегчённо перевела дух. Казалось, он не собирается играть безумно.

– Пять минут.

– Две хватит.

Она попыталась прижать его временем, но Сергей принял вызов и ушёл в тяжёлые раздумья.

"Не соглашайся…" – сердце Рейчел стучало в висках.

Даже если его алгоритм позволял безошибочно находить перспективные акции, управление таким капиталом – риск огромный. Акции падают не только по вине компании: инфляция, ставки, валютные колебания, отчёты по безработице…. Каждый раз, когда мир вздрагивает от макроэкономических новостей, даже надёжные бумаги летят вниз.

И мать, и Джерард, без сомнений, ждали этой бури. Чем больше активов – тем глубже пропасть. Десятипроцентное падение – минус полтора миллиона. Половина убытков – его ответственность: семьсот пятьдесят тысяч, больше миллиарда рублей. Вот где притаилась западня Джерарда: втянуть Сергея в долги.

"Если вмешаться – только хуже будет…" Рейчел понимала: её слова лишь ускорят катастрофу. Оставалось наблюдать.

Но тревогу чувствовала не она одна. В углу, словно стервятники, затаились другие новички.

"Наконец-то его догнала реальность".

"Знал, что этим кончится".

Для них Сергей был костью в горле. Все начинали одинаково, но только он взлетел ввысь, будто с чит-кодом. Да, говорили о таланте, но этот стремительный взлёт вызывал зависть и злость. Они ждали. Долго ждали, чтобы этот самоуверенный гений лишился крыльев и рухнул. Чтобы его упорная погоня за успехом обернулась падением. Чтобы чем выше взлетел – тем больнее было падать. И вот миг, которого так жаждали, настал.

Джим из технического отдела едва сдерживал довольную усмешку.

"Вот что бывает, когда слишком много треплешь языком".

Ситуация была ироничной до боли: Сергей Платонов сам загнал себя в угол. Он ведь сам дразнил остальных, уверяя, что это "настоящая проверка мастерства". Вряд ли он ожидал, что бумеранг вернётся так быстро. Наверное, холодный липкий страх уже сжимал горло. Именно поэтому ему и понадобилось время. Он судорожно искал выход, строил хлипкие мостики из мыслей. Но всё было тщетно. Красноречие, которым он так гордился, не могло его спасти. Не здесь. Не перед настоящими аристократами делового мира.

"Ну-ка, посмотрим, как ты теперь выкрутишься".

Джим почти предвкушал, какие жалкие оправдания посыплются из уст Сергея.

Какие судорожные попытки спасти лицо. Но прежде чем эта мысль успела толком оформиться, Платонов открыл рот:

– При таких условиях нужна половина прибыли.

Эти слова прозвучали как выстрел в тишине. Джим замер, растерянно моргая. Оправдания? Нет. Это было требование. Сейчас Сергей требовал пятьдесят процентов прибыли.

– Текущая ставка комиссии в двадцать процентов рассчитана исходя из отсутствия компенсации убытков. Если беру на себя половину рисков, условия должны быть справедливыми.

"Сумасшедший!" – выругался Джим про себя, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Но логика в словах Сергея была. Больше риск – больше доля. Всё просто. Да, логично. Но…. Он действительно всё это просчитал прямо сейчас? Вместо того чтобы паниковать, Сергей Платонов занимался ментальной арифметикой.

Сделка на пятнадцать миллионов долларов.Один неверный шаг – и долговая петля затянется до хруста костей. А он… ведёт себя так, словно обсуждает цену яблок на рынке.

Джим был потрясён. И не он один. Остальные новички тоже сидели, ошарашенные до потери дара речи. Но Платонов продолжал, не обращая внимания на напряжение, звенящее в воздухе:

– Нужно также согласовать сроки вывода средств. Самая опасная переменная – это ликвидность. Если точка выхода через месяц, а кто-то заберёт деньги раньше, будут серьёзные потери. Предлагаю установить расчётный цикл в три месяца.

В воображении многих послышался сухой щелчок калькуляторов. Что творится в его голове? Все смотрели на Сергея, как на загадку. Только Джерард оставался спокойным, словно лед.

– Три месяца без изъятий, даже при убытках? – уточнил он.

– Не совсем так. Заявки принимаются в назначенные даты, но выплаты раз в три месяца.

– Три месяца, говоришь… Но как покроешь убытки? У тебя всего миллион долларов капитала, верно?

Джерард атаковал без колебаний, точно рассчитывая каждый аргумент. И Сергей отвечал тем же, словно два хищника сцепились в молчаливом танце.

– Через три месяца ситуация изменится.

– Сейчас у тебя нет средств для выплат, а ты раздаёшь обещания. Это само по себе риск, который должен учитываться в условиях.

Джерард продолжал давить, раскладывая позицию Платонова на куски. Хладнокровная логика делала их обоих похожими на стальные машины.

– Это неприемлемо. Мой метод основан на алгоритме с вероятностью успеха в восемьдесят процентов. Риск убытков ниже среднего, а значит, и опасность невыплат тоже меньше. Исходя из этого….

– Восемьдесят процентов? Это только твои слова. Две тестовые операции – не доказательство. Данных недостаточно".

Спор становился всё ожесточённее. Ни одна сторона не собиралась уступать. Компромисс казался миражом. И вдруг в разговор вмешался третий голос:

– Я заплачу.

В помещении раздался лёгкий гул. Говорил Гонсалес, один из знакомых Сергея.

– Если Шон не выполнит обещание, я покрою убытки.

"Кто этот чёрт?" – пронеслось в головах у присутствующих.

Большинство новичков впервые слышало его имя. А он между тем уверенно пообещал закрыть гигантскую дыру в бюджете. Звучало как дерзкий блеф. Платонов тоже удивился, хотя знал, кто такой Гонсалес. Но зачем тот заходит так далеко?

Как будто отвечая на немой вопрос, Гонсалес продолжил:

– Это не подарок, а займ. Считай, кредит. Срок – до десяти лет, сумма – до ста миллионов долларов. Без процентов. Но взамен я не беру комиссию с вложений.

Проще говоря, это был беспроцентный кредит на десять лет. И лимит в сто миллионов – около ста тридцати миллиардов рублей.

"Бред…" – мелькнуло у многих.

Что вообще происходит?

Некоторые новобранцы беспокойно оглядывались, словно подозревали, что оказались жертвами чьей-то изощрённой шутки. Но взгляд их вдруг наткнулся на стены особняка, сиявшие под светом хрустальных люстр, где висели подлинные полотна Ван Гога. Даже резьба на рамах, покрытая тёплым золотым отблеском, говорила сама за себя – здесь не было и тени подделки.

Этого оказалось достаточно, чтобы осознать – происходящее не игра. Никаких скрытых камер, никаких дешёвых трюков. Чистая, неприкрашенная реальность.

Что могло заставить владельца таких сокровищ устраивать фарс для каких-то обычных новобранцев? Ответ был очевиден: никакая это не розыгрыш. Здесь пахло старинным маслом с картин, дорогим деревом и мягким ароматом вина, а под ногами едва слышно поскрипывал полированный паркет.

Этот дом принадлежал избранным – тем, кто входил в крошечный процент самых богатых. Здесь за ужином легко обсуждали суммы, от которых у простых людей кружилась бы голова. Такие деньги для этих людей – как медные монеты для ребёнка на карусели. Сегодня захотелось – потратил, завтра – забыл.

Новички, ещё недавно уверенные в твёрдости почвы под ногами, теперь чувствовали, как она уходит из-под них. В воздухе повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь далёким звоном бокалов из соседнего зала.

Голос Джерарда прозвучал мягко, но в нём сквозила сталь:

– Позвольте спросить, зачем всё это?

Не прозвучало ничего о деньгах – ни сомнений, ни любопытства к заоблачным цифрам. Даже вопрос о ста миллионах, что витают в воздухе, остался невысказанным. Он словно принял как аксиому: если Гонсалес сказал, что деньги есть – значит, есть. Джерарда интересовал не факт, а мотив.

Гонсалес пожал плечами с ленивой грацией хищника, которому наскучила тишина:

– Деньги всё равно вернутся. Сегодня или через десять лет – разве есть разница? Зато такие моменты случаются нечасто. Упустить их из-за пустяков… было бы скучно.

Слова прозвучали легко, но от них веяло холодом бездны, где деньги – лишь тень на воде. Решение родилось из чистого любопытства, как странный каприз, стоящий дороже жизни для любого из новобранцев. Один сюрреалистический миг сменялся другим. Гонсалес извлёк из внутреннего кармана чековую книжку, хрустящую свежей бумагой:

– Кстати, запишите мой вклад пять миллионов. У кого-нибудь ручка найдётся?

Платонов без лишних слов подал блестящую перьевую ручку. Чернила легли на бумагу, словно змея, выгнувшись в цифрах:

"5,000,000.

Чек перекочевал к плтонову. Но на этом всё не закончилось. Гонсалес вывел ещё одну цифру – чудовищную, почти нереальную:

"100,000,000".

Цифры сияли, как приговор, и чек скользнул к Джерарду.

– Если вдруг станет тревожно, держите у себя. Считайте страховкой.

В комнате звякнула тишина, будто кто-то уронил на пол хрустальную ноту. Кто-то шумно сглотнул, звук ударил по нервам сильнее, чем выстрел. Воздух стал вязким, как мёд, и пах дорогим табаком, терпким и сладковатым. Что будет, если Джерард протянет руку? Жадность обнажит зубы, покажет, что для него сто миллионов важнее гордости. А если откажется? Тогда рухнет образ холодного стратега, того, кто пару часов назад вымерял платёжеспособность Платонова с точностью хирурга.

И он выбрал третий путь. Губы тронула тень улыбки:

– Как и ожидалось, в вашей сфере живут смельчаки. Не нужна страховка. Достаточно слова.

Ответ повис, как лёгкая дымка, не позволяя понять, победил ли кто-то в этой дуэли. И прежде чем напряжение прорвало воздух, вмешалась Джуди – мать Джерарда, чьё слово было весомее многих чеков. Тихо, почти незаметно, она закрыла этот спор.

Вскоре появился дворецкий, неся на подносе кожаный футляр с чековой книжкой Джуди. Джерард достал свою. Чернила вновь заскользили по бумаге:

"10,000,000".

"5,000,000".

Цифры выстроились в мёртвый строй. Чеки лёгли в ладони Платонова, словно холодные плитки золота. Двадцать миллионов – ничтожный звук для их ушей, но для чужих – оглушительный гром.

Двадцать миллионов долларов. И всё ради пустой игры, ради прихоти, ради проверки. Ни Джерард, ни Джуди не гнались за выгодой. Они испытывали Платонова, словно редкую породу зверя. А тот играл ради забавы. И всё это – ради капризов, на которые обычный человек не решился бы даже во сне.

– Сумасшествие…, – выдохнул кто-то из новичков, пряча дрожь.

– Бред…, – шепнул другой, чувствуя, как сердце давит на рёбра.

Это напоминало партию в покер, где ставки – не деньги, а амбиции, и играют только те, кому мир принадлежит.

Гулкая тишина разорвалась внутренними голосами:

"Скорей бы…"

"До завтра…"

Каждое слово было пропитано нетерпением. Эту новость невозможно удержать. Она сорвётся с губ – и тогда весь отдел взорвётся от слухов. Впервые за долгое время все ждали работы как праздника.

***

На следующий день

Огромное здание Goldman словно зажило собственной жизнью – от залов до лифтов слышался гул голосов, перемежаемый звонким звяканьем кофейных чашек и шорохом бумаг. Казалось, воздух дрожал от шёпота, обсуждений и удивлённых восклицаний.

– Слышал? Что за история…

– Про новенького, что ли? Опять влип?

В центре этих разговоров – Сергей Платонов.

События, что развернулись за праздничные дни, будто огонь по сухой траве, разнеслись по всему офису. Те, кто видел всё своими глазами, добавляли жару в этот костёр слухов.

– Двадцать миллионов?! И он согласился покрыть половину? Как он собирается это тянуть?

– Говорят, Гонсалес пообещал закрыть долг.

– Кто вообще этот Гонсалес такой?

Слухи катились по коридорам, обрастая новыми деталями, как снежный ком грязью.

– Они что, с самого начала так дружны были?

– Да вроде нет… Не замечал, чтобы вместе тусовались.

– Но всё равно! Он же за него платит. Гонсалес ведь и раньше участвовал в тех общих ставках, да? Помогал кому-то….

– А что он сам с этого имеет?

– Кто его знает. Но это тот самый Гонсалес, который купил недвижимость за десять миллионов, только чтобы насолить одному MD….

– Ах да! Тот самый случай…. Чокнутый.

Оказалось, имя Гонсалеса давно связано с громкими выходками. Но то, что он вдруг стал спонсором Платонова – обсуждали все. Кипели догадки, будто под крышкой чайника, вот-вот готового сорваться от пара. Уж не скрывается ли за этим какой-то хитрый расчёт? А тем временем интерес к Рейчел разгорался с новой силой.

– Говорили, MD чуть ли не наизнанку вывернулся, чтобы ей угодить….

– MD ей кланялся? Ну это явно не простушка. И у неё дома три полотна Ван Гога?

– И не копии, а настоящие, известные работы! Такое одними деньгами не купишь….

Шептались, что Рейчел из семьи, где власть и деньги текут рекой. И тогда все вспомнили, как Платонов держался в её присутствии. С какой дерзостью, словно ему море по колено.

– Представь, он сказал брату Рейчел: "Охота в заповеднике – это как стрелять по зверям в клетке".

– Врёшь! Не мог он так ляпнуть.

– Проверили. Слово в слово.

– Жесть… У Джерарда бы ружьё оказалось – и привет.

– Ну зачем так выпендриваться?

– Видать, уверен в себе.

– В чём? В своём алгоритме?

Этот самый алгоритм – вот его гордость. Ошибается лишь в двух случаях из десяти, а значит, точность – восемьдесят процентов.

– Только надолго ли его хватит? Если вдруг даст сбой?..

– Работает же! Мы видели!

– Но он сам говорил – тестовая фаза. Никаких гарантий, что это вершина совершенства…

А ведь правда – весь Goldman видел чудо своими глазами, на презентации. Всё выглядело так убедительно, что даже скептики замолчали. С тех пор вера в алгоритм стала чем-то вроде догмы. Но теперь в эту веру закрались трещины.

– Любая система может дать сбой.

– Особенно в реальных условиях. Если вмешается непредвиденный фактор…

– Ставка двадцать миллионов. Ошибка – и минус два-три миллиона сразу.

Готов ли алгоритм выдержать натиск реальности? Сомнения множились, как тёмные тучи перед грозой. Слишком многое поставлено на карту, чтобы верить на слово. Двадцать миллионов. Даже железная уверенность споткнётся о такую цифру.

– Ну… точность есть. Мы сами видели.

– А вложил бы свои деньги?

– Ну… эм…

Вокруг Платонова ветер перемен ощутился особенно остро. Как будто под ногами дрогнула почва. Доверие растворялось в воздухе, как дым. На Уолл-стрит главное – ликвидность. Поток меняется – надо плыть в новом направлении. Иначе утонешь, даже если корабль ещё не пошёл ко дну. Это закон, вечный и безжалостный. Но любая буря несёт с собой не только угрозу, но и шанс. Поток, меняющий русло, открывает новые тропы. Платонов задумался, опершись на руку, глядя куда-то в сторону, где шум офиса тонул в приглушённом рокоте кондиционеров и тихом перестуке клавиш. Затем поднялся и неторопливо пошёл прочь. В воздухе будто повисла металлическая нотка грядущих перемен.

И внезапно стало ясно: перед ним не тупик, а развилка. Шанс, способный умножить всё в разы.

И зачем приберегать такое сокровище?

Глава 8

Какими бы громкими ни были слухи, у каждой сплетни есть срок годности. Этот случай не стал исключением. Болтовня, взлетевшая на первый день до небес, уже к утру второго пошла на спад, а на третий превратилась в застарелую историю, никому не интересную. Но после обеда третьего дня всё резко изменилось.

В центре событий снова оказался Сергей Платонов. Он совершил ещё один неожиданный ход. Но на этот раз всё было наоборот – вместо прежней дерзости пришла сдержанность. Причина оказалась до смешного банальной.

– Может, пока не поздно, отступишь? Неосторожность может стоить карьеры.

– Лучше верни деньги и закрой эту историю, пока не поздно.

Уже несколько дней Сергею не давали покоя советы, которых он не просил. Казалось, каждый считал своим долгом отговорить его от задуманного. Слова звучали заботливо, но за вежливыми интонациями сквозило любопытство и желание сунуть нос в чужие дела.

– Ты ведь сам говорил, что не уверен?

– Уверен. Просто пока не проверял на реальном рынке.

– Но ведь ситуация изменилась? Когда речь идёт о крупных суммах, правила совсем другие.

– Алгоритм основан на фундаментальном анализе. Он не зависит от масштаба капитала.

В голосе Сергея проскальзывала раздражённая нотка. Он вздыхал так тяжело, словно каждое слово давалось с усилием. Совсем не тот невозмутимый Платонов, которого привыкли видеть.

– А ещё ты говорил, что настоящий трейдер не полагается на принцип "купи дёшево – продай дорого". Но все, кого я знаю, делают именно так.

На эти слова брови Сергея едва заметно дёрнулись.

– Это непрофессионалы.

– А четыре года на рынке – это не опыт?

– Чтобы стать экспертом, нужно долго учиться. Врачи десять лет проходят университет, интернатуру, ординатуру, чтобы получить право называться специалистами. В трейдинге то же самое. Десять лет практики – только тогда можно говорить о настоящем профессионале. Собеседник нахмурился. Хотел блеснуть знаниями, показать себя старшим, а вместо этого нарвался на стену уверенности.

– Но даже управляющие фондами работают по этому принципу.

– Вот почему половина хедж-фондов закрывается за пять лет. Если стратегия строится на "купи-продай", фонд не выживет. Разве специалистом можно назвать того, кто не продержался и пяти лет?"

Некоторые из слушавших переглянулись с сомнением. Впервые видели Сергея таким упёртым.

– Не верите – ваше право. Вас это не касается.

Холод в голосе прозвучал как удар хлыста. И тут у многих мелькнула мысль:

– Значит, всё-таки нервничает….

А как иначе? Каким бы талантливым ни был человек, первый выход на рынок с крупной суммой всегда ломает нервы. Даже матерые управляющие дрожат, когда их фонд внезапно раздувается в объёмах. Главное – признать страх и взять его под контроль. Но казалось, Сергей просто гнал тревогу прочь, не давая ей прорваться.

– Я никого не заставляю верить. Кто хочет – инвестирует. Всё просто.

– Но ведь никто не вкладывается, так?

На этот выпад Сергей не нашёл ответа. И правда – ни одного инвестора, хотя ещё перед праздниками очередь была немалой. Явный знак: никто не верит в его успех. Сергей поморщился, но сказал:

– Потому что я не дал старт. Просил подождать, пока сформулирую правила работы.

– Это не главная причина.

– … Ладно. Спасибо за заботу. Мне пора.

Он резко поднялся, стул скрипнул по полу. В воздухе повис сухой запах перегретого кондиционера, смешанный с ароматом кофе. Сергей глубоко выдохнул, словно пытаясь выдавить из себя раздражение, и вышел из комнаты. Путь лежал в розничный отдел.

– Старший, есть минутка? – обратился он к коллеге, когда-то проявлявшему интерес к его идее.

Сергей Платонов аккуратно передал папку с документами, чувствуя, как тонкая бумага слегка шуршит под пальцами. В комнате стоял лёгкий запах свежего кофе и холодного металла от хромированных ножек стола. Он заговорил уверенно, голос звучал спокойно, но в нём угадывалась твёрдость:

– Через неделю планируется официально запустить инвестиционный проект. Если интерес всё ещё есть, вот рабочие материалы. Ознакомься и….

– Ты ищешь ещё инвесторов? – собеседник даже не удосужился взглянуть на бумаги, просто нахмурил брови.

В голосе слышалось недоумение:

– Зачем?

– Ты же сам говорил, что хочешь вложиться, – ответ прозвучал без тени колебания.

– Не в этом дело. У тебя уже двадцать миллионов собраны. А моя сумма – что там, десять, может, двадцать тысяч….

Казалось, при таком капитале Сергей мог и не обращать внимания на крохи. Но в глазах его мелькнула твёрдость, словно холодная сталь.

– Даже десять тысяч – это деньги. Чем больше средств, тем сильнее позиции. Планирую взять не больше пяти инвесторов. Ознакомься с документами, внеси сумму и подпиши вот здесь….

Собеседник отвёл взгляд и нехотя произнёс:

– Извини, но передумал.

Отказ прозвучал без попытки смягчить позицию.

– Можно узнать причину? – тон Сергея остался вежливым, но под ним угадывалось напряжение, как натянутая струна.

– У тебя же уже двадцать миллионов. Одним этим управлять – работа не из лёгких.

– Выбор и анализ акций занимают одинаково времени при любом капитале. Разница только в отчётности перед инвесторами. До пяти человек я справлюсь.

Голос звучал так, будто за ним стояла непреклонная логика.

– Ну… личные причины, – собеседник резко обрубил разговор.

Зубы Сергея едва заметно стиснулись. Холодок пробежал по спине.

– Понял. Если передумаешь – приходи. Приём заявок закроется через неделю. Список текущих инвестиций будет у меня на столе.

Сергей повторял это в разных отделах, встречаясь с теми, кто раньше проявлял интерес. Бумага в руках шуршала всё суше, словно насмешка. Ответы были похожи один на другой:

– Нужно подумать.

– Свободных денег нет.

– Сейчас всё иначе, чем раньше.

Ожидание рушилось. Отказы падали, как холодные капли дождя, один за другим. По коридорам Голдмана Сергей шагал с каменным лицом. Лёгкий шум голосов за дверями казался далёким и чужим. Кто-то из трейдеров, заметив его мрачный вид, вздохнул и сказал, не отрывая взгляда от экрана:

– Хватит время тратить. Никто не вложится.

– Почему? – голос прозвучал глухо.

– Думаешь, инвестиции – это только про алгоритмы? – трейдер криво усмехнулся.

– ….

– Это ошибка новичков. Инвестиции – как покер. Хоть на руках карта козырная, если игрок сбросил – проиграл. Чем выше ставка, тем хрупче психика и меньше шанс на победу.

В этих словах было простое объяснение: люди не машины. Алгоритм считает холодно, а человек… Человек дрожит перед цифрами. Даже с фулл-хаусом, если ставка растёт с десяти тысяч до десяти миллионов, руки леденеют. Лоб покрывается потом, и страх парализует.

– Хочешь сказать, большие деньги сломают рассудок? – спросил Сергей.

– А разве нет? Ты же не железка. Когда сумма скачет с миллиона до десяти, сможешь остаться спокойным?

– Смогу, – ответ прозвучал быстро, слишком быстро. В нём звенело что-то напряжённое, как натянутый провод.

Трейдер тяжело выдохнул.

– Вот это и страшно. Ты даже риска не видишь. Все такие ошибки совершают в начале.

– У меня другой подход. Решения принимает алгоритм….

– Просто управляй тем, что уже есть. Покажешь прибыль – инвесторы сами придут.

После этих слов трейдер вернулся к монитору. Диалог был окончен.

Сергей стоял секунду, затем сказал ровно:

– Пять инвесторов. Срок – неделя. Передумаешь – стол мой знаешь.

Вернувшись к себе, он положил на стол свежий лист – список инвесторов:

Мосли (10 миллионов)

Мосли (5 миллионов)

Гонсалес (5 миллионов)

Суммы выглядели как вызов всему миру: "Смотри, я уже собрал это без усилий."

На столе Сергея Платонова белела аккуратно приколотая к доске таблица с громкими цифрами. Под каждой строчкой зияли пустые поля – словно кто-то вырвал страницы из книги, оставив лишь заголовки. В тишине кабинета от бумаги исходил сухой, чуть терпкий запах типографской краски, смешанный с ароматом свежесваренного кофе, застывшего в чашке.

– Почему не уберёшь это? – голос Лентона прозвучал мягко, но с заметной тревогой. Он стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу, словно боялся спугнуть тишину.

Однако этот список, который должен был вдохновлять, производил обратное впечатление. Он выглядел как последняя соломинка для утопающего, отчаянно цепляющегося за прошлое величие.

– Этот список необходим, – с нажимом произнёс Сергей, чуть выпрямив спину. – Только так можно отслеживать ход привлечения инвестиций.

Уголки его губ дрогнули в уверенной полуулыбке, будто уже завтра строки заполнятся громкими именами. Но часы тикали гулко и лениво, солнце медленно ползло по стеклу, а в кабинет не вошёл ни один инвестор. Воздух стал тяжелее, тишина – вязкой.

В коридоре шёпот стелился, как утренний туман:

– Совсем сорвался…

– Он делает ставку на собственную гордость.

– Кто вообще рискнёт вложиться?

Перед Джерардом Сергей держался уверенно, но сейчас этот блеск в глазах казался лишь маской, за которой зияла пустота. Никто в здравом уме не доверил бы ему деньги – это понимали все.

– Ждать неделю незачем… – кто-то произнёс, и в голосе прозвучала скрытая насмешка. – Когда сорвётся, больнее ударит по самолюбию….

С каждым часом уверенность в провале Платонова росла. Взгляды, брошенные на доску, сочились злорадством, тонко прикрытым маской сочувствия.

А утром случилось то, чего не ждал никто.

– Давненько не виделись, – спокойный баритон прервал вязкую атмосферу.

К столу подошёл мужчина средних лет с мягкой улыбкой и глазами, в которых мелькала деловая решимость. Это был Фергюсон, управляющий директор из промышленного подразделения. Когда-то они пересекались по службе – короткая командировка, пара встреч, но впечатление осталось.

Не теряя времени на лишние приветствия, Фергюсон кивнул на доску с пустыми строками:

– Этот список… только для сотрудников?

Сергей едва заметно улыбнулся. Своевременно. Почти идеально. Но сыграл удивление:

– О, нет, для всех. Минимальный вклад….

– Пять миллионов долларов, – отрезал Фергюсон, словно ставя точку.

Вокруг пронёсся ропот.

– С ума сойти!

– MD?! Зачем ему это?

Только Сергей оставался неподвижен, будто врос в пол. Но чтобы не показаться слишком спокойным, широко раскрыл глаза:

– Конечно… возможно. Вот проект договора, можете ознакомиться. Если потребуется нотариальное заверение….

– Не нужно. Выпишу чек прямо сейчас.

Хруст бумаги, короткий скрежет пера – и листок с цифрами оказался в руках Сергея. Фергюсон едва глянул на текст договора.

– Выкуп в письменной форме, расчёт через три месяца. Это нужно для поддержания ликвидности фонда….

– Понимаю. Остальное сам изучу, – оборвал Фергюсон. Его движения были быстрыми, словно он боялся передумать.

Всё закончилось быстрее, чем кто-либо ожидал. Когда дверь за ним закрылась, воздух дрогнул от удивления.

К столу тут же подошёл Добби, глаза его сверкали недоумением:

– Кто это был?

– Управляющий директор. Работали вместе когда-то, – Сергей пожал плечами, будто это не имело значения.

– И зачем ему всё это?

– Наверное, хорошее впечатление осталось. Может, просто жест доброй воли? – ответ прозвучал легко, но под спокойной поверхностью скрывалось другое.

Фергюсон пришёл не из альтруизма.

Он знал: упустить шанс – значит упустить слишком многое.

Фергюсон, матерый управляющий с медицинским прошлым, частенько оказывал мелкие услуги Рейчел, не без выгоды для себя. Теперь он видел шанс покрепче вцепиться в семью Мосли – а заодно и разыграть свою партию на моем поле. Для Фергюсона мой фонд казался золотой жилой. Вложи столько же, сколько Джерард и Джуди – и вот ты уже в их кругу, за одним столом, словно давний друг.

"Если фонд рухнет – еще лучше", – наверняка думал он. В таком случае можно будет подойти к ним с грустной улыбкой: "Мы с вами в одной лодке, меня тоже обвели вокруг пальца". Ничто так не сближает, как общая беда. Жертва обмана, пострадавший от того же мошенника – образ почти романтический.

Да, Фергюсон ждал моего краха и даже наслаждался этой перспективой. Когда всё шло на подъеме, он и нос не показывал, а теперь, почуяв слабину, примчался, будто я кусок свежего мяса для голодной гончей. Но, как ни странно, это было на руку. Втянуть его в дело было частью плана. И дело тут не только в деньгах – у Фергюсона была иная ценность.

"Идеальный информатор для Мосли", – эта мысль не давала покоя.

Рейчел на такую роль не годилась – она скорее встанет стеной, чем предаст. А Фергюсон? Тот будет рад услужить Джерарду – выложит всё: где, что, с кем, даже сплетни про Голдман. Настоящий живой телетайп. Конечно, игра была тонкая. Нужно было удержать образ "гения на грани" – без этого весь замысел развалился бы как карточный домик.

"О будущем подумаем потом. Сейчас главное – задача выполнена", – с легкой ухмылкой пролистал свежий список инвесторов:

Мосли – $10 млн

Мосли – $5 млн

Гонсалес – $5 млн

Фергюсон – $5 млн

Осталась всего одна строка. Редкость рождает жадность – закон рынка. Да еще и тот факт, что старый MD вдруг вложился в фонд, который все считали приговоренным… Это интриговало. Вопросы напрашивались сами собой. И точно – первый голос не заставил себя ждать:

– Кто такой Фергюсон? – неуверенно протянул один парень, который вчера еще тянул с решением, бормоча: "Надо подумать".

– MD в индустриальном отделе. Когда-то вместе работали, – ответ прозвучал спокойно.

– Да ну? – удивился тот, почесал затылок, огляделся по сторонам, будто искал поддержки, и, криво улыбнувшись, выдавил: – Эээ…. А можно меня в список тоже? Правда, у меня всего пять тысяч. Немного стыдно, ха-ха.

И вот уже эффект домино. Решение целиком заслуга Фергюсона. Опытный MD, больше десяти лет на Уолл-стрит, да еще в такое время – это выглядело как знак свыше: фонд не утонет. Пять миллионов – не мелочь, такой шаг внушал доверие.

Хотя истина была противоположной. Он мечтал о моем поражении. Чем хуже для меня, тем крепче его дружба с Джерардом. Вот она, опасность слепого подражания. Одному кажется безумием – другому это выглядит логично. Люди редко заглядывают под обертку чужих поступков. Легкие деньги затмевают разум.

"Они думают, что мыслят, как он".

"Он вложился – значит, ждет прибыли, верно?"

Но в этом кроется самый коварный обман. А мне все это – только на руку.

– Как уже говорил, лимит – пять участников. Кто даст больше – займет место того, кто внес меньше, – произнес, обновляя правила, словно между прочим.

– То есть, если кто-то предложит больше, меня выкинут?

– Верно, – ответ прозвучал сухо.

Правило давно объявлено, но парень делал вид, будто слышит впервые.

– Все изменения отражаются сразу. Если меня нет за столом – смотрите тут, – показал экран и вписал его имя:

Крейг – $5000.

Теперь список полон. Чтобы попасть в него, надо кого-то вытеснить. Началась тихая охота. И уже через пару часов – новый голос, на сей раз уверенный:

– Можно мне тоже? Вложу пять с половиной.

Запись в закрытый фонд ограничивалась всего пятью местами. Осталось одно-единственное. И только один способ его занять.

"С этого момента убивайте друг друга".

По сути, началась игра на выживание, где победитель получал всё. Интерес оказался неплохим. Достаточно было того, что один из управляющих из промышленного департамента вложился, чтобы все заговорили: "Тут явно что-то нечисто". И понеслось – каждый пытался прорваться внутрь.

Процесс быстро превратился в скучную рутину. Людей становилось всё больше, каждый норовил вписать своё имя в список, заплатив как можно дороже. Ажиотаж всегда раздувает цену. Сначала ставки росли медленно – по пятьсот долларов за раз. Но через пару дней всё понеслось по нарастающей.

"Чёрт, меня снова перебили! Тридцать пять тысяч!"

Некоторые начинали сходить с ума.

Впрочем, участники были лишь посредниками – большие суммы им были недоступны. По сравнению с миллионами, эти крохи казались смешными. Но дело было не в деньгах. Капитал никогда не стоял на первом месте. Двадцати миллионов уже хватало, чтобы заложить фундамент. Теперь требовалось другое – внимание. Слухи не живут без сплетников. Значит, в игру нужно было затащить тех, у кого язык без костей.

"Вот это будет хорошая затравка".

И самое приятное – пальцем толком не пришлось шевелить. Всё, что требовалось – встречать посетителей, обновлять список. Дальше они сами разносят слухи, как пожар по сухой траве. А значит, всё время можно было посвятить главному – выбору правильных целей для инвестиций. Неделя пролетела незаметно. Торги завершились, и финальный список выглядел так:

Мосли – 10 миллионов

Мосли – 5 миллионов

Гонсалес – 5 миллионов

Фергюсон – 5 миллионов

Фабер – 55 тысяч

Последний едва наскрёб пятьдесят пять тысяч. Можно было легко заманить в клуб кого-то из вице-президентов или управляющих директоров, но этот путь сознательно не был выбран. Если превратить всё в элитное развлечение, интерес толпы угаснет. Поэтому среди игроков обязательно должен быть один "свой", обычный парень.

Как бы там ни было…. Деньги собраны. Криптовалютные запасы тоже обналичены.

На экране горела сумма:

$26 883 284

Вот она – казна для войны. Теперь эти деньги превратятся в оружие. И мир останется в полном недоумении. Обычные стратегии тут не подойдут. Пришло время разыграть нечто особенное. И вот момент настал. Пора снова поджечь Голдман.

На этот раз – так, чтобы прежние пожары показались искрой.

Прежде чем начинать любую бурю, нужно сперва запастись страховкой. Не той, что защищает от лишнего внимания, а куда более веской – легальной.

Коридоры отдела этики и комплаенса встретили тишиной, прерываемой лишь приглушённым гулом вентиляции и редким шелестом бумаг. В воздухе витал запах кофе, смешанный с едва уловимым ароматом типографской краски. Под ногами – мягкий ковер, приглушающий шаги, будто здесь не приветствовали резких движений.

На стол легла увесистая стопка документов. Бумага была гладкой и холодной на ощупь, словно в ней застыл ледяной оттенок офисной строгости.

– Это список инвестиционных целей, которые планируется преследовать. Проверьте на наличие конфликтов интересов, – голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, но слова, словно монеты, звенели в тишине.

У сотрудников "Голдмана" целый ворох ограничений: никаких опционов, забудь о коротких продажах, держи бумаги не меньше тридцати дней. А уж сделки с компаниями, связанными с твоим департаментом, – табу, обнесённое колючей проволокой правил. Отдел комплаенса, где сейчас шёл этот разговор, существовал ради этих запретов. Серые шкафы, тусклые лампы, и в глазах сотрудников – усталое равнодушие тех, кто давно знает цену человеческим хитростям.

– Нет нужды приносить столько бумаг каждый раз. Если заметим что-то подозрительное – сами поднимем шум, – лениво бросил сотрудник, крутя в пальцах ручку.

– Проверка заранее избавит от проблем потом, – раздалось в ответ.

– Ну, пожалуй, это верно, но…, – он почесал висок, взгляд скользнул в сторону, словно надеялся найти там готовое решение.

– Инвестировать планируется только в заранее одобренные активы. Так будет проще и вам.

Сотрудник нахмурился, глаза на миг сверкнули недоумением. Но, не найдя повода для отказа, нехотя кивнул.

– Визитку оставьте. И… письмо пришлю.

При слове "письмо" в его лице что-то дрогнуло. Наступила пауза, тянущаяся как натянутая струна. Потом прозвучал осторожный вопрос:

– Вы ведь были на вводном инструктаже?

– Разумеется.

– Тогда знаете про… правила переписки?

– Имеете в виду тест "New York Times"? Да, знаком.

Правило простое, будто вырезанное ножом на камне: оставляй только такие следы, которые не страшно увидеть на первой полосе "The New York Times".

Суть – в одном: не оставляй доказательств, если есть хоть малейший шанс, что они обернутся против тебя. Этому учат ещё до того, как новенький успеет вдохнуть запах корпоративного кофе.

Но сейчас происходило обратное. Зная правило, соблюдая его до фанатизма, инициатор разговора сам тянулся оставить бумажный след. Сотрудник, похоже, уловил этот парадокс. Он уставился испытующе, а в глазах вспыхнуло любопытство.

В ответ – прямой взгляд.

– Слыхали слухи обо мне?

– Слухи?.. – он моргнул.

– О точности прогнозов.

– А… вот это… – в голосе мелькнула тень признания.

– Без записей недопонимания неизбежны.

– Ах! – словно лампочка загорелась над головой. Мысль дошла.

Верно. Нужно алиби.

Инвестиционный банкир с подозрительными сделками – наживка для регуляторов. Рынок чует кровь мгновенно. А уж новенький в "Голдмане" с восьмидесятипроцентной точностью на каждом прогнозе? Это красная тряпка для SEC.

"С этими ребятами бодаться – хуже кошмара", – промелькнуло где-то в глубине. Обвинение в инсайде шьётся легко, как детская рубашка. А вот доказать чистоту? Попробуй.

А ведь дальше хуже. Когда шум поднимется, на сцену выйдут настоящие охотники – ФБР, Минюст. Вот уж где каждая ошибка превращается в петлю на шее.

Люди вели себя так, словно они Шерлоки, а перед ними Мориарти – одержимые манией разоблачить тайну моих инвестиций. Зачем терпеть подобную головную боль в этой жизни? Лучший способ – перехитрить их заранее, подложить доказательства ещё до того, как что-то случится. Бумаги, которые убедительно покажут: рост цен на акции был предсказан, а план по вложениям – выверен до последней цифры. Пусть всё, что произойдёт дальше, выглядит как результат холодного расчёта и капли удачи.

"Отныне общение только в письменной форме."

"Понял. Постараюсь быть осторожнее."

Кажется, намёк уловили. Отлично.

В голове мелькнула мысль: "Ну что ж…"

Юридические предохранители были установлены. Пора поджечь фитиль.

Дорога привела в отдел управления активами. Дверь мягко скрипнула, и навстречу вышел тот самый сотрудник, что попадался прежде. На лице его играла улыбка, тёплая, как старый чай из термоса.

"Наконец-то вы дошли", – сказал он, сдержанно, но с каким-то особым блеском в глазах.

Когда-то, давным-давно, дорога уже вела сюда – открывал счёт в "Голдмане". Тогда не хватило миллиона долларов минимального взноса. Ушёл ни с чем. Сегодня всё иначе.

– Теперь я подхожу по требованиям, – произнёс спокойно, протягивая чек.

Хруст бумаги, лёгкий шелест, будто перо пробежало по странице.

– Двадцать шесть и восемь десятых миллиона долларов, – сотрудник даже бровью не повёл.

Видно, в этой конторе к крупным суммам привыкают, словно к дождю в ноябре. Да и слухи наверняка уже дошли: откуда деньги, что за история.

– Вот список компаний для будущих инвестиций, – добавил, вынимая аккуратно сложенный лист.

Документ лёг на стол, как билет в один конец. Десять названий. Под каждым – лаконичная причина выбора, словно клинок, заточенный до прозрачности.

– Ох…, – губы сотрудника дрогнули. Он пытался сохранять каменное выражение, но глаза выдали – там загорелся хищный огонёк.

В руках у него оказалась вещь, которая могла стать легендой – "Единороги Сергея Платонова". Шелест страниц. Бумага зашуршала, будто осенние листья под ногами. Но на последней странице брови поднялись.

– Здесь не указаны суммы и сроки вложений, – заметил он, осторожно поднимая взгляд.

– Всё придёт по электронной почте, когда настанет момент. Просто действуйте по инструкции, – ответ прозвучал мягко, но с нажимом.

– Понял. Однако, если начнём сегодня, нужно распределить стартовый капитал. 26,8 миллиона долларов. Как их разместить? – сотрудник достал перьевую ручку, чёрнильный блеск мигнул на свете лампы.

Зачем ему ручка в XXI веке? Но спорить не стал.

– Всё – в первый вариант.

– Да, а какая сумма пойдёт на первый вариант?

– 26,8 миллиона.

Ручка застыла над бумагой, будто замёрзла в январском воздухе. Сотрудник поднял глаза – в них искрилось лёгкое недоумение. Он явно ждал продолжения, пояснений, хоть намёка на логику. Тишина повисла, вязкая, как патока. Ничего не последовало.

– То есть… из 26,8 миллиона – сколько вы хотите вложить в первый вариант? – переспросил он, голосом человека, который не верит своим ушам.

Все двадцать шесть миллионов восемьсот тысяч долларов.

– …Что?

Слова прозвучали так отчётливо, что в комнате на мгновение стало слышно только тихое жужжание кондиционера. На лицах собравшихся – недоумение, смешанное с едва заметной тенью тревоги. Казалось, смысл сказанного медленно, с трудом пробирается сквозь толщу их сознания, не находя там опоры. Глаза встретились. Голос прозвучал ровно, будто в нём застыло ледяное спокойствие:

– Двадцать шесть миллионов восемьсот тысяч. Всё до последнего цента – на первый вариант.

***

"Он что, совсем рехнулся?" – мысль, словно крик, пронзила сознание сотрудника, стоявшего за стойкой.

– Простите, просто чтобы уточнить….

– Да, всё целиком.

Сколько бы раз вопрос ни повторялся, ответ оставался прежним, твёрдым, как камень. Это была не просто смелость. Это походило на безумие. Безумец, решивший совершить шаг, от которого волосы встают дыбом. Естественно, нужно было остановить его. Но как?

– Может быть, всё-таки стоит распределить средства…, – голос сотрудника дрогнул, словно скрип старой двери.

– Нет. Это решение окончательное, с полной уверенностью.

– Но даже при вашей уверенности… с точки зрения управления рисками…, – слова звучали как слабое жужжание перед гулом грядущей грозы.

– Всё в порядке. Если пойдёт не так – всю ответственность беру на себя.

Ни один довод не пробил броню уверенности. Сергей Платонов стоял на своём, словно дуб, переживший сотню бурь.

– Есть правило, запрещающее вложить всё в одну позицию?

– Ну…, – голос сотрудника запнулся, как колёсико, наткнувшееся на камень. – Это….

Правил не вспомнилось. Никто и представить не мог, что кто-то в здравом уме решится на подобное.

– Мне нужно уточнить, – выдохнул он, ощущая, как в ладонях выступил холодный пот.

Сотрудник почти бегом бросился к начальству. По коридору тянуло лёгким ароматом полированного дерева и кофе, но даже этот уют не мог заглушить леденящий страх. Руководитель, услышав историю, нахмурился так, что складки на лбу потемнели.

– Что? Весь капитал на один вариант?!

Взгляд кричал без слов: "Ты издеваешься?!"

После третьего пересказа суть улеглась в сознании, как ледяной булыжник.

– Это нужно остановить! Разрешить такое – чистейшая халатность!

– Я пытался… но он непреклонен, – ответил сотрудник, чувствуя, как сердце колотится в горле.

– Чёрт, бездарь… – начальник процедил сквозь зубы, но понимал: бесполезно.

Ведь даже его собственные слова не изменили ничего.

Сергей Платонов повторял одно и то же:

– Это мои деньги. Разве не имею права распоряжаться ими по своему усмотрению? Скажите просто – нарушаю ли я правила?

Даже подключение верхушки ничего не дало. Платонов интересовался лишь одним – законно ли это. В итоге вызвали отдел этики и комплаенса.

– Прямого запрета нет. Но придётся зафиксировать, что вас категорически отговаривали, – сухо произнёс юрист, подавая чистый лист бумаги, на котором ещё пахло типографской краской.

Только после подписания отказа от претензий ураган улёгся. Но буря внутри компании разыгралась вовсю. Коридоры наполнились громкими голосами. Слово "олл-ин" звучало в каждой фразе, отскакивало от стен, как мячик. Высокопоставленные менеджеры метались по этажам, каблуки цокали по мрамору, словно отрывистый барабанный бой. Слухи вспыхнули мгновенно, как спичка в темноте. Через час Goldman кипел, словно улей, в который ткнули палкой.

Глава 9

"С ума сошёл!"

"Вот это номер!"

"Это вообще хоть как-то объяснимо?"

Весть о том, как Сергей Платонов вбухал всё до копейки, ударила по комнате, как раскат грома. Воздух мгновенно загустел от ругательств – слова вырывались сами, без намерения кого-то оскорбить. Просто иначе передать потрясение было невозможно.

– Чувствовалось, что рванёт…, – все ожидали провала.

Ожидали, что Платонов оступится. Но не так. Никто не представлял, что он сорвётся с катушек именно таким образом. В воображении давно был нарисован предстоящий сценарий: Сергей, переполненный напряжением, оступится, не заметит очевидного, захлебнётся в мелких ошибках. Начнёт нервничать, цепляться за каждую мелочь, а потом погрязнет в убытках, пытаясь отыграться. Вот тогда они и собирались вмешаться. Дружески похлопать по плечу, мол: "Ну что, предупреждали ведь?" – и выдать парочку дельных советов, наслаждаясь его падением втайне. Но Платонов разорвал все их прогнозы в клочья.

"Он что, специально так сделал?"

"Все струхнули перед крупняком, а он им показал…"

В его действиях чувствовалось помутнение рассудка. Видно, достали слова: "Ты боишься, ты слабак". Вот он и решил доказать обратное – громко, яростно, чтобы заткнуть всем рты. И слушайте дальше.

"Двадцать шесть миллионов долларов!"

"Да он псих!"

Всё состояние – в одну корзину. Ради показухи. Ради того, чтобы выбить почву из-под ног у тех, кто сомневался.

Какой разум способен на такое? И это ведь не недвижимость, не золото – а биотехнологии! Самая бешеная отрасль, где котировки скачут, как лошадь в панике: сегодня плюс двести процентов, завтра рухнет в пыль из-за проваленных клинических испытаний. Там нельзя рисковать вслепую. Там диверсификация – закон, как дыхание. Но он загнал в одну акцию двадцать шесть миллионов. Никто даже не попытался его отговорить.

"С таким лучше вообще дел не иметь", – пробурчал кто-то сквозь зубы.

"Вот почему с ним общаться бесполезно: чтобы разговаривать, нужен здравый ум".

Снаружи осуждение звучало холодно, но в глазах многих плясали искры злорадного восторга. Смотреть на безумца – сладкое зрелище. Финансовая рутина выматывает: бесконечные цифры, скучные таблицы Excel, механическое копание в моделях. Безумие Платонова стало глотком адреналина, перчинкой в пресном супе ежедневных отчётов.

Он подарил им шоу, какого не устроит ни один скандал на рынке: ставка всем капиталом, игра на грани бездны, деньги, доверенные тем, кого принято называть аристократами… Чем закончится этот спектакль?

"Инвесторы в курсе?"

"Да ну, если бы знали, уже бы головы летели!"

Нет ничего зрелищнее в этом мире, чем пожар. Ну, разве что драка. Сейчас все словно смотрели на пламя, раздувающееся на ветру.

"Может, сообщим им?"

По совести – стоило. Люди доверили деньги, они имеют право знать, что их бросили на костёр амбиций. Долг, мораль, всё такое. Но вместо этого прозвучал ленивый ответ Гонсалеса, сопровождаемый едва заметной усмешкой:

– Да забей. Не страшно.

Для него, играющего ради развлечения, такой поворот был даже в радость.

"Серьёзно?"

"Мы просто за тебя переживаем…"

Те, кто жаждал скандала, сначала испытали разочарование. Но радость пришла быстро – словно запах грозы перед ливнем. Нашёлся инвестор, готовый устроить шоу, и в отделе M\A повисло напряжение, как перед грозовым разрядом. Им оказался Фабер – специалист из розничного департамента, пятый в списке инвесторов. Как только до него дошли слухи, лицо налилось кровью, словно его только что окатили кипятком. Он рванул по коридору, отбрасывая в сторону растерянных сотрудников, и ворвался в отдел, где сидел Сергей Платонов.

– Что?! – грохнул его голос так, что у ближайших столов дрогнули стаканы с кофе.

Взгляд Фабера сверлил Платонова, будто хотел прожечь дыру. В груди у разъярённого инвестора пульс бился так яростно, что казалось – вот-вот вырвется наружу.

– Всё вбухал?! Это правда?!

Офис замер. Даже щёлканье клавиш стихло, воздух стал тяжёлым, как перед взрывом. В такие моменты случайные свидетели понимали: сейчас будет нечто редкое. Но Сергей Платонов даже бровью не повёл. В его голосе не дрогнула ни одна нота:

– Откуда слышал?

– Какая разница! Это правда или нет? Скажи!

Глаза Фабера горели злостью, словно раскалённый металл, но Платонов ответил спокойно, без тени сомнения:

– Правда.

– Чокнутый! Ты хоть знаешь, что диверсификация – это азбука инвестиций?! – выдохнул Фабер так, что слюна брызнула на полированную столешницу.

Никаких изменений на лице Платонова. Ни раздражения, ни растерянности. Лишь ледяная уверенность.

– Кто сказал, что диверсификация – основа? – произнёс он ровным голосом.

Фраза прозвучала как удар хлыста. Фабер замер на долю секунды. А Платонов уже продолжал, глядя прямо в глаза, с лёгкой тенью усмешки на губах:

– Диверсификация – это стратегия для тех, кто боится потерять. Подход "меньше риска – меньше прибыли". Это путь тех, кто готов жертвовать доходом ради сохранности капитала. Но это не для меня. Моя цель – максимум прибыли.

Он говорил мягко, но каждое слово звучало как сталь, отливающая холодным блеском.

– Политика простая: "высокий риск – высокая отдача".

Воздух сгустился. Кто-то в углу нервно сглотнул. Фабер, потеряв дар речи, только выдавил:

– Выбирать перспективные акции с риском выше среднего?..

Потом взорвался:

– Да ты безумец! Это не инвестиции, это казино!

Голос его взлетел на визг, по шее вздулись вены, пот выступил на лбу. Но Платонов, словно не замечая крика, сказал спокойно, чуть даже лениво:

– Ошибаешься. Речь идёт лишь об акциях с контролируемыми рисками. Вчерашний отчёт видел? Раздел по риск-менеджменту читал?

– Видел! – Фабер почти захлебнулся злостью. – Но там ни слова про "всё вбухать"!

Сергей прищурился и позволил себе тонкую, едва заметную улыбку. В ней было что-то тревожное – как у охотника, который знает, что добыча уже в ловушке.

– Ты ведь упускаешь главный вопрос, – сказал он тихо.

– Не смей переводить тему!

– Неинтересно узнать, в какую акцию вложены все деньги?

Фабер замер, словно его ударили током. Конечно, интересно. Где сейчас его пятьдесят пять тысяч долларов? Ответ прозвучал негромко, но отчётливо:

– Акция номер один. Прежде чем кричать про авантюру, открой материалы и читай внимательно.

Фабер скрипнул зубами так, что хруст разнёсся по кабинету. Все знали: после такого решения от риск-менеджмента остаётся один пепел. Но любопытство победило. Дрожащими пальцами он раскрыл почту. Листал быстро, глаза метались по строчкам.

– …Genesis?

– Именно.

Фабер побледнел. Челюсть отвисла, пальцы сжали мышь так, что суставы побелели. Genesis Pharmaceuticals. Молодая фармкомпания. Шесть лет назад основана, год назад вышла на биржу. И ни одного продукта на рынке. Ноль выручки. Последний квартал? Ноль. Год назад? Ноль. Два года назад? Опять ноль.

– Ты спятил! У них нет ни одного готового лекарства!

Фабер кричал уже не на Платонова – на весь мир, на собственное бессилие. Но ответ был спокоен, как ветер в осеннем лесу:

– Пока нет. Но в разработке – три новых препарата.

– Ты понимаешь, что для запуска нужен одобрительный штамп FDA? Никто не знает, сколько это займёт! – голос Фабера сорвался на крик, а в воздухе повисла напряжённость.

Чтобы новый препарат появился на рынке, ему предстояло пройти сквозь узкое горлышко регуляторного ада FDA. Процесс этот не только маловероятен, но и растягивается на бесконечность, как старый резиновый жгут. Это уже не просто риск, это приговор: либо всё, либо ничего. Всё состояние поставить на карту компании, чья судьба висит на игольном ушке?

– Это по-твоему управление рисками?! – злость Фабера звучала почти беспомощно.

Но Сергей Платонов сидел напротив, словно вырезанный из камня. Его уверенность бесила.

– Открой раздел про риски. Моя цель не финальное одобрение, а выход в третью фазу. Как только мы туда попадём, стоимость компании взлетит, – голос Платонова был ровным, как сталь.

– В инвестициях не бывает ста процентов!

– Редко, но бывает. Это как раз тот случай. Да, возможны задержки из-за непредвиденных факторов, но в третью фазу мы войдём. Остановка разработки исключена. Если взглянуть на результаты тестов тканей во второй фазе….

Фабер попытался было возразить, но каждый раз натыкался на стену из медицинских терминов и данных клинических испытаний. Сражаться без профильных знаний было бессмысленно, а Платонов владел этой игрой виртуозно. В итоге Фабер сдался, хотя гнев кипел.

– Хорошо, допустим, Genesis – перспективный проект! Но как можно вложить все активы в одну точку?

– Диверсификация нужна тем, кто сомневается. Уверенным нужно давить на газ, – Платонов даже не моргнул.

Рациональный диалог закончился.

– Я никогда не соглашался на такие безумные шаги….

– Соглашался, – отрезал Платонов.

– Что?!

– Состав портфеля, время сделок – всё решаю я. Ты подписал документ, помнишь?

Фабер побледнел. Вспомнил – действительно подписывал, не вникая в детали.

– Да потому что не ожидал удара в спину! Ты даже не предупредил о таком шаге!

– В договоре нет пункта о предварительном согласовании. Я обязан был отчитаться в ежемесячном отчёте – и сделал это.

– Ты думаешь, я оставлю это так?! Отзывай деньги, иначе подам в суд!

Слово "суд" прозвучало резко, но в тот же миг раздалось скрипучее "дрррк" – стул отъехал назад.

Сергей Платонов медленно поднялся. Всё это время он сидел спокойно, но теперь возвышался над Фабером, как башня. Более шести футов роста – внушительная фигура. Холодный взгляд обжёг Фабера, и тот машинально отступил на шаг.

– Это ведь мои деньги! Я инвестор, имею право голоса!

– Право – да. Но не право вмешиваться, – Платонов слегка кивнул.

Затем поднял два пальца – большой и указательный, будто имитируя курок.

– У тебя два пути, старший. Первый – вывести инвестиции. Второй – оставить всё как есть.

Слова звучали как выстрел, а пальцы, сложенные в воображаемый пистолет, метко указывали на Фабера.

– Хочешь вывести – сегодня же запущу процесс. Но расчёт по договору будет 1 марта. И знай: как только выведешь, место займёт следующий инвестор в списке. Вернуться сможешь только, когда освободится окно.

– Выводишь или остаёшься?

Фабер сжал зубы, но так и не дал ответа. Вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.

Едва он исчез, в комнате послышалось бодрое "тап-тап, тап-тап-тап!" – сотрудники оживились, пальцы застучали по клавиатурам, разнося новости по каналам. А Платонов сел обратно в кресло и едва заметно усмехнулся.

"Всё-таки хорошо, что взял дилетанта", – мысль прошла тихо, как ветер.

Серьёзные инвесторы действовали бы тише, но с Фабером разговор вышел громким, почти театральным.

Громкая выходка Сергея Платонова неожиданно открыла перед публикой множество фактов – от законности его действий до самой сути инвестиционной стратегии и целей.

"Не так уж плохо, что он теперь выглядит, как какой-то пронырливый мошенник", – шептались люди.

Обычно подобная репутация сыграла бы злую шутку с любым финансистом, но для Платонова это было частью плана. Он словно проводил собственный эксперимент – "тест на афериста".

"Сработает ли это…?" – тревожный вопрос висел в воздухе.

В арсенале Сергея имелось несколько хитрых приёмов – не меньше семи, если всё разложить по полочкам. Но даже самый продуманный замысел оставался лишь схемой на бумаге, а реальность редко следует инструкциям. Новость о его перепалке с Фабером разлетелась по офисам быстрее, чем утренние котировки.

– Он открыто признаёт, что играет в азартные игры!

– Неужели и правда готов рисковать, даже когда инвесторы бьют тревогу?

– Контракт он составил так, что судиться нельзя. Всё это было задумано заранее!

Сергей поставил всё на кон. Уговоры были бессмысленны – либо инвесторы шли за ним в этот безумный забег, либо спрыгивали с поезда.

– А если все потребуют вернуть деньги?

– Разница во времени нас спасает.

– Дата расчётов – первое марта. До того дотянем.

– Ну и хитрец… всё продумал!

Даже если бы все инвесторы сговорились, Платонов мог не возвращать средства сразу. В контракте стояла коварная приписка: "фактическая выплата через три месяца". Значит, до весны он мог продолжать свою отчаянную игру.

– А если не заработает к сроку – банкротство?

– Зато если выстрелит – сорвём куш!

– Готовлю попкорн!

– У меня первое марта теперь красным обведено.

– Эх, как дожить до этого дня!

– А другие инвесторы что? Не требуют возврата?

– Первые двое молчат, третьему плевать, а четвёртый в командировке.

– Только вернулся! Вот сейчас начнётся….

Четвёртым был Фергюсон из промышленного департамента. Несколько дней он колесил по делам, но коллеги уже рвались рассказать ему всё.

– Что?! – брови поползли вверх.

– Сергей вложил весь фонд в одну компанию. Один инвестор взбесился, а Сергей сказал, что всегда рассчитывал на "высокий риск ради высокой прибыли"…

В голосе рассказчика слышалось напряжение – он боялся, что Фергюсон сорвётся прямо на него. Но вместе с этим в груди теплился азарт: "А вдруг будет жарко?"

Что, если Фергюсон устроит разнос? Удержится ли Платонов на своём, даже перед директором, доверившим ему пять миллионов? Но тот лишь кивнул:

– Понятно. Хорошо.

Спокойно развернулся и направился в свой кабинет. Там, опустившись в кресло, достал смартфон и задумался.

Рэймонд Мозли

Джерард Мозли

Наконец-то появился повод набрать влиятельную семью. Только вот кого? Сердце тянулось к отцу, но это могло выставить сына в дурном свете.

После короткой паузы Фергюсон нажал на имя Джерарда.

– Здравствуйте, Джерард. Это Фергюсон из "Голдмана".

– ….

– Мы виделись на новогоднем приёме Crabson Swaine. Я управляющий промышленного департамента в "Голдмане", начальник Рейчел.

– В чём дело?

Холодный голос не смутил собеседника.

– Думаю, вам стоит знать: Сергей Платонов вложил весь капитал фонда в одну компанию.

– … Плохая связь, мне показалось….

– Нет, вы всё услышали верно. Он поставил 26,8 миллиона долларов на одну единственную акцию.

Тишина повисла в трубке, густая и вязкая, словно холодный туман, стелющийся по утренней земле. Даже слабый треск линии казался громом в этой пустоте – такой ошеломленный был Джерард. Фергюсон нарушил тишину резким, нарочито сухим голосом, будто хлестнул кнутом:

– Полагаю, как человек, вложивший пять миллионов долларов, имею право знать положение дел. Счёл нужным поделиться, как коллега по инвестициям. Если это выглядит как вторжение – прошу прощения. Больше подобных вольностей не допущу, уж поверьте.

В голосе прозвучало ледяное высокомерие, и по интонации было понятно – сожаления там не больше, чем тепла в январском ветре. Джерард поморщился. На лице проступило недовольство, едва сдержанное. Но когда Фергюсон сделал уверенный жест, чтобы закончить разговор, тонкий ободок терпения лопнул – Джерард поспешно удержал его.

– Благодарю за информацию, – выдавил он, и слова прозвучали как галька, перегретая жаром.

Уголки губ Фергюсона поползли вверх, словно коварная тень. Наследник семьи Мосли теперь сам цеплялся за него – сладкий момент победы.

– Не знаете ли, по какой причине Сергей Платонов решился на такой шаг? – прозвучала почти мольба.

Фергюсон выдержал паузу, давая собеседнику погрузиться в собственное унижение. К концу разговора Джерард, похоже, забыл гордость – даже произнёс:

– Прошу держать меня в курсе любых связанных событий, даже самых незначительных.

Теперь путь к регулярной связи был открыт. Пять миллионов явно не пропали даром.

Но в действительности это был миг, когда план Сергея Платонова засиял максимально ярко. Он внедрил шпиона – информатора, способного докладывать каждую мелочь, каждое дыхание. Вложить всё в одну сделку – не головоломка, а стальной капкан, захлопнувшийся в самый неожиданный момент. Чтобы разгадать подобный ребус, требовалась масса информации. Фергюсон, опытный хищник биржевых игр, понял цену таких сведений и сам протянул руку Джерарду. Ситуация оказалась настолько тонкой, что настороженный Джерард, вопреки привычке, доверился Фергюсону – и капкан захлопнулся окончательно. Но это был не финал. Это была лишь прелюдия к следующему ходу.

***

Когда звонок оборвался, экран смартфона потускнел, отразив лицо Джерарда – взгляд застывший, как лёд на зимней реке. Он никак не мог постичь мотивов Сергея Платонова. Вложить всё в один проект – безумие. Причину, озвученную Фергюсоном, можно было пересказать так:

– Все ожидали, что Сергей струсит, а он поступил наоборот.

Скорее вызов, чем инвестиция. И если вспомнить его характер – подобный жест не выглядел невероятным.

– Это не настоящая охота, а прогулка по зоопарку с ружьём, – вспомнились слова, брошенные в иной раз. Тогда это тоже казалось безрассудной выходкой.

Но рискнуть всем лишь ради доказательства собственной смелости? Нет… За этой бравадой скрывалось нечто большее. Внутренний голос Джерарда, холодный и цепкий, шепнул:

"Это ловушка".

Форма её была туманной, но суть ясна – Сергей Платонов опасен. Опасен до предела. Настолько, что стоило держать его на мушке постоянно. И именно такой человек оказался рядом с Рейчел…. Взгляд Джерарда потемнел, словно в глубине глаз полыхнул уголь. И это было не единственное, что тревожило. Рейчел ни словом не обмолвилась о безумных шагах Сергея.

Воздух после ужина был густым, тягучим, словно напитанным ароматами пряностей, запечённой индейки и дорогого вина, которое ещё недавно плескалось в хрустальных бокалах. Огромная гостиная погрузилась в редкое для этого дома спокойствие – все гости разошлись, и лишь потрескивание дров в камине да редкие вздохи старого деревянного пола нарушали тишину. Джерард сидел в полумраке, облокотившись на спинку кресла, и вновь запускал запись на телефоне. Хрипловатый голос Сергея Платонова звучал на фоне лёгкого шума – как будто рядом был включён кондиционер.

– Если предложат пятьдесят миллиардов долларов… боюсь, дружбе с Рейчел придётся положить конец.

Каждое слово казалось отточенным, словно выверенным заранее. И всё же, когда запись закончилась, Рейчел не вспыхнула гневом, как ожидал Джерард. Напротив – её взгляд стал каким-то сосредоточенным, холодноватым.

– Скажи, что ещё он сказал, – тихо произнесла она, словно обдумывая каждую букву.

– Зачем? – удивление проскользнуло в голосе Джерарда.

– Ты просишь оборвать отношения с человеком. Чтобы принять такое решение, нужно видеть всю картину, а не вырванные фразы.

Иногда Рейчел удивляла до дрожи. Джерард привык считать её излишне доверчивой, погружённой в свои идеалы. Но идеализм и наивность – не одно и то же. Она могла колебаться в мелочах, но, когда дело касалось её принципов, уступок не было. И сейчас взгляд говорил ясно – она не отступит.

В итоге Джерард, стиснув зубы, запустил полную запись. Из динамика хлынули откровения Сергея Платонова – слова, от которых в висках стучало всё громче: "она выглядит обеспеченной", "желаю заполучить её активы", "хочу сделать её основным инвестором".

Но Рейчел лишь чуть улыбнулась уголком губ.

– Даже если так… разве это причиняет мне вред? Напротив, может только увеличить состояние.

Она никогда не была алчной. Её привлекали не деньги, а что-то в самом характере Сергея. В этом была странность, тревожащая куда сильнее, чем любые финансовые игры.

– Они абсолютно несовместимы…, – глухо пробормотал Джерард.

Полная противоположность во всём. Но разве не так часто бывает – особенно в юности – что сердце тянется к тому, кто другой, как ночь и день? А потом за эту ошибку платят болью, слишком дорогой ценой.

"Не допустить этого", – мысль ударила холодом. Нужно остановить любой ценой. Провал будет означать крах – и для семьи, и для него самого как наследник. Джерард вцепился в бумаги – инвестиционные схемы, графики, прогнозы. Чем глубже вчитывался в проект, тем сильнее мрачнел взгляд. Всё это походило на тщательно завуалированную ловушку. Тишину прорезал низкий голос:

– О чём задумался так серьёзно?

Джерард вздрогнул, поднял глаза – напротив стоял высокий мужчина с сединой на висках. Взгляд твёрдый, руки уверенные.

– Отец….

Рэймонд Мозли опустился в кресло напротив. В этом человеке ощущалась сила – та, что приходит с годами власти. Партнёр в знаменитой адвокатской фирме "Crabason Swaine", юрист самого Генри Киссинджера, член Метрополитен-клуба – мира, куда вход открыт лишь избранным. Но важнее было другое: именно он окажется в эпицентре громкого дела Theranos, которое грянет совсем скоро.

В тишине кабинета, где мерцал мягкий свет настольной лампы, раздался спокойный, но внимательный голос:

– Ты выглядишь расстроенным. Ничего серьёзного, надеюсь?

– Пустяки, – прозвучал ответ, но в нём не было уверенности.

– Пустяки? Лицо твое говорит совсем другое.

Джерард замялся, взгляд метнулся в сторону, словно ища спасения среди полок, уставленных кожаными томами. Потом плечи чуть опустились, и он склонил голову, как человек, который принял трудное решение.

– На самом деле… недавно встретился с одним очень странным типом.

Эта фраза стала началом тщательно спланированного хода Сергея Платонова. В тот момент, когда Джерард раскрылся перед отцом, Сергей мог бы усмехнуться в тени – всё шло так, как он задумал. Цель была проста: подбросить адвокату Мосли нужную информацию о Сергее. Он прекрасно рассчитал, что, услышав о дерзких авантюрах некоего наглеца, Джерард захочет посоветоваться с самым надёжным человеком – с отцом. А тот, в свою очередь, займётся поисками истины.

Эта точность предвидения и стала одной из причин, по которой Платонов решился поставить всё на карту в рискованной игре. Он сумел внедрить информатора рядом с Мосли. Информатора, который будет сообщать о каждом шаге Сергея в режиме реального времени. И это оказалось ещё одним его безупречным ходом. Джерард, не подозревая о том, что стал частью чужой интриги, решил открыть душу отцу, Раймонду, известному адвокату с проницательным умом и цепкой хваткой стратега. Возможно, именно он заметит то, что ускользнуло от взгляда сына.

– На День благодарения Рейчел пригласила домой коллег, – начал Джерард, перебирая пальцами край кружки с остывшим кофе. – Среди них был один необычный парень. Говорил о каком-то невероятном алгоритме, обещал восемьдесят процентов точности прогнозов. Звучало как типичный развод….

– Этот человек близок с Рейчел? – голос Раймонда разрезал воздух резким тоном.

Взгляд отца стал таким острым, что казалось – им можно порезаться.

"Вот черт…" – пронеслось у Джерарда в голове.

Раймонд всегда болезненно оберегал дочь. Ещё с тех пор, как Рейчел чуть не утонула в озере в детстве, тревога за неё превратилась в навязчивую идею.

– Нет, – поспешил ответить Джерард, – они даже не из одного отдела. Да и вообще не пересекаются.

– Но ведь ты пригласил его в дом?

– Я пригласил всех, кто не мог поехать к родным. Он был просто одним из многих.

– Ты уверен?

На этот раз Джерард ответил вопросом на вопрос:

– Скажи сам, думаешь, Рейчел могла бы сблизиться с таким человеком?

– Ну…, – Раймонд задумался.

– Это не тот типаж, что ей по душе. И к тому же она никогда не поведётся на громкие обещания сверхприбыли.

– Да, звучит логично, – кивнул отец, и Джерард ощутил, как камень падает с души.

– Хорошо, что удалось скрыть это, – пронеслось в мыслях.

Нельзя было допустить, чтобы всплыла правда – дружба Сергея Платонова с Рейчел, визит Сергея в хранилище, все их разговоры. Если отец узнает, он вмешается лично. А это было недопустимо.

"Нужно решать всё самому. Любой ценой", – решение стало твёрдым, как сталь.

Ведь если Раймонд примет участие напрямую, родственники по материнской линии тут же начнут шептаться о том, что Джерард не готов стать наследником.

Джерард не хотел прямых советов – лишь намёков, которые можно было трактовать в свою пользу. Поэтому, начиная разговор, он описал Сергея Платонова как одного из многих знакомых, не придавая ему особого значения, и постепенно изложил всю ситуацию.

– Мать проявила интерес к его словам, – говорил Джерард, небрежно поправляя манжет рубашки. – Так что решил вложиться. Пять миллионов долларов…

Но тут же в воздухе повисла сухая нота сомнения.

– Странно, – протянул Рэймонд, сузив глаза.

Слова прозвучали глухо, как удар резинового молотка по дереву.

– Почему такая активность с твоей стороны? Особенно если это никак не связано с Рейчел…

Отец был чертовски проницателен. Казалось, он уже почуял – где-то рядом мелькает тень Рейчел, и поводом всему стали поступки сына. Но Джерард был готов. Легенда давно заготовлена, блестящая, как отполированный мрамор.

– Хотел доказать, чего стою, – сказал он спокойно, словно речь шла о выборе вина к ужину. – Пора показать не только умение управляться с финансами, но и способность работать с людьми.

В голосе не дрогнуло ни единой ноты фальши. Он говорил о своих намерениях с хладнокровием хирурга, готовящегося к разрезу.

– В последнее время мать и дяди сомневаются в моих слияниях и поглощениях, – продолжил Джерард, чувствуя, как на виске медленно выступает капля пота. – Думают, действую слишком поспешно, что банки водят меня за нос…

Его план был дерзким – удвоить стоимость компании за пять лет. JP Morgan уже согласился с идеей и прислал все расчёты, но… всё обернулось против него. В глазах старших родственников он выглядел мальчишкой, наивно пляшущим под дудку банкиров.

– То есть хочешь доказать, что тебя не так-то просто провести? – Рэймонд чуть приподнял бровь, взгляд стал холодным, как лёд в бокале виски.

– Да. Более того, хочу показать, что могу обвести вокруг пальца даже мошенника.

В этом не было ни грамма лжи… кроме умолчания о Рейчел. Но и этому его учил сам отец:

"Никогда не лги впрямую. Лучше используй правду, чтобы отвлечь внимание. Тогда не будет последствий."

Но сработает ли этот приём против того, кто сам его придумал? Ответ пришёл быстро.

– Твои дяди… Хм. Эти люди не меняют свои взгляды, хоть тресни. Иногда радикальный шаг – не самая плохая идея, – Рэймонд щёлкнул языком, откинувшись в кресле.

Попался на крючок. Теперь его мысли скользнули в сторону материнских родственников. До исходной темы вернулись не сразу.

– Раз уж спрашиваешь совета, значит, есть сложности. Что за проблема? – наконец прозвучал вопрос.

Настал момент выкладывать карты.

– Этот человек повёл себя странно, – Джерард посмотрел прямо в глаза отцу. – Он поставил всё на одну карту.

В тишине звякнули кубики льда в стакане.

Глаза Рэймонда дрогнули. Даже он не сумел скрыть удивления.

– Компания, у которой ничего нет, кроме препарата на стадии разработки. Ни выручки, ни активов. Он сделал ставку на принцип "высокий риск – высокая прибыль".

– Вот как… Это выходит за пределы здравого смысла.

– А он не из тех, кто действует бездумно. Тут что-то не сходится….

Рэймонд погладил подбородок. В комнате повисла густая тишина, словно натянутая струна. Потом он заговорил:

– Каков твой план?

Джерард заговорил с тем же холодным спокойствием, как будто обсуждал прогноз погоды:

– Если его ставка сработает, почти наверняка возникнет подозрение в инсайдерской торговле. Он разослал материалы всем инвесторам – в них должно быть доказательство. Это я передам в комиссию по ценным бумагам.

Для него действия Сергея Платонова были очевидным нарушением правил. Компания Genesis жила ожиданием одобрения FDA. Информация явно пришла от кого-то изнутри, иначе он не решился бы поставить всё.

– Если же он проиграет, начну возвращать деньги. У нас условие: половину убытков он возмещает сам. Это будет удар, который он вряд ли выдержит.

– Логично. Но ты упустил главное, – голос Рэймонда прозвучал как сухой щелчок плети.

Джерард нахмурился.

– Что именно?

Глава 10

– Кажется, кое-кто забыл, с кем имеет дело, – произнёс Рэймонд с лёгкой, почти невидимой улыбкой, словно ласково укоряя собеседника. – Это не шулер, а матерый охотник.

Голос его звучал спокойно, но за этим спокойствием ощущалась сталь.

– Не суди его по меркам жулика. Смотри на него как на охотника. Что ему нужно? Всего две вещи: умение и патроны. Первое у него есть, а вот второе… похоже, в дефиците. В каком-то смысле выходит, что охотишься ты не просто на добычу, а на самого охотника.

Слова повисли в воздухе, как дым от дорогого табака, оставляя тёплый, чуть терпкий привкус мысли. Джерард медленно кивнул, примеряя отцовскую метафору на ситуацию.

– Этот охотник решил блеснуть с первого выстрела, – продолжил Рэймонд, наблюдая за сыном, словно читая каждую тень в его взгляде. – Пока ты ломаешь голову над тем, какой у него трюк, он уверен в своей победе. Уверен так, будто уже держит зверя за горло, верно?

– Пожалуй, да. Сложно свести всё к банальной инсайдерской сделке… слишком много странностей.

– Забудь про трюк.

– Что? – Джерард нахмурился, не сразу поняв смысл.

– Забудь про этот спектакль, – повторил Рэймонд твёрдо, его голос прозвучал так, будто резанул воздух. – Убей охотника так, чтобы его фокусы не имели значения.

– Но каким образом?..

– Подумай, зачем он разыгрывает всё это представление. С какой стати столько шума с самого начала?

Тишина в комнате стала вязкой, как смола. За окнами лениво постукивал дождь по стеклу, словно подсказывая ритм размышлениям. Джерард опустил взгляд, перебирая в памяти разрозненные факты.

Сергей Платонов… амбициозный игрок, мечтавший создать легендарный хедж-фонд.

– Он хочет привлечь инвесторов. Показать силу, чтобы за ним пошли крупные деньги, – медленно вымолвил Джерард.

– Именно, – Рэймонд едва заметно качнул головой. – Ему нужны патроны. Чем больше патронов, тем проще будет охотиться дальше. Весь этот трюк – приманка для новых спонсоров, которые принесут капитал из чистого любопытства. Теперь ответь: как остановить такого охотника?

Ответ оказался кристально простым, холодным, как лезвие ножа.

– Лишить его патронов. Независимо от того, выиграет он или проиграет.

– Верно.

Уголки губ Рэймонда поползли вверх в улыбке, в которой светилась тихая, уверенная жестокость.

– Представь: его главный инвестор забирает деньги сразу после триумфа. Вопросов будет больше, чем ответов.

– Но это…, – Джерард замялся, но отец перебил его, не дав сомнениям укорениться:

– Объяснений не понадобится. Чем меньше слов, тем сильнее эффект. Все начнут гадать, что скрывается за таким поступком.

Комната будто наполнилась тенью этих слов. Даже если Сергей Платонов добьётся успеха, массовый исход инвесторов и глухое молчание будут красноречивее любых слухов. Общественное мнение само нарисует чудовищные картины: мошенничество, махинации, нарушение закона.

А если прибыль добыта нечестным путём, пострадают не только он, но и те, кто доверился ему. Их счета заморозят. Этот страх заставит молчать всех причастных.

– Лгать не придётся, – продолжил Рэймонд мягко, словно убаюкивая хищную мысль. – Но нить истории окажется в твоих руках. А главное….

Он чуть подался вперёд, и свет лампы выхватил из полумрака ледяной блеск в его глазах.

– Больше никто не решится доверить ему свои патроны. Кто вложится в фонд, который может рухнуть от одного неверного шага?

С этого мгновения судьба Сергея Платонова словно окуталась туманом подозрений. Одна тень – и его будущее превращается в руины.

– Как всегда… ты гениален, – выдохнул Джерард, ощущая странное смешение восторга и тревоги.

Но восхищение быстро растаяло, как утренний иней. Взгляд сына потемнел, и Рэймонд уловил это изменение.

– Похоже, есть кое-что, о чём умолчал, – заметил он, чуть прищурив глаза.

– Да. Одна деталь остаётся загадкой….

Джерард медлил, словно держал на языке горькое слово, опасаясь, что оно испортит вкус всей беседы.

– Первый выстрел – и прямо в десятку. Вот его цель. Акция номер один, – с легкой нервозностью произнес Джерард, протягивая смартфон Раймонду. На экране мигал документ – инвестиционный меморандум, только что присланный Сергеем Платоновым.

Раймонд молча уставился в строчки, словно пытался разглядеть там смысл между букв. Секунда… другая… третья минута потянулась вязко, как холодный мед.

Наконец Джерард не выдержал:

– Ну и что скажешь? Как это понимать?

В ответ – только тишина. Лишь глаза Раймонда выдавали растерянность человека, внезапно оказавшегося без единой логичной мысли. И повод для недоумения был весомый. В отчете, подготовленном Платоновым, название компании бросалось в глаза, словно заголовок скандальной статьи:

"Genesis Pharmaceuticals."

Дальше – факты, выстроенные четко, как патроны в обойме:

"Три препарата на стадии разработки. Все – против болезней печени. Главный козырь – обетихолевая кислота, OCA, вокруг которой уже разгорелся ажиотаж."

"Ожидается прорыв в лечении неалкогольного стеатогепатита – NASH. Если эффективность подтвердится, это будет первое в мире лекарство от NASH."

"В случае успеха прогнозируемая капитализация компании взлетит до 400 долларов за акцию."

Первый препарат в истории, способный укротить болезнь, с которой медицина билась десятилетиями…. Звучало как обещание новой эры. Но больше всего ошарашивал прогноз Платонова.

На экране красовалась цель:

Прогнозируемая цена: $400

Текущая цена? 58 долларов.

Прыжок с 58 до 400 – словно муха, вдруг превратившаяся в орла. Доходность, подсчитанная сухими цифрами, выглядела почти оскорбительно: 589,66%.

– Мы правда собираемся закрыть глаза на этот трюк и просто идти дальше? – голос Джерарда прозвучал напряженно, будто струна на пределе.

Раймонд лишь шумно выдохнул, не найдя ответа.

***

В то же время, на 25-м этаже штаб-квартиры Goldman, в воздухе висел запах кофе, смешанный с легкой гарью от перегретых процессоров. Мужчина у монитора провел ладонью по лицу и выпустил тяжелый вздох, словно паровоз на спуске. Это был Фабер – тот самый, что на публике сцепился с Платоновым.

Пятый номер в рейтинге инвесторов.

Сумма его вложений выглядела скромно на фоне остальных – всего 55 тысяч долларов. Но для Фабера, обычного сотрудника уровня ассоциата, это были почти все личные сбережения. И теперь эти деньги лежали в одной-единственной корзине. Сергей Платонов направил весь капитал в одну акцию. Никакой диверсификации. Выбор оставался жестким, как клинок: выйти или остаться.

All-in.

Слова звучали, как приговор. Ошибка – и все сгорит дотла, превратится в пепел.

Но уйти тоже было непросто. На экране мерцали цифры доходности – те самые 589,66%, что сводили разум с ума. Если прогноз сбудется….

Джекпот.

Глоток воздуха застрял в горле, будто проглоченный камень. В голове металась одна мысль: если Платонов окажется прав, вложение вырастет до 370 тысяч долларов. Сумма, от которой кружилась голова.

Фабер резко мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть липкую паутину мыслей, что тянулись и душили разум. Горячее дыхание вырвалось из груди, будто пар из раскалённого котла:

"Соберись. Это невозможно… Эти цифры – чушь собачья, сказки для доверчивых."

Холодная логика шептала одно: забрать деньги, пока ещё есть шанс. Но внутри, глубоко, настойчиво пульсировало другое чувство, едва слышное, но до жути цепкое:

"А если алгоритм работает?.. Чёрт побери, ведь он настоящий, правда?"

Сергей Платонов…. Парень когда-то учился на медика, в голове у него – не пустота, а целая библиотека знаний, впитанных с анатомических атласов и фармацевтических отчётов. Он построил этот алгоритм на своих знаниях, а теперь тот дышал цифрами и формулами. И дважды уже показывал чудеса – предсказывал результаты с точностью, что не снилась никому: восемьдесят процентов!

А ведь предугадать одобрение FDA – задача почти невозможная. Но этот алгоритм справлялся. Пять раз!

"Нет… Нет, доверия нет. Он зелёный пацан, сопляк, который рвётся доказать, что чего-то стоит. Поставил всё на кон – так делают отчаянные, а не умные."

И снова сомнение, вязкое, как патока:

"А разве акции выбирал он? Или выбирала математика?.. Холодная, безжалостная статистика…"

Тишина в кабинете будто загустела. Только глухое тиканье часов, да собственное дыхание, тёплое и чуть влажное, напоминало, что мир не замер. Фабер втянул воздух, пропитанный запахом кофе, который остыл в кружке, и выдохнул долгий, сдавленный стон:

– Ха-а….

Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставив красные дуги. Решение созрело:

"Проверю сам."

Знаний в биофарме – кот наплакал, зато умение копать информацию никто не отменял. Открыл ноутбук, экран мигнул холодным светом, и начался поиск.

Первое, что всплыло:

– "Global IB Oppenheimer" подняли целевую цену Genesis до шестидесяти долларов, намекнув, что грядущие клинические данные могут удвоить этот потолок.

– "NIH" сообщали, что результаты испытаний препарата превысили ожидания – и не просто чуть-чуть, а серьёзно.

– "ASC Capital уже загребли себе пакет – пять целых и одну десятую процента.

Не блогеры с Ютуба, не анонимы с форумов – гиганты, легенды фондового рынка, институты с репутацией, весомой, как свинцовая плита.

А поверх всего этого – слух из родных стен. Фергюсон, боец старой школы, вложил пять миллионов. Пять! Человек, который нюхает риски за километры, не побоялся. Если бы там пахло бедой, он бы не просто отступил – умчался бы, сверкая пятками.

"В таком случае…"

Смартфон лёг в ладонь, холодный и гладкий, как обкатанный речной камень. На экране – черновик письма с запросом на вывод средств. Осталось лишь нажать кнопку. Но палец застыл, будто примерз к стеклу.

Платонов заранее предупредил: вывод только после официального уведомления. Значит, время есть. Можно понаблюдать.

Акции шевелились, как живые:

$68.97

$69.09

Ещё недавно цена была пятьдесят восемь. А теперь… Теперь этот зверёк неуклонно полз вверх, и в этом движении было что-то гипнотическое.

Цена акций почти коснулась отметки в семьдесят долларов, но тревога не отпускала Фабера. Пальцы судорожно сжимали край стола, словно пытаясь удержать ускользающее чувство контроля. На экране зелёные и красные линии бегали, как живые, мерцали цифры, холодным светом отражаясь в стекле очков.

"В любой момент всё может рухнуть…" – эта мысль звучала глухо, как удар далёкого гонга.

Судьба компании висела на тонкой ниточке – на результатах клинических испытаний. Стоит доказать эффективность препарата – и курс взлетит в небеса, словно сорвавшийся с катапульты. Но если провал? Тогда обвал придёт мгновенно, как сорвавшаяся лавина. Тишина вокруг казалась липкой, но она обманывала. В глубине офиса уже начинал рождаться лёгкий гул – сперва шёпотом, затем тихим перезвоном голосов:

– Видел? Опять выросло!

– Чёрт, смотри, снова вверх!

Фабер не слышал. Глаза цепко держали график, как хищник держит добычу. Ни одно движение стрелки не ускользало от взгляда. В груди всё сильнее стягивало, будто кто-то сжал сердце ледяной ладонью. Он не был одинок в этой гонке. После публичного спора с Сергеем Платоновым слухи о "единороге" просочились наружу. И теперь многие в конторе играли на том же поле.

– Выбор не так уж плох…, – шептали коллеги.

Большинство склонялось к тому, что ставка Платонова не лишена смысла. Они входили без страха, ведь рисковали не всем, а крохами – сотней долларов, другой, кому-то хватало тысячи. Для них это было лёгким развлечением, билетиком в лотерею.

И вот мониторы притягивали взгляды, как костёр в зимнюю ночь. Никто не мог оторваться от танца цифр:

70,97…

71,09…

В воздухе запахло адреналином, словно железом после удара молнии. Даже подступающие праздники – Рождество, Новый год – не могли отвести внимания. Шум гирлянд, запах хвои и корицы смешивались с сухим гудением серверов и ритмом клавиш, набирающих ордера.

Сергей Платонов наблюдал за этим с едва заметной усмешкой. Его шаг был дерзким, даже безрассудным – поставить всё на карту и при этом позвать свидетелей. В этом был смысл. Любая безумная ставка теряет вкус, если никто не смотрит. Он понимал природу людей: чужие истории быстро наскучивают. Но стоит вложить свои деньги – и экран графика превращается в театр, от которого невозможно отвести взгляд.

Поэтому утечка имени бумаги была не случайностью, а выверенным ходом. Теперь каждый в отделе стал маленьким совладельцем "Генезиса". Жадное любопытство, которое невозможно насытить, разлилось по коридорам, как огонь по сухой траве.

– Ещё выше!

– Господи, да это безумие!

Время текло, унося за собой дни и праздники. Январь постучал в двери холодным ветром. На настенном календаре ярко алел новый год – 2014-й. Сергей склонился к окну, где отражался мягкий свет зимнего утра, и уголки губ дрогнули в тени улыбки.

"Пора…"

***

Прошел месяц с того дня, как Сергей Платонов поставил всё на карту, вложив колоссальную сумму. С тех пор в поведении этого человека появилась странная, почти пугающая тишина. Ни конфликтов, ни лишних движений. Просто сидел за своим столом, погружённый в работу, словно в мире ничего не произошло. Но весь офис Goldman жил только одной мыслью – что творится в голове Платонова? В коридорах, где пахло кофе и свежей полировкой на паркете, то и дело звучали нарочито дружелюбные голоса:

– Сергей, как настроение?

– Что нового?

Коллеги, проходя мимо, обменивались улыбками, но в их глазах горел жадный огонёк любопытства. Каждая складка на лице Платонова фиксировалась внимательными взглядами. И потом, как по команде, все эти люди возвращались в свои отделы, шепотом докладывая новости, будто речь шла не о бирже, а о военной операции.

– Кажется, он в хорошем духе…

– Думаешь, это значит, что котировки растут?

– Нет, конкретики нет. Но он не оборвал разговор.

– Так что, брать ещё или подождать?

Те, кто крутился возле Платонова, имели одну общую черту – все сидели на шее у UnicornPick. А уж UnicornPick был сладким куском: акции Genesis взлетели с 58 до 73 долларов – плюс 25,86% всего за месяц. Офис гудел, словно улей.

– Сколько вложил?

– Тысячу. А на прошлой неделе ещё пять докинул, хотя уже поздновато было. А ты?

– Пять сразу. Эх, знал бы – сразу десятку вбухал!

Воздух наполнился тихим ворчанием разочарования. Большинство рискнуло по мелочи, решив "проверить почву", а когда запахло лёгкими деньгами, самое сладкое уже уплыло.

– Может, докупить? Зарплата как раз пришла…

– Не знаю… сомневаюсь….

Желание купить ещё росло, словно тесто в тёплой миске. Но когда приходилось лезть в кошелёк, руки замирали. И всему виной свежая новость, пролетевшая по ленте утром:

"Genesis – рекомендация ‘Hold’: публикация результатов OCA переносится на следующий квартал…"

OCA – ключевая разработка Genesis, препарат против болезней печени. Все ждали данные второй фазы испытаний до конца года, но теперь – перенос.

– Что он сказал?

– Говорит, ерунда. Переносы в клинике – дело обычное.

– Но выглядел довольным, да? Может, рискнуть?

– Хм… не уверен…

Кто-то из шпионов нахмурился:

– Он даже не знал о переносе, пока я не сообщил.

– Да ладно! Серьёзно?

Ситуация зависела от клинических данных. Не следить за этим? Немыслимо.

– Наверное, просто не хочет напрягаться.

– Может быть. Он же говорил: "Не пяльтесь на графики. Вода не закипит быстрее, если смотреть на кастрюлю".

Но для нахлебников это звучало как издевка.

– Перенос – это серьёзно. Игнорировать – безответственно.

– Брось. Наверняка проверил. Просто молчит.

И это при том, что даже те, кто вложил жалкие тысячи, обновляли котировки каждые пять минут. А у Платонова в игре было двадцать шесть миллионов восемьсот тысяч.

Оставаться равнодушным при таком раскладе? Невозможно. Не бывает таких людей.

– Не выглядит ли это, наоборот, хорошим знаком? Если новости покажутся плохими, а цена упадёт, как раз появится шанс купить, – раздался чей-то голос в углу.

– А он?

– Он будто отключился от всего.

Сергей Платонов сидел спокойно, словно буря за окном его не касалась. На лице не дрогнул ни один мускул.

Только мелкие инвесторы, что пристроились на готовое, начинали нервничать. Шёпот множился, словно капли дождя на оконном стекле. Одни предлагали дождаться, другие – продать всё к чертям, пока не поздно.

В этой гулкой суете незаметно пробилось утро девятого января.

***

8:00.

В отделе розничных операций стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким гулом системных блоков и мерным тиканьем настенных часов. Запах кофе, едва остывшего в кружке, перемешивался с ароматом пластика и тёплого металла. Фабер, втиснувшись в кресло, впился глазами в экран. Красные прожилки оплетали его глаза, словно тонкие нити ярости и бессонных ночей. На мониторе рябили цифры, вспыхивающие и гаснущие в безжалостном ритме биржи.

$72.98

$72.03

$71.98

Глухой удар сердца совпал с этим последним падением. Первое серьёзное проседание.

Ещё вчера цена упрямо держалась на отметке в семьдесят три, но утренние новости о переносе клинических испытаний ударили, как ледяная вода по лицу.

"Может, сбросить всё сейчас?" – мысль, словно острая игла, впилась в мозг.

Челюсти сжались до боли. Ставка была страшная – пятьдесят пять тысяч. Одна ошибка – и они сгорят, как сухая трава.

Рука дрогнула над телефоном. Сообщение для продажи уже готово, стоит лишь коснуться кнопки.

В этот миг тишину разорвал резкий, злой виброзвонок. Экран вспыхнул, выдав наглое уведомление поверх окна с заявкой.

– Чёрт, только не сейчас!

Взгляд скользнул по тексту. Bloomberg. Настройка, что ловила всё, связанное с Genesis, сработала. Новая заметка. Гортань перехватила сухость, язык словно прилип к нёбу. Зрачки расширились.

"Досрочное завершение клинических испытаний…"

Слова были как раскаты грома в морозном воздухе. Значило это одно: исследования остановили, даже не доведя до конца. А значит – что-то пошло ужасно не так. Если бы причина была пустяковой, сроки просто перенесли бы.

С затаённым дыханием Фабер коснулся ссылки, и экран мгновенно вспыхнул мягким холодным светом. Буквы потянулись чередой тёмных строк на белом фоне, будто глухой шёпот тревоги.

В заголовке чернела новость:

"Genesis объявила о досрочном прекращении второй фазы испытаний OCA".

Причина выглядела неожиданно благоприятной – компания заявила, что ключевая цель достигнута раньше срока. Совет по контролю данных и безопасности уже изучил биопсии половины участников – 143 пациента из 283. Статистика резала глаз точностью: p=0.0024. При том что изначальная цель – p0.0031….

Сухие строки складывались в головоломку. Для чужака в мире фармацевтики смысл был туманен, словно заиндевевшее стекло. Лоб Фабера покрыла испарина. Пальцы потянулись к вискам, разминая напряжённую кожу, пока глаза снова и снова пробегали по строчкам. Каждое слово царапало нервы. И вдруг смысл проявился, будто солнце сквозь туман:

Эффективность препарата доказана, даже если проверена лишь половина выборки. Остальные могли хоть все оказаться "неотзывчивыми" – статистика уже на стороне компании. Это как решить половину задач в экзаменационном билете и всё равно выйти победителем. Продолжать просто незачем.

Новость пахла успехом, горячим, обжигающим, словно свежий хлеб из печи. Губы Фабера дрогнули. Внутри зашевелился слабый ветерок облегчения… но только на миг.

"Что это значит для котировок?" – в голове гулко ударила мысль.

Руки лихорадочно вызвали окно с курсом акций Genesis. И экран словно ослепил:

$150.48

$151.83

– Да что за…, – голос сорвался на хрип.

Щёлк! Щёлк! – пальцы молотили по кнопке обновления. Сердце бухало в груди, словно пыталось вырваться наружу. И всё та же картина – даже ярче, как раскалённый металл:

$159.12

$161.22

$162.98

Ошибки быть не могло. Только что – двадцать минут назад! – цифры ползали в районе $71, и вдруг этот бешеный взлёт, словно ракета, вырывающаяся из гравитации. Глаза резало от мелькания. Щёки налились жаром. Мир сузился до этих холодных цифр, меняющихся с ритмом пулемётной очереди.

"Это… правда?" – сухие губы облизнул влажный язык, оставив солёный привкус страха и надежды.

В груди всё рвалось наружу: нажать, продать, зафиксировать, пока не поздно…

Пальцы Фабера судорожно забегали по клавиатуре, словно спасаясь от нарастающей бури. В памяти всплыло: с последней зарплаты осталась пара тысяч долларов. Эти деньги следовало немедленно вложить – времени оставалось меньше, чем песчинке проскользнуть сквозь пальцы. На мониторе шла какая-то безумная гонка. Курс акций Genesis не просто поднимался – он взмывал, будто ракета, прорезающая облака. Не рост, а настоящий вертикальный взлёт.

$251,02

$252,10

$253,09

Только что на табло горела цифра $71, и вдруг – менее чем за полчаса – отметка перевалила за двести пятьдесят. И всё ещё не было видно ни малейшего признака торможения. Цифры дрожали на экране, сменяя друг друга со скоростью пульса перед обмороком.

– Такого не бывает…, – глухо сорвалось с чьих-то губ.

– Как вообще это возможно? – голос дрогнул, словно струна на морозе.

В помещении, где сотрудники Goldman прильнули к мониторам, повисла вязкая тишина, прерываемая лишь нервным стуком клавиш и тяжёлым дыханием. Даже слово "молниеносный" звучало бы слишком скромно.

– Это… уровень Apple….

– С чего вдруг Apple?

– Да потому что этот рост – быстрее, чем у Apple за четыре года… всего за двадцать минут.

Чьи-то голоса срывались на полуслове, кто-то замер в ошеломлении, а кто-то, наоборот, ожил и бросился к своим терминалам.

– Срочно докупаем!!! – решение у падких на халяву родилось мгновенно. Лента сообщений замелькала, будто бешеный тахометр: новые заявки на покупку летели одна за другой, подгоняемые запахом лёгкой наживы.

– Ещё не поздно войти? – осторожно писали новички, те самые, что раньше только издали наблюдали за "Unicorn Pick".

– Купил всё по 200. Держу до конца, будет расти, да?

– Уже слишком выросло… момент упущен? Надо было сразу влезть….

– Чёрт, не поверил в "Юникорн". Планировал только понаблюдать….

Где-то за стенами банка бушевал настоящий пожар – в чатах, на форумах, в соцсетях. Экран смартфона пульсировал уведомлениями, словно бешеное сердце:

– (Срочно) Акции Genesis взлетели на 256% за час.

– Это манипуляция чистой воды!

– Скиньте ссылку.

– Что за дичь….

– (Срочно) Genesis добавил ещё 12% за 2 минуты.

– Безумие… это безумие….

Цена подбиралась к \$300, уже вчетверо выше старта, и не останавливалась. Лента комментариев разрывалась:

– Бык на старте!

– 400 – это только начало.

– Жду, пока дойдёт до пятисот.

Толпы рванули вслед за стадом, подгоняя цены вверх, словно разгорячённые лошади на скачках. Грохот клавиш, сиплый смех, сухой привкус адреналина – всё смешалось в этом хаосе.

Но не все потеряли голову. Среди потока эйфорических сообщений попадались холодные голоса:

– Genesis – типичный пузырь….

– Доход ноль, а цены лезут на одном слухе?

– Готовлю разбор: всё это иллюзия.

– Главный игрок – ASC Capital, их же обвиняют в инсайде.

– Хотел скинуть вовремя, а они загоняют новых лохов одним удачным испытанием.

– Раз крупные фонды не заходят, ответ очевиден.

В потоке сообщений мелькали конспирологические теории, аналитика, злые смайлы. Но гул азарта заглушал их, как ярмарочный гвалт – шёпот рассудка.

Глава 11

Скептики едва сдерживали усмешки, листая свежий инвестиционный отчёт. – Мираж какой-то…, – пробормотал один, покачав головой. – Продаж нет, денежного потока нет и в помине… И ещё хватает наглости у какого-то дилетанта нести подобную чушь. Ты хоть читал, что написал?

И в их словах был резон. Компания «Генезис» существовала словно на бумаге: ни оборота, ни продукта. Пусть результаты клинических испытаний впечатляли, но речь шла лишь о второй фазе. Никто не мог дать гарантию одобрения препарата…. Оценка в 400 долларов за акцию для фирмы без продаж и готовой продукции казалась безумием.

Однако у профессиональных аналитиков имелись свои аргументы. «Генезис» был неординарным случаем. "Результаты испытаний OCA уникальны. Редкость – достигнуть такой эффективности, что можно объявлять досрочное завершение….

Испытания прошли слишком хорошо. Среди студентов хватает отличников, но лишь единицы способны с уверенностью сказать о победе после половины экзамена. Такие исключения не меряются обычной линейкой.

"10% взрослого населения страдает NASH. Более того, OCA может эффективно бороться с фиброзом печени и гепатитом С…"

Главное – колоссальный рынок. Неалкогольный стеатогепатит куда опаснее банального жирового перерождения печени: воспаление не отступает, перетекая в фиброз, затем в цирроз. На этой стадии остаётся лишь пересадка. Но что, если OCA выйдет на рынок? Медикаментозное лечение вместо трансплантации перевернёт мир гепатологии. А первое место в новой отрасли даёт преимущество первопроходца. Компания почти наверняка заберёт себе рынок, охватывающий десятую часть населения. Один из аналитиков заметил: "Успех OCA можно сравнить с монополией на лечение диабета". При таких перспективах бонусы в оценке неизбежны.

Но даже с этой оговоркой цена в 400 долларов выглядела фантастикой. Для сравнения: крупные фармкорпорации держались на уровне 30-50.

– Смотри, "Марк" торгуется по 50, а эта безвестная бумага уже почти 400, ха-ха…. Слишком сладко…. Подозрительно….

– Эксперты есть вообще? Доходность 300%! Может, пора скидывать?

– Грядёт великая депрессия, бегите!

– Кто успел, тот съел.

Форум гудел, предрекая скорый крах, а котировки тем временем писали иную историю: 387,98… 388,01… Прогнозы рассыпались, как пыль на ветру. Акции «Генезиса» днём слегка колебались, но к вечеру рванули вверх, почти коснувшись планки в 400. И всё это – за один день!

– Безумная защита, ха-ха!

– Они же говорили: рухнет! Рухнет!

– За сутки с 71 до 390!

– Голова кружится….

– Надо было входить. Ещё будет расти.

Пока осторожные кусали локти, те, кто рискнул раньше, праздновали. Внутри «Голдман» царило веселье – словно корпоратив на разогретом шампанском: почти все оказались в этой гонке.

– Чистое безумие!

– Глазам не верится!

– Вошёл на середине и всё равно удвоил капитал.

Даже опоздавшие были довольны: прибыль капала, как свежий мёд с ложки. Но среди самых быстрых результаты поражали воображение.

– Слышал, кто-то из техотдела поднял больше сотни?

– Фабер? Он там орал как резаный!

– Начал с 55 тысяч на самом дне…. И что думаешь? 360 тысяч!

– С ума сойти….

– Вот бы тогда зайти….

Разговор стих. Все одновременно вспомнили ещё одного – того, кто поставил на карту всё с самого начала. В узком, душном помещении, где гудели вентиляторы и экраны мигали как неоновые вывески ночного города, повисла тишина – вязкая, тревожная. Над столами скользили обрывки фраз:

– Сколько этот тип сорвал…, – выдохнул кто-то сиплым голосом, будто слова застряли между зубами.

Слухи о том, когда Сергей Платонов вошёл в игру и с каким капиталом, уже разлетелись по офису. А на мониторе в этот момент пульсировала цифра: $390.40. Простая арифметика превращалась в ошеломляющую пропасть.

– О… пятьсот шестьдесят девять? – прозвучало где-то сбоку, словно сорвавшийся крик. На экране вспыхнули холодные, безжалостные цифры: 569.41%. Именно столько составила доходность Платонова. Применив этот процент к его начальному вложению, монитор равнодушно выдал: $179,399,480.

Пальцы одного из аналитиков дрогнули, он протёр глаза, будто пытаясь стереть иллюзию.

– Это вообще реально? – губы сами сформировали вопрос, но ответа не было.

Законы логики трещали по швам. Genesis вырвался из-под власти здравого смысла и мчался, как безумный поезд по раскалённым рельсам. В голове щёлкнул тумблер реальности, и взгляд снова впился в ряды цифр.

Один. Десять. Сотня. Тысяча…. Миллион…. Десять миллионов….

– Господи… сто семьдесят девять миллионов?! – хрип сорвался в тишине.

Но расчёт оказался верным. Цифры не лгали: инвестиция Платонова разрослась до немыслимого размера. $179,399,480 – сумма, от которой немеют пальцы и холодеет позвоночник.

В переводе на рубли – заоблачные миллиарды. И всё это – за один месяц.

– Такое возможно? – риторический вопрос растворился среди приглушённых звуков клавиатур и нервного цоканья каблуков по линолеуму.

***

9 января 2014 года врезался в хроники бирж, как огненный метеор. Утро началось с $71 за акцию Genesis, но цена, взметнувшись как комета, разорвала небосвод и достигла $398. Лёгкая передышка – и снова рывок: закрытие торгов на отметке $390.31. За один день – плюс 449.86%. Безумие, которого ещё не знала история биофармы. Стены Уолл-стрит дрожали от восторга и ужаса.

А наутро мир ждал продолжения. Вопрос висел в воздухе, как раскалённая спираль: что дальше? Ещё один взлёт? Застывшее равновесие? Или обвал, сметающий всех?

– Погнали и сегодня!

– Потолок пробит, куда выше?

– Умные уже бегут, ха-ха!

– Вне рынка ещё плюс двадцать процентов – бред!

– Держим оборону, ради бога!

Рынок раскололся на лагеря, а колокол торгов пробил новый день. И Genesis снова пошёл вверх. Не так резко, как вчера, но стрелка уверенно рисовала зигзаги на пути к облакам, прорвавшись даже через отметку \$497.

Этому способствовало всё – и ажиотаж, и шквал новостей. Медиа выстреливали заголовками, подливая бензина в костёр жадности.

"Forbes: "Сенсация! Кто скрывается за крупнейшей долей Genesis"" – такие заголовки взрывали сеть. Личность главного акционера раскрылась: известный магнат биоинвестиций, человек, чьё имя давно звучало в списке миллиардеров Forbes. Тридцать процентов акций Genesis – его оружие.

Эта новость стала магнитом для толпы. Мир заговорил и о NASH – болезни, притаившейся в тени.

"Global Times: "NASH – скрытая угроза. Может затмить HCV и гепатит, превратившись в пандемию"" – строчки будто тревожные удары колокола. Диагностику NASH определили лишь в восьмидесятых, а в начальной стадии его почти невозможно обнаружить.

***

В зале пахло озоном от перегретой техники и горечью кофе, забытого на подоконнике. За окном серел январь, а внутри кипела жадность, пульсирующая в такт строкам котировок.

Медленно, словно туман в холодном утреннем воздухе, разрасталась тревожная мысль: слишком много скрытых, молчаливых носителей болезни среди людей. Страшнее всего было то, что по мере распространения слухов и роста информированности, эти спящие недуги могли вспыхнуть одновременно, обрушив на мир лавину диагнозов. Достаточно было одного процента паники, чтобы цепочка выстроилась, и прогнозируемые 12% среди людей среднего возраста превратились в нечто, сравнимое с эпидемией, способной всколыхнуть города и стереть из них покой.

Тем временем корпорация "Генезис" уверенно стояла на этой зыбкой почве, будто единственный маяк в густом тумане. Лекарство от надвигающейся беды – у них, и только у них. Но решающим толчком для стремительного взлёта акций стал отнюдь не страх. Всё изменил один отчёт – тот самый, что выпустили в Merrill Lynch.

В нём крупными буквами горели слова:

"BAML: Прогноз годовых продаж свыше 40 миллиардов долларов при успешной коммерциализации OCA; целевая цена акции – 872\$".

Лишь неделю назад этот ориентир был смешными 81 долларом. Теперь он подскочил на 1 094%! Даже для Уолл-стрит это выглядело как безумие, словно кто-то выстрелил из пушки в потолок рынка.

И тут инвесторы "Генезиса" застряли на перепутье, будто путники перед тройной развилкой в ночном лесу. Те, кто пришёл ради быстрого куша, уже держали руку на кнопке продажи, чувствуя сладость прибыли на кончиках пальцев. Но прогноз банкиров с мировой славой обещал удвоение, а то и утроение. Как тут устоять?

– Эй, есть тут знатоки рынка?

– Серьёзно до 872 дотянет?

– Держать или сбрасывать?

Рынок зашумел, словно огромный улей. В чате и на платных форумах сыпались прогнозы, сверкая заголовками. Эксперты бились в словесных баталиях, обдавая друг друга раскалёнными доводами.

– Прогноз завышен. NASH развивается медленно, пациенты не побегут лечиться толпами…, – кричали одни.

– Цена уже отражает надежды на эффективность OCA, но без данных – ждите коррекцию…, – вторили другие.

– Генезис готовит сделки в Китае и Японии, захватывает 10% населения планеты! Покупать, пока не поздно! – бушевали третьи.

Скрежет клавиш, всплески эмоций, едкий запах кофе из переполненных кружек и сухой привкус азарта на языке – всё это смешалось в шумном мареве. Рынок обезумел. Одни утверждали, что прогнозировать теперь невозможно: стадный инстинкт толпы всё перепутал, разум утонул в спекуляциях. Но не все верили в хаос. В Goldman тихо переглядывались, потому что знали того, кто читал игру как открытую книгу с самого начала.

Того, кто предвидел всё это с холодным спокойствием хирурга. Его звали Сергей Платонов.

***

– Как высоко поднимется?

– Когда выходишь?

– Видел свежий отчёт Alpha Seeker?

К вечеру в отдел слияний и поглощений хлынула толпа – словно прилив после шторма. Вопросы сыпались один за другим, звенели, сталкивались, как монеты в банке. Кто-то рвался к ответу, но внезапно перед носом выросла преграда – раскинутые руки, словно шлагбаум. Фэбер, пятый по величине инвестор, загораживал путь грудью, в голосе кипела злость.

– Не говори им! Они же не инвесторы!

Фэбер платил за место в фонде, и, разумеется, не собирался делиться информацией с халявщиками.

– Какая разница? Мы все акционеры…

– Да не обеднеешь, если скажешь!

Слова летели как камни, а жилы на шее Фэбера вздулись, словно натянутые канаты.

– Хотите знать? Платите! Что за наглость – ловить чужие прогнозы на шару!

Гул голосов, нервный смех, запах дорогого парфюма, перемешанный с потом напряжённых тел – вечер набирал обороты, как паровоз, несущийся в ночь.

– Ты первый уронил. Разве грех поднять деньги, валяющиеся на улице? – в голосе Фабера звенела презрительная нотка, а губы искривились так, будто он посмотрел на воришку.

Его взгляд метался по сторонам, словно каждый встречный был подозреваемым. В воздухе стоял легкий запах кофе, смешанный с ароматом кожаных кресел, но даже уютная обстановка не убавляла напряжения. Тишину резал только глухой гул кондиционера и редкое щелканье ручек.

Всё было ясно: этот тип жадничал. Хотел ухватить всё и сразу, прижать к себе, не делиться ни крупицей. Такой человек в гипотетическом проекте в Сибири довольствовался бы лучшими местами на старте, но здесь – это поведение мелкой рыбешки. Мышление узкое, как щель между плохо пригнанными досками. С таким подходом долго не протянешь.

– Ты! – Фабер ткнул пальцем, ногти слегка блеснули в свете ламп. – Отвечай прямо, когда спрашивают!

– Не собирался делиться информацией, – голос прозвучал ровно, почти лениво.

– Хватит шуток! Ты собирался что-то сказать!

– Собирался. "Просто слушать советы и вкладывать – чертовски опасно. Решения принимай сам".

Толпа вокруг зашевелилась. Разочарование пахнуло так же явно, как дешевый одеколон кого-то из них. Люди начали расходиться, переглядываясь, словно кино закончилось, а развязка так и не наступила.

Фабер отвел взгляд, почесал затылок. Вчерашняя напористость улетучилась. Вздохнул, будто проглотил горькую пилюлю.

– Видел сообщение? – спросил он, опустив голос.

– Некогда было. Сейчас гляну.

Экран мягко засветился, и всё стало понятно с одного взгляда: запрос на вывод средств. Сердце комнаты вдруг замерло на секунду – тишина сжала пространство. Только вентилятор ноутбука зашумел громче.

– Ха-ха… – Фабер выдавил натянутую улыбку. – Не хочу перегибать палку. Ситуация нестабильная.

– Принято. Рассчитаем по времени заявки.

– В 14:15, да? С того момента?

Он даже график достал, пальцы дрожали едва заметно. На экране зеленые и красные свечи прыгали, как на ярмарке. В 14:15 котировка была 496,89. Сейчас – 467,02. Минус тридцать долларов. Выглядит как потеря. Но мелочь. Пыль на дороге.

– Доходность 756,71%. Всего – 471 693. Половина – комиссия. Получается 235 846, – слова прозвучали мягко, но будто нож по стеклу.

Пятьдесят процентов. Улыбка на лице Фабера поблекла, как старая фотография.

– Не жирно? – выдавил он, будто кусок кости застрял в горле.

– Если бы не я, ты бы и 55 000 не вложил. Или давно бы вышел с убытком.

Он молчал. Сжался, как бумага в огне. Сделка есть сделка.

– Выплата – первого марта, – добавил голос холодно, почти буднично.

Выгодная пауза. До марта ещё ого-го. Деньги теперь как ничьи. Можно крутить их, как угодно. И все сливки – в карман.

– Ладно… Понял.

Фабер ушел, ступая тяжелее, чем вошел. Дверь тихо щелкнула, запах его дешевого парфюма растворился в кондиционированном воздухе.

А вокруг снова сгрудились любопытные. Взгляды пронзали, как иглы. В них светилось то, что всегда движет людьми – жадность и надежда.

– Теперь, когда помеха убралась… Может, хоть намекнешь? – голос прозвучал сладко, почти умоляюще.

– До скольки, думаешь, вырастет? – шепнул кто-то сзади.

– 872 – реально? Как Merrill Lynch сказал?

Стоит ли открыть им хоть каплю правды?..

Честно говоря, всё это немного утомляет. Но внимание публики удерживать необходимо, значит, придётся хоть как-то включиться в беседу. Взгляд уже скользил по лицам в поисках случайного собеседника, когда вдруг среди толпы мелькнул знакомый.

– И ты тоже пришёл за выкупом? – слова сорвались сами собой, и в тот же миг десятки глаз обернулись в сторону мужчины с хитрой улыбкой.

Перед взорами оказался Гонсалес, третий номер в списке крупнейших инвесторов.

– Нет, не ради выкупа, просто один вопрос мучает, – сказал он лениво, будто разговор о судьбах миллионов был для него забавой.

– Какой же?

– Да всё то же…. Как высоко взлетит Genesis.

– Хочешь услышать моё мнение прямо сейчас? – вопрос прозвучал с лёгким намёком: мол, стоит ли обсуждать такое при всех?

В зале зашевелились – разочарованные взгляды коллег выдавали желание услышать тайну, которой, как им казалось, обладал один человек. Даже Фабер, вложивший какие-то жалкие пятьдесят тысяч, шумел больше всех. А ведь Гонсалес рискнул целыми пятью миллионами. Любой другой на его месте держал бы язык за зубами. Но этот лишь слегка пожал плечами, словно речь шла о цене на картошку:

– Да пожалуйста, говори.

– Вот это поворот! – кто-то шепнул, а другие восхищённо переглянулись: щедрость, широкая душа!

Но взгляд на Гонсалеса выдавал совсем иное. Вечно отрешённое лицо, словно у человека, которому всё опостылело. Ни огня, ни азарта. Однако сейчас в глазах вспыхнул странный блеск – тот самый, который появляется лишь тогда, когда предвкушается редкое зрелище. И всё же планы на сегодняшний день были куда интереснее простых ожиданий толпы.

– Ну так что, насколько вырастет? – шутливый толчок в бок вернул к реальности. Решено было говорить.

– Честно? Без понятия.

– Как так? Ты же вложил деньги, значит, верил в рост!

– Думал, если вторая фаза покажет результат, цена поднимется – ну, долларов до четырёхсот. Но мы уже далеко за этой отметкой.

– Но ты же предсказал нынешний скачок! А дальше?

– Прости, но дальше тьма. Всё, что выше – просто мыльный пузырь. А это не моя тема.

Тишина повисла мгновенно. "Пузырь" – это слово резануло по нервам. Несколько секунд все переваривали услышанное, пока не раздался осторожный голос:

– Если пузырь… значит, скоро лопнет?

– Не знаю. Честно. Никогда не умел угадывать такие вещи.

И это правда – трудно просчитать границы жадности. Даже память о том, как было десять лет назад, даёт лишь размытые тени.

– А ведь Merrill Lynch уверяет – восемьсот долларов запросто!

– Это если проект доберётся до рынка. Тогда да, есть шанс. Но гарантий никто не даст.

– Тогда почему пузырь? – отчаянный вопрос сорвался у кого-то, в чьих глазах горела надежда, словно там прятался весь их капитал. Наверняка эти люди вошли в игру поздно, когда цена уже зашкаливала, и теперь искали хоть крошку уверенности.

"С чего же начать им это объяснять?" – мелькнула мысль, но слова застряли, как горький комок.

В комнате повисла тяжёлая тишина, когда звук вздоха, полный усталости и смирения, растворился в воздухе. Следом раздался голос – ровный, но с металлической ноткой, от которой дрогнули пальцы тех, кто сжимал ручки блокнотов.

– С третьей фазы всё меняется, – раздалось среди притихших людей, – если раньше задача была лишь доказать эффективность, то теперь речь идёт о воротах на рынок. Совсем другие правила, совсем иная игра….

Кто-то резко перебил, голос звенел нетерпением, как натянутая струна:

– Но ведь коммерческий потенциал достаточный, так? Аналитики тоже это подтверждали.

Слова хлестнули по нервам, как холодная вода. Тот, кто их произнёс, жаждал услышать только одно: "Да, цена ещё взлетит". Но вместо успокоительного ответа раздалось спокойное, твёрдое:

– Речь не о рыночных перспективах. Главная переменная сейчас – побочные эффекты.

Тишина накрыла зал глухой волной. Лбы нахмурились, пальцы замерли над клавиатурами. Никто не решался возразить – словно знали: сказанное основано на знании, недоступном простым глазам.

– Вы хотите сказать, что побочные эффекты серьёзные? – в голосе прозвучала хрипотца, будто в горле застрял камешек.

– Об этом сейчас никто не может судить, – прозвучал ответ, спокойный, как ледяная вода в горном ручье. – Только клинические испытания дадут ясность.

В носу витал тонкий запах кофе – горький, обжигающий, но не способный прогнать холод, который полз по спинам слушателей.

На самом деле правда была известна – холодная, как лезвие скальпеля. Однажды выяснится: у препарата есть смертельный изъян. Да, смерть – тоже побочный эффект. Формально виноват не сам препарат: погибали те, у кого печень была разрушена, и кто превысил рекомендованную дозу. Но разве это оправдание? Новый препарат, столько надежд, столько денег – и смерть из-за лишней капли….

FDA не прощает таких вещей. Регулятор будет драть до последней нитки за малейший риск. И, как известно, так и будет: годы проверок, волна отказов, десятки конкурентов на рынке, жестокая гонка за место под солнцем.

Но об этом вслух не скажешь.

– Заболеванием страдает примерно десятая часть населения, – раздалось объяснение, мягкое, но твёрдое, – а значит, группа пациентов пёстрая. Под одной маской – и диабетики, и гипертоники, и те, у кого сердце едва держится. Каждый реагирует по-своему. Проверить всех – задача не на год.

– Сколько нужно времени? – голос был сух, словно потрескавшийся лист бумаги.

– Не меньше десяти лет.

– Десять лет…? – эхом прошёл по залу сдавленный вздох.

Воздух стал вязким, липким, словно его можно было резать ножом. В лицах мелькнуло то, что обычно прячут – отчаяние. Десять лет… цифра упала в сознание, как камень в чёрную воду.

И потому прозвучало ещё раз, медленнее, отчётливее:

– Любые деньги, которые не готовы ждать десять лет, – мыльный пузырь.

Слова растеклись по комнате, оставив после себя ледяную тишину. Никто не шелохнулся. В груди у каждого клокотала мысль: терпеть столько времени никто не собирался. Вот она, суть пузыря – нетерпение, умноженное на жадность.

И вдруг из угла раздалось, как хруст сухой ветки:

– А вы…? – пауза обожгла воздух. – Когда выйдете?

Фраза ударила точно в сердце разговора. Ответ – опасен. Информация эта для избранных, для тех, кто вложился по-крупному. Взгляд скользнул к Гонсалесу. Но тот даже не моргнул – улыбка растянулась до ушей, блеснула зубами.

– Всё в порядке, – сказал он лениво, словно этот разговор был для него забавой. – Не возражаю.

Он знал. С самого начала знал, зачем пришёл. Пришёл ради этой сцены.

"Да… будет интересно", – прошепталось еле слышно, а затем взгляд медленно, с ленивым величием, прошёл по притихшим лицам коллег.

– Завтра всё закончится – слова упали в тишину, как тяжелый камень в гладь пруда. Воздух дрогнул, будто над толпой пронёсся внезапный порыв ветра. Вздохи смешались с приглушённым перешёптыванием – казалось, даже шелест бумаг на столах зазвучал громче.

– Завтра? – вопрос сорвался с чьих-то губ с таким недоверием, словно речь шла о конце света.

– Почему? – голос из глубины зала задрожал, выдавая напряжение.

Гул поднялся, как рой встревоженных пчёл. Люди в дорогих костюмах переглядывались, словно пытались угадать по лицам соседей скрытую правду. В глазах многих блеснул испуг: неужели завтра всё рухнет?

– Неизвестно, – последовал ответ спокойным, почти усталым тоном. – Как уже говорилось, умения читать пузыри нет.

Над головами пронеслась тяжёлая пауза. Потом снова вопросы, один громче другого:

– Тогда зачем выходить?

Ответ прозвучал сухо, как хруст сухой ветки:

– Первоначальная цель была четыреста. Сейчас эта черта пройдена. Логично зафиксировать.

Но толпа не унималась:

– Почему именно завтра?

На этот раз тишина перед ответом стала гуще, чем прежде. Лица напряглись, словно ждали приговора. И вот, с нарочитой неторопливостью прозвучало:

– У инвестиционных банкиров минимальный срок удержания – тридцать дней. Лишь завтра появляется право продавать.

Слова легли на людей свинцом. Несколько человек нервно заёрзали, кто-то опустил глаза в пол, словно в пыльных трещинах паркета мог отыскать спасение. Лица побледнели: неужели никто из них толком не изучил условия торговли? Наверняка пролистали мелкий шрифт, увлечённые хмельным головокружением от растущих цифр на экране. Когда цена рвётся вверх вдвое, втрое, вчетверо – кому охота читать скучные правила?

– И что потом? После завтра? Всё обрушится? – вопрос прозвучал хрипло, срываясь на почти детский страх.

– Неизвестно, – отрезал голос, словно лезвие.

– Но как ты думаешь….

Чья-то рука дерзко ухватила за рукав, но тут же натолкнулась на холодное движение – касание скинули, оставив на коже ощущение липкой безысходности.

– Выход происходит потому, что прогнозов дальше нет. А требовать гадать – значит просить невозможного.

Тишина сгущалась, давила, как раскалённый воздух перед грозой.

– Но вход был с полной уверенностью…, – тихая жалоба, похожая на скрип ржавой двери, вонзилась в тишину.

Эти слова несли угрозу – пустишь их дальше, и волна слухов сметёт всё к чертям. Пришлось пресечь сразу:

– Если вход был, опираясь на этот выбор, значит, и выходить стоит следом. Тем более, ограничения те же – правила едины.

Голос прозвучал твёрдо, как металлический удар по наковальне. Сомнения рассыпались в тишине. Но удар следовал за ударом:

– Если сделка была на тех же условиях, без новых докупок, потерь быть не должно.

Молчание стало вязким, почти ощутимым. Лица опустились, глаза потухли – ведь большинство поступило наоборот: наблюдали тогда, когда деньги вкладывались, а ринулись в бой уже после.

Смешно было бы теперь сказать: "Всё по твоему совету, а вышло беда".

Но урок был дан, чёткий, как пощёчина:

"Поэтому и повторено: играть на слухах – смертельно опасно".

***

На следующее утро Сергей Платонов, как и обещал, вышел из игры. Последний штрих – 430 долларов 29 центов.

– Почему….

– Разве не осталось шансов, что цена ещё поднимется?

Вопросы рвались с разных сторон, словно крупные капли дождя, стучащие по стеклу перед бурей. В воздухе стоял напряжённый гул, как перед громом: шёпоты, сдержанные вздохи, нервный скрип ногтей по деревянной столешнице. У Genesis график полз вверх, как раскалённый металл по ковшам на заводе. Для многих было загадкой, зачем Сергей Платонов, владеющий таким куском пирога, вдруг решился выйти до самой вершины.

Genesis ведь считалась классическим моментумом: бери на взлёте, держи до небес. Но в мире подобных акций важно не то, кто первым достанет облака. Главное – уметь соскочить, когда объёмы торгов взрываются, как котёл перегретого пара.

Особенно тому, у кого на руках 2,3% всех бумаг. Попробуй вывалить такой пласт – биржевой стакан просто захлебнётся. Конечно, есть алгоритмы VWAP, позволяющие сливать кусками по средней цене, словно подливать воду в кипятильник тонкой струйкой. Но и у этой хитрости предел.

Пришлось дробить ордера, распихивать их по разным брокерам, задействовать тёмные пулы и блоковые сделки – словно уводить сундук золота ночью, чтобы никто не заметил следов на снегу. Но тайна вечно не живёт. Где-то за стенами офисов, под шорох бумаг и звон клавиатур, брокеры уже чуяли неладное.

– Похоже, что-то назревает…, – такие фразы витали в курилках, смешиваясь с горечью дешёвого кофе и запахом табака.

Ещё месяц назад Goldman прочёсывал рынок, собирая Genesis по крошкам, как голодная ворона собирает блестки на свалке. А теперь? Теперь Goldman спешил избавиться от груза.

Что это значило? Крах на горизонте? Или где-то в тени притаилась неизвестная угроза?

В обычное время брокеры, узнав о таких объёмах, отмахнулись бы или забрали кусочек, чтобы не обжечь пальцы. А может, слили бы и собственные запасы, глядя, как на экране цены идут в штопор. Но реальность пахла иначе.

Благодаря отчёту Merrill Lynch с магической цифрой 872 спрос жёг рынок, как палящий полуденный зной. Genesis сметали со скоростью, от которой ломался ритм торговых терминалов. Брокеры глотали объёмы Платонова, не разжёвывая, и сразу переправляли клиентам, будто горячие пирожки с пылу с жару.

Под таким напором спроса даже 2,3% акций растворились в потоке без следа, а Сергей Платонов вышел чисто, без малейшей потери, словно вынырнул из реки в тот миг, когда она только собиралась взбеситься.

Вскоре об этом узнали и люди Goldman. Сухой голос на другом конце провода резал тишину:

– Неужели ни одной бумаги не осталось?

– Да, он вышел полностью.

С этого мгновения Сергей Платонов перестал иметь отношение к Genesis. Исчез, словно мираж в раскалённой степи, оставив после себя только легенду.

А те, кто пошёл за ним, веря в чудо, застряли в чаще надежд, где запах сосен смешан с тревогой и сыростью. Большинство прыгнуло в последний вагон уже после публикации клинических результатов. Теперь оставалось ждать. Руки цеплялись за календарь: раньше 9 февраля выхода не будет.

– Если только протянем до этого дня….

– Ведь нет гарантии, что она рухнет, верно? Она же растёт….

Ожидания стали маленькими и скромными, как огарки свечей на ветру. Никто не ждал новых высот – достаточно было бы, чтобы цена замерла, не рухнула, не предала.

Но надежды рассыпались, словно тонкий лёд под сапогами. Наутро страницы газет зашуршали заголовками:

"WSJ, "У некоторых пациентов, получавших OCA, наблюдается ухудшение уровня холестерина…""

Это был первый колокольный звон о побочных эффектах.

Глава 12

Предсказания Сергея Платонова снова оправдались. Гром грянул там, где ждали тепла и ясной погоды. Всё началось с заметки в «Wall Street Times». Буквы, чёрные и строгие, словно шептали тревогу: официальный представитель Национального института здравоохранения США заявил, что у пациентов, принимающих OCA, наблюдается тревожная тенденция – растут показатели "плохого" холестерина (LDL), а "хороший" (HDL) падает.

Слова чиновника звучали сухо и холодно, как стук каблуков по мраморному полу: "Сбор данных ещё продолжается. Вскоре появится возможность дать объяснения в более широком контексте".

Это признание было как раскат грома среди ясного неба. Организация, которая участвовала в клинических испытаниях, официально подтвердила наличие побочных эффектов.

Дальше события понеслись, словно лавина срывается с горы. Ещё час назад котировки сияли на уровне 430 долларов, а теперь цифры на экранах брокеров багровели от падения – 299. В воздухе пахло не только перегретыми серверами, но и паникой, похожей на запах раскалённого железа.

Толпа инвесторов, будто стая ворон, накинулась на Genesis. Чат-ленты заполнили яростные крики:

– Почему только сейчас про холестерин?

– Это что, сокрытие информации?!

– Как так, одни знали, а другие – нет?

– Ни слова об этом в официальных отчётах и звонках аналитиков!

Подозрения росли, как сорняки на заброшенном поле. Компания якобы прятала правду. Атмосфера накалилась до предела, и тогда на сцену вышел генеральный директор. Его голос звучал через динамики – ровный, но напряжённый, как струна:

"Известно ещё с 2009 года, что OCA влияет на липидный обмен. Однако анализ данных пока не завершён, и говорить определённо рано. Возможно, дальнейшие исследования покажут рост уровня хорошего холестерина…"

По сути, ситуация была ожидаемой. В старых публикациях кое-где проскакивали намёки, хоть и мелким шрифтом. И потом, судить сейчас – всё равно что оценивать экзамен, проверив только половину работы. Вдруг в оставшихся страницах найдутся хорошие новости?

Но рынок был глух к доводам разума. Акции рухнули ещё на 15%, приближаясь к критической отметке в 250 долларов. Доверие таяло на глазах, как лёд под весенним солнцем. Казалось, ещё немного – и начнётся свободное падение без дна.

И вдруг – спасение. Как глоток холодной воды посреди пустыни. Merrill Lynch публикует свежий отчёт:

"Препарат OCA предназначен для пациентов с тяжёлыми заболеваниями печени, включая цирроз. Учитывая тяжесть этих состояний, влияние побочного эффекта на рынок будет ограниченным…"

Целевая цена осталась прежней – 872 доллара. Логика простая, почти циничная: люди, стоящие на пороге трансплантации печени, не откажутся от лекарства из-за какого-то холестерина.

Рынок на секунду замер, а затем словно облегчённо выдохнул. Котировки подскочили на 10%, добравшись до отметки 276.

Но шторм не стих. Два дня подряд мир финансов шатался, как корабль на волнах. В одном углу звучали уверенные голоса аналитиков:

– Поднимется! Ещё как поднимется!

В другом, глухие, тяжёлые слова врачей:

– Побочка серьёзная.

– А что врачи понимают в фондовом рынке?! – язвительно бросал кто-то из трейдеров.

Каждый новый комментарий, как камень, брошенный в воду, рождал круги колебаний. Графики прыгали вверх-вниз, звенели оповещения терминалов, пахло нервами и остывшим кофе.

В конце концов, рынок устал спорить. Вывод был прост, как стук закрытой двери:

"Ждём дополнительных данных".

Для оценки тяжести побочных эффектов требовались точные числовые данные, но вместо этого раздался уверенный голос генерального директора компании "Генезис":

"Скоро получим ответы на все вопросы".

Через два дня предстояло грандиозное событие – конференция JP Morgan Healthcare, крупнейший форум биоиндустрии. На ней собирались выступать лидеры рынка, и "Генезис" был среди них. Руководитель компании громко пообещал развеять все сомнения на этом мероприятии.

Эта напористая уверенность стала искрой для кратковременного оживления котировок: биржевые графики слегка пошли вверх, словно поверили в обещание.

Но надежды рухнули так же внезапно, как и вспыхнули. Презентация оказалась пуста, как вымытая тарелка: никаких конкретных цифр, лишь повторяющиеся обещания о скором обнародовании данных. Зал наполнился глухим разочарованным гулом.

Инвесторы, измученные ожиданием, начали паническое бегство, словно стая птиц, спугнутая громким хлопком. Акции пошли вниз, стремительно, с резким скрежетом на табло:

$239.94.

$232.99.

К середине дня падение наконец замедлилось, словно выдохлось, остановившись на отметке $230. Но всего три дня назад гордая цифра $430 сияла на экране, а теперь она казалась далёким миражом. Цена фактически рухнула вдвое.

Самым страшным было даже не падение, а тьма неизвестности впереди. Для тех, кто сидел на бумагах, скованные торговыми ограничениями, это было пыткой.

– Если так продолжится…, – кто-то прошептал, стискивая кулаки так, что побелели костяшки.

– Ещё двадцать четыре дня…, – ответил другой, словно это был срок заключения.

Большинство тех, кто прыгнул в последний вагон, вошли в игру около двухсот долларов. Если курс упадёт ниже, они начнут проедать тело вложений, а не только прибыль.

В отчаянии взгляды обратились к последней надежде – Сергею Платонову.

– Будет ещё одно падение через месяц? – в голосе дрожала неуверенность.

Сергей с усталым видом, с морщинами, залегшими у глаз, произнёс медленно, будто каждое слово весило пуд:

– Предупреждал ведь: играть, опираясь на слухи, опасно, как ходить по тонкому льду.

Обвал вопросов, словно град, обрушивался на него снова и снова, но Платонов держался. Несмотря на усталость, говорил спокойно, даже с оттенком доброжелательности:

– Мнение не изменилось. Истинная цена акций – четыреста долларов.

Как инвестор, ориентированный на стоимость, он не умел угадывать вершины пузырей, но охотно делился тем, что считал справедливой оценкой. Теперь, когда позиции были закрыты, этот ответ уже не мог навредить другим.

– Будут колебания на негативных новостях, но дождитесь – и котировки вернутся к реальной планке. Вот тогда и выходите.

– Когда это случится? – прозвучало из глубины зала.

– Не знаю.

– А хотя бы примерно… предположить?

Взгляд Сергея стал ледяным и в то же время усталым. Он и так выдал лишнее, а теперь от него требовали предсказаний, словно у него был хрустальный шар. Ситуация казалась нелепой, почти наглой. Один из спрашивающих смутился, потупил глаза. Платонов лишь криво усмехнулся и поднялся.

Шаги его были тихи, но в комнате слышалось только их звучание – глухой стук подошв по полу. Возле принтера жужжала машина, выплёвывая свежий лист бумаги. Сергей взял его, вернулся к столу. Все взгляды прилипли к этому белому прямоугольнику, будто к магическому свитку.

На листе виднелась знакомая форма – список инвесторов Сергея. В списке значились имена, от которых веяло властью и деньгами.

1. Мосли –10 миллионов долларов.

2. Мосли – 5 миллионов.

3. Гонсалес – 5 миллионов.

4. Фергюсон – 5 миллионов.

Пятая строчка зияла пустотой, словно свежая царапина на белоснежной бумаге. Там, где недавно стояла фамилия Фабера, теперь оставалось лишь молчаливое пространство. Фабер вышел из игры – запросил возврат и исчез.

В воздухе повис шорох догадок. Кто-то едва слышно выдохнул:

– Неужели….

Слова растаяли, но напряжение стало осязаемым, будто в комнате упал невидимый груз. Все взгляды метнулись к Сергею Платонову. Тот ответил коротким кивком и чуть искривил губы в хитрой улыбке:

– Да. Место освободилось. Прием новых инвесторов открыт. Но только до пятницы, до шести вечера.

***

Реакция оказалась бурной, словно сухая степь, на которую обрушился летний ливень. Жажда наживы гнала людей вперед, стирая последние сомнения. Причина ажиотажа крылась в недавнем кошмаре. В залах Goldman кипела досада: там хватало тех, кто присосался к чужим прогнозам, как пиявка к теплой крови, и в итоге обжегся. Кое-кто сумел спасти лишь крупицы вложенного, а многие вообще ушли в минус. И тут на горизонте всплыло имя Фабера – того самого, кто заплатил за закрытую информацию и ушел с прибылью, от которой кружилась голова: свыше 750 процентов.

Разница между халявщиками и теми, кто платил, резала глаз, как лезвие ножа. Потому охотники за удачей рванули к блокнотам и банковским чекам. Чернила скрипели по бумаге, оставляя жирные цифры: сто тысяч долларов, двести… Суммы росли, словно тесто на дрожжах, набирая по десять, двадцать тысяч за раз.

Но тишину разорвал новый голос:

"Для участия обязательно быть только сотрудником?"

Фраза прозвучала, как раскат грома в ясном небе. В торги ворвался вице-президент и швырнул на стол цифру, от которой у многих пересохло во рту: один миллион долларов. Сумма, перед которой рядовые ассоциаты выглядели бледно. Но у хитрецов быстро созрела мысль:

"А если скинуться?"

Десять человек, по сто тысяч каждый – и можно тягаться даже с акулой. Команды образовались мгновенно, словно стаи волков перед охотой. Листы с цифрами перекликались шелестом, а воздух звенел от азарта. Торги разогрелись до предела. Последняя ставка ударила, как молот по наковальне: четыре миллиона долларов.

Сергей Платонов позволил себе едва заметную ухмылку. Деньги не просто текли рекой – половина этой реки вскоре окажется в его кармане. Так действовали хищники с Уолл-стрит. Секрет был прост, как запах свежей типографской краски на договорах: не прятать информацию в сундуке, а щедро размахивать ею перед толпой. Толпа сама принесет золото на алтарь жадности.

В воздухе висел едва уловимый запах свежесваренного кофе, смешанный с тонкой ноткой дорогого табака, которую кто-то принес с собой в офис. Солнечные блики, пробиваясь сквозь жалюзи, ложились полосами на стол, где мерцали экраны ноутбуков и смартфонов, наполненные графиками и цифрами, словно пульсирующие огни на сердце биржи.

Платонов откинулся на спинку кресла, слушая, как в коридоре щёлкают каблуки – очередной ассистент торопился передать документы наверх. За стеклянной перегородкой доносились приглушенные голоса – требовательные, нервные, будто каждый из них говорил о чем-то, от чего зависела судьба мира. Впрочем, для них это и была маленькая версия мира – мир из нулей, процентов и жадных амбиций.

Сергей действовал точно и расчетливо. Ещё вчера он думал: работай один – и всё, что удастся, это семь миллионов. Но теперь… Вложив усилия в создание ажиотажа, он втянул в игру сторонних инвесторов и собрал уже сто миллионов комиссионных. Цифра звенела в голове, словно медная монета, упавшая на мрамор.

В кабинет приходили звонки один за другим:

– Можно расширить список участников? Хоть до сотни – всё равно очередь будет стоять! – тянулись голоса из трубки, иногда настойчивые, иногда почти умоляющие.

Но ответ звучал всегда одинаково спокойным, даже мягким:

– Извините, максимум пять инвесторов. Больше – не смогу управлять и одновременно держать всё под контролем.

Ложь. Лёгкая, холодная, как тонкая сталь скальпеля. Сергей мог вести хоть двадцать человек, хоть сотню – система позволяла. Но дефицит рождает цену. Ограничение – это наживка, а редкость всегда пахнет золотом.

В голове уже выстраивалась стратегия: повторять этот фокус снова и снова. Немного информации вбросить – и все загудят. Потом открыть новые места – и устроить аукцион. Главное – поддерживать шум, чтобы каждый в Goldman мечтал попасть в этот фонд.

Видение будущего обжигало изнутри: день, когда будет объявлен старт хедж-фонда. Двери откроются – и весь офис Goldman, как саранча, ринется внутрь, сметая любые барьеры. А клиенты, наблюдая этот хаос, зададутся простым вопросом:

"Почему все так рвутся в этот фонд?"

Вот тогда слух о семисотпятидесятипроцентной доходности обрастёт мясом. Сначала будут хмурые улыбки, мол, сказки всё это. Проверят у знакомых в Goldman – те пожмут плечами и подтвердят:

"Правда. Сам видел."

И миф станет истиной. Даже самый толстый бетонный скепсис трескается под давлением толпы. Любопытство превратится в инвестиции, пусть небольшие, но массовые. А это и есть доверие.

Всё шло по плану. Сергей чувствовал это почти физически – как тихий ток под кожей. Почему такая ставка? Причин было несколько. Во-первых, внимание Goldman полностью приковано к нему. Во-вторых, доказана ценность платного сервиса – результатами, которые говорили сами за себя. Даже при увеличении капитала алгоритм оставался безупречным.

Но важнее всего – легенда. Она уже рождена, и теперь будет жить годами, всплывая в разговорах, как старая байка, которая почему-то звучит правдой. Это станет фундаментом, на котором вырастет империя фонда.

"Больше здесь выжать нечего…" – мелькнула мысль, когда Сергей закрывал очередной файл.

Goldman был исчерпан до последней капли. Остался Мосли. Внутрь уже внедрен свой человек, крот сидел тихо и собирал крупицы информации. Фергюсон, глава промышленного отдела, зачастил в кабинет, задавал вопросы, а потом наверняка всё пересказывал Джерарду. Но тот молчал.

"Пора бы уже ответить…" – раздражение покалывало, словно ледяная вода стекала по спине. Сергей ждал, но тишина затягивалась, как вязкая смола. И всё же действовать резко нельзя – слишком высока цена ошибки.

Однако времени на ожидание не было. Крайний срок дышал в затылок, и Платонов понял: пора подтолкнуть ситуацию.

Резкий сигнал уведомления разрезал тишину, словно тонкая струна, лопнувшая в натянутой тишине комнаты. На экране смартфона загорелось имя отправителя – Сергей Платонов.

Заголовок письма блеснул холодным светом: "Статус инвестиций. Январь 2014".

Обязательный отчет для инвесторов. Но почему-то казалось, что это не сухая формальность, а вызов на дуэль.

Долгие секунды взгляд упирался в экран, словно в черную глубину проруби, из которой тянуло ледяным холодом. Пальцы нехотя коснулись экрана. Щелчок, и цифры, строгие и беспощадные, вспыхнули перед глазами:

"Инвестиционный капитал: 5 000 000 долларов.

Прибыль: +31 890 500.

Доходность: +637,81%.

Итого: 36 890 500".

Пять миллионов превратились почти в тридцать семь. Невероятная сумма, о которой мечтают годами. Но радости не было – только глухой стук крови в висках и сухость во рту, будто проглотил пыль старого сейфа.

"Если даже эта сумма наросла так… сколько же поднял Платонов?" – мысль резанула остро, как бритва. Подсчёт оказался делом пары мгновений: умножить его капитал на те же проценты и прибавить комиссию, забранную в качестве доли. Почти сто миллионов. Оглушительная, абсурдная цифра. Все это – просто плата за управление.

Стук сердца сбился в неровный ритм. Горечь сожаления накатила волной – густой, как крепкий кофе без сахара. Попытка прижать его деньгами обернулась тем, что Сергей забрал себе целое состояние, даже не замочив руки в крови торговли.

Холодок пробежал по спине. В висках глухо стучало: "Что теперь делать?..". Тянуло набрать номер отца, выдохнуть всё в трубку, но усилием сжал пальцы – привычку прятаться за чужой спиной следовало ломать. Решение должно родиться здесь, в этой комнате, среди запаха пластика, металла и лёгкого аромата дорогого виски, оставшегося с прошлой ночи.

"Следовать плану… только плану" – слова прошли, как клятва.

Пальцы скользнули по экрану, отыскивая нужное имя в длинном списке контактов. Лёгкий хруст суставов, глухой звук нажатой кнопки – вызов пошёл.

Голос в динамике прозвучал удивлённо, с ноткой раздражения:

– Почему звонишь?

Вопрос был резонным. Поводов для общения не существовало – кроме одного.

Без лишних вступлений в трубку полетел сухой вопрос:

– Ты всё ещё в комиссии по ценным бумагам?

Тишина на мгновение сгустилась, и голос стал глухим, усталым, с хрипотцой бессонных ночей:

"Не напоминай… из-за "Генезиса" домой не выбирался уже неделю."

– В курсе. Сам вложился. Доходность – более шестисот процентов.

Пауза, в которой слышался только шелест воздуха, словно собеседник не поверил ушам. Потом короткое, взрывное:

"Что?!"

После спокойного, почти ледяного объяснения ситуации Джерард переслал другу отчёт об инвестициях Сергея Платонова. В голове пронеслась колкая мысль: "А сработает ли это…?"

План казался до смешного прямолинейным. Если Сергей сорвёт куш, тогда его можно будет обвинить в инсайдерской торговле. Доказать её существование – вопрос туманный, но подозрений хватало, чтобы разжечь огонь. Стоит только появиться железным уликам – и Платонов превратится в преступника, из блестящего аналитика в изгоя.

Собрать доказательства – забота не Джерарда, а Комиссии по ценным бумагам. Он мог лишь затаиться и ждать. Тем более охота уже началась. SEC взяла Платонова в плотное кольцо наблюдения. Случай с Genesis всколыхнул рынок так, что дрожь прошла даже по кабинетам старых финансистов. Такой взрыв был беспрецедентен, и теперь под лупой оказывался каждый, кто ухитрился сорвать немыслимую прибыль.

Аналитик из Goldman, заработавший 637%, уже попал в поле зрения. Джерард лишь подбросил масло в огонь – вложил в руки комиссии ключевой козырь.

– Он предсказал рост более чем на пятьсот процентов, – холодно бросил Джерард, подавая отчёт.

Этот отчёт стал гвоздём в крышке будущего гроба Сергея – доказательством, что информация у него была заранее. Получив документ, SEC не стала мешкать – началось официальное расследование.

Но продвижение шло с натугой.

***

Платонов оказался словно бронёй прикрыт.

– Дата моей инвестиции – одиннадцатое декабря. В тот момент даже комитет, разбирающий данные, не ожидал таких результатов, – его голос звучал ровно, словно стальной клинок.

Декабрь. Холодный, тревожный месяц, когда комитет Data and Safety Monitoring всё ещё нервно ждал повторных биопсий участников клинических испытаний. Ответы задерживались, и приходилось проверять лишь половину массива данных. Проще говоря, оценивали полтеста, как будто ставили итоговую оценку, заглянув лишь на первую страницу. Даже специалисты не предвидели грядущего прорыва. Какое уж тут инсайдерство, если даже те, кто сидел внутри процесса, пребывали в неведении?

Логика его доводов казалась кристально чистой. Но следователи SEC не могли просто развести руками.

– Genesis – единственный в своём роде кейс. И в этот самый период вы вкладываете весь капитал в одну-единственную акцию? Это, по-вашему, случайность? – хрипловатый голос следователя разнёсся по комнате, будто лезвие по стеклу.

Весь капитал. Всё до последнего цента. Безумие для любого здравомыслящего инвестора – и вдруг такой взрывной рост? Не может быть простого совпадения! Он что-то знал, иначе как решился на такой шаг?

Сергей, едва заметно улыбнувшись уголками губ, выдал неожиданное:

– Это была ошибка.

– Ошибка? – в голосе следователя промелькнула тень злорадства.

– Глупость. Давление, страх – и разум улетел в окно. Решение оказалось чисто эмоциональным, нелепым.

Он назвал вложение ошибкой. Безрассудным, отчаянным поступком новичка, который пытался доказать всем свою значимость.

– То есть сто миллионов долларов – по вашей версии, ошибка? – смех следователя прозвучал горько, с хрипотцой, как скрип застарелых петель.

Абсурд. Хотелось фыркнуть в лицо этому наглецу. Но Платонов, словно кремень, произнёс:

– Именно так. Просто повезло. Обычно такие решения оборачиваются полным крахом.

– И вы рассчитываете, что мы в это поверим?

– Неопытность – это теперь преступление?

Слова казались фарсом, жалкой уловкой. Но…. Каждый сотрудник Goldman, допрошенный комиссией, подтвердил сказанное Сергеем. До последней запятой.

Тусклый свет настольной лампы отражался в полированных панелях стены, придавая комнате холодный блеск. В воздухе стоял едва уловимый запах кофе, смешанный с металлическим оттенком напряжения. Глухие голоса звучали негромко, будто в конспиративной квартире, где каждое слово могло стать уликой.

– Предупреждение прозвучало чётко: "игра меняется, когда ставки слишком высоки", – произнёс кто-то, тихо постукивая ногтем по столешнице. – После этого с ним произошло что-то странное. Словно кто-то коснулся оголённого нерва. А на следующий день… он пошёл ва-банк.

За окнами гул города казался далёким, приглушённым, но напряжение внутри офиса давило, как тугой воротник.

– Конечно, пытались остановить. – Голос прозвучал глухо, почти сдавленно. – Но он не слышал никого. Ни одного слова. Будто разум выключился, а осталась одна горячая импульсивность.

Как ни крути, все ответы сходились к одному: решение Сергея Платонова поставить всё на карту родилось не в расчёте, а в каком-то безумном порыве. Однако следы привели к Джерарду.

– Слухи ходят такие, – сказал следователь, слегка склонившись вперёд, так что запах его табака коснулся воздуха, – что этот рискованный манёвр Платонов совершил из-за твоих условий. Мол, ты загнал его в угол. Говорят, пункт в контракте требовал покрывать половину убытков. Это правда?

Джерард едва заметно скривил губы, пряча усмешку. Платонов – загнанный? Что за чушь. Перед глазами возникло лицо Сергея – холодная улыбка, уверенность, почти хищная игра взгляда.

– Чушь собачья. Ситуация ему, похоже, даже нравилась.

– Он утверждает, что действовал из гордости, из показного хладнокровия.

– Совсем не так выглядел.

– Но пункт об ответственности за половину убытков ведь был?

– …Был.

Холодок нехорошего предчувствия прошёл по спине, словно кто-то провёл лезвием. Ответы давались честно, но внутри нарастало что-то липкое, тревожное.

Джерард осторожно задал вопрос, выбирая слова так, будто держал хрустальную вазу:

– Скажите… нет ли шансов, что тут замешана инсайдерская торговля? Как инвестор, который вложил деньги, не могу не беспокоиться…

– Инсайда нет, – ответ прозвучал слишком быстро, как щелчок пальцев.

– То есть, он чист?

– Доказательства слишком очевидны. Временные рамки исключают инсайд полностью.

– Но он вложился в одну единственную акцию…

– Его стратегия кажется безрассудной, да. Но он клянётся, что решение было эмоциональным, под давлением. Свидетелей – хоть отбавляй.

Губы Джерарда дрогнули. Всё происходящее пахло не правдой, а тщательно выстроенной декорацией. Каждая деталь – словно нарисованная тушью, чёткая, безукоризненная.

– А если… – голос стал тише, – а если это спектакль? Если он знал всё заранее и только спровоцировал меня? Подстроил ситуацию, чтобы всё выглядело так?

Следователь хмыкнул, едва заметно усмехнувшись:

– Даже если бы это была правда, инсайда не было. Он сделал ход одиннадцатого декабря – а на тот момент никакой внутренней информации не существовало. Это факт.

– Ладно. Просто… странно, что всё совпало.

– Бывает и такое. Иногда некоторые люди просто чертовски везучи. Представь, доказательства его невиновности нашлись так быстро… почти феноменально.

Когда дверь за следователем закрылась, тишина стала глухой, как звук падающего снега на пустую улицу. Слова продолжали звенеть в голове: "слишком быстро… слишком чисто". Всё выглядело так, будто кто-то заранее расставил фигуры на шахматной доске.

В этот момент в воздухе раздалось резкое "Бзззз!". Телефон задрожал на столе. На экране мигало имя – отец. Рэймонд.

План рухнул, словно карточный домик. Сухой, почти металлический голос Рэймонда раздался без привычных предисловий, сразу разрезав тишину, которая до этого висела между собеседниками. В его тоне слышалось понимание всей картины, холодное, беспристрастное.

– Теперь никакие действия не принесут желаемого эффекта, – прозвучало в трубке так спокойно, что в груди сжалось от бессилия.

Изначально задумка Рэймонда, названная "восстановлением патрона", подразумевала два точных удара по Сергею Платонову: Первое – перекрыть доступ к капиталу. Второе – поднять волну подозрений в инсайдерской торговле через внезапные выводы средств. Но все перевернулось.

– Этот человек уже заполучил пулю на сто миллионов долларов, – слова звучали так, будто в них вложили свинец.

– …Это правда, – вырвалось хрипло, как будто горло перехватило дымом.

– И момент вывода капитала ничуть не выглядит подозрительным, – продолжил голос, сухой и строгий.

– …Да.

Если Джерард решит забрать деньги сейчас, никто и бровью не поведет. Вывести средства из фонда, показавшего феноменальную прибыль, – жест, который казался логичным и даже предсказуемым. После такого взлета нередко наступает психологическая ломка: кого-то опьяняет самоуверенность, кого-то давит груз ответственности.

Ирония заключалась в том, что шаг, изначально задуманный как удар, мог обернуться лишь подтверждением банальной осторожности.

– Что предпримешь? Заберешь деньги или останешься? – вопрос повис, как петля, затягивающаяся с каждой секундой. Третьего варианта не существовало.

Кулак Джерарда сжался так, что ногти впились в кожу, оставив болезненные борозды. Боль не имела значения – времени на нее не оставалось.

– Не знаю, – ответ прозвучал едва слышно, будто его вырвали из глубины, где пряталась растерянность.

Впервые за всю взрослую жизнь слова не шли. Даже перед отцом.

– Пока лучше вывести. Останешься – это знак, что веришь ему безоговорочно, – в голосе Рэймонда не было сомнений, только расчетливый холод.

Сохранение капитала в фонде стало бы публичным признанием веры в способности Платонова снова и снова приносить сверхприбыль.

– Это означало бы, что ты поручаешься за его мастерство, – продолжил Рэймонд.

– …Понимаю.

– Ты что-то недоговариваешь, верно? – голос стал мягче, но от этого еще тяжелее.

– …Да.

– Что именно?

Пауза. Секунды тянулись вязко, будто кто-то выжимал время капля за каплей. Наконец, правда вырвалась наружу:

– Он включил пункт об отсроченной выплате. Даже если запрошу вывод сейчас, деньги придут только через три месяца.

Молчание. Густое, как ночной туман. Лишь дыхание в трубке напоминало, что связь еще жива. Потом Рэймонд заговорил снова, голосом, в котором сталь звенела отчетливее прежнего:

– Вывод раньше срока означает, что он сможет распоряжаться этими средствами, как захочет.

– …Именно.

– Речь идет о внушительной сумме.

Общий объем капитала – его и остальных инвесторов – составлял около ста пятидесяти миллионов. Эта цифра висела в воздухе, как гиря.

Фактически, эти деньги отдавались Платонову в долг – без процентов, без ограничений.

– Если вывести сейчас, все доходы за следующие два месяца достанутся ему. Если остаться – только половина.

– Взамен получишь репутацию того, кто поддержал его открыто.

– …Да.

Выбор был как острие ножа: либо отдать Платонову деньги, либо подарить ему доверие. Обе стороны резали по живому. Тошнота подкатила к горлу – выхода не существовало.

Глава 13

Ситуация казалась тупиком, из которого не вырваться. Давление сжимало, словно стальные тиски на висках. Любое движение грозило обернуться провалом. Тишина. Лишь в динамике телефона глухо потрескивал сигнал линии.

Слова Рэймонда упали как свинец: коротко, безжалостно. Джерарду не нашлось, что возразить. Воздух в комнате, сухой и пахнущий перегретой пластмассой техники, будто стал тяжелее. Каждый вдох давался с усилием. Это было полное поражение – холодное, беспощадное.

– Как думаешь, что стало решающей причиной, из-за которой оказался в этом положении? – голос отца звучал ровно, без тени сочувствия, словно хирург, ставящий диагноз.

Ответ вспыхнул в сознании, как лампа под потолком.

– Отсрочка выплат на три месяца.

– Это было его условие.

– Да.

– И согласился на него без особых возражений.

Когда Сергей Платонов заговорил о рисках ликвидности, опасениях, что резкий отток капитала обрушит фонд, это показалось логичным. Такой пункт казался лишь защитной мерой. Тогда никто и не подумал, что в этой строчке притаилась смертельная ловушка. Слишком сильна была одержимость загнать Платонова в угол, вынудить его разделить потери, привязать к провалу…. В этом ослеплении и спрятался яд.

– Не кори себя. Для управления чужими деньгами такие пункты – не редкость, – в голосе Рэймонда мелькнуло что-то похожее на успокоение, но оно резало слух холодной сталью.

– Хочешь сказать, это не была ловушка?

– Пока нельзя утверждать, что всё просчитано заранее. Но и на случайность это не похоже.

– Ты прав…, – слова тонули в вязкой тишине.

– Как думаешь? Это совпадение или расчет?

Ответ не шел. Губы едва шевелились, но ни один звук не сорвался.

Отец продолжил, будто прочел сомнения:

– Если это было рассчитано, значит, он предвидел наш план еще до его начала и заранее подготовил ответный ход. Считаешь, он способен продумывать всё на несколько шагов вперед?

Невозможно. Если так, Платонов не только предугадал стремительный взлет "Генезиса". Он просчитал все – от доноса Джерарда до попытки Рэймонда выбить пулю из-под ног противника. Всё – еще с ужина в День благодарения? И не просто понял, а заложил ловушку, которая сработала сейчас? Это не ум, а почти литературная выдумка, заговор гениального кукловода, управляющего гигантской схемой. Таких людей не бывает.

Но память подсунула тот разговор в сейф-комнате. Тогда Платонов тоже выскользнул из хитроумной сети, словно нити паутины были для него детской забавой. Может….

– Возможно, это было просчитано.

– На чем основано твое мнение?

– Это…, – слова застряли. Чтобы объяснить, пришлось бы коснуться сейф-комнаты. А это означало рассказать и о том, кем на самом деле был Платонов – паразитом, висящим на Рейчел. Узнай об этом Рэймонд – и начнется война. Отец не простит. А значит, действовать придется самому. Проблема Сергея должна быть решена своими руками.

– Пока не могу дать точного ответа.

– Тогда готовь время и место. Скоро.

Голос отца прозвучал, как удар холодного молота. Линия оборвалась, оставив после себя сухое трескание в трубке. В комнате стало так тихо, что слышался собственный пульс.

– Неужели… не хочешь сказать….

Глухой голос Рэймонда раздался из динамика, и в нем слышался металл решения.

– Нужно встретиться с ним лично. Посмотреть в глаза и самому понять, кто он такой.

Это прозвучало как приговор. Отец решил встретиться с Сергеем Платоновым – человеком, чья тень уже легла на все их планы. В этой встрече скрывалась надежда на развязку. Опыт Рэймонда, отточенный годами, умел обнажать чужие слабости, будто хирургский скальпель, и строить противоядие. Лучшая стратегия – тишина и личная оценка.

Но вместе с пониманием, что это правильный шаг, в душе Джерарда поселился тягучий, липкий холод. Отец не относился к людям, которых можно было просто так увидеть. Даже важные фигуры ждали месяцами. А Платонов – всего лишь аналитик, пусть и с гениальной жилкой. И вот теперь именно ему предстояло оказаться напротив Рэймонда.

Совпадение? Или этот ход – тоже часть чужого замысла?

"Нет. Это решение принималось здесь, а не там", – Джерард стиснул зубы. Встреча – плод их с отцом плана. Видеть в этом хитросплетения заговора значило погружаться в паранойю. И все же факт оставался фактом: Платонов попадал в круг, куда в обычных обстоятельствах его бы не пустили.

"Или… он сам этого добивался?"

Безумная мысль, от которой хотелось отмахнуться, пронеслась, как порыв ледяного ветра. Предвидеть все шаги до этой точки? Ни один смертный на такое не способен. Ни один.

***

Неделя прошла после отправленного письма. Экран ноутбука показывал почтовый ящик – пустой, как вымершее поле. Ни ответа, ни даже намека на реакцию. Нехорошо. Очень нехорошо. Это сообщение было не просто уведомлением – почти ультиматумом, требованием обозначить позицию по выкупу. Казалось, решение должно было прийти за три-четыре дня. Но тишина затянулась, как тяжелый туман.

Джерард осторожен, да. Осторожен до болезненности. И все же… слишком долго. Слишком вязко. Внутри шевельнулось то чувство, которое редко обманывает – тревожный сигнал, словно тонкая игла в позвоночнике. Интуиция – невидимый барометр беды. Профессионалы знают: ей нельзя пренебрегать. Не значит, что нужно полагаться только на нее. Но когда она кричит – проверяй каждый угол.

"Не пора ли пересмотреть управление рисками?"

Вот где проходит граница между любителем и игроком высокого уровня: умение просчитывать угрозу. Риск – вечный спутник любой инвестиции. Самый частый враг – неизвестность. Иногда даже тогда, когда кажется, что все ходы просчитаны.

Даже обладая знанием будущего, даже помня о колоссальном скачке "Генезиса" и о том, что разворот случится на JP Morgan Healthcare Conference, риск никуда не исчезает. Что если выкуп произойдет раньше? Что если Джерард выдернет капитал до того, как наступит пиковая точка? Вот где крылась главная угроза этой сделки. Поэтому и появился пункт о трехмесячной отсрочке выплат. Простая строка в договоре, но за ней – стена, защищающая стратегию. Это и есть настоящее управление рисками.

"Но что ускользнуло? Что-то прячется в тени…"

Все опасности, связанные с Джерардом, были просчитаны. Каждая лазейка закрыта. Но нутро гудело тревогой. Сигнал был отчетливый, как набат в ночи: в расчетах зияет дыра.

"Не он ли станет этой дырой?"

Тишина комнаты уплотнилась, казалось, воздух давил на плечи, а с улицы доносился лишь редкий звук шин по мокрому асфальту. Вкус сухости во рту напоминал ржавчину. Интуиция била тревогу.

Мысли путались, словно рваные облака над серым небом. Не исключено, что взгляд слишком сузился, застряв на мелочах, и из-за этого ускользнула картина целиком. Если так – пора раздвинуть рамки, бросить сеть шире и взглянуть на всё с другой высоты. Решение созрело: пройтись по следам с самого начала, шаг за шагом, когда….

Бзззт!

На столе завибрировал смартфон, пронзительно звякнув, будто раскалённый металл по стеклу.

"Господин Сергей Платонов, просим немедленно явиться в отдел по этическому контролю."

Экран холодно светился бело-голубым, резал глаза.

"Немедленно…?"

В этом слове ощущался нажим, словно стальной палец упёрся в грудь. Рядовая ситуация? Вряд ли. Но удивления не возникло – подобное тоже входило в карту рисков. Что ж, пора проверить всё своими глазами.

***

Отдел по этическому контролю встретил тишиной, натянутой, как струна, и запахом сухого кондиционированного воздуха. Сотрудник за столом поднял взгляд – улыбка кривилась, будто на лице нарисовали две разные эмоции. Пальцы его тревожно теребили край папки даже после того, как Платонов сел. Волнение витало, как перегоревшая проводка – чувствовалось, что весть не принесёт радости.

– На самом деле… – голос дрогнул, – Комиссия по ценным бумагам решила начать дополнительное расследование. Их заинтересовала законность счетов, которые находятся под вашим управлением….

Холодный протяжный звон раздался в ушах. Юридический удар, направленный в самое сердце фонда, собранного неформально. По сути, управление капиталом клиентов велось, как в хедж-фонде. Теперь – проверка: всё ли по букве закона. Сотрудник выглядел так, словно на его плечи упал бетонный блок. А вот паники в ответ не возникло – лишь сухой расчет, привычная твёрдость в голосе.

– Именно для этого счёт был открыт через Goldman. Тогда же проведена проверка законности. Все требования соблюдены.

Эта угроза была просчитана заранее, как шторм в календаре мореплавателя. Контур защиты стоял: счёт оформлен не на личное имя, а как совместный с инвесторами – полное право управлять средствами в рамках договора. С самого начала всё велось в пределах закона.

Необычно? Возможно. Но незаконно – нет.

Налоги отражены прозрачно, а если ветер судебных проблем подует, юристы Goldman встанут стеной.

Сотрудник всё равно мял пальцами бумагу, словно хотел вытереть с неё тревогу.

– Да, мы это понимаем. И документы уже направлены, чтобы подтвердить законность. Но комиссия настаивает: хотят проверить процедуры.

Иными словами – расследование всё равно начнётся.

– Разве им больше нечем заняться…?

Гигантская Genesis горит на рынке, отчего весь сектор лихорадит, а они цепляются к счёту, уже прошедшему проверку? Не инициатива комиссии – кто-то толкнул их. В этот миг на губах заиграла почти усмешка. Выгода от подобного хода – лишь у одного человека.

"Джерард."

Последний бросок, судорожная попытка сорвать сделку? Видимо, он тянет время всеми силами. Вот почему почтовый ящик молчит. Жаль, но усилия тщетны. Этот фронт не пробить – это скоро станет ясно и ему. Придётся отступить. Значит, момент, ради которого всё затевалось, уже близок.

– Это всё? – голос прозвучал спокойно, как остывший металл.

– Не совсем… На время проверки вводятся ограничения на вывод средств.

Воздух в кабинете стал гуще, пахнул хлоркой и легкой гарью, как в офисах, где лампы перегорают от перегрева. Тишина потянулась, будто резиновая лента. И только тиканье часов в углу мерно отсчитывало секунды, каждая – словно капля в раскалённое масло.

Брови сами собой сдвинулись, словно две тени на лбу. Слова прозвучали неожиданно, будто щёлкнул предохранитель.

– Заморозка счёта?

Сотрудник замялся, воздух в комнате стал тяжелее.

– Н-нет, не полностью…. Переводы для инвестиций останутся. Но снятие наличных… до окончания проверки комиссии по ценным бумагам – временно приостанавливается.

В переводе на понятный язык это означало одно: пока законность счёта не подтвердят окончательно, доступ к деньгам будет перекрыт, как краник с водой.

– Для такого ограничения нужен ордер, – голос прозвучал ровно, но в нём сквозил холод стали.

Комиссия не обладала полномочиями для подобной грубости. Об этом напоминание вызвало в глазах собеседника лёгкое дрожание взгляда.

– Верно… это не требование закона. Это… внутренняя политика отдела этического контроля. Только до завершения проверки….

Всё ясно. Goldman решил перестраховаться, чтобы умаслить регулятора.

"Неужели Джерард приложил руку?"

Более чем возможно. Мера не юридическая, а административная – решение нескольких человек в кабинете. Достаточно попросить кого-то вроде Фергюсона, управляющего промышленным направлением, и дело сделано.

– Сколько это продлится?

Сотрудник отвёл глаза, словно боялся встретить взгляд, и произнёс тихо:

– Точно сказать трудно. Всё зависит от комиссии…

В голосе звенела неопределённость, как тонкая струна. Быстрой развязки не предвиделось.

– И что будет, если отказаться подчиняться?

– Простите?

– Если потребовать вывод средств. Не думаю, что сможете остановить.

Ничего, кроме попытки Goldman сыграть в осторожность. Захочу – выйду на закон. Улыбка на лице сотрудника стала неестественной, как у манекена.

– Конечно… если решите идти в суд… мы не сможем воспрепятствовать.

То есть пока не появится юрист с полномочиями, деньги останутся в запертом сейфе. Довольно жёсткая линия поведения.

– Что ж… стоит ли начинать процесс?

Взгляды пересеклись, как два клинка. Каждое движение лица, каждый микрожест считывался обеими сторонами. Любая агрессия – и сведения моментально полетят вверх, к Фергюсону. А от него – к Джерарду.

В уголках губ скользнула усмешка, холодная и безрадостная.

– Нет, всего лишь проверка вариантов. Вот и всё. Пока всё понятно.

Не было смысла тратить здесь больше времени. Ответ прозвучал сухо, и стул скрипнул, отпуская тело.

---

Коридор встретил пустотой и гулким эхом шагов, пахнущих полиролью и бумагой. Вкус горечи на языке держался упрямо, как тёмная тень в углу памяти. Всё это не входило в расчёты, но удар оказался не смертельным. Скорее наоборот – подсказкой. Картина характера противника стала чётче.

"Грязные приёмы."

Даже после полного поражения – цепляется за обломки, тянет время, будто утопающий за щепку. Такой штрих важно запомнить – пригодится при следующей встрече.

Но сейчас не об этом. Срочнее всего – нужно найти обходной путь.

К семи вечера вестибюль Goldman кипел шумом и суетой: звон лифтов, шорох каблуков по мрамору, гул голосов. На фоне этого многоголосья вдруг прорезался звонкий, радостный оклик:

– Шон! Сюда!

У колонны стояла Рейчел – светлая улыбка, легкая походка, будто сама атмосфера вокруг нее оживала. Вечером был назначен ужин с Дэвидом. Короткая остановка в Нью-Йорке дала редкую возможность встретиться лицом к лицу и поговорить напрямую. Рейчел присоединилась не случайно – ей нужно было передать деньги, собранные на благотворительном вечере, невесте Дэвида, Джесси. Всё сплелось естественно, и общее застолье оказалось куда проще раздельных встреч.

Ресторан неподалёку от офиса утонул в мягком свете ламп и густом запахе свежеиспечённого хлеба. Тихий гул голосов едва слышался за плотными стенами. Идеальное место для разговора – ни лишнего шума, ни посторонних ушей.

– Шон, сколько лет, сколько зим! – Дэвид появился с широкой, искренней улыбкой, протянул руку, а затем легко хлопнул по плечу. Несмотря на то что это была лишь вторая встреча после Филадельфии, частые звонки и письма стерли неловкость.

Едва заказали ужин, разговор свернул к делу. Вечер предстоял неприятный – новости, что предстояло сообщить, не сулили радости.

– Скажи… тот исследователь, о котором шла речь, действительно должен подписать контракт в этом месяце? – голос прозвучал низко, без обиняков.

Вопрос был острым, как только что наточенный заточником нож. Для первой программы "Русская рулетка" удалось найти подходящего специалиста, но тот потребовал залоговую выплату – гарантию начала работы. Деньги имелись, но лежали за закрытой дверью: доступ к ним временно перекрыт.

– Можно ли добавить в контракт пункт о платёжной гарантии? – прозвучало предложение. – Документы подготовить можно хоть завтра.

Дэвид нахмурился, словно услышал напряжение, которое пришлось не по зубам.

– Сложно… – начал он медленно. – Другая сторона тоже на грани – даже если они не приступят сразу, сами образцы требуют хранения, и расходы идут каждый день. Потому они настаивают на живых деньгах, не на бумаге.

Запах горячего мяса с кухни резал воздух, но в этот момент он лишь усиливал горечь слов. Нужно было наличное – прямо сейчас.

– Если потеряем этого исследователя, найдётся ли другой?

– Искать придётся заново. Конечно, кто-то найдётся, но…, – Дэвид развёл руками.

– Но и он потребует аванс?

– Да, без этого никак.

Подобрать людей для столь странного исследования было задачей почти невозможной. Стоило объяснить суть – большинство учёных морщились, крутили пальцем у виска, не веря. Кто станет связываться с "возрастными красными точками"?

Эти маленькие пятна на коже – ангиомы, крошечные красные островки, которые часто появляются у пожилых. Врачам они казались пустяком – расширение капилляров, без угрозы для жизни. Но для исследования болезни Каслмана они означали куда больше.

Именно Дэвид первым обратил внимание: у каждого пациента с этим недугом, даже молодого, проступали такие пятна. Красные точки сигналили о нарушении работы фактора роста сосудистого эндотелия.

Медики же упорно отмахивались – какая разница до этих крошечных отметин, если рядом органы отказывают один за другим? Людям, умирающим, не до пустяков на коже.

А между тем анализ тканей мог подтвердить гипотезу – показать сверхэкспрессию VEGF. Тогда появился бы шанс использовать ингибиторы фактора роста в терапии.

Но чтобы доказать это, нужен был человек, готовый копать глубже. Деньги решали многое. Кто угодно согласился бы провести исследование за плату. Но без залога – никто не хотел связываться.

Время утекало, как вода сквозь пальцы. Стоило задержаться – и учёный уйдёт к тем, кто предложит лучшее. Поиск нового займёт месяцы.

И всё это происходило именно сейчас, в самый неподходящий момент.

"Почему именно теперь…" – мысль пронзила, как ледяная игла, и застыла в воздухе вместе с ароматом вина и мерным стуком приборов о фарфор.

Деньги были. Был и исследователь. Но какой-то нелепый, случайный риск вдруг встал поперёк всей дороги, тормозя сроки. Пустяковая помеха – через несколько недель, максимум через пару месяцев всё должно было решиться. Но именно времени сейчас не хватало больше всего.

– Попробуем пока двигаться с гарантийными документами, – прозвучало предложение за столом.

– Давай, – откликнулся Дэвид, его голос прозвучал глухо, но твёрдо. – Ведь Шон обещал всё к апрелю. Но…

– Придётся ждать?

– Да…, – короткий ответ прозвучал, словно металлический нож о стеклянную тарелку.

Губы Дэвида дрогнули, лицо потемнело от скрытой боли. Время подгоняло и его самого, может быть даже жёстче, чем кого угодно другого. Припадки приходили уже сейчас, без предупреждения, сжигая силы. У него не было лишних лет, только отсчитанные часы.

И тут в полумраке мягко освещённого ресторана раздался чистый, светлый голос, будто кто-то резко отдёрнул тяжёлую штору:

– А что если я дам взаймы?

Все взгляды разом повернулись к Рейчел. Её глаза светились решимостью, а в голосе не дрогнуло ни единой ноты сомнения.

– Нужно ведь два миллиона прямо сейчас? Я могу занять эту сумму. Просто до тех пор, пока доступ к вашим средствам не откроется.

В предложении слышалась реальная спасительная нить. Вдохни согласие – и завтра исследование уже начнётся. Но в этих словах крылась и опасность, слишком яркая, чтобы её не заметить.

"С семьёй не играют."

Любой человек способен потерять холодный рассудок, когда речь заходит о близких. Для отца и сына Мосли Рейчел была именно такой красной кнопкой. Приблизиться слишком близко – значит запустить цепную реакцию.

Поэтому Рейчел всегда оставалась "потенциальным риском", невидимой чертой, за которую нельзя переступать. В делах важно отрезать личное от служебного, но деньги и личное – вещи ещё более несовместимые.

А теперь принцесса собственной рукой протягивала чек. Это звучало как звон тревожного колокола посреди тишины.

– Спасибо за заботу, – слова прозвучали мягко, но под ними лежал твёрдый камень отказа. – Но нельзя позволить тебе вмешаться. Это не твоё бремя.

Голос держался предельно вежливым, но в нём слышалась та самая грань, которую никто не должен был пересечь.

– Два миллиона долларов – слишком серьёзная сумма. Одолжить такие деньги "просто так", без условий, полагаясь только на доверие… странно, согласись.

– А если условия будут? – в глазах Рейчел мелькнул огонёк.

– Нет. Даже если это будут проценты – всё равно нет.

Дружба и деньги должны лежать на разных полках. Смешаешь – потеряешь и то, и другое.

Рейчел чуть прикусила губу, на секунду задумалась, потом подняла взгляд – прямой, открытый, с вызовом:

– Я ведь не предлагаю подарить их. И речь не о процентах.

И вдруг, как раскат грома среди ровного вечера, из её уст сорвались слова, которых никто не ожидал услышать.

– Есть одно условие, – прозвучало вдруг.

В зале ресторана, наполненном мягким гулом голосов и звонким перезвоном бокалов, на секунду повисла тишина. Рейчел медленно обвела взглядом сидевших за столом. Сергей, Дэвид и Джесси встретились глазами, и на их лицах одновременно проступило одинаковое выражение недоумения.

Слово "условие" совершенно не вязалось с образом Рейчел. Для неё оно звучало так, словно чужая нота вклинилась в знакомую мелодию. Щёки её покрылись жарким румянцем, пальцы невольно сжались на краю скатерти, но, собравшись с силами, она заговорила снова.

– Если примете моё условие, я без колебаний одолжу два миллиона. А если понадобится, то и вовсе отдам их как пожертвование.

– И какое же условие? – Дэвид не выдержал и спросил первым.

Рейчел глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть под воду. Её голос прозвучал чуть тише, но уверенно:

– Процедура информированного согласия должна быть проведена куда строже.

Воздух за столом стал плотнее. Слова прозвучали как-то особенно резко.

Информированное согласие – это тот самый процесс, когда каждому пациенту объясняют все возможные риски, все побочные эффекты, чтобы решение принималось осознанно, а не вслепую.

Сергей и Дэвид переглянулись и чуть улыбнулись, будто молча спрашивая: "Разве это не само собой разумеется?" Но Рейчел сжала ладонь в кулак и, не отводя взгляда, уточнила:

– Речь идёт о том, что за этим должен следить кто-то посторонний. Независимый человек, не вы двое.

В этих словах слышалось явное недоверие. Она спешно добавила, чтобы смягчить удар:

– Я знаю, что вы работаете с благими намерениями. Всё это ради больных синдромом Кастлемана, от которых отвернулись почти все. Вашу страсть и упорство невозможно не уважать. Но….

Несколько ночей подряд Рейчел ворочалась без сна, прокручивая в голове их разговоры. Всё началось с одной фразы, брошенной Сергеем Платоновым между делом:

– Есть только одна цель – решить задачу. Делать добро или зло неважно. Главное – правильный результат.

Эти слова резанули сердце, будто холодный нож по стеклу. Если отбросить нравственные ограничения, самый короткий путь всегда окажется самым жёстким. Легко ведь обмануть пациентов, подтолкнуть их к нужным решениям – не грубо, не в лоб, а мягко, незаметно, как Сергей сделал когда-то в истории с "Генезисом", умело направив людей туда, куда ему было нужно.

Вовсе не потому, что он злой или бездушный. Рейчел считала его своим спасителем, восхищалась его силой и целеустремлённостью. Но идеальных людей не бывает. Даже Джобс, тот самый кумир миллионов, слыл беспощадным и нетерпеливым к тем, кто не поспевал за его видением. Гиганты, сдвигающие мир, слишком часто не замечают муравьёв под ногами. Чем шире охват картины, тем выше риск упустить важные, крошечные детали.

Рейчел видела в Сергее Платонове и гениальность, и жесткость, и ту странную смесь силы и холодного прагматизма, что обычно отличает людей, способных двигать горы. Но как бы ни восхищала его решимость, спокойно наблюдать, как права пациентов могут быть принесены в жертву ради идеи, она не могла. Внутри гулко отзывалось чувство ответственности – тяжёлое и неотступное.

– Для вас главное – найти лекарство, – её голос прозвучал ровно, но в нём слышался скрытый надлом. – А для больных важнее всего другое – остаток жизни. Если даже мизерный риск побочного эффекта способен укоротить эти дни, разве они согласятся?

В воздухе повисло невысказанное: что если "Русская рулетка" обернётся смертью уже завтра? Человек, которому отпущено два месяца, согласился бы дернуть курок? И разве можно быть уверенными, что Сергей и Дэвид честно расскажут обо всех возможных последствиях? Вопрос, от которого теснее становилась грудь, прозвучал между строк.

– Никто не обвиняет вас в обмане, – продолжала Рейчел, – но именно потому, что вы врачи, многое может ускользнуть. Для доктора мелкий побочный эффект – статистическая мелочь. Но для пациента даже один процент риска равен приговору.

Тонкие пальцы её дрогнули на бокале, вино слегка плеснуло, оставив на стекле алую дорожку.

– Каждый имеет право знать всё – даже то, что кажется незначительным. И решение должно приниматься только после этого.

Слова падали тяжело, словно камни, обнажая суть: объяснять риски обязан не исследователь, а независимый человек. Тот, кто не связан ни с проектом, ни с его целями.

– Нужен кто-то, кто будет представлять исключительно интересы пациентов, – твёрдо произнесла Рейчел. – Кто станет их голосом и щитом. Кто будет контролировать саму процедуру информированного согласия.

– Ты предлагаешь создать новую должность? – Дэвид чуть приподнял бровь.

– Именно так.

В её словах звучала настойчивость, за которой стояла тревога и вместе с тем расчёт. Такой шаг не только защитил бы людей, но и сам проект сделал бы более легитимным. Когда грянет буря обвинений – а она неминуема – наличие подобного защитного механизма стало бы непробиваемым аргументом.

Платонов с Дэвидом переглянулись. Их сдержанные кивки удивили её – ожидалось больше сопротивления. Напряжение на миг спало, но тут же вернулось, когда Дэвид предложил:

– Может, поручим это Джесси?

Рейчел резко покачала головой.

– Нет. Она твоя невеста. В любом случае её симпатии будут на стороне лечения. Это конфликт интересов.

– Тогда и семьи пациентов не подойдут…, – Дэвид тяжело вздохнул. – Подобрать нужного человека будет непросто.

– Я возьму это на себя, – произнесла Рейчел неожиданно твёрдо.

Мгновенная тишина. Взгляды всех троих устремились на неё с удивлением.

– Но у тебя ведь основная работа…, – попытался возразить Дэвид.

– Документы можно проверять в свободное время. Интервью проводить дистанционно. Суть в том, чтобы у пациентов был свой защитник.

Её дыхание стало ровным и тяжёлым.

– Если станет невозможно совмещать, я просто уйду с работы.

В голосе не дрогнуло ни одной ноты. Уход из "Голдмана" не был трагедией – там не держали ни деньги, ни статус. Да, были планы открыть галерею, используя связи и опыт, но это всё отступало на второй план. Гораздо важнее оставалась возможность изменить мир хоть немного к лучшему.

Высказавшись вслух, Рейчел ощутила внутреннюю ясность, словно воздух стал чище. Взгляд её упал на Сергея Платонова.

– Что скажешь? – спросила она спокойно, но в голосе слышался вызов.

Глава 14

Неожиданное предложение Рейчел прозвучало, словно звонкий удар колокола в тишине – сбило с ритма, заставило насторожиться. Обычно мягкая, почти прозрачная в своём спокойствии, теперь она вдруг проявила упрямство и твёрдость, которых никто не ожидал.

Впрочем, разве это действительно так странно? Для идеалистки с острым чувством справедливости мысль о защите прав пациентов "Русской рулетки" выглядела естественной, почти неизбежной. В её глазах просвечивала та непоколебимая убеждённость, которая не позволяла уступать даже перед холодной логикой.

А ведь в её словах был резон. Самая большая угроза проекту крылась не в лабораториях и не в деньгах, а в общественном мнении. Стоило лишь загреметь обвинениям в неэтичности, и скандал смёл бы всё. Репутация способна обрушить любое начинание быстрее, чем нехватка средств. Вмешательство государства стало бы последним гвоздём в крышку гроба.

План защиты существовал: построить себе имя настолько крепкое, чтобы любые сомнения разбивались о слепую веру в надёжность. Но Рейчел предложила другое – создать особую фигуру, "Представителя прав пациентов". Ни Дэвид, ни Платонов прежде и не думали об этом. Идея явно родилась в голове того, кто привык мыслить с позиций безупречной этики.

Да, мысль была неожиданно практичной. Но вместе с тем возникала опасность. Участие самой Рейчел превращало её в уязвимое звено. Как посмотрят Джерард и Мосли, если узнают: младшая дочь не просто жертвует миллионы, а ещё и официально вовлечена в сомнительный с точки зрения репутации проект?

Здесь нельзя было позволить расползания рисков. Ответ прозвучал ровно и жёстко:

– Рейчел, ты права – нужен третий, независимый человек. Но именно поэтому ты не можешь занять это место. Слишком близко к нам, нейтральность будет под вопросом.

Решение выглядело простым и чистым: нанять стороннего специалиста, оплатить расходы – и тем самым закрыть тему. Но, вопреки ожиданиям, Рейчел не отступила.

– Тогда хочу лично убедиться, что выбранный вами человек действительно компетентен.

Глаза её сверкнули упрямым светом. Эмоции уже слишком глубоко вросли в эту историю. Здесь требовалась граница.

– Прости, Рейчел, но у тебя нет такого права.

– Тогда куплю это право за два миллиона долларов, – прозвучало без тени сомнения. – И, строго говоря, Шон тоже его не имеет.

Она повернулась прямо к Дэвиду, словно исключив остальных из разговора.

– В конце концов, реальная власть принадлежит Фонду Каслмана. Дэвид, решение за тобой.

Мгновение тишины. Слова её были безупречно точны. Контракты, набор пациентов, согласование – всё замыкалось именно на Дэвиде и Джесси.

– Предлагаю вложить два миллиона и работать бесплатно. Да, медицинских знаний у меня нет, но диплом Гарварда всё же есть, – голос её звучал неожиданно твердо.

Такое поведение выбивало из привычного образа. Рейчел никогда не кичилась образованием – и вдруг достала этот козырь.

– И потом, мой отец – известный юрист. Если возникнут трудности, можно получить бесплатную юридическую поддержку. В проектах подобного масштаба это, согласитесь, немаловажно.

Она впервые открыто коснулась темы семьи, обычно тщательно скрываемой. Но в этот раз демонстративно положила на стол и это оружие. И тут предложение засияло совсем другими красками: речь шла не о простом юристе, а о партнёре "Cravath Swain" – одном из сильнейших адвокатских домов.

– И ещё есть связи, которые пригодятся для организации благотворительных мероприятий.

Эта фраза прозвучала как лёгкий звон бокала о мраморный стол. Сама по себе мысль о вечерах с шампанским и благотворительных речами мало волновала. Но за словами Рейчел скрывалось большее – её контакты открывали двери в кабинеты, куда простому смертному не попасть. Руководители крупнейших фармацевтических корпораций, чиновники из FDA – люди, к которым обычно пробиваются месяцами, здесь могли оказаться доступны сразу. И это обещало колоссальную экономию времени.

В висках отозвался сухой стук мысли: "Нет, не время поддаваться." Подобные соблазны были опасны. Стоило Рейчел начать размахивать визитками Фонда Каслмана, и по залу поползут ненужные слухи, из которых вырастут проблемы.

Воздух был сух, будто настоянный на бумаге и кофе, когда перед Дэвидом прозвучало твёрдое решение:

– Смысл в третьей стороне именно в независимости. Важно, чтобы этот человек не имел с нами ничего общего.

Рейчел не дрогнула, и голос её зазвенел острой сталью:

– Независимость под вопросом, если этот человек куплен деньгами Шона. Такой специалист окажется связан финансовыми нитями. В сравнении с ним моя позиция как раз куда нейтральнее.

Тишина нависла, словно потолок опустился ниже. Неожиданно мягкая на вид принцесса оказалась жёсче, чем многие предполагали. Слова её били по аргументам, как нож по тонкой скорлупе.

И вдруг пространство прорезал громкий смех. Дэвид откинулся на спинку кресла, плечи затряслись, воздух наполнился раскатистым, тёплым смехом, немного сиплым, но живым. Он переводил взгляд с Рейчел на Сергея Платонова, и в каждом взгляде светилась почти детская радость.

– Прости, – сказал он сквозь смех. – Не ожидал, что вы так упорно сцепитесь. Но в конце концов выбор за мной, верно?

Это было правдой. И выбор он сделал без промедлений.

– Два миллиона, бесплатная работа, юристы и связи для фондрайзинга… Не вижу ни одной причины отказываться.

Так Дэвид встал на сторону Рейчел. Его извиняющийся взгляд говорил сам за себя:

– Шон, твоя правда тоже весома. Но у меня нет лишних лет. Сроки давят. А это предложение позволяет начать фундаментальные исследования сразу. Разве это не того мы добивались?

Его слова звучали глухо, словно сквозь слой воды. Но в них сквозила правда – умирающий человек не мог позволить себе роскоши ждать. Рука Дэвида протянулась к Рейчел. Пальцы встретились в крепком, тёплом рукопожатии, и стало ясно: её участие теперь не обсуждалось. Решение принято, а с ним в игру вошла новая энергия.

На Уолл-стрит всегда царило одно правило – течь вместе с ликвидностью. Попытка упираться против течения обречена. Значит, стоило использовать силу Рейчел – её капитал, её связи, её влияние – чтобы двигаться дальше.

Внутри это ощущалось, как работа с необработанным алмазом. Пока что он был шероховатым, со сколами и грязью, но в умелых руках мог превратиться в ослепительный камень. Да, придётся приложить усилия, но итог обещал оказаться богаче и надёжнее прежнего.

В этот момент Дэвид взглянул на часы – сухой щелчок крышки браслета прозвучал почти символично. Его глаза снова нашли лицо Рейчел, и губы тронула усталая улыбка.

– Договорим о деталях позже? Время поджимает, нужно обсудить кое-что отдельно с Шоном…

Затем его взгляд скользнул в сторону Сергея Платонова.

– Уходить нужно к восьми тридцати, верно?

– Да.

Рейчел подождёт. Сейчас важнее другое. Именно ради этого и была назначена встреча с Дэвидом. Взгляд упёрся в него, и прозвучал главный вопрос:

– Удалось получить расчёт?

***

После истории с "Генезисом" в руках оказалась сумма, от которой у любого закружилась бы голова, – сто миллионов долларов, целое состояние. Деньги, способные обеспечить безбедное существование до конца дней. Можно было бросить всё, купить тишину у моря, запахи соли и свежей рыбы на рассвете, и никогда больше не оглядываться назад.

Но в действительности речь шла не о богатстве. Главная цель заключалась в другом – выжить. А для этого требовалось лекарство. Создание лекарства всегда означало расходы, словно неизбежные "снятия" со счёта. Но сколько именно и когда – это и должен был подсчитать Дэвид.

Тот не спешил с ответом. Взгляд ушёл вниз, пальцы ритмично отбивали по деревянной поверхности стола сухие "тук-тук", как капли дождя по старой крыше. Долгая пауза, и только потом глаза поднялись, встретившись с собеседником.

– Шон… правда веришь, что лекарства должно быть два?

Эту мысль совсем недавно пришлось открыть Дэвиду. Теперь же на лице его застыла недоверчивая тень.

– Верю, – прозвучало уверенно. – И поддержу проект только при условии, что будут найдены оба.

– Вот как… – выдохнул Дэвид, но в голосе оставалось сомнение. Конечно, звучало это почти безумием. Ведь даже одно средство – неподъёмная вершина, а речь шла о двух сразу. Доказательств же не существовало.

– И на чём же основана эта уверенность?

Сказать "видел будущее" было невозможно. Поэтому лишь лёгкая улыбка, намёк – и уклончивый ответ:

– Мы ведь договорились не лезть в доводы друг друга. Твою теорию с вишнёвыми ангиомами тоже никто не ставил под сомнение.

– Это верно…, – Дэвид неловко кашлянул. Тогда обмен был честным: он – со своим "гипотезой красных пятен", другой – со своей уверенностью. Ни у того, ни у другого не было твёрдых доказательств.

Улыбка, успокаивающая и ровная:

– Не нужно верить прямо сейчас. Просто сделай расчёт так, будто всё именно так и есть.

Дэвид тяжело выдохнул, плечи поникли.

– Найти два средства за десять лет… трудность возрастает в разы.

Это и так было ясно. Поэтому взгляд лишь требовательно задержался на нём, заставляя продолжить. Но в разговор неожиданно вмешался новый голос.

– Почему?

Рейчел. Вопрос прозвучал неожиданно, но уверенно. Дэвид перевёл взгляд, теперь уже не на пустоту и не на стол – на неё. И момент настал: раз Рейчел стала частью Фонда Каслмана, скрывать от неё было уже невозможно.

Знак согласия был понят. Дэвид снова взял слово.

– Всё упирается в процесс одобрения FDA и в те годы, что уходят на это.

Он потянулся за салфеткой, разгладил её на столе и быстрыми штрихами вывел простую схему. Чернила ручки оставляли едва слышный скрип по рыхлой поверхности бумаги, а в воздухе витал тонкий запах кофе и жареного хлеба.

– Сейчас для болезни Каслмана используется препарат А. Мы же добиваемся регистрации новых средств – условно назовём их B и C – для тех, кому А уже не помогает. Если FDA получит заявки на оба одновременно, как думаете, что они сделают?

Рейчел, подперев щёку ладонью, чуть прищурилась:

– Неужели… заставят выбирать?

– Именно. Агентство поставит их друг против друга и выберет то, что сильнее. Потому и порядок имеет решающее значение.

Он кивнул и продолжил, линии на салфетке переплетались в схему.

– Сначала выдвигаем B, потому что А не работает. Потом выясняется: часть пациентов не реагирует ни на А, ни на B. Тогда остаётся идти к C. И тут уж шаг за шагом – иначе никак.

– Значит, и порядок в "Русской рулетке" меняется?

– Совершенно верно. Параллельного развития быть не может.

Картина складывалась запутанная, но вывод был прост: правила игры переписаны. Марафон превратился в эстафету. Пока бегун В не пересечёт финишную черту, бегуну С даже не дадут стартовый пистолет.

– А теперь учитываем десятилетний срок. По расчётам… если В будет пробиваться к одобрению дольше трёх лет, С становится попросту недостижим.

Три года – вот отсечка. Успеем – будет шанс крутить рулетку дальше. Для Дэвида важен препарат B. Для Сергея Платонова – C.

"Если бы можно было поставить своё лечение на первое место… но и этого выхода нет".

– В этом плане роль В ключевая. Академическое сообщество уверено: работает только А. Надо доказать, что В эффективнее. Только так откроется путь к С.

Безупречные результаты были необходимы. В прошлой жизни таким оружием стал рапамицин – именно он показал ошеломляющий эффект. Попробовать прорваться сразу к С значило рискнуть всем и потерять всё.

– Давайте считать бюджет, исходя из того, что первыми пойдут клинические испытания рапамицина. Сколько нужно уже в этом году?

Дэвид поднял глаза, в которых по-прежнему клубилось сомнение.

– Ты… правда уверен, что рапамицин – верный путь?

Он сам считал этот препарат самым перспективным. Но колебание имело вескую причину.

– У нас ведь даже базовых исследований пока нет. Не слишком ли это поспешно?

Фактов не существовало – лишь смутная догадка, что "красные пятна – не норма". А теперь речь шла о прыжке сразу в клинику. Для Дэвида это звучало как безумие.

Но на лице его собеседника играла уверенная улыбка:

– Нужно готовиться заранее. Есть шанс на положительный результат – значит, пора искать деньги уже сейчас. Сбор средств занимает месяцы, а порой годы. Ждать окончания исследований – значит потерять время.

– Возможно, ты прав… но…, – пробормотал Дэвид.

– Сколько потребуется?

До создания собственного хедж-фонда оставался год, может, полтора. Все расходы ложились на плечи одного человека. Вопрос лишь в объёме.

– К маю понадобится пятьдесят миллионов, чтобы начать, – наконец сказал Дэвид.

Такая сумма пока была по силам – сто миллионов лежали в распоряжении. Но дальше звучало хуже.

– А чтобы дойти до полноценных клинических испытаний… к концу года нужно не меньше четырёхсот миллионов.

В воздухе повис тяжёлый ком, будто гул далёкого грома.

– Это требование FDA, – объяснил Дэвид, постукивая ручкой по столу. – Нужно заранее подтвердить финансовую состоятельность. Если денег не хватит и испытания придётся остановить на полпути – пациенты воспримут это как предательство.

Здравый смысл в этом условии был очевиден: сначала бюджет, потом исследования.

– А если попробовать через партнёрство с фармацевтической компанией? – осторожно предложила Рейчел, слегка наклонившись вперёд.

– Увы, – Дэвид лишь покачал головой. – С "Кайз" уже говорил. Они владеют правами на рапамицин и начали с лицензий и отчислений. Даже не захотели обсуждать равное сотрудничество.

Значит, остаётся собрать всю сумму самим. Четыреста миллионов. Цифра висела в воздухе, будто тяжёлое гирьё, и глухо давила на виски.

– Может, можно сократить расходы? – прозвучал вопрос, больше похожий на надежду.

– Практически невозможно, – последовал ответ. – Даже базовые траты колоссальны: проектирование испытаний, переговоры с больницами, подбор персонала, сбор и анализ данных. Всё это превращается в длинный, дорогой список.

Шуршание бумаг, тихий скрип стула, запах холодного кофе – рабочий вечер затягивался. В момент, когда детали согласовывались с Дэвидом, резкий звонок разорвал атмосферу.

Рингтон протянулся серебристой нитью – на экране высветилось имя Добби.

"Ты где? Пирс тебя ищет."

Основная работа оставалась в "Голдмане". Фонд Каслмана и серые инвестиции – лишь побочные занятия. Пришлось срочно свернуть разговор и вернуться к главным обязанностям. Документы закончили выстраиваться в аккуратные стопки уже ближе к полуночи. Именно тогда должно было появиться знакомое уведомление.

"Пусть… хоть бы сегодня…"

То, что раньше воспринималось как вестник беды, на этот раз ожидалось с нетерпением. На экране вспыхнуло окошко:

"Дата смерти: 11 марта 2023"

"Оставшееся время: 3 329 дней"

Шанс выживания: 6,1% (+2,3 п.п.)"

Рост! Вчерашние 3,8% превратились в шесть с лишним. Всего лишь после того, как с Дэвидом наметили новый план. Даже без практических шагов цифры изменились. Достаточно указать правильное направление – и система сразу реагирует.

Значит, путь выбран верно. Рапамициновый проект обязан стартовать в течение трёх лет.

До конца года нужно четыреста миллионов. На бумаге задача выглядела почти простой: увеличить нынешние сто миллионов вчетверо. 2014-й – начало биотехнологического бума. Лучшие компании в те времена показывали доходность за триста процентов. Достаточно вложить капитал в таких фаворитов – и целевая сумма соберётся сама собой. А там ещё переворот на Украине, референдум в Крыму и восстание на Донбассе. И везде нужны деньги и нигде желательно не засветиться, хотя бы до поры до времени, особенно с Донбассом, ведь будет ещё и двадцать второй год.

По деньгам кажется, что всё будто слишком легко. Но подвох ясен перец жёсткий. К концу года семена окажутся полностью извлечёнными из земли. Если вложить всё и тут же забрать, останется пустое поле. Деньги сгорят, словно сухая трава в костре, и снова придётся начинать с нуля.

Хотя… не совсем с нуля. Всегда есть возможность брать комиссию с "теневых" инвесторов. Джерард, Джуди, Фергюсон – вложенные ими средства уже распухли до ста пятидесяти миллионов.

Если удастся выжать триста процентов доходности и удержать половину прибыли, в руках окажется порядка трёхсот миллионов. Но для этого нужно время – целый год. Год ожидания, пока деньги будут зреть, словно зерно в амбаре, пока ростки не превратятся в колосья. Из груди вырвался тяжёлый, хрипловатый вздох. Ещё вчера казалось, что карманы полны, и ни тени сожаления не лежит на душе. А уже сегодня мысль о том, чтобы ухватиться за полу пиджака Джерарда, казалась вполне реальной.

Воздух в офисе пах пересохшей бумагой и выдохшимся кофе. В этот момент поверх перегородки неожиданно показалось лицо Добби – чуть растрёпанные волосы, глаза блестят от возбуждения.

– Ну что, новости видел? – шепнул он, едва сдерживая улыбку.

– Новости? – голос прозвучал глухо, с оттенком усталости.

– Ага! Ты что, пропустил? Вот, глянь! – и, не дожидаясь ответа, Добби сунул прямо под нос экран телефона.

На чёрном фоне ярко светился заголовок:

"Genesis планирует испытания по PBC… переговоры с FDA об ускоренном одобрении".

Строчки словно ударили током. По коже прокатилась ледяная рябь, в груди что-то сжалось, дыхание стало неровным.

"Почему?" – настойчиво билось в голове.

Точного объяснения не находилось. Но вместе с новостью накатила тяжёлая, липкая тревога – предчувствие беды.

Текст статьи оказался предельно сух: компания "Genesis" решила расширить показания для своего препарата OCA – от НЭЖБП к редкому заболеванию, первичному билиарному холангиту. Всё ради ускоренного одобрения. Редкие болезни открывают короткий путь: меньше проверок, быстрее разрешение.

Добби, заглядывая в лицо, спросил с ноткой вызова:

– Так что, твой прогноз мимо? Говорил – десять лет ждать одобрения, а теперь, гляди, через пять справятся.

На самом деле и пяти лет не потребуется. В 2016-м OCA действительно пройдёт регистрацию, но только для ПБХ.

Ответ прозвучал ровно, почти равнодушно:

– Даже если дадут разрешение, курс акций застрянет на отметке в четыреста. Всё решает рынок NASH.

– Но пишут же – с холестерином побочек особых нет, курс уже вернулся к трёмстам!

– Неизвестно.

– В смысле? Что-то скрываешь?

– Никто не может гарантировать, что дело лишь в холестерине.

Истинная угроза крылась не там. Настоящий удар нанесли не липиды, а печёночные поражения. В 2017-м случится первый летальный случай. Цена акций тогда ещё устоит – смерть спишут на передозировку, а не на дефект препарата. FDA ограничится сухой формулировкой: "печальные обстоятельства, вызванные ошибкой пациента". В коробку добавят предупреждение: "При передозировке возможны тяжёлые побочные эффекты, включая смерть".

Но трагедия не остановится на одном случае. Более двух десятков новых жертв вынудят регулятора в 2020-м изменить тон. Тогда FDA резко ограничит применение OCA лишь рамками редких болезней и окончательно захлопнет дверь в золотую жилу под названием NASH.

И именно тогда акции "Genesis" рухнут в пропасть – девяносто процентов стоимости смоет волной отчаяния.

Мысль об этом вернулась так ярко, что в груди снова защемило. Будто воздух исчез, словно лёгкие вдруг наполнились свинцом. Руки холодеют, сердце бьётся сбивчиво. Хотя никаких проблем с дыхательной системой нет и быть не должно…

Воздух словно стал густым, тяжёлым, будто в помещении кто-то растворил невидимый дым. Грудь сдавило, дыхание стало неровным, не хватало кислорода. Такое чувство уже знакомо: раньше, когда деньги тратились на сомнительные авантюры, тело отвечало теми же симптомами.

Неужели паническая атака? Лёгкая, но вполне узнаваемая. И от этого ещё более странно. Какая причина? Всего лишь статья "Genesis".

Мысль о грядущей трагедии вдруг развернулась с новой силой. Ведь никто вокруг ещё не догадывается о том, что случится. Только один человек владеет знанием, которое в будущем станет фактом. Может, в этом и причина гнетущего чувства – будто на плечи свалилось чужое несчастье? Но ведь это абсурд. Пока не произошло, никаких последствий не существует. Мир признаёт побочные эффекты только тогда, когда появляются реальные жертвы.

Предупреждения сейчас всё равно не принесут пользы – никто не услышит. Значит, единственный выход – игра на понижение. К 2020-му откроется возможность, которой грех не воспользоваться. Именно ради этого когда-то и был сделан отход от "Genesis". Малые колебания не стоят внимания, куда важнее тот самый, огромный, единственный удар.

Но сама мысль о шорте ускоряет дыхание, руки холодеют, пальцы немеют. Лёд проникает в ступни, будто тело отказывается слушаться. В голове мелькает нелепый вопрос: а вдруг виной чувство вины? Разве можно зарабатывать на чужой гибели? Нет, это ерунда. Никто не толкает этих пациентов на край. Деньги придут лишь вслед за тем, что всё равно должно было случиться.

Инвестиции не терпят эмоций. Совесть здесь не при чём. А если и при чём – то скорее мешает. Но всё равно что-то давит, холодным обручем сжимает сердце.

И вдруг вспышка. Мысль, которая раньше ускользала, теперь предстала ясно. Жертвы, погибшие от OCA, – кто они? Все до единого – тяжёлые пациенты с разрушенной печенью. Те, кто принимал дозы, многократно превышающие рекомендации FDA. На упаковке ведь ясно написано: "передозировка может привести к смерти". Но они всё равно делали выбор в пользу смертельных доз.

Почему? Ответ один. Они тоже играли в русскую рулетку.

Для тех, чья печень разрушена, шанс остаётся только один – пересадка. Но трансплантация не подвластна ни деньгам, ни желанию. Нужен донор, нужны идеальные условия. Алкогольное прошлое? Возраст? Хронические болезни? Всё это перечёркивает шансы.

Таким людям остаётся лишь ждать конца. И вдруг перед ними возникает новость о чудесном препарате – OCA от "Genesis".

Молекула, вмешивающаяся в экспрессию генов, управляющих синтезом и транспортом жёлчи. Лекарство, способное разгрести смертоносное болото, накопившееся в печени. Для обречённых пациентов это не таблетка, а последний патрон в барабане револьвера.

Под раскалённым давлением мыслей в воздухе словно запахло металлом, тяжёлым, холодным. Препарат OCA уже доказал свою силу – настолько мощную, что даже половины испытаний хватило бы, чтобы убедить в его эффективности. Но сила, доведённая до предела, всегда оборачивается ядом.

Лекарство работало, да так яростно, что нарушало сам ритм печени, переворачивало её метаболизм с ног на голову, и этот резкий излом оборачивался смертью. В сущности, OCA – обоюдоострый клинок. Даёт результат, но стоит переступить незримую черту – и вместо исцеления приходит конец. Никто толком не знает, где проходит этот предел: на миллиграмм раньше – жизнь, на миллиграмм позже – гибель.

Но если найти эту границу? Если ухватить ту тончайшую линию, где лекарство работает на полную силу, не убивая? Настоящая последняя защита. Правда, малейшая ошибка – и ждёт мгновенный исход. Для пациентов, у которых не оставалось ни малейшей надежды на пересадку, разницы не было. Смерть всё равно стояла у изголовья, холодно улыбалась. Потому выбор казался простым – рискнуть в игре, где на кону стояла хотя бы призрачная отсрочка.

Именно поэтому они шли на передозировки, хотя упаковка кричала предупреждением: "передозировка смертельна". Всё это напоминало русскую рулетку. Жертвы OCA сознательно крутили барабан револьвера, надеясь, что пуля пролетит мимо.

И в этом угадывалось отражение – такая же опасная игра, какой занимаются Дэвид и его партнёр. Но тревога, охватившая тело, была иной. Она несла в себе подсказку. Мысль, словно игла, пронзила сознание: временная линия сместилась.

Если рассматривать OCA как чистую русскую рулетку, то реакция FDA на трагедию могла стать ключом. В 2017-м они только наблюдали, делали вид, что ничего страшного не происходит. Но в 2020-м ведомство ужесточило курс – больше никаких поблажек. Если рискнуть в ту эпоху, когда FDA уже настороже, пощады не будет. Значит, разумнее всего действовать раньше, в период, когда игра ещё не раскрыта до конца.

С этой мыслью тяжесть с груди спала, вырвался долгий вздох облегчения, даже короткий смешок. Тревога, казавшаяся бессмысленной, привела к открытию, которое могло бы ускользнуть. Симптомы – дрожь, холод в руках, судорожное дыхание – растаяли, будто их и не было.

И тогда пришло осознание: эти странные приступы, мучившие некогда в прошлой жизни, были вовсе не болезнью. Это был сигнал. Шёпот каждой клетки, отчаянное предупреждение организма: "Не довольствуйся настоящим, иначе погибнешь". Невыразимая, почти мистическая сигнализация, встроенная в плоть. Звучит безумно? Конечно. Но разве сама возможность возврата в прошлое менее безумна?

Теперь тревога стала союзником. Личная сирена, готовая вовремя указать на невидимую опасность. И как только пришло это понимание, раздался новый звонок – в телефоне высветилось сообщение от Джерарда.

"Сможешь выкроить время в воскресенье?" – всего одна строчка, но в ней чувствовалась важность. Место встречи оказалось столь же необычным, как и сам запрос: Метрополитен-клуб на Пятой авеню, под сводами которого собираются лишь избранные.

Похоже, наступил долгожданный миг – впереди встреча с Рейчел и отцом Джерарда.

Глава 15

Назначенная встреча выпадала на воскресенье, но впереди оставалось ещё три дня – три долгих, напряжённых дня, которые нельзя было позволить себе растрачивать впустую. За эти часы предстояло многое успеть: обложиться сведениями о "Теранос", найти способ удержать Джерарда от вывода средств и одновременно подготовиться к разговору с его отцом.

Задачи громоздились, словно серые каменные плиты, и каждая требовала отдельного усилия. А тут ещё и новая трещина в планах: Рейчел объявила о себе как о представительнице прав пациентов в фонде Каслмана. От этой новости скулы сжались сами собой. Слишком ясно было, что тайное станет явным, и вопрос лишь во времени. Значит, оставалось только одно – подготовиться так, чтобы неизбежное обернулось оружием.

На следующий день состоялся разговор с Рейчел. Слова вышли прямыми и тяжёлыми, как свинец:

– Джерард назначил встречу. В воскресенье. Метрополитен-клуб.

Рейчел моргнула, глаза её расширились, как будто в них вспыхнул свет от внезапно распахнувшейся двери. Она ничего не знала. Или делала вид?

– Не может быть…, – пробормотала она, но голос выдал сомнение.

Выражение лица девушки колебалось между удивлением и тревогой. Всё же знала – не всё, но что-то. После короткой паузы Рейчел призналась:

– Отец в последнее время странно себя ведёт. Недавно спрашивал, знаю ли я человека по имени Сергей Платонов… Я боялась, что он навестит Шона.

Воздух в комнате сделался густым, словно перед грозой.

– И зачем ему встреча со мной лично? – вопрос прозвучал сухо и нарочито серьёзно, будто любое подобное событие само по себе несёт опасность.

Рейчел заметно занервничала, губы чуть дрогнули, но взгляд остался прямым. Наконец она выдохнула:

– Лучше, если ты скроешь наше знакомство. Папа подозрителен ко всем, кто рядом со мной. Особенно если это мужчина.

Слова её упали мягко, но в них слышалось предупреждение. И в этом проступала та же осторожность, что прежде угадывалась у Джерарда. Мужчины её семьи явно охраняли её от любого постороннего, словно от врага.

– Тогда скажем, будто мы просто знакомы… что лишь здороваемся при встречах, – добавила она уже тише.

Между фразами повисла пауза, будто воздух сам задержал дыхание.

– То есть ты предлагаешь лгать? – голос прозвучал негромко, но с острой тенью сомнения.

Рейчел вздрогнула, будто слова коснулись её слишком резко. Щёки вспыхнули лёгким румянцем, пальцы сжались. Девушка замялась, не решаясь сразу ответить. Она всегда тянулась к правде, словно к единственной прочной опоре, и любое отступление от неё давалось с трудом. Даже если в нужный момент ложь могла бы сыграть на руку, для неё это оставалось почти невозможным. Но в подобной прямоте таилась опасность – слишком уж легко было бы раскрыть тайну.

– Скрывать всё равно будет странно, – прозвучало рассудительно. – Если правда всплывёт позже, подозрений станет ещё больше. Да и раз уж Рейчел связана с фондом Каслмана, тайна не продержится долго.

Девушка тяжело вздохнула. Словно сама себе призналась: утаивание проиграно ещё до начала игры.

– Дома ты говорила что-нибудь о фонде? – вопрос прозвучал настороженно.

– Пока нет…. Думаю, такие вещи обсуждаются только лично. На самом деле встреча назначена на воскресенье вечером.

– Вечером? Во сколько?

– В пять.

Смысл был очевиден. Джерард задумал встретиться с сестрой сразу после разговора со мной, чтобы лишить нас возможности сверить слова. Проверка, сравнение – явный замысел. А значит, следовало заранее выстроить линию обороны.

Только вот для этого Рейчел придётся хоть немного согнуться под тяжестью обмана. А просить её прямо о лжи – всё равно что идти против её натуры. Тут нужен обходной манёвр.

Взгляд скользнул по её лицу, и слова прозвучали осторожно:

– Честно говоря… не хотелось бы, чтобы ты была замешана в делах фонда.

Выражение Рейчел тут же напряглось, словно на лбу прорезалась едва заметная морщина. Чтобы не дать ей времени на обиду, последовало поспешное разъяснение, окрашенное в извиняющиеся тона:

– Конечно, дело не в твоих способностях. Ты проявила огромную доброту, предложив помощь. Просто это эгоистично с моей стороны, но лично для меня всё выходит очень тяжело.

– Но почему? Разве Шон…, – слова её запнулись.

Ответом стал опущенный взгляд и горькая тень на лице – словно у человека, которого выставляют мошенником без права оправдаться.

– Ты же сама знаешь, как Джерард относится ко мне: для него я шарлатан. И если в такой момент ты вложишь два миллиона долларов в фонд Каслмана и займёшь там ключевую роль?..

– Но я делаю это не ради тебя, – Рейчел вспыхнула искренностью. – Это моё решение, мой выбор…

– Верю. Но Джерард не поверит. Для него это будет выглядеть так, будто я тебя обманул.

Даже самые чистые слова Рейчел в глазах брата превратятся в доказательство чужого обмана. Отсюда вытекал только один вывод – нужны жёсткие меры.

На лице проступила тень тревоги, голос прозвучал глухо:

– Фонд Каслмана – моё самое уязвимое место. И скрыть этот изъян невозможно. Стоит только вложить деньги в клинические исследования – всё окажется в открытых источниках. Если Джерард найдёт эту слабость… он не оставит это без ответа.

Комната тонула в мягком полумраке. Часы на стене тикали глухо и вязко, будто отсчитывали не минуты, а удары сердца. Воздух был сух, отдавал запахом бумаги и старого дерева. Каждое слово, сказанное вполголоса, звенело настороженно, как тонкая струна, готовая оборваться.

– После всего, что случилось, разве Джерард оставит всё без последствий? – слова прозвучали негромко, но в них чувствовалась тяжесть приговора. – Стоит ему разглядеть слабое место – и удар последует незамедлительно.

– Даже если узнает, Джерард ничего не сделает, – уверенно бросила Рейчел.

Наивность прозвучала слишком явно. Её взгляд ещё не видел тех лазеек, которыми умел пользоваться брат. Значит, придётся объяснить.

– Способов навредить достаточно. Уже сейчас он может предложить исследователям больше средств, и те отвернутся от нашего проекта.

Тишина легла вязкой паузой.

– Может, всё это выглядит как преувеличение. Но вспомни: расследование комиссии по ценным бумагам прошло слишком уж стремительно. Хотя нарушений и не нашли, средства заморозили.

Опять молчание.

– Нет, конечно…, – голос надломился в усмешке, в которой слышался оттенок самоиронии. – Хотя кого я обманываю? Подозреваю именно его. С его связями и состоянием подобное не составит труда.

Слова падали тяжело, будто камни. Образ жертвы выстраивался сам собой – словно мелкая фигура под сапогом наследника крупного капитала. Но и чересчур демонизировать Джерарда было нельзя – для Рейчел он оставался братом, частью семьи.

– Для него это, возможно, было всего лишь предосторожность, – голос стал глуше, в нём проступила тень горечи. – Чтобы защитить фонд от якобы мошенника. Но ведь подобная "мелочь" способна задержать клинические испытания на месяц-другой. За это время у кого-то из больных случится припадок, и жизнь оборвётся.

Рейчел резко вздрогнула. Лицо её побледнело, пальцы невольно сжались в кулак.

– Этого не будет, – голос зазвучал твёрдо, с огнём решимости. – Не позволю. Если Джерард и правда решит так поступить… никогда больше не увижу его.

В глазах сверкнула готовность разорвать узы крови ради принципа. Ирония судьбы: Джерард, желающий уберечь сестру, сам толкал её к отчуждению.

Но щит, если уж становиться им, должен держать удар полностью. Лёгкие уговоры не защитят. Потому и пришлось нарисовать самую мрачную картину, приправив её отчаянием.

– Чем больше Рейчел будет вставать на защиту, тем сильнее Джерард будет ненавидеть, – прозвучало почти шёпотом, с тягучей тоской.

– Нет, он всё ещё слушает меня, – горячо возразила девушка.

– Пока что. Но ведь наступит день, когда для него появятся дела важнее. И если тогда Рейчел отступит…, – на губах появилась бледная тень улыбки, больше похожая на рану, чем на выражение радости.

Вечер тянулся вязко, словно вино, оставленное на солнце. Лампа под абажуром бросала тёплое, почти медовое свечение, и слова в этой тишине казались тяжелее, чем обычно.

– Разве Джерард способен забыть? – голос звучал негромко, но в нём чувствовалась осторожность. – Он будет помнить годами. Даже спустя время найдётся повод снова взглянуть пристально, чтобы уловить слабость.

Эти слова повисли в воздухе, оставив привкус железа. Смысл был прост: шаг назад уже невозможен. Если однажды втянулась в это дело, выхода не будет. Стоит только передать дела фонда другому – и сформированные атаки обрушатся сразу. А значит, и больные, едва державшиеся за жизнь, окажутся беззащитными.

Может, в этих словах и проскальзывало преувеличение, но сути они не искажали.

– Потому и сказано это сейчас. Рейчел принадлежит к семье особенной, и случайные решения здесь слишком дороги.

Речь звучала искренне. Ведь если уж взяться за это место, то только с полной ответственностью.

Рейчел, склонив голову, ответила с неожиданной твёрдостью:

– Это не легкомысленный выбор. Считаю, что тот, кто пришёл ради галочки, не должен занимать это место. Здесь нужен человек, который действительно борется за права пациентов. И я готова быть этим человеком.

Возникла тихая пауза, в которой слышалось только дыхание и лёгкий скрип кресла.

Зачем же эта девушка, привыкшая к роскоши и спокойствию, стремится взвалить на плечи такую тяжесть? Ответа не последовало. Но ясно одно: её так просто не свернуть с пути.

– Тогда стоит подумать о другом, – произнесено было после недолгого раздумья. – Если продолжишь оставаться в этом деле, лучше рассказать семье правду. И о фонде, и о том, что связывает нас.

– Правда? Думаешь, это необходимо?

– Да. Иначе потом всё станет только подозрительнее.

Рейчел тяжело выдохнула, на её лице проступила тень тревоги.

– А если после разговора они вмешаются? – прошептала она. – Если попробуют перехватить исследователя, работа задержится на недели…

Опустив взгляд, она замолчала, и воздух в комнате стал ещё тяжелее. Ответ пришёл не сразу, будто требовалось время, чтобы взвесить каждое слово.

– Совсем безвыходных дорог не бывает. Но….

– Что? – в глазах Рейчел блеснуло напряжение.

Просить прямо о лжи – слишком грубо, слишком опасно. Нужно было иначе. Сначала осторожно, через намёк, через игру образов.

На салфетке легли две строчки:

"Сергей Платонов – финансирование клинических испытаний"

"Рейчел – защитник пациентов фонда"

Две строки, два факта, неподвижные, как камень. Затем они поменялись местами.

Рейчел, всматриваясь, медленно распахнула глаза шире. До неё дошёл смысл: картину невозможно скрыть, но можно изменить её восприятие.

Взгляд, полный намёков, и мягкая улыбка, в которой слышался намёк мудреца:

– Картина уже написана. Но если изменить рассказ о ней – смысл будет совсем другим.

***

В воскресный полдень, ближе к трём часам, машина с Джерардом оказалась зажатой в плотном потоке машин на Манхэттене. Гудки сигналов тянулись протяжно, будто в этом шуме сплелись нетерпение и злость всего города. Сквозь стекло пахло горячим асфальтом, выхлопными газами и чем-то сладким от уличного торговца орешками.

В планах стояла встреча с отцом до разговора с Сергеем Платоновым, но вязкая пробка рушила всё расписание. В груди неприятно заныло предчувствие: снова придётся выслушивать упрёки. Лоб нахмурился, но не только из-за пробки. В памяти настойчиво всплывал недавний разговор с Рейчел.

"Есть организация – Фонд Каслмана. Редкие заболевания. Хочу стать там представителем пациентов…"

Сестра собиралась обсудить это с отцом сегодня и даже просила помочь, если возникнет сопротивление. На первый взгляд, безобидная затея: Рейчел всегда участвовала в благотворительности. Но раньше всё её внимание уходило на помощь малоимущим семьям и детям из неполных домов. Болезни, тем более редкие, никогда не были сферой её интересов.

Почему же теперь этот поворот? Внутри поселилось подозрение: не связано ли это с тем самым Платоновым? Биотехнолог, инвестор, человек с медицинским прошлым. Может ли быть так, что он заманил её в сомнительный проект? В воображении Джерарда Сергей всё чаще рисовался в образе какого-то харизматичного вождя секты.

– Приехали, – вывел его из мыслей ровный голос водителя.

За окном выросла величественная громада клуба "Метрополитэн". Когда-то его называли вершиной нью-йоркской роскоши. Фасад, вдохновлённый итальянским Ренессансом, поражал сохранностью: мраморные колонны сияли в солнечном свете, латунные детали поблёскивали, словно их полировали каждое утро.

Швейцар Крис, безупречно подтянутый, с лёгким движением открыл дверцу:

– Добро пожаловать.

Для Джерарда это место не было чужим. Внутри воздух пах прохладой камня, пылью веков и лёгким ароматом дорогого дерева. Высоченные своды, облицованные мрамором, создавали впечатление, будто шагнул внутрь дворца. Именно за эту торжественную строгость клуб получил прозвище "мраморный дворец". Здесь не требовалось позолоты или лишних украшений – сама гладь камня создавала ауру величия.

– Мистер Джерард, пожалуйста, подождите немного, – с улыбкой поприветствовала его сотрудница ресепшена.

Чуть позже подошёл проводник в строгой униформе:

– Прошу, пройдёмте.

Правило оставалось неизменным: гости, не являющиеся членами клуба, не могли разгуливать без сопровождения. Даже если это родственники тех, кто имел доступ.

И в эту величественную тишину ворвалась тревожная мысль: "Именно сюда приедет Сергей Платонов…"

Ощущение нехорошего предвестия вновь сжало грудь. Несколько дней назад Джерарда посетила нелепая догадка: а что, если все шаги Платонова были продуманной игрой только ради этой встречи?

Он резко покачал головой, стараясь отогнать навязчивое предположение.

"Бессмыслица. Одного разговора мало. Чтобы извлечь выгоду, нужны годы доверия".

Сегодняшняя встреча имела одну-единственную цель – выяснить, представляет ли собой Сергей Платонов угрозу. Вся ситуация складывалась так, что преимущество явно было не на его стороне.

Узкий коридор вывел гостей к просторному залу, когда-то служившему библиотекой для завсегдатаев клуба. Потемневшие от времени дубовые шкафы поднимались к самому потолку, книги в старинных переплётах молчаливо хранили пыль столетий. В массивном камине, украшенном резными завитками и строгими гербами, давно не горел огонь, но от полированного камня исходил прохладный запах старины.

Проводник жестом пригласил к назначенному месту и почтительно обратился к мужчине, что сидел в кресле у окна:

– Господин, ваши гости прибыли.

– Он пришёл? – голос Раймонда, отца Джерарда, прозвучал сухо, почти механически.

Первым делом взгляд скользнул к часам на запястье. Опоздание – пятнадцать минут. Джерард внутренне приготовился к привычному нагоняю, но вместо грозных слов услышал другое:

– Слишком напряжённый вид.

– Что?

– Пока шёл сюда, выглядел так, словно думы жгли сильнее, чем этот воздух.

Нервозность действительно сковывала изнутри, но признаться, что причиной был Платонов, Джерард не решился. Взяв паузу, он осторожно заговорил о Рейчел, пересказывая часть вчерашнего разговора. Упомянул лишь её неожиданное желание заняться делами Фонда Каслмана, тщательно умолчав обо всём, что касалось Сергея.

– Фонд… Зная её характер, проблем быть не должно, – спокойно заметил Раймонд. – Если вдруг захочет уйти из "Голдмана", остановить её мы не вправе.

Беспокойство отца было едва заметным, почти отсутствующим. Для него это не выходило за рамки естественного выбора дочери.

Но мысль о Платонове не отпускала Джерарда. Доказательств причастности Сергея к решению Рейчел не существовало – лишь подозрение, неясная догадка. И именно потому об этом нельзя было обмолвиться при отце.

Достаточно вспомнить его вспышки: стоило какому-нибудь ухажёру приблизиться к Рейчел, Раймонд мог достать "Глок" и с ледяным спокойствием положить его на стол. Что случится, узнай он о близости дочери к человеку, которого сочтёт опасным?

Мысль кружила голову, вызывая слабость в коленях. Этот сценарий нужно было предотвратить любой ценой. Значит, в сегодняшнем разговоре имя Рейчел лучше вовсе не упоминать. Раймонд пришёл сюда как наставник сына, его цель – оценить Сергея Платонова и высказать советы, но не более. Исполнение оставалось на плечах Джерарда.

И всё же волнение не отпускало. Взгляд раз за разом падал на стрелки часов. Встреча назначена на четыре, и время стремительно убывало.

Наконец к Раймонду подошёл служащий и негромко сообщил:

– Гость ожидает у входа.

Спина Джерарда напряглась, будто он сидел на холодном лезвии.

"Наконец-то… Платонов пришёл."

Кулаки Джерарда сами собой сжались – сухая кожа на костяшках побелела, а ногти впились в ладонь. В воздухе повисла напряжённая тишина, и вдруг массивная дверь скрипнула, впуская в зал нового гостя.

На мягком ковре гулко зашагал молодой человек, сопровождаемый сотрудником клуба. Это был он, Сергей Платонов.

Десяток взглядов, словно по команде, обрушились на вошедшего. Высокая фигура, уверенная осанка, почти мальчишеское лицо – всё это привлекало внимание. Но больше всего поражала сама его чужеродность. Такое чувство, будто у него на лбу написано, русский. Но тайна открывалась проще. Его одежда. По местным меркам он одет был словно БОМЖ.

В клубе, где по сей день царила атмосфера старого Нью-Йорка, в залах пахло полировкой дерева, сухим вином и редкими книгами, появление такого гостя казалось почти неуместным. Здесь собирались в основном пожилые мужчины, белокожие, с одинаковыми выправленными спинами и одинаковыми костюмами. Женщин начали принимать лишь в конце восьмидесятых, и то редко кто решался переступить порог. А уж люди иной расы тут были диковинкой, словно птицы, занесённые случайным ветром.

Джерарда кольнуло осознание: впервые в этом зале оказался русский. От этого ощущения внутри поднялась тревожная дрожь.

"В обычных обстоятельствах дорога сюда ему была бы заказана…" – мелькнула тяжёлая мысль. Но именно сейчас Сергей вошёл, уверенно ступая по мраморным плитам, будто по праву хозяина.

Гид почтительно указал направление:

– Сюда, прошу.

Платонов слегка склонил голову перед Джерардом, но тут же перевёл взгляд на мужчину, сидевшего у камина.

– Сергей Платонов. Можно звать Сергеем.

В голосе не дрогнуло ни одной ноты. Черты лица сохраняли спокойствие, словно встреча была давно предсказана.

– Раймонд Мосли, отец Джерарда, – прозвучало в ответ.

– Рад знакомству.

– Присаживайтесь.

Когда Платонов опустился в кресло, разговоры в зале смолкли. Остались лишь шорохи страниц, перелистываемых где-то у окна, да мерное тиканье старинных часов. Все взгляды, полные любопытства и скрытой настороженности, остановились на нём. Атмосфера давила, словно тяжёлый купол, но молодой человек сидел прямо и спокойно, будто мраморные стены признавали его своим.

Глаза Раймонда сузились, взгляд стал острым, пронзающим. Несколько секунд он просто изучал собеседника, словно взвешивал каждое движение, каждую черту.

И наконец бросил фразу, от которой воздух словно похолодел:

– Не похоже, что присутствие постороннего застало вас врасплох.

В этих словах уже звучала проверка.

Ответ прозвучал без малейшей заминки:

– Ваше появление ожидалось.

Лоб Джерарда тут же прорезала морщина. Всё в этом ответе было неверным. В подобных случаях стоило бы изобразить удивление или хотя бы неуверенность. Но Сергей, наоборот, демонстративно показывал осведомлённость.

На лице Раймонда проступило раздражение:

– И каким образом вы это предугадали?

– "Метрополитен" – клуб с особыми правилами, – спокойно пояснил Платонов. – Для входа необходим членский билет либо сопровождение. Было трудно представить, чтобы человек возраста Джерарда состоял в числе членов. Следовательно, оставалось предположить, что вы будете рядом.

Логика в словах Платонова звучала безупречно, но ощущение от них оставалось странным, будто гладкий камень неожиданно оказался холоднее льда. Раймонд нахмурился – по лицу скользнула тень раздражения, скрытая за внешним спокойствием.

– Умеете готовиться, – произнёс он сухо.

– Привычка досконально разбираться в местах, куда ступает моя нога, – ответ последовал с лёгкой уверенностью.

– Значит, и в людях вы роетесь так же тщательно?

– Да, именно так.

От этого короткого признания воздух словно стал плотнее. Фраза звучала почти как намёк: будто он уже перелистал чужие страницы биографии.

– Стало быть, и про меня кое-что успели узнать?

– В определённых пределах.

Речь прозвучала просто, без прикрас, и повисла в тишине.

Уголки губ Раймонда изогнулись в недоброй усмешке:

– Любопытно, до каких же пределов?

– Известно, что вы партнёр "Crabson Swaine" и одно время были адвокатом Генри Киссинджера.

Сухая констатация, будто вырезанная острым ножом. Раймонд напрягся, взгляд стал тяжёлым.

– Создаётся впечатление, что меня разыскали по досье.

– Это не расследование. Просто слухи, услышанные в коридорах "Голдман". Будь у меня желание копнуть глубже, знал бы и о специализации. Этой информации пока нет.

Тон Платонова сбивал с толку. Обычный человек осторожничал бы, прятал лишние знания подальше, а он говорил прямо, будто нарочно бросал вызов.

– Надо признать, откровенность у вас редкая, – усмехнулся Раймонд.

– Единственное, чем можно похвастать, – последовал ответ, спокойный, почти бесстрастный.

В памяти Джерарда вспыхнуло воспоминание о прошлой встрече: тогда, в защищённой комнате, прозвучали такие же опасные слова, сказанные без оглядки, словно собеседник нарочно испытывал судьбу. Сердце Джерарда ёкнуло: а что если и сейчас вырвется что-то столь же безрассудное – например, фраза про жадность к деньгам или желание пожертвовать дружбой ради баснословной суммы? Одно неосторожное слово могло разрушить всё.

Меж тем Раймонд, не меняя ледяного выражения лица, задал новый вопрос:

– С дочерью моей близки?

– Да, довольно близки.

Грудь Джерарда болезненно сжала невидимая рука. Всё строилось на убеждении, что Платонов будет держаться в рамках рассудка. Но тот снова шагнул за черту, сказав это открыто, как ни в чём не бывало.

Лицо Раймонда потемнело, в чертах проступила суровая жёсткость. Джерард попытался вставить неловкую улыбку и поспешное пояснение:

– На самом деле они не так близки…. Рейчел со всеми общается легко, дружит почти со всеми ровесниками….

Резкий взгляд Раймонда тут же оборвал оправдания – предупреждение было безмолвным, но предельно ясным. Джерард умолк.

– Забавно, – произнёс Мосли после паузы. – Ведь дочь утверждала обратное: будто вы едва знакомы и только здороваетесь время от времени.

– Верно, – откликнулся Платонов тем же ровным голосом, не выдав ни волнения, ни желания пояснить больше.

Раймонд прищурился:

– Значит, выходит, она солгала?

Глава 16

Голос Раймонда напоминал холодный скрежет металла – не громкий, но проникающий под кожу. Платонов, будто, не замечая нарастающей стужи в воздухе, спокойно качнул головой.

– Не знаю, что именно сказала вам Рейчел, – прозвучало ровно, без тени смятения. – Со своей стороны обозначил только факты.

– И всё же, вы действительно близки?

– Всё зависит от того, как понимать слово "близость". Половину недели мы ужинаем вдвоём. По моим меркам – это отношения.

В глазах Раймонда, как в глубине раскалённой печи, вспыхнул гнев.

– Значит, Рейчел скрыла это от меня?

В его голосе зазвенела стальная нота ярости. Взгляд стал убийственным, будто остриё кинжала упиралось прямо в горло. Но Платонов лишь пожал плечами, словно речь шла о пустяке.

– Даже если скрыла – нет ничего необычного. Дети часто утаивают что-то от родителей. Причины не всегда бывают опасными или дурными.

Слово "не" растворилось, словно его и не было. В сознании Раймонда остался лишь намёк на угрозу. Лицо его окаменело, глаза впились в собеседника, словно хотели прожечь насквозь. Атмосфера в зале натянулась, как струна перед разрывом.

– Близки с моей дочерью… Но речь идёт о простой дружбе молодых людей?

Джерард, чувствуя, как по спине стекает липкий пот, мысленно умолял: "Только скажи, что это дружба…".

Но Платонов не стал облегчать его муки.

– Нет, это не обычная дружба.

Грудь Джерарда сдавила ярость, зубы впились в губу, чтобы не вырвался крик. Раймонд уже почти сорвался, подозрения вспыхнули в нём пожаром.

– Более чем дружба? Хотите сказать – романтические отношения?

– Этого я не утверждал. Но назвать её простой дружбой язык не повернётся.

– И как же тогда вы её определите?

Тишина повисла тяжёлым свинцом. Казалось, одно неосторожное слово – и грянет взрыв.

– Об этом не могу говорить, – наконец произнёс Платонов, словно ставя печать на недосказанности.

Джерард с облегчением выдохнул. Пусть ответ опасен, но всё же не безумен.

Раймонд же напрягся ещё сильнее. На лице проступила тёмная тень – признание особой связи с дочерью без объяснений оказалось для него невыносимым.

– Вы сами утверждаете, что откровенность – ваше достоинство, а сейчас уходите от ответа?

– Секрет, доверенный под честное слово, не может быть разглашён. Для этого нужно разрешение того, кому он принадлежит.

– Значит, вы храните какой-то тайный договор с моей дочерью?

– Да, именно так. Но никакой опасности в этом секрете нет.

Воздух сделался ледяным, дыхание в горле застывало, словно перед грозой. Взгляд Раймонда излучал смертельную угрозу, но Платонов оставался спокойным, даже позволил себе взглянуть на часы, а затем перевёл глаза на Джерарда.

– Так ради чего, собственно, вы хотели этой встречи?

Джерард, не находя слов, лишь умоляюще метнул взгляд к отцу, будто пытаясь сказать: "Не время поднимать такие темы".

Платонов тяжело вздохнул и, словно смиряясь, вновь обратился к Раймонду:

– Хорошо. Если настаиваете, могу пояснить. Но для этого придётся заручиться согласием другой стороны. Разрешите сделать звонок?

Гневное молчание, прожигающий взгляд – и, наконец, короткий, почти сквозь зубы кивок Раймонда.

Сергей Платонов поднялся, шагнул к окну, откуда пробивался тусклый свет, и достал телефон.

Глубокое, затянутое тишиной помещение лаунжа словно дышало напряжением. Воздух пах дорогим табаком, мягкой кожей кресел и лёгкой горечью чёрного кофе, застывшего в бокале на столике. Хоть расстояние между собеседниками было немалым, каждый шёпот, каждое слово при желании можно было уловить.

– Рейчел, твой отец не оставляет попыток выяснить, что нас связывает. Скрывать дальше смысла нет, – прозвучало неожиданно спокойно.

На лицах Раймонда и Джерарда, словно по команде, отразилось одинаковое выражение – морщины гнева прорезали лбы, взгляд потяжелел. Раймонд уже подыскивал место и время, где сможет выместить ярость, а Джерард до смерти боялся услышать следующее слово.

И тут прозвучало оно – короткое, резкое, будто удар каблука о мрамор.

– Можно рассказать о нашей сделке?

"Сделка?" – это слово резануло слух. Слишком грубо, слишком чуждо для Рейчел, словно кристальный бокал заполнили мутной жидкостью.

Вернувшись на своё место после короткого звонка, Сергей Платонов без предисловий заговорил о том, что никто не ждал.

– Некоторое время назад Рейчел попросила об услуге. Речь шла о фонде под названием фонд Калсмана.

Раймонд нахмурился, словно впервые слышал чужое имя.

– Фонд… Каслмэн?

– Да. Болезнь редкая, пять тысяч новых случаев в год. Почти никаких лекарств.

Взгляд Джерарда метнулся к Платонову, зрачки расширились. Мысль молнией пронеслась в голове: "Так вот оно…"

Но продолжение объяснения оказалось иным, чем ожидалось.

– Рейчел попросила помочь в разработке препарата. Сказала, что мне это не принесёт убытков.

– Она обратилась первой? – в голосе Раймонда прозвучало неверие.

Платонов, не моргнув, ответил прямо:

– Да. С какой стати мне интересоваться фондом, где нет прибыли?

Слова ударили, как хлыстом.

***

Разговор о сделке с Рейчел обрушился неожиданно на плечи Раймонда. Гнев вдруг уступил место тяжёлому молчанию, от которого воздух в комнате сгустился.

Первым очнулся Джерард.

– Но ведь Рейчел никогда не интересовалась редкими болезнями…. Почему вдруг….

Скепсис проступил в его голосе ясно. Для него картина всегда складывалась подозрительно: слишком много совпадений, слишком много недомолвок в этой странной дружбе.

Если оставить всё без объяснений, их версия сложилась бы сама: наивная наследница, обманутая ловким проходимцем.

Но история уже была выстроена иначе. И Платонов знал – главное не факты, а рассказ, который им придётся принять.

– Насколько слышал, одна из школьных подруг Рейчел работает в этом фонде, – прозвучало ровно, без запинки.

Ложью это назвать нельзя. Джесси, невеста Дэвида, и впрямь пересекалась с Рейчел через общих знакомых.

Имена в списках друзей совпали дважды. Совпадение? Нет, тонкая нить, связывающая историю.

И это совпадение удивило обеих – и Рейчел, и Джесси.

***

Гулкий полумрак зала дышал тишиной, в которой каждое слово ложилось на уши словно удар о каменную плиту. В воздухе витал терпкий аромат старого виски, смешанный с табачным дымом и кожаной выветренной обивкой кресел.

Сергей Платонов спокойно изложил свою версию: знакомство Рейчел с фондом Калсмана возникло через личные связи. Но неожиданное уточнение вызвало у собеседников немалую заминку:

– Фонд этот, как оказалось, вовсе не занимается разработкой лекарства. Видимо, Рейчел тронула какая-то печальная история.

Слова повисли в воздухе, словно сухие листья, сорванные ветром. Джерард нахмурился, потерял нить, не зная, как ответить. В его голове билось одно: логика всегда требует правдоподобия. Простая жалость не могла стать толчком для столь серьёзного шага. Но если речь шла о Рейчел – всё менялось. Для неё это звучало естественно, органично, будто продолжение её натуры.

– Но почему именно ты? – наконец прорезался голос Джерарда, в котором дрожали сомнения. – Из всех людей – именно ты?

Платонов позволил себе лёгкую улыбку, как будто вопрос был слишком очевиден.

– Разве забыл? Мой алгоритм предсказывает с точностью восемьдесят процентов, какие лекарства получат одобрение FDA.

На лицах собеседников мелькнула тень изумления.

– Рейчел хотела понять, сможет ли система подсказать перспективные направления для поиска лечения.

Смычок логики лёг на струну рассказа. Всё звучало убедительно: девушка, увлечённая идеей, и специалист, чьи знания действительно могли пригодиться.

Джерард на мгновение смягчился, но сомнение вновь кольнуло его.

– И что же? Ты просто согласился помочь? По её слову?

Вопрос был неслучайным, в нём сквозило испытание. Такой человек, как Платонов, вряд ли способен работать даром, даже ради улыбки Рейчел.

Сергей тихо усмехнулся:

– Разумеется, нет. Отказал сразу. Но Рейчел предложила сделку.

Глаза Джерарда расширились, а Раймонд откинулся в кресле, будто приготовился к удару.

– Сделку?

– Да. Если помогу в разработке лечения, она станет первым инвестором в моём хедж-фонде. И вложит пятьсот миллионов долларов.

Тишина дрогнула, как поверхность воды от камня. Полмиллиарда – сумма, от которой перехватывает дыхание. Оба мужчины были поражены, но не оспаривали правдоподобие – для наследницы её круга такая цифра не выглядела невозможной.

Скепсис Джерарда тут же сменил направление.

– Но поверил ли ты, что у Рейчел действительно есть такие деньги? В её возрасте – это звучит нелепо.

Платонов снова усмехнулся, мягко, но с явной тенью превосходства:

– Сначала не поверил. Но потом Рейчел пригласила в родовое поместье на День благодарения.

Кресла, стены, воздух – всё вокруг будто подалось вперёд, прислушиваясь.

– Лишь увидев ваш особняк, точно понял, что её слова – не пустые обещания.

Джерард осёкся, словно внезапно сложил кусочки головоломки. На лбу выступил пот. В его взгляде мелькнула догадка: возможно, та самая встреча тогда, в доме, имела совсем иное значение, чем казалось раньше.

Совет звучал просто: "Не можешь изменить картину – измени сюжет".

Именно этим ходом и воспользовался Сергей Платонов. Он выстроил историю так, чтобы любая новая деталь складывалась в пользу нужного образа. По его версии, Рейчел, столкнувшись с трагедией больных редким недугом, не смогла остаться в стороне. Её решение – помочь в поиске лекарства от болезни Кастлмана. Узнав о специалисте, чьи прогнозы о лекарствах сбывались с поразительной точностью, она первой предложила сотрудничество, пообещав щедрое вознаграждение. Сергей же поначалу отказался, но настойчивость девушки со временем сделала своё дело, и между ними завязалась прочная связь.

Такой расклад менял местами роли: не он заманивал Рейчел, а она – его. Если эта версия укоренится, то и все будущие улики будут трактоваться исключительно в таком ключе.

– И всё-таки ты согласился? – раздался сухой голос Раймонда.

– Да. Отказывать не было смысла. До запуска собственного фонда помогу Рейчел с её начинанием.

– Значит, продолжите работать вместе, – в словах сквозила сталь.

– Разумеется. Таковы условия сделки.

Раймонд впился в Платонова взглядом, холодным и испытующим. Даже если дочь желала этого, видеть рядом с ней подобного человека ему было невыносимо.

– Вляпался в неприятности из-за моей дочери, – голос его стал резким, почти шипящим. – Но я сам с ней разберусь. Забудь об этом соглашении.

Жёсткий приказ повис в воздухе, но Платонов лишь покачал головой.

– Слишком поздно. Назад дороги нет.

– Хочешь сказать, у тебя нет причин отказаться? А если я их создам? – Раймонд позволил себе тонкую улыбку, от которой в воздухе стало ещё холоднее.

– Рейчел обещала вложить деньги? Пусть. Я сделаю это вместо неё. Что скажешь? Ничего не потеряешь.

В предложении слышался расчёт: вложиться самому, убрать чужака от дочери и при этом ещё заработать.

– Я готов вложить первоначальные пятьсот миллионов и щедро вознаградить за все усилия, что уже приложены, – продолжал он ровным голосом.

Смысл был прост: "Бери деньги и убирайся".

– Вознаграждение? – переспросил Платонов спокойно.

– Да. Цена за то, чтобы порвать сделку с Рейчел. Назови цифру – покрою.

Ответ прозвучал, как выстрел:

– Пятьдесят миллиардов долларов.

– Кхе!.. – Джерард закашлялся, едва не подавившись воздухом, услышав знакомую сумму.

Раймонд уставился на собеседника с недоверием, в котором смешались злость и растерянность.

– Нелепая цифра, – произнёс он жёстко.

Но Платонов только пожал плечами, будто речь шла о сущем пустяке.

– Иначе нельзя. Контракт уже подписан.

– Контракт? – голос Раймонда впервые дрогнул.

– Да. Два дня назад. В нём чётко прописано: в случае отказа плачу Рейчел штраф в пятьдесят миллиардов.

Слова его упали в тишину тяжёлым грузом. Даже воздух в зале словно потяжелел, будто впитал в себя эту непостижимую сумму.

– Ты что, согласился на такое безумное условие? – голос Джерарда дрогнул, лицо исказилось от недоверия.

Сомнение выглядело естественным. Контракт со штрафом в пятьдесят миллиардов долларов казался откровенным бредом. Любой здравомыслящий человек отверг бы подобное сразу. Но ответ нашёлся заранее.

– В документе речь идёт не о разработке лекарства, а лишь о добросовестном сотрудничестве. Достаточно изображать усилия – и штраф платить не придётся.

В тишине послышалось, как часы на стене лениво отстукивают секунды. Джерард нахмурился, Раймонд задумчиво прищурился.

– Абсурд…, – пробормотал старший Мосли, но в его глазах заискрилась тень уважения.

Рейчел проявила хитрость: поставила защиту, которая не позволяла просто так бросить начатое. В этом был холодный расчёт – удержать рядом того, кто мог пригодиться.

– Понимаю, – Раймонд шумно выдохнул и чуть склонил голову. – А если я сам уговорю Рейчел расторгнуть контракт?

Ответ последовал без промедления:

– Вложите пятьсот миллионов и возместите потраченное время – и тогда всё закончится.

Лоб Раймонда прорезала глубокая складка. Его взгляд потемнел.

– Значит, откажешься от моей дочери просто за деньги?

В голосе послышался ледяной оттенок. В этом обвинении скрывался приговор: нельзя доверять человеку, способному так легко предать.

– Наши отношения изначально строились на расчёте, – прозвучало спокойно.

– Но дружба разве не возникла?

– Дружба рождается из общих интересов, понимания, сочувствия. Между нами ничего этого нет. Единственная связующая нить – болезнь Кастлмана, и та переплетена с деньгами. Уйдёт выгода – исчезнет и связь. Даже если контракт разорвётся, отношения останутся на уровне случайных знакомых.

Слова легли тяжело, но в них звучала холодная логика. Лица отца и сына омрачилось сомнением. Верилось с трудом: уж слишком неестественно казалось равнодушие к девушке – красивой, доброй, да ещё и богатой.

Но упорство в словах Платонова не оставляло пространства для сомнений. Для него всегда существовал один приоритет – деньги. Деньги выше дружбы, выше женской прелести. Деньги – единственная истина.

Даже если в эту минуту Раймонд и Джерард не до конца поверили, время рано или поздно подтвердит сказанное.

Главное уже сделано: удалось снять опасные подозрения. Участие в фонде выглядело исключительно выбором самой Рейчел, а не результатом чужого давления. Более того, проект обретал дополнительный вес: теперь любое вмешательство с её стороны требовало не помех, а поддержки.

Правильная расстановка акцентов сделала своё дело. Недоразумения рассеялись, и дорога к использованию обещанных ресурсов оказалась открытой.

– Так это и было причиной, по которой ты хотел встречи? – спросил Раймонд, глядя прямо, будто стараясь заглянуть в самую глубину.

Разговор, словно река, резко свернул в другое русло. Тема Рейчел оказалась лишь разогревом, лёгкой прелюдией перед главным. Настоящая цель заключалась в двух вещах: выудить подробности о "Теранос" и не позволить Джерарду вернуть вложенные деньги.

Воздух в комнате был тяжёлым, пахнул дорогим табаком и чуть сладковатым древесным лаком мебели. Лампада над столом разлила мягкий жёлтый свет, отчего тени ложились на лица собеседников особенно густо.

– Слышал о твоей истории с "Генезисом", – заговорил Раймонд, слегка поддавшись вперёд. Его голос прозвучал низко, с металлическими нотками. – Доходность впечатляет.

Короткое благодарственное кивок, и тема тут же пошла глубже.

– Фонды, насколько знаю, не были диверсифицированы? – прищурился он.

Теперь в центре разговора оказались способности Платонова как инвестора. Взгляд собеседников стал испытующим, словно луч прожектора, проверяющего каждый шов в броне.

– Была уверенность, что выбранная акция даст около шестисот процентов прибыли. Остальные варианты не стоили внимания: слишком скромные ожидания, – прозвучал ответ.

– А если бы прогноз оказался ошибочным? – Раймонд слегка постучал пальцами по резной ручке кресла.

– В том случае вероятность была равна нулю. В этом раунде уверенность достигала ста процентов.

– Абсолютной уверенности не существует, – скептически покачал головой он.

– Но результат сам всё показал, – последовал сухой ответ.

Повисла пауза, прерываемая лишь гулом кондиционера.

– Методика проста: высокий риск ради высокой прибыли. Да, это психологическая нагрузка. Но результат оправдывает средства. Для тех, кто жаждет стабильности, подобный подход неприемлем. Но в прибыли его оценка бесспорна.

Сомнение сквозило на лицах, но опровергнуть достигнутый результат никто не мог.

Однако вскоре Раймонд, словно выждав момент, метнул настоящий вопрос:

– Почему в контракте указано условие трёхмесячной блокировки средств?

Слова повисли в воздухе, словно звон капли на холодном металле. Вот оно – то, к чему он шёл с самого начала. Всё прежнее – лишь подготовка.

В договор были вплетены условия, удивительно выгодные для Платонова. Возможность воспользоваться средствами в случае поспешного изъятия – слишком уж заманчивая лазейка. И теперь старший Мосли хотел убедиться, не ловушка ли это.

Ответ прозвучал спокойно, с той же серьёзностью, что и вопрос:

– Это защита от внезапного оттока капитала. В случае панического снятия средств весь план мог рухнуть. Механизм был введён исключительно ради управления рисками.

Аргумент выглядел естественно. Но Раймонд не спешил удовлетвориться. Его взгляд стал особенно жёстким, словно лезвие ножа.

– А если бы инвестором был не Джерард, условие осталось бы тем же? – прозвучало следующее.

Вопрос ударил неожиданно. Он таил в себе прямой намёк: будто вся схема изначально была направлена именно против Джерарда.

Тишина в комнате стала особенно густой. Лишь тиканье часов на стене разрезало её на равные отрезки. Раймонд в упор смотрел, стараясь прочитать в лице собеседника малейшую дрожь, малейший знак.

Ответ на столь прямой выпад был заранее очевиден: стоит начать отрицать – последует немедленное давление. Вроде холодного требования: "Если это не было направлено против Джерарда, тогда разреши вывести средства прямо сейчас". Приманка, ловушка с наживкой.

Подобное нельзя было допустить.

Взгляд встретился с глазами Раймонда – твёрдыми, цепкими, в которых плескалась едва заметная тень раздражения. В воздухе ощущался лёгкий аромат старого виски, смешанный с горечью сигарного дыма. Время будто застыло: только мерное тиканье напольных часов отмеряло секунды.

– Нет, – прозвучало ровно, почти глухо.

Раймонд едва заметно повёл бровью.

– Если нет…, – начал он, но слова утонули в тишине.

– Как вы и сказали, условие понадобилось именно потому, что инвестором был Джерард, – последовал ответ без колебаний.

На миг в глазах Раймонда мелькнуло замешательство. Осознанная провокация разожгла его подозрения ещё сильнее.

– И чем же так опасен Джерард? – голос стал холодным, с металлической ноткой.

– В тот момент его решение показалось исключительно эмоциональным, – прозвучало объяснение. – А эмоции живут недолго. Через неделю, быть может, его охватила бы жгучая жажда всё забрать назад. Потому и появилась трёхмесячная блокировка.

– Почему именно три месяца?

– Ожидалось, что акции "Генезиса" вырастут именно в этот срок. Для обоих сторон было бы полезнее сохранить вложения нетронутыми хотя бы до этого момента.

Раймонд сузил глаза.

– Но они взлетели всего за месяц, а не за три.

– Такого не ожидал никто, – последовал спокойный ответ, сопровождаемый лёгким пожатием плеч.

– Надеешься, что поверю на слово? – в его голосе звенела сталь.

– Даже аналитическая комиссия, имевшая на руках все данные, не предсказала такого сценария. Было бы странно, если бы кто-то оказался прозорливее.

Повисла пауза, густая, словно дым, застилающий потолок.

Нужно помнить: препарат "Генезиса" прошёл испытания в половинчатом виде, не завершив полный цикл проверок – случай, не имевший прецедентов.

– В обычной ситуации процесс занял бы три месяца. Поэтому и условие строилось на среднем показателе, – прозвучало пояснение.

– Совпадение, значит?

– Именно.

Вывод средств совпал с взлётом акций случайно, предугадать подобное было невозможно. Никто не мог знать, что "Генезис" рванёт так стремительно.

Раймонд нахмурился, погрузившись в раздумья. Тишину вновь наполнило только тиканье часов и редкий треск поленьев в камине.

Ожидание стало тяжёлым. В подобных ситуациях каждая секунда тянулась как минута, а каждое движение собеседника казалось важнее слов.

Инвесторы привыкли всё просчитывать, видеть подвох в каждой мелочи. Но именно эта излишняя расчётливость часто рождала подозрения и страх обмана. И самое важное здесь – развеять эти сомнения.

Вопрос Раймонда прозвучал резко, словно стук костяшек по дубовому столу:

– Твоя конечная цель – деньги?

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с едва уловимым запахом старого дерева и табака. На губах Сергея Платонова сама собой появилась тень улыбки. Подобное уже приходилось слышать – не раз и не два. Богатые люди задают этот вопрос всегда, словно проверяют душу на прочность. Для них это главный критерий: стоит ли доверять управлять своими капиталами.

Ответ прозвучал спокойно, с мягкой уверенностью:

– Конечно, не всё сводится лишь к погоне за прибылью.

– Тогда зачем ты этим занимаешься? – прищурился Раймонд, поднося бокал к губам.

– Просто потому что это интересно.

Правильный ответ. Инвесторы чуют ложь и жадность за версту. Тот, кто гонится только за деньгами, долго не продержится. Слишком скоро азарт сменится пустотой.

Деньги приносят радость лишь до поры. Вложи миллион, получи десять – и жизнь меняется кардинально. Радость, гордость, всплеск дофамина. Всё это делает игру захватывающей. Но если речь идёт о миллиардах, то даже десятикратная прибыль не способна сдвинуть жизнь с места. Цифры перестают быть живыми, превращаются в холодные символы на экране.

Те, кто теряют интерес на этом уровне, обречены. А выживают лишь те, для кого инвестиции – не работа, а игра, вечный вызов. Большая стратегия. Шахматы, только фигурами становятся миллионы людей и их страхи. Нужно видеть рынок насквозь: предугадывать шаги, ставить ловушки, заманивать в западню, искать ходы там, где другие их не видят.

Именно процесс приносит удовольствие. Тот же азарт, что испытывает игрок за шахматной доской или ребёнок, собирающий сложнейшую головоломку. Деньги – всего лишь инструмент, а не цель.

Такой ответ нравится крупным инвесторам. Ведь кому довериться охотнее: бегуну, который выходит на дорожку ради призовых, или тому, кто влюблён в сам бег? Второй всегда выносливее. Он готов терпеть, вставать после падений и снова рваться вперёд.

Раймонд тихо хмыкнул, уголки губ дрогнули. На его лице мелькнула редкая тень одобрения. Первое испытание Сергей прошёл. В воздухе повисло чувство негласного признания, будто дверь в иное пространство чуть приоткрылась.

Казалось, самое напряжённое позади, и можно переходить к настоящему разговору. Но Раймонд внезапно сменил тон:

– Кстати, не думал сменить место работы?

Слова прозвучали почти буднично, но в них сквозил скрытый расчёт.

– Один из моих клиентов собирается создать семейный офис. Ему нужен управляющий. На мой взгляд, ты подходишь идеально.

Эта фраза застала врасплох. Предложение – как шахматный ход, которого никто не ждал. Скаутинг в самый неожиданный момент.

Конец второй книги

Content

Деньги не пахнут 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16